Георгий Чистяков

Библейские чтения: Апостол

© Левит С.Я., автор проекта «Humanitas», составитель серии, 2017

© Чистяков П.Г., составление тома, 2017

© Чистяков П.Г., Чистякова Н.А., правообладатели, 2017

© Центр гуманитарных инициатив, 2017

От составителя

Дорогие друзья и коллеги! Шестой том трудов священника Георгия Чистякова (1953–2007) «Библейские чтения: Апостол» включает в себя ранее не публиковавшиеся беседы, посвященные Деяниям апостолов и посланиям апостола Павла. Беседы были записаны Тарасом Красовским и расшифрованы Светланой Лукьяновой.

В этом же томе опубликован пасхальный цикл проповедей, произнесенных в церкви Космы и Дамиана в Шубине и в церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Российской детской клинической больнице, где отец Георгий был настоятелем с 1994 года. Эти тексты были записаны и расшифрованы Ниной Александровной Савостьяновой (1933–2010). Расшифровки аудиозаписей всего цикла проповедей, в том числе пасхальных, были изданы Светланой Евгеньевной Лукьяновой в 2008–2011 годах и вошли в состав шести томов, вышедших в издательстве «Волшебный фонарь» под общим названием «Да укрепит вас Господь!»

Проповеди пасхального цикла подготовлены к изданию Наталией Ивановной Большаковой-Минченко, главным редактором и издателем альманаха «Христианос», много лет работавшей с текстами отца Александра Меня и отца Георгия Чистякова. Беседы, посвященные посланиям апостола Павла и Деяниям, подготовлены Аллой Глебовной Калмыковой, издававшей вместе с отцом Георгием двухтомный новозаветный цикл – «Над строками Нового Завета» и «Свет во тьме светит». Я очень им благодарен и очень рад, что редактурой отцовских текстов занимались люди, лично знавшие его и помнившие, как звучал его голос во время пастырских бесед и церковных проповедей. Им удалось сохранить для читателей своеобразный стиль отца Георгия. В третий раздел шестого тома вошли статьи и беседы разных лет.

Особенно важно для меня было включить в этот том тексты, посвященные филологу-классику Сергею Сергеевичу Аверинцеву, труды которого и знакомство с которым оказали большое влияние на становление отца как ученого и как христианина, главному редактору газеты

«Русская мысль» Ирине Алексеевне Иловайской-Альберти, протоиерею Александру Меню, митрополиту Антонию (Блуму) и Папе Римскому Иоанну Павлу II. Но и другие статьи кажутся мне по-прежнему актуальными – о национализме и ксенофобии, о толерантности, о вере и идеологии и, конечно, о молитве и переводах Священного Писания.

Петр Георгиевич Чистяков,

доцент Учебно-научного центра изучения религий

Российского государственного гуманитарного университета

Москва, март 2017 г.

Предисловие

Бóльшую часть шестого тома составляют беседы и проповеди, которые не были написаны автором и сохранились благодаря аудиозаписям прихожан. Это была бы невосполнимая потеря, если бы мы не имели возможности прикоснуться к пастырским беседам и церковным проповедям священника Георгия Чистякова!

В обширном, на редкость разнообразном по жанрам, литературном творчестве Г.П.Чистякова его гомилетическое наследие имеет большое значение, требующее серьезного изучения. С начала 1990-х годов оно становится доминантой всех прочих трудов Георгия Петровича, ибо исходит из внутреннего ядра его личности, определяющего всё его бытие. И особенно всепоглощающим становится его служение в сане пресвитера (с 1993 года) – тот подвиг священства, подвиг добрый, который стал не только главной темой его жизни, но наложил отпечаток на самый характер его мышления и вúдения.

На самом деле, все материалы, входящие в данный том – и беседы, и проповеди, и статьи, – это единое произведение, обращение, message, адресованное автором – и родным, и друзьям (для которых между строк звучит его незабываемый голос и сияет его улыбка), и всем читателям сегодняшнего и завтрашнего дня, каждому и каждой, для личной встречи один на один. Потому что любой из текстов о. Георгия обращен к собеседнику – звучит ли он с церковного амвона или с ученой кафедры – и являет собой живой и взволнованный разговор, призванный пробудить ответные мысли, вопросы, чувства, слова.

Переходя от пятого тома к шестому, читатель ощутит, что автор воспринимает Библию в единстве Ветхого и Нового Заветов (что, впрочем, естественно для православного богословия): весть о спасении, свободе, о любви Божией для о. Георгия начинается в Пятикнижии. Размышляя, вместе с прихожанами, над текстами Священного Писания, о. Георгий стремится, чтобы они (мы) задумались и постарались понять, какое назидание для них, как верующих, заложено в этой главе, в этом отрывке; он помогает научиться читать, слышать и понимать Священное Писание, постоянно побуждает к углубленному чтению, к общению с Писанием, к духовной работе.

Делает о. Георгий это благодаря синтезу нескольких подходов к текстам Деяний и посланий апостола Павла: историко-филологического, культурологического, богословского. Он выступает здесь и как ученый-филолог, и как проповедник-апологет, и, опираясь на последние достижения новозаветной науки, библейской критики, древней истории, выявляет принципы построения текстов и предлагает различные методы для их понимания. Таким образом, беседы – это настоящее пособие, помогающее найти ключ к библейским текстам, обратить внимание на темы, важные и для апостольских времен, и для современных христиан.

Например, далеко не всем ясно, что систематическое изложение основ христианства содержится в посланиях апостола Павла. И что всё определяется христоцентричностью нашей веры, когда в центре – живой Христос, а не какие-то теологемы. Даже Библия не может быть средоточием нашей веры, поскольку она есть не более чем икона Христа. И, предостерегая от подмены веры идеологией, сектантством, о. Георгий убедительно показывает, что защита от сектантского мышления – в укорененности в Священном Писании, в единстве Ветхого и Нового Заветов, ибо без Ветхого Завета Новый теряет свой смысл, и не может быть христианства без Закона и пророков; и вера – не просто в Иисуса, но – вера в Того, Кого ждал народ Божий в течение тысячи с лишним лет.

Разбирая темы и смыслы посланий, о. Георгий по ходу исправляет искажения, допущенные при переводе, привлекая и другие языки, с помощью которых можно ощутить более глубокий пласт подлинного текста.

Для о. Георгия Церковь – это, прежде всего, духовная семья, живая община. И в его проповедях поражают больше всего не глубокие знания, не мастерство блестящего проповедника, не поэтичность стиля и образность языка, даже не его духовный и эмоциональный «градус» (хотя все эти составляющие, конечно, очень ценны), а та степень искренности и доверительности, что позволяет каждому читающему «расслышать» обращенный и к нему лично голос пастыря, наполненный заботой, болью, любовью, ликованием или восхищением. Отец Георгий произносит свое слово среди близких, среди своих, в семье, как друг, как брат, – в тесноте Сионской горницы, где мы все вместе собрались ради Тайной Вечери.

Потому к нему на исповедь выстраивалась очередь с раннего утра (как только первым поездом метро можно было доехать до храма), и после вечерней службы, до позднего вечера, – потому что ему можно было сказать всё. Сквозь интонацию проповеди чувствуется, что он, исповедуя или беседуя с человеком, брал на себя его проблемы, страдания, разделял с ним мучительные переживания, – наставляя и утешая.

Предостерегая от увлеченности священником, о. Георгий говорил прихожанам, что священник должен быть тихим и незаметным человеком, даже почти лишенным своих личных черт, потому что он поставлен совершать таинства, он не должен заслонять собою Христа.

В конце одной проповеди о. Георгий говорит: «…я не могу сегодня не сказать вам всем огромное спасибо за эти службы, за эту нашу семью… за ту большую поддержку, которую я от вас получаю…» Пастырь милостью Божьей, он думал только о том, как помочь людям встретить Христа, чтобы Он родился в каждом сердце. Ради этого он не щадил себя, им двигала евангельская готовность «положить душу за друзей своих». Его опыт священника, исповедника многих сотен людей и, в том числе, несчастных матерей, видящих страдания своих детей, матерей, похоронивших своих детей, – весь этот необъятный, по своему наполнению, опыт горя, покаяния и сострадания отражен в проповедях о. Георгия. Не у каждого священника есть такой опыт. Больничное служение было для о. Георгия источником большой духовной силы, но, одновременно, и жертвоприношением. Возможно, именно это сообщало такую силу и убедительность его призыву не бояться трагичности жизни, потому что с нами Бог! Не бояться испытаний, потому что Христос с нами, Он среди нас, Он здесь, где двое или трое собраны во имя Его.

Христианство, которое исповедует о. Георгий и которое открывается нам в шестом томе его трудов – через беседы, проповеди и статьи, – универсально и неисчерпаемо. Его нельзя превратить в систему запретов, в маленькую норку, куда можно забиться, чтобы скрыться от жизни, спрятаться от вопросов, изолироваться от культуры, потому что это целый мир в его космическом измерении, Вселенная, пронизанная Божественным присутствием.

Наталия Большакова-Минченко,

председатель Международного благотворительного общества

имени Александра Меня,

главный редактор альманаха «Христианос»

Рига, Латвия

Март 2017 г.

Деяния апостолов. Послания

Первое послание к Фессалоникийцам

10 октября 1995 года

В прошлом году мы с вами решили, что будем заниматься апостольскими посланиями. Опыт показывает, что хотя все мы пытаемся читать апостольские послания, хотя все мы слышим апостольские послания во время Литургии, мало кто из нас может сказать о них что-то определенное. То есть, беда наша заключается в том, что основное, главное в них оказывается не схваченным нами. Ясно, что по сравнению с пророческими речениями и другими книгами Ветхого Завета, по сравнению с Евангелием это какой-то совершенно иной жанр, в котором совершенно иным образом, чем в остальных книгах Священного Писания, передается Слово Божие.

Примерно понятно, как передается Слово Божие в пророческих книгах. Пророк – это как бы уста Бога. Пророк говорит от имени Бога, а не от своего имени. И, в общем, не так трудно выделить Слово Божие, звучащее через пророка, из текста пророчества, то есть отделить то временное, что связано с образованностью, интеллектом, литературным мастерством того или иного пророка, от Божьего Глагола, который он передает. Не так трудно, повторяю, внести поправку на эти три момента: на время написания, на интеллект, на литературный дар.

Более или менее просто работать с евангельским текстом, потому что здесь перед нами хотя бы на пятьдесят процентов – прямая речь Спасителя и рассказ о том, чтó говорит и делает Христос. В общем, евангельский текст можно с легкостью уподобить иконе, на которой изображен Христос в окружении Своих учеников, в окружении тех, кого Он исцеляет, тех, к кому Он обращает Свои слова. И как икону, на которой изображен Христос, не так уж трудно использовать и не так уж сложно понять, чтó в ней главное, – так и с текстом Евангелия: не так уж сложно понять, чтó в нем главное. Не так сложно через неточность текста при передаче, через испорченность текста при фиксации всё-таки прорваться к оригинальному тексту, который нам так нужен и через который мы действительно слышим Божий голос.

И совсем другое дело – апостольские послания. Потому что, во-первых, в них слышится голос не пророка, который только служит как бы рупором в руке Бога, не голос Иисуса, Который к нам обращается со страниц Евангелия, а голос того или другого апостола. Причем апостол, как всякий человек, далеко не всегда, наверное, прав. Апостол далеко не всегда ясно выражает свои мысли. Кроме того, каждое послание написано в какую-то конкретную общину – это во-первых, и, во-вторых, каждое из посланий написано по какому-то конкретному поводу. И поэтому, когда кончаешь чтение Евангелия и начинаешь читать апостольские послания, то как бы сразу с неба попадаешь на землю. Сразу попадаешь из какого-то совершенно особого, сверкающего мира, где всегда в центре Сам Христос, в мир проблем, дрязг, сложностей, среди которых живет та община, ради которой написано послание. И очень часто мы из послания узнаём какие-то детали, которые нам совершенно неинтересны. Очень часто мы видим, что главное остается где-то за пределами этого послания, потому что апостол говорит, что остальное разъяснит, когда придет. А чтó он разъяснит, когда придет, это до нас так и не доходит.

Поэтому часто чтение апостольских посланий вызывает у нас разочарование. Мы чего-то ждем от этого текста – и не находим этого. Мы ждем от этого текста ответов, и этих ответов там нет. И задумываешься даже иногда: а правильно ли делали те отцы Церкви, те богословы первых веков, которые включили в Библию эти послания? Может быть, их надо было печатать в приложении к Священному Писанию; может быть, их надо было просто не включать в Писание? Ведь, в конце концов, не включаются же в Священное Писание сочинения людей, которые тоже жили в I веке или на рубеже II и III веков: святого Климента, святого Поликарпа, Игнатия Антиохийского. Есть множество церковных писателей, которые жили в апостольское время, которые были почти очевидцами проповеди апостолов, но их тексты почему-то в Библию не попали. А вот апостольские послания в Библию попали.

Это вопрос трудный, и, как правило, библеисты его обходят молчанием, стараются на него не отвечать. Почему, скажем, послания апостола Павла, который никогда не видел Иисуса во время Его земной проповеди, составляют неотъемлемую часть Нового Завета, а послания Климента, Папы Римского, или Игнатия Антиохийского, или Поликарпа Смирнского, которые так же, как и апостол Павел, очевидцы апостольского века, не входят в Новый Завет? Их можно найти в изданиях сочинений отцов Церкви древнейшего времени, но не в Новом Завете.

Почему, скажем, Послание к Диогнету не входит в Новый Завет, а Послание к Евреям, которое написано не апостолом Павлом, в Новый Завет входит? Почему Послание к Ефесянам, которое, как достаточно давно доказано библейской наукой, не принадлежит апостолу Павлу, входит в Новый Завет, а послания апостола Климента, или апостольского мужа, как обычно называют Климента, Папу Римского, в Новый Завет не включаются? Хотя, казалось бы, есть все основания для того, чтобы считать его послания частью Библии.

Вот такие вопросы, такие темы неминуемо возникают в сознании каждого читателя Библии, который добирается до апостольских посланий. Наверное, именно потому, что на эти, да и на многие другие вопросы библейской наукой пока не дано ответа. Наверное, именно поэтому так трудно читать апостольские послания. Действительно, мы в них надеемся что-то найти и не находим – или находим совсем не то, что хотели. И даже если мы посмотрим на практику гомилетики, то апостольские послания, хотя они читаются во время каждой Литургии, стараются обходить при комментировании, стараются на их тему не говорить проповедей. А когда иной раз пытаешься понять, почему к данному евангельскому тексту присоединено такое апостольское послание, то тоже попадаешь в тупик и не можешь найти этому объяснение.

Когда мы читаем книгу Бытие, книгу Исход, когда мы читаем пророческие писания, когда мы читаем Евангелие, то эти тексты всегда очень легко можно сравнить с иконой. Вы знаете, что я люблю сравнивать тексты Писания с иконой, и что современная библейская наука очень часто использует этот метод толкования библейского текста. А когда читаешь послания, то там почти нет таких мест, которые можно сравнить с иконой, но всё-таки они бывают. Как раз сегодня я об одном из таких мест буду говорить, потому что через него мы с вами попытаемся выработать какую-то общую методику для того, чтобы толковать тексты посланий апостола Павла и других апостолов.

Я думаю так, что мы с вами сначала прокомментируем несколько ранних посланий апостола Павла. Потом от ранних посланий мы перейдем к Деяниям апостольским, а после этого уже начнем читать сборник посланий апостола Павла в том виде, в каком он до нас дошел. Потому что ведь до нас в текстах Нового Завета послания апостола Павла дошли в расположении не хронологическом, а скорее – в тематическом. То есть, составители сборника попытались собрать из этих разрозненных писем какой-то трактат, попытались расположить их в таком порядке, чтобы они читались как нечто логически законченное. На первое место вынесли так называемые сотериологические послания – послания, в которых речь идет о спасении и о том, как человек спасается. На этот вопрос отвечают Послание к Римлянам, два Послания к Коринфянам и Послание к Галатам.

Следующий блок составили так называемые христологические послания, среди которых выделяется прежде всего Послание к Колоссянам, где апостол Павел говорит о том, что Христос есть образ Бога невидимого, в Котором вся полнота Божия пребывает телесно, и Послание к Филиппийцам, где во второй главе говорится о человечестве Спасителя и о том, как, будучи образом Божиим, Он полностью принял на Себя всю полноту Человека.

Третью группу составили послания эсхатологические, где говорится о конце, о Парусии, то есть о будущем приходе или пребывании Спасителя среди нас.

И последнюю группу составляют авторские послания, обращенные к отдельным лицам: к Тимофею, к Титу, к Филимону, – в которых апостол наставляет своих учеников о смысле их конкретных пастырских задач.

Таково тематическое расположение внутри сборника апостола Павла. Существуют две методики чтения этого сборника. Либо читать вот так – по тематике, и я считаю, это довольно хорошо, потому что такое чтение получается достаточно глубоким; либо попытаться их выстроить в хронологическом порядке, что, в общем, тоже возможно, и читать, начав с ранних, потом переходя к более поздним. Я думаю, мы совместим оба эти метода и сначала, повторяю, прочитаем несколько самых ранних посланий, после этого Деяния апостольские, потом вернемся к началу сборника – Посланию к Римлянам, где говорится о том, что такое вера, и о том, как верою спасается человек. А после того как сборник апостола Павла будет прочитан, обратимся к посланиям апостола Петра, из которых первое, возможно, подлинное, а второе наверняка не принадлежит апостолу Петру, но, тем не менее, входит в Новый Завет. Потом перейдем к посланиям Иоанна Богослова, а в качестве заключения уже прочитаем послания Иакова и Иуды и Откровение, или Апокалипсис[1], – последнюю книгу Нового Завета, ту книгу, в отношении которой у многих отцов Церкви были сомнения: включать ее в Новый Завет или не включать.

Что касается остальных книг – Деяний и всех без исключения посланий, – то они всегда занимали место, которое и теперь занимают во всех рукописях Нового Завета. А вот Апокалипсис многие не включали в число новозаветных книг, во многих древних рукописях он отсутствует. Хотя на Руси, например, обычно Апокалипсис в Новый Завет включался и в рукописных и печатных Новых Заветах присутствовал, но был обычай: отрывать напечатанный в конце Нового Завета Апокалипсис и переплетать Писание без этой последней книги. Кроме того, об осторожном отношении к Откровению со стороны Церкви говорит и то, что если все книги Нового Завета используются в богослужебных целях, – нет такой книги, которая бы не читалась во время богослужения, во время Литургии, – кроме Апокалипсиса: ни одного апостольского чтения из этой книги нет в церковном календаре. Ни в один день года, ни в какой праздник Апокалипсис не читается. Значит, это тоже говорит о том, что к Апокалипсису с достаточной осторожностью относились в реальной жизни Церкви. Вот этой действительно сложной – если бы она не была сложной, к ней бы так не относились – книгой Нового Завета мы и закончим анализ апостольских текстов. Таков примерно мой план.

Что такое послание, любое послание апостола Павла? Письмо – очень типичный жанр для античной литературы. Как вы знаете, письма писали и греческие писатели, и римские. Сохранилось три сборника писем Цицерона. Сохранилась огромная переписка Плиния Младшего. Сохранились письма других римских и греческих писателей. В некоторых случаях это письма реальные, как, например, письма Цицерона. В некоторых случаях это письма фиктивные, как, например, письма Плиния Младшего или письма современника апостола Павла – Сенеки, человека, которому с первых веков христианства как бы присваивалось звание одного из адресатов апостола Павла. В Средние века была даже фальсифицирована переписка Сенеки и апостола Павла. Она не подлинная, в ней нет ни слова, подходящего к реальному тексту апостола или к реальному тексту Сенеки, за исключением цитат, соответственно – из апостольских посланий в письмах, которые приписывались апостолу Павлу, и из Сенеки – в письмах, которые приписывались этому римскому философу. Хотя, конечно, сразу ясно, что это фальсификация, но, тем не менее, фальсификация ведь никогда на пустом месте не возникает.

Скажем, ни у кого не возникает пустого желания фальсифицировать переписку Пушкина и преподобного Серафима Саровского, потому что, хотя они и были современниками, ясно, что почему-то они не встретились и не знали друг о друге. Но фальсифицировать, скажем, переписку Пушкина и митрополита Филарета у некоторых людей желание возникало. И, более того, есть даже варианты пушкинских текстов, не дошедшие в авторских рукописях, где Пушкин говорит: «И внемлет арфе Серафима в священном ужасе поэт»[2]. Так вот, в вариантах – не рукописных, а, подчеркиваю, апокрифических – есть строчка: «И внемлет арфе Филарета в священном ужасе поэт», где как бы намекается на то, что не скрыто, а явно Пушкин говорит о митрополите. Значит, эти отношения существовали, и на базе того, что они были, вырастает какая-то апокрифическая традиция.

А об отношениях апостола Павла и Сенеки мы не можем сказать, существовали они или нет. Но тот факт, что эта апокрифическая традиция выросла, всё-таки говорит о том, что они могли существовать; какие-то, пусть незначительные, основания для того, чтобы предположить, что эти два человека могли переписываться, всё-таки есть.

Так вот, Сенека писал фиктивные письма, то есть совершенно ясно, что под формой письма скрывался маленький трактат. Эти письма писались не для того, чтобы посылать их находящемуся в отлучке другу. Цицерон писал реальные письма. А какие письма писал апостол Павел? На этот вопрос не всегда легко ответить, потому что в них есть черты реального письма, – и в них есть, без сомнения, черты фиктивного письма. Скажем, Послание к Евреям – безусловно, фиктивное письмо. Это письмо написано как трактат, но не для того, чтобы оно было прочитано конкретным адресатом.

Что касается Послания к Римлянам, Первого послания к Коринфянам и Первого послания к Фессалоникийцам, о котором я буду сегодня говорить, – они настолько четко структурированы от начала до конца, что почти невозможно допустить мысли о том, что они действительно написаны лишь потому, что Павел был в отлучке. Я думаю, что письмо к Фессалоникийцам написано по другой причине: Павел понимал, что если он это скажет устно, то это забудется, а вот если он это напишет, то сохранится. Таким образом, он пишет не для того, чтобы что-то сказать до того, как придет, а только по одной причине: чтобы это написанное сохранилось. Значит, это всё-таки фиктивное письмо, то есть письмо здесь – только форма.

Но почему он выбрал форму именно письма? Почему он не пишет трактат? Я думаю, по той же самой причине, по какой среди од Горация нет ни одной оды, которая не была бы обращена к какому-то реальному человеку, скажем, к Помпею Вару или к разным другим современникам Горация. Что общего между Постумом и одой к Постуму? Мы об этом человеке ничего не знаем, и неизвестно, много ли знали о нем его современники. Но ода, обращенная к конкретному человеку, имеющая конкретного адресата, каким-то образом обращена и к каждому из нас.

Вообще, читая чужое письмо, мы всегда испытываем чувство неудобства и неловкости. Я, например, не знаю, нужно ли издавать письма Пушкина, или письма Достоевского, или письма других писателей, или переписку Чехова и Ольги Леонардовны. Я не могу читать эти письма. Я считаю, что непорядочно их издавать. Но их издали. Не все оказываются такими мудрыми, как оказалась Софья Андреевна Толстая-Миллер, которая уничтожила заблаговременно все личные документы из своего с Алексеем Константиновичем Толстым архива.

А оды Горация, хотя они обращены к конкретному человеку, но написаны-то для издания в сборнике! Так же как стихи Пушкина к Чаадаеву: это ода, которая обращена не только к Чаадаеву, но и к каждому читателю. И каждый читатель, который берет в руки это стихотворение, хочет он того или не хочет, оказывается адресатом этого стихотворения. И любая ода Горация, оказывается, адресована на самом деле не Постуму, не Помпею, не Лицинию, а каждому из читателей. И хотя каждое апостольское письмо имеет соответствующее надписание: или к Римлянам, или к Коринфянам, или к Ефесянам, к Филиппийцам, к Колоссянам, к Фессалоникийцам, – конкретными адресатами этого послания оказываемся мы с вами. То есть, форма послания избирается апостолом не случайно, а потому, что эта форма подразумевает адресата.

Трактат – рассуждение, он написан как бы вообще. Его можно читать, а можно не читать. Это, скорее, мысли вслух и, может быть, даже мысли, обращенные к самому себе. А письмо, даже фиктивное письмо, всегда имеет конкретного адресата. Но только если у того письма, которое мы обнаруживаем в почтовом ящике, конкретный адресат – тот, чье имя написано на конверте; если у конкретного письма великого человека, пусть даже изданного в собрании сочинений, но конкретного письма, тоже есть конкретный адресат и больше никому не положено всё-таки такое письмо читать, то у фиктивного письма таким адресатом становится каждый его читатель. Иными словами, эта форма сразу превращает апостольское послание в слово, обращенное к тому, кто берет в руки книгу, в которой оно напечатано. Оно имеет совершенно особый характер: каждое апостольское послание – это обращенность к читателю. Потому, наверное, это всё-таки, действительно, оптимальная форма для апостола и никакой другой формой апостол именно по этой причине не пользуется.

Теперь нам осталось понять, как же это слово человеческое – слово апостола, человека, который открыто признавал, что он не уверен в себе, что у него далеко не всегда получается сказать то, чтó он хочет, слово человека, который в силу своего смирения (не какого-то гипертрофированного или показного, а абсолютно нормального, христианского, здорового смирения) знал, что он грешник, – как своим словом он мог изрекать какие-то безошибочные глаголы? Почему же его текст мы называем Словом Божиим, включаем в Слово Божие? Давайте попытаемся это понять, отталкиваясь от более конкретного материала, а именно – от самого раннего Первого послания к Фессалоникийцам, которое написано в 51 году, – оно достаточно точно и хорошо датируется.

Попытаемся прочитать его с точки зрения того, какое слово там чаще всего повторяется (я считаю, что это очень хороший метод, который богословие берет взаймы у психологии). Мы будем анализировать текст при помощи выявления частотности употребления тех или иных слов. В библеистике есть термин, которым постоянно пользуются почти все: ключевые слова. Так вот, наша с вами задача – выявить ключевые слова каждого послания, содержание которых ясно сразу. К числу таких посланий относится, скажем, Послание к Римлянам, которое посвящено вере, и Первое послание к Коринфянам, которое посвящено Евхаристии. А бывают послания, темы которых как-то ускользают от нас. К числу таких посланий относится Второе послание к Коринфянам. Сколько его ни читаешь, о чем оно, понять не можешь. И даже существует такая точка зрения у экзегетов, что у Второго послания к Коринфянам как бы вообще нет темы. А если его начать читать с точки зрения частотности слов, которые там употребляются, то сразу выявляется ключевое слово этого послания, сразу становится ясно, о чем оно написано. Но об этом я скажу, когда доберусь до Второго послания к Коринфянам. Так вот, какое ключевое слово у древнейшего апостольского текста – Первого послания к Фессалоникийцам? Это два глагола – знать и помнить. В общей сложности они как минимум тринадцать раз употребляются в послании, в маленьком тексте, эти два глагола – знать и помнить. Причем глагол знать почти всегда употребляется в одной и той же формуле καθὼς οἴδατε – как вы знаете. Значит, апостол не говорит в этом послании ничего нового. И он подчеркивает, что ничего нового здесь не говорит. Он только напоминает своему адресату о том, что тот знает и без этого послания, как бы проговаривает вслух то, чтó каждый христианин знает по опыту жизни в Церкви, по опыту своей личной мистической встречи со Христом в Таинстве Евхаристии, в молитве, в жизни. И это очень важно. Я, например, считаю, что это ключевое выражение – καθὼς οἴδατε – как вы знаете – в Первом послании к Фессалоникийцам как бы задает тональность всему сборнику, всем четырнадцати посланиям апостола Павла. Апостол, повторю, не сообщает своему адресату ничего нового, он только напоминает то, что и без него знают люди, которые живут в Церкви (очень часто приходится слышать от верующих людей такое замечание: я это знаю, но не могу выразить).

Итак, апостол не выдвигает здесь своего учения. Иногда говорят: учение апостола Павла. Нет на самом деле никакого «учения апостола Павла»! Есть учение Фомы Аквинского, есть учения Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Афанасия Александрийского – отцов IV века – или их далеких предшественников – Игнатия Антиохийского, Поликарпа из Смирны или того же Климента, Папы Римского. Их сочинения потому и не входят в Новый Завет, что это, хотя и построенная на базе церковного знания, но их собственная теория, их собственное учение. А вот у апостола Павла такого учения нет! Он просто напоминает или, как сказали бы мы в ХХ веке, выводит на уровень слов то, что знает каждый по своему личному мистическому опыту жизни в Церкви.

Вот по этой причине апостольские послания и попадают в Новый Завет: это не какие-то личные размышления апостола, обращенные к другим, как, например, у Цицерона, или у Сенеки, или у Плиния Младшего; это не размышления, обращенные к самому к себе, как, например, у Марка Аврелия в его трактате «Самому себе», или размышления, вообще обращенные к какому-то потенциальному читателю, которого, может быть, не будет у тех писателей, которые пишут трактаты. Нет, это не размышления! Это просто выведение на уровень слов того, что, в общем, знает каждый, у кого есть хоть какой-то мистический опыт жизни в Церкви. Всё, что апостол говорит, – καθὼς οἴδατε, вы это знаете, но я вам напоминаю, я ваше знание превращаю в слова, я это знание формулирую, но не больше, потому что это не какая-то моя теория или доктрина, а это наше общее, наше церковное знание. И словами καθὼς οἴδατε апостол Павел почти в каждой группе предложений в Первом послании к Фессалоникийцам напоминает своим читателям то церковное знание, которое дается через сердце, которое дается через опыт молитвы, через опыт богослужения и прежде всего, конечно, через опыт Евхаристии, потому что вершина любой молитвы – это Евхаристия. И в самом начале послания Павел подчеркивает, чтобы его адресат – христиане из Фессалоник – приняли его слово именно как слово не апостольское, но Божие. «Посему и мы, – говорит апостол, – непрестанно благодарим Бога, что, приняв от нас слышанное слово Божие, вы приняли не как слово человеческое, но как слово Божие, – каково оно есть по истине, – которое и действует в вас, верующих» (1 Фес 2: 13).

Совершенно замечательно сказано! Они, фессалоникийцы, сразу поняли, что в словах Павла нет ничего нового, что это слово уже действует в них. Оно в них действует, оно в них живет, оно в них трудится. Просто апостол сумел его выразить на папирусе или на пергамене. В этом и заключается вся его заслуга, причем это слово – не учение, хотя вы и можете прочитать в начале 2-й главы этого послания такие слова: «…Прежде пострадав и быв поруганы в Филиппах, как вы знаете, мы дерзнули в Боге нашем проповедать вам благовестие Божие с великим подвигом. – И дальше Павел говорит: – Ибо в учении нашем нет ни заблуждения, ни нечистых побуждений, ни лукавства» (1 Фес 2: 2–3). Так написано в синодальном переводе: «ибо в учении нашем». Но в греческом тексте такого слова – учение – нет. Здесь сказано «ибо в призыве нашем». Павел употребляет слово παράκλησης, призыв.

Я как-то говорил, что в синодальном переводе, который появился в начале XIX века, в ту эпоху, когда все в России увлекались философией сначала Шеллинга, а потом Гегеля, – естественно, в этих условиях всё, что говорилось, воспринималось как учение. Но апостол Павел не учит – он призывает. Учение приводит к тому, что человек начинает что-то делать. А то, что говорит апостол Павел, связано не с тем, что мы приобретаем какие-то новые знания, а только с тем, что мы сами становимся другими. Вот и всё. В призыве нашем, говорит он, нет лукавства. А в чем заключается его призыв, это мы увидим потом, когда продвинемся по тексту послания несколько дальше.

Апостол Павел в тексте Первого послания к Фессалоникийцам, говорит о том, чтó такое христианская жизнь, как должен жить христианин. Это 4-я глава: «…Умоляем же вас, братия, более преуспевать и усердно стараться о том, чтобы жить тихо, делать свое дело и работать своими собственными руками…» (1 Фес 4: 10–11). Вот три момента в жизни христиан, которые здесь выделяет апостол. И в варианте Первого послания (а у апостола Павла часто бывает, что одно послание оказывается вариантом другого) – во Втором послании к Фессалоникийцам он в самом конце говорит: «…Вы сами знаете, как должны вы подражать нам; ибо мы не бесчинствовали у вас, ни у кого не ели хлеба даром, но занимались трудом и работою ночь и день, чтобы не обременить кого из вас, – не потому, чтобы мы не имели власти, но чтобы себя самих дать вам в образец для подражания нам. Ибо когда мы были у вас, то вам это и завещали: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь. Но слышим, что некоторые из вас поступают бесчинно, ничего не делают, а суетятся» (2 Фес 3: 7–11). Ничего не делают, а только производят шум – вот, наверное, так надо перевести.

Итак, апостол Павел здесь, в Первом послании к Фессалоникийцам призывает трудиться, и во Втором послании – своими руками зарабатывать на хлеб! О том же речь идет и в Послании к Ефесянам. Правда, я уже сказал, что Послание к Ефесянам написано не Павлом. Оно написано кем-то из его учеников, но, без сомнения, по его материалам и прежде всего – по Посланию к Колоссянам: «…Лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся» (Еф 4: 28).

Совершенно ясно: чтобы у нас было из чего выделять нуждающимся, надо трудиться, потому что, конечно, это ненормальное положение, когда мы уделяем нуждающемуся не из того, что сами зарабатываем, а из того, что нам присылают наши братья из-за границы. Ну, тогда это парадоксальный вариант христианства, который мы зачастую имеем в настоящее время. Дальше о том же речь идет и в Деяниях апостольских. Апостол говорит: «Ни серебра, ни золота, ни одежды я ни от кого не пожелал. Сами знаете, что нуждам моим и нуждам бывших при мне послужили руки мои сии. Во всём показал я вам, что, так трудясь, надобно поддерживать слабых и памятовать слова Господа Иисуса; ибо Он Сам сказал: “блаженнее давать, нежели принимать”» (Деян 20: 33–35). Эта же тема продолжается и в Первом послании к Коринфянам – глава 4-я, стих 12-й: «И трудимся, работая своими руками».

Итак, значит, жить тихо, делать свое дело, трудиться своими руками. Есть хлеб, работая в безмолвии, – скажет Павел, поясняя во Втором послании к Фессалоникийцам (3: 12), что это такое – «жить тихо». Есть хлеб как? Работая в безмолвии. И в Первом послании к Тимофею он говорит о том же самом, только немного под другим углом зрения. Это самое начало 2-й главы: «Итак, прежде всего прошу совершать молитвы, прошения, моления, благодарения за всех людей, за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте» (1 Тим 2: 1–2).

Почему же мы должны молиться за царей? И за каких царей призывает молиться апостол Павел? В его времена были только одни цари – языческие римские императоры, и он призывает молиться совсем не за тех византийских императоров, которые потом себя назвали внешними епископами Церкви, и не за царя-батюшку, который тоже занимал положение внешнего епископа Церкви. Никакого оправдания этого нигде в Писании нет, чтобы некрещеный неверующий человек занимал место, равное епископскому. Но так было в Византии, так было у нас в царские времена. Однако речь идет о языческих царях. Апостол призывает молиться за царей только по одной причине: чтобы нам жить тихо и безмолвно, чтобы они не мешали тихому и безмолвному житию, чтобы они не устраивали всякие раздоры, скандалы, войны и т. д.

То есть здесь нет такого, что было в Литургии в царские времена. Чудовищно страшно читать Служебник былых времен, где на Великом входе, когда мы поминаем главу Церкви – Патриарха, епископов и духовенство, поминались сначала Государь-император, Государыня-императрица, великие князья, царевичи, царевны и только после этого епископ, священник – так сказать, второй сорт. Первый сорт – царь с его окружением, уже второй сорт – духовенство, ну и третий сорт – это все остальные: «…вас и всех православных христиан». Такая монархическая структура абсолютно не свойственна Церкви, не характерна для Церкви. Не о том говорит апостол Павел. Он говорит, что надо молиться за царей, чтобы они не устраивали чего-то страшного и чтобы, несмотря (не благодаря, а несмотря) на их правление, можно было проводить тихое и безмолвное житие «во всяком благочестии и чистоте».

В этом смысле такой чистой воды христианской молитвой была молитва «о богохранимей стране нашей, властех и воинстве ея» в брежневские времена, в сталинские времена, когда мы от властей не ждали ничего хорошего, но просили Господа, чтобы Он их остановил от чего-то уж совсем дурного. Вот в чем молитва о властях заключается, так что в ней ничего плохого нет. Это не подхалимство и литургическое прославление власти, а, скорее, совсем наоборот.

Причем смотрите: если нас займет какая-либо тема в апостольском послании, скажем, в этом, которое мы сейчас толкуем – в Первом послании Фессалоникийцам, то мы обязательно эту же тему найдем в Деяниях, в Первом послании к Коринфянам, во Втором послании к Коринфянам, в Послании к Ефесянам, еще в каком-нибудь послании, в пастырских посланиях, то есть никогда не бывает так, чтобы какая-либо важная тема была проговорена один раз. Она всегда проговаривается апостолом несколько раз, в чуть разных словах, в нескольких посланиях. Это очень важно. Если мы хотим понять, действительно это важная тема или это что-то мелькнувшее, давайте смотреть, есть ли повторы у этой темы. Если есть повторы, значит, всё ясно: это важная тема. Если об этом сказано один раз, то, возможно, это человеческое слово, которое может сказать каждый и которое произносили и апостолы тоже. Значит, еще один критерий для того, чтобы отделить слово человеческое в апостольском послании от Слова Божьего, заключается в том, что Слово Божие будет проговорено по принципу καθὼς ὀίδατε – как вы знаете – несколько раз. Если это слово человеческое, оно может один раз промелькнуть, и на этом будет закончено.

Итак, жить тихо, жить в безмолвии, трудиться, работать, дело свое делать – через это обнаруживается наше христианство. И вот я думаю: протестанты – в общем, такие замечательные, такие чистые люди, которые и не пьют, и не курят, и не дерутся, и вообще ведут действительно очень чистую жизнь, – почему нам в их богословии чего-то не хватает? Если протестанты такие хорошие, почему всё-таки мы с вами – не протестанты? Они действительно хорошие, действительно очень мирные, действительно трудолюбивые, действительно они не пьют и не курят, и действительно они живут как-то хорошо. При этом у них нет даже такого рифа, как славянский язык, о который мы разбиваемся очень часто. Они совершают богослужение по-русски, там всё понятно. И, тем не менее, по какой-то причине мы не протестанты. Думаю, потому, что протестанты ведут житие, может, и хорошее, но отнюдь не тихое. Они всё время говорят о Боге. Вы знаете, когда я вижу в метро человека с Библией, который в любой момент готов прижать вас к дверям вагона с той стороны, где они не открываются, и начать вам возвещать Слово Божие, мне хочется закричать: «Я безбожник!» Или: «Я магометанин», «Я индуист», или еще что-нибудь такое. То есть у меня, кто бы это ни был: свидетели Иеговы, баптисты, пятидесятники – совершенно всё равно, но у меня полное неприятие этой перманентной проповеди словами, этого перманентного цитирования из Священного Писания.

Вчера пришла ко мне в Физико-техническом институте одна такая дама: каждое второе слово, которое она произносила, было слово Бог. Но ничего, кроме какого-то нелепого напора, в этом не было. А в то же самое время среди нас живут Малые сестры брата Шарля де Фуко, которые вообще очень часто не произносят ни слова, но проповедь которых значительно действеннее и значительно громче, чем проповедь всех протестантов, вместе взятых, потому что в основе этой проповеди лежит как раз то, о чем говорит апостол Павел: «тихое и безмолвное житие во всяком благочестии и чистоте». Христа они показывают не в словах своих, а в самой своей жизни, из того тихого безмолвия, в котором они трудятся своими руками.

И вот я думаю: так в чем успех Католической Церкви и неуспех протестантизма (я имею в виду страны Запада или Соединенные Штаты)? Сейчас в Соединенных Штатах происходит так называемая католизация, когда традиционно протестантские области Америки вдруг обращаются в католицизм. Православие с его трудным ритуалом, с его византийскими сложностями для западного человека или для американца, конечно, как-то непонятно, оно слишком этнографически вычурное для людей в Америке и в Европе. Тем не менее, там протестанты целыми общинами – бывает так! – обращаются в православие или в католичество именно по той простой причине, что православные и католики могут показать, чтó такое «тихое и безмолвное житие во всяком благочестии и чистоте».

А вот у наших братьев, отделенных после Лютера, на первом месте – возвещение Слова Божьего, на первом месте – говорить, говорить и говорить о Боге. И очень страшное для меня, например, испытание, когда где-то оказывается баптист! Не дай Бог, в поезде едешь – и там баптист, потому что он будет всё время говорить. У него Библия разрисована разными цветами, он будет ее всё время листать и говорить: а вот… а вот… а вот…

Это на самом деле убивает Слово Божие – вот такое его постоянное цитирование, когда на него то и дело ссылаются. Бывает так, что человек вообще ни слова из Евангелия не скажет, но всё, что он делает, – это какая-то потрясающая, удивительная, полная света Христова проповедь о Господе нашем. Вот что я вижу во многих монашествующих конгрегациях на Западе у католиков и у нас, у православных. Причем это касается и православных России, и в большей даже степени православных Запада, как это ни парадоксально, потому что мы в России научились тоже очень много говорить. Не всегда нужно говорить, надо учиться молчать, потому что христианство – это прежде всего молчание с Богом, а уже потом – слово о Боге. И кроме того, для того чтобы говорить, нужен какой-то запас, из которого говорить. Для этого недостаточно держать в руках Слово Божие, недостаточно держать в руках Библию. Для этого надо прожить со Словом Божиим, усвоенным сердцем, десять, может быть – двадцать, может быть, даже тридцать лет.

Итак, вот первая из тем сегодняшнего послания: прежде всего мы говорим только о ключе ко всем Посланиям – καθὼς οἴδατε, как вы знаете. Апостол не учит ничему новому, апостол напоминает нам то, чтó мы знаем из опыта жизни в Церкви.

Вторая тема, за которую это послание и получило название эсхатологического, – это тема того конца, к которому приближается человечество. Этот текст о конце известен всем достаточно хорошо, потому что всегда читается во время отпевания, во время похорон: «Не хочу же вас, братия, оставить в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие упования. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших во Иисусе Бог приведет с Ним. Ибо сие вам глаголем словом Господним, что мы, живущие, оставшиеся до пришествия Господа, не предупредим умерших; потому что Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдет с неба, и мертвые во Христе воскреснут первые, потом же и мы, оставшиеся вместе с ними, восхúщены будем на облаках в сретение Господне на воздýхе, и так всегда с Господом будем, – завершает апостол и добавляет: – Итак, утешайте друг друга этими словами» (1 Фес 4: 13–18).

Здесь Павел говорит что-то такое, чего вообще не знали люди в эпоху Ветхого Завета: о том уповании, которое связано с победой над смертью. Смерть побеждена, и встретим Господа не только мы, живущие, но и они, умершие. Причем они встретят Господа первые. Они сначала, а затем мы вместе с ними.

Текст, который я вам только что прочитал, – как икона. Мы все знаем его почти на память, потому что часто слышим. Мы, слыша его в тяжелые минуты нашей жизни, всегда ждем, что он сейчас будет прочитан. И поэтому, конечно, страшно, когда псаломщик долдонит текст этого Первого послания к Фессалоникийцам таким образом, что мы его не воспринимаем во время похорон. Его надо читать так ясно, чтобы так же, как на иконе, видно было, как Спаситель выводит из ада усопших и освобождает от веревок смерти тех, кто заключен; чтобы и мы этот текст, каждое его слово, так же ясно восприняли сердцем.

Я думаю, многие знают, что на этот именно текст написан средневековый гимн Dies irae, dies illa – латинский гимн о Страшном Суде, где прямо и говорится: Tuba mirum spargens sonum / Per sepulchra regionum. Вот эта tuba – труба распространяет удивительный звук над «гробами»; Mors stupebit et natura, / Cum resurget creatura – смерть отступит и природа, когда восстанет творение, Judicanti responsura – чтобы отвечать Тому, Кто будет судить. Значит, всё живое воскресает перед лицом Христа, входящего в мир.

Когда читаешь этот текст в средневековом гимне, то чувствуешь его мрачный колорит: Dies irae – гимн, окрашенный в мрачные тона. А когда читаешь это место из Первого послания к Фессалоникийцам, то понимаешь, что там нет этого мрачного колорита, что, наоборот, в этом тексте всё сияет и искрится. И понимаешь, что мы спешим вслед за Ним, что мы скоро сделаем тот шаг, который сделали они, наши усопшие, те, которые уже восхúщены «в Сретение Господне на воздухе». И мы тоже вместе с ними «тако всегда с Господом будем», тоже соединимся с Богом. То есть эта весть – удивительная, радостная и полная, о том соединении всего человечества с Богом, которое ожидает нас впереди. Весть полная, повторяю, с самыми светлыми и самыми радостными тонами – может быть, самое замечательное место во всём богослужении похорон, делающее похороны христианина хотя и не менее трудными, чем любые другие похороны, но где-то в глубине абсолютно радостными. Не случайно же одежды священнослужителей на похоронах не черные, а белые. Белое сияние этого текста в церковной традиции передается через белизну священнических одежд. Но здесь мы его видим, когда просто читаем это послание.

Поэтому, если можно говорить о домашнем задании, то домашнее задание вам будет – прочитать, а может, даже и на память выучить с 13-го по 18-й стихи в 4-й главе Первого послания к Фессалоникийцам. Это один из действительно утешительных текстов Нового Завета, причем текст этот явно обращен не к каким-то там фессалоникийцам, которые жили девятнадцать веков назад и даже больше, а к нам с вами. Это я очень прошу запомнить и усвоить.

День этот придет, с одной стороны, неожиданно, как об этом сказано дальше: «О временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия…», – но и неотвратимо: «ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень… придет…» (1 Фес 5: 1–2). Неожиданно и неотвратимо в одно и то же время! День этот придет, об этом говорится и в начале Деяний апостольских, когда по воскресении Христовом стоят апостолы и смотрят на небо: «Этот Иисус, Которого вы видели возносящимся на небо, придет так же…» (сравн. Деян 1: 10–11) – говорят ангелы как бы в ответ на вопрос апостолов о временах и сроках. Так и нам Павел рисует икону пришествия. Причем здесь очень важно сказать, что он употребляет слово παρουσία – пришествие.

Мы так часто говорим: второе пришествие, παρουσία, но парусия, если проанализировать, как, когда и где именно употребляется это слово, – это по-гречески не только пришествие, но это – пребывание. Значит, Павел говорит нам о том, что Христос не только придет, но и пребывает, и о том, что это пребывание уже началось, что это второе пришествие уже вовлекает нас в какую-то новую жизнь. Он говорит, что мертвые во Христе воскреснут первые. Мы с вами знаем, что это воскресение уже началось. Именно поэтому мы почитаем святых угодников: они, святые, тем и отличаются от нас с вами, что они уже сделали шаг в воскресение, шаг к бессмертию, шаг к будущему Царству, которое нам с вами уже даровано. И поэтому, в свете этого текста, особенно значим опыт святых, опыт тех угодников, которых мы не только почитаем за их житие, но к которым мы обращаемся в молитвах. Мне кажется, ощущение того, что Царство Божие, Царство будущее уже даровано, объединяет очень многих христиан: оно объединяет нас, православных, с христианами Востока – с эфиопами, с коптами, с армянами, – оно объединяет нас с католиками и с Англиканской Церковью.

И теперь последнее. В конце послания содержится несколько призывов, с которыми к нам обращается апостол Павел. Он говорит: «Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Христе Иисусе. Духа не угашайте. Пророчества не уничижайте. Всё испытывайте, хорошего держитесь» (1 Фес 5: 16–21). Такого рода призывы: всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, духа не угашайте, – будут еще раз повторены почти в тех же словах, только несколько подробнее, в 12-й главе Послания к Римлянам. Они будут повторены и в других местах, только не так подробно.

В 12-й главе Послания к Римлянам они присутствуют как бы в полном варианте. Павел говорит: «…Будьте братолюбивы друг к другу с нежностью; в почтительности друг друга предупреждайте; в усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите; утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны… Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими. Будьте единомысленны между собою; не высокомудрствуйте, но последуйте смиренным; не мечтайте о себе…» (Рим 12: 10–16). Дальше здесь, в 12-й главе Послания к Римлянам, апостол говорит: «Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками» (Рим 12: 17). И об этом же он говорит в конце Первого послания к Фессалоникийцам: «Удерживайтесь от всякого рода зла» (1 Фес 5: 22), а до этого прямо говорит о том, что злом за зло воздавать нельзя. Значит, эта тема тоже дважды присутствует в посланиях: один раз – в Послании к Римлянам, другой раз – в Первом послании к Фессалоникийцам: «Смотрите, чтобы кто кому не воздавал злом за зло, но всегда ищите добра друг к другу и всем». То есть здесь Павел пытается прокомментировать, что означают слова Спасителя о том, что если кто ударит тебя по правой щеке, подставь ему левую. Это мы должны тоже запомнить.

Итак, на этом призыве и кончается Первое послание к Фессалоникийцам. Всё оно написано на одном дыхании, с порывом, оно действительно представляет собой παράκλησης – призыв, в начале которого лежит блок мыслей о том, что все мы должны трудиться и жить в тишине. И затем – икона, на которой изображено второе пришествие Господа и всеобщее воскресение. А в конце – несколько призывов: «Всегда радуйтесь», «Молитесь непрестанно», «Не угашайте духа» и «Не воздавайте злом за зло». Всё. Вот мы с вами и дочитали это послание до конца.

Второе послание к Фессалоникийцам примерно того же времени и написано на ту же тему, но, я бы так сказал: спокойнее и торжественнее. С него мы начнем в следующий раз. И, может быть, от него перейдем к другим текстам апостола, где описано схождение Спасителя во ад и вывод грешников из ада. В Писании об этом ничего не говорится. Но есть так называемый Апостольский Символ веры, апостольское Credo, в котором говорится: мы веруем в то, что Спаситель сошел во ад. Есть, наконец, икона Сошествия во ад в нашей византийской традиции. Есть Канон ко Господу, в шестой песни которого говорится о Сошествии во ад: «Снизшел еси в преисподняя земли и сокрушил еси вереи вечныя, содержащия связанныя, Христе, и тридневен, яко от кита Иона, воскресл еси от гроба». Есть песнопения, посвященные нисхождению во ад, и у христиан Запада, и у христиан Востока. В Писании об этом нет ничего, но Предания Церквей сохранили это в памяти христиан. И вот здесь, вероятно, мы должны идти именно таким путем: если чего-то нет в Писании, но есть в нашей церковной жизни, надо смотреть, есть ли это у других христиан. Если есть, значит, это действительно Предание Святой Соборной и Апостольской Церкви. Если это есть только у нас, то, может быть, это только наш обычай, может быть, даже не христианская, а национальная традиция.

Итак, повторю: что касается Сошествия во ад, то о нем ничего не говорится в Писании, о нем есть только два слова в Апостольском Символе. Но зато практически все Древние Церкви сохранили в своих преданиях или на своих иконах рассказ о том, как сходит Спаситель во ад и освобождает тех, кто опутан веревками смерти. Давайте на этом и завершим.

Второе послание к Фессалоникийцам

24 октября 1995 года

В прошлый раз мы говорили о Первом послании к Фессалоникийцам. Второе послание к Фессалоникийцам – сразу обращаем на это внимание – очень похоже на первое. Можно найти как минимум десять мест во Втором послании, которые достаточно точно повторяют текст Первого послания. Итак, можно говорить, что оно является как бы вторым вариантом того послания, о котором мы говорили в прошлый раз. Но одно сразу бросается в глаза: у Второго послания к Фессалоникийцам совершенно другой тон. Если тон Первого послания и темп его были достаточно быстрыми и всё это написано с пафосом от начала до конца, то Второе послание – оно торжественно, неторопливо и лишено того порыва, который так обращает на себя внимание в Первом послании к Фессалоникийцам. Это размышление о том же самом, но уже без того первоначального воодушевления, с которым было написано Первое послание. Более того, текст Второго послания, при внешней схожести с Первым, посвящен какой-то совсем другой проблеме. Он не представляет собой пересказ Первого послания, а развивает его. И давайте сейчас попытаемся понять, в чем заключается это развитие темы, которое и составляет, наверное, суть Второго послания к Фессалоникийцам.

День Господень – это тема и Первого, и Второго посланий. День Господень, конец истории – тот день, когда Христос придет, тот день, когда закончится та история, в которой мы живем, и начнется другая история. Это тот день, о котором мы читали в апостольском тексте, предназначенном для погребения: «Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об усопших, чтобы вы не скорбели, как прочие, не имущие упования» (1 Фес 4: 13). Вы его очень хорошо помните, об этом мы в прошлый раз говорили. Так вот, это, действительно, основная тема. День Господень близок, он приближается с каждым часом. Но это не повод для того, чтобы бросать все свои дела и заниматься одним только нелепым ожиданием. Он приближается, День Господень, но если эти эсхатологические ожидания превращаются в какую-то навязчивую идею, то это страшно.

Вот тема, которой не было в Первом послании совсем, это что-то принципиально новое. Апостол Павел говорит о том, что есть среди христиан некоторые, которые живут (там сказано – ходят, но, конечно, в значении живут) без порядка, без покоя и ничего не делают, а суетятся, μηδὲν ἐργαζομένους, ἀλλὰ περιεργαζομένους.

Трудно передать это средствами русского языка, но, наверное, можно так: не делая, действуют – или: не действуя, как бы делают. То есть, чтó становится ясно из дальнейшего, – не работая, рассуждают о приближении Дня Господня, как бы погружены в ожидание его приближения, а на самом деле ничего не делают. По-русски, в общем, некрасиво, но удачно по смыслу переведено: ничего не делают, а только суетятся. Я бы сказал: создают видимость дела. Но надо посмотреть другие переводы. Я не смотрел, как другие переводчики пытаются это место передать. Ясно одно: апостол Павел через игру слов здесь говорит о том, что есть такие люди, которые, ожидая День Господень, изображают бурную деятельность, ничего не делая. И вот к ним он относится очень резко. По их поводу он высказывает абсолютно четкое суждение и напоминает, что задача христианина заключается в том, чтобы работать своими руками, в том, чтобы в тишине трудиться. И убеждает, и увещевает он этих людей, чтобы они, работая в безмолвии, ели свой хлеб.

Непонятно, кто были эти люди во времена апостола Павла, о них мы больше ничего не знаем. Но мы знаем другое: в течение всей двухтысячелетней истории Церкви эта ситуация будет повторяться постоянно. Как только будет наступать какой-либо критический календарный срок, так тотчас будут начинаться разговоры о конце света. Когда приближалось к концу первое тысячелетие от Рождества Христова, вся Европа и Византия бурно ожидали конца света, и находились люди, которые всё бросали и убеждали других бросать всё, продавать свое имущество, собираться на горах, для того чтобы спасаться в тот момент, когда Господь придет и когда все остальные погибнут, а вот мы спасемся!

Когда наступала следующая такая переходная дата, когда кончалась седьмая тысяча, то есть наступал 7000 год от сотворения мира по византийскому календарю (условное летоисчисление, которое в Церкви даже сейчас иногда используется), тогда тоже началось бурное ожидание конца света. И как раз с этой эпохой связано движение по всей Европе, когда в Чехии, скажем, люди бросали дома, бросали города, сжигали свое имущество и собирались на горах для того, чтобы там ждать конца света.

В учебниках истории движение, связанное с именем Яна Жижки, представляется как борьба трудящегося народа за свои права в Средние века. На самом деле, конечно, никакой борьбы трудящегося народа там не было. Это были чистой воды эсхатологические ожидания. Люди уничтожали имущество, они там голодали, на горе, где поселились. Им было очень плохо, но они благодаря своим вождям были уверены, что конец света вот-вот наступит, потому что кончается седьмая тысяча, наступает «последняя» календарная дата. Не прошло и века, как ситуация еще раз повторилась, когда в нашем обиходе, в циркулирующих церковных книгах заканчивалась таблица празднования Пасхи. Казалось, что еще пять лет – и всё, кончается Пасхалия. Таблица была составлена, по-моему, до 1425 года. И когда эта дата начала приближаться, люди стали напряженно думать о том, что конец света приближается. Несмотря на то, что московский митрополит (правда, довольно неудачный был в те времена митрополит, который потом сложил с себя это служение) составил Пасхалию на двадцать лет дальше, для того чтобы как-то успокоить людей, но это, конечно, не помогало. Разговоры о том, что конец приближается, и не только разговоры, но и напряженное чувство Дня Господня владело всеми умами.

Сейчас мы с вами видим то же самое. Приближается конец второго тысячелетия, и по Москве продаются всякие отвратительные книжки о том, что конец света приближается, что антихрист разгуливает уже по Москве и что людям надо сейчас думать не о чем-то, а о конце. Мне представляется это движение очень страшным, потому что даже в те времена, когда населения на земле было меньше и когда проблемы перед человеком стояли не так остро, эти псевдоэсхатологические ожидания ввергали людей и целые страны в страшные беды. А сейчас, когда планета действительно перенаселена и когда действительно ситуация во всех странах трудная в силу и перенаселения, и технического прогресса, и совершенно дикой милитаризации общества, как у нас, например, любые такого рода псевдомистические, псевдо-эсхатологические ожидания просто очень опасны. Поэтому, конечно, страшно, что не только необразованные миряне, но и некоторые священники принимают участие в подобных разговорах и издании подобной литературы. Тем более что из истории мы знаем: всё это бывает в переломные календарные моменты, то есть здесь не действует ничего, кроме календаря. Но это мы знаем из истории. А из Священного Писания мы знаем другое: что День Господень придет «как тать в нощи» (1 Фес 5: 2); День Господень придет так, что заранее ни по каким признакам мы этого не определим; что ни дня, ни часа этого не знает никто, ни даже ангелы на небесах. И потому к этому дню надо не готовиться, а быть готовым. Вот в чем заключается принципиальная разница: не готовиться к этому дню надо, а быть готовым.

Если мы начнем разбирать конкретные признаки приближения этого дня и присутствия антихриста в нашей жизни, то придем к выводу, что всё-таки наше время не такое уж плохое по сравнению с теми эпохами, которые пережило человечество.

Мне, например, представляется абсолютно безнравственным, бесстыдным и заслуживающим самой жесткой критики поведение тех священников, которые говорят о том, что наступило ужасное время, что в последние десять лет страна ввергнута в пропасть и прочее.

Те семьдесят лет, когда духовенство убивали тысячами, те семьдесят лет, когда страна была отдана на откуп КПСС, когда Церковь была действительно преследуемой, когда храмы закрывались, разрушались, взрывались, когда в храмах устраивались помойки, коровники и прочее; когда страна действительно страдала от голода, когда люди умирали, и мы об этом не знали; когда те люди, которые на войне лишились рук и ног, попали в концлагерь на Валааме и там умирали, и о них родственники даже не знали, что они живы… Мне рассказывали душераздирающие истории о том, как люди, будучи на экскурсии на Валааме, шли по дорожке и разговаривали, а с другой стороны живой изгороди в инвалидной колясочке сидел их сын, или муж, или отец, и слышал голос своих родных, и не мог никак отреагировать. Эти люди считались умершими, а они были живы! Люди умирали в специальных больницах и детских домах, когда убивали детей, которые с тяжкими недугами родились, и об этом никто не знал; когда тяжелым инвалидам было запрещено появляться на улицах; когда продукты были только в Москве, в Питере и еще в некоторых городах; когда, если люди хотели что-то на себя надеть или что-то съесть, они должны были ехать в Москву и привозить эти продукты или эту одежду из Москвы, – все, я думаю, помнят, как везли всё из Москвы. Когда Церковь топтали, как только могли, и когда вообще всё, что можно, было запрещено; когда нам было запрещено читать книги, если считали, что вредно это читать: литература начала века была запрещена, вся русская философия была запрещена, начиная от Владимира Соловьёва и кончая нашими современниками…

Да, сегодня жизнь довольно трудная. Да, сегодня, понятно, многого не хватает. Но с тем концлагерем, в котором мы жили при советской власти, эта жизнь, конечно, несравнима. Сегодня мы можем критиковать правительство, относиться к нему отрицательно. Сегодня мы можем говорить, что они делают ошибки. Но тогда даже и критиковать было бессмысленно.

Когда, наконец, пришел более-менее нормальный человек – Михаил Сергеевич Горбачёв, то закричали: трагедия, беда, национальная катастрофа! Друзья мои, это страшно, что многие из нас так мыслят. То есть когда мы, наконец, выбрались из этой ямы и начали хоть как-то человечески развиваться, да, трудно, безусловно, трудно, но начали развиваться, – тогда начались вопли: Россия погружается во мглу, с Россией катастрофа, со страной беда! Да какая беда?! Мы с вами в брежневские времена действительно жили более-менее спокойно. Но те люди, которым сейчас 80–85 лет, говорят: сейчас плохая жизнь?! Сейчас пенсии маленькие?! Да что вы! При Ленине – голод, при Сталине – голод, карточная система – одна, другая, третья. Коллективизация – эта чудовищная история, когда истреблялись миллионы людей. Война, во время которой погибло как минимум пятьдесят миллионов (всё время нам заниженные цифры давали). И это всё было нормально?! Потом послевоенная сталинская империя, где то же самое – изничтожались люди, были переполнены концлагеря. Это что, нормально? Фашизм в Германии был хотя бы десять лет, но у нас такой режим был семьдесят пять лет. И это нормально, с точки зрения многих людей! А теперь говорят, что Россия во мглу погружается, трагедия, национальная катастрофа. Более того, мы сегодня критикуем правительство и справа, и слева, как угодно. Вот, пожалуйста, тот же Зюганов, который критикует сегодня правительство и по телевидению, и в газетах – и за границу ездит. Да при его обожаемых коммунистах открыл бы он рот только, сказал бы одну фразу – и тотчас оказался бы в концлагере!

Прежде всего, сегодня есть такое огромное достижение, как свобода слова, когда мы можем говорить то, что думаем. Сегодня открыты все храмы, и мы можем их восстанавливать, и можем в них трудиться, и можем делать, что хотим. Да, сегодня не хватает денег в домах престарелых, в больницах, в интернатах – везде не хватает денег. Но у нас есть возможность собирать эти деньги, жертвовать, находить способы приобретать одежду, и продукты питания, и медикаменты, и всё, что необходимо – и для детей, и для стариков. Но ведь при советской власти любые формы благотворительности были запрещены. И при всём желании никто из-за границы не мог пожертвовать ни копейки на то, чтобы помочь какому-нибудь детскому дому или дому престарелых. Это было строжайшим образом запрещено.

Мне рассказывали, как лет двадцать тому назад, когда группа Народных артистов, академиков и разных высокопоставленных людей обратилась наверх, в ЦК КПСС, с просьбой разрешить им помогать конкретному детскому дому для умственно отсталых детей-инвалидов, разразился страшный скандал. Их начали по одному вызывать в Министерство культуры и делать промывание мозгов, говоря, что у нас с этими домами всё в порядке и что помогать они ни в коем случае не должны. А если они хотят кому-то помочь, то надо перечислять деньги в Фонд мира. Но мы знаем, чтó такое Фонд мира, на который содержался диктатор Менгисту Хайле Мариам в Эфиопии, на которые велись войны по всему миру.

Теперь у нас трудное, плохое государство с огромными проблемами, но, во всяком случае, это не тот ад на земле, который был при коммунистах. И потому, конечно, очень страшно, когда сегодня пытаются говорить о том, что приближается конец света и именно поэтому Россия находится в таком чудовищном состоянии, в каком она никогда не была. На самом деле это, конечно, не так. И когда это говорят малообразованные люди или бывшие коммунисты, это понятно. Но когда об этом говорит духовенство, священники, которые в те времена служили, которых тогда чудовищно преследовали, это мне совершенно непонятно. И здесь я могу найти только одно объяснение: это такая державная бацилла, что в те времена был ад и кошмар, но Россия была великой державой. И чувство, что мы перестали быть великой державой, до такой степени настраивает людей против сегодняшней власти, что они начинают говорить вещи, не соответствующие действительности.

Но мне представляется так. Швеция не является великой державой, хотя она была таковой при короле Карле XII. Но от этого шведам не плохо. И я думаю, что важно не то, чтобы она была великой державой, а то, чтобы людям в этой стране нормально жилось, чтобы в стране была свобода, чтобы в стране были одежда и продукты, чтобы были открыты храмы и школы, чтобы были нормальные больницы и т. д. Поэтому мне представляется, конечно, что все эти разговоры о том, как плохо сегодня, связаны именно с тем, что многие, причем даже резко антисоветски настроенные люди (как, например, известный математик Игорь Шафаревич, как Солженицын, как Говорухин), не могут пережить одного: Россия перестала быть великой державой. И от этого – такая нетерпимость по отношению к сегодняшней жизни, к сегодняшней власти, к сегодняшнему правопорядку.

Но мы-то с вами должны всё-таки понимать, что если бы сейчас правил какой-нибудь очередной Генеральный секретарь, то, конечно, мы бы не занимались здесь, в Космодемьянском храме. И не было бы никаких других храмов, и не издавались бы те книги, которые сейчас все читают, а издавались бы Бубеннов, Бабаевский, Проханов. Нам бы давали читать ту литературу про передовиков производства, которую сами передовики производства никогда не читали, потому что говорили, что это всё, во-первых, ложь, на заводе всё не так, как здесь написано, во-вторых, это неинтересно, и, в-третьих, от того, чтó делается на заводе, мы за день так устаем, что нам вечером надо подумать о чем-то другом. Я помню, был спектакль «Сталевары» в Художественном театре, и привели туда рабочих для того, чтобы они аплодировали этому искусству. И эти рабочие, которым было нечего бояться, устроили скандал и сказали: мы в течение дня мучаемся на производстве, а нас еще заставляют вечером про это смотреть.

К сожалению, мы мало знаем о выступлениях рабочих против советской власти. Так вот, мне говорил один такой работяга, который всех детей крестил и в церковь ходил: вам, интеллигентам, этого делать нельзя, вас выгнать могут, отставить от работы, а меня – что, коммунисты от горячего цеха отставят?! Вот так и говорил: меня никто не отставит! Человек стоúт там, в горячем цеху, по восемь часов, приходит домой и сваливается замертво, потому что в нечеловеческих условиях они работали. В стране очень часто оборудование было дореволюционное. И на ткацких фабриках, на которых я бывал, и на другом производстве очень часто было дореволюционное оборудование. Конечно, в каторжных условиях трудились люди, а потом приходили домой, и там ничего не было, особенно в провинции. Сейчас – да, в провинции очень низкие зарплаты, очень худо живется, но есть продукты, что-то есть. Кроме того, сейчас людям разрешили возделывать приусадебные участки. А ведь при советской власти и это было запрещено.

Вот поэтому очень страшно, что в книжках типа «Антихрист в Москве» и в передачах многих радиостанций, якобы православных, постоянно говорится о том, какие плохие настали времена. Времена трудные, но много лучше, чем были. И это касается мистических ожиданий, которые связаны с «последними временами», это как раз то, о чем говорит апостол Павел во Втором послании к Коринфянам. Это те мистические ожидания, которые Европа пережила как минимум три раза за две тысячи лет. Эти псевдомистические ожидания конца века и в X, и в XIV, и в XV веке унесли жизни тысяч людей, исковеркали тысячи судеб. Если люди сжигали всё, что у них имелось: и дом, и скотный двор, и убивали скот, и бежали спасаться на гору, то это неизбежно кончалось трагедией. И Церковь всегда выступала против этих псевдомистических ожиданий и против ложной эсхатологии, против такого, романтического на самом деле, ожидания конца света, за которым не стояло подлинное чувство присутствия Божьего среди нас. Потому что, когда есть подлинное чувство присутствия Божьего среди нас, тогда мы понимаем: Господь ждет от нас труда, тихого и спокойного труда вне зависимости от того, в каких условиях мы живем. И если мы посмотрим биографии настоящих христиан, то увидим, что все они были трудяги, что все они, по завету апостола Павла, вкалывали от зари до зари все две тысячи лет истории Церкви. Вот это мне кажется очень важным, это делает Второе послание Павла к Фессалоникийцам по-настоящему актуальным и сегодня. В этом смысле оно не устарело и устареть не может.

С другой стороны, апостол подчеркивает, что он приближается, этот День Господень, ибо еще немного, очень немного – и грядущий день придет и не замедлит. Так восклицал еще пророк Аввакум (см. 2: 3), слова эти повторены в Послании к Евреям (см. 10: 25), об этом же говорит апостол Иаков в своем Послании (см. 5: 8–9). Об этом же, наконец, говорит нам Господь в Откровении: «Се, стою у двери и стучу» (Откр 3: 20). Так что понятно, что День Господень – он где-то рядом.

Но прежде всего надо понять, чтó это такое – День Господень, потому что, когда мы ожидаем Дня Господня так, как его ожидали во времена Яна Жижки, так, как некоторые его ожидают сегодня – как некую календарную дату, мы забываем об одном: что Бог – вне времени, и действует Он вне времени, и мы сегодня – из времени – не можем понять, чтó это такое – День Господень. А быть может, День Господень для каждого наступает в свое время. Мы этого с вами просто не знаем. Есть вещи, которые просто невозможно знать, – не потому, что это запрещено, а потому, что это просто невозможно.

Есть еще одна тема во Втором послании к Фессалоникийцам, на которую необходимо обратить внимание, для того чтобы понять, почему послания включены в Новый Завет, почему эти апостольские тексты мы называем Словом Божьим. Апостол призывает фессалоникийцев держаться Предания, в котором они наставлены, того Предания, которое он передавал и устно, и в своих посланиях. Здесь он снова подчеркивает, только уже другим способом, чем в Первом послании к Фессалоникийцам, что не сообщает ничего нового, а только напоминает то Предание, которым живет Церковь. То есть, это послание есть как бы только передача в словах того, что без слов знает каждый христианин из своей жизни в Церкви, из своего участия в Таинстве Евхаристии и живой жизни общины.

Таким образом, здесь еще раз сказано, что в посланиях только фиксируется то, чтó и без него известно Церкви апостольских времен через Предание, через то, что апостолами получено от Самого Христа, и это то, чем живет Церковь. И наконец, наставляя своих собратьев и сестер в Фессалониках, апостол Павел говорит: «…Не унывайте, делая добро» (2 Фес 3: 13).

В старом немецком переводе Библии это выражение звучало как «Спешите делать добро»! И доктор Федор Петрович Гааз, который читал Писание по-немецки, именно эти слова из Второго послания к Фессалоникийцам сделал своим девизом, и эти же слова написаны на его могиле. Этот замечательный человек, как мне представляется, несомненно московский святой, прожил совершенно невероятную для нас жизнь. Уехав из Германии и поселившись в Москве, он так и остался до последнего дня своей жизни католиком. Он не перешел в православие и продолжал оставаться прихожанином своей Католической Церкви, своего католического прихода до самого последнего дня своей жизни. Но он собирал деньги для издания Евангелия по-славянски, потому что тогда еще не было русского Евангелия. Он собирал деньги для издания молитвословов. Он был известен как секретарь Московского тюремного комитета, как главный врач московских тюрем, как основатель больницы для бездомных, разнорабочих, нищих, бомжей, которых он кормил, лечил, одевал, судьбы которых устраивал. В качестве крупного чиновника он вступал в постоянные конфликты с московским начальством, включая митрополита Филарета, которому он постоянно возражал, когда тот пытался как-то в логичное русло направить его филантропию и подчеркивал, что, будучи филантропом, не надо забывать, что живешь в реальном мире. Так вот, доктор Федор Петрович Гааз действительно стал самым настоящим народным святым. И когда он умер, митрополит Филарет, его оппонент, благословил служить панихиды по нему во всех православных храмах города Москвы. Когда гроб с его телом выносили из костела, все православные храмы колокольным звоном провожали на Немецкое кладбище этого великого праведника.

Так получилось, что в России XIX века о нуждах простого человека и о реальном христианстве заговорил сначала католик Федор Петрович Гааз, а потом – лютеранка по рождению, великая княгиня Елизавета Федоровна. Я думаю, это, конечно, замечательно, что Господь дал нашей несчастной стране таких людей. Но это, наверное, и знак для нас – знак того, что мы не должны считать врагами тех, кто каким-то другим образом обращается ко Христу и в других формах исповедует свою веру в Отца и Сына и Святого Духа. Одна из них, Елизавета Федоровна, была признана святой сначала народом, а потом и Собором нашей Поместной Церкви; другой – Федор Петрович Гааз – еще в те времена, в XIX веке, народом был признан святым[3].

Я убежден, что настанет день, когда мы получим бумагу с благословением служить молебен святому праведному Федору, потому что другого такого человека в русской истории не было. И в наши дни, наверное, не случайно мы о нем вспоминаем всё чаще и чаще, потому что путь Федора Петровича Гааза – это путь христианина сегодня: осуществлять действенное, реальное христианство. При этом он был и великий молитвенник. Это был человек, который прожил, не будучи пострижен в монахи, подлинно монашескую жизнь, который был не только христианином дела, но и христианином молитвы, который просто своей жизнью переделывал сотни и тысячи, и тысячи тысяч, наверное, жизней. Отношение к нему в XIX веке было абсолютно безупречное со всех сторон и позиций. Но когда произошла революция, о нем было запрещено говорить. Хотя, казалось бы, человек всю жизнь провел среди угнетенных, среди несчастных, всю жизнь обличал власти – и не голословно, а действительно делал фантастически много. Тем не менее, его имя было табуировано, как мало чье другое. Для меня это тоже несомненный признак святости.

Когда читаешь отчеты про Екатерининскую больницу, которую доктор Гааз создал и которой руководил, про эту больницу для бездомных, то понимаешь, что сегодня в Москве такой больницы нет, что сегодня вроде бы нас много, христиан, а того, что в XIX веке сумел сделать один человек, мы еще не сделали. Сегодня мы иногда одежду и еду им даем, но до того, чтобы построить больницу для бездомных, мы еще в нашем личном христианстве не доросли. Поэтому, когда я читаю Второе послание к Фессалоникийцам и дохожу до этого места, я всегда вспоминаю об этой замечательной, удивительной фигуре в нашей истории, в истории Церкви нашей несчастной страны, об одном из самых, наверное, современных для нас святых, одном из самых современных угодников Божьих.

Я вам показал, что Второе послание к Фессалоникийцам является как бы развитием Первого послания к Фессалоникийцам. Точно так же Послание к Римлянам является развитием Послания к Га-латам. Точно так же Послание к Ефесянам повторяет и развивает Послание к Колоссянам. Это одна из черт наследия апостола Павла, что основные темы он повторяет, как правило, в следующем послании, а заявляет о них в предыдущем. Причем первое послание всегда бывает какое-то пламенное, с порывом, с энтузиазмом написанное. Второе всегда бывает более систематическое, более взвешенное, более торжественное.

Итак, парными являются Первое и Второе послания к Фессалоникийцам, Послание к Галатам – и Послание к Римлянам; наконец, третья пара – Послание к Колоссянам и Послание к Ефесянам. Но до нас, безусловно, дошли не все послания апостола Павла, и поэтому мы можем предполагать, скажем, что было Третье послание к Коринфянам; мы можем предполагать, что и другие послания также являются либо развитием не дошедших до нас посланий, либо, наоборот, – первыми вариантами посланий, тоже до нас не дошедших. Вот эта черта наследия апостола очень важна, и на нее я прошу обратить ваше внимание.

Кто такие фессалоникийцы? Жители города Фессалоник, или Солуни, той самой Солуни, в которой потом жили Кирилл и Мефодий. И сейчас есть город Фессалоники на севере Греции, где и сейчас живут фессалоникийцы. Каждое послание написано по какому-то конкретному поводу. Апостол Павел не пытался из этих посланий сделать систематический трактат, в котором он излагал бы свое учение. Эти послания уже позже расставлены в том порядке, в котором они печатаются теперь, причем в порядке очень логичном, потому что сегодня, если читать сначала к Римлянам, потом Первое к Коринфянам, потом к Галатам и т. д., можно их рассматривать как своего рода богословский трактат. А если выделить основные темы, если к каждому написать введение, то представляется, что это систематическое изложение основ христианства.

На самом деле это не так. В таком порядке они были расставлены во II веке. Апостол Павел иногда, правда, советует отдать послание в какую-то другую общину, чтобы и там его прочитали. Конечно, эти послания были чем-то вроде открытых писем, то есть они могли быть передаваемы в другие, соседние общины и там тоже читаться. Но, подчеркиваю, задачу систематически изложить учение Церкви Павел не ставил. Он высказывался в этих посланиях по какому-либо конкретному поводу и, прежде всего, напоминал то Предание, по которому живет Церковь. Поэтому каждое послание апостола есть Предание апостольское, Предание Церкви апостольских времен, а не личное учение апостола.

Безусловно, можно говорить и о личном учении апостола, но это мы с вами сделаем, когда уже пройдем по всем посланиям апостола Павла, проследим присутствие Предания в них, когда мы уже перейдем к тому, чтó такое его личное богословие.

Итак, у нас остались две проблемы, которые апостол Павел разрешает в Послании к Галатам – о нем мы будем говорить в следующий раз. Первая проблема связана с ритуалом: целовать Евангелие и Крест после общей исповеди или нет. И вторая проблема связана со свободой. Это как раз та тема, которой посвящено Послание к Галатам.

Да благословит вас Господь, везде сый и вся исполняяй!

Послание к Галатам

31 октября 1995 года

Вот, дорогие мои, если вы помните, мы в начале прошлого года начинали именно здесь, в северном приделе храма. Я с особенным чувством вспоминаю ту Дмитриевскую родительскую субботу, когда мы вообще здесь впервые служили, в северном приделе, после того как типография его нам освободила. Поэтому северный придел – для нас какое-то особо значимое место в нашем храме. Несколько теснее здесь будет, но, с другой стороны, здесь лучше слышен голос.

Мы сегодня будем говорить о Послании апостола Павла к Гала-там – послании, которое обычно называют посланием христианской свободы. Почему – я попытаюсь показать, но сначала я хочу вам напомнить, что именно здесь, в Послании к Галатам, апостол Павел говорит о том, что мы все, кто во Христа крестились, во Христа облачились, во Христа оделись. Вот отсюда как раз взяты те слова, которые мы поем во время Таинства Крещения, когда обходим трижды вокруг купели со свечами: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся» (Гал 3: 27). Наверное, важно помнить, что это Послание к Галатам. Вообще, почти в каждом послании апостола Павла есть слова, которые знают все, но далеко не всегда мы помним, что это слова из Писания. Это наша беда, что в нашем сознании богослужение существует само по себе, и далеко не всегда мы, повторяю, узнаём слова Священного Писания даже в богослужебных текстах, хотя, подчеркиваю, это чрезвычайно важно. Очень опасно отрывать богослужение от Писания, потому что на самом деле, конечно, всё в богослужении взято из Слова Божьего.

Здесь же, в Послании к Галатам, апостол восклицает: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал 3: 28). Он говорит о том, что Слово Божие пророчески предвозвестило Аврааму о будущем оправдании язычников верою: «В тебе благословятся все народы». Апостол цитирует здесь стих, который в книге Бытия звучит пять раз и который можно считать ключевым стихом книги Бытия: «От Авраама точно произойдет народ великий и сильный, и благословятся в нем все народы земли» (Быт 18: 18).

Когда мы читаем это место по-русски, то, в общем, оно производит на нас какое-то впечатление, но далеко не всё, что в нем содержится инклюзивно, мы слышим. Так, слово предвозвестило звучит по-гречески как προευηγγελίσατο, то есть Слово Божие заранее возвестило евангельскую весть – вот так, наверное, было бы правильнее сказать. Заранее возвестило Благую весть о том, что «от Авраама точно произойдет народ великий и сильный, и благословятся в нем все народы земли». Из этого можно сделать вывод, что Евангелие, если оно возвещается не всем народам, – это уже не Евангелие. Оно теряет всякий смысл, если становится из всемирной Благой вести вестью локальной. Это тоже момент чрезвычайно важный. Но слова о том, что нет уже ни иудея, ни язычника, ни раба, ни свободного, будут повторены у апостола неоднократно. В Послании к Римлянам, (написанном позже Послания к Галатам. – Ред.), он к этой теме возвращается еще раз: «Здесь нет различия между Иудеем и Еллином, потому что один Господь у всех, богатый для всех, призывающих Его» (Рим 10: 12).

До этого выше, в 3-й главе того же Послания к Римлянам, Павел восклицает: «Ибо мы признаем, что человек оправдывается верою… Неужели Бог есть Бог Иудеев только, а не и язычников? Конечно, и язычников» (Рим 3: 28–29). Об этом же речь идет и в Послании к Колоссянам: «…Нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол 3: 11). Наконец, о том же самом мы читаем в Первом послании к Коринфянам: «Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, Иудеи или Еллины, рабы или свободные, и все напоены одним Духом» (1 Кор 12: 13).

Значит, смотрите: если о чем-то важном говорит апостол Павел, то об этом будет сказано в корпусе его посланий не один раз, а два, три, четыре, может быть, даже пять раз. Таким образом, когда хочется нам понять: то, о чем говорит апостол, – это первостепенное по значимости или, наоборот, второстепенное, – надо смотреть, повторяет он свою мысль или она встречается в корпусе его посланий только один раз. Весть о том, что во Христе нет ни иудея, ни язычника, ни эллина, ни скифа, ни кого другого, но всё и во всём Христос, – это одна из самых важных, наверное, вестей в корпусе посланий, потому что как минимум пять раз, практически в одних и тех же выражениях, повторено то, что хочет сказать апостол.

Если мы приглядимся к древним цивилизациям, к цивилизациям той эпохи, когда проповедуют апостолы, мы увидим, что для каждой из них характерна идея исключительности. Скажем, греки были просто одержимы идеей своей национальной исключительности. Для греков все негреки были варварами, все негреки были людьми второго сорта. Значит, в этом смысле можно сказать, что, в общем-то, греки – это прародители России. Для римлян же такого представления, что только римляне по крови, только потомки Ромула и первых царей имеют какое-то особое право на жизнь, – для них такой точки зрения вообще не существовало. Римляне абсолютно одинаково относились и к грекам, и к египтянам, и к сирийцам, – к самым немыслимым народам. У них вообще такого понятия, как этнос, не существовало. Но в их сознании жило другое понятие – понятие о римском гражданстве, и они очень жестко разделяли всех людей на граждан Римской империи и неграждан. И если у кого гражданства не было, то это тоже был человек второго сорта. Иудеи – те разделяли всех на иудеев и неиудеев, на обрезанных, которые были людьми первого сорта, и необрезанных, которые были какими-то недочеловеками, с их точки зрения.

Итак, в древности, в ту эпоху, когда проповедовал апостол Павел, фактически каждая цивилизация каким-то образом себя противопоставляла остальным культурам, остальным обществам и цивилизациям тогдашнего мира. И вот Церковь впервые, устами апостола Павла и его современников, заговорила о том, что таких противопоставлений не должно существовать, что на самом деле все люди призваны к одному, что все люди в эсхатологической перспективе составляют Церковь, потому что все – от Адама: не кто-то исключительный ведет это общее человеческое происхождение, а все люди без исключения. В этом смысле, конечно, Древняя Церковь была ближе к Богу, чем стала потом, когда в Средние века она достаточно жестко стала отделять нехристиан от христиан, когда появились такие термины, как басурмане, нехристи и пр., когда в разных формах появились религиозные войны и конфликты, религиозное непонимание и т. д. Ничего подобного нет в апостольских посланиях! Апостольская весть в этом смысле абсолютно бескомпромиссна: всё и во всём – Христос! Никакой разницы между греком и негреком, римским гражданином и негражданином, иудеем и неиудеем нет.

Так получается, что большинство основных тезисов, которые выдвигает Церковь устами апостолов, звучит чрезвычайно актуально и сегодня. Но этот тезис, может быть, один из самых актуальных, поэтому на него я обращаю сегодня особое внимание. Я уже сказал вначале, что Послание к Галатам называется обычно посланием христианской свободы. И действительно, если мы просто попытаемся подсчитать частотность употребления разных слов в этом тексте, то увидим, что слово свобода здесь лидирует, что его смело можно назвать ключевым словом всего послания. И в этом смысле Послание к Галатам, если хотите, вообще лидирует [среди других текстов Павла] и представляет собой толкование на 8-ю главу Евангелия от Иоанна.

Воспитанный в хорошей фарисейской традиции, получивший, как он сам говорит, у ног Гамалиила традиционное образование, апостол Павел прекрасно владел теми жанрами, в которых излагали свое богословие его современники, ученые раввины. И такой жанр, как мидрáш, толкование к библейскому тексту – это, если мы приглядимся к текстам апостола Павла, один из его любимых жанров. Так, в 8-й главе Евангелия от Иоанна Спаситель говорит: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин 8: 32). И далее: «Иисус отвечал им: аминь, аминь говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха. Но раб не пребывает в доме вечно; сын пребывает вечно. Итак, если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин 8: 34–36). Так вот, всё Послание к Галатам, от начала до конца, можно, наверное, воспринять как толкование этих слов из Евангелия от Иоанна.

Павел начинает с того, что подчеркивает: он избран не человеками, вернее, не через человека, но Самим Богом, и Евангелие, которое он возвещает, – оно не καθὰ ἄνθρωπον, не от человека, а оно Божие, от Бога исходит, и он, Павел, не научился ему от людей, а принял его от Бога. Закону учат, и сам он нам подробно рассказывает в Деяниях апостольских о том, как учился закону. Апостол говорит: «Я Иудеянин, родившийся в Тарсе Киликийском, воспитанный в сем городе при ногах Гамалиила, тщательно наставленный в отеческом законе, ревнитель по Боге, как и все вы ныне» (Деян 22: 3). Итак, смотрите: он подчеркивает, что был тщательно наставлен в Законе, что Закону учатся. К этому он возвращается и в Послании к Галатам. А Евангелию научиться нельзя, оно открывается Богом! Вот одна из особенностей христианства: христианству нельзя научиться, а Закону научиться можно, и в течение всей истории ветхозаветной Церкви ее члены только и делали, что учились Закону.

Но, ставя нас перед этой проблемой: Закона, которому можно научиться, и Евангелия, которому научиться нельзя, – апостол предупреждает нас, что есть опасность превратить Евангелие в Закон, во что-то такое, чему можно научиться. И, надо сказать, мы очень часто так и делаем. Я попытаюсь сегодня еще к этому вопросу вернуться.

Закон – откуда он? Он дан по причине преступления, потому что, если бы не было преступлений, не было бы и заповедей. Если бы люди не крали, Богу не пришлось бы сказать: не кради. Закон тормозит того, кто его преступает, останавливает потенциального преступника своим «не укради». Но у Закона есть еще одна функция: Закон, как говорит апостол, – παιδαγωγός ко Христу. Παιδαγωγός, педагог – это не педагог в современном смысле слова, конечно. Это тот раб, который приводит ребенка в школу. В синодальном переводе это выражение переведено словом детоводитель. Вот он приводит ребенка в школу и затем свободен до того момента, пока его не понадобится вести назад. И апостол показывает, что задача Закона также заключается в том, чтобы подвести будущего христианина ко Христу. Подвести затем, чтобы он смог услышать проповедь, потому что человек, живущий вне Закона, человек, для которого Десяти заповедей не существует, просто не услышит проповеди Христовой. Он будет слышать слова, но не будет воспринимать, чтó стоит за ними, будет слышать слова, но не смысл.

«Всякий, делающий грех, есть раб греха» (Ин 8: 34), но под Законом все равны, потому что закон написан для грешников; время Закона ставит раба в такие условия, когда он, оставаясь рабом, всё-таки имеет возможность перестать грешить. Но время рабства – это время детства. И наследник, пока он ребенок, ничем не отличается от раба, потому что ему не положено ничем распоряжаться в доме. Но вот время детства проходит, в сущности, оно уже прошло – это время подзаконного детства, теперь наступает время свободы. Однако путь на свободу – трудный путь. Сорок лет, как известно, вел по пустыне людей из рабства к свободе Моисей. Именно такое трудное время и провозглашает теперь наступившим апостол Павел в Послании к Галатам. Вот что он говорит: «…Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего [Единородного], Который родился от жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление. А как вы – сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: “Авва, Отче!”» (Гал 4: 4–6).

«Авва, Отче!» – это слова из Гефсиманской молитвы Спасителя, это все вы помните, конечно, по Евангелию от Марка (Мк 14: 36). Этими словами обращается к Богу каждый, как утверждает апостол Павел; внутри нашего сердца каждый из нас вопиет: «Авва, Отче!» Значит, гефсиманское борение продолжается внутри нашего сердца. И только через эту внутреннюю борьбу, которая происходит в сердце каждого из нас, туда входит Христос и дарует нам ту свободу, о которой проповедует здесь Павел. Принять свободу без этого борения невозможно. Но Павел предостерегает: «Итак, стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства» (Гал 5: 1). И дальше: «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти; но любовью служите друг другу» (Гал 5: 13). Жизнь как заповедь – вот в этот момент, когда совершается в сердце человека гефсиманское борение, – жизнь по заповеди, не по обязанности, превращается в потребность. Вот тут-то человек и становится христианином, когда оказывается, что жизнь по заповеди для него уже не обязанность, не требование закона, которому приходится подчиняться, но внутренняя потребность, не реализуя которую, жить не получается.

Значит, вот что такое это борение внутри нас и к чему оно приводит. Пока оно не свершилось, Закон действует как что-то внешнее, Закон нас принуждает не делать чего-то или делать что-то; но когда это борение свершается, то оказывается, что перед нами открываются новые горизонты. Это уже не обязанность наша, а внутренняя потребность. И, я думаю, многие знают из своего опыта, что то, к чему призывает нас Господь через Десять заповедей Моисеевых, для нас всё-таки тоже не обязанность, а что-то изнутри идущее, для нас абсолютно необходимое.

«Не будьте рабами плоти», – говорит апостол. Плоть, σάρξ по-гречески, – это просто мясо, которое знает один закон: то хорошо, что мне удобно! – и больше никакого закона для мяса нет. Мясо, которое абсолютно эгоистично и даже, если хотите, черство в своем эгоизме, потому что это такой же эгоизм, как эгоизм животного. Животное же мы не можем осуждать за его эгоизм! И человек – он точно так же эгоистичен. А Христос приходит и освобождает нас от этой эгоистичности. Но освобождает Он нас от нее только в одном случае: когда мы понимаем, что жить надо не для себя только. Павел говорит: «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал 6: 2). Когда мы это понимаем, тогда начинается наше освобождение, потому что христианство, в отличие от любой восточной мистики, не есть религия самосовершенствования, не есть религия восхождения к некоему идеалу вне тех, кто нас окружает.

Это очень опасное понимание пути к Богу, которое часто можно встретить в аскетических текстах восточного происхождения. Ведь для всех мистических учений Востока: для Индии, для Месопотамии, для Египта, – характерна идея самосовершенствования. Поэтому очень часто в христианских текстах египетского происхождения, которые во множестве попали в такой, скажем, сборник аскетических текстов, как «Добротолюбие», человек, который живет в Боге, изображен как бы в вакууме, и его задача заключается только в том, чтобы избавить себя от тех или иных грехов, пороков и т. д. То есть, он поднимается по лесенке к Богу как будто в вакууме, оставаясь с Богом один на один. Такое понимание христианства пришло к авторам этих текстов из тех культур, в которых они выросли или были воспитаны. Это чисто восточное понимание религиозности, чисто восточное понимание пути к Богу, где идея самосовершенствования является доминирующей; с нашей верой такая идея ничего общего не имеет.

Итак, подчеркиваю, христианство не есть религия самосовершенствования. Это религия ношения того, что апостол называет бременами друг друга. Христос входит Духом Святым в сердце. В сердце каждого из нас продолжается это гефсиманское борение. И в результате, если кто-то достиг в этом каких-то успехов, он может воскликнуть, как апостол Павел: «…Уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал 2: 20). К этой теме он возвращается дальше, в 6-й главе, в предпоследнем стихе послания, когда восклицает: «…Я ношу язвы Господа Иисуса на теле моем» (Гал 6: 17). Значит, апостол говорит не только о том, что уже не сам он живет, а живет в нем Христос, но и о том, что язвы Господа он носит на теле. Одно без другого немыслимо. Невозможно сказать, что Христос живет в ком-то, если человек не носит этих язв на своем теле. Наверное, не обязательно эти язвы должны быть такими, какими они изображаются на монашеской одежде у нас на Востоке, и не обязательно они должны быть такими зримыми, какими они были на руках и ногах святого Франциска. Но суть от этого не меняется: только тогда ты христианин, когда ты носишь эти язвы, то есть когда ты повторяешь то служение, которое есть служение Христово, когда ты носишь бремена друг друга. Вот что это такое.

Но, вероятно, для человека Средневековья было необходимо это увидеть зримыми, физическими очами, и поэтому на руках святого Франциска появились стигматы. У нас теперь другие времена, и стигматы на руках и ногах сегодняшних стигматиков вызывают только недоумение людей вне зависимости от их религиозной принадлежности, являются объектом любопытства, но не религиозного созерцания, и это все знают. Сегодняшние стигматы другие, они, как правило, незримы. Мы видим, как носит их человек на своем теле, лишь когда жизнь его, по словам Лескова, действительно превратилась в житие.

Христос вошел в жизнь Павла, и Павел об этом открыто говорит. Можно подумать даже, что он хвалится. Но Христос должен войти в сердце каждого человека так же глубоко, как Он вошел в сердце Павла. Он должен войти в сердце каждого. Поэтому Павел и восклицает: «Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!» (Гал 4: 19).

Да, действительно, и Павел в муках рождения, и Церковь как бы в муках рождения, доколе в нас не изобразится Христос. Это трудно, это происходит «без наркоза». Это иногда не получается годами, иногда десятилетиями. Но, повторяю, это связано с тем, что Евангелию нельзя научиться, ему нельзя подчиниться – это должно войти в сердце. Закон хорош тем, что ему можно механически подчиниться. Закон можно выполнять, и на этом всё будет закончено. А Евангелию подчиниться нельзя. Евангелие выполнить нельзя – оно должно войти в сердце. Греки тоже говорили о том, что главное – выполнять те или иные правила, а что у тебя внутри – это твое личное дело, это проблема твоей внутренней свободы. Но мы с вами понимаем, что пока внутри зло, пока внутри ненависть, пока внутри жажда чужого, жажда каких-то дурных вещей, пока злоба из нашего сердца не ушла, – Евангелие в сердце не войдет. И поэтому задача заключается не в том, чтобы, допустим, не красть, а в том, чтобы не желать этого. С точки зрения иудея, тот, кто выполняет заповедь «не убий», тот не убивает. Но задача заключается не в том, чтобы не убивать, а в том, чтобы не жаждать смерти другого, не желать ему дурного, не желать этого внутри. А этому уже научиться нельзя. В конце концов, можно научиться себя сдерживать и не красть, не убивать, но нельзя научиться не желать этого. Это можно только свободно принять сердцем, если в сердце есть вера, действующая любовью. Но в том-то и суть христианства, что христианство не есть что-то поведенческое: в поведенческом смысле быть христианином не так уж сложно. Суть христианской веры заключается в том, что это должно войти в сердце, и мы должны не просто не красть, но не желать этого, не просто не убивать, но не желать этого. Без веры это невозможно.

А что такое вера? Это второе ключевое слово Послания к Галатам. Вера не может не быть свободной, иначе это уже не вера, а что-то совсем другое. Вера – это свободное принятие Бога, не основанное на каких-либо внешних аргументах, доказательствах, которыми мы располагаем. Нам с вами совсем не нужно верить в то, что святитель Тихон был избран Патриархом Всероссийским в 1917 году, потому что мы это знаем из истории. Но нам с вами необходимо верить в то, что он святой молитвенник за всех нас. Это уже чистой воды акт нашей веры, если мы чувствуем это и обращаемся к нему с молитвой, понимаете? Но если мы не верим в то, что святой молится за нас как святой, это не значит, что мы отрицаем, что он был на белом свете, жил с такого-то по такой-то год в Америке, управлял там приходами нашей Церкви, потом был избран Патриархом и как Патриарх стал одним из самых заметных людей того времени и т. д. Это всё можно знать. Но то, что он святой, который молится за нас, – этого уже знать нельзя, в это можно только верить, потому что для этого у нас нет никаких оснований, у нас нет доказательств, у нас нет аргументов. Нам не нужно верить в то, что сегодня 31 октября, потому что мы это знаем. Достаточно посмотреть в календарь, любую газету купить – там это написано. Значит, верить мы можем только в то, чего мы не знаем, чего не можем знать. Ярчайший пример веры – когда мы взаймы даем деньги какому-то человеку, который, как нам представляется, может их не вернуть. Но мы ему верим и даем. И он возвращает… иногда. Вот это победа нашей веры. Вера – это то, чем оправдывается человек!

Апостол говорит в самом начале послания: «…Узнав, что человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа, и мы уверовали во Христа Иисуса, чтобы оправдаться верою во Христа, а не делами закона; ибо делами закона не оправдается никакая плоть» (Гал 2: 16). Я думаю, что вы узнали эти известные слова об оправдании только верою – Sola fide, как назвал свое кредо Мартин Лютер. Но, если быть совсем точным, в тексте нет этого выражения – «только верою»: здесь на самом деле говорится так, что человек не оправдывается из дел Закона, если не верою. Точно так по-гречески и точно так в латинском переводе. Смысл, в общем, тот самый, который у Лютера и в русском синодальном переводе. Но всё-таки слово только здесь присутствует – не эксплицитно, не записанное буквами, а, как говорят обычно филологи, имплицитно, то есть в скрытой форме. И то, что оно появилось в синодальном переводе, – это лишь свидетельство того, что его авторы заглядывали в немецкую Библию и, как это было принято в XIX веке в духовных школах России, находились под влиянием лютеранского богословия. Я не уверен, что это плохое влияние, тем более здесь, в Послании к Галатам. Забегая вперед, скажу, что это основная тема Послания к Римлянам: человек оправдывается только верою, человек не оправдывается ничем другим, как только верою. Это тема, которая делает Послание к Римлянам, как говорят обычно в шутку богословы, «чисто католическим» – ровно так же, как тема созерцания Бога делает Первое послание Иоанна Богослова «чисто православным». Но когда три конфессии вот так разбирают себе по посланию, это, конечно, страшная чепуха и нелепость, потому что все послания не в меньшей степени «православные», чем «католические», не в меньшей степени «католические», чем «протестантские», и т. д. Это надо иметь в виду.

Человек оправдывается верою, а не делами. Мы иногда говорим так, и из этого следует, что главное – верить, а делать необязательно. Но Павел имеет в виду другое. Человек оправдывается верою, а не делами Закона, то есть не выполнением ритуала, не следованием ритуальным предписаниям, ритуальным табу. И очень понятно, почему об этом говорится именно в Послании к Галатам: потому что галаты, жители Малой Азии, – бывшие язычники, люди, глубочайшим образом укорененные в языческих религиях, и они очень хорошо понимают, что такое разного рода религиозные запреты. Там нельзя есть что-то, нельзя делать что-то, где-то нельзя быть с покрытой головой, а где-то, наоборот, нельзя быть с обнаженной головой, и прочее и прочее. Если вы имеете какое-то представление о древних религиях, то знаете, что все они построены из множества разных табу.

Так вот, человек оправдывается не выполнением этих религиозных табу, а верой, потому что и нам с вами сегодня понятно, что путь ритуальных запретов гораздо проще, чем путь веры. И нам с вами гораздо проще не есть мяса, рыбы и молока постом, не делать еще чего-то такого и выполнять, как нам кажется, закон Христов в чисто поведенческом плане, чем верить. Верить всегда труднее. Поведенческий путь – он всегда проще: ну, что может быть проще, чем не есть мяса? Ничего более простого придумать нельзя: это по силам каждому. А вот верить – это гораздо труднее. Тем более что мы с вами не всегда понимаем, чтó такое вера. Итак, апостол говорит: «Человек оправдывается не делами закона, а верою», – имея в виду, повторяю, дела в чисто ритуальном смысле.

Давайте возьмем пример Альберта Швейцера. Пример человека, который не верил в то, что Христос воскрес из мертвых, и вообще во многое, во что велит верить Церковь, он не верил. И поставил себя не только вне православной или католической, но почти даже и вне своей, лютеранской, значительно более либеральной, Церкви. А можем ли мы с вами по большому счету сказать, что он не верил? Нет. Мы, видя его житие, можем сказать, что на уровне своего ума он отрицал ту формулировку основ веры, которую предлагали его современники. Но по житию своему он, конечно, был таким христианином, до духовного уровня которого нам еще расти и расти, хотя всё, что касалось ритуала, Швейцер начисто отрицал. Значит, его вера стала такой, что в словах она вообще никак не выражалась. Но она была им показана через его житие, когда в климате, который был для него крайне вредным, он продолжал жить, и лечить своих чернокожих друзей, и устраивать для них всё новые и новые больницы. Несмотря на то, что Европа приняла его с распростертыми объятиями как одного из самых великих людей столетия, он оставался там, где, как он чувствовал, Бог ждал от него несения «бремен друг друга».

Так вот, что такое всё-таки вера? Мы очень часто цепляемся за то, что кто-то из наших современников или предшественников не верит в тот или иной догмат. И при этом мы как-то упускаем из вида, а что же это такое – вера? Говоря о вере, апостол Павел непременно вспоминает и здесь, в Послании к Галатам, и далее, в Послании к Римлянам, одного человека – Авраама. Вообще при слове вера всегда и непременно вспоминается Авраам. И здесь надо посмотреть, что же такое вера Авраама, о которой говорится в Ветхом Завете, в книге Бытия: «Авраам поверил Господу, и Он вменил ему это в праведность» (Быт 15: 6). Это один из любимых библейских стихов апостола Павла. Авраам поверил Господу, и Он, Бог, вменил ему это в праведность. В чем же заключается вера Авраама? Об этом смотрите 12-ю главу Книги Бытия: «И сказал Господь Авраму: пойди… из дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе; и Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословение…» (Быт 12: 1–2). «И пошел Аврам, как сказал ему Господь…» (Быт 12: 4). Вот в этом «И пошел Аврам, как сказал ему Господь» и выражена главная формула его веры, если хотите. Он не знает, куда идет. Он, Аврам, не знает, чтó ждет его впереди. Он знает только одно: что он бросает достаточно стабильную жизнь и делает шаг в абсолютную неизвестность. Это и есть акт его веры, потому что он верит, то есть доверяет Богу.

Вера – это прежде всего доверие. И когда мы говорим, что мы верим в Бога, это не значит, что мы признаем, что Бог существует. Очень многие люди признают, что Бог существует. Так можно признавать, что Бог существует, и быть исповедником «Бога философов и ученых». Когда-то Блэз Паскаль, человек, которого мы знаем, в основном, как математика и физика, пережил глубокий мистический опыт. На самом деле Паскаль был, конечно, в значительно большей степени христианином, чем математиком, и гораздо больше, наверное, сделал для Церкви, чем для физики или другой естественной науки, хотя для своего времени много чего изобрел. Но он пережил мистический опыт, когда услышал слова от Господа: «Аз есмь Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, а не Бог философов и ученых». Он до такой степени пережил услышанное, что записал на клочке бумаги эти слова и носил всю жизнь во внутреннем кармане своего сюртука этот клочок, который он назвал мемориаль. Вот этот мемориаль Паскаля и для него самого был главной святыней и затем для очень многих людей стал таковой.

Бог философов и ученых – это тот мироправитель, существование которого можно признавать – и очень многие признают, что в мире законы действуют таким образом, что всё в них непротиворечиво. Когда я еще был мальчишкой, одна дама (она работала на мехмате Московского университета) всегда говорила мне: «Для меня Бог – это сумма законов, действующих во Вселенной». Вот ее исповедание. Это типичное исповедание философов и ученых. А Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова – это Тот Бог, Которому они, патриархи, доверяли, по слову Которого они могли сделать шаг в неизвестность, по слову Которого они не боялись пойти, хотя шаг этот, с точки зрения здравого смысла, был абсурдным. Значит, вот что такое вера Авраама – это вера, которую, исходя из семантики современного русского языка, лучше всё-таки назвать не верой, а доверием.

Вот об этой вере и говорит здесь апостол Павел, когда призывает нас к вере Авраама. Но, повторяю, такая вера может быть только свободной. Она не может быть продиктована здравым смыслом, потому что она вся – как-то вопреки здравому смыслу. Она не может быть продиктована какими-либо аргументами, потому что для нее нет никаких аргументов. Она не может быть навязана, потому что навязать можно только в поведенческом плане, но заставить так думать невозможно. Мы очень хорошо знаем, что многим из нас многое в поведенческом плане навязывали, но при этом всё-таки думать, как от них требовали, люди не могли. Известно, что заяц, если его обучить соответствующим образом, будет зажигать спички, но это не будет ему нравиться. И мы тоже можем выделывать самые невероятные вещи в поведенческом плане, но это не значит, что у нас это есть внутри. А вот вера – это то, что внутри. Это то, что нам предлагает Христос, всё то, что Он, повторяю, из обязанности превращает в нашу неистребимую, из самых глубин сердца идущую потребность.

В числе гимнов святого Амвросия Медиоланского есть песнь, где говорится: «…чтобы стали чистыми глубины сердца», intima cordi. Хотя слова эти написаны на классической латыни, для какого-нибудь римского поэта они были бы абсолютно непонятны, потому что для римлян было непонятно, что такое «глубины сердца», глубины человеческого «я». Можно поступать так или поступать эдак, а что там внутри творится, это всё равно.

Но для нас, оказывается, совсем не всё равно то, что творится внутри, потому что если мы будем делать что-то, не чувствуя потребности, это будет нечто чисто поведенческое в нас. Это будет не наша вера, а это будет образ жизни, внешнее проявление тех условий, в которые мы поставлены.

Я помню, как-то меня приглашали освятить школу и сказали: мы хотим, чтобы это произошло в такой-то день. Я спрашиваю, почему именно в этот день. Потому что там в этот день не будет учеников, навязывать религиозный обряд ученикам нехорошо. Это нехорошо, потому что они не все этого хотят! Я говорю: совершенно верно, ни в коем случае этого делать нельзя – навязывать ученикам религиозный обряд! Но можно провести освящение в конце учебного дня, когда те, кто хочет, останутся, а те, кто не хочет, уйдут домой, и ни в коем случае, конечно, не следить, кто останется, а кто уйдет домой, то есть предоставить им право абсолютно свободного выбора. Вне такого, абсолютно свободного, выбора христианство теряет всякий смысл. Оно превращается в фикцию, в профанацию, в сплошное безобразие.

Послание к Римлянам

7 ноября 1995 года

Сегодня мы собираемся говорить о Послании апостола Павла к Римлянам – самом большом из его посланий, про которое можно сказать, что это второй вариант Послания к Галатам, потому что там и там поднимаются те же основные темы: рабство и свобода, вера как освобождающее начало в жизни человека. Вера, которая возвещается во всём мире, которая объединяет всех людей.

Вот с этого утверждения – о том, что вера носит всемирный характер, в сущности, и начинается Послание к Римлянам. Апостол говорит, что он благодарит Бога через Иисуса Христа «за всех вас, что вера ваша возвещается во всем мире» (Рим 1: 8). О том, чтó такое всемирный характер веры, мы довольно много говорили в прошлый раз. Для Послания к Римлянам этот тезис всемирности веры в Бога во Христе приобретает еще и новые формы. Апостол говорит: «…Не тот Иудей, кто таков по наружности, и не то обрезание, которое наружно, на плоти, но тот Иудей, кто внутренне таков, и то обрезание, которое в сердце, по духу, а не по букве» (Рим 2: 28–29). Таким образом, оказывается, что в Бога можно верить совсем иначе, идя внешне по иному пути, отличному от путей, которые были известны прежде. И, как бы подытоживая эту тему в конце 3-й главы послания, апостол восклицает: «Неужели Бог есть Бог Иудеев только, а не и язычников? Конечно, и язычников, потому что один Бог, Который оправдает обрезанных по вере и необрезанных через веру» (Рим 3: 29–30). Значит, Бог не только иудеев, но и язычников объединяет в Себе всех людей, независимо от того, кто они наружно, то есть, с точки зрения их внешности, с точки зрения их формального исповедания.

Вот, наверное, первый вывод апостола, который здесь, к концу 3-й главы Послания к Римлянам, делается уже таким определенным, каким он еще никогда не был в посланиях и каким он не будет в посланиях в дальнейшем. Из всех высказываний апостола о том, что нет разницы между эллинами и иудеями, скифами и другими народами, текст, который я привел только что, – как бы кульминационный: «Неужели Бог – это только Бог Иудеев, а не и язычников? Конечно, и язычников». И тезис этот очень важен, наверное, не только для времени апостола Павла, но и для наших с вами времен, потому что мы тоже одних людей противопоставляем другим, одних считаем людьми первого сорта, других – второго, третьего и т. д. Это очень страшно, потому что на самом деле это и есть хула на Духа Святого, когда мы людей начинаем подразделять на разные категории, как подразделяют товары: на первый, второй, третий сорт и т. д.

Ключевым словом всего послания, и это мы очень хорошо знаем, потому что об этом всегда говорим, является слово вера. Вера, через которую все согрешившие получают оправдание, вера, которая абсолютно обновляет всякого человека. Мы признаём, что человек оправдывается верою независимо от дел Закона. Разумеется, под выражением «дела закона» понимается исполнение ритуала. Значит, вот что говорит апостол Павел: мы признаём, что человек оправдывается верою независимо от исполнения ритуала. Иногда мы понимаем высказывание Павла таким образом, что достаточно верить, и тогда уже не нужны дела. Но здесь речь идет не о делах вообще, а о ритуальных делах, о выполнении ритуальных предписаний, ритуальных запретов. И этот самый стих – о том, что человек оправдывается верою независимо от дел ритуала, – является ключевым стихом всего послания, которое стало еще в начале XVI века, как сказал один видный протестантский богослов сегодняшнего дня, посланием нашего разделения, потому что именно Послание к Римлянам подняли на щит, на свое знамя представители новых конфессий – лютеране и кальвинисты, когда в XVI веке началась Реформация. Именно Послание к Римлянам они противопоставили учению Католической Церкви. Но когда уже в наше время французские богословы и библеисты работали над экуменическим переводом Библии, то оказалось, что как раз Послание к Римлянам – текст разделения – стал «текстом нашей встречи», как сказал покойный архиепископ Георгий (Вагнер), один из участников этого проекта, православный епископ Парижа. Потому что именно над текстом Послания к Римлянам более всего вместе работали французские богословы трех конфессий: православные, католики и протестанты, – готовя его новый перевод.

Итак, тезис о том, что верой оправдывается человек, становится здесь ключевым. «Все согрешили, все лишены славы Божией, но оправдание мы получаем даром» (см. Рим 3: 23–24). Не потому, что его зарабатываем, а потому, что Сам Христос приносит Себя за нас в жертву и платит по нашим долгам. Теперь, после того как мы получили оправдание, задача наша – уже не быть в числе Его палачей, а быть в числе Его соработников. Значит, задача не в том, чтобы заслужить спасение, заслужить прощение, заработать прощение, искупить грех. Мы часто говорим на исповеди: «Чем я могу искупить грех?» Его не надо искупать, потому что он уже искуплен Пречистой Кровью Спасителя. Наша задача заключается в другом – в том, чтобы дальше не быть среди тех, кто против Христа трудится в числе Его палачей, а быть среди Его соработников.

Но вот здесь возникает, наверное, самый главный вопрос. Мы говорим: «Человек оправдывается верою», – и очень любим повторять эти слова. Но что такое вера? Для того чтобы вполне понять этот текст об оправдании верою, надо, наверное, понять, чтó такое вера. И всякий раз, когда заходит речь о вере (мы это видели на примере Послания к Галатам, а сегодня видим на примере Послания к Римлянам), – апостол в качестве образца веры приводит Авраама. Что говорит Писание? «Аврам поверил Господу, и Он вменил ему это в праведность» (Быт 15: 6). Но как именно Авраам поверил Богу? Об этом дальше, в 4-й главе Послания к Римлянам, очень ясно, я бы даже сказал, до предела ясно говорит нам апостол. Речь идет о том, как явился Аврааму Бог у дубравы Мамре: как три Ангела пришли к Аврааму, и во время трапезы, которую предлагают Авраам и Сарра своим Гостям, Ангелы говорят о том, что у Авраама будет сын. И Авраам – теперь внимательно слушайте текст – «не изнемогши в вере… не помышлял, что тело его, почти столетнего, уже омертвело, и утроба Саррина в омертвении, не поколебался в обетовании Божием неверием, но пребыл тверд в вере, воздав славу Богу» (Рим 4: 19–20).

Итак, что же получается? Авраам не думал, что он старик и она старуха, не колебался в обетовании Божием, был тверд в вере и воздал славу Богу. Получается, что верующий человек не должен обращать внимания на ту реальность, среди которой он живет. Тут так и говорится: он не думал, что он старик и она старуха, а принял на веру то, чтó Бог сказал. Но если мы откроем лучшие издания Послания к Римлянам (лучшие издания Нового Завета, так называемые критические, теперь готовятся специальной международной комиссией; называется это «юбиэсовские издания» – от United Bible Societies), то мы увидим, что там нет частицы «не» перед словом «помышлял», думал. И тогда текст приобретает совсем другой смысл. Эта частица «не» появилась довольно поздно в византийских копиях текста Священного Писания. А в древних рукописях – и в греческом тексте, и в латинском переводе, и в других переводах Писания на древние языки частицы «не» не было. И вот как тогда начинает звучать этот текст: «Не изнемогши в вере (то есть, не устав верить. – Г.Ч.), он понимал, что тело его… уже омертвело и что утроба Саррина тоже в омертвении». Но дальше есть греческая частица δέ, усиление, которое незаметно в синодальном переводе: «но не поколебался в обетовании Божием неверием, а пребыл тверд в вере».

Итак, смотрите, получается совершенно новый смысл: хотя и прекрасно понимал, что он старик и она старуха, однако пребыл тверд в вере, однако поверил. Значит, получается, что вера – не просто сладенькое необращение внимания на то, чтó происходит вокруг. Получается другое: что вера – это дерзновенное отношение к действительности, когда мы понимаем, что согласно естеству – «чину естества», как сказано в Каноне Андрея Критского, – что-то невозможно, но если Бог говорит, значит, Он может этот «чин естества» преодолеть и победить.

Авраам прекрасно понимает, что согласно чину естества сын у них родиться не может. Но, несмотря на очевидность, несмотря на аргументы, несмотря на то, что он это прекрасно понимает, он верит. Значит, это вера вопреки тому, чтó нам говорят обстоятельства, это вера вопреки тому, чтó мы видим и чтó мы, видя, констатируем. Это вера, которая побеждает принуждающую силу обстоятельств. Вот почему потом скажет знаменитый Тертуллиан: «Верую, потому что это абсурдно». Он хотел сказать не совсем так, как мы понимаем эти слова. Он хотел, наверное, сказать, что верит, хотя это абсурдно. Но ежели он доверяет, то его доверие уже не связано с тем, что это абсурдно. То есть, вера – это победа нашего личного человеческого доверия над аргументами, которые, естественно, обладают огромной силой, – вот что такое вера. Нам незачем верить в то, что мы и так знаем. Если мы верим, то тем самым мы вступаем в борьбу с естественными аргументами. Если мы даем деньги взаймы человеку, который вроде их не должен ни при каких обстоятельствам вернуть, мы верим ему. И он возвращает в конце концов эти деньги. Это и есть простейший случай проявления человеческой веры. Значит, вера всегда есть победа над аргументами, которые, казалось бы, свидетельствует против.

Авраам прекрасно понимает, как говорит апостол, что он старик, прекрасно понимает, что Сарра старуха, но, несмотря на это, верит Богу. А в византийском тексте получилось всё совсем по-другому. Авраам как бы не думает о том, что он старик и она старуха, и слепо верит. То есть, верующий, с точки зрения византийского сознания, как бы не замечает действительности. Значит, вера в византийском миропонимании – это вера человека, который не замечает действительности и верит, потому что он такой блаженненький, в дурном смысле этого слова, не замечающий реальности.

Апостол же говорит совсем о другой вере – о вере человека, который прекрасно понимает, что такое реальность, отдает себе отчет в том, чтó происходит с ним и вокруг него, но, несмотря на это, верит. Значит, вера есть не просто отсутствие здравого смысла, но наша победа над здравым смыслом. Это не всегда просто вместить человеку. И средневековому сознанию как-то проще было пройти мимо этого явления, не задерживаться на нем, не задумываться о нем. Но современное христианство возвращается к истокам, возвращается к апостольскому пониманию веры. И слава Богу! Это главная, наверное, победа сегодняшнего христианства, что оно вновь становится апостольским, вне зависимости от того, к какому исповеданию мы принадлежим. Через веру достигается мир с Богом. «Оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией. И не сим только, но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает, потому что любовь Божия изливается в сердца наши Духом Святым, дарованным нам» (Рим 5: 1–5).

Вот это тоже чрезвычайно важное место. Смотрите: нет опыта без терпения, но без опыта нет надежды. Поэтому наша надежда (а надежда для апостола – это почти синоним слова «вера») зиждется всегда на нашем личном религиозном опыте. Вот почему говорят обычно об опасности неофитства, когда человек, недавно пришедший в Церковь, еще не имеющий многолетнего духовного опыта, принимает образ мыслей за веру, принимает сумму точек зрения, сумму взглядов за веру, когда эта вера еще не испытана через его личное терпение, личный опыт, то есть, когда она не есть надежда, которая выросла из терпения через личный опыт веры. Такие люди бывают очень нетерпимы, непримиримы в их исповедании, потому что их исповедание не есть упование, не есть надежда, а есть некий образ мыслей, идеология.

Итак, через мир с Богом начинается наше обновление в вере. Об этом говорит 6-я глава послания, где содержится зачало, читаемое обычно во время Таинства Крещения: «Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились?» (Рим 6: 3). Само погружение в купель, в воду купели – как бы погружение в смерть Христову, и выход крещеного из купели – совоскресение вместе со Христом и участие в Его пасхальной победе над смертью.

Мы, говорит дальше апостол, погребены были вместе с Ним погружением в смерть, потому что такое крещение – βάπτισμα, погружение в купель, есть подобие смерти Его. Мы погребены были вместе с Ним погружением в смерть, чтобы, «как Христос воскрес из мертвых во славу Божию, так и нам ходить во обновлении жизни. Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения» (Рим 6: 4–5). Иными словами, мы делаем через это таинство шаг к совоскресению со Христом. А раз к совоскресению, значит, и к соработе с Ним. И дальше апостол Павел говорит об этом с чисто библейской откровенностью: «Ибо, когда мы жили по плоти, тогда страсти греховные, обнаруживаемые законом, действовали в членах наших, чтобы приносить плод смерти» (Рим 7: 5).

Я уже много раз говорил: Библия – до такой степени откровенная книга, что откровенность ее не создает положительных персонажей. Из Библии мы видим, что праотец Авраам хитрит, и праотец Иаков вечно ссорится со своим братом. Причем мы прекрасно понимаем, если читаем Библию, а не катехизис, что в ссорах Иакова с его братом прав всё-таки Исав. И нормальный, психически здоровый и духовно здоровый человек в конфликте между братьями будет на стороне не Иакова, а Исава. На стороне Иакова будет только человек, мозги которого задурманены средневековыми катехизисами.

Мы прекрасно понимаем, что один брат пришел после работы голодный и просит у другого поесть. И брат ему дает, но требует взамен нечто абстрактное. И мы понимаем, конечно, что здесь этот брат выступает, в общем, как негодяй. А Исав ведет себя, как нормальный человек. И дальше, когда со слепым и умирающим Исааком его жена и сынок проделывают всякие опыты, подсовывая одетого в шкуру одного под видом другого, я думаю, что нормальный человек, читая этот текст, будет, конечно, на стороне Исава, а не на стороне Иакова. Но для средневекового сознания – а оно было древнеегипетским, если хотите, – было ясно: если это праотец, если это патриарх, он должен быть во всём прав, а кто против него, тот во всём неправ. Поэтому и святоотеческая литература характеризует Исава как негодяя и мерзавца[4], и талмудическая литература называет Исава негодяем. Но только если святоотеческая литература просто ругает Исава: вот он плохой – и всё, там аргументации нет никакой, то всё-таки талмудисты были народ мечтательный, с более развитым умственным подходом к реальности. И поэтому в Талмуде написано, что Исав был идолопоклонником, у него были идолы, он им поклонялся. Но слепой Исаак об этом, естественно, не знал, а Ревекка и Иаков его жалели, скрывали идолопоклонство Исава от своего слепого главы семейства.

Конечно, вы сами понимаете, что это сказка, которой в Библии нет. Это выдумка средневековых толкователей, желавших как-то оправдать неблаговидный поступок Иакова. Но что же поделаешь? Все люди, все человеки, и людей, нарисованных только белой краской, не бывает. Положительные герои бывали только в древнеегипетской, в вавилонской литературе, либо в советских фильмах пятидесятых годов. А больше нигде не бывает положительных героев. У нас у всех есть и такие, и такие качества. И если мы почитаем, скажем, Житие преподобного Сергия Радонежского, то увидим, что святой, которого мы так любим и который является молитвенником за нас всех и нашим защитником, ссорился со своим братом, и брат занимал в этой ссоре более нормальную позицию, чем преподобный Сергий. И что к преподобному Сергию, так же как и к любому другому человеку, относятся слова: «Яко несть человек, иже жив будет и не согрешит. Ты бо Един токмо без греха».

Провозглашая эти слова, мы говорим, что, действительно, только Бог без греха, а все мы, включая великих святых, обременены какими-то грехами. Другое дело, что святые умеют победить эти грехи, подняться, несмотря на эти грехи, одолевая их, как сумел победить свою капризность преподобный Сергий Радонежский, как побеждает свои конфликты с братом Иаков. Несмотря на эти конфликты, он есть носитель таких черт, которые делают его патриархом и тем человеком, с которым говорит Бог.

И так в жизни каждого из нас: как бы мы ни были хороши, мы все носители не только положительных, но и отрицательных качеств. И апостол Павел – то же самое: он честно говорит о том, что и он – носитель греха, а не то что, как часто мы говорим, «в них грех, а в нас только праведность, и мы правы, а они неправы». Этому посвящена 7-я глава, где Павел говорит: «Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех» (Рим 7: 15–17). Смотрите – это прямо и очень откровенно: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим 7: 19). Таковы мы все, и апостол не исключение. Но только апостол находит путь, идя по которому, можно победить то злое, «которого не хочу, а делаю». То есть, апостолу открывается тот путь, который некогда открылся Иакову, открылся преподобному Сергию и который не всегда открывается нам.

Итак, в нас живет грех, и грех толкает нас делать то злое, что мы, в общем, не хотим делать. Вытеснить этот грех можно только одним путем: если его место, его жилище внутри нашего человеческого «я» займет Сам Господь. Если только Дух Божий живет в вас, говорит апостол, то вы уже не по плоти живете, а по Духу. И даже если в этой храмине – не случайно и Спаситель в Евангелии, и апостол вслед за Евангелием уподобляют нашу природу человеческую, наше человеческое «я» жилищу, – в этом жилище могут жить бесы, в этом жилище может жить грех, но в это же самое жилище может Бог вселиться Духом Святым. И если Дух Божий живет в вас, то вы живете уже не по велениям плоти, вы живете уже по-новому. И тогда можно будет воскликнуть вместе с апостолом, как он восклицает в Послании к Галатам: «И уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал 2: 20). Значит, это и есть победа святого над его собственной греховностью, над его грехом, победа, в результате которой грех вытесняется из нашего «я» и место греха занимает Господь. Мы не знаем, говорит апостол, «мы не знаем, о чем молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными» (Рим 8: 26). Мы не умеем молиться, но Сам Господь Духом Святым молится в нас, если Он вселяется в нас, если наше «я» из жилища греха превращается в жилище Бога.

Вот здесь, наверное, кончается богословский трактат и начинаются конкретные наставления. Основная масса таких наставлений приходится на последние главы. Вот, например, 12-я глава, с 11-го по 21-й стихи – это уже конкретные наставления: «В усердии не ослабевайте, духом пламенейте, Господу служите… в нуждах святых принимайте участие, ревнуйте о странноприимстве. Благословляйте гонителей ваших, благословляйте, а не проклинайте… Будьте единомысленны между собою; не высоко-мудрствуйте, но последуйте смиренным; не мечтайте о себе, никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками. Если возможно с вашей стороны, то будьте в мире со всеми людьми. Не мстите за себя… Не будьте побеждены злом, но побеждайте зло добром». Таковы конкретные наставления Павла, для того чтобы действительно в храмину духа превратилось наше человеческое «я».

В 14-й главе Павел говорит о Царствии Божием, которое есть «не пища и питие, но праведность, и мир, и радость во Святом Духе» (Рим 14: 17). Здесь апостол возвращается к тому, с чего начал: верой, а не делами ритуала оправдывается человек, и Царство Божие, которое входит в нас, не есть тот или иной ритуал, не есть пища и питие. Царство Божие – это праведность, и мир, и радость в Духе Святом.

Последняя часть послания представляет собой множество приветствий, переплетение множества имен живших в то время людей, о которых мы, в общем, больше ничего не знаем. Они упомянуты в 16-й главе Послания к Римлянам, и больше ничего о них не известно. Но дело в том, что в Церкви нет «человека вообще». «Человек вообще» есть в умственных теориях. В Церкви же есть только конкретный человек. И потому перечисление множества конкретных имен выводит нас на тезис о том, что в реальной жизни реальной

Церкви нет какого-то абстрактного человека. Есть только живые люди, каждый со своим конкретным именем, каждый со своей конкретной судьбой[5].

Итак, мы с вами по первому разу прочитали послание до конца. Но экзегеты ХХ века заметили в этом тексте то, чего прежде не замечали богословы и библеисты. Здесь из главы в главу говорится о страданиях человечества. В начале, с 1-й по 3-ю главу, речь идет о том, что в результате грехопадения страдают язычники и евреи, наказанные Богом, отвергнутые Богом. Они оправдываются благодаря Христовой благодати, которая проливается на тех, кто верит: «получая оправдание даром, по благодати Его…» (Рим 3: 24 и след.).

Значит, первый тезис или первый тип оправдания заключается в том, что человечество (здесь: язычники и евреи) страдают, ибо они несут в себе Адамов грех, но по благодати Христовой те, кто верует, получают оправдание.

Второй тип оправдания. Страдает человечество, которое соединено в ветхом Адаме, – это 5-я глава. Но их, людей, которых некогда соединил в себе ветхий Адам, спасает то, что теперь они едины во Христе.

Третий тип оправдания. Человечество страдает в рабстве, под рабством Закона – это 7-я глава. Но от этого рабства оно освобождается Духом Святым. Это 8-я глава.

И, наконец, страдает Израиль, который отвергает Мессию. Но от этого его спасает соединение иудеев и язычников в единое целое в новом Израиле – в Церкви. Это 11-я глава.

Если мы, разделив послание на эти четыре блока (не скажем «главы», потому что главами мы называем то деление текста, которое есть в наших изданиях), – на эти четыре смысловые части, то очень быстро заметим один момент: в каждой части – своя терминология. В первой части речь идет о том, что и язычники, и евреи страдают, наказанные Богом, но их освобождает Христос от этого наказания, – терминология юридическая. Ключевое слово этой первой части – правда, или справедливость, δικαιοσύνη. Итак, смотрите: здесь в юридических терминах описано, что, наказанное Богом, человечество страдает. Приходит Христос и Своей благодатью его, человечество, освобождает.

И тут возникает важный вопрос, который я, по-моему, задавал неоднократно, но который я всё-таки позволю себе задать еще раз: а в чем заключается Адамов грех? В чем заключается Адамово грехопадение? В чем заключается то, что потом средневековые богословы назовут термином peccatum originale – первородный грех? В чем он? Неужели в том, что Адам съел яблоко? Ну, съели, Боже мой, ну и что же такого из того, что они съели яблоко? В этом еще нет никакого греха, во-первых. А во-вторых, там, где яблоко, там всегда чистой воды мифология. Это Владимир Николаевич Топоров и Вячеслав Всеволодович Иванов могут рассказать очень хорошо, гораздо лучше, чем я. Но поскольку их здесь нет, достаточно взять двухтомник «Мифы народов мира», второй том, статью «Яблоко», и там прочитать. Я не знаю, кто именно написал эту статью, но там рассказано, какое место яблоко занимает в мифологии разных народов. Сразу вспоминается – и для этого не надо быть большим специалистом – о том, что из-за яблока началась Троянская война.

Значит, всё-таки, наверное, не в яблоке дело. А текст, в котором говорится о грехопадении, по-настоящему важный – он содержится в 3-й главе книги Бытия, когда Бог зовет Адама: «Где ты?» Адам пугается и говорит, что он наг. «Услышах слух Твой и убояхся», – мы поем в одном из ирмосов. А Бог спрашивает: «Кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от дерева?» И что на этот вопрос отвечает Адам? Он говорит: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел» (Быт 3: 11–12). Значит, Адам сразу этим ответом обвиняет в одной фразе и Бога, и Еву: это не я виноват, это жена, которую Ты мне дал. То есть, вот они, два виноватых в Адамовом грехопадении – Ева и Бог. «Жена, которую Ты мне дал» – бросается вместо покаяния; обвинение Богу бросается в лицо. Вот он, Адамов грех – грех безответственности. И мы в чем только не каемся – во всём! – но никогда не каемся в безответственности, хотя это и есть Адамов грех.

Каким образом Иисус побеждает Адамов грех? Да тем, что Он берет на Себя ответственность! Победа Христа Спасителя – это прежде всего упразднение человеческой безответственности. Итак, об этом в Послании к Римлянам написано в терминах юридических. О том, что человечество, соединенное в ветхом Адаме, страдает, и их, людей, соединенных в ветхом Адаме, спасает то, что теперь они соединены во Христе. Об этом говорится в словах сакраментального характера. Здесь ключевым словом, повторяющимся из стиха в стих великое множество раз, буквально на одной странице, будет слово благодать. Вот что спасает – благодать Христова! – от разобщенности в ветхом Адаме.

Наконец, о том, как человечество освобождается от рабства Закона, говорится словами, где ключевое место занимает слово дух. Опять-таки на двух, наверное, страницах текста оно становится главным, бессчетное число раз повторяющимся словом. (Это очень важный метод для анализа Павловых текстов – выявление ключевых слов. Так, во всём послании, от начала до конца, ключевое слово – вера. То же самое и в его четырех частях: в первой части это слово справедливость, во второй части это слово благодать, в третьей части это слово дух, в последней части это слово народ.)

Итак, человек страдает в рабстве у Закона. Почему человек страдает в рабстве у Закона? Об этом очень хорошо, с особой жесткостью, присущей этому тексту, говорится в Послании Иакова (в силу этой жесткости даже Мартин Лютер отвергал этот текст, считал его апокрифическим, не входящим по-настоящему в Новый Завет). Кто соблюдает весь Закон, но согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновен перед Законом. Итак, нарушив одну, пусть даже самую малую заповедь, мы оказываемся виновны перед всем Законом. В сущности, об этом уже шла речь, Павел не только в Послании к Римлянам об этом говорил. В 3-й главе Послания к Галатам он пишет: «А все, утверждающиеся на делах закона, находятся под клятвою. Ибо написано: “проклят всяк, кто не исполняет постоянно всего, что написано в книге закона”» (Гал 3: 10).

Всё, что написано в книге Закона, надо исполнять постоянно, потому что, нарушив хотя бы что-то из Закона, мы сразу оказываемся виноваты перед Законом. И поэтому жизнь ортодоксального иудея, жизнь благочестивого иудея превращается в постоянное выполнение ритуальных заповедей, которое заслоняет от него вообще всю реальность, делает человека абсолютно нечувствительным к реальности, абсолютно нечувствительным к тому, чтó происходит вокруг него, потому что он должен все бесчисленные заповеди, которых более шестисот, соблюсти. И, таким образом, жизнь превращается в детскую игру, когда надо, кидая фишку, пройти и не сорваться с дороги, попав на какую-то ненужную цифру.

Это тупик, в который заводит человечество ортодоксальный иудаизм. Мы это очень хорошо видим на примере государства Израиль, где ортодоксальные иудеи постоянно заводят жизнь целого народа в тупик. Что такое иудейская ортодоксия, мы все увидели в минувшее воскресенье, когда был убит Ицхак Рабин – совершенно потрясающий человек, выросший из обычного военного в политика мирового масштаба, человек мира, человек, который начал диалог с Арафатом. А представляете себе, как это было трудно? Арафат очень сложная личность, чтобы не сказать больше, но Рабин сумел начать этот диалог и блестяще провел его, и мир на Святой земле всё-таки установился, причем не только мир с арабами, но и мир внутри Израиля, мир с христианами. Во времена премьерства Ицхака Рабина прекратились погромы христиан, их церквей и монастырей в Израиле, которые всегда имели место, особенно в тот период, когда у власти была партия «Херут» во главе с Менахемом Бегином. А Ицхак Рабин – это был человек, которого действительно сейчас оплакивает весь Израиль. Может быть, кто-то видел по телевидению студентов, которые всю ночь стояли с горящими факелами перед зданием кнессета. Это были мальчики и девочки, которые хотят учиться, которые хотят жить в ХХ веке и не быть рабами бесконечного ритуала, потому что, повторяю, жизнь ортодоксального еврея превращается в такое исключительное выполнение ритуала, когда всё живое из жизни уходит.

Со времен апостола Павла прошло уже два тысячелетия, но ситуация, о которой он говорит, остается очень острой. И до сих пор всякий, кто весь Закон выполняет, но нарушит хотя бы одну заповедь, оказывается виновным перед всем Законом. Закон можно исполнить, только выполнив все заповеди сразу. Ну, понятно, что это невозможно. А Христос есть воплощенная Тора, Христос есть воплощенный Закон. Как апостол Павел говорит: явилась правда Божия во Христе Иисусе. Вот это место Послания к Римлянам: «Но ныне, независимо от закона, явилась правда Божия, о которой свидетельствуют закон и пророки…» (Рим 3: 21 и след.). Христос есть воплощенный Закон. И поэтому для христиан открывается новый путь. Не путь выполнения каждой из шестисот тринадцати заповедей по отдельности, а путь подражания Христу, путь движения по жизни вслед за Ним. Этот новый, совершенно удивительный путь, новый не только для эпохи апостола Павла, но новый для каждого поколения и для каждого нового человека, и предлагается здесь, в этом послании. Это путь веры, это путь вслед за Иисусом по Его дороге. Повторюсь: путь подражания Христу, Который есть воплощенная справедливость, воплощенный Закон. И, идя за Ним, уже не надо выполнять каждую заповедь в отдельности, их теперь можно выполнять все вместе. Они переросли во что-то другое, что-то абсолютно новое. Этот момент, наверное, можно назвать эпилогическим для всего Послания апостола Павла к Римлянам.

Итак, здесь предлагается не просто путь веры, но путь за воплощенной справедливостью, путь подражания. Если путь веры считали своим протестанты, то путь за Христом и путь подражания – это путь Церкви с первых веков ее существования на земле. И таким образом оказывается, что этот текст из текста-спора, из текста-конфликта превращается в текст нашей встречи, если мы его читаем на современном уровне, если мы глубоко вдумываемся в каждое его слово. И добавлю еще под конец, что особенной, удивительной чертой Послания апостола Павла к Римлянам будет потрясающая откровенность апостола, который говорит не о грехе вообще, а о своем грехе в частности; который, говоря о грешащем человечестве, не противопоставляет себя ему, а выступает именно как один из тех, кто это человечество составляет и прямо и откровенно говорит о своем грехе.

Быть может, и те тексты, которые теперь составляют Библию, оказались в одном переплете и стали Словом Божиим потому, что они такие откровенные, что Библия – это, наверное, единственная книга, которая не боится говорить о недостатках тех, кого мы любим, кто нам дорог, о недостатках тех, кому мы пытаемся подражать, кого считаем учителями. Мы смело можем с вами идти по пути патриарха Иакова, потому что знаем о его недостатках; Библия их не скрывает от нас, говорит о них откровенно. О его достоинствах меньше говорится, чем о недостатках. Но когда в современной литературе говорится о каком-нибудь великом человеке – и только о его достоинствах, а потом вдруг мы узнаём о его недостатках, то это очень часто ведет к разочарованию, к тому, что человек, из которого мы сделали идола, вообще перестает для нас существовать, хотя человек должен для нас существовать в силу ценности его личности, а не в силу того, что он состоит только из одних положительных качеств.

Вот это – важнейший или один из важнейших библейских уроков, причем урок, до сих пор нами не пережитый. Я сейчас вдруг вспомнил почему-то, какую бурю вызвало появление у нас в стране в самиздате книги Андрея Синявского «Прогулки с Пушкиным», как люди возмутились тем, что Андрей Донатович Синявский заставил Пушкина сойти с пьедестала и стать таким же человеком, как мы, заставил Пушкина ходить по земле, а не стоять над нами. Показал, что он не только из одних положительных качеств состоял, что у него были недостатки. Для меня, например, эта книга как раз была очень важной, потому что я увидел через нее очень живого Пушкина, а не тот золоченый (или залаченный) идол, который представал перед нами в работах советских литературоведов, где уж если хороший, то вообще он хороший, если плохой, то во всём плохой, и никаких полутонов не бывает. Но это чисто древнеегипетский подход к действительности, в котором нет ничего от реальной жизни.

В следующий раз мы с вами будем читать Первое послание к Коринфянам, послание, которое можно назвать евхаристическим, в котором центральное место занимает тема таинства Евхаристии. Я уже говорил о том, что библейская наука условно разделила послания на сотериологические, в которых речь идет о спасении (каковы Послание к Римлянам, два Послания к Коринфянам и к Гала-там), христологические, в которых речь идет о Христе (как Послания к Колоссянам, Ефесянам и Филиппийцам), эсхатологические, в которых речь идет о конце истории (как Послание к Фессалоникийцам) и пастырские (к Тимофею, к Титу, к Филимону), где речь идет об устройстве Церкви, должности пастыря в Церкви. Но это достаточно условное деление. Наверное, надо искать другие способы группировать послания.

Первое послание к Коринфянам

14 ноября 1995 года

В прошлый раз мы говорили о Послании к Римлянам, теперь давайте говорить о Первом послании к Коринфянам. В 10-м стихе 1-й главы задается тема послания. Павел говорит, что труд его посвящен тому, чтобы «вы соединены были» в одном умонастроении и в одних мыслях. То есть, тема этого послания – единство: единство христианской общины и единство христиан в целом, надо так полагать. И дальше он говорит об этом довольно резко: «…От домашних Хлоиных стало мне известно о вас, братия мои, что между вами есть споры. Я разумею то, что у вас говорят: “я Павлов”; “я Аполлосов”; “я Кифин”; “а я Христов”» (1 Кор 1: 11–12). На самом деле, наверное, в первоначальных рукописях было не «я Христов», а «я Криспов[6]». То есть, одни говорят: «я Павлов»; другие – «я Аполлосов»; третьи – «я Кифин»»; а четвертые – «а я Криспов». Но «разве разделился Христос? – дальше восклицает Павел, – разве Павел распялся за вас? или во имя Павла вы крестились?» (1 Кор 1: 13).

Итак, Христос не разделился, и крестились вы не во имя Павла или во имя Аполлоса, а во имя Христово. Дальше эта тема продолжается в этом направлении. И еще раз к этим примерам обращается Павел в 3-й главе: «Ибо когда один говорит: “я Павлов”, а другой: “я Аполлосов”, то не плотские ли вы? Кто Павел, кто Аполлос? Они только служители, через которых вы уверовали, и притом поскольку каждому дал Господь. Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог; посему и насаждающий и поливающий есть ничто, а все Бог возращающий» (1 Кор 3: 4–7). И ниже в этой главе: «Павел ли, или Аполлос, или Кифа, или мир, или жизнь, или смерть, или настоящее, или будущее, – все ваше; вы же – Христовы, а Христос – Божий» (1 Кор 3: 22–23).

Значит, более всего в начале послания апостола беспокоит одно – разделения внутри Церкви, когда люди, избрав себе духовного руководителя, противопоставляют свой путь всем остальным возможным путям. Если допустить, что всё-таки в 12-м стихе 1-й главы не «я Криспов», а «я Христов», то я предполагаю такое чтение: я имею в виду, говорит Павел, что у вас говорят – «я Павлов», «я Аполлосов», «я Кифин», но я, говорит Павел уже о себе, – Христов. Разве разделился Христос? А я Христов, говорит. Вот вы такие, что один Павлов, другой Кифин, третий Аполлосов. А я, говорит Павел, я Христов! Разве Христос разделился? Разве это Павел распялся за вас? – и т. д.

И, заявив эту тему единства, сразу, непосредственно за этим Павел выдвигает одно из самых парадоксальных утверждений в своих писаниях. Проповедь, κήρυγμα – это глупость. Я имею в виду стихи 22-й и 23-й 1-й главы: «Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев – соблазн, для Еллинов – безумие». Так написано в синодальном переводе. Но, конечно, те, кто хотя бы немного знает греческий язык, знают, что μωρία – это не безумие, и не юродство, и не что-то другое, это просто глупость. Итак, здесь прямо и ясно утверждается, что проповедь Евангелия – это глупость для тех, кто не верит. Если мы не верим, то всё, что говорится в Евангелии, и всё, что говорится в Церкви, и всё, что делается в Церкви, – это глупость. Только тогда обретает смысл церковная истина, истина Евангелия, когда мы верим.

Мессия распятый, Христос, позорно умирающий на кресте, – это скандал, камень на дороге, непреодолимое препятствие для иудеев, тех иудеев, которые ждут Мессию, грядущего во славе. Они ждут: вот Он придет во славе, утвердит Свой порядок, упасет народы жезлом железным. И вдруг Он приходит в драном хитоне. И мало того, что со всякими сомнительными людьми ходит по пыльным дорогам Галилеи и проповедует уже совсем сверхсомнительным людям то, чтó хочет сказать, но Он еще и погибает позорной смертью. То есть, для иудея принять такого Мессию просто невозможно, потому что они ждут Его такого, Который в силе, со славой придет и Который накажет сразу Своих врагов, врагов народа Божьего и насильственным образом установит тот порядок, который, по их представлениям, Он должен установить. Значит, для них это скандал, для них это непреодолимое препятствие. Они не могут в Мессию – в такого, каким Он пришел, – поверить. А для эллинов это просто чепуха, это просто глупость, потому что после Платона и Аристотеля, после стоиков и других мыслителей античности этот Человек ничего нового, ничего такого, что могло бы поразить, что могло бы дать какие-то новые импульсы для работы ума, не говорит. И отсюда, по этой причине, разделение неизбежно. Неизбежно наше разделение, если мы хотя бы в малой степени идем либо тем, либо другим вариантом пути: либо за иудеями, либо за эллинами.

Ну, а если мы с вами подумаем хорошо, то поймем, что все мы в той или иной степени всё-таки выбираем либо ту, либо другую дорогу. Либо нам хочется видеть Бога, Который явил Себя миру через чудеса, Который показывает нам Свою силу, либо нам хочется новой мудрости. И, не находя ее в Евангелии, мы начинаем сомневаться и выбираем для себя какой-то новый вариант веры, новое «евангелие». И именно по этой причине Павел говорит: поэтому «я рассудил быть у вас не знающим ничего, кроме Иисуса, и притом распятого» (1 Кор 2: 2). И это несмотря на то, что он знаком прекрасно и с иудейской мудростью – все мы знаем, что этот человек учился у Гамалиила и достиг в своем учении больших успехов, и знаем мы в настоящее время, и очень неплохо, что и к эллинской мудрости Павел тоже был приобщен, потому что сегодня, внимательно читая Павловы тексты, можно найти в них довольно много цитат или намеков, во всяком случае, на тексты античных авторов. Он достаточно хорошо владеет терминологическим аппаратом античных философов. Так что и в этом смысле он человек образованный. Но, тем не менее, он говорит: «Я рассудил быть у вас не знающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого», − именно для того, чтобы не добавлять повода для всех разделений, по поводу которых он сейчас расстраивается. Потому что «никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос» (1 Кор 3: 11). И его, Павла, задача – чтобы только на Христе, но ни на чем другом, строилась церковная истина. Поэтому «очистите старую закваску, чтобы быть вам новым тестом, так как вы бесквасны, ибо Пасха наша, Христос, заклан за нас» (1 Кор 5: 7).

Значит, единственный способ избежать тех разделений, о которых говорит апостол Павел, или любых других разделений – это христоцентричность нашей веры. Когда в центре нашей веры Христос, то нам тоже никакие разделения не страшны. Но когда в центре нашей веры оказывается не живой Христос, а некая теологема – Добротолюбие православных, томистическое богословие католиков, Библия для протестантов, – тогда начинаются наши разделения. Да, даже Библия не может быть в центре нашей веры. В центре нашей веры может быть только Сам Христос живой, поскольку Библия есть не больше, чем Его икона.

Итак, Христос объединяет нас в единое целое, Христос действительно соединяет церковный народ. И поэтому апостол Павел восклицает: «Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет!» (1 Кор 6: 15). И дальше, в 19-м стихе 6-й главы: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои?» Об этом, правда, речь уже была выше, в 3-й главе: «Разве не знаете, что вы – храм Божий и Дух Божий живет в вас?» (1 Кор 3: 16). И об этом речь будет ниже, в 8-й главе: «Но у нас один Бог Отец, из Которого все, и мы для Него, и один Господь Иисус Христос, Которым все, и мы Им» (1 Кор 8: 6). О том же самом Павел говорит и в следующем, Втором послании к Коринфянам: «…Ибо вы – храм Бога живого, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, а они будут Моим народом» (2 Кор 6: 16). И несколько по-другому, но, в сущности, о том же говорится в Первом послании к Коринфянам: «Дары различны, но Дух один и тот же; и служения различны, а Господь один и тот же; и действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех» (1 Кор 12: 4–6).

Значит, оказывается, если апостолу дорог какой-то тезис, то он его обязательно внутри одного послания повторит три или четыре раза, и в других посланиях мы обязательно найдем повторы. Это очень важный критерий, которым ни в коем случае нельзя пренебрегать, когда работаем с апостольскими текстами. Всё, что апостолу важно и по-настоящему дорого, он повторяет многократно. Ежели мы найдем такое свидетельство, что текст этот не один раз встречается в апостольском корпусе, значит, он действительно дорог апостолу. А если какой-то текст встречается только один раз, это не говорит о том, что в нем заключена важная магистральная мысль апостола. Это может быть суждение, высказанное по конкретному поводу, и есть в этих текстах материал чисто конкретный, относящийся к той ситуации, ради которой он пишет послание. Но когда, отталкиваясь от конкретной ситуации, он излагает те мысли, которые ему очень дороги, послание всегда выходит за рамки такой конкретной ситуации. Повторяю: если тема ему дорога, то он к ней обязательно возвратится один, а потом, наверное, и другой раз.

И вот здесь к теме Тела Христова и внутреннего единства человечества в одном Теле прибавляется еще один тезис – о том, что Христос умер за каждого из нас, не просто за наши грехи, не просто за нас, но за каждого из нас. Это прежде всего 8-я глава, 11-й стих: «И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос». Речь идет о конкретном человеке, который смутится из-за тебя, и апостол подчеркивает: а ведь за него Христос умер. Но, в сущности, об этом есть и раньше. Я имею в виду 6-ю главу, 20-й стих: «Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших, и в душах ваших, которые суть Божии» (1 Кор 6: 20). И несколько ниже Павел снова повторяет: «Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков» (1 Кор 7: 23).

«Вы куплены» − эти слова обращены непосредственно к тому, кто слушает или читает, как бы высветленным, подчеркнутым местоимением «вы». Да, мы куплены дорогою ценою. Да, мы составляем единое тело. Да, во Христе мы едины. Но это единство приводится в действие, актуализируется или обретает силу только через приобщение. Апостол говорит: «Чаша благословения, которую благословляю, не есть ли приобщение Крови Христовой? Хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение Тела Христова?» (1 Кор 10: 16). Хлеб, который преломляется, κλῶμεν; он говорит: τòν ἄρτον ὃν κλῶμεν, а вы, может быть, знаете, что κλάσις, ἡ κλάσις τοῦ ἄρτου – это древнейшее название Таинства Евхаристии: Преломление хлеба. Итак, хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение Телу Христову? И дальше: «Один хлеб, и мы многие одно тело; ибо все мы причащаемся от одного хлеба» (1 Кор 10: 17).

В Дидахе, Учении Двенадцати апостолов, одном из древнейших памятников христианской письменности и богословия после Нового Завета, говорится о том, что в древнейшей анафоре, то есть в древнейшем тексте Литургии, который совершался еще до времен Иоанна Златоуста, была такая фраза: «Как этот преломляемый хлеб, быв рассеян по холмам и будучи собран, сделался единым, так да соберется Церковь Твоя от концов земли в Царствие твое» (Дидахе, гл. 9). А действительно, ведь они же собирали в разных местах этот хлеб, на маленьких таких участочках полей. Так и Церковь Твою тоже сделай единой! Значит, эта молитва из древнейшей анафоры, которая сохранена в Дидахе, навеяна теми же самыми чувствами, о которых говорит апостол Павел в 10-й главе Первого послания к Коринфянам: нас много, но мы все – одно тело, ибо мы причащаемся от одного хлеба! И в анафоре Литургии Василия Великого тоже есть слова о том, что причащение от единого хлеба соединяет верующих «во единого Духа общение». Таким образом, через Таинство Евхаристии становится действенным то единство, о котором говорит апостол, – но, разумеется, в том случае, если Таинство Евхаристии не воспринимается как что-то механическое или что-то магическое. Вот такое – магическое – отношение к Евхаристии весьма опасно.

И в следующей, 11-й главе апостол продолжает эту тему. Если в 10-й главе он высказал какие-то свои общие установки, чисто богословские, о Евхаристии, то дальше, в 11-й главе, он передает, если хотите, текст анафоры его времени (для нас – древнейшей). Он говорит: «Ибо я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: “Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание”» (1 Кор 11: 23–24). И дальше апостол прибавляет: «Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет» (1 Кор 11: 26).

Иными словами, здесь содержится изложение центральной части всякой Литургии, той части, которую мы называем установительными словами Таинства Евхаристии. Никакое единство вне Евхаристии невозможно. Но единства не получается и в другом случае. Единства не получается, если христиане – и каждый отдельный человек – не знают, чтó такое любовь. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, – восклицает апостол, – а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все мое имение и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1 Кор 13: 1–3). Я думаю, что все знают этот замечательный Павлов текст, написанный прозой – прозой, которая перерастает в удивительные стихи, не похожие ни на какие другие, потому что они написаны не по правилам поэзии, а по каким-то особым правилам.

Заканчивая этот текст о том, что есть такое любовь, апостол восклицает: «Достигайте любви». Это 1-й стих 14-й главы. Однако тут, воскликнув свое «достигайте любви», Павел возвращается к тому, о чем говорил в самом начале послания. Казалось, он уже очень далеко ушел от начала, но нет, он к этому возвращается вновь, потому что, оказывается, и проповедь, и Евхаристия, и любовь – всё это не имеет смысла, если Христос не воскрес. «…А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор 15: 14). И дальше, стих 19-й: «И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков». Отсюда становится ясным, что Церковь зиждется, Церковь основывается только на нашей вере в то, что Христос воскрес из мертвых, Πρωτότοκος ἐκ τῶν νεκρῶν – Первенец из умерших. Как смерть через человека, так через человека и воскресение из мертвых. «Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, каждый в своем порядке: первенец Христос, потом Христовы, в пришествие Его» (1 Кор 15: 22–23).

Если же размышлять о том, чтó такое воскресение, то тут Павел возвращает нас к пророчеству Исайи. Это место он цитирует во 2-й главе: «Но, как написано, “не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его”» (1 Кор 2: 9). Иными словами, воскресение Христово есть полная неожиданность, и поэтому, естественно, Евангелие без воскресения – это соблазн для иудеев, потому что они видят во Христе – до воскресения ли, вне воскресения или без воскресения – не того Мессию, Которого ждут, то есть не Мессию во славе, а Мессию униженного, какого-то странного Человека, Который ходит среди бродяг и всяких сомнительных личностей. И, конечно, это глупость для греков, которые ждут от Иисуса чего-то нового в смысле мудрости, в смысле современных философских идей и не получают этого. Но когда оказывается, что Христос воскрес, тогда мы вступаем в мир, где всё уже не подчиняется законам и логике. Так что понимаете, в чем здесь главная мысль Павла? Что воскресение Христово неожиданно, оно не укладывается в логику, оно не такое, какое ожидалось.

Если Христос не воскрес, желание быть в одном теле, желание единства – это, действительно, глупость. То есть, христианство невозможно, если Христос не воскрес, потому что воскресение Его и является Евангелием. И проповедь Евангелия – это глупость для погибающих; глупость для тех, кто не верит в жизнь вечную; глупость для тех, кто не верит в жизнь во Христе.

Значит, основа всего в Церкви, о чем только что говорилось, – это вера в воскресение Христово. Если нет этой веры, если нет живого чувства присутствия Христова в нашей жизни, то оказывается, что Церковь, такая нежизнеспособная, – уже не Церковь. Это может быть всё что угодно: клуб любителей иконописи, или славянского языка, или церковного пения, или еще чего-то, но во всяком случае не Церковь. Ну, а что касается воскресения Христова, что касается Его победы над смертью, то в это можно верить. Чтó это такое, можно понять только из личного опыта веры, из личного опыта богообщения. Поэтому вне личного опыта богообщения христианство невозможно. Вне молитвы, вне личного нашего молитвенного предстояния перед Богом невозможно никакое христианство. Это будет что-то другое. Притом в этом другом, скажем прямо, не будет смысла.

Я помню, как мне признался очень серьезный философ: вот я пытаюсь, он говорит, что-то сказать о философии христианства, и у меня ничего не получается. Я не нахожу здесь ничего оригинального, ничего такого, на чем можно было бы построить теорию. Здесь, говорит он, такой достаточно жидкий социализм, и больше ничего. Оно и понятно: вне нашей личной, абсолютно личной и не поддающейся выражению на бумаге, не поддающейся какому бы то ни было изображению словами веры в воскресение, нет христианства. Это будет, действительно, какая-то жидкая теория или чистой воды культура. Потому что тогда от христианства останется и церковное пение, и славянский язык, и иконопись, и вообще всё, что связано с культурой за две тысячи последних лет, но самого главного не останется.

На меня когда-то очень большое впечатление произвело, как доведенный преследованиями и антирелигиозной деятельностью со всех сторон в 1960-е годы Патриарх Алексий I, будучи приглашенным на прием в Кремль, решил выступить с речью перед интеллигенцией. На приеме были артисты, композиторы, художники, академики, профессора… И вот Патриарх, уже старый, дряхлый, вышел и прочитал или сказал на память речь, написанную для этого случая митрополитом Николаем Ярушевичем. Суть речи заключалась в том, что из Церкви в русскую культуру пришли и живопись, и архитектура, и наука, и образование, и письменность, и что вообще всё развитие культуры в самых разных ее проявлениях связано с тысячелетними трудами Церкви на Руси. И он был освистан.

Когда мне первый раз, давным-давно, об этом рассказали, я пришел в очень большое огорчение и возмущение: вот они какие, эти наши профессора, академики, артисты, художники, композиторы, писатели, вот они какие – ничего не поняли! Но ведь им на самом деле нечего было понимать, потому что Патриарх сказал обо всём, но не сказал о самом главном. Он сказал об иконописи, он сказал о славянском языке, о письменности, он сказал о культуре, о преемственности с античной культурой, об архитектуре, о музыке. Он не сказал о самом главном и, по сути, даже единственно главном – он не сказал о Христе. А без Христа это всё становится чем-то в высшей степени второстепенным. То есть, если нет веры во Христа, то и иконопись, в общем, бледнеет, и церковное пение смысл свой теряет, и славянский язык перестает быть языком Благой Вести, а просто становится чем-то таким эстетически оправданным в «Слове о полку Игоревом», например, – и не более.

Мне почему-то кажется, что если бы он заговорил о вере, о том, что вера преобразует человека, если бы он сказал: вы думаете, что коммунистическая идея делает человека новым, – нет, человека новым делает вера; если бы он сказал об этом хоть слово, то тогда, быть может, его речь была бы воспринята по-другому. Парадокс в том, что два умнейших человека: митрополит Николай и сам Патриарх, – работали над этим текстом, и текст оказался таким уязвимым именно потому, что они не посчитали нужным, или побоялись, или постеснялись сказать самое главное.

Второе послание к Коринфянам

28 ноября 1995 года

В прошлый раз мы с вами говорили о Первом послании к Коринфянам апостола Павла. Следовательно, сегодня будет разумным говорить о Втором послании к Коринфянам, постараться вчитаться в этот текст, совсем другой, совсем не похожий на Первое послание. Здесь, во Втором послании, даже при беглом его чтении сразу обнаруживаются знаменитые афоризмы апостола, которые знают, наверное, все без исключения. «Где Дух Господень, там свобода». Это именно здесь, 3-я глава, 17-й стих. Или 5-я глава, 7-й стих: «Верою ходим, а не вúдением». Или в той же главе 17-й стих: «Кто во Христе, тот новое творение; древнее прошло, теперь все новое». Или 12-я глава, 9-й стих: «Сила Моя в немощи совершается». Или, наконец, не менее знаменитое: «Буква убивает, а дух животворит» – 3-я глава, 6-й стих. Или же совершенно блестящий по форме, отточенный до предела афоризм апостола – 9-й стих из 8-й главы, где Павел говорит: «Он [Иисус Христос], будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою».

По всем правилам и законам самой лучшей риторики сконструирована эта формула: «Он, будучи богат, обнищал ради вас, чтобы вы обогатились Его нищетой». То есть, с точки зрения чисто литературной, перед нами действительно выдающееся произведение. Даже двух кратких афоризмов, которые я раньше упомянул: «Где дух Господень, там свобода» и «Буква убивает, а дух животворит», – уже достаточно для того, чтобы этот текст вошел раз и навсегда в историю Церкви. Сразу бросается в глаза стиль, особенный поэтический стиль этого послания. Бросается в глаза и то – если читать его по-гречески, – что текст местами очень сильно ритмизован. Это один из случаев, когда апостол Павел говорит почти стихами. То есть, повторяю, с точки зрения литературы, это, без сомнения, блестящее произведение. Но, когда пытаешься понять, а чему всё-таки посвящено это послание, вот тут главное начинает от нас ускользать.

Когда читаешь Послание к Римлянам, очень быстро обнаруживаешь ключевой стих из пророка Аввакума – «Праведный своею верою жив будет» (Авв 2: 4; сравн. Рим 1: 17), который является скелетом всего послания. Оправдание верою, феномен веры – вот о чем говорится в Послании к Римлянам. О единстве – и это тоже становится ясно уже при чтении 1-й главы – говорит Первое послание к Коринфянам, единстве, которое воплощается в Таинстве Евхаристии. А какая здесь главная тема? Так просто, сразу, этого не поймешь. Но если начать этот текст изучать, если посмотреть, какое слово здесь употребляется чаще всего, то мы, в общем, довольно быстро поймем, что ключевое слово этого послания – διακονία, служение. Таким образом, основная его тема связана именно со служением.

В чем оно заключается – апостольское служение? На этот вопрос и отвечает нам апостол Павел во Втором послании к Коринфянам. Запомните, пожалуйста: это очень продуктивный метод чтения апостольских посланий – поиски ключевого слова! Когда оно найдено, тогда всё становится проще. Итак, что такое диакония апостолов? В 4-й главе, 5-м стихе он восклицает: «…Мы не себя проповедуем, но Христа Иисуса, Господа». Вот что отличает служение христианина от любого другого служения.

Как понять, когда кончается христианство и когда начинается сектантство? Кого проповедует тот, кто обращается к нам со словом проповеди? Ведь если взять сочинение, допустим, Асахары, то там он тоже постоянно ссылается на Священное Писание и цитирует его, пересказывает тексты из Библии и целые страницы посвящает почти дословному изложению Евангелия. Но сразу бросается в глаза, что проповедует Асахара не Христа, а самого себя. И то же касается знаменитого Муна, если брать сегодняшнюю реальность. И то же касается, если брать начало ХХ века, Елены Блаватской или доктора Штайнера. Это выдающиеся и по-своему замечательные люди, однако при чтении их текстов сразу бросается в глаза: хотя они и ссылаются на Священное Писание и подчеркивают постоянно, что с большим уважением относятся к Христу Спасителю, но при этом они проповедуют себя, а не Христа. И именно это сразу обнажает их проповедь как не апостольское служение, а что-то другое. Причем мы с вами, конечно, должны понять, что это другое вполне имеет право на жизнь. И, более того, даже проповедуя это учение, каждый из них в своей личной жизни может быть христианином. Таков парадокс христианства, потому что христианство – не учение.

Скажем, покойный Святослав Николаевич Рерих, конечно же, не был проповедником Слова Божьего. Он был проповедником учения своих родителей и своего старшего брата. Но как человек перед Богом он, вероятно, был добрым христианином, и то, что он был похоронен Православной Церковью, как подобает хоронить христиан, – это вполне естественно, потому что в душе, в сердце он признавал Христа Спасителя. Но в своем творчестве он проповедовал что-то другое, какое-то свое учение. В условиях свободы возглашение любого учения не возбраняется. Другое дело, что это возглашение нельзя назвать христианской проповедью. Надо просто одно отличать от другого. И если вы прочитаете документы архиерейского Собора, в которых говорится об учении Рерихов, то именно об этом там и говорится: что учение Рерихов – это одно, а то, чему учит Церковь, – это что-то другое. И никаких слов проклятия в адрес учения Рерихов там не содержится. Это уже присочинено газетами и теми поклонниками Николая Константиновича и Елены Ивановны, которые пытаются видеть абсолютно во всём покушение на любимых ими супругов Рерихов. Это, мне кажется, тоже не нужно. Все относятся к ним с большим уважением, хотя не все разделяют их взгляды. Одно надо отделять от другого.

Так вот, с этого момента, когда апостол восклицает: «Мы не себя проповедуем, а Иисуса Христа, Господа», – и начинается разработка темы служения. В конце послания апостол, как это часто с ним бывает, задает почти риторический вопрос: «Вы ищете доказательства на то, Христос ли говорит во мне…» (2 Кор 13: 3). Это в самом деле очень важный вопрос. Действительно, мы должны искать доказательства: Христос ли говорит во мне? И Павел сам отвечает на вопрос своего воображаемого собеседника: «Испытывайте самих себя, в вере ли вы; самих себя исследывайте. Или вы не знаете самих себя, что Иисус Христос в вас? Разве только вы не то, чем должны быть» (2 Кор 13: 5).

Значит, понять, Христос ли говорит через апостола, можно только одним способом – испытывая самого себя в отношении того, вселяется в наше сердце Христос или нет. Иными словами, со стороны это понять невозможно. Понять, Христос ли говорит через уста апостола, можно только изнутри Церкви, а со стороны этого не поймешь. Потому что христианство не есть учение, христианство есть жизнь в Духе. Одна из основных посылок в этом послании – «Мы радуемся, когда мы немощны, а вы сильны…» (2 Кор 13: 9). Если бы он, апостол, был силен в слове, был прекрасным оратором, если бы он был силен физически, если бы он был силен чем-то другим, то можно было бы предполагать, что он действует собственными силами. Но то, что он радуется, когда он немощен, – это как раз и есть свидетельство, что он силен не своей силой, а той, которую дает ему Бог.

Внимательно слушайте это место: «…Чтобы я не превозносился… – говорит апостол, – дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился. Трижды молил я Господа о том, чтобы удалил его от меня. Но Господь сказал мне: “довольно для тебя благодати Моей; ибо сила Моя совершается в немощи”» (2 Кор 12: 7–9). Таким образом, знáком того, что апостольство Павла подлинное, является его немощь: то, что он говорит на плохом греческом языке; то, что он говорит коряво; то, что он слаб физически; то, что он удручен болезнями, которые называет жалом в плоть и ангелом сатаны. «Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, – и дальше замечательные слова: – ибо, когда я немощен, тогда силен» (2 Кор 12: 10). Значит, его немощь – это знак его силы, его внешняя немощь – знак его внутренней силы, потому что именно немощь делает его не проводником собственных идей, взглядов и теорий, а выразителем Божией истины. Если бы он при своих немощах не был выразителем Божией истины, он просто отлеживался бы дома и жаловался на свои недуги близким. Но Господь, несмотря на эту немощь его, дает ему силу – возвещать Благую Весть. И если мы попытаемся, опираясь на это его восклицание – «ибо, когда я немощен, я силен», вновь пройти по всему тексту послания от начала, то увидим, что это одна из основных тем. Вот как он говорит выше: «…Сокровище сие (сокровище Духа Святого. – Г.Ч.) мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам» (2 Кор 4: 7).

Да, нам дано это сокровище, но мы носим его в глиняных сосудах. Павел уподобляет тела – свое собственное и других людей, которые идут по его пути, – глиняным сосудам. И если мы будем помнить, что это действительно глиняный сосуд, тогда будем приписывать заслуги не себе, а Богу. И далее, в 4-й главе, 8-м стихе, он восклицает: «…Мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся…» – потому что у него есть вот эта самая сила от Бога. «Мы… во всем являем себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в благоразумии, в великодушии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной любви… в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах: нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем» (2 Кор 6: 3–10).

В этом замечательном рассуждении еще раз раскрывается та же формула: мы без Бога слабее, чем кто-либо другой. Без Бога, без Христа мы ничего не можем, без Него мы стела – бессильны во всех отношениях. Но когда Он посылает нас (а апостол – это тоже посланный: шáлья на еврейском языке или ἀπόστολος по-гречески – от глагола посылать), тогда оказывается, что у нас появляется такая сила, что мы нищи, но многих обогащаем и, ничего не имея, всем обладаем. Можно это замечание из 6-й главы сравнить с тем, как о том же самом примерно говорится в 11-й главе: «Я гораздо более (чем иудеи. – Г.Ч.), – восклицает апостол, – был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти. От Иудеев пять раз дано мне было по сорока ударов без одного; три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл во глубине морской, много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников… в опасностях от язычников… в опасностях между лжебратиями, в труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе» (2 Кор 11: 23–27).

Вот так говорит апостол о себе, очень ярко подчеркивая одну и ту же мысль, что через все испытания, через которые, без сомнения, невозможно пройти без Божьей помощи, он всякий раз проходил. И это – знак, несомненный и абсолютный, знак того, что ему помогает Бог, что его ведет Бог и, прежде всего, что его послал Бог. Кстати говоря, эта тема уже разрабатывалась в Первом послании к Коринфянам, когда он говорил так: «…Доныне терпим голод и жажду, и наготу, и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне» (1 Кор 4: 11–13).

Но есть ведь не только апостолы, есть и лжеапостолы. Более того, «сам сатана, – восклицает Павел в 11-й главе, – принимает вид Ангела света» (2 Кор 11: 14). И поэтому критерий подлинности – это то, чем практически кончается послание: выражение из 12-й главы, 10-й стих: «…Когда я немощен, тогда силен». Значит, знáком подлинности его апостолата является его немощь. А что касается вида Ангела света, который всегда принимает сатана, то здесь можно в скобках заметить, что у врага рода человеческого нет лица, а могут быть личины. Он должен, для того чтобы как-то самовыразиться, использовать чью-то форму. У него нет своей формы, зло бесформенно. И поэтому существовать в мире он может, только принимая чью-то личину – личину пользы, личину добра. Вот почему зло очень часто действует в мире под видом чего-то полезного или под видом чего-то доброго. Знаете, злодеи фотографируются с детьми на руках: латиноамериканские диктаторы все, Сомоса какой-нибудь, и Сталин, и Саддам Хусейн – с детьми на руках, Ленин и дети – то же самое. Значит, зло всегда должно принимать форму добра.

Когда-то я ходил в Библейское общество на Пятницкой улице, там было представительство Ирана, по-моему, авиалинии иранские. Замечательный огромный портрет висел, в окно было видно – улыбающийся Саддам Хусейн с ребенком на руках. И я вспоминал свое раннее детство. А один человек – в сталинские годы он был мальчиком – мне рассказывал, что был в Северной Корее. То, что он увидел, было ужасно, но на фоне бесчисленных статуй Ким Ир Сена, портретов его в окружении детей, тружеников и т. д. он сразу вспоминал своих школьных друзей, своих товарищей по детскому саду, какие-то свои игры и игрушки. В общем, масса детских пластов воспоминаний всплыла в тот момент, когда он оказался в Северной Корее и увидел всё это безобразие, потому что мы мыслим ассоциациями.

Так вот, получается, что зло всегда должно принять вид или добра, или если не добра, то, во всяком случае, чего-то целесообразного, чего-то полезного, потому что по сути оно бесформенно. По сути, зло есть разложение – и только, гниение – и только.

Если говорить о доктринальном центре тяжести Второго послания к Коринфянам, то это, наверное, следующее место из 5-й главы: «Итак, кто во Христе, тот новое творение; древнее прошло, теперь все новое. Все же от Бога, Иисусом Христом примирившего нас с Собою и давшего нам служение примирения; потому что Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения. Итак, мы – посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом. Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом» (2 Кор 5: 17–21). Особенно важно здесь восклицание Павла в 20-м стихе: «Мы – посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом». Значит, служение апостольское есть прежде всего служение примирения, служение протянутой руки. В служении апостольском всё абсолютно ясно, здесь не бывает то «да», то «нет», здесь всё – «да». Вот вам еще афоризм из этого послания, совершенно блестящий.

Итак, Бог в нас действует, а не мы сами. Ибо мы сами немощны, мы сами больны и необразованны, но Христос живет в нас. Не мы живем, а Он в нас, как об этом сказано в другом послании – к Гала-там: «И уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал 2: 20). Именно в словах Павла: «Кто во Христе, тот новое творение; древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор 5: 17), – выражен главный смысл Откровения Иоанна Богослова.

Вы знаете, что обычно под словом ἀποκάλυψις, откровение понимается что-то страшное. И мы говорим об апокалипсисе как о какой-то грядущей катастрофе, во время которой Бог накажет человечество за все его преступления. Но это чисто языческое понимание апокалипсиса, чисто языческое понимание конца истории, к христианству абсолютно никакого отношения не имеющее. В литературе ХХ века, в кинематографии тема апокалипсиса именно как грядущей катастрофы, которая всех уничтожит, очень успешно развивается. Развивается достаточно успешно эта тема и в брошюре, которая называется «Антихрист в Москве», где тоже всячески педалируется тема последних времен и того, как всё плохое в людях обнажается, и того, как Бог, будто городовой с дубинкой, наказывает человечество.

Но вот в конце сентября 1995 года на острове Патмос собрались под председательством Вселенского Патриарха Варфоломея I предстоятели Православных Церквей: Александрийский Патриарх Парфений, Румынский Патриарх Феоктист, Патриарх Сербский, самый старший из православных Патриархов ныне, Владыка Павел, а остальные блаженнейшие святейшие Патриархи прислали своих представителей. То есть, вся полнота Православной Церкви собралась на том самом острове, где некогда был написан Апокалипсис, для того чтобы в год, когда празднуется 1900 лет со дня его написания, сказать от имени Церкви, чтó это такое. И они сказали, что это слово надежды, слово о том, что Господь спасает всех и только призывает нас к ответственности перед человечеством за ту землю, которую Он нам доверил; что те ужасы, о которых говорится в Апокалипсисе, – это предупреждение, обращенное к человеку перед лицом фантастически развившейся за ХХ век техники, ядерного и другого оружия. Но именно в этом трудном мире Бог обращает к нам слово надежды, потому что главная тема Апокалипсиса заключается в том, что это не конец, а только начало – начало совершенно новой истории, в которой всё будет построено на ненасилии.

Особенное место среди отцов патмосского совещания, патмосской встречи, занимал старец Павел, Сербский Патриарх, который крайне резко и беспощадно отозвался и о Милошевиче, и о Ратко Младиче, и о Караджиче. Он сказал, что эти коммунисты – люди бессердечные, жестокие и озверевшие. Он сказал, что его архипастырское слово не доходит до сербских солдат, которые творят бесчинства, потому что воспитаны они были вне Церкви и в настоящее время с Церковью тоже ничего общего не имеют, хотя и прикрываются тем, что они якобы православные. Он во всеуслышание, перед лицом всего мира, сказал, что эта война не является войной, когда католики и мусульмане бьют православных. Он сказал, что это война, во время которой коммунисты бьют коммунистов, но только прикрываются при этом религиозными знаменами.

Я во время передач на радио получаю очень возбужденные вопросы: почему вы ничего не говорите о том, как душат православные хорваты – католиков и босняки – мусульман? Так вот на все эти вопросы ответил сам Сербский Патриарх. Его предшественником[7]был человек абсолютно бесстрашный, человек, который во времена Тито – а Тито был антирелигиозный монстр – сумел канонизировать святого Иоанна Кронштадтского. Значит, мы должны за нашего святого до земли поклониться Сербскому Патриарху, который, не боясь коммунистической власти в Югославии, признал Иоанна Кронштадтского святым. И его преемник, действительно мудрейший человек, пронесший свое служение в очень тяжелых условиях, так и говорит, что религиозного элемента в этой войне нет, что здесь, скорее, антирелигиозный элемент; что эти солдаты чудовищным образом озверели, потому что они не знают и не подозревают, чтó такое Евангелие, чтó такое Благая Весть Христова. И не только он, но и все остальные говорили на патмосской встрече о том, что христианство есть служение примирения, что православие открыто всем и видит братьев и сестер во всех без исключения, что у православных нет врагов.

Всё, что было сказано на Патмосе по случаю, если так можно выразиться, юбилея Апокалипсиса, чрезвычайно важно, потому что это выводит православие на новый высокий уровень служения миру. И мы с вами должны понять, что когда мы слышим в некоторых храмах, по большей части из толпы, но иногда и с амвонов, заявления о том, что только мы правы, а все остальные не правы, призывы к тому, что мы должны свое православное государство создавать, – всё это к православию никакого отношения не имеет. Это – лицемерное использование православия в политических целях. Кстати, об этом тоже говорилось на патмосской встрече: нельзя использовать православие в политических целях, нельзя использовать православие в целях ультранационализма и шовинизма, потому что православию абсолютно чужд и национализм, и шовинизм, потому что православие по своей природе абсолютно интернационально, потому что понятие о нации в православии – это исключительно понятие о языке данной Поместной Церкви и не больше. Для православия не существует понятия «нация», а существует понятие «язык».

Национализм – это вид идолослужения, националисты – это идолослужители, они серьезно обеспокоились тем призывом, с которым обратился ко всему миру Патриарх Варфоломей. Как – помните? – в Эфесе (это описано в Деяниях апостольских) мастера, которые изготавливали статуи Артемиды, потребовали, чтобы апостолов арестовали и им запретили проповедь, потому что их апостольская проповедь наносила ущерб ремеслу изготовителей этих маленьких идолов Артемиды: их перестали покупать. Так вот, Эфес – это город на территории той самой Турецкой Республики, богоспасаемым гражданином которой является Патриарх Варфоломей, а поэтому это прямо апостольский знак!

Послания к Колоссянам и Ефесянам

5 декабря 1995 года

Я говорил уже, что в корпусе посланий Павла есть три послания, про которые можно сказать, что одно является вариантом другого. Так, безусловно, Второе послание к Фессалоникийцам является вариантом Первого; Послание к Ефесянам является вторым вариантом Послания к Колоссянам. Сегодня мы с вами будем говорить как раз об этих двух посланиях: сначала о Послании к Колоссянам и потом – о его втором варианте, о Послании к Ефесянам.

Причем, что касается Послания к Ефесянам, то на этот счет существуют разные точки зрения. Одни считают, что, действительно, это переработка Послания к Колоссянам, сделанная в более позднее время. Другие считают, что это два одновременно написанных, но к разным общинам, послания. Третьи считают, что Послание к Колоссянам было написано в общины города Колоссы, тогда как Послание к Ефесянам – это что-то вроде соборного послания, потому что в древнейших рукописях его не говорится о том, что оно адресовано христианам в Ефесе. Эти слова – «в Ефесе» – появляются только в довольно поздних рукописях, а в древнейших списках оно выглядит как послание к христианам вообще, напоминающее соборные послания апостолов Петра или Иоанна. Наконец, некоторые считают, что Послание к Ефесянам действительно написано на основании Послания к Колоссянам, но вообще не принадлежит апостолу Павлу, что оно написано одним из его учеников и современников по материалам Послания к Колоссянам или даже принадлежит не поколению Павла, а следующему поколению. То есть, видите, разброс мнений по поводу того, как понимать Послание к Ефесянам, довольно широк.

Но, с другой стороны, когда начинаешь сопоставлять эти два послания, оказывается, что нет ни одной фразы из Послания к Колоссянам, которая не была бы повторена в Послании к Ефесянам. Поэтому, может быть, даже имело смысл вообще не анализировать Послание к Колоссянам, а только прочитать Послание к Ефесянам. Но, тем не менее, это было бы ошибкой, а почему – я потом об этом скажу.

Теперь давайте всё-таки начнем с первого по времени и, безусловно, по содержанию, Послания к Колоссянам, которое замечательно тем, что именно здесь содержится формула, согласно которой Христос есть образ Бога Невидимого, в Котором обитает вся полнота Божества – обитает σωματικός, телесно, в явленном, воплощенном виде, так что можно потрогать руками, если хотите. В этих христо-логических формулировках Послания к Колоссянам чувствуется знакомство апостола со стоической философией, с терминологией, которой пользовались стоики. Но, с другой стороны, здесь сразу чувствуется и четко прослеживается влияние книг Премудрости – Притчей Соломона и Сираха. Прежде всего я хочу привести вам довольно длинную цитату из 7-й главы книги Премудрости Соломона, потому что этот стих во многом является ключом к двум гимнам: один мы находим в первой главе Послания к Колоссянам, второй, подобный ему, содержится в Послании к Ефесянам – в начале первой главы.

«…Премудрость подвижнее всякого движения, и по чистоте своей сквозь все проходит и проникает. Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя: посему ничто оскверненное не войдет в нее. Она есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и образ благости Его» (Прем 7: 24–26). Итак, Премудрость есть образ благости Бога. Она дыхание силы Божией и чистое излияние Его славы. То есть Премудрость есть выражение Бога, она есть то, как Бог открывается нам. «Она – одна, но может все, и, пребывая в самой себе, все обновляет, и, переходя из рода в род в святые души, приготовляет друзей Божиих и пророков…» (Прем 7: 27). «Она быстро распростирается от одного конца до другого и все устрояет на пользу» (Прем 8: 1).

Если вы, отталкиваясь от стиха 7: 24 Премудрости Соломона и далее, будете теперь читать начало первой главы Послания к Колоссянам, то она зазвучит несколько по-другому. Премудрость – это, во-первых, образ Бога Невидимого. Премудрость, во-вторых, существовала прежде всякого творения. «Иже от Отца рожденнаго прежде всех век», – говорим мы про Сына в Символе веры. Премудрость принимает активное участие в творении мира. Об этом же говорит применительно к Сыну Божиему апостол Павел в гимне, в 1-й главе Послания к Колоссянам. И, наконец, Премудрость ведет людей к Богу. Премудрость выводит людей к Нему. «Аз есмь путь», – скажет потом Иисус. И, в общем, об этом же говорит начало Послания к Колоссянам. Это гимн, автором которого, быть может, был сам апостол. Быть может, это гимн, который звучал в первоначальной Церкви. Итак, вот главная богословская формулировка в Послании к Колоссянам, навеянная этими ветхозаветными текстами, но четко отнесенная ко Христу: Он есть образ Божий, в Котором вся полнота Божества обитает телесно (сравн. Кол 2: 9).

Пожалуй, это одно из немногих мест послания, которое не перешло полностью в Послание к Ефесянам. Эта формула есть только в одном из двух сегодня нами читаемых посланий – в Послании к Колоссянам. И еще одно место есть в Послании к Колоссянам, которое потом по каким-то причинам не перейдет в Послание к Ефесянам. Это очень важное размышление апостола о крещении и о том, чтó бывает с людьми, если они сподобились Таинства Крещения. «Итак, если вы со Христом умерли для стихий мира, – говорит апостол, – то для чего же вы, как живущие в мире, держитесь постановлений: “не прикасайся”, “не вкушай”, “не дотрагивайся”, – что все истлевает от употребления, – по заповедям и учению человеческому? Это имеет только вид мудрости в самовольном служении, смиренномудрии и изнурении тела, в некотором небрежении о насыщении плоти» (Кол 2: 20–23). То есть высказывается довольно резкое суждение по поводу дохристианского аскетизма, который, с точки зрения апостола, теперь потерял смысл, потому что это есть одна из форм поклонения Богу, когда Бога не знаешь. Потребности в аскетизме у настоящего христианина нет – в аскетизме выдуманном, когда люди надевали на себя железные вериги, или цепи носили на теле, или сознательно не мылись, или сознательно голодали. Эта потребность отпадает в христианстве нашего времени, потому что человек, живущий среди подлинных испытаний, не нуждается в испытаниях, специально выдуманных.

Понимаете, о чем говорит апостол Павел? Что не надо делать такие вещи специально, а когда настанет час это сделать, ты всё равно это сделаешь. Сегодня нам, действительно, кажется странным опыт какого-нибудь средневекового святого, который носит на себе цепи, потому что перед нами есть пример современных святых, которые, не нося на себе цепей, носили бремена друг друга с гораздо большей пользой для людей, их окружающих, чем средневековые угодники носили эти цепи. И в самом деле, ни княгине Елизавете Федоровне, ни архиепископу Луке, ни Максимилиану Кольбе или святой Эдит Штайн не нужно было носить придуманных цепей. Они, служа своим близким, служа людям и принимая на себя самые тяжелые испытания, потому что не считали возможным от них отказываться, носили бремена друг друга, а не железные цепи. Именно это отличает тот псевдоаскетизм, о котором говорит здесь апостол Павел, от подлинного аскетизма, который проявляется прежде всего в служении другому, в служении человеку, который нуждается в нашей помощи, который без нашей помощи просто погибнет. Эта очень трудная тема псевдоаскетизма затронута в Послании к Колоссянам и отсутствует в Послании к Ефесянам.

Если говорить о Послании к Ефесянам в целом, то оно по стилю гораздо торжественнее, чем Послание к Колоссянам: оно, я бы так сказал, литургично, оно местами звучит, как стихи, оно написано ритмизованной прозой, оно написано временами не только торжественным, но и витиеватым языком, напоминающим, если так можно сказать, церковное пение. И если в Послании к Колоссянам есть слово церковь, которое звучит здесь два раза, то в Послании к Ефесянам оно становится от начала до конца сквозным, ключевым словом. Значит, это послание не просто о Христе, Который присутствует в мире и среди нас во все дни до скончания века, но это послание о присутствии Христа в Церкви. И второе ключевое слово этого послания – слово тайна. Значит, можно так сказать, что это послание – о тайне Церкви, которая есть Христос, присутствующий в мире.

Есть еще одно, очень трудное место в Послании к Ефесянам, которое нуждается в серьезном комментарии и серьезных замечаниях. Я, правда, когда-то эти замечания делал, но всё-таки повторю. Апостол говорит: «…Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных. Для сего приимите всеоружие Божие, дабы вы могли противостать в день злый и, все преодолев, устоять» (Еф 6: 12–13). И дальше, отталкиваясь от образов из книги пророка Исайи (это начало 11-й главы), Павел довольно подробно развивает тему «всеоружия Божьего»: возьмите щит веры, и шлем спасения, и меч духовный. Всё, что касается этих трех элементов: щита веры, шлема спасения и меча духовного, – взято прямо и непосредственно из книги Исайи.

Но до этого апостол говорит: «…Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф 6: 12). И очень часто, отталкиваясь от слова брань, мы говорим о духовной жизни как о войне. Мы уподобляем человека, вступившего на путь духовной жизни, воину. Но надо сказать, что здесь употреблено не слово μάχη – битва, брань, драка, борьба, а слово πάλη (отсюда παλαίστρα – гимнастическая школа, а также площадка для занятий борьбой). Это борьба спортсмена на палестре. И вообще апостол Павел очень любит термины из жизни атлетов. Подвиг у него – это ἀγών, это не сражение каких-то там гомеровских героев на поле брани, не сражение воинов во время войны, а состязание двух атлетов. И течение духовной жизни – это бег, δρόμος. Он говорит: подвизаюсь, сражаюсь ἀθλέω, то есть действую, как атлет. Он употребляет слово ἀγωνίζομαι – бороться на палестре, и т. д. То есть оказывается, что постоянно, не только в этом месте Послания к Ефесянам, но вообще в посланиях Павла, для описания духовной жизни употребляются чисто спортивные термины.

Вероятно, этот человек, воспитанный в традиционном фарисейском учении, оказавшись в эллинистическом мире и увидев, что такое спортивные игры, чрезвычайно заинтересовался ими именно с точки зрения того, что это такая борьба, где нет окровавленных тел, где нет мясорубки, где нет смертоубийства и, в конце концов, где есть победители, но нет побежденных, где нет ненависти, где нет злобы, где нет убиения, потому что вы знаете, что культура спортивных игр у греков была чрезвычайно высока. И, конечно, такие элементы в спорте, которые и сейчас иногда дают себя знать, как ненависть, озлобление одного спортсмена против другого, для античности были исключены. В античном спорте – и Павел об этом знает – бывают победители, но не бывает побежденных. Это очень важный, по-настоящему важный момент. Поэтому именно спортивной борьбе, а не войне уподобляет духовную жизнь апостол Павел. Никаких сравнений с войной у него нет. Это, скорее, для поэзии характерно, где Овидий сравнивает участь влюбленного с участью солдата. У апостола Павла в Церкви этого нет. Так что запомните, что борьба – это πάλη.

И на самом деле: трудно понять, почему такой книжный человек, как апостол Павел, и такой мирный человек, как апостол Павел, вводит военные сравнения, но как-то легче понять его сравнения из спортивного словаря. Вот он, человек, воспитанный в традиционном талмудическом духе, вдруг оказывается в греческих городах, обнаруживает для себя это абсолютно неожиданное явление – античный спорт – и понимает, что в нем есть что-то, в высшей степени напоминающее духовную жизнь. Нам это не очень просто принять, потому что мы привыкли смотреть на спорт как на нечто безбожное, а вот апостол Павел сравнивает его с духовной жизнью. Но если говорить о том, чтó безбожно, то война, конечно, безбожнее, чем спорт, это совершенно ясно. Для этого не требуется быть образованным богословом – это ясно каждому. Так что давайте запомним: духовная жизнь – как борьба на палестре.

Церковь – это Тело Христово, и у Церкви есть своя тайна. Через Церковь Бог открывает тайну Своей воли, говорит апостол, чтобы всё соединить под главою Христом (см. Еф 1: 9–10); через откровение, восклицает он дальше, мне возвещается тайна. И продолжает: тайна, которая прежде не была известна людям, но ныне открыта (см. Еф 3: 2–5). Это тайна домостроительства Божьего, это тайна Евангелия, которую дано возвещать апостолу в Церкви. И, строя Свою Церковь, Господь открывает тайну Своей воли. Мы молимся и, читая молитву Господню, говорим: «Да будет воля Твоя!» Тайну Своей воли Христос открывает в Церкви – в Церкви, которая, во-первых, есть Его Тело. Это первое из трех определений Церкви, которое дает апостол Павел в Послании к Ефесянам.

Во-вторых, «Тело Его, полнота Наполняющего все во всем» (Еф 1: 23) – это здание, но здание, краеугольным камнем которого является Сам Христос, и здание, как сказано в Первом послании Петра (2: 4–6), построенное из живых камней, которыми являемся мы все. Действительно, говоря о том, что Церковь есть здание, апостол Павел использует самые разные строительные термины: и θεμέλιον – фундамент, и οἰκοδόμος – здание, и ναός, и другие слова из чисто строительного лексикона.

И, наконец, Церковь – это брак. Не случайно в Евангелии Христос называет Себя Женихом. Помните притчу о десяти девах? «…Пришел жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились…» (Мф 25: 10). «Се, Жених грядет в полунощи», – поется в тропаре Страстной седмицы. «В полунощи глас бысть: се Жених». И не случайно рассказывает нам Иисус притчу о брачной вечере сына (см. Мф 22). Брачная мистика Библии восходит, наверное, к книге пророка Исайи, Тритоисайи[8], – в одной из последних ее глав есть такой замечательный стих: «Как юноша сочетается с девою, так сочетаются с тобою сыновья твои; и как жених радуется о невесте, так будет радоваться о тебе Бог твой» (Ис 62: 5). Бог будет радоваться о Своем народе, как жених радуется о невесте. Бог сливается в одно целое со Своим народом, как юноша с девой. Этой брачной мистикой пронизана вся Библия от начала до конца, потому что слово берúт, завет – это прежде всего брачный союз, который заключается между женихом и невестой. Брачный союз – это и есть Завет, который соединяет Бога с Его народом. Но, вводя брачную ветхозаветную мистику в новозаветный контекст, следуя при этом за Евангелием, апостол Павел это делает достаточно аккуратно. Итак, это последнее из трех определений Церкви.

Прежде всего, мы с вами должны понять, что Церковь – это Тело Христово. В сущности, об этом мы уже читали специально написанное на эту тему Первое послание к Коринфянам. Правда, там не было слова «церковь», но всё было именно об этом – о Евхаристии. Вторая формула: церковь – здание, краеугольным камнем которого является Христос. Наконец, третья формулировка, третье определение: Церковь – это брак Бога с Его народом.

Павел пишет это послание, как он сам подчеркивает, из уз, то есть уже из тюрьмы, из Рима, и обращается он здесь именно к язычникам. Первые главы посвящены тому, как присутствует в Церкви Христос: Он присутствует в Церкви как Царь, всё соединяя воедино. Они посвящены и тому, чтó такое Церковь и ее тайна. А с какого-то момента Павел переходит к тому, что обычно называют практическими наставлениями. Кстати говоря, совершенно одинаково это делается и в Послании к Колоссянам, и в Послании к Ефесянам: первая часть Послания к Колоссянам говорит нам о Христе как о Главе Церкви и о Церкви как о Теле Христовом, а вторая часть Послания к Колоссянам – это в более краткой форме, чем в Послании к Ефесянам, сформулированные практические наставления. Причем, обращаясь к этим наставлениям, Павел сначала восклицает: «Для сего преклоняю колени мои пред Отцем Господа нашего Иисуса Христа» (Еф 3: 14), то есть опускаюсь на колени, как в храме, и молюсь. О чем? Сейчас будет ясно.

Апостол говорит «прошу вас», потом «умоляю» и, наконец, в третий раз – «я говорю и заклинаю Господом». О чем же он просит, о чем умоляет и о чем заклинает Господом? «…Да даст вам, по богатству славы Своей, крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке…» (Еф 3: 16). И дальше объясняется, чтó значит «утвердиться во внутреннем человеке»: надо снять, как снимают одежду, «прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных желаниях, и обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины» (Еф 4: 22–24). Кстати говоря, об этом мы молимся всякий раз, совершая Таинство Крещения. И дальше разъясняется, как это – снять с себя одежду ветхого человека и облечься в человека нового. Начиная с 25-го стиха 4-й главы, обращаясь к эфесянам, Павел тридцать три раза подряд употребляет глаголы исключительно в повелительном наклонении второго лица множественного числа: говорите, не согрешайте, не давайте, не оскорбляйте, будьте (добры…), прощайте, подражайте, живите (в любви), знайте, не будьте (сообщниками…), поступайте, испытывайте, не участвуйте, обличайте, смотрите, не будьте (нерассудительны), познавайте, не упивайтесь, исполняйтесь (Духом), повинуйтесь, любите, и далее снова: повинуйтесь, не раздражайте, воспитывайте, поступайте, укрепляйтесь (Господом) и т. д.

Повторяю, тридцать три раза в этом тексте все глаголы употреблены в повелительном наклонении второго лица множественного числа. Это то, что напоминает Десять заповедей. Но если заповеди всегда сформулированы в императиве единственного числа, то здесь императив множественного, за исключением двух цитат – как раз из Декалога, или Десятисловия Моисеева: это Еф 4: 28 и 6: 2. В 4: 28 Павел говорит: «не кради», то есть повторяет заповедь, а в 6: 2 он говорит: «почитай отца твоего и мать», и эта заповедь опять-таки Моисеева.

Что же получается? Что Закон Моисеев – «не кради, не убий, не прелюбы сотвори» и т. д. – выполнúм в одиночку! Это может выполнить человек сам по себе. А тот закон Христов, который апостол Павел возвещает нам в этих двух Посланиях – к Колоссянам и затем к Ефесянам, – в одиночку невыполним, а выполнúм только при одном условии: только когда все собраны вместе, только в Церкви. То, о чем говорит Христос, – это законы христианской жизни, и они выполнимы только в Церкви, только когда мы собраны вместе, собраны воедино, собраны во Христе и вокруг Христа, собраны вокруг Таинства Евхаристии. Именно поэтому апостол восклицает: «Одно тело, – то есть мы все. – Одно тело и один Дух, как вы и призваны к одной надежде вашего звания; один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас» (Еф 4: 4–6). В нас всех – значит, мы все вместе. Одна вера объединяет нас всех, одно Таинство Крещения объединяет нас всех. «Один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас».

Дальше эта тема развивается здесь же, в 4-й главе. Павел говорит, что «…Христос, из Которого все тело, составляемое и cоединяемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви» (Еф 4: 15–16). То есть, смотрите: тело вырастает, составляется и соединяется «посредством всяких взаимно скрепляющих связей», при том что каждый играет свою определенную роль и «получает приращение для созидания самого себя в любви». При действии в свою меру каждого члена вырастает церковное тело. Об этом же, только несколько проще, Павел говорит в Послании к Колоссянам: σύνδεσμος τῆς τελειότητος – союз совершенств (сравн. Кол 3: 14). Что такое любовь? Это союз совершенств, σύνδεσμος, то, что людей соединяет воедино.

И еще есть одно место в Послании к Колоссянам, на которое я хотел бы обратить, в этой именно связи, ваше особое внимание. Это 2-я глава, стих 19-й, где апостол говорит: «…и не держась главы (то есть Христа. – Г.Ч.), от которой все тело, составами и связями будучи соединяемо и скрепляемо, растет возрастом Божиим». «Тело… растет возрастом Божиим» – это уже об истории Церкви. Церковь растет и возрастает в истории. И поэтому, пока была во младенчестве (еще до возраста Христова ей было далеко), тогда и были эти детские способы аскетизма, когда люди надевали на себя цепи и уходили в пустыню, где десятилетиями не ели и не пили и не появлялись среди людей. Но когда Церковь уже выросла (как здесь говорится, она «растет возрастом Божиим»), тогда появились такие святые, как Елизавета Федоровна, как другие подвижники ХХ века, вся жизнь которых отдана людям. Это было уже не упражнение в силах, которые, быть может, пригодятся, а это была именно та жизнь, о которой как о христианской, подлинной говорит апостол. Это абсолютно активная святость. Часто спрашивают: а почему же сегодня нет таких подвижников, как Антоний Великий, какие были в древности? Да по одной простой причине: потому что сегодня есть такие подвижники, как святая Елизавета, как архиепископ Лука, как мать Тереза и другие, вся жизнь которых отдана людям.

Таким образом, σύνδεσμος, наша Церковь, – это соединение всех воедино, единство веры. Церковь растет в полноту возраста Христова. И все эти заповеди, о которых говорит Спаситель, люди могут выполнить только при одном условии: если они вместе. Христианство не есть религия самосовершенствования в одиночку. Христианство есть религия соборная, религия Церкви, когда мы все собраны вместе. Спастись в одиночку невозможно. Спастись люди могут, только если они вместе. Вот для средневекового христианина, казалось бы, ясным было, что одни – благочестивые – должны спастись, а другие – неблагочестивые – должны погибнуть. Но апостол совершенно ясно говорит: спастись можно только тогда, когда мы вместе. Спастись в одиночку нельзя! Это важная весть, дошедшая до нас от апостола, над которой следует напряженно задуматься: чтó есть спасение и возможно ли оно? На самом же деле ясно, что индивидуальное спасение невозможно.

Далее, говоря о том, как люди должны относиться друг к другу, Павел выделяет три блока: отношения между мужьями и женами, отношения между детьми и родителями и отношения между господами и рабами. В Средние века духовенство очень любило обращать внимание паствы своей на слова: «Рабы, во всем повинуйтесь господам вашим по плоти… в простоте сердца, боясь Бога» (Кол 3: 22), – но забывали в это время о том, что только тогда рабы могут повиноваться своим господам, когда и господá услышат, что им дальше говорит апостол: «Господá, оказывайте рабам должное и справедливое, зная, что и вы имеете Господа на небесах» (Кол 4: 1). «А кто неправо поступит, тот получит по своей неправде; у Него нет лицеприятия» (Кол 3: 25). Значит, слова, обращенные к рабам, можно понять только на фоне слов, обращенных к господам: вы – слушайтесь, а вы – будьте людьми. Вы, жены, повинуйтесь мужьям, а вы, мужья, любите жен – значит, только тогда жена в силах выполнить эту заповедь повиновения, когда ее любит муж, но одно без другого не действует! Вы, дети, повинуйтесь своим родителям, но вы, отцы, не раздражайте своих детей, воспитывайте их в учении и наставлении Господнем. Значит, каждая из этих заповедей, адресованная одним, невыполнима без парной заповеди, адресованной другим. Мы об этом забываем.

Конечно, ничего дурного в том, чтó говорит апостол (если читать вот так, как я вам предлагаю, этот текст), в том, что говорит он женам о повиновении, нет, потому что мы из опыта знаем, что, как правило, женщины не очень слушаются своих мужей, а мужья, может быть, слушаются жен. Поэтому Павел не говорит: а вы, мужья, слушайтесь жен. Он этого не говорит, потому что это и так, в общем, имеет место в нормальных семьях. Он говорит: а вы, мужья, любите жен, потому что мужчинам, менее эмоционально открытым, более занятым в общественной деятельности, этого не хватает. Он не говорит господам: вы, господа, повинуйтесь своим рабам. А он говорит господам: как хорошо к вам должны относиться ваши рабы, ваши слуги, так и вы поступайте, так и вы к ним хорошо относитесь. Но никакого повиновения рабов господам не будет, если господа будут к ним относиться плохо. И то же самое – дети: они не будут слушаться своих родителей, если родители не будут детей воспитывать, если родители будут детей раздражать своими нелепыми требованиями. Значит, одно без другого невыполнимо. Все эти шесть заповедей связаны: первая со второй, третья с четвертой, пятая с шестой. Мы об этом забываем. Это очень скверно, это очень плохо.

Таким образом, оказывается, что в Послании к Ефесянам, а равно и в Послании к Колоссянам, как первом варианте его, строится, организуется, намечается внутренняя жизнь Церкви, где в одиночку сделать что-то просто невозможно. Наверное, страшная беда нас, православных христиан, что мы очень плохо это понимаем, что до нас это почему-то не доходит, а если доходит, то каким-то нелепым образом. И когда мы начинаем строить Церковь, то тут начинаешь думать: лучше бы не строили.

Вчера, например, подходит ко мне один молодой человек из нашего прихода, которого я прекрасно знаю, который постоянно бывает на богослужениях, участвует в жизни прихода. Он дает мне какие-то бумаги и говорит, что вот здесь надо расписаться. Размноженная на ксероксе бумага, на которой я должен удостоверить директору его гимназии, что он, этот молодой человек, действительно посещает храм по воскресным и праздничным дням. Значит, как для студентов-вечерников в советские времена требовалась справка с места работы, так теперь требуют справку от священника, что гимназист действительно является прихожанином этого храма и поэтому не посещает богослужения в своем гимназическом храме.

Или, например, одна знакомая, которая была в Высокопетровском монастыре на Литургии, говорит: ее удивило, что на службе было как никогда много народу. Оказывается, вышло распоряжение помощника ректора Православного университета по воспитательной работе, что богослужения по двунадесятым праздникам – обязательные и их должны посещать все студенты, иначе их исключат. И для того, чтобы не быть исключенными из числа студентов, они все пришли на эту службу. Ну разве это не безобразие? Разве это не хулиганство? Как богослужение может быть обязательным? Как участие в Таинстве Евхаристии может быть каким-то законом?

Вы знаете, у Пушкина есть стихи о том, как около Распятия поставили «в ружье и кивере двух грозных часовых». И Александр Сергеевич восклицает: «Или распятие – казенная поклажа?» Зачем они стоят? Зачем приставлены эти часовые? И дальше там написано: «…И, чтоб не потеснить гуляющих господ, / Пускать не велено сюда простой народ?»[9]

Так вот, это на самом деле очень страшное событие, когда студентам вменяется в обязанность посещение богослужения, так же как в царские времена требовали от государственных служащих справочку о говении. Ну, естественно, священники были люди верующие, добрые и давали такую справку, не принимая исповедь у неверующего человека. Точно так же, как многие священники выдавали справку о венчании, не венчая, потому что это же кощунство – венчать неверующих людей. Ну представьте себе священника, который должен венчать неверующую пару. Это какое-то страшное кощунство. И многие батюшки, чтобы не быть такими кощунниками, шли на нарушение царских законов и выдавали справочку о том, что люди повенчаны, а на самом деле никого не венчали.

Дело в том, что Церковь делает Церковью только свобода. Только когда мы свободно собраны вокруг алтаря, свободно собраны вокруг Христа, только тогда мы в Церкви. И, наверное, не было бы этих десятилетий атеизма, если бы Церковь в царской России была свободной, если бы в Церковь не загоняли палками. Если бы не были обязаны все добропорядочные граждане Российской империи быть православными людьми, тогда бы, наверное, не отшатнулся так радостно народ от Церкви, как он это сделал после революции. То есть, можно понять, почему люди ушли из Церкви сразу после революции: потому что их туда загоняли насильно. Потому что, скажем, многие евреи, пассивно исповедовавшие иудаизм, крестились в царские времена только для одного: чтобы на них перестали распространяться дискриминационные законы. Потому что, пока он не крестился, его на государственную службу не брали, ему нельзя было жить в Москве, в Петербурге и других больших городах. А как только он приносил справочку о крещении, так все дискриминационные законы против него переставали действовать. И поэтому, опять-таки, многие священники, как люди добрые и верующие, богобоязненные, чтобы дать возможность людям поехать учиться или поступить на работу, тоже выдавали справочку о крещении, не совершая таинства. Была такая практика в прежние времена. Ну зачем крестить неверующего человека?!

В Германии тоже до какого-то времени это было, и Карл Маркс именно для того и крестился, чтобы на него не распространялись законы, ограничивающие права человека, и прямо об этом говорил. То же самое сделал Генрих Гейне, который потом сказал, что крещение есть пропуск в свободную Европу или что-то в этом роде[10]. Это очень страшно, понимаете? Это страшное кощунство, страшное оскорбление святыни, когда государство начинает использовать Церковь в качестве полицейского механизма, в политических целях. Поэтому я всё время говорю, что всё-таки я, честно говоря, несколько тоскую о тех временах, когда, бывало, во время Литургии подходила какая-то дама, брала так железной хваткой за локоть и говорила: «Пойдем-ка поговорим!» И составляла анкету, кто ты, откуда и т. д., для того чтобы потом со мной проводили воспитательную работу, что в церковь ходить не нужно, что это вредно для здоровья. Так вот, я немножко тоскую по этим временам, потому что Церковь должна быть гонимой, иначе это уже не Церковь.

Послание к Филиппийцам

(Послание радости)

13 декабря 1995 года

Мы, родные мои, говорили в прошлый раз о Посланиях апостола Павла к Ефесянам и Колоссянам, которые необходимо читать одно на фоне другого. А сегодня будем пытаться анализировать с вами Послание апостола к Филиппийцам – послание, по многим чертам схожее с теми двумя, о которых речь шла в прошлый раз.

Раньше считалось, что Послание к Филиппийцам – одно из последних по времени. Поскольку апостол говорит, что он пишет его в узах, то предполагалось, что оно написано, когда апостол уже находился в Риме, в последние годы жизни. И, действительно, есть некоторые внешние основания предполагать это. Потому что, например, в первой главе Павел говорит: «…Узы мои о Христе сделались известными всей претории и всем прочим» (Флп 1: 13). Это может быть речь о Риме, но может быть речь и об Эфесе, потому что римская администрация была везде, по всей территории Римской империи. Значит, претория могла быть не только в Риме, но и в Эфесе. В четвертой главе, в конце, он говорит, обращаясь к своим адресатам: «Приветствуют вас все святые, а наипаче из кесарева дома» (Флп 4: 22). Но опять-таки речь здесь может идти о тех христианах, которые жили не в Риме при дворе императора, а в Эфесе при каких-то административных зданиях Римской империи, которые естественно связаны с именем цезаря. Поэтому есть современная точка зрения на время написания этого послания, которая связывает его с пребыванием апостола Павла в Эфесе. Мне кажется, что это было бы разумнее – вот так датировать послание. Тогда получается, что оно написано раньше, чем считалось прежде.

Послание к Филиппийцам можно назвать Посланием христианской радости, потому что шестнадцать раз здесь употреблены глагол радоваться или слово радость. В конце послания, в четвертой главе, мы встречаем знаменитую фразу: «Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь. Кротость ваша да будет известна всем человекам. Господь близко» (Флп 4: 4–5). Вот это «Радуйтеся всегда о Господе; и паки реку (снова говорю. – Г.Ч.): радуйтеся!» потом войдет в Пасхальный канон. Помните все припев 9-й песни? «Ангел вопияше Благодатней: чистая Дево, радуйся! И паки реку: радуйся! Твой Сын воскресе тридневен от гроба, и мертвыя воздвигнувый: людие, веселитеся!»

Значит, та радость, о которой идет речь в послании буквально от первых его стихов и до последних, радость, мысль о которой и чувство которой пронизывает всё послание, – она сродни нашей пасхальной радости. И тут возникает очень серьезный вопрос: а что это такое – та радость, радоваться которой, переживать которую апостол призывает нас всегда? Когда мы сталкиваемся с житейскими трудностями, бедами, болями, несчастьями, мы думаем: а как можно радоваться? Как можно радоваться, когда люди умирают, когда люди погибают, когда война идет, когда видишь страшные, по-настоящему страшные вещи? Как в это время можно радоваться?! Да, действительно, если речь идет о нашей секулярной радости, которой мы радуемся обычно, когда получаем хорошее известие или когда солнце светит и на душе хорошо, этой радостью можно радоваться далеко не всегда. Значит, здесь речь идет о чем-то другом. Когда апостол призывает «всегда радуйтесь», он говорит не о том обычном веселии, которое естественно переживают в определенные периоды своей жизни люди. Но в другие периоды такое веселье абсолютно неуместно, кощунственно. И, наверное, прежде чем толковать это послание, нам надо понять, что же такое – та радость, которую апостол призывает нас переживать и испытывать всегда.

Одновременно со словом радуйтесь Павел употребляет глагольное сочетание стойте в вере. Смотрите: и в конце Первого послания к Коринфянам, обращаясь с последним напутствием, с одним из заключительных поучений к своим читателям, он говорит: «Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды. Все у вас да будет с любовью» (1 Кор 16: 13–14). В Послании к Галатам он говорит «стойте в свободе». «Стойте в свободе, которую даровал нам Христос» – это 1-й стих 5-й главы. О том же речь идет в нашем сегодняшнем Послании к Филиппийцам: «Итак, братия мои возлюбленные и вожделенные, радость и венец мой, стойте так в Господе, возлюбленные» (Флп 4: 1). И дальше: «Радуйтесь всегда в Господе…» (Флп 4: 4). Значит, «стойте в Господе» и «радуйтесь в Господе» – это примерно одно и то же. В послании, о котором мы говорили прежде, – во Втором послании к Фессалоникийцам, он восклицает: «Итак, братия, стойте и держитесь предания, которым вы научены или словом или посланием нашим» (2 Фес 2: 15). И все эти призывы апостола имеют один источник – то место из книги Исход, где Моисей говорит народу Божиему: «…Не бойтесь, стойте, и увидите спасение Господне, которое Он соделает вам ныне; ибо Египтян, которых видите вы ныне, более не увидите во веки. Господь будет поборать за вас, а вы будьте спокойны» (Исх 14: 13–14).

Итак, становится мало-помалу ясно, что та радость, о которой говорит апостол, – это есть устойчивость, уверенность в том, что Господь рядом, в том, что Господь защитит, в том, что Господь проведет нас через любое испытание. Значит, это – не радость хлопанья в ладоши, а устойчивость и уверенность, внутренняя убежденность в том, что Он здесь, в том, что Он в самый страшный момент защитит нас. Это отсутствие отчаяния, отсутствие уныния – вот что такое та радость, о которой здесь говорит апостол.

Причем здесь очень важно обратить внимание на следующую особенность: он не говорит «стой в вере» или «радуйся», а он говорит «стойте» и «радуйтесь». Значит, это нечто, что возможно только в Церкви, только в ее стенах, только когда человек не оставлен один на один со всеми своими испытаниями и проблемами. Тогда радость, о которой говорит апостол, – это совершенно особое состояние уверенности, устойчивости и убежденности в том, что Господь не оставит нас, которое можно пережить только в Церкви. Это та радость, которую испытывали святые, на чью долю выпало значительно больше испытаний, чем на нашу долю, и чья жизнь была полна многих бед, серьезных, страшных, временами непереносимых. Мы прекрасно знаем, что эти люди не смеялись и не хлопали в ладоши каждый день. Мы знаем, что они переживали в какие-то периоды своей жизни моменты той светской, той секулярной радости, которую за радость принимаем мы. Но мы знаем, что и в другие моменты жизни они не отчаивались в отчаянных обстоятельствах. Как тот же апостол Павел говорит: «…Мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся» (2 Кор 4: 8). Вот это и есть та радость.

Кроме того, я думаю, что те люди, которым приходилось когда-то сталкиваться со святыми, знают, что эта встреча всегда вселяет уверенность. Вот такая особая уверенность вселялась в сердце каждого, кому доводилось сталкиваться с матушкой Магдаленой Иисуса из братства Малых сестер. Такая устойчивость, уверенность и радость возникала у тех, кто встречался с матерью Терезой из Калькутты и митрополитом Сурожским Антонием. Эти встречи всегда приносили человеку какое-то удивительное состояние: чувство особой устойчивости, чувство особой уверенности, которое очень трудно описать в словах, но которое, наверное, лучше всего всё-таки описывается словом радость. Притом что очень часто встречи эти происходили действительно в отчаянных обстоятельствах для того человека, который приходил к матушке Магдалене, к митрополиту Антонию, к кому-то другому.

У меня есть сейчас замечательная новая книга, она называется «Я видел епископа Нектария». Это сборник интервью с теми людьми, которые застали при жизни владыку Нектария и встречались с ним (был такой греческий епископ в ХХ веке, который почитается греками в настоящее время; примерно так же нами почитается преподобный Серафим Саровский). Он, владыка Нектарий, стал подлинно народным святым сегодняшней православной Эллады. Так вот, главное чувство, которое охватывает, когда читаешь эту книгу, – что те, кто сталкивался с владыкой Нектарием, каким-то особым образом переживали эту радость встречи с Богом.

Значит, для того чтобы понять, что такое та радость, к которой призывает нас апостол, надо, наверное, всё-таки это чувство пережить самим. Пока оно не пережито, понять, чтó это такое, или просто невозможно, или почти невозможно. Наверное, это та радость, воспоминание о которой доходит до нас, когда читаешь летопись Серафимо-Дивеевской обители[11]– огромную двухтомную летопись, в которой собраны свидетельства живых людей, сталкивавшихся при жизни с преподобным Серафимом. Этот особый вид радости, устойчивости и чувство уверенности переживали люди, которые оказывались рядом с преподобным Серафимом, которые приходили к нему. Понять это нам просто необходимо для того, чтобы не считать христиан какими-то весельчаками в неподобающих обстоятельствах, как может показаться при чтении апостола Павла. Или, наоборот, чтобы не считать христиан мрачными людьми, которые почему-то не следуют указаниям апостола Павла всегда радоваться, или радость которых уж очень мрачна.

И очень важно, наверное, понять, что самые неверующие, крайне скептически настроенные по отношению к Богу люди, оказываясь рядом с таким святым человеком, как Серафим Саровский, что-то испытывают и что-то переживают. Потому так и ценны живые свидетельства прикосновения к святому, что очень часто они проистекают из уст людей, к Церкви, к вере, к Богу, казалось бы, никакого отношения не имеющих. Люди рассказывают о своей встрече и недоумевают, почему им рядом с этим человеком было так хорошо, так спокойно, так радостно, почему они рядом с ним испытывали уверенность в себе, в будущем, в обстоятельствах. Об этом постоянно говорят совершенно неверующие люди. Вот это прикосновение к святому – оно всегда нас ввергает в мир подлинной христианской радости. Не случайно же один современный богослов, толкуя слова из Нагорной проповеди «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят», воскликнул: «Дважды блаженны чистые сердцем, ибо они увидят Бога и Бог сделает Себя видимым через них». То есть, прикасаясь к святому, мы начинаем чувствовать Бога, и нас охватывает то особое чувство, которое, может быть, не самым удачным образом, апостол называет словом радость.

Но здесь надо понять, что главное в христианстве словами не выразимо, что главное в христианстве словом можно только обозначить, но не выразить. Не очень удачно, не очень точно обозначить – для одного: чтобы, сталкиваясь с этим на опыте, мы понимали, чтó это такое, но не более. И когда мы в жизни с такой особой радостью сталкиваемся, то сразу вспоминаем тексты из посланий апостола Павла, прежде всего – из Послания к Филиппийцам, и понимаем: да, вот это и есть та радость, о которой говорит апостол. Но для того чтобы понять это, повторяю, нужен личный опыт встречи, личный опыт контакта.

Дальше в Послании к Филиппийцам апостол приводит совершенно удивительный гимн в честь Спасителя. Трудно сказать, кто является автором этого текста: сам апостол или же он цитирует до него бытовавший в первой Церкви, в Церкви его времен гимн литургического характера, использовавшийся тогда во время богослужения. Возможно, этот текст был написан апостолом и затем превратился в гимн. Возможно, это гимн, который он цитирует в готовом виде. Вопрос остается открытым. Вот эти стихи: «Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу, – написано в синодальном переводе, – но уничижил Себя Самого, приняв образ раба…» (Флп 2: 5–7). Вот это «не почитал хищением быть равным Богу», конечно, не вполне понятно. По-гречески это выражение тоже не очень понятно. Вероятно, оно значит примерно следующее: не считал добычей то, что Он равен с Богом; не держался ревниво за то, что Он равен Богу; не вцепился в Свое равенство Богу. Давайте вот так переводить. Значит, Христос, будучи образом Божиим, не вцепился в Свое равенство Богу, «но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной. Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца» (Флп 2: 7–11).

Самое важное место здесь – как раз то, которое так трудно переводится. И опять мы сталкиваемся с этим потрясающим и вечно всплывающим на поверхность явлением в христианстве: самое главное с трудом поддается выражению в словах. Он не вцепился в Свое равенство Богу, а Он его спокойно отдал, это равенство, уничижив Себя, став Человеком и во всём приняв на себя человеческую природу. Когда читаешь этот гимн, довольно быстро начинаешь слышать в нем отголоски пророчества Исайи, прежде всего – 42-й и 53-й глав книги Исайи, где говорится об уничиженном Отроке Божьем, Который принимает на Себя образ раба, Который добровольно отдает Себя на поругание, Который предает душу Свою на смерть.

Здесь речь идет о том, что Христос, в Котором, как мы знаем из Послания к Колоссянам, вся полнота Божия пребывает телесно, добровольно отказывается от Своего равенства Богу, добровольно становится Человеком, добровольно на Себя принимает те испытания, через которые Он проходит, и Свою смерть. И об этом же кратко рассказывается в Евангелии, когда мы читаем о крещении Иисуса в водах Иордана. В тот момент, когда Он опускается в воды Иордана, опускается до уровня не просто человека, а язычника, – именно тогда в Нем открывается полнота Божия. Значит, в момент наибольшего унижения в Нем более всего обнажается эта присутствующая в Нем полнота Божества. И нам очень важно понять, зачем здесь приведен этот текст, имеющий самостоятельную ценность, звучащий от начала до конца как вполне законченное сочинение, песнопение или текст для чтения. Вы знаете, что этот текст всегда читается во время Литургии в дни Богородичных праздников и, в отличие от многих текстов апостольских посланий, воспринимается, повторяю, как что-то абсолютно самостоятельное. Так зачем этот текст включен в Послание к Филиппийцам?

Павел говорит о том, что христианин живет не для себя, а для других. И, развивая эту мысль, восклицает: «Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других. Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе» (Флп 2: 4–5). И дальше следует этот гимн. То есть, если ты хочешь быть христианином, ты должен быть не для себя, а для других и должен переживать те же чувства, что и Иисус, Который, несмотря на то, что в Нем присутствует телесно вся полнота Божия и не считая это чем-то таким Своим, за что надо держаться ревниво, смирил Себя и добровольно отдал Себя на смерть. Именно поэтому и Бог превознес Его, именно в силу того, что Он сумел отказаться от Себя Самого, отказаться от Своего «Я».

И здесь Павел говорит о том, что сам он, Павел, не боится смерти и что для него в тех обстоятельствах, в которых он сейчас находится, смерть была желательней. Но, размышляя об этом, он сразу вспоминает: да, для него смерть была бы желательнее, но не для других. И говорит: «Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться (то есть умереть. – Г.Ч.) и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас. И я верно знаю, что останусь и пребуду со всеми вами для вашего успеха и радости в вере…» (Флп 1: 23–25). Именно по той причине, что христианин – как будет сказано дальше, перед тем как Павел введет в текст гимн, о котором мы говорили, – живет не для себя, а для тех людей, которые его окружают. В сущности, об этом уже было сказано в 10-й, евхаристической главе Первого послания к Коринфянам, где Павел говорит: «Никто не ищи своего, но каждый пользы другого» (1 Кор 10: 24), – как Христос. И опять-таки вспоминается тот гимн, о котором шла речь.

Есть в Послании к Филиппийцам еще одно чрезвычайно важное место – в конце первой главы. «Только живите достойно благовествования Христова, чтобы мне, приду ли я и увижу вас, или не приду, слышать о вас, что вы стоúте в одном духе, подвизаясь единодушно за веру евангельскую» (Флп 1: 27). Вот как раз этим «что вы стоúте в одном духе» он говорит о том самом стоянии, которое мы с вами уже связали с христианской радостью.

«Что вы стоúте в одном духе, подвизаясь единодушно за веру евангельскую», «живите достойно» – так в русском переводе. А по-гречески здесь употреблен глагол πολιτεύεσθε, πολιτεύω – будьте гражданами; πολίτης – это гражданин полиса. То есть не просто живите, а будьте гражданами Христова полиса. Будьте достойны – ἄξιος – будьте гражданами Христова полиса, или Царства Небесного.

Дело в том, что ведь не случайно же Августин именно словом Civitas (а по-латински civitas – это то же самое, что по-гречески πόλις) называет свой трактат о Царстве Божием. Значит, для апостола Павла Царство Божие – это полис, Царство Божие – это Христово государство. Будьте достойными, говорит он, гражданами этого государства. Об этом уже шла речь выше, во 2-й главе Послания к Ефесянам, которое мы прошлый раз разбирали. «Итак, – говорит Павел, – вы уже не чужие и не пришельцы (то есть не имеющие прав гражданства. – Г.Ч.), но сограждане святым и свои Богу…» (Еф 2: 19). Так в синодальном переводе. На самом же деле здесь συμπολῖται τῶν ἁγίων – граждане вместе со святыми небесного полиса и οἰκεῖοι τοῦ Θεοῦ – подданные Бога, те, кто живут как подданные Бога в Царствии Божием. Очень хорошо, именно с точки зрения терминологии, это переведено у Иеронима в Вульгате. То же самое: граждане вместе со святыми и подданные; чисто политический термин – подданные, οἰκεῖοι Бога. Итак, Царство – это полис Божий.

Так сказано в Послании к Ефесянам, так сказано в начале Послания к Филиппийцам – то, что не отражено в синодальном переводе. Там – просто живите, а в оригинале – будьте гражданами небесного полиса. И так говорится в заключительной части Послания к Филиппийцам, где апостол восклицает: «Наше же жительство – на небесах…» (Флп 3: 20). Здесь опять-таки употреблено слово πολίτευμα, то есть наше государство ἐν οὐρανοῖς – на небесах. Как только мы прочитываем это πολίτευμα ἐν οὐρανοῖς, сразу вспоминаем: «…один у вас Отец, Который на небесах» (Мф 23: 9), это значит – мы у Бога, и наше государство – то, которым правит Бог. И, конечно, оно на небе не в астрономическом смысле этого слова, а в мистическом смысле. Потому что Небо есть синоним слова Бог. Небо есть эвфемизм, который евреи используют для того, чтобы слишком часто не повторять слово Бог. Возникает только вопрос, почему именно словом Небо заменяют евреи то, что нельзя слишком часто произносить. И вопрос этот имеет очень простой ответ: потому что небо – оно везде одно. Нас всех покрывает одно небо, нас всех соединяет одно небо. Итак, значит, и πολίτευμα – это государство Бога Слова, оно тоже распространено по всему миру.

Тема Божьего полиса становится одной из постоянных, одной из доминирующих в Послании к Евреям. Смотрите, в 11-й главе апостол говорит следующим образом о своих предшественниках, которые «умерли в вере, не получив обетований; а только издали видели оные, и радовались, и говорили о себе, что они странники и пришельцы на земле…» (Евр 11: 13). Это пророки. А христиане уже не странники и не пришельцы, а сограждане святым и подданные Бога. И они, те, «которые так говорят, показывают, что они ищут отечества. И если бы они в мыслях имели то отечество, из которого вышли, то имели бы время возвратиться; но они стремились к лучшему, то есть к небесному…» (Евр 11: 14–16). Значит, они не имеют Отечества (πατρίς – родины). Они ищут этого Отечества: не того, из которого ушли, а какого-то другого, нового отечества. Дальше, в 13-й главе Послания к Евреям его автор возвращается к этой теме и восклицает: «…Ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр 13: 14).

В 11-й главе Послания к Евреям, которую я уже цитировал, речь идет об Аврааме. Апостол говорит: «Верою Авраам повиновался призванию идти в страну, которую имел получить в наследие; и пошел, не зная, куда идет… ибо он ожидал города, имеющего основание, которого художник и строитель – Бог» (Евр 11: 8, 10), – города, в котором Бог и художник, и строитель, и правитель. И как только эти тексты из 11-й и 13-й глав Послания к Евреям связываются с двумя текстами из Послания к Филиппийцам (я имею в виду Флп 3: 20 – «Наше же жительство – на небесах, откуда мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа» и Флп 1: 27, которое уже цитировалось выше), становится ясно, что здесь речь идет как раз о Церкви как о собрании святых и о церкви как о здании. Это одно из определений Церкви, о которой мы говорили в прошлый раз, по Посланию к Ефесянам.

Итак, строительство нового полиса, строительство нового града, гражданами которого являются христиане, – это тема, которой заканчивается Послание к Филиппийцам. Тема, действительно, очень важная, потому что без нее нет абсолютно никакой экклесиологии, без нее нет и не может быть никакого учения о Церкви. Если мы посмотрим даже на сегодняшнюю Православную Церковь, то увидим, что есть Русская православная церковь, есть Константинопольская, есть Александрийская и Антиохийская, Иерусалимская, Грузинская, Румынская, Элладская Православная Церковь. И при том, что в ней разные люди, разные традиции, разные богослужебные языки, при том, что в ней разные местные установления, внутренне она абсолютно едина. И предстоятели этой Церкви не являются главами Церкви. Мы же не говорим о патриархе, что он глава Церкви. Глава Церкви – Христос, а патриарх – предстоятель нашей Поместной Церкви. Все вместе предстоятели – они, с одной стороны, стоят все вместе перед Богом, а с другой стороны – каждый из них отвечает за ту Церковь, которой руководит. То есть, нельзя сказать, что они возглавляют Церковь, можно сказать, что они руководят Церковью, предстоя перед Богом, Который есть Глава Церкви. Это очень важно.

И по этой причине, конечно, чрезвычайно грустно и прискорбно, что мы с вами почти ничего не знаем о других Православных Церквях. Мы даже гораздо больше знаем о протестантах, о католиках, эфиопах, коптах, чем о других Православных Церквях, хотя за каждым патриаршим богослужением Святейший во время Великого входа поименно молится за каждого из предстоятелей Православных Церквей: за Константинопольского Патриарха Варфоломея, за Александрийского Патриарха Парфения, Антиохийского – Игнатия, Иерусалимского – Диодора, Сербского – Германа, Болгарского – Максима, Грузинского – Илию и др. То есть, с точки зрения литургической, действительно Православная Церковь едина. И точно так же Патриарх Варфоломей во время каждой Литургии поминает всех предстоятелей Православных Церквей, и Парфений поминает, и Игнатий, и Диодор, и Герман, и Илия, и Максим.

Но, в сущности, наше единство – единство Русской Православной Церкви с православным миром на этом и заканчивается. Мы, например, не знаем о том, что в те времена, когда у нас было более-менее спокойно, в Румынии, при Николае Чаушеску, были ужасные гонения, и Церковь очень стойко держалась в этих гонениях; во времена Тито Церковь в Югославии подвергалась чудовищным преследованиям. И в этих условиях Патриарх Герман проявлял очень большую стойкость, упорство и уверенность. Вот этого мы совершенно не знаем. Это, конечно, очень большая наша беда: мы не знаем о тех подвижниках, которые преследовались в течение ХХ века в других Православных Церквях. Слава Богу, появилась книга о святом Нектарии, о котором я сегодня рассказывал. Мы даже, как правило, как-то забываем о том, что греки канонизировали старца Силуана в те времена, когда в нашей стране это было невозможно, потому что, как только заходил разговор о возможной канонизации нового святого, в Совете по делам религий говорили: все святые жили давно и давно умерли; тех, кого надо было канонизировать, канонизировали; теперь святых не бывает.

Итак, проблемы канонизации новых святых в то время вовсе не существовало, потому что была такая железобетонная установка – все святые жили давно и давно умерли, теперь святых не бывает. И на встречах с архиереями и верующими мирянами, выбранными из числа московских православных, году, наверное, в 1969–1970-м тогдашний председатель Совета по делам религий товарищ Куроедов сказал: пожалуйста, ходите в церковь, заказывайте молебны, молитесь Богу, берите святую воду, но ходить на могилки лечиться нельзя ни в коем случае. На чьи могилки могут ходить люди лечиться? На могилки новых, непрославленных святых.

При мысли о том, что в ХХ веке могут быть святые, эти люди, фактически руководившие Церковью, приходили в раздражение и ярость. Именно по той причине, что всё, что касается святых, то есть живой жизни Церкви, живого действия Духа Святого в Церкви, – относится к далекому прошлому, теперь-де такого не бывает. Да, преподобный Сергий – святой, потому что он давно жил, в XIV веке. Да, был митрополит Алексий Московский, тоже святой, потому что он тоже жил в XIV веке. А еще более святые – великомученик Георгий, или Варвара, или Екатерина, потому что они жили в IV веке. Но преподобный Серафим – такого нет, не было и быть не могло! Совсем как Никита Сергеевич Хрущёв – его имя тоже одно время было запрещено к употреблению. В Главлите (Главном управлении по делам литературы и издательств. – Ред.) был список имен, которые ни под каким условием не должны были попасть в печать. Там было имя Хрущёва – и там было имя поэта Николая Степановича Гумилёва. Скажем, о Бердяеве, о Мережковском можно было упоминать, ругая, а о Гумилёве нельзя было упоминать ни хваля, ни ругая. Просто сотрудник Главлита, который сидел и проверял по списку имена, вычеркивал его имя – и всё. Точно так же вычеркивалось и имя преподобного Серафима: его не было, его нельзя было упоминать, потому что он не просто святой, а святой практически нашего времени, наш современник.

Так вот, в то время, когда мы здесь не могли объявить святым никого из угодников нашего времени, Элладская Церковь объявила святым старца Силуана, нашего замечательного отечественного подвижника, который трудился на Афонской горе. И в то же самое время бесстрашный Патриарх Герман в Белграде объявил святым Иоанна Кронштадтского, которого здесь святым объявить не могли. А мы об этом ничего не знаем. Мы о жизни Поместных Церквей ХХ века не слышали совершенно ничего. Это очень плохо, это очень грустно, потому что в результате мы замыкаемся в Церкви в национальных рамках, мы начинаем путать православное и национальное. Нам начинает казаться, что православие – это чисто русское явление, что оно ограничено рамками России. А на самом деле православие есть везде и вне России, оно, даже русское, процвело в ХХ веке гораздо успешнее там, чем внутри России, в ее пределах, в ее границах.

Я уже говорил в воскресенье перед ранней Обедней и по радио тоже[12], что именно за границей Русская Православная Церковь пережила в ХХ веке удивительный расцвет. Я имел в виду и отцов Александра Шмемана, Иоанна Мейендорфа и Георгия Флоровского в Соединенных Штатах, и митрополита Антония (Блума) в Англии, и отцов Александра Ельчанинова, Киприана (Керна) и Николая Афанасьева в Париже. И действительно, подлинный расцвет пережила Православная Церковь в ХХ веке – и православное богословие, и православное пастырство. Причем поразительно то, что ни тени этого расцвета не видишь в так называемой Русской Зарубежной Церкви.

Я надеюсь, вы знаете, русские православные люди за границей относятся либо к Московской патриархии, как митрополит Антоний Сурожский и его паства, либо к Константинопольской патриархии, как православные Франции, либо к Американской Автокефальной Церкви под митрополитом Феодосием, как о. Александр Шмеман или о. Иоанн Мейендорф. Но есть еще так называемая Русская Православная Церковь Заграницей. Это далеко не все православные люди за границей, это только какая-то их часть, причем малая часть. Так эта Церковь абсолютно ничего не дала ни миру, ни отдельным людям, ни человечеству, ни Церкви, ни Богу. Это абсолютно мертвая ветвь, которая, кроме ригоризма в жизни человеческой, в аскетике ничего не внесла в живое существование Церкви в течение ХХ века. Почему? Да потому, что главной, магистральной линией развития этой Церкви была ненависть к советской власти, к Московской патриархии и ко всему тому, что делается в России.

Мы прекрасно понимаем, что митрополит Антоний терпеть не мог и не может в настоящее время советскую власть и всё, что с этим связано. Иначе бы он жил здесь, а не там. И мы понимаем также, что, конечно, и отец Александр Ельчанинов, и Киприан (Керн), и мать Мария (Скобцова), и все другие русские православного Парижа тоже не были хотя бы тайно сочувствующими советской власти и коммунизму. Они, конечно, были, как говорили в те времена, «матерыми антисоветчиками». Но только эти свои взгляды они не делали главным, а главным для них было жить для людей, которые их окружали. Главным для них была не политическая доктрина, а реальная жизнь реальных людей. А для Зарубежной Церкви главной стала доктрина – неприятие советской власти и неприятие Московской патриархии. И это привело к тому, что Зарубежная Церковь засохла, как засыхает отмирающая ветвь у дерева. Ну, и в настоящее время, по-моему, главным и единственным для Зарубежной Церкви стало непременное желание утвердить святость Николая II. Всё остальное как бы уходит не то что на второй план, а вообще уходит из проблем духовной жизни, и это делает их Церковь мертвой.

Вообще православие за границей в ХХ веке – это, конечно, удивительные люди, это удивительный опыт. Что стóит один отец Александр Ельчанинов! Нет в России [православного] человека, который бы не знал его книг, который бы не был знакóм с его опытом и не был бы причастен к его опыту. Что стóит митрополит Антоний! Были периоды в нашей жизни, когда говорили: ну, раз есть Антоний, значит, есть Православная Церковь! Более того, ведь в последние годы жизни Патриарха Пимена в Устав Русской Православной Церкви была введена новая статья, гласящая, что Патриарх Московский и всея Руси избирается из числа граждан Союза Советских Социалистических Республик. Эту статью специально протащил в Устав РПЦ Куроедов, тогдашний председатель Совета по делам религий, потому что они боялись, что после кончины Святейшего Патриарха Пимена на престол московских патриархов будет избран митрополит Антоний. Для них это была бы полная катастрофа, потому что любого архиерея с советским паспортом всё-таки можно было загнать в угол, прижать к стенке, чего-то от него потребовать. А Антоний такой человек, что его в угол не загонишь, от него ничего не потребуешь. Он будет делать всё, что он считает нужным делать, а если посадят, так посадят; он бы пошел в тюрьму. Вот почему они протащили эту статью. А после смерти Патриарха Пимена среди участников Собора говорили, что неплохо было бы владыку Антония избрать Патриархом. Но сам Антоний сказал, что он для этого слишком стар, он не может быть Московским Патриархом. И тогда на московскую кафедру был избран Алексей Ридигер.

Второе послание к Тимофею

9 января 1996 года

Продолжая двигаться по текстам Священного Писания, поговорим сегодня о так называемых пастырских посланиях апостола Павла – двух Посланиях к Тимофею, Посланиях к Титу и Филимону. Причем в следующий раз я постараюсь объединить Первое послание к Тимофею с Посланием к Титу. А сегодня хочу поговорить о Втором послании к Тимофею, которое стоит особняком, которое можно во многом рассматривать как завещание апостола, где есть, наверное, и подлинные, и не вполне подлинные части.

По поводу пастырских посланий существует огромная литература. Они частично подлинные, частично написаны учениками Павла. Во всяком случае, происхождение их современного текста не так уж просто. И, тем не менее, поскольку Церковь их включила в Священное Писание, о них можно говорить как о неотъемлемой части новозаветного корпуса. Хотя, подчеркиваю, что такого внутреннего единства, какое есть, скажем, у Послания к Римлянам, где ясно, что текст принадлежит Павлу от начала до конца, здесь нет. Здесь можно выделять подлинные фрагменты, части, написанные учениками, части, написанные секретарями; возможно, в целом виде пастырские послания сложились не при жизни, а уже после смерти апостола.

Итак, давайте начнем сегодня читать Второе послание к Тимофею. Оно, как я уже сказал, – во многом завещание апостола, начинающееся словами: «Павел, волею Божиею Апостол Иисуса Христа…» Воля Божия – одно из ключевых понятий Нового Завета: прежде всего, так начинается молитва «Отче наш» («…да будет воля Твоя яко на небеси и на земли»); это и одно из ключевых понятий Библии в целом. Вспомните, пожалуйста, 142-й псалом: «Научи меня творити волю Твою, ибо Ты Бог мой» – слова, которые вошли потом в Великое славословие, поющееся на Утрени. Наконец, воля Божия – это неотъемлемое понятие в нашем молитвенном правиле. Так что вот вам первое слово послания и ключевое слово Писания: «Павел, волею Божиею Апостол Иисуса Христа, по обетованию жизни во Христе Иисусе…»

Обетование – это еще одно ключевое слово Нового Завета, и об этом я буду говорить позднее. Обетование – это есть обещание «Тимофею, возлюбленному сыну: благодать, милость, мир от Бога Отца и Христа Иисуса, Господа нашего» (2 Тим 1: 2). Благодать, милость и мир – сразу ясно, что это понятия очень важные, понятия, которые постоянно встречаются в Писании, особенно в апостольском корпусе. И не совсем ясно только одно: где кончается благодать и начинается милость, где кончается милость и начинается мир, где кончается мир и начинается благодать и т. д. Ясно лишь одно: эти три понятия – благодать, милость и мир очень тесно связаны между собой. Можно даже сказать почти определенно, что за всеми этими тремя словами стоит одно еврейское слово – хéсед, милость Божия или любовь Божия, о которой говорится в Ветхом Завете. Итак, милость Божия может обнаруживаться в человеке как χάρις, благодать. Что значит это слово? Это любовь Божия, когда она вселяет в сердце человеческое радость, потому что χάρις – слово, безусловно, однокоренное с другим словом Нового Завета – χαρά, радость или с глаголом χαίρω – радоваться. Значит, χάρις, или благодать, – это любовь Божия, когда она в сердце человеческое вселяет радость, когда она рождает в сердце человеческом пение, когда она рождает в сердце человеческом благодарение.

Ἔλεος, милость – это любовь Божия, когда она рождает в сердце мягкость; ἔλεος – это милость и ἔλαιον – это елей, «деревянное масло». Елей, который размягчает кожу и используется поэтому с глубочайшей древности в качестве лекарственного средства против кожных болезней. И как елей размягчает кожу, так милость Божия размягчает сердце. Не случайно, наверное, поэтому именно елей используется в Таинстве Елеосвящения. С одной стороны, елей – прямое и непосредственное средство для размягчения кожи, с другой стороны – знак милости Божией: он размягчает, лишает суровости и жестокости человеческое сердце. Так вот, поэтому не случайно елей используется в Таинстве Елеосвящения, о котором говорит апостол Иаков в 5-й главе своего Послания: «Болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господне. И молитва веры исцелит болящего…» (Иак 5: 14–15).

Итак, елей размягчает сердце, делает его мягким, лишает его жестокости. Под воздействием милости Божией из него уходит σκληροκαρδία – жестокосердие, жесткость сердца, свирепость сердца.

И, наконец, εἰρήνη – это любовь Божия, когда она изгоняет из человеческой жизни дух вражды, дух ненависти, изгоняет из человеческой жизни разделение. Значит, εἰρήνη – это любовь Божия, когда она соединяет людей; любовь Божия, когда она проливается в сердца человеческие как шалóм – тот мир, который посылает Христос, тот мир, о котором говорится в Рождественском славословии Ангелов: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк 2: 14). Значит, мир в человеках – благоволение: так надо перевести на русский язык это славянское выражение. В сердца человеческие проливается любовь Божия, и рождает в них мир, и искореняет из них дух разделения[13].

Таким образом, за всеми этими тремя словами, когда они употреблены вместе: благодать, милость и мир, – стоит слово любовь Божия, хéсед – на иврите, ἀγάπη – по-гречески. Слово, которое с большим трудом поддается переводу, которое почти непереводимо ни на русский, ни на остальные современные языки. Мир, как проявление любви Божией, в нас истребляет разделение. В Рождественском послании, которое вы, может быть, читали, архиепископ Сергий (Коновалов) – архиепископ русских, живущих в Западной Европе и принадлежащих к Константинопольской Патриархии, говорит о том, что дьявол потому и называется этим словом, что он разделяет, вносит в мир διαβολή – разделение. Так вот, мир Божий и противостоит этому разделению. И это очень важный момент в любви Божией – мир, потому что он уносит разделение из жизни, соединяет людей и истребляет из жизни дух непримиримости, разрушительный и страшный дух. Причем когда размышляешь о природе духа непримиримости среди людей вообще, и в Церкви в частности, то, хочешь того или нет, но обращаешься, естественно, к опыту того, чтó видели и слышали, о чем размышляли наши предшественники в Церкви.

Вот, в частности, мать Мария (Скобцова), удивительная, не прославленная еще пока наша святая. И, наверное, вряд ли найдется человек, который скажет: нет, мать Мария – это модернистка, это враг и прочее. И вот что писала в 1936 году мать Мария: «Я обратила внимание, как описывает Андре Жид свое пребывание на Кавказе и недоумение каких-то кавказских коммунистов, как им реагировать на испанскую революцию. Он не сразу понял, чтó их смущает. Потом выяснилось: не пришел еще номер “Правды”, в котором была изложена обязательная точка зрения. Когда же он был получен, ни у кого сомнений не осталось: надо сочувствовать революции всемерно».

Дальше она говорит о том, что этот принцип проникает и в Церковь. И когда Церковь, говорит она, будет признана советской властью, тогда в нее придут новые люди, этой властью воспитанные, и придут именно с такой психологией: «…Сначала они в качестве очень жадных и восприимчивых слушателей будут изучать различные точки зрения, воспринимать проблемы, посещать богослужения и т. д. А в какую-то минуту, почувствовав себя наконец церковными людьми по-настоящему, по полной своей неподготовленности к антиномическому мышлению, они скажут: “Вот по этому вопросу существует несколько мнений – какое из них истинно? Потому что несколько одновременно истинными быть не могут. А если вот такое-то истинное, остальные подлежат истреблению как ложные”. Они будут сначала запрашивать Церковь, легко перенося на нее привычный им признак непогрешимости. Но вскоре они станут говорить от имени Церкви, воплощая в себе этот признак непогрешимости. Если в области тягучего и неопределенного марксистского миропонимания они пылают страстью ересемании и уничтожают противников, то в области православного вероучения они будут еще большими истребителями ересей и охранителями ортодоксии. Шаржируя, – продолжает мать Мария, – можно сказать, что за неправильно положенное крестное знамение они будут штрафовать, а за отказ от исповеди – ссылать в Соловки. Свободная же мысль будет караться смертной казнью. Тут, – говорит мать Мария, – нельзя иметь никаких иллюзий, – в случае признания Церкви в России и в случае роста ее внешнего успеха она не может рассчитывать ни на какие иные кадры, кроме кадров, воспитанных в некритическом, догматическом духе авторитета. А это значит – на долгие годы замирание свободы. Это значит – новые Соловки, новые тюрьмы и лагеря для всех, кто отстаивает свободу в Церкви. <…> Было бы отчего прийти в полное отчаяние, если бы, наряду с такими перспективами, не верить, что подлинная Христова истина всегда связана со свободой, что свобода до Страшного Суда не угаснет окончательно в Церкви…»

Вот читаешь это размышление, потом видишь, что это доклад, прочитанный в марте 1936 года в Париже на монашеском собрании под председательством митрополита Евлогия. Потом видишь, что и издан-то он первый раз не сегодня и не вчера и что ни я, ни кто другой не мог, при всём желании, фальсифицировать этот текст матери Марии и вставить его в эту книгу. Видишь, что он подлинный, и поражаешься: действительно, Господь дает святым Своим дар провидения, потому что, что ж тут скрывать, мы все видим именно эту атмосферу, о которой говорила мать Мария в 1936 году, в сегодняшней нашей церковной и околоцерковной жизни. Когда раздаются вот такие жесткие голоса со страниц газет, со страниц книг, вроде «Вестей обновленного православия» (есть такая книга), или из радиостанций разных, – вот где ересемания, действительно, царствует. Но, утешает нас мать Мария, это не страшно, если мы верим во Христа, если мы действительно верим в Его присутствие в нашей жизни, если мы не в себя верим, не в свои силы, не в свое мировоззрение, а в Его реальное присутствие в Церкви и в нашей жизни. И когда не страшно – всё это преодолимо, хотя, конечно, радости никакой это не вызывает. Лучше бы мать Мария ошиблась, говоря о том, чтó я вам сейчас прочитал.

Причем очень важно, наверное, видеть, что особенно ратуют за чистоту православия люди нецерковные, люди, недавно пришедшие в Церковь, крестившиеся два-три года назад, а то и несколько месяцев назад, люди, которые почти не бывают в церкви и не причащаются; но зато они сражаются за православие с такой невероятной яростью, с какой никогда за православную веру не сражался ни один святой. И действительно, она заметила блестяще и удивительно: для этих людей существует одна только истина, ими монополизированная, я бы даже сказал – ими приватизированная. На самом деле мир многомерен, на самом деле истина Христова может выражаться в самых неожиданных и непредсказуемых формах. И эта непредсказуемость истины для них абсолютно неприемлема. Это люди, прежде всего, конечно, не укорененные в Церкви. О том, чтó это такое – укорененность, я буду говорить несколько позже.

Далее апостол говорит: «Благодарю Бога, Которому служу…» (2 Тим 1: 3). Благодарю Бога, Которому служу, – здесь два очень важных слова, для того чтобы выразить, чтό есть наша вера: это благодарение и служение! Как служу? С чистой совестью! Вот вам еще одно слово – очень важное, очень часто употребляемое в Посланиях апостола Павла. Слово, взятое им из языка стоической философии, но получившее новое и очень глубокое значение, особый смысл: συνείδησις, от глагола σύνοιδα – знать вместе с кем-то. Но если мы вообще посмотрим глаголы с приставкой συν– (вместе) в словаре апостола Павла, то с легкостью поймем, что это συν– относится всегда ко Христу. Это – умирать со Христом, воскресать со Христом, быть со Христом.

Значит, для апостола Павла σύνοιδα – это знать вместе со Христом. Таким образом, συνείδησις, совесть, – это знание нами чего-то вместе со Христом. Это совершенно особый феномен человеческого Я, феномен, данный нам вне зависимости от того, во что мы верим и верим ли мы во что-то, вне зависимости от нашего знания, вне зависимости от нашей религиозности, вне зависимости от наших политических убеждений. У людей может в любой момент их жизни совершенно неожиданно проснуться этот удивительный феномен – συνείδησις, совесть.

Смотрите, как апостол Павел говорит о том, чтó это такое, в другом месте – во 2-й главе Послания к Римлянам, 14-й и 15-й стихи: «…Когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую…»

Итак, даже у язычников, которые ничего не знают о Боге из Предания и из Священного Писания, из веры отцов, вдруг в какой-то момент проснется совесть. И мы с вами знаем такие примеры, самые неожиданные, когда в людях их спящая совесть вдруг неожиданно просыпается, – как, например, в момент, когда шла чеченская война. Вы помните принципиальную позицию, которую заняли такие депутаты, как Сергей Адамович Ковалёв, как Валерий Борщёв, один из наших прихожан? И среди этой группы – депутаты, которые постоянно были в Чечне, которые были заложниками у Шамиля Басаева, которые сделали всё возможное и невозможное для мирного решения чеченского кризиса и чеченской трагедии.

Среди них был в этой группе и коммунист по фамилии Петровский. То есть не только представители некоммунистических или антикоммунистических группировок в парламенте, но и коммунист Петровский оказался среди людей, у которых проснулась совесть. Он после этого оказался вне своей группировки, потому что его как совестливого человека она тут же отторгла от себя, потому что это не входит в их планы, не подходит, так сказать, их политической доктрине – методы, основанные на совести, на том, что Бог заговорил изнутри него, хотел он того или нет. Вот это его соратникам по партии было нестерпимо. Но вот вам пример, как в сердце язычника просыпается совесть. Вдруг он понял, что должен за этот мир сражаться до последнего, полностью отвергнув, отбросив какие бы то ни было партийные или групповые интересы, предубеждения, установки и т. д.

В другом месте о совести говорит уже апостол Петр – применительно к Таинству Крещения (это Первое послание Петра, 3: 21). Апостол говорит, что крещение – это «не плотской нечистоты омытие, но испрашивание у Бога доброй совести». Там по-русски переведено: «обещание Богу доброй совести», но это неправильный перевод. Слово ἐπερώτημα – от глагола ἐρωτάω, спрашивать. Значит – испрашивание. Кстати говоря, это знал и блаженный Иероним, который правильно перевел на латинский греческое слово ἐρώτημα как progacio – испрашивание. Это знали и славянские переводчики, которые тоже перевели здесь как прошение. Но в русском переводе под влиянием, вероятно, немецких переводов того времени появилось это слово – обещание. В крещении мы не обещаем Богу, что наша совесть будет доброй, потому что про совесть ничего обещать нельзя. Совесть – это что-то, действующее в наших глубинах. Она неожиданно, помимо нашего желания, иногда вопреки нашему желанию просыпается, а иногда вдруг замирает, умирает…

Так вот, обещать Богу, что совесть моя будет всегда работающей, невозможно, но просить это у Бога возможно, чтобы Он разжег нашу совесть, как разжигают костер. И вот в Таинстве Крещения мы испрашиваем именно это. Мы, конечно, не можем обещать, потому что и младенец крещаемый ничего еще обещать не в силах, и его родители крестные не могут брать на себя такую ответственность.

Итак, особый феномен человеческого Я – совесть. Это голос Божий, который раздается из самых глубин нашего существа, повторяю, вне зависимости от того, хотим мы того или нет. Да, она может иногда спать. Но вот будит ее что-то, повторяю, очень часто неожиданно для нас самих.

Дальше апостол Павел говорит: «непрестанно в молитвах днем и ночью благодарить Бога» (2 Тим 1: 3). «Днем и ночью» – это явно цитата из 87-го псалма, который мы читаем в Шестопсалмии: «Господи, Боже спасения моего! днем вопию и ночью пред Тобою». Но благодарю Бога в молитвах как? Непрестанно! Это очень важное слово, постоянно употребляемое апостолом, когда он говорит о молитве. Молитва и должна быть непрестанной. Это не значит, конечно, что надо непрестанно бормотать молитву, а это значит, что мы с вами должны непрестанно жить в присутствии Божьем, не терять чувства того, что Он есть, что он среди нас.

Непрестанно благодарю Бога! За что непрестанно благодарить Бога? «…Приводя на память нелицемерную веру твою, – обращается он к Тимофею, – которая прежде обитала в бабке твоей Лоиде и матери твоей Евнике, уверен, что она и в тебе. По сей причине напоминаю тебе возгревать дар Божий, который в тебе через мое рукоположение» (2 Тим 1: 5–6).

Итак, смотрите: здесь апостол говорит о рукоположении Тимофея, о даре Божием, который есть у Тимофея, который дан Тимофею через апостольское рукоположение, но «по сей причине» – по той причине, что вера, которая обитает в Тимофее, прежде обитала в бабке его Лоиде и матери его Евнике. Итак, в этом месте апостольского завещания до предела четко сказано, что такое апостольская преемственность – διάδοχη. Это не только дар, полученный через таинство хиротонии от архиерея, но это и дар, полученный от матери и бабки Тимофея. Иными словами, только тогда можно говорить, что человек действительно обладает правом апостольского рукоположения, только тогда можно говорить о том, что Церковь – апостольская, когда, с одной стороны, дар Духа Святаго передан от архиерея к будущему священнику, от архиерея к будущему архиерею и т. д., но, с другой стороны – когда вера передается из поколения в поколение. То есть, не только потому Тимофей может трудиться вместо апостола – и смог, как мы знаем из истории Церкви, – что апостол поставил его через рукоположение на это служение, но и потому, что были у него мать его Евника и бабушка Лоида. Выше апостол говорит о том, что он служит Богу от прародителей, то есть сам он тоже принял от своих отцов, дедов и прадедов ту истину, которой служит.

Таким образом, церковная истина отличается от истины научной, которую можно вычитать из книг, которую можно, в конце концов, самому изобрести, как Блез Паскаль сам изобрел многие теоремы Эвклидовой геометрии. Он просто сидел дома, играл на полу, рисовал картинки какие-то и, никогда не читавший учебников по геометрии, открыл законы – многие теоремы из геометрии Эвклида.

Научная истина такова, что ее можно открыть самому, изобрести заново. Ее можно вычитать из книг, если не можешь изобрести заново. А истина церковная – это истина, переданная из рук в руки. Она не вычитывается из книг или не вычитывается из книг полностью. И она полностью даже через озарение не усваивается – смотрите хотя бы на примере апостола Павла. Одна половина истины им была усвоена от отцов; он говорит о себе: из фарисеев фарисей, учился у ног Гамалиила. Так вот, одну половину истины, ту, о которой говорит Священное Писание Ветхого Завета, он усвоил от отцов, почерпнул в школе Гамалиила, почерпнул из Священного Писания, которое тщательно изучал. А другая половина истины открылась ему на пути в Дамаск, когда Сам Христос озарил его сердце, явившись ему. Затем одна половина истины сложилась с другой, и благодаря этому он стал учеником Христовым. Но он не смог бы пойти по тому пути, по которому прошел, если бы владел только одной из двух половинок: либо истиной, только усвоенной, либо истиной, принятой только через озарение.

Значит, в апостольском рукоположении и в апостольской преемственности важен не только механизм священнического или епископского рукоположения, но важна и усвоенность истины, переданной из поколения в поколение. Поэтому христианам первого поколения из язычников всегда трудно, у них всегда остаются в этой области очень большие проблемы: ведь истина, которая вошла и в их сердце, не усвоена от предшественников; она схвачена из воздуха, из книги, из проповеди. Но здесь есть противоядие.

Опыт истории Древней Церкви, опыт истории Церкви в период ее возрождения в том или ином государстве, в том или ином народе, и опыт наш собственный показывают, что у христиан первого поколения всегда появляется искушение считать Иисуса Богом или Сыном Божиим, но не Сыном Давидовым, не Мессией Израилевым. Иными словами, у христианина первого поколения всегда есть большое искушение оторвать Ветхий Завет от Нового, Ветхий выкинуть и сделать основой своей веры только Новой Завет, то есть отказаться от того исповедания, которое трижды произносится тремя апостолами в 1-й главе Евангелия от Иоанна, где сначала апостол Андрей Первозванный, затем Филипп, а потом Нафанаил говорят, в сущности, одно и то же. «…Андрей, брат Симона Петра. Он первый находит брата своего Симона и говорит ему: мы нашли Мессию, что значит: “Христос”; и привел его к Иисусу» (Ин 1: 40–42). «Филипп находит Нафанаила и говорит ему: мы нашли Того, о Котором писали Моисей в законе и пророки, Иисуса, сына Иосифова, из Назарета» (Ин 1: 45). И, наконец, Нафанаил говорит: «Ты – Сын Божий, Ты – Царь Израилев» (Ин 1: 49).

Итак, все три апостола исповедуют здесь Иисуса именно как Мессию Израилева, именно как Того, Кто был обещан Моисеем в Книге Второзакония, или Богом через Моисея в Книге Второзакония: именно Того, Кого ждал народ Божий, народ Израилев, в течение тысячи с лишним лет. Вот запас прочности христианства. Если мы не просто веруем в Бога, не просто веруем в Иисуса, но веруем в Мессию Израилева, то в этом уже есть надежда на то, что наша вера не станет в какой-то момент пустым, вредным и человеконенавистническим суеверием. Потому что без Ветхого Завета Новый Завет полностью теряет свой смысл! Это очень важно запомнить, потому что Новый Завет есть исполнение того, что обещано в Ветхом, ответ на обетование, ответ на тысячелетнее ожидание народа Божия, ответ на то, чем жили устремленные в будущее пророки со времен Амоса и Исайи вплоть до этих трех апостолов – Андрея, Филиппа и Нафанаила, которые восклицают: «Мы нашли Мессию!»

Без Закона и пророков христианство теряет всякий смысл. И не случайно поэтому апостол Павел в Первом послании к Коринфянам – я имею в виду начало 15-й главы – напоминает, «что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию…» (1 Кор 15: 3–4). И мы с вами в Символе веры тоже исповедуем: «…и страдавша, и погребенна, и воскресшаго в третий день по Писанием», то есть согласно обетованиям Ветхого Завета, согласно тому, что обещано было Богом в Ветхом Завете. Как только наша вера перестает быть основанной на ветхозаветных обетованиях, так тотчас она превращается из православной в какое-то нехристианское сектантство. И поэтому на вопрос: «Чтó есть православие?» – можно ответить: «Это то, что сформулировано в Никео-Цареградском Символе веры, то, что мы исповедуем во время каждой Литургии, в наших утренних молитвах и в Символе веры: “Верую во Единого Бога…” и далее». Там говорится прямо: «…во Единую, святую, соборную», то есть – вселенскую, кафолическую – «и апостольскую Церковь». Так вот, апостольская – это значит, что она от апостолов, что истина, которая живет в Церкви, передана от апостолов из поколения в поколение.

А наша сегодняшняя Церковь, конечно, слишком мало апостольская, она слишком мало укоренена в апостольском предании. Причем укорененность в апостольском предании – это прежде всего, конечно, укорененность в том, чем жили апостолы в обетовании, данном в Ветхом Завете. Поэтому ясно, что сегодня мы, многие из нас, находимся в положении тех христиан из язычников, которые уверовали в Мессию уже после того, как Он пришел. Но Бог всё делает не в линейном времени. Поэтому, если мы укореняемся в тысячелетнем ожидании Мессии народом Божиим, то наша вера будет православной. Но если мы не укоренимся в этом ожидании, если мы не переживем его, к чему нас Церковь, скажем, призывала в дни Рождественского поста – укорениться в ожидании народом Божиим, пусть не в течение двух тысяч лет, а в течение сорока дней, но погрузиться в атмосферу этого ожидания, – мы не будем православными.

Не случайно христиане Запада называют Рождественский пост словом adventus – приход, ожидание прихода. Посмотрите богослужебные тексты этого времени и вы увидите, что они ориентируют нас именно укорениться в вере пророка. Если мы в ней укоренены, то наше православие не пострадает. Но если мы от нее далеки, если, более того, мы пытаемся кощунственно заявлять, как это делают некоторые, что Тот, как они пишут, Машúах, Которого ждут евреи, – это есть не Христос, а антихрист, – тогда мы сектанты, тогда мы не православные люди и не христиане, потому что тот Машиах, Мессия по-еврейски или по-гречески – Χριστός, Помазанник, Которого ждут иудеи, – это Тот, Кого нашли апостолы Андрей, Филипп и Нафанаил. Но только вся трагедия иудаизма заключается в том, что они, носители ветхозаветной веры, ждут Того, Кто уже пришел. Они ждут Того, Кто уже пришел две тысячи лет назад! Это единственная беда и единственная трагедия иудаизма. Во всём остальном иудаизм основан на тех же постулатах веры, на том же ожидании, на котором основана и наша вера. И я думаю, что многие знают об этом если не из истории Церкви и не из богословской литературы, то хотя бы из известного слова, которое в Нью-Йорке было сказано нашим Патриархом Алексием II и за что его ненавидят националисты, антисемиты и представители самых разных человеконенавистнических национальных группировок сегодня.

Так вот, если мы не укоренены в этом ожидании, то мы не христиане – мы сектанты. Вот каким образом можно унаследовать то, что естественно досталось апостолу Павлу, что получил от своей матери и бабки Тимофей. Мы из Деяний апостольских знаем, что у Тимофея отец был грек, а мать иудейка, и поэтому апостол подчеркивает: от матери и от бабки ты это получил, они были укоренены в ожидании Мессии, в мессианском ожидании, и ты это получил!

Замечательно сказал об этом, отвечая на вопрос журналистов, Парижский архиепископ кардинал Жан-Мари Люстиже. У него спросили, почему он, иудей по рождению, еврей, стал католическим священником, когда почувствовал тягу к церковной карьере. «Почему Вы не пошли в ешиву и не стали раввином?» – спросили его журналисты. И Люстиже сказал: «Потому что я понял, что Иисус – Мессия Израилев». То есть, свое христианство он не воспринимает как измену иудаизму. Свое христианство он воспринимает именно как реализованное мессианское ожидание. Его деды, прадеды и прапрадеды в течение не тысячи лет, как предки апостолов Андрея и Филиппа, а в течение трех тысяч лет ждали Мессию. И вдруг для него открывается истина: вот Он, Мессия, уже пришел – Тот Иисус, Который живет в Церкви! И Люстиже рассказывает очень хорошо, как его учили музыке в детстве, как это принято в таких, я бы сказал, не очень культурных, но трудолюбивых еврейских семьях. Родители его, мелкие лавочники, наняли старую русскую даму с блондами, такими буклями белого цвета, которая обучала его музыке. А он, готовясь к урокам и, вероятно, не склонный к музицированию, вместо того чтобы изучать гаммы и всё прочее, читал Священное Писание и полюбил Спасителя, о Котором узнал из Библии, и понял, что Он и есть Тот, Кого ждали его предки. И вот так человек, оторванный от Ветхого Завета, потому что его родители не были верующими евреями, а были обычными людьми ХХ века, которые принадлежали к иудаизму чисто формально (в синагогу отец никогда не ходил, поэтому был вне этой традиции), – этот человек, Жан-Мари Люстиже, вдруг открыл для себя, что Иисус из Назарета – это Мессия Израилев, и так стал христианином.

В нашей жизни очень часто бывает по-другому: мы сначала начинаем любить Иисуса, верить Ему, доверять Ему, а потом нам открывается Ветхий Завет. И потом нам открывается эта связь между поколениями – одним и другим. Но всё равно очень важно, чтобы она открылась, потому что, пока она нам не откроется, мы с вами не христиане. Пока она, эта связь, нам не откроется, мы сектанты.

Так что вот еще что важно – апостольское преемство: это действительно через живых людей передается. Очень важно, и по опыту многие знают, что часто человек из книги узнаёт о Христе, из книги узнаёт о Церкви, о ее истории, о святых, но потом он находит людей, которые пусть не по плоти его родители, но становятся его крестными родителями, в прямом смысле – из купели или в переносном смысле, если человек был прежде крещен, но не просвещен. Всё равно в конечном итоге истину Христову мы получаем из рук в руки, а не из книги. Это очень важно усвоить, понять и раз навсегда запомнить, потому что, повторяю, иначе мы будем не христианами, иначе наша вера будет не православной, а какой-то другой.

Знаете, православие – это есть сама сердцевина веры, ее укорененность в Библии, ее укорененность в Священном Писании. Поэтому нам так дорог Ветхий Завет. Это запас прочности нашего христианства! Вне Ветхого Завета наше христианство в любой момент может стать опасным сектантством, разрушительным как для нас самих, так и для тех, с кем мы рядом живем, с кем мы имеем дело.

Дальше апостол говорит о том, что Бог дал нам дух не боязни, но силы, любви и целомудрия (см. 2 Фес 1: 7). Не боязни, поскольку страх Божий не есть страх нарушить Закон, не страх перед наказанием. Страх Божий – это только страх обидеть Того, Кто тебя любит, страх обидеть Бога во Христе. Более того, страх Божий действительно вселяет в нас смелость, ту смелость, которая здесь названа словом δύναμις, сила. Страх Божий действительно делает нас сильными. Но, повторяю, страх Божий не есть страх нарушить то или иное установление, не есть страх перед наказанием. Языческое, опять-таки, понимание страха Божия – то, которое приходит в нашу жизнь именно тогда, когда мы не укоренены в Священном Писании.

Деяния апостольские

14 мая 1996 года

Гонитель учеников первых апостолов и людей из их окружения становится носителем Христовой истины после того, как Сам Господь останавливает его на пути в Дамаск. Ослепшего Павла приводят в Дамаск, и Бог к нему посылает одного из учеников (тогда еще не было слова «христиане»; специально об этом будет потом сказано в Деяниях). Так вот, одного из учеников по имени Анания Господь посылает к Павлу, чтобы, с одной стороны, исцелить и, с другой стороны, объявить ему о той миссии, к которой он призван.

«Господь сказал ему: иди, ибо он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами и царями и сынами Израилевыми. И Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Мое» (Деян 9: 15–16). Итак, Павел призывается уже к конкретной цели – быть апостолом среди народов, быть апостолом среди язычников. Не среди иудеев, потому что первая апостольская проповедь звучала именно среди иудеев (ибо в Иерусалиме, и по всей Иудее, и даже в Самарии – это всё-таки среди иудеев). Нет, Павел призван проповедовать среди язычников – вот такая новая миссия возлагается на него. Причем если среди иудеев проповедовали малообразованные, безграмотные галилейские рыбаки, то проповедовать среди язычников призывается человек, получивший блестящее образование среди фарисеев. Казалось бы, всё должно быть наоборот: он, апостол Павел, со знанием Закона и устного Предания, ученик Гамалиила, фарисей и сын фарисея, должен был бы проповедовать Евангелие среди иудеев, а апостол Петр и другие галилейские рыбаки, не искушенные в премудростях иудейских законотолкователей, могли бы проповедовать у язычников. Но происходит всё почему-то вопреки логике: именно фарисей и сын фарисея с блестящей своей талмудической подготовкой посылается к язычникам, а простые галилейские рыбаки проповедуют среди иудеев. Позже мы попытаемся понять, почему так происходит, но пока просто остановимся на этом факте.

Итак, Павел очень скоро становится апостолом язычников. Но достаточно подробному рассказу о том, как начинает Павел свою проповедь новым народам, предшествуют в Деяниях несколько других сцен. Во-первых, возмущение в Дамаске по поводу обращения будущего апостола. Иудеи негодуют: Павел обратился ко Христу, Павел по всему городу среди местных иудеев проповедует о том, что Иисус – Мессия, – и решают Павла убить. Тогда ученики тайно спускают его в корзине с городской стены, Павел бежит из Дамаска и избегает смерти. Об этом рассказано в 9-й главе Деяний, и об этом же потом сам Павел рассказывает в 11-й главе Второго послания к Коринфянам. Значит, сцена эта настолько запомнилась апостолу, что он в письме к христианской общине Коринфа кратко ее пересказал. Он говорит: «В Дамаске областной правитель царя Ареты стерег город Дамаск, чтобы схватить меня; и я в корзине был спущен из окна по стене и избежал его рук» (2 Кор 11: 32).

И здесь возникает вопрос: уклонился Павел от мученичества или нет? И в каких случаях мы должны подражать этому поступку, а в каких случаях нет? Его еще не схватили. Вот если бы его повели на суд, то он уже не мог бы уклониться. А здесь Павел ушел из города, не желая быть схваченным. Этот рассказ из Деяний, повторенный затем во Втором послании к Коринфянам, лишний раз напоминает нам о том, что искать мученичества специально не нужно, что можно проповедовать Слово Божие и говорить правду, по возможности избегая контактов с безбожными властями. Но в тот момент, когда они хватают, надо честно сдаваться в их руки. А пока тебя не схватили, можно быть спущенным в корзине. Над этим местом имеет смысл поразмыслить достаточно серьезно.

Так вот, одна из сцен, предшествующих остальному тексту Деяний – о том, как именно проповедует среди язычников апостол Павел, и вторая – связанная с Петром. Петр, находясь в Иоппии, наблюдает видение, которое сначала не может объяснить. Перед ним опускается не то сосуд, не то полотно, переполненное разными животными, причем животными нечистыми, которых есть запрещено по Закону. И голос с неба, обращаясь к нему, говорит: «Заколи и ешь!» В ответ Петр восклицает: «Я никогда не ел ничего скверного или нечистого! Тогда в другой раз был глас к нему: что Бог очистил, того ты не почитай нечистым» (Деян 10: 13–15). И только пережил апостол это видение, как стучат в двери дома, где он живет, три человека. Эти трое посланы от сотника Корнилия, который тоже имел видение и которому ангел сказал, что ему надлежит пойти к человеку по имени Симон Петр, который живет у кожевника, потому что через этого человека, через Петра, ему будет указан путь спасения. Три раза потом будет рассказана эта история в Деяниях апостольских. А вы знаете, что если в Библии что-то рассказывается не один, а два или три раза, значит, таким образом наше внимание на этом фиксируется особо. И вот, три раза рассказывается история о видении сотнику Корнилию ангела, который ему говорит, что через Петра он услышит слова, которыми спасется.

Итак, эти люди стучат в дом, где живет Петр. Петр их встречает и сразу понимает: это те самые язычники, что были показаны ему в видении как нечистые животные, которых он не хотел есть. Кого Бог очистил, того не почитай нечистым. Иди и проповедуй им! И Петр отправляется к Корнилию и крестит первого римлянина, первого христианина из неиудеев, первого христианина из античного мира. Петр крестит Корнилия со всей его семьей, со всем его домом, проповедуя ему Евангелие. Потом он возвращается в Иерусалим, и в Иерусалиме его начинают упрекать за то, что он связался с язычниками, за то, что он нарушает Закон, за то, что он сам стал как язычник. Об этом ярко говорится в двух местах: в 11-й главе Деяний и у апостола Павла – в Послании к Галатам.

«Услышали Апостолы и братия, бывшие в Иудее, что и язычники приняли слово Божие. И когда Петр пришел в Иерусалим, обрезанные упрекали его, говоря: ты ходил к людям необрезанным и ел с ними» (Деян 11: 1–3). Петр начал пересказывать всё по порядку и сначала рассказал (а в Деяниях об этом говорится уже во второй раз) о том видении, которое было ему. Он увидел какой-то сосуд, спустившийся с неба, и там были животные, которых Закон почитает нечистыми, и голос с неба, говорящий: «Встань, Петр, заколи и ешь» (Деян 11: 7). И затем Петр пересказывает всю историю о видении Корнилия, о том, как он крестил и обратил ко Христу Корнилия и весь дом его. И замечательная фраза заканчивает этот текст: «Выслушав это, они успокоились и прославили Бога, говоря: видно, и язычникам дал Бог покаяние в жизнь» (Деян 11: 18).

Причем надо сказать, что и сам Петр даже после этого видения с нечистыми животными как-то не сразу решается разговаривать с Корнилием и крестить его. Когда Петр пришел в дом Корнилия, тот встретил его и поклонился, упав к его ногам. «Петр же поднял его, говоря: встань; я тоже человек. И, беседуя с ним, вошел в дом и нашел многих собравшихся. И сказал им: вы знаете, что Иудею возбранено сообщаться или сближаться с иноплеменником; но мне Бог открыл, чтобы я не почитал ни одного человека скверным или нечистым. Посему я, будучи позван, и пришел беспрекословно» (Деян 10: 26–29). Вот так, с того момента, когда Петр переступил порог дома римлянина, дома язычника, дома Корнилия, начинается новая страница в истории христианства: христианство становится всемирной религией.

Но что значит этот текст, который мы сегодня читали? Это только ли история Церкви (иногда говорят, что Деяния апостольские – это первая церковная история)? Или же это Слово Божие, которое острее меча обоюдоострого и которое обращено не только к Корнилию и его родственникам, не только к Петру и его окружению, а прежде всего – к нам с вами? Всё-таки, наверное, это Слово Божие, иначе не читались бы Деяния апостольские во время Литургии, как мы их читаем сейчас, в течение всего пасхального периода, вместо Посланий. Деяния апостольские, когда мы их читаем во время богослужения, обращены к каждому слушающему. Мы внимаем тому, чтó слышим в этих текстах, именно как слову, обращенному к нам. Итак, что говорит Петр? «Мне Бог открыл, чтобы я не почитал ни одного человека скверным и нечистым». Бог отправил его к римлянину по имени Корнилий для того, чтобы он научился на равных разговаривать с язычниками.

Спустя некоторое время Павел приходит в Афины и начинает проповедовать не где-то, а в афинском ареопаге, где были в это время собраны философы, эпикурейцы и стоики. И что же сказал им Павел? «Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: “неведомому Богу”. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам» (Деян 17: 22–23).

Интересно, что этот самый жертвенник, о котором говорит апостол Павел в ареопаге, упоминается у Павсания в «Описании Эллады» буквально на первой странице. Он пишет о Пирее, а, естественно, всякий, кто прибывает в Афины морем, высаживается в гавани в Пирее. То есть, это значит, что источник, абсолютно независимый от апостольских Деяний, сочинение языческого писателя II века Павсания, – когда-то я кандидатскую диссертацию об этом сочинении написал, – сообщает нам как раз об этой стеле, которую увидел Павел, высадившись с корабля в Пирее. И от нее он отталкивается в своей проповеди, когда говорит: «проходя и осматривая ваши святыни».

Эти языческие капища, которые потом христиане будут разрушать и гордиться этим, он называет святынями. «Проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано “неведомому Богу”. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам» (Деян 17: 23). И дальше апостол переходит на язык греческой философии и говорит когда цитатами, когда просто языком Платона и Аристотеля. «Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам давая всему жизнь и дыхание и все» (Деян 17: 24–25). Это цитата из какого-то исторического трактата. Сам давая жизнь и дыхание, «от одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли – хотя Он и недалеко от каждого из нас» (Деян 17: 26–27).

Вот, оказывается, на что направлены языческие религии: чтобы искать Бога, не ощутят ли Его, не найдут ли! Хотя Он недалеко от каждого из нас, но они Его ищут, иногда очень долго, и не находят. «Ибо мы Им живем и движемся и существуем, – цитирует Павел Эпименида, древнегреческого поэта VII века до н. э., – как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: “мы Его и род”» (Деян 17: 28), – а здесь он цитирует другого древнегреческого поэта – Арата, жившего в середине III века до н. э.

«Итак, мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого. Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться» (Деян 17: 29–30).

Эта проповедь, сказанная на заре истории Церкви, поражает! Что делает Павел? Он открывает своим слушателям те богатства, которыми они обладают. То есть, он им не говорит: вы поклоняетесь бесам, вы поклоняетесь демонам, надо все эти ваши святилища разрушить, вам надо обратиться к истинному Богу и отказаться от всего, чему вы поклоняетесь. Потом найдутся церковные писатели, которые будут говорить именно это, как Тертуллиан, как Арнобий, латинский оратор III–IV веков и многие другие. А Павел идет совсем по другому пути. Он раскрывает язычникам то богатство, которым уже обладают греки. Он рассказывает им о них самих и об их вере, открывая в их вере присутствие Христово. В сущности, этим путем, только далеко не так смело, как апостол Павел, пойдет затем в своих «Строматах» Климент Александрийский, живший в Александрии в середине II – начале III века, который будет в своем произведении именно раскрывать грекам через греческую философию весть о Христе, будет показывать грекам, что у них, у их поэтов, у их философов тоже содержится Благая весть, только в прикровенной форме. Это будет делать Иустин Мученик, это потом будет делать святитель Григорий Богослов, это будет делать святитель Василий Великий. В общем, греческая богословская традиция, греческие отцы будут рассказывать своим прихожанам, своим слушателям о том, что в греческой языческой культуре спрятано зерно будущей Благой вести, что греческие поэты по-своему тоже говорили об Истине.

А западная традиция пойдет путем огульного отрицания того, чтó было у язычников, огульного отрицания греческой философии, культуры, тех религий, которые были прежде, объявляя их бесовским наваждением, с ненавистью говоря обо всей античной культуре и мифологии, как это делал Арнобий. Это очень важно прочитать, чтобы увидеть, как он ненавидит всю античную культуру и как ищет везде, где только может (а где не может – выдумывает), компромат на античную культуру.

И вот почти через двадцать веков после проповеди Павла в ареопаге мы снова начали отрицать, пойдя путем Арнобия, всю дохристианскую культуру, философию, нехристианские религии и даже христианскую культуру, философию и другие формы христианства. Например, вчера один молодой человек зашел в один из московских храмов, не буду говорить, в какой, и там заговорили о католиках, потому что он сказал, что на исповедь ходит к отцу Георгию Чистякову. Ему сказали, что нельзя ходить к отцу Георгию, потому что он католик. Он говорит: ну, во-первых, отец Георгий всё-таки православный священник, если он на послушании у Патриарха Алексия II находится; а во-вторых, почему вы так непримиримо относитесь к католикам? Ведь и у Моцарта, и у других католических композиторов музыка проникнута чувством Бога! Но ему сказали, что никакого Бога там нет, а только одна бесовщина.

Вот такие высказывания сейчас приходится слышать даже у христиан, не говоря уже о нехристианах. Причем, как правило, это делают не священники. От священника такое редко услышишь. Андрей Борисович Зубов уже, по-моему, не первый десяток лет в семинарии объясняет – с одной стороны, очень просто, а с другой, на высоком ученом уровне, – что во всех религиях содержится чувство Бога, что разные люди у разных народов искали Бога разными путями, и в своих мифологиях, в богословских системах они выражали свое подлинное чувство Бога, но только используя неверные слова. Значит, суть других религий заключается не в том, что они бесам поклоняются, а в том, что из верного чувства Бога они делают неверные выводы на уровне слов.

Но надо сказать, что далеко не все так думают. Ну, понятно, что непримиримо настроены вчерашние пионеры, комсомольцы, партийцы, которым главное – найти врага и бить по нему из всех орудий. И как в отделе ЦК по идеологии и культуре боролись с инакомыслием, так же точно и этими же самыми методами теперь начинают бороться с неправославием, объявляют врагами носителей всех других идеологий и философских учений.

Всё, что пишет Зюганов в «Русском порядке» у Баркашова, совершенно возмутительно. Например, приехав в Троице-Сергиеву лавру, он рассуждал там о гонениях на Церковь. Сталин, говорит, выпустил священников из тюрем, а Хрущёв учинил гонения.

Хрущёв Никита Сергеевич – человек, которому Россия ХХ века обязана, как никому другому: человек, который миллионы выпустил из тюрем, человек, который покончил с античеловеческим режимом Сталина, который остановил лавину антисемитизма – жуткую антисемитскую кампанию, которую развязал Сталин. Да, Хрущёв был настроен против Церкви, это так. И долго для меня это было загадкой, пока наконец я не додумался, кто такой Хрущёв. Хрущёв – из деревни. Представьте себе: деревенский поп, пьяница, требоисполнитель, который боится богатых крестьян, потому что могут с ним что-то сделать, могут и архиерею на него пожаловаться, тянет из бедняков последние деньги за требы. Что при этом делает бедняк? Ненавидит этого попа! Вот и всё. Значит, это неприятие Хрущёвым Церкви было основано просто на том, что в предреволюционное время духовенство жило, в основном, собирая деньги с самых бедных, потому что людей побогаче оно боялось.

К духовенству относились с презрением и дворянство, и аристократия, и богатые люди – что правда, то правда. Надо говорить правду. И поэтому духовенство жило за счет того, что тянуло жилы из самых бедных крестьян. Потому и революция произошла, что государство не считало нужным платить духовенству жалованье, поддерживать Церковь, как в нормальных странах это делается, как, например, во Франции священник получает минимальное жалованье, и на скромную жизнь ему хватает. Так вот, в этих условиях священники тянули жилы из самых простых людей. И поэтому Хрущёв относился к духовенству, а следом за ним и ко всей Церкви и к религии, плохо. Но не Бога ненавидел Хрущёв, а ему была неприятна эта действительно погрязшая в грехе наша церковная организация. И особенно это всё больно потому, что очень часто именно это и принимается за православие.

Пришел я в больнице причащать девочку. Лежит у нее на лбу какой-то платок. Я спрашиваю: «Что, головка у тебя болит?» И мне мать говорит: «Нет, это земелька, это земелька». Это, значит, земелька с могилки Матроны. Ну, это ладно еще, когда лежит платочек, земелька на лбу девочки, и она не может пошевелиться, лежит, как парализованная. Делать это заставляют бабки, и я не знаю, почему их не гонят настоятели. В царское время настоятели и архиереи такого не допускали, в инструкциях благочинным прямо писали: не допускать языческих суеверий на кладбище.

Раньше было так: тихая могилка [Матроны], иногда кто-то придет, псалтирь почитает, иногда кто-то панихидку отслужит тайно. Теперь там совершенно дикие какие-то бабки. Причем, когда разберешься, они все рождения 1925–1930 года, это всё пионерки и комсомолки 1930-х годов – те самые, которые Церковь громили, потом в парткомах, месткомах заседали, а теперь на старости лет якобы в христианство обратились. И вот они, эти старухи, дают вам какую-то землю, велят настаивать эту землю на воде и воду давать пить больным детям. Это что такое?! Цветочек дают с могилки, и надо съесть этот цветочек! Какое это отношение имеет к Благой вести? Какое это к Господу имеет отношение? Какое это отношение имеет к тому, что нам проповедуют святые апостолы, святые отцы? Ровным счетом никакого. Это дикое языческое суеверие, в котором, в отличие от других религий, ничего, кроме злобы, нет, понимаете?! И это всё нам выдается за православие! И это всё, говорят, нельзя трогать, это народная вера. Но мы знаем, что православие – это митрополит Антоний (Блум) и его книги.

Об этом надо говорить, на самом деле это безумно страшно. Причем это страшно именно потому, что мы живем в то время, когда действительно есть удивительные православные учителя. Меня как-то спросила одна из моих учениц и достаточно старых друзей, которая приходит ко мне постоянно на исповедь: «Скажите совсем-совсем честно: если бы Вам было из чего выбирать, какую бы Вы выбрали веру – католическую, лютеранскую, кальвинистскую или православную?» И я ей сказал: «Я бы выбрал православную веру, потому что, когда я читаю, что говорит митрополит Антоний, когда я читаю, что говорит митрополит Пергамский Иоанн (Зизиулас), когда я читаю других сегодняшних православных, меня поражает, до какой степени они глубоки и как они опережают время».

Меня поражает, например, как митрополит Евлогий (Георгиевский), прожив вторую половину жизни в Париже, не выучил ни одного французского слова и на вопрос, где находится храм, говорил: «На ру Дару». Он не мог даже сказать «рю Дарю»! Так вот, как этот человек достиг таких высот в понимании сложнейших вопросов православной веры, до которых лучшие западные богословы додумались только в 1960-е годы, а он это знал уже в 1930-е? Когда берешь сочинения матери Марии (Скобцовой), то же самое: поражаешься – она в 1930-е годы писала то, до чего мы только сейчас додумываемся.

Можно сказать об очень и очень многих: оказавшиеся в эмиграции наши православные священники и миряне создали удивительное богословие. Это и отец Николай Афанасьев со своими книгами «Трапеза Господня», и «Церковь Духа Святого», и «Вступление в Церковь» – тут каждая страница на вес золота. Повторю, что католические и протестантские богословы додумались до этого тридцать лет спустя и то далеко не до всего. И отец Александр Шмеман, и отец Иоанн Мейендорф, и, наконец, отец Иоанн (Шаховской) – это люди, намного опередившие мировую богословскую мысль своего времени.

Так что, действительно, Православная Церковь обладает удивительным сокровищем. То же самое можно сказать о митрополите Иоанне (Зизиуласе), которого лучшие университеты мира приглашают читать лекции и гордятся тем, что он у них преподает. Митрополит Иоанн (Зизиулас) и владыка Георгий (Ходр) – это два богослова, интересные сегодня для всего мира. В 1950-е годы был Карл Барт, протестантский богослов, действительно, блестящий, – все читали Барта в те времена. Были и католические мыслители: Тейяр де Шарден, Ганс Урс фон Бальтазар, Карл Ранер. Значит, тем более обидно и больно, что у нас под видом православия преподносится суеверие темных, неверующих на самом деле людей, которые цепляются за какие-то языческие обычаи, протаскивают их в Церковь.

И вот здесь возникает вопрос. Смотрите: апостол Павел ведь проповедует на языке греческой философии и открывает грекам те богатства, которые у них уже есть. Он же останавливает на Кипре Елиму-волхва, который пытается оттолкнуть правителя острова Кипра от веры своими волхованиями, своей магией (волхв по-гречески – μάγους). Так вот, своими магическими действиями этот Елима пытается оттолкнуть от веры проконсула Сергия Павла, в то время как апостол Павел проповедует ему. Значит, Павел, с одной стороны, грекам раскрывает богословские богатства, заложенные в их философии, и показывает, что Христа можно встретить, идя дорогами культуры. А с другой стороны, останавливает Елиму, который магическими действиями пытается как бы противопоставить то, чтó он предлагает Сергию Павлу, проповеди апостола Павла.

И вот я думаю: надо прямо и честно сказать, что главное, к чему мы должны относиться с неприятием, – это магизм. Этому надо ставить заслон, это опасно, потому что это подмена живой веры чисто языческими манипуляциями с землей, с водой, еще с чем-то таким. Знаете, когда святая вода, действительно великая святыня Церкви, превращается в орудие магического действия неверующих людей, это очень опасно. Вы посмотрите, сколько людей ходит в церковь, скажем, по воскресеньям, а сколько приходит 18 января за святой водой! Они отродясь в церкви не бывают, они Евангелие не читают, они не молятся. Или вот идут к мощам великомученика Пантелеймона! Я нарочно спросил нескольких: зачем пришли? Да, говорят, для здоровья полезно! Спрашиваю: православный, Евангелие читаете? Да, православный. Православный, а Евангелие читать времени нет, в церковь ходить времени нет! Евангелие читать вроде как незачем, надо другие книги читать, а к мощам припадать – для здоровья полезно. Но это ведь страшно на самом деле, это опасно, потому что под видом православия продолжает торжествовать язычество.

Так вот, почему я заговорил о митрополите Георгии? Потому что я хочу сослаться на его совершенно замечательную статью на эту тему – о присутствии Христа в других религиях, напечатанную в «Вестнике русского христианского движения» Никиты Струве. Статья называется «Христианство в плюралистическом мире. Смотрение Святого Духа»[14]. И вот что говорит митрополит Георгий. Он говорит, что единственная наша задача состоит в том, чтобы искать Христа в туманностях религий. Он говорит, что Христос присутствует в туманностях других религий, и наша задача – показывать носителям этих религий не то, что у нас правда, а у них ложь, не то, что у нас свет, а у них одна тьма, но то, что они, не зная, чтят Его, Христа, – показывать так, как это делал Павел в ареопаге. Владыка говорит о том, что опыт проповеди среди мусульман у христиан Месопотамии (правда, увы, – несториан) накоплен огромный. Миссионер, говорит он, берет на себя бремя духовной ответственности за всё творение в целом. Отважные попытки найти общий язык с исламом можно обнаружить в Персидской Церкви. Там обсуждается пророческий статус Магомета, при этом нисколько не умаляется ни логическая центральность, ни онтологическое единство Христа Спасителя. Итак, он говорит, что задача сегодняшнего христианина – это помочь нехристианам увидеть Христа в их религиях, в их верованиях, в их философиях, то есть, делать то, что делал в ареопаге апостол Павел.

Посмотрим на нашу историю конца XIX века. Барышни из разных семей – кто из дворянских, кто из духовных – шли в деревни, становились там врачами, акушерками, учительницами. На самом деле, будучи неверующими, они были полны Христом, понимаете? Они, будучи формально неверующими, не умея молиться, были полны Христом. Они в деревнях создавали школы, больницы, трудились там не покладая рук, а люди, которые отстаивали все службы в храмах, очень часто горели ненавистью к евреям, к революционерам и т. д. Это и породило непримиримость в нашем обществе – то, что в Церкви было очень много людей злобных, для которых вера была формой или способом выражения их ненависти. А чистых людей, которые искали Бога без Бога, Церковь от себя отталкивала. Таких священников, как отец Евгений, который на исповеди выслушивал всех, не спрашивая, верующий или неверующий, православный или неправославный, – таких же были единицы! Существуют свидетельства о том, как к нему неверующие приходили за духовной помощью – атеисты и ушедшие из Церкви. И он помогал им увидеть в их мире, вокруг себя, Христа.

Я знал таких людей (они дожили до моей юности), которые в деревнях создавали школы и больницы в конце XIX – начале XX века. Они все были неверующие. Это огромная наша задача, о чем прекрасно говорит владыка Георгий в своей статье, – увидеть, переоценить всё это не в смысле того, как мы веруем, а в смысле личной ценности каждого. Потому что очень опасна сатанинская установка: мы-де грешники по жизни, но правильно веруем, а пусть они святые, но они неправильно веруют, и поэтому их святость абсолютно бесполезна, никому не нужна! Это очень страшная установка. Мы должны именно по плодам оценивать человека, по тому, чтó принес этот человек в мир, и тогда мы найдем действительно новый, подлинный язык взаимопонимания между людьми. Мы должны именно с этой точки зрения пересмотреть наше отношение к людям и относиться не к людям вообще, не к их идеологии, не к их исповеданиям, а к человекам и к человеку!

Когда я был в Болонье, я увидел большой плакат, где был изображен Папа Иоанн Павел II и написано: «Мир человекам!» Я вдруг вспомнил коммунистическое «Мир народам!» Смотрите, они предлагали мир народам в целом, а Христос предлагает мир человекам, то есть каждому человеку в отдельности. В христианстве не теряется каждый в отдельности человек! И мы с вами только тогда выйдем из тупика, когда начнем подходить к каждому человеку в отдельности как к бесценной, уникальной личности.

Только идя этим путем, можно выйти из экклезиологического и вообще из духовного тупика, в котором мы оказались. Тогда мир разделится не на православных и неправославных, не на правильно верующих и неправильно верующих, а на тех, кто со Христом, и тех, кто еще не сумел к Нему прийти. Окажется, что со Христом очень многие люди, которые формально христианами не являются. А злые бабки на Даниловском кладбище, которые раздают земельку и цветочки, – ну какое они имеют отношение ко Христу? Ровным счетом никакого! Они позорят память святой женщины, косточки которой лежат в этой могилке. И книга, совершенно жуткая, о блаженной Матроне портит память честной святой женщины. Совершенно непонятно, кто ее благословил: всегда такая литература без благословения выходит.

Беда заключается в том, что у нас в православии такие возможности, такие сокровища – и одновременно вот эта рутина, суеверие, язычество каких-то бесконечных поверий, которые непонятно когда и непонятно где родились.

Для меня это, действительно, большая боль, когда пытаются из нашей веры сделать непримиримую, настроенную против всего идеологию, направить православие против католиков, против протестантов, против других религий, против любых философских учений, типа учения Рерихов (но только не против коммунизма!), направить православие против демократии. Как о. Дмитрий Дудко говорил: всякая власть от Бога, но не демократия; демократия – она от демона, она демонократия! Я это объясняю только одним: когда он весной и летом 1980 года сидел в КГБ, вплоть до дня открытия Олимпиады, то его так зомбировали там, что он стал таким. Это был честный человек, который знал цену советской власти и понимал, что там [в руководстве] все негодяи сидят.

С другой стороны, я всё-таки видел КГБ сам и могу сказать, что спустя рукава они работают, как обычная контора. Что-то там пишут, на часы смотрят, не пора ли домой. Я говорю: «Это не я писал, не буду подписывать!» Они мне другую статью принесли. Я так немножко дурака изобразил. Меньше суток эта дуэль моя длилась. Ничего не вышло, ладно. Про докторскую степень: ведь можно переиграть, говорили, ваша кандидатская заслуживает докторской степени! Вот пожалуйста – докторская степень, кафедрой будете заведовать, еще что-то, за границу ездить. Зачем мне заграница, зачем мне кафедрой заведовать? Я и теперь заведую кафедрой.

Я думаю, что главная ересь ХХ века – это ненависть, это стремление считать себя правым, а всех остальных – неправыми. И вот такой тоталитаризм во всём проявляется в тех силах, которые вокруг Зюганова объединились. Это люди, которым нестерпима свобода, которым нестерпима возможность наличия двух разных мнений, двух разных точек зрения, двух разных позиций. Вот почему я так энергично говорю против этих сил. Вот почему я считаю, что задача всякого верующего человека – давать им отпор, потому что будет действительно страшно, когда мы сами не заметим, как под видом Церкви нам предложат что-то абсолютно противоположное Церкви, под видом Церкви тихо подсунут антицерковь. Это произойдет совершенно незаметно, потому что у них всё основано на подмене понятий, на игре словами, на массовом обмане населения.

Меня потрясло, честно говоря, как простой, в общем-то, человек Борис Немцов – он не кончал ни Гарварда, ни Оксфорда, ни даже Московского университета – как он абсолютно точно и тонко сказал: если вы такие хорошие, почему вы называете себя коммунистами? Как вы могли в один день поклоняться памятнику Ленину и преподобному Серафиму? Когда вы врали и когда говорили правду? Потому что поклоняться одному и другому одновременно невозможно. Как можно в один и тот же день ездить к преподобному Серафиму и кланяться памятнику Ленину, по приказу которого и Лавра была закрыта, и тысячи священнослужителей расстреляны, и вообще были совершены величайшие злодеяния против Церкви?!

И я призываю и своих собратьев, и епископат к тому, чтобы сказать, что несовместим коммунистический менталитет с православием, с христианством; что как нельзя быть национал-социалистом и христианином одновременно, так нельзя быть коммунистом и христианином одновременно, это совершенно ясно. Нельзя быть сторонником апартеида и сторонником равноправия черных и белых, это невозможно. Это вещи противоположные, это важно понять. У нас, к сожалению, сейчас этого понимания нет. Очень мало на самом деле таких идеологий, как национал-социалистическая и коммунистическая. В основном, разные идеологии, они все основаны на признании возможности другой идеологии. А национал-социализм и коммунизм отрицают право на другую идеологию. В устах бывших партийных работников всяких комакадемий и других коммунистических организаций, людей, которые теперь пришли в Церковь, даже проникли в число клириков, православные – единственно правильно верующие, как марксизм – единственно правильное учение.

Никогда этого не было у православных богословов. Это всё выдумки последних лет для того, чтобы сделать из православия какую-то дубину и бить по голове всех верующих и неверующих. Это очень страшно. Мне, всю жизнь православному человеку, это особенно страшно и ужасно, потому что я вижу, как на глазах трансформируются образы, для нас бесконечно дорогие.

23 апреля 1996 года

Основной наш тезис заключается в том, что эта книга содержит текст, который не рассказывает, а скорее показывает; что всё-таки эту книгу надо рассматривать, как рассматривают иллюстрации, фотографии или гравюры, а не просто читать. Идея рассматривания книги Деяний святых апостолов мне кажется очень продуктивной и может многое дать для серьезного анализа. И в связи с этим надо, наверное, задуматься о том, что в христианстве, в православии много такого, что нельзя рассказать, но можно показать. Это истины, о которых не расскажешь в словах, в отношении которых слова бессильны. Но их можно показать, потому что, как опыт говорит, показать можно больше, чем рассказать. Вот и давайте в этом ключе продолжать сегодня чтение книги Деяний апостольских, размышляя над несколькими «иллюстрациями», которые в ней находятся.

Весть об Иисусе Воскресшем распространяется всё дальше и дальше. И если мы просто попытаемся книгу Деяний рассмотреть с точки зрения частотности употребления слов – а это очень надежный, чисто формальный метод анализа текста: смотреть на то, какие слова сколько раз употребляются, – то окажется, что одним из многократно повторяемых здесь слов будет слово радость. Радость, которой охвачены все, кто проповедует о Христе Воскресшем, все, кто слышат эту проповедь, все, кто видят совершающиеся руками апостолов чудеса. Все охвачены радостью! Наверное, именно потому и читается книга Деяний апостольских во время Литургии в течение всех дней Святой Пасхи, что она передает атмосферу этой радости и вовлекает в нее нас всех.

Итак, Радостная весть распространяется всё дальше и дальше. И, действительно, чудеса происходят в это время с апостолами и с теми, кто их окружает. В 5-й главе, например, рассказывается о том, как в Иерусалиме апостолов хватают и заключают в темницу. «Но Ангел Господень ночью отворил двери темницы и, выведя их, сказал: идите и, став в храме, говорите народу все сии слова жизни» (Деян 5: 19–20).

Если мы на этот рассказ посмотрим как на образ, как на картину, как на гравюру, то увидим, как выходят апостолы из темницы. Но зачем выходят? Для того чтобы продолжить проповедь! Не для того, чтобы затаиться, не для того, чтобы превратиться в Церковь молчания, как это во многом случилось с христианством в ХХ веке: учитывая, что их преследуют, учитывая, что их сажают в тюрьму, взять и замолчать. Но апостолы этого не делают. И более того, Ангел прямо говорит: «Идите и, став в храме, говорите народу все сии слова жизни» (Деян 5: 20). Из этого ясно, что только затем Ангел освобождает их из темницы, чтобы они шли и проповедовали, а не для того, чтобы они как-то устроили свое житье-бытье и затаились до лучших времен. Хотя мы были свидетелями именно такой Церкви, которая, освободившись из темницы, затаилась до лучших времен. Это трусость.

Об этом рассказывается выше, в 4-й главе. Когда апостолов призывают в синедрион и приказывают, чтобы они не говорили и не учили об имени Иисуса, «Петр и Иоанн сказали им в ответ:

судите, справедливо ли пред Богом – слушать вас более, нежели Бога? Мы не можем не говорить того, что видели и слышали» (Деян 4: 19–20). Не можем не возвещать Благую весть – вот основной их принцип, и этим принципом пронизана вся книга Деяний апостольских. Мы не можем затаиться до лучших времен в молчании. Нам необходимо – иначе жить нам незачем – возвещать это слово жизни тем, кто нас окружает!

Такого рода тексты рассыпаны по всей книге апостольских Деяний. Хотя, повторяю: конечно, проще всего им было бы до лучших времен остаться в неизвестности, накапливать силы, готовиться к тому времени, когда будет возможность, когда появятся реальные условия для проповеди. Но они не могут молчать, они внутренне таковы, что им необходимо говорить о Воскресшем и распространять Благую весть. Христианство без проповеди перестает быть христианством. Церковь, ограниченная рамками одних только верующих, – это уже не Церковь. Когда-то отец Иннокентий Павлов, как всегда, в парадоксальной форме, но абсолютно верно сказал: самое страшное, что произошло с Церковью в ХХ веке, – это то, что она превратилась в комбинат бытовых услуг для уже верующих людей. Церковь без проповеди – это что-то по-настоящему страшное, мы даже не представляем себе, до какой степени.

Но тот факт, что апостолы продолжают свою проповедь, раздражает иудейский истеблишмент – тех, кто группируется вокруг храма, тех, кто заседает в синедрионе. И не просто, а чудовищно раздражает! И вот на специально посвященное этому заседание вызываются апостолы, их пытаются усовестить и заставить замолчать. Но в какой-то момент старый и мудрый фарисей (учеником которого, как потом окажется, был апостол Павел) Гамалиил, этот «уважаемый всем народом» законоучитель, просит, чтобы апостолов на время вывели, «а им сказал: мужи Израильские! подумайте сами с собою о людях сих, что вам с ними делать. Ибо незадолго перед сим явился Февда, выдавая себя за кого-то великого» (Деян 5: 34–36), – читаем мы в синодальном переводе. «Выдавая себя за кого-то великого», говорит Гамалиил, не считая возможным произнести в этом контексте слово «Мессия». То есть, Февда выдавал себя за Мессию. «К нему пристало около четырехсот человек; но он был убит, и все, которые слушали его, рассеялись и исчезли. После него во время переписи явился Иуда Галилеянин и увлек за собою довольно народа; но он погиб, и все, которые слушались его, рассыпались. И ныне, говорю вам, отстаньте от людей сих и оставьте их; ибо если это предприятие и это дело – от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его;

берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками. Они послушались его и, призвав Апостолов, били их и, запретив им говорить об имени Иисуса, отпустили их» (Деян 5: 36–40).

Нам очень важен этот принцип, который выдвигает мудрый старый Гамалиил: «отстаньте от людей сих и оставьте их; ибо если это предприятие… от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками» (Деян 5: 38–39). Мы очень мало знаем о том, кто был этот Февда, который, правда, упоминается не только в Деяниях: о нем говорит и Иосиф Флавий. И плохо знаем о том, кто такой был Иуда Галилеянин. Но мы знаем, что в течение и того времени, когда проповедовал Иисус, и до этого, и позже, вплоть до XVII века, появлялись в истории еврейства разные персонажи, которые объявляли себя Мессией, проповедовали свое учение, собирали вокруг себя людей. И в конце концов эта проповедь кончалась ничем. Действительно, с каждым из этих лжемессий происходило именно то, что произошло с Февдой и Иудой. Их убивали, или они умирали, и их последователи рассыпались, исчезали неизвестно куда.

Один из таких мессий, думаю, что последний, был некто Шабтай Цви. Он родился в двадцатые годы XVII века в Малой Азии, в городе Смирне, был талантливейший еврей и получил блестящее образование. Он изучил Священное Писание, Талмуд, Каббалу. И, будучи всего лишь двадцати одного года, он стал хахамом, его почитали как мудреца и величайшего знатока религиозной Премудрости, этого Шабтая Цви. А молодость его приходится на трудные и страшные времена для евреев, потому что это сороковые годы XVII века – годы, когда при Богдане Хмельницком было убито более ста тысяч евреев в Украине, в Польше и в Молдавии.

Сто тысяч для XVII века – это огромная цифра! Причем, скажем, в Тульчине были вырезаны все евреи поголовно, потому что Богдан поставил условие: либо все креститесь, либо всех убьем. И все они были убиты, потому что никто не согласился креститься. Но когда крестят при помощи оружия – это страшно, это чудовищно, это недопустимо. И, конечно, атмосфера среди евреев Малой Азии, Египта, Южной Европы, на Балканах была невероятно накалена. Потому что люди начинают всего бояться, слушая, как беглецы с Украины, из Молдавии, из Валахии рассказывают о тех ужасах, которые им пришлось пережить, свидетелями которых им пришлось быть.

Вот в такой атмосфере накаленности, страха, в атмосфере ожидания конца света, когда эсхатологические предчувствия вызывают смертоубийства, когда люди начинают погибать тысячами, – в этих условиях начинает проповедовать Шабтай Цви, который объявляет себя Мессией. Вокруг него образуются толпы простого народа. Находится человек по имени Натан, который становится его «предтечей», объявляет, что Шабтай скоро станет султаном Османской империи и как султан наведет порядок по всему миру. Люди раздают имущество, жертвуют на нищих, остаются голые и босые, посвящают всю свою жизнь посту и молитве.

В это время султан Магомет IV, наконец, пробуждается: арестовывает Шабтая Цви и заключает его в темницу. От этого еще больше возрастает его популярность, потому что людям кажется, что раз он схвачен, значит, он как раз и есть Мессия. Похоже, что Шабтай перечитал Евангелие, потому что он, в общем, действовал почти в евангельском плане. К темнице стекаются богатые евреи со всей Европы с подношениями, дарами, деньгами и т. д. Два месяца продолжается его пребывание в стамбульской тюрьме. Затем его переводят в Эпидос, на другую сторону Дарданелл, и там уже ситуация складывается не в его пользу. И султан в какой-то момент ставит «мессию» перед выбором: либо в него будут стрелять в упор лучшие стрелки и, если он останется жив, тогда его признáют Мессией; либо он примет ислам. И Шабтай Цви принимает ислам, становится мусульманином. Несмотря на то, что он стал мусульманином, предал свою веру и т. д., от него всё-таки кто-то не отшатнулся, какие-то сторонники у него остались. И, окруженный этими немногочисленными сторонниками, в 1676 году он умирает сравнительно молодым человеком – в пятьдесят четыре года. На этом его история кончается. И к концу XVII века сторонников у него не остается.

Вот вам еще одна история наподобие тех, которые рассказывал Гамалиил в синедрионе. Такой был Февда, такой был Иуда Галилеянин. Такой был в XVII веке Шабтай Цви; я бы сказал так: Шабтай Цви – это последний «мессия» в истории иудаизма. Благодаря тому что в XVII веке информация уже накапливалась и фиксировалась, мы знаем достаточно много о том, как развивалась история Шабтая Цви; но мы ничего не знаем о Февде, а, в общем, это фигуры одного порядка.

В этом смысле то, о чем говорил Гамалиил, уходит в прошлое, но ведь остаются разного рода Богородичные центры, Белые братства, Аум Синрикё и т. д. И я думаю, что к нам вполне применим принцип Гамалиила, потому что мы видим, что их влияние на полгода захватывает легковерных людей, а потом они сами от этого обольщения отпадают. Когда становится ясно, что это человеческое, люди сами от этого уходят. И эта новая идея борьбы по всему фронту с так называемыми тоталитарными сектами глубоко неправославна по сути, потому что всё-таки это борьба за введение единомыслия в России, как некогда говорил Козьма Прутков. Но мы должны помнить, что этот проект о введении единомыслия авторы Козьмы Пруткова написали в качестве сатирического памфлета против того, чтó делалось тогда в России. И каждый из нас время от времени должен перечитывать этот текст, потому что там содержатся очень серьезные предупреждения для всех нас.

Так вот, любой Аум, и Богородичный центр, и любое Белое братство очень быстро исчерпывают себя, и от их сторонников ничего не остается. Они уходят куда-то, исчезают, отшатываются. Мы все помним, что был такой период, когда все увлекались идеями Рерихов; был период, когда все увлекались сыроядением, йогой, еще чем-то таким. Ну, а в результате остались только маленькие кружки сторонников той или иной теории, потому что всё это обнажает в определенный момент свою человеческую природу. И тут, главное, надо помнить, что задача христианства – не с идеями бороться, а противостоять злу, противостоять реальной жестокости.

С другой стороны, я постоянно задаю себе вопрос: а почему всё-таки люди, молодые особенно, идут в эти Белые братства, в Богородичный центр, в Аум и т. д.? Понятно, что они ищут там Бога. А если они ищут Бога, возникает вопрос: почему они не идут в Церковь? И на этот вопрос дать ответ очень легко: они не идут в Церковь, потому что Церковь для них – слишком официальная организация, потому что Церковь слишком связана с миром средств массовой информации и других официальных структур. И это на самом деле говорит за них, за этих людей, а не против них. Они воспринимают Церковь именно как организацию, слишком признаваемую миром, которому они имели все основания не доверять. В этом смысле надо сказать: это разумно, это верно, это правильно, это хорошо, когда молодые люди от пятнадцати-шестнадцати до двадцати пяти лет бунтуют. Это об их духовном здоровье говорит. Им было проще прийти в Церковь до 1988 года – в Церковь, которая была в той или иной степени под запретом. А в сегодняшнюю Церковь им прийти не так уж просто, и поэтому они находят для себя альтернативу.

Но, опять-таки, побывав в альтернативных религиозных системах, они в конце концов входят в Церковь, Это их путаный путь в Церковь: и Белое братство, и Аум Синрикё, и йога, и не знаю что еще, – потому что они приходят и потом говорят: да, несмотря на то, что я не всё понимаю в Церкви, несмотря на то, что мне не во всём позиция представителей Церкви понятна, я чувствую, что здесь истина. Это самое главное – понять, что здесь истина, несмотря ни на что! И слава Богу, что это происходит! Но произойти это может только в том случае, если над ними не осуществляется насилие, когда их насильно не вырывают из тех или иных религиозных организаций.

Тут ко мне как-то пришла женщина и говорит, что у нее дочка попала то ли в Аум, то ли еще куда-то, не помню, в какую-то восточную секту. Я говорю: «Ну что ж, бывает». А она говорит: «Мы ее от баптистов спасли в прошлом году!»

Значит, оказывается, она обратилась ко Христу, ходила к евангельским христианам-баптистам. Ее после этого «спасли от баптистов», то есть первой, пускай протестантской, но христианской среды, и вернули в среду языческую! Я спрашиваю: «Ну и как же вы ее спасли от баптистов?» «Ну как – чтобы она не ходила в это собрание, Библию не читала». Я говорю: «Ну, значит, вы сделали ей не лучше, а хуже! Зачем же вы теперь ко мне пришли ее спасать от Аума, если она была христианкой?! Вы ее вырвали из христианской среды!» «Нет, ну это же баптисты…» Я говорю: «Она побыла бы у баптистов, ну, год, другой, третий и потом всё равно пришла бы в Православную Церковь». Тут она начинает уже задумываться, и оказывается, что ей, в общем, не очень нужно, чтобы дочь в Церкви была, потому что Церковь, с ее точки зрения, будет портить жизнь ее дочери.

Таким образом, опыт показывает, что борьба с тоталитарными сектами ведется всё-таки не с точки зрения православия, а с точки зрения самого обычного советского атеизма, но только прикрытого православной оболочкой. Вот что сегодня завоевывает позиции в нашем обществе – самый обычный советский атеизм в православной упаковке. И это очень опасная, крайне опасная идея, значительно более опасная, чем любые тоталитарные секты.

Я повторяю: тоталитарная секта – это путаный путь, но путь ко Христу. А здесь происходит страшная подмена веры системой манипулирования общественным сознанием. Поэтому будем помнить: всё, что попало в Священное Писание, попало сюда не просто так. В книге Деяний, обращаясь к членам синедриона, Гамалиил обращается и к нам и говорит: если это от человека, то разрушится со временем, а если это от Бога – как бы вам не оказаться богопротивниками. И поэтому, глядя на то, чтó происходит вокруг нас, надо понять, где корни тех или иных явлений. Корни того, что молодые люди обращаются к разного рода экзотической религиозности, всё-таки связаны с тем, что Православная Церковь заняла слишком определенное место в официальных структурах нашего общества.

Знаете, вчера мне как заведующему кафедрой в Физико-техническом институте дали список организаций, ведомств: Минюст, Минвуз, еще что-то такое, Московский Патриархат. У меня бумага выпала из рук, когда я увидел, что Московский Патриархат, оказывается, – одно из ведомств, наравне с Минвузом, Минюстом, Центральным таможенным управлением Российской Федерации и еще чем-то таким. И вот оно, объяснение того, почему молодым людям не всегда хочется переступать порог храма Божьего: они видят в этом для себя какую-то опасность. В прежние времена – я имею в виду царские времена – значительно больше было и протестантских храмов, и молитвенных домов, и католических храмов, то есть, инославие значительно больше было представлено в России до революции, чем теперь. Сегодня можно говорить, наоборот, о малом присутствии инославных на территории России. И это тоже опасно, потому что наличие малых конфессий, как показывает опыт, всегда работает на пользу вере основной массы населения. Это своего рода противовес, который показывает, что вера всё-таки не есть часть национального самосознания, а что-то другое.

Вот поэтому ни о какой агрессии инославных, на мой взгляд, и речи быть не может. Уж если изучать историю, то изучать ее серьезно. А из истории мы знаем, что очень много было в Москве и протестантов, и самых разных деноминаций, и протестантских храмов, и католических, и молитвенных домов – гораздо больше, чем теперь. Возьмите польский храм – костел Непорочного зачатия на Малой Грузинской. При царизме он стоял целенький, и там служили. А теперь всё никак его не могут вернуть, чинятся всякие препятствия уже столько лет. Но он же был построен при царе, и при царе там служили, а теперь говорят, что это агрессия. Нет, это опять-таки от безграмотности. Очень страшная вещь – наша безграмотность.

Что же происходит дальше в апостольское время? Оказывается, апостолы не справляются со своими обязанностями. У них слишком много обязанностей, слишком много дел, а их слишком мало. И тогда они избирают семь человек из числа обратившихся ко Христу и рукополагают их в диаконы, с молитвой возложив на них руки. То есть, здесь прямо говорится о том, что есть некая апостольская преемственность. Это очень важное понятие. Причем апостольская преемственность – это не просто возложение рук, она связана не только с тем, что из поколения в поколение передается «власть вязати и решити» и обязанность возглашать Слово Божие. Дар Святого Духа передается именно из рук в руки не только в смысле диаконства, священства и епископства, но и в смысле вообще нашей веры. Вере нельзя научиться из книги. Вере можно научиться только от живых людей! Всему остальному – математике, физике, химии и любой другой науке можно научиться из книги, даже иностранному языку, как опыт показывает, можно научиться, никогда не видя носителей этого языка. Как, скажем, Жан-Франсуа Шампольон, французский историк-ориенталист и лингвист, основатель египтологии, сумел научиться древнеегипетскому языку, не общаясь, естественно, с носителями этого языка – древними египтянами.

Значит, всему, чему угодно, можно научиться из книги. А вот вере из книги не научишься. Вера передается из поколения в поколение, она передается из рук в руки. Вот что такое – в широком смысле – апостольская преемственность! Значит, в узком смысле это рукоположение в священный сан, которое осуществляется епископом, а епископ, в свою очередь, тоже был рукоположен в священный сан двумя или тремя епископами предыдущего поколения. Но в широком смысле путь апостольской преемственности заключается в том, что веру мы получаем от наших предшественников в вере из рук в руки, а они, в свою очередь, получили ее от тех людей, которых застали в эпоху своего детства и юности, то есть, опять-таки от живых людей. Таким образом, наша вера получена от апостолов через руки других людей, старших; мы сами как бы становимся очевидцами. Мы «видим» тех, кто видел христиан начала ХХ века. А христиане начала века застали еще тех, кто видел преподобного Серафима Саровского, а преподобный Серафим Саровский застал еще киево-печерских старцев, которые там, в лавре, начали подвизаться в XVIII веке. А эти старцы XVIII века застали тех, кто еще помнил угодников XVII века и т. д.

Вот так, абсолютно живо и непрерывно, передается вера из рук в руки. И очень важно, что, действительно, она не может прерваться, эта апостольская вера. Всегда найдутся живые свидетели, всегда сохранит Господь двух-трех или пять-десять человек, из опыта которых, личного, живого, теплого опыта, научимся вере и ее основам мы сами. Об этом очень просто и буквально в двух словах говорится в рассказе о рукоположении апостолами этих семи диаконов на их служение в Иерусалиме. Здесь важно, наверное, и то, что все семь диаконов носят греческие имена. Это значит, что христианство перестает быть уделом иудейского народа, оно в этот момент выходит за границы Палестины, становится всемирным. Это первый или один из первых знаков превращения нашей веры во всемирную.

Первый из диаконов, святой апостол и первомученик Стефан, начинает свою проповедь. Все помнят слова его пламенной проповеди, где он описывает историю человечества и патриархов с древнейших времен и доводит ее до Спасителя, до той жертвы, которую приносит Господь ради всех нас. И здесь, как мне кажется, в рассказе Стефана-архидиакона есть один очень важный момент – это то, что он говорит о Моисее. Он выделяет в жизни Моисея три периода.

Первый период – когда молодой Моисей решил, что надо быть вождем народа. Он сам принял на себя миссию быть вождем. И был отвергнут после этого, потому что убил египтянина, который нападал на его единоплеменника-еврея. Но на другой день, когда он попытался примирить двух ссорящихся евреев, ему на это сказали: нет, мы не хотим твоего посредничества, ты и нас начнешь убивать, как убил египтянина. Моисей, отвергнутый своим народом, уходит, становится простым человеком, замыкается в семейной жизни. И святой Стефан говорит слова, которых нет в Ветхом Завете: у него родились два сына. То есть, он как бы полностью ушел в личную жизнь.

А затем, по прошествии какого-то времени, Сам Бог призывает его из неопалимой купины: «Моисей, Моисей!» И вот тут уже Моисей начинает свою миссию именно как пророк, именно как водитель своего народа. Но не тогда, когда он решил: «Я буду вождем», – а когда смирился с тем, что он просто человек, погруженный в заботу о своей семье, о своем скоте, о своем участке земли и т. д. Он ушел в жизнь обычного простого человека полностью, с головой, и в это время Господь призвал его.

Это чрезвычайно важный момент: имплицитно, то есть в скрытой форме, обо всём этом говорится в Ветхом Завете, но на уровень слов это выводит Стефан в своей проповеди. И это, может быть, одно из самых важных мест в первых главах книги Деяний.

Филипп – проповедник в Самарии среди полуиудеев, потому что кто такие самаритяне? Они вроде как веруют в Единого Бога, но, как вы знаете из 4-й главы Евангелия от Иоанна, из разговора с самаритянкой, они поклоняются Богу не в храме, а на горе Гаризим, они признают только Пятикнижие и не признают другие книги Ветхого Завета. Это такие полуверы или недоверы, можно сказать. Среди этих людей и начинает свою проповедь Филипп. И в кратком рассказе об этом, в начале книги апостольских Деяний, очень хорошо описывается та радостная обстановка, которая царит в Самарии в дни проповеди апостола Филиппа. Этот маленький текст опять нас возвращает в атмосферу пасхальной радости и лишний раз показывает, что не случайно именно на Пасху читается в храме во время Божественной Литургии книга Деяний апостольских.

В это время среди слушающих апостолов обнаруживается человек по имени Симон, маг или волхв, который, наблюдая за апостолами и за тем, как через возложение рук апостолов передается дар Духа Святого, приносит им деньги и просит, чтобы они дали ему власть сию за эти деньги. Апостолы, естественно, отвергают это и говорят, что ему надо покаяться в сем грехе и молиться Богу: может быть, Он отпустит помысел его сердца (см. Деян 8: 18–22). И именно с этого времени появляется такое слово, как симония. Симония – это раздача церковных должностей, таинств и т. п. за деньги. В Средние века это было чрезвычайно популярно: рукополагали в священный сан за деньги. Так вот, апостолами уже на заре христианской эпохи принцип симонии начисто отвергается. Дар Духа Святого за деньги не передается.

В это время Филипп отправляется в странствие и на дороге встречает вельможу эфиопской царицы, который едет на своей колеснице и читает вслух (а в это время, похоже, люди еще не умели читать про себя) книгу пророка Исайи. Филипп, по велению Божию, пристает к колеснице этого вельможи и спрашивает у него, разумеет ли, понимает ли он то, чтó читает, и начинает свою проповедь. Вельможа, видя воду, до которой добрались путешественники, говорит: «Вот вода! Что препятствует мне креститься?» (Деян 8: 36).

То есть, Филипп его обратил очень быстро. И это эфиоп – представитель уже не только другого народа, но и другой расы. Это первый из христиан будущей Эфиопской Церкви, которая и сейчас существует, несмотря на то, что была подвергнута жутким гонениям. Эфиопы считаются монофизитами, они не православные, литургического общения с ними у Православной Церкви нет, но всегда существовало взаимное уважение. Император Хайле Селассие I приезжал в Елоховский кафедральный собор, такой вид у него императорский – на Александра II был похож, только был чужим совершенно. И вот он вошел в собор в шинели, в мундире, с фуражкой в руках. Его приветствовал патриарх и многолетие провозгласил ему как императору. И тогда протодиакон Стефан Гавшев с удовольствием провозглашал многая лета его императорскому величеству.

Так вот, пока Хайле Селассие был у власти, Церковь существовала сама по себе, без гонений. А потом началась ужасная, действительно ужасная история. Теперь Эфиопская Церковь снова благополучна, но как-то очень тихо. Чем меня привлекают древние исповедания Востока? Тем, что они существуют в подлинно христианской тишине – и копты, и эфиопы, и Армянская Церковь. Действительно, дух апостольских времен им во многом удалось сохранить. Тот дух, что был у вельможи – первого чернокожего христианина, обратившегося к Богу под воздействием проповеди апостола на дороге в пустыне, когда они вдвоем с Филиппом путешествовали на колеснице через бескрайние пески. Здесь в нашем переводе и во многих других, более позднего времени, есть стихи, которых нет в древнейших рукописях: «Филипп же сказал ему: если веруешь от всего сердца, можно. Он сказал в ответ: верую, что Иисус Христос есть Сын Божий. И приказал остановить колесницу, и сошли оба в воду, Филипп и евнух; и крестил его» (Деян 8: 37–38).

Эти стихи содержат, вероятно, один из фрагментов древнейшего чина крещения, когда пресвитер спрашивал у крещаемого: «Веруешь ли ты от всего сердца?» Грустно, что слово «сердце» не содержится в нашем сегодняшнем чине крещения, что не адресуем мы крещаемому этот вопрос, потому что он в древнейшей церковной традиции глубочайшим образом укоренен.

Вера – это сердце, вера – это не разум, это не признание умом догматов веры. Вера – это чувство присутствия Христова в нашей жизни, идущее именно из глубины сердца. Для меня очень дорог этот вопрос: веруешь ли от всего сердца? И на это восклицает эфиоп: верую, что Иисус – это Мессия и Сын Божий! Вот один из фрагментов древнего богослужебного чина в Новом Завете. Их довольно много в новозаветных текстах. И, наверное, имеет смысл специально выделять такие места Священного Писания, потому что здесь как раз обнаруживается неразрывная связь между Писанием и Преданием и той апостольской преемственностью, которая потом будет жить в Церкви все эти два тысячелетия и будет жить дальше.

Тем временем апостолы продолжают свои подвиги. В 9-й главе Деяний рассказывается о том, как Петр приходит в Лидду и в Лид-де обнаруживает одного расслабленного человека именем Эней. Этот Эней уже восемь лет лежит на постели в расслаблении. «Петр сказал ему: Эней! исцеляет тебя Иисус Христос; встань с постели твоей. И он тотчас встал» (Деян 9: 34).

Даже когда читаешь этот текст по-русски, не говоря уже о греческом, сразу понимаешь, в чем дело, – сразу вспоминаешь исцеление расслабленного из Евангелия. И следующим шагом Петр уже в городе, в Иоппии, поднимает со смертного одра девушку по имени Тавифа. И, когда читаешь этот текст, сразу вспоминаешь о том, как Иисус поднимает со смертного одра дочь Иаира. Иными словами, здесь, в конце 9-й главы, два этих чуда нам очень хорошо показывают, что апостолы продолжают делать то, что делал Христос. Руками апостолов, говорится в Деяниях, творилось множество чудес. Руками апостолов эти чудеса продолжает делать Иисус Христос – вот что здесь важно. И поэтому я обращаю ваше особое внимание на те слова, с которыми Петр обращается к расслабленному Энею: «Исцеляет тебя Иисус Христос, встань с постели твоей». Исцеляет тебя Иисус Христос!

А до этого – с какими словами обратился Петр к расслабленному, который сидел у Красных ворот в Иерусалиме и просил милостыню у входящих в храм? «Петр сказал: серебра и золота нет у меня; а что имею, то даю тебе: во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи» (Деян 3: 6). Иными словами, не апостолы творят чудеса, а Сам Христос руками апостолов совершает Свои чудеса. Это тоже очень важно почувствовать, когда читаешь Деяния: в Деяниях Он – на каждой странице! И это невидимое, но абсолютно реальное, ощущаемое всеми Его присутствие – одна из главных черт книги Деяний.

Наконец, в 10-й главе рассказывается о том, как обращается ко Христу человек по имени Корнилий. Он сотник – римский воин, военачальник, и очень большой. Но всё-таки Корнилий обращается ко Христу, это первый римлянин-христианин. А в это время Петр молится на крыше дома своего тогдашнего гостеприимца, хозяина – Симона-кожевника. «И видит отверстое небо и сходящий к нему некоторый сосуд, как бы большое полотно, привязанное за четыре угла и опускаемое на землю; в нем находились всякие четвероногие земные, звери, пресмыкающиеся и птицы небесные. И был глас к нему: встань, Петр, заколи и ешь. Но Петр сказал: нет, Господи, я никогда не ел ничего скверного или нечистого» (Деян 10: 11–14). И так три раза. И как только видение это исчезает и Петр недоумевает, что бы это значило, – у ворот дома стучат три человека и спрашивают, здесь ли Симон, называемый Петром. Это пришли посланники от Корнилия. Тогда Петр понимает, что настало время обращения для язычников, настало время забыть о том, что одни чистые среди людей, а другие нечистые. Причем интересно, что в синодальном переводе в Деян 10: 12 сказано: «в нем находились всякие четвероногие земные, звери, пресмыкающиеся и птицы небесные».

Этот текст по сути и по тем словам, которые в нем употреблены, как бы возвращает нас к 1-й главе книги Бытия, к тому, как Бог творит мир и всех животных. Все те животные, которых Бог привел к Адаму и сказал: «Назови их, дай им имена», – все они были в этой корзине. То есть, речь идет не о том, что разные народы обращаются ко Христу, речь идет о том, что ко Христу обращаются все народы. Это очень важно: здесь говорится именно о всемирности веры во Христа, о всемирности христианства.

На этом я закончу тему Петра в Деяниях. В следующий раз поговорим о Павле, о том, как появляется на страницах Деяний будущий апостол Павел в первый раз; о том, как обращается он ко Христу и что происходит с ним дальше.

30 апреля 1996 года

Последние два раза мы с вами говорили о книге Деяний апостольских, которая читается во время Литургии в дни Святой Пасхи. И сегодня мы продолжим разговор об этой пятой книге Нового Завета.

В тот день, когда иерусалимская толпа кинулась со страшной злобой на святого Стефана, апостола, архидиакона и первомученика, стоял неподалеку от места убийства юноша по имени Шауль[15], к ногам которого эти бушевавшие убийцы сложили одежду убитого. Так на страницах Нового Завета впервые упоминается тот, кто стал апостолом, автором всем известных посланий и, наверное, первым богословом в истории Церкви, – будущий апостол Павел. Человек, очень не похожий на тех, кто окружал Иисуса во время Его проповеди. Человек, не похожий ни на одного из апостолов.

Павел многократно говорит о себе и в тех текстах, которые доносит до нас книга Деяний, и в своих посланиях. Так, например, в 22-й главе Деяний Павел рассказывает: «Я иудеянин, родившийся в Тарсе Киликийском, воспитанный в сем городе при ногах Гамалиила, тщательно наставленный в отеческом законе, ревнитель по Боге» (Деян 22: 3), фарисей из фарисеев, говорит он о себе дальше.

В другом месте, в 26-й главе Деяний, Павел подчеркивает: «Жизнь мою от юности моей, которую сначала проводил я среди народа моего в Иерусалиме, знают все Иудеи; они издавна знают обо мне, если захотят свидетельствовать, что я жил фарисеем по строжайшему в нашем вероисповедании учению» (Деян 26: 4–5). Значит, он здесь говорит не о строгости того учения, которое он исповедовал, а о точнейшем направлении в благочестии, которому он следовал, именно подчеркивая свою причастность к богословской науке своего времени, к раввинистической школе и к точнейшему соблюдению и выполнению всего того, что он принял, находясь у ног Гамалиила, у ног этого мудрого учителя Закона, который упоминается в книге Деяний и о котором мы как-то говорили.

В Послании к Галатам (вот вам еще один текст, уже теперь не из Деяний, а из Посланий) Павел опять-таки говорит о себе. Он вспоминает: «Вы слышали о моем прежнем образе жизни в Иудействе, что я жестоко гнал Церковь Божию, и опустошал ее, и преуспевал в Иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий» (Гал 1: 13–14).

В другом Послании – к Филиппийцам, в 3-й главе, он говорит: «Обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, Еврей от Евреев, по учению – фарисей, по ревности – гонитель Церкви Божией, по правде законной – непорочный» (Флп 3: 5–6). Можно это место сравнить еще с одним упоминанием о себе в Послании к Римлянам, где он говорит: «Ибо и я Израильтянин, от семени Авраамова, из колена Вениаминова» (Рим 11: 1).

Можно, наверное, умножать эти свидетельства, которыми апостол прямо подчеркивает свою образованность в смысле Закона, свои познания, свою ревность, жестокость, требовательность к себе и другим в исполнении Закона, в строгом соблюдении всех тех норм и правил, которые Закон предъявляет благочестивому иудею. Вот такой человек – будущий апостол Павел. При этом, естественно, к христианам он относится брезгливо и с раздражением, как к людям безграмотным, необразованным, некнижным и, кроме этого, еще и привносящим совершенно нездоровое настроение в свой народ, нездоровую экзальтацию, нездоровые и безграмотные учения о чем-то таком, о чем не говорят ни Писание, ни Предание. И вот этот молодой, образованный, очень благочестивый и глубоко погруженный в чтение литературы по благочестию и в изучение благочестия человек решается в какой-то момент своей жизни просить у первосвященника особого мандата – бороться с христианами, связывать христиан и приводить их в Иерусалим на суд к первосвященнику. Он сам себя называет хулителем, гонителем и обидчиком. Ничто не предвещало того, что в его жизни что-то может измениться. Это был человек со строго и жестко прочерченным в жизни путем.

И вот на дороге в Дамаск с ним происходит событие, которое действительно перевернуло всю его жизнь. Я мог бы, наверное, и не говорить о том, как явился будущему апостолу Павлу Иисус на пути в Дамаск, потому что об этом знают все. Но, тем не менее, разобрать не саму эту историю, а рассказ о ней в Деяниях апостольских, всё-таки считаю необходимым.

«Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? И Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать» (Деян 9: 3–6).

Вот так впервые в Деяниях апостольских рассказывается об этой удивительной встрече. Внезапно осиял его свет с неба: внезапно – и с неба! Когда мы с вами анализировали первую главу Деяний, то я говорил: там трижды подчеркивается, что Иисус возносится на небо. Ангелы говорят апостолам: «Мужи Галилейские! что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо» (Деян 1: 11).

«Придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо» значит: если Иисус уходит на небо, то Он и придет с неба. А я вам говорил, что выражение с неба – это значит внезапно, неожиданно. И прямо так и сказано: «внезапно осиял его свет с неба»! То есть, в этом рассказе подчеркивается прежде всего внезапность этого явления апостолу Павлу, потому что оба слова – с неба, ἐκ τοῦ οὐρανοῦ, и внезапно, ἐξαίφνης, – значат одно и то же: внезапно, абсолютно неожиданно входит Христос в жизнь апостола Павла, когда он приближается к Дамаску, где должен был развернуть свою кампанию по выявлению христиан, их аресту и доставке в Иерусалим.

Когда-то, примерно сто лет тому назад, молодой французский поэт Поль Клодель забрел в ночь под Рождество в Собор Парижской Богоматери – а был он, как все декаденты того времени, человеком неверующим и далеким от всякой религиозности, – так вот, забрел в Нотр-Дам для того, чтобы поискать во время торжественной службы каких-нибудь сюжетов для своей поэзии. Стоял он некоторое время у колонны, видел, как поет хор, как ходят мальчики, прислуживающие во время мессы. Смотрел он на эти арки собора и вдруг почувствовал, что Кто-то здесь присутствует. Это было совершенно четкое ощущение реальности того, что Он здесь. Абсолютно то же самое, что пережил некогда Павел из Тарса, пережил и Поль Клодель, который буквально в одно мгновение из человека, глубоко равнодушного к какой бы то ни было религии и религиозности, стал христианином. Он говорит: я почувствовал и острейшим образом пережил это чувство, пришел домой и стал искать Библию. И, слава Богу, Библия дома нашлась, потому что у его сестры, которая была ученицей Огюста Родена, оказалась Библия, подаренная ей подругой-протестанткой. А другой Библии в доме не было, потому что его родители были абсолютно равнодушны к вере, как и он сам, как и его сестра. Они были такими же католиками только по крещению, как и у нас многие люди сейчас – православные только по крещению.

И вот он начинает читать Священное Писание, вчитываться в Библию и говорит: три года потом продолжалась борьба с Богом.

Как Иаков боролся с Богом в книге Бытия, так же и Поль Клодель боролся с Богом, читая Библию, молясь, но так и не решаясь прийти в церковь для того, чтобы совершить покаяние, для того, чтобы просить прощения грехов, участвовать в Литургии и причащаться Святых Христовых Таин. Повторяю: всего лишь сто лет назад с французским поэтом произошло нечто похожее на то, что было с Павлом буквально на заре христианства. Павел почувствовал, что жизнь его перевернулась во всём, стала другой. Этот свет, озарявший его, изменил ее полностью. Ну, а что касается света, то мы знаем о том, что Христос именно через свет являет нам Себя, из пролога Евангелия от Иоанна: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин 1: 5). Свет истины, который просвещает и освящает всякого человека, – это «свет во откровение языком» из молитвы Симеона Богоприимца «Ныне отпущаеши…» в Евангелии от Луки (Лк 2: 32). Этот свет увидел апостол Павел и в одно мгновение стал другим.

Я вчера вспомнил еще об одном факте, очень похожем, на мой взгляд, на обращение Павла, и даже рассказывал об этом студентам. Это произошло совсем не с молодым фарисеем из Тарса и не с юным французским поэтом рубежа веков; это произошло с обычным советским партийным работником, которому был вручен мандат, очень похожий на мандат апостола Павла. Ему было поручено гнать Церковь Божию! Ему от ЦК КПСС было поручено заниматься религиями в качестве председателя Совета по делам религий. Звали этого человека Константин Михайлович Харчев[16]. Он пришел в этот Совет, стал заниматься делами, разбираться, какие церкви закрыть, какие не открывать и т. д., и начал читать Библию. И вот один раз, потом другой, потом третий, выступая на всяких партийных совещаниях, он выходил к аудитории с Писанием в руках и говорил примерно так: «Ребята, какими мы были дебилами! Мы думали, что всё это чепуха, а здесь всё – правда, до последнего слова!» Он открывал Евангелие и, начиная читать, говорил: «Вы только послушайте…» И надо сказать, что его все приняли в штыки. Разумеется, его отношение к Писанию, то, что он почувствовал Божье присутствие в мире, здорово испугало его начальство, партийное и советское. Но это не менее напугало и людей Церкви, так что группа архиереев Русской Православной Церкви написала письмо с просьбой заменить Харчева на более предсказуемого председателя Совета по делам религий – вот такая была избрана формулировка.

Это мне напоминает Андрея Муравьёва – знаете, в XIX веке был такой, оставивший два тома записок о святынях русских монастырей[17], по которым он любил путешествовать. Предполагалось сделать его обер-прокурором Святейшего Синода, но, посовещавшись в окружении царя, крупные чиновники сказали: он слишком для этого верующий человек, чтобы сделать его председателем Синода. Нечто подобное произошло и с Харчевым, который, действительно, был смещен с этой должности и отправлен послом в одну из отдаленных стран. Я не знаю, как дальше сложилась его судьба. Но, понимаете, это тоже было обращение. При этом он остался таким же, каким был: со всеми на «ты», начальственным и всё прочее. Но он почувствовал Божье присутствие в мире, он открыл для себя Бога, Который разговаривает с нами через уста Христовы и через Библию. Вот так же, острейшим образом, почувствовал присутствие Христово в нашей жизни апостол Павел.

Вы все читали Деяния достаточно внимательно, не один раз, поэтому знаете, что о встрече с Иисусом на пути в Дамаск книга Деяний апостольских рассказывает трижды: в 9-й, 22-й и 26-й главах. Однако только в 9-й главе говорится о том, что спутники апостола слышали голос, но не видели никого во время этого видения апостолу Павлу. В 22-й главе, наоборот, спутники апостола видели свет, но голоса не слышали. И возникает вопрос: а всё-таки они, спутники апостола Павла, видели свет, но не слышали голоса или, наоборот, слышали голос, но не видели света? Что же было на самом деле? В каком месте книга Деяний права, а в каком она ошибается?

Я думаю так. В гомеровской «Илиаде» есть несообразности, нестыковки, и в «Дон-Кихоте» Сервантеса есть нестыковки. Но, как вы помните, «Дон-Кихот» вмещается в два больших тома, и «Илиада» – это тоже большой, толстый том. А книга Деяний – это всё-таки достаточно малое по объему произведение. Значит, наверное, не может быть в книге Деяний апостольских таких нестыковок «по техническим причинам».

В глубокой древности и в Средние века, когда не было книгопечатания, когда не было машинописи, когда всё переписывалось от руки, в текстах большого объема, как роман Сервантеса, безусловно, могли быть такого рода нестыковки, когда об одном и том же говорится совсем по-разному в двух разных частях романа. Писатель начал говорить о чем-то в первом томе, забыл об этом в конце второго тома, и поэтому жена Санчо Пансы носит разные имена в первом и во втором томе – или еще что-то такое. Но объем Деяний предельно мал, нестыковок здесь быть не может. Значит, здесь совершенно сознательно, не по забывчивости, а потому, что считает это нужным, автор говорит сначала о том, что они видят свет, но не слышат голоса, а потом, наоборот, что они слышат голос, но не видят света. Вероятно, это явление было трудно передаваемым в словах, и через эту внешнюю несообразность автор только и хочет подчеркнуть: явление это таково, что рассказать о нем в словах невозможно. Автор Деяний как бы останавливает наше внимание на невозможности рассказать о том, чтó произошло, в словах, то есть используя вербальные средства. Ясно только одно: Павел, третий раз говоря в Деяниях, в 26-й главе, об этом событии, когда рассказывает Агриппе о том, чтó с ним произошло, уже не упоминает о спутниках в этот момент, зато дает достаточно точную характеристику света, который его осиял. Он говорит, что увидел с неба свет больше, чем сияние солнца, «осиявший меня и шедших со мною» (Деян 26: 13). Павел подчеркивает, что свет этот осветил не местность вокруг, как молния освещает местность, а свет осиял или осветил его и его спутников. Это давайте запомним, нам это свидетельство еще понадобится.

Иисус обращается к Павлу со словами: «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» (Деян 26: 14). Такое обращение, когда два раза повторяется имя лица, с которым начинается диалог, кроме этого места встречается в Священном Писании еще только три раза: к Иакову обращается Бог в 46-й главе книги Бытия, отправляя его в Египет, именно так – «Иаков, Иаков!»; к Моисею из горящей купины – «Моше, Моше!» (Исх 3: 4) и, наконец, к Самуилу в 3-й главе Первой книги Самуиловой (см. 1 Цар 3: 10) Бог обращается, тоже дважды окликая его по имени. Всё это – ключевые моменты Писания. Всякий раз Бог так обращается к человеку, когда отправляет его на важнейшую миссию: к патриарху Иакову и двум пророкам – Моисею и Самуилу. Может быть, самое главное место Ветхого Завета – явление Бога в горящем терновом кусте, в неопалимой купине. Именно так Бог и зовет Моисея: «Моше, Моше!», как здесь: «Шауль, Шауль!» Так что само это обращение подчеркивает значимость того, чтó за этим последует, значимость этого места в Писании. Это уже знак эпифании, это уже знак Богоявления.

Когда Шауль превращается в Павла? Смотрите, звука «ш» в латыни и в греческом языке нет. Значит, Шауль воспринималось как Саул. Наверное, отправляясь к язычникам, Павел среди латинских имен находит имя, похожее на свое. Было латинское имя Paulus, и он начинает называть себя по-латыни, как бы не бросая своего прежнего имени. То, что на иврите звучит как Шауль, по-латыни вполне воспринимается как Paul. Поэтому он становится Павлом.

Если мы попытаемся найти параллели явлению Иисуса апостолу Павлу, описанному в Деяниях, в 9-й главе, то нельзя не вспомнить начало Книги пророка Иезекииля: «Такое было видение подобия славы Господней. Увидев это, я пал на лице свое и слышал глас Глаголющего, и Он сказал мне: сын человеческий! стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою. И когда Он говорил мне, вошел в меня дух и поставил меня на ноги мои, и я слышал Говорящего мне. И Он сказал мне: сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам Израилевым…» (Иез 2: 1–3).

Итак, смотрите, было явление славы Господней. А мы знаем, что слава Господня всегда является людям как свет. Итак, Павел услышал: «Я – Иисус, Которого ты гонишь. Но встань и стань на ноги твои…» (Деян 26: 15–16). И то же самое – в 22-й главе Деяний, в 10-м стихе: «Тогда я сказал: “Господи! что мне делать?” Господь же сказал мне: “встань и иди в Дамаск…”». И вот это «стань на ноги твои» в начале пророчества Иезекииля дословно повторяется в том, что Иисус говорит апостолу Павлу на пути в Дамаск: как Иезекииля отправил Бог на его миссию – «стань на ноги твои», так и Павла отправляет Иисус совершать его миссию. Можно провести, конечно, и достаточно четкую параллель между началом Книги Иезекииля, явлением Павлу на пути в Дамаск и стихом из Книги Исайи, где говорится о том, что «народ, ходящий во тьме, увидит свет великий», людям, сидящим в страхе тени смертной, свет воссияет (Ис 9: 2). Бог являет Себя как свет.

Есть на эту тему, кроме приведенного места из Исайи, три чрезвычайно важных новозаветных текста. Это, во-первых, Первое послание Иоанна Богослова: «И вот благовестие, которое мы слышали от Него и возвещаем вам: Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы. Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине; если же ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом» (1 Ин 1: 5–7). Это первый текст.

Второй текст на эту тему, который я хотел бы вам напомнить, содержится во Втором послании к Коринфянам апостола Павла: «…Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа» (2 Кор 4: 6). Смотрите: Бог повелел из тьмы воссиять свету – это парафраза начала книги Бытия и слов «Да будет свет!» (Быт 1: 3). Он «озарил наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа». И, как мы знаем из 26-й главы книги Деяний, озаряются этим светом Павел и его спутники, но не местность вокруг них, не то, что их окружает, а они сами.

И, наконец, еще один текст – Первое послание Петра, 2-я глава: «…Вы – род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет; некогда не народ, а ныне народ Божий…» (1 Петр 2: 9–10). Иисус – Солнце правды! У Марка, в 16-й главе, мироносицы приходят ко гробу, когда уже сияет солнце. Значит, тема света – в смысле Воскресения Христова – чрезвычайно значима.

Из этих трех апостольских текстов один принадлежит Иоанну, другой Петру, третий Павлу. Мы видим, что Христос, входя в нашу жизнь, озаряет нас, как свет, особым Своим сиянием. Как понимать это учение о свете в первой Церкви? Я имею в виду один из древних богослужебных гимнов в Православной Церкви – «Свете Тихий святыя славы Безсмертнаго Отца Небеснаго, Святаго, Блаженнаго, Иисусе Христе! Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поем Отца, Сына и Святаго Духа!..» Значит, богословие Света отражено не только в рассказе об обращении Павла, трижды повторенном в Деяниях, но и в литургическом Предании древнейшей Церкви – гимне, который уже во II веке пели в нашей Церкви; то есть, ему уже восемнадцать веков, это один из древнейших гимнов – Свете Тихий.

Можно, конечно, видеть в этом свете что-то напоминающее атмосферное явление, что-то зримое и в зримости своей как бы касающееся только меня и больше никого. Но, с другой стороны, мы видим из всех текстов, что этот свет делает нас другими. Не просто озаряет нас изнутри, не просто с каким-то экстазом или экзальтацией он связан. Нет, он делает нас другими! Смотрите: «…Вы – род избранный… народ святой… дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет, некогда не народ, а ныне народ Божий…» (1 Петр 2: 9–10). Значит, этот свет делает нас народом, призывает нас из тьмы и делает народом, соединяет нас в единое целое, а не просто освещает то, что вокруг нас. Это в Первом послании Петра.

В Первом послании Иоанна Богослова об этом говорится еще яснее. Смотрите: если мы «ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом» (1 Ин 1: 7). Но общение – слово, звучащее по-русски достаточно обыденно. Это греческое слово κοινωνία, которое обычно переводится с греческого на славянский как причастие. Вот слова священника перед началом Евхаристического канона: «Благодать Господа Иисуса Христа и любовь Бога и Отца и причастие Святого Духа да будет со всеми вами», – значит, это не просто общение, но это то, во что объединяет нас Дух Святой, это особое наше единение в Боге, единение в Тайне Святой Троицы, делающее всех людей действительно родными друг другу и делающее нас из толпы действительно народом.

И, наконец, у Павла. Во Втором послании к Коринфянам, глава 4, стих 6, он говорит: «…Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, дабы просветить нас…» – и из нас сделать Церковь, потому что дальше речь идет именно о Церкви.

Итак, этот свет, как потом скажет В.С.Соловьёв, есть физический выразитель мирового всеединства. Это свет не просто сияющий, но соединяющий нас воедино. Потом в течение всех двадцати веков истории Церкви именно через свет будет являть нам Себя Господь. И присутствие Духа Христова мы тоже будем обнаруживать через свет. Именно поэтому изображается сияние у ликов святых и Матери Божией. Именно поэтому видит Мотовилов, когда с ним говорит о Духе Святом преподобный Серафим, как тот начинает сиять, как будто они стоят внутри солнца. Именно об этом свете будет говорить архиепископ Фессалоникийский Григорий Палама и построит целую теорию нетварного (несотворенного, имеющего надфизическую природу) света, озаряющего нас не физическими лучами, не снаружи, а как бы изнутри. Мотовилов очень хорошо рассказывает, как сам Серафим стал источником этого света: не он был освещен, а сам стал источником.

Если вы посмотрите на богородичные иконы западного письма – на Остробрамскую, например, или на икону «Умиление», которая находилась в келье преподобного Серафима, перед которой он всегда молился и перед которой умер (это был список той же Остробрамской иконы), то увидите, что лучи исходят и от головы Матери Божией. Они – это свет, не освещающий Ее снаружи, а бьющий изнутри. Есть такая икона – «Солнечная»[18]. Часто такой свет, бьющий изнутри, изображается на иконе «Всех скорбящих Радость». Даже на нашей иконе (в храме Космы и Дамиана в Шубине, где читалась лекция. – Ред.) отчасти это видно, а на других списках – гораздо больше. И через церковную поэзию, и через иконопись, и в богословских сочинениях речь постоянно идет об одном – об особой природе этого света, который бьет не снаружи, из какого-то источника, освещая нас, но который сияет изнутри.

Есть еще один очень важный текст, который сохранен в книге Диалогов святителя Григория Великого, Папы Римского, или Григория Двоеслова, как мы называем его по-славянски, того самого Папы, к которому восходит чин Литургии Преждеосвященных Даров, совершающийся по средам и пятницам Великого поста. Так вот, Папа Григорий рассказывает о знаменитом святом, основоположнике западного монашества, преподобном Бенедикте Нурсийском. «Однажды, в то время как братия еще спали, Венедикт встал на ночную молитву и молился у окна всемогущему Богу; вдруг он увидел в самую глубокую полночь осиявший всю ночную мглу свет, который так блестел, что ночь сделалась светлее дня. Чрезвычайно изумительное событие последовало за этим освещением: весь мир, как сам он рассказывал после, собран был пред его глазами как бы под один луч солнца. (Вот вам как раз зримое явление, о котором потом будет размышлять Владимир Соловьёв. – Г.Ч.) Достоуважаемый отец устремил внимательный взгляд на этот блеск небесного света и увидел в огненном сиянии душу Германа, епископа Капуи, несомую Ангелами на небо. Тогда пожелал он иметь для себя свидетеля такого чуда и громким голосом звал диакона Серванда, два-три раза повторяя его имя. Серванд тотчас был пробужден необычным криком сего мужа, взошел наверх, посмотрел и увидел только небольшую часть света. Он изумился чуду, а святой муж по порядку рассказал ему, что происходило, и немедленно послал в монастырь Кассино повеление благочестивому мужу Феопробу, чтобы он в ту же ночь послал в Капую узнать, что делается с епископом Германом, и потом уведомил. Посланный нашел достопочтеннейшего мужа епископа Германа уже умершим и, расспрашивая подробно, узнал, что он умер в ту самую минуту, в которую святой Бенедикт увидел его восшествие на небо».

Вот вам еще одно свидетельство из времен неразделенной Церкви. Потому что задолго до разделения, в VI веке, жил Папа Римский Григорий, которого одинаково благоговейно почитает как христианский Восток и мы с вами, так и христианский Запад. Он святой, общий и для католиков, и для православных, как и преподобный Бенедикт – святой общий. А потом начнутся споры об этом свете. И если Восток в лице Григория Паламы (1296–1359) будет говорить о его нетварной природе, о его мистической природе, то Запад в лице Варлаама Калабрийского будет утверждать, что этот свет (который назовут Фаворским, потому что именно этим светом сияло лицо Спасителя на Фаворе) имеет физическое происхождение.

Этот спор был естественным в эпоху возникновения университетов, в эпоху Возрождения, когда задача западных мыслителей, художников и писателей заключалась в том, чтобы призвать общество к изучению природы. Так что спор между Григорием и Варлаамом никак нельзя назвать спором между Востоком и Западом, потому что Запад представлен не только Варлаамом, но и святым Бенедиктом, который видел это сияние не хуже апостола Павла и понял его не менее глубоко, чем понял его Григорий Па-лама. Можно сказать, что даже в какой-то мере святитель Григорий Двоеслов предварил в своих «Диалогах» то, о чем потом будет говорить Григорий Палама. Потому его и называют Двоеслов, что эта книга называется «Диалоги» (в русском переводе она под названием «Собеседования» недавно издана издательством «Благовест»).

Итак, в жизни апостола Павла произошел огромный и мгновенный перелом, сразу сделавший его из гонителя христиан, отрицавшего какую бы то ни было ценность их опыта, в пламенного проповедника Евангелия. И, что очень важно нам понять, этот переворот был связан исключительно и в первую очередь с его личным опытом. Суть этого переворота в том, что он связан именно с личным опытом апостола Павла. Это говорит нам о том, что вообще христианство – это что-то очень личное и начинается оно в глубинах нашего «я». Вот это главный, наверное, урок: действительно, часто мы становимся христианами неожиданно для себя.

Проповеди. Пасхальный цикл

Собор вселенских учителей и святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого

Понедельник (после Недели о блудном сыне),

12 февраля 2001 года

Литургия (Мф 5: 14–19)

С праздничным днем поздравляю вас всех, дорогие братья и сестры! Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь молитвами святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, память которых мы совершаем, и всех своих святых!

Приближается Великий пост. Осталось меньше двух недель до Прощеного воскресенья. Нам уже надо подумать о том, чтó мы можем сделать во время Великого поста для того, чтобы он не прошел даром. Важно понять, что мы не просто будем воздерживаться от мясной и молочной пищи и посещать богослужения с чтением Великого канона и другие великопостные богослужения. Всё-таки этого мало. На пост надо всегда брать на себя какое-то дело. Принять решение и сделать что-то такое, что непросто и, может быть, даже трудно, и, может быть, не хочется, но это необходимо – нашим близким, или людям, ради которых мы работаем, или для исправления того, что сделано нами, быть может, недоброго, быть может, нелепого, и т. д.

Мне недавно пришлось переводить один совершенно замечательный текст. Это слово о покаянии, которое сказал знаменитый политолог или, так скажем, основоположник политологии в эпоху Возрождения – Никколо Макиавелли[19]. Макиавелли говорит очень глубокое слово, прекрасное во всех смыслах. Он говорит о том, что мало только раскаяться в грехе, надо обязательно найти способ, как вместо дурного начать делать доброе, как делом – каким-то реальным фактом – преодолеть свой грех. И если, он говорит, мы привыкли делать злое, то начать делать доброе. На самом деле уж очень злого делать мы не привыкли. Мы привыкли не делать чего-то, что могли бы. Конечно, в большей или меньшей степени, но у каждого и каждой из нас есть какие-то старые долги, есть новые долги. И вот, отдавать эти долги, я не имею в виду – в денежном смысле, потому что такой долг отдать проще, а вот отдавать долги в каком-то внутреннем плане – это, конечно, самое важное. Наверное, для этого нам дана школа Великого поста. Для того чтобы мы научались преодолевать какие-то свои, если не пороки, то, во всяком случае, застарелые грехи. Давайте подумаем об этом. Еще есть время для того, чтобы определиться: чтó я сделаю в эти шесть недель Великого поста. Для того чтобы уже к Вербному воскресенью принести Христу вместе с пальмовыми ветвями что-то реально сделанное.

Да укрепит, да благословит вас Господь молитвами вселенских учителей и святителей и всех святых!

Седмица сырная (масленица)

Пятница, 10 марта 2000 года

Дорогие мои! Наверное, в дни поста надо более всего вспоминать древнее изречение: «Мы едим, чтобы жить, а не живем, чтобы есть». Конечно, надо именно в это время думать о том, что еда предназначена только для нормальной жизнедеятельности организма, но не для того, чтобы услаждать наш вкус, не для того, чтобы вызывать у нас какую-то эмоциональную реакцию. Ясно совершенно, что в сегодняшних условиях авитаминоза людям необходимы какие-то витамины, микроэлементы, жиры и т. д. В последнее время разные журналы, конечно, никакого отношения к духовной жизни не имеющие, как, например, «Работница», «Сельская молодежь» всячески рекламируют постную пищу. И сейчас многие говорят: «Будем поститься». Я спрашиваю: «Ходить в церковь, причащаться?» – «Нет, – говорят, – мы будем поститься, не будем есть ни мяса, ни молочного».

На самом деле, ни мясо, ни молочное не имеют никакого отношения к жизни в Духе, так же, как Царство Божие – «не ястие и питие» – говорит апостол Павел. И вот это мы очень хорошо должны понять и почувствовать. Потому что проще всего не есть мясного и молочного, но при этом готовить какие-то пирожки с начинкой, которая состоит из трех элементов: соли, гречневой крупы, грибов, и получается полная имитация мясных пирожков. Если пойти в Троице-Сергиевой лавре в столовую для преосвященных, там всё это подается во время Великого поста. Но я не знаю, честно говоря, нужно ли это. Ведь если поститься по уставу, то надо есть вареную картошку с репчатым луком или гречневую кашу. А если помнить о том, что все, практически без исключения, люди сегодня страдают теми или иными заболеваниями, то, конечно, надо чрезвычайно внимательно отнестись к тому, как собираются поститься наши друзья.

Понятно, что с амвона очень трудно говорить об этом, потому что сейчас такое всеобщее помешательство на «уставном» посте, который, на самом деле, не имеет никакого отношения к уставу. Потому что, скажем, в Греции все едят продукты моря: разных устриц или раков, омаров – кто там живет в Средиземном море – разных гадов, которые содержат в себе массу питательных веществ. И афонские монахи в течение всего поста поедают этих гадов. А кроме того, помните, что там совсем другое солнце, совсем другие фрукты, полно сушеных абрикосов и т. д., и стόит это там очень дешево[20]. И, конечно, меня всегда очень расстраивает, когда люди начинают рассказывать о том, как нужно готовить постную пищу, как надо что-то выдумывать, как надо всё время изыскивать какие-то питательные вещества среди растительной пищи и всё прочее.

На самом деле, эти гастрономические изыскания отвлекают нас от главного. Ведь пост – это время духовного роста, время преодоления наших слабостей, наших обид, нашей капризности, уныния нашего, наших страхов перед будущим, перед безденежьем, перед болезнями, страхов перед тем, что что-то не получится в нашей жизни. Кроме того, пост – это время выполнения тех обетов, которые мы должны давать для того, чтобы расти, это время напряженной работы. И принято постом давать себе задания сделать что-то. Один дает себе задание – сделать ремонт дома, другой – закончить какую-то работу в интеллектуальном плане, третий – сделать что-то для друзей, для близких, что-то построить, что-то устроить и т. д. Вот этот аспект поста тоже очень важен. Ну, а для того, чтобы хватало сил, надо всё-таки что-то есть.

Я вспомнил, как подходит ко мне однажды девушка и испрашивает благословения на то, чтобы ее отцу варить постом скоромную пищу. Я начинаю спрашивать, в чем дело. И оказывается, что этот человек работает на заводе, чуть ли не в горячем цеху. У него тяжелейшая физическая работа, а они его посадили на кислую капусту с картошкой или гречневой кашей. Конечно же, он не выдержал. Понимаете, всё это надо иметь в виду. Надо иметь в виду, что постом мы должны работать в школе не хуже, чем обычно, а лучше, чем обычно, и врачами – не хуже, чем обычно, а лучше, а поэтому надо что-то есть, и надо как-то проще относиться к гастрономической стороне поста.

Я помню, как Патриарх Пимен, которого, всё-таки, недооценивают сегодня, пробурчал – у него была такая особенность, что когда он говорил о чем-то важном, то бурчал, – что он студентов Московского университета благословил постом есть сосиски, потому что – сказал он – во-первых, как я слышал, в университетских буфетах ничего, кроме сосисок, нет, а во-вторых, всем известно, что мяса в этих сосисках тоже нет.

Вот это замечание Патриарха Пимена, с одной стороны, было очень остроумным, а с другой стороны, повторяю, – очень мудрым. Человек он был, конечно, очень высокой духовности, хотя и сложного пути, но, конечно, нам трудно представить себе, каково ему было. Я сказал сейчас об этом замечании Патриарха, чтобы напомнить – пост должен быть, прежде всего, временем возрастания, временем преодоления того дурного, что есть в нас.

Кроме того, мне кажется, не надо увлекаться восстановительной стороной поста еще по одной, пожалуй, очень веской причине. Потому что, когда люди постятся вот так подчеркнуто эти семь недель, после этого происходит, на мой взгляд, страшнейшее кощунство, когда на Пасху, после Обедни, люди нажираются. Это страшно – православный храм вечером Святой Пасхи, когда все какие-то осоловевшие от еды, когда священники с трудом передвигаются и мутным взором смотрят на людей, это страшно, на самом деле, когда на второй день Пасхи, в понедельник, вторая Литургия после пасхальной, тоже – пасхальная: народу пять человек, потому что все, объевшиеся, опившиеся, отсыпаются. Мне кажется это чудовищным. А это, конечно, результат того, что люди терпят, терпят, терпят, не едят и, наконец, набрасываются на эту еду.

Я помню, как меня как-то резануло глубоко в сердце, когда я однажды прислуживал в храме Антиохийского подворья в Пасхальную ночь. Прихожу я с записочками от свечного ящика к алтарю, стоят двое таких почтенных мужчин. Мне они как-то очень понравились, потому что тогда это была редкость, чтобы люди мужеского пола, лет пятидесяти-шестидесяти, пришли в церковь, всю службу простояли, молясь, и, естественно, что я к ним испытывал в течение всей службы очень большую симпатию. Когда выходишь со свечой, или с записочками, или еще за чем-нибудь, чувствуешь, что вот они стоят, молятся, еще не всё потеряно, если мужчины взрослые в церковь ходят, а не только бабушки и студенты полусумасшедшие, вроде нас всех.

И вдруг слышу, они говорят друг с другом, уже после «Отче наш», и так мечтательно один другому говорит: «Сейчас послушаем концерт, потом пойдем домой, разговеемся водочкой. Ветчинка, котлеты поджарим…»

И вот у них все пасхальные радости были сведены к этой водочке и ветчинке, которая ждала дома. Вы знаете, человеку, которому, там, лет 18–19, который весь сияет оттого, что Бог ему открылся, это слышать было очень трудно. Но на самом деле и сейчас всё равно мне как-то грустно, что в день Святой Пасхи, по сути, множество граждан забывает о том, до какой степени это удивительные дни – вся Пасхальная седмица. И я напоминаю вам о том, что в древности же был Пасхальный пост, в древности как-то особенно поститься начинали на Пасху, потому что это неедение соединялось с духовной радостью, каким-то совершенно особым настроением, связанным с тем, что среди нас Воскресший. А раз среди нас Воскресший, значит, нам уже не нужно этих земных радостей в виде пирожных, в виде колбасы, ветчины, заливной рыбы и т. д. И мне кажется, что это очень важно, и что надо идти по пути осознания того, что еда для нас – не больше, чем бензин для автомобиля. А для автомобиля выбирают всё-таки не какой-нибудь вкусный бензин, и не коньяк «Наполеон» заливают в бак, а то, что рекомендовано конструкторами сообразно тому, каков двигатель.

Вот об этом мне хотелось вам сказать сегодня в начале службы. А сейчас мы будем продолжать совершать Часы – третий, шестой, девятый, с тропарями, которые поются Великим постом всегда с поклонами. А затем, после Часов – Вечерня. И на этом служба заканчивается. Так уж сложилось на Руси довольно давно, что Вечерню служат утром, а Утреню – вечером. С точки зрения, скажем, православных греков или арабов, это очень смешно. Они не могут понять, почему мы Великим постом Преждеосвященную Литургию совершаем утром. В Афинах или в любом другом городе Греции она всегда служится вечером. Естественно, раз «Свете Тихий» поют, то это происходит вечером, – «Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний», – поэтому во всех странах Преждеосвященная Обедня совершается вечером. А у нас она перенесена на утро. И также они не могут понять, почему Утреня совершается у нас вечером, хотя она по смыслу своему – утренняя служба, во время которой люди мало-помалу собираются в храме для совершения Литургии. Согласно Конституции Греции, Утреня совершается в 7.40 утра и Литургия – в 9 часов. И все знают, что во всех храмах Эллады в 7.40 начинается Утреня. Причем, во время Утрени народ постепенно стекается в храм, и храм наполняется к моменту, когда после Великого славословия уже звучит возглас «Благословенно Царство» и начинается Обедня. То есть, таким образом, Утреня как бы предназначена для молитвы особо благочестивых прихожан, для подготовки к Обедне.

Ну, давайте дальше совершать чин Часов, третьего, шестого и девятого, и нашу совместную молитву, которая и без таинства Евхаристии иногда нужна. Потому что очень важно, чтобы мы собирались здесь, в храме, не только для совершения великого таинства, но и для тихой, углубленной молитвы друг за друга, за своих друзей, для общего покаяния.

На меня произвели огромное впечатление слова армянского Патриарха Гарегина о том, что армянская церковь не знает индивидуальной исповеди, что в армянской церкви либо священник, либо диакон, либо кто-то из мирян во время общей исповеди читают по списку грехи и люди говорят: «Мы, Господи, согрешили, прости нас, Господи, прости нас…» В конце священник читает разрешительную молитву для всех, и на этом исповедь завершается. Патриарх Гарегин говорит, что исповедь – это момент личного самораскрытия человека перед Богом, это не сеанс духовной психотерапии, а момент встречи, момент удивительного переживания особой близости Божией, момент прикосновения Его десницы к нашей греховной плоти, того прикосновения, которое сжигает в нас этот грех, как описано в удивительных образах в книге пророка Исайи и в пушкинском стихотворении «Пророк». Вот это надо пережить во время исповеди.

А в нашей практике исповедь совершенно неправильно соединяется с духовной беседой. Наверное, задача наша на будущее – развести в стороны два эти момента. Возможно, в каких-то случаях надо подходить к священнику для духовной беседы, и тогда уже не должно совершаться таинство Покаяния, то есть без чтения разрешительной молитвы, без накрывания главы епитрахилью и т. д. А в других случаях совершается исповедь, когда мы переживаем этот момент самораскрытия. Конечно, разумно исповедь связать с совершением Божественной литургии, а духовная беседа возможна и в другое время.

Нам с вами нужно строить церковную жизнь, которая как-то слабо развивается, выстраивать наше верное отношение к таинствам, потому что именно из-за неверного отношения к таинствам в церкви нам бывает очень трудно жить, так как мы не чувствуем силы таинства. И часто человек ждет на исповеди именно не прикосновения десницы Божией, а какого-то совета, наставления и обижается на священника, если священник не дает ему этого наставления. А ведь ясно всё-таки – не в наставлениях и не в священнике дело. Я не знаю, когда мы поймем, что священники – такие же люди, как и все остальные, что священники ничем не отличаются от других, и что священник может быть и глупее мирянина, и невежественнее его. И единственное, что священнику дано – совершение таинства. И больше ничего.

И вот, имея в виду эту обязанность совершения таинства для общины, в которую он поставлен, священник служит общине. А вот так требовать от всякого священника наставления – это, конечно, полная нелепость. И, наверное, не потому вы приходите за советом к отцу Александру, или ко мне, или к кому-то другому, что на нас епитрахиль надета. А просто потому, что вы знаете, что Александр Ильич Борисов или Георгий Петрович Чистяков – это надежные люди, которые не предадут, которые не дадут дурного совета, которые не подведут, с которыми можно быть откровенными и т. д. Вот мне кажется, что всё-таки мы ценим священника не за то, что он одет соответствующим образом. И был бы митрополит Антоний Сурожский каким-нибудь старым лондонским хирургом, которого бы звали Андрей Борисович Блум, всё равно бы шли к этому Андрею Борисовичу за советом, просили бы молитвенной помощи. И такое же значение он бы имел для людей. Может быть, для несколько меньшего числа людей, чем сейчас.

В конце концов, надо помнить, что, скажем, такой великий богослов ХХ столетия и такой замечательный человек, имевший огромное влияние на людей вокруг себя, как Павел Евдокимов, не был ни священником, ни диаконом. И Оливье Клеман, который почти живой святой православной Франции, – тоже мирянин, и многие другие. А есть священники, о которых никто не знает, и имен их не знают. И на самом деле это тоже совершенно естественно. Понимаете, ведь все разные и должны быть разными. И я надеюсь, что и вы понимаете, что я лучше пойду на исповедь и за советом к Евгению Борисовичу Рашковскому или к Наталье Леонидовне Трауберг, чем к какому-нибудь «бате», который мне не даст никакого совета. Но за таинством Покаяния, конечно, я могу подойти к любому священнику, поскольку ему дано совершать Таинство.

Но мне кажется, что всё-таки это очень важно: развести в две стороны духовные беседы, духовную жизнь, духовную близость, руководство духовное и совершение таинств в церкви. Потому что, когда одно смешивается с другим, из этого ничего хорошего не выходит. Из этого только какая-то болезненная увлеченность рождается. И в том числе – увлеченность священником, без которого и вне которого уже мы и церкви не представляем.

Думаю, это очень важно понять для того, чтобы не было каких-то ложных представлений. Ведь, скажем, когда отец Александр Мень был убит, то многие люди просто-напросто ушли из церкви, потому что они сказали: «А мы не представляем себе другого священника, кроме отца Александра». Может быть, и я бы не стал священником, если бы не смерть отца Александра. Потому что тогда, в течение той первой зимы, ко мне стали прямо с ножом к горлу приступать старые новодеревенские прихожане, говоря: ты нам нужен в качестве священника.

А я иногда думаю, что вообще, наверное, священник должен быть самым тихим, самым незаметным человеком, даже почти лишенным своих личных черт, потому что он поставлен совершать таинства, он не должен заслонять собою Христа. Вы вспомните, что и святой Франциск тоже не был ни священником, ни диаконом. Но ведь какие-то священники ежедневно совершали Литургию в его общине, а мы даже имен их не знаем. Хотя, конечно же, без них никакой литургической жизни у францисканцев не было бы. Это, мне кажется, тоже очень важно иметь в виду, важно помнить. В этом смысле с женским монашеством немножко проще, потому что женщины не служат Литургию. И поэтому духовное руководство там осуществляет игуменья, а священник приходит и совершает таинства. В этих таинствах действует Бог, и как-то это гораздо заметнее, чем в тех случаях, когда таинства совершаются руками такого замечательного человека, как митрополит Антоний, или отец Александр Мень, или отец Александр Шмеман. И вот здесь тоже есть о чем подумать.

Ну, а возвращаясь к началу, очень прошу вас как-то советовать друзьям и близким всё-таки умеренно поститься, чтобы не разрушать во время поста свое здоровье, чтобы не было того, что постоянно бывает, когда идет первая, вторая, третья седмица после Пасхи, и люди говорят: «У меня какая-то депрессия, я совершенно разрушен, у меня нет сил, я не могу оправиться после поста». И только к Троице человек себя чуть-чуть собирает. Самое лучшее, удивительное время церковного года – Святая Пасха, она оказывается сожженной вот этими болезнями, которые закономерно наступают после неправильно проведенного поста.

Вы простите меня за это долгое слово. Но я пользуюсь тем, что нас мало, и что мы можем поговорить, поразмышлять.

Мне вспомнилось сейчас, как рассказывала моя мама, Ольга Николаевна, что Патриарх Сергий, еще когда он был митрополитом, в начале войны, прямо с амвона сказал в соборе прихожанам: «Я прошу вас не поститься, и сам не пощусь».

Вот я сейчас подумал, смотрите: монах, в течение многих лет, человек, принадлежавший той традиции абсолютно безупречного старого монашества, – для него, конечно, пост был настолько органичен, настолько входил в его жизнь, что не поститься для него было чрезвычайно трудно. Это всё равно, что его заставили бы, там, есть лягушек или, не знаю, ужей каких-то или еще что-нибудь такое. Тем более что, конечно, одному митрополиту могли найти постную пищу, которую бы он преспокойно в течение всего поста вкушал и как-нибудь прожил бы до Пасхи вполне безбедно. Но вот он пошел на этот шаг именно для того, чтобы и здесь быть со всем народом Божиим, и здесь разделить трудную участь людей. И вот, наверное, один из самых великих подвигов поста заключается в том, чтобы разделить то, что переживают другие, чтобы быть вместе с другими, вместе с теми людьми, с которыми живешь рядом, в их трудностях, в их бедах, в их проблемах. Вот это, наверное, главное в подвиге поста: слиться с людьми в их беде, с теми, среди кого живешь. И, конечно же, послужить людям, насколько можешь.

Мы вспомнили сейчас во время молитвы и во время наших разговоров у аналоя о нашей больнице, о наших бездомных, бедных и всех других людях, которым мы пытаемся помогать. Надо сказать, что, конечно, в этом смысле делается невероятно много. Кто-то приносит десять рублей, кто-то двадцать долларов, кто-то тридцать, кто-то сто, кто-то больше, кто-то меньше, но из этих денег собираются большие суммы, которые вкладываются в конкретные дела, из которых тут же что-то вырастает. И это очень важное, очень большое дело. Конечно же, на всё это уходит много времени.

Я вам могу сказать, что приходится заниматься и разными тюремными проектами, и молодыми людьми, которые употребляли и употребляют наркотики, и больными детьми, и инвалидами, и пожилыми людьми, брошенными людьми, бомжами. Приходится вникать в то, чтó делают разные организации, которым помогают либо «большие» люди в России, либо какие-то группы людей, – как мы, как наш приход. Мы все не особенно богатые, а многие просто бедные, но, когда мы собираемся вместе, мы, оказывается, очень много можем. Кому-то помогают иностранные организации или отдельные люди из-за границы. Но, конечно, во всё это приходится вникать. Даже если не делаешь сам, но, поскольку просят тебя участвовать в этом, как бы под твое имя дают какие-то деньги, под твое ручательство в том, что они будут верно потрачены, даются огромные суммы, поэтому, конечно, приходится во всё вникать, иногда сидеть до двух-трех часов ночи. Но, на самом деле, я вам честно скажу: я только счастливым чувствую себя от этого.

А иногда, – когда приезжаешь в какой-нибудь детский дом, или в тюрьму, или в дом престарелых, в Калуге, например, – думаешь, вот бы остаться здесь навсегда. Служить в церкви, принимать людей, раствориться в каком-нибудь маленьком месте, где действительно можно сделать много конкретного, настоящего, доброго, нужного. Но, увы, это не получается. Приходится ехать и идти всё в новые места, браться за новые дела, потому что слишком много всего вокруг…

Поэтому прошу вас молиться за всех нас и в наступающем Великом посту, и всегда, для того чтобы у нас оставались силы на созидание, для того чтобы хватало нам мудрости строить, не сдаваться и не слишком уставать. Потому что, конечно, силы, увы, не резиновые, их всем не хватает.

Спасибо вам за участие в сегодняшней молитве.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Бог!

Неделя мясопустная, о Страшном Суде

10 марта 2002 года

Литургия (Мф 25: 31–46)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Сколько раз, братья и сестры, слышали мы это евангельское чтение, сколько раз задумывались мы о нем! И кажется, в общем, поняли, что основа христианской жизни заключается не в том, чтобы испытывать как-то по-особенному эффект Божьего присутствия в жизни, а в том, чтобы давать еду тому, кто голоден, давать воду тому, кто жаждет, давать одежду тому, кто наг, приходить к тому, кто заключен в тюрьму, посещать больного и утешать его, и принимать к себе в дом бездомного. И, хотя плохо у нас получается, но стараемся поступать именно так, как к этому призывает Господь в этом евангельском чтении, в этой притче, основанной на 52-й главе Книги пророка Исайи. Пророк Исайя говорит о том, что пост, который избрал Бог, именно в том заключается, чтобы накормить голодного, чтобы напоить жаждущего, принять в свой дом бездомного и одеть нагого. Вот пост, – говорит Бог устами пророка, – который Я избрал, другой пост Мне не нужен.

Надо, наверное, поискать в том, что говорит Христос, какое-то главное слово, или принцип, или действие. А главное действие здесь, совершенно ясно, заключается в одном: чтобы отдавать – еду, воду, одежду, имущество, место в доме, отдавать время и чувства, посещая больного или заключенного.

Но ведь мир состоит не только из тех, кто физически болен или голоден, кто физически жаждет. Мир еще состоит из людей, которые и жаждут, и голодны, но по-другому. И этим людям мы тоже должны отдавать свое умение, свои знания, свои чувства, свое сердце, для того чтобы помочь. Хотя им помочь гораздо сложнее.

Я хочу сказать вам, братья и сестры, сегодня о том, как важно нам делиться друг с другом нашими знаниями, нашими пристрастиями, тем, что мы любим, тем, что нам дорого, тем, что нам было дано когда-то и что, может быть, мы с вами где-то накапливали в своей жизни и, по разным причинам, это не используем. Мне бы хотелось сказать, прежде всего, о чтении, о том, как важно нам помочь людям, которые не научились читать. Мне пришлось на днях разговаривать с несколькими студентами, которые уже заканчивают один из гуманитарных факультетов университета. И что же выяснилось?

Оказывается, они, кроме «Преступления и наказания», не читали Достоевского, кроме «Отцов и детей», не читали Тургенева, вообще не читали Бальзака. «Le père Goriot» («Отец Горио») у них был в школьной программе – и всё. Оказывается, они многого другого не читали.

Когда я спросил одного молодого человека: «А Вы читали “Человеческую комедию”?» – он на это мне сказал: «Я просматривал, мне трудно даются такие стихи». То есть, оказалось, что он не только не читал «Человеческую комедию» Бальзака, но и «Божественную комедию» Данте, из-за которой и назвал так свой многотомный труд Оноре де Бальзак. Когда я спросил, ну, а как с консерваторией, оказалось, что несколько раз кто-то приглашал его на какой-то престижный концерт, допустим, Ростроповича или еще кого-то. А вот так, как это бывало в наши времена, когда мы брали с собой конспекты, брали с собой словари греческого или латинского, Вергилия и Сенеку, и шли в Малый зал, для того чтобы одновременно заниматься или что-то переводить из древних авторов и слушать во время студенческих вечеров Шопена, Листа, Прокофьева, Шостаковича, а потом Брамса, а потом сложного Бартока и Хиндемита, а потом снова – Чайковского, Баха, Моцарта – оказывается, и этого опыта у них тоже нет.

Очень хорошо говорил преподобный Серафим Саровский: если человек простой, деревенский, то Бог открывается ему через образы его деревенской жизни. Но если человек вышел из деревни, если человек стал городским, стал культурным, то Бог ему может открыться только через полноту того мира, в котором он живет. И поэтому, отвергая музыку, отвергая Достоевского, Бальзака или Тургенева, отвергая чудесный русский романс второй половины XIX века, мы отвергаем и Бога, мы отвергаем и путь к Богу.

Есть у Писемского замечательный роман – «Люди сороковых годов». Если не прочтешь этого романа, а вместе с ним еще и «Былое и думы» А.И.Герцена, то вообще ничего не поймешь в том, что творилось в России сороковых годов XIX века, не почувствуешь той атмосферы, в которой складывалось на Руси то, что составило основу нашей культуры. И можно будет сколько угодно читать периодику, тексты Хомякова, Грановского, или других писателей этого времени и научно-политические трактаты того же Герцена, и ничего не поймешь.

Значит, наша задача, дорогие братья и сестры, заключается в том, чтобы давать друг другу и это тоже, делиться и этим тоже, понимаете? Люди вдруг идут по каким-то служебным надобностям на какую-нибудь выставку в Третьяковскую галерею и открывают для себя, что, оказывается, там есть такие потрясающие картины, как репинская – «Воскрешение дочери Иаира», или картина, на которой Репин изобразил, как святитель Николай, уже старый, седой, немощный старик, останавливает казнь на площади в своем городе.

Вот такие вещи люди открывают случайно, потому что получили билет на презентацию по случаю вернисажа какого-нибудь современного художника, пришлось идти, и вдруг это подлинное искусство пробивает до глубины души и открывает нам что-то такое, что мы не чувствовали. Мы ведь часто говорим: в моей вере слишком много идущего от разума, сознательного; я знаю, что надо читать Евангелие, что надо поститься, что нужно правило обязательно читать утром и вечером, в церковь ходить по воскресеньям, готовиться к исповеди, причащаться, а вот сердце как-то закрыто. Очень часто так люди говорят. И действительно, мало-помалу в религиозном плане мы становимся образованными, а сердце как-то закрыто.

Но если взять роман Писемского «Люди сороковых годов», – там так изображены духовные искания, так это глубоко дано, что прочитаешь такой роман, и совершенно другими глазами начнешь на мир глядеть. Наша задача с вами, и старших, и младших, кто к этому сумел прикоснуться, – делиться всем этим, делиться друг с другом, потому что если это мы не будем давать друг другу, мы тоже можем попасть в тупик.

Я часто думаю: а почему верующие люди такие порой раздраженные, капризные какие-то, мерещатся им враги повсюду и т. д. Я думаю, потому, что в нашей религиозности очень большую роль играет именно вот эта рациональная сторона религиозного знания. А сторона веры, сторона чувства, окрыленности, которая открывается Богом как раз через художественную литературу, через большую поэзию, через большое искусство, – вот эта сторона как-то ослаблена, она у нас в атрофированном виде находится. И об этом, конечно, очень важно размышлять.

Пост, который наступает через неделю, это довольно тихое время и потому, что это весна и неизбежный весенний авитаминоз, и усталость после холода и зимы. И поэтому тоже это время располагает к чтению. И давайте это время посвящать не только чтению литературы душеполезной в таком прямом, «лобовом», смысле этого слова, но и чтению великой классики, в особенности – XIX и XX веков, без которой абсолютно невозможна никакая жизнь.

Я помню, как на летней практике биологического факультета Московского университета в Чашникове появилась однажды в одном экземпляре ксерокопия «Доктора Живаго». И вот мы все так распределили время, что один читает с 9-ти до 12-ти, другой – с 12-ти до 3-х, потом с 3-х до 6-ти. Можно было добрать еще до полседьмого, пока уже не нужно было идти на занятия. И вот так, передавая друг другу один лишь только экземпляр книжки, как мы ее читали! И как мы благодарны были за эти три или четыре ночи, когда, передавая книгу друг другу, мы ее читали. А теперь не нужно развязывать этот ксерокс на отдельные листочки, передавать их друг другу. Сегодня можно спокойно найти любую книгу в магазине или в библиотеке. Нужно читать и помнить, что через художника, писателя очень часто говорит Бог, открывая нам, порой, через искусство то, чтó мы не найдем в душеполезной литературе.

И давайте помнить, дорогие братья и сестры, что отдавать, передавать – это основа жизни, это основа Церкви, основа христианства. Ни в коем случае не будем этого забывать, потому что Христос сказал нам об этом.

Бог благословит вас и укрепит. Будем вместе, совершая великое таинство Евхаристии, молиться друг за друга, за присутствующих здесь в храме и отсутствующих, за всех и обо всём, как мы говорим с вами во время Литургии – «О всех и за вся».

* * *

Бог благословит вас, братья и сестры! Напоминаю, что сегодняшняя седмица называется сырной. Это значит, что уже оставлена мясная пища, и теперь, в течение этой седмицы разрешается только сырная, то есть всякого рода молочные продукты. Для того чтобы мы потом переходили к посту.

При этом нужно помнить два обстоятельства. Первое, что сырная седмица никакого отношения не имеет к какому-то нелепому, невероятному объедению, которое иногда пропагандируется средствами массовой информации. И второе, братья и сестры. Тем, у кого разного рода болезни сердца или другие заболевания, при которых очень опасно, когда снижается гемоглобин, – таким больным необходима молочная пища. Поэтому, прежде чем начинать поститься по уставу, надо проконсультироваться и с доктором, у которого вы лечитесь, и со священником, к которому вы ходите на исповедь. Пост – это слишком серьезное дело. Поэтому очень прошу вот эти два момента учесть. Если кто-то из нас на третьей неделе поста попадет в больницу с истощением, от этого тоже никому никакой пользы не будет.

Но, с другой стороны, если есть возможность по полному уставу поститься, то, конечно, это дает очень много. Но опыт показывает: когда ее нет, то другое тоже дает не меньше. Знаете, у Бога для всех достаточно даров, если мы эти дары умеем принимать благоговейно, с любовью и смирением. Значит, наша задача, наверное, – учиться принимать те дары Божии, которые Он нам дает.

Это то, о чем говорил отец Александр [Борисов], когда вспомнил, как нам отец Александр Мень говорил про благоговение, как про то чувство, которого не хватает современному человеку, в особенности, культурному. Это потрясающее слово, это удивительная мысль! Ведь важно благоговейно относиться ко всему абсолютно: не только к тому, чтó в церкви видим, но и к полету ласточки над полем, и к какому-нибудь событию в жизни, и к рождению ребенка, и к смерти близкого человека, и к каким-то памятным датам, и к тому, чтó посылает нам Господь.

И вот меня, знаете, потрясло, когда тут на каких-то спортивных играх один теннисист сбил ласточку ракеткой и убил ее случайно. Естественно, что он этого не предполагал сделать. И этот мальчик, как только ласточка упала где-то перед ним, встал на колени и перекрестился, и было видно – слезы текут у него из глаз.

Так вот это мгновение ничего общего не имеет с сентиментальностью, которой мы так боимся. Это, действительно, то чувство, которое связывает нас с Богом. А очень часто это благоговейное отношение к миру, сотворенному, данному, врученному нам Богом, воспитывается той художественной литературой, той поэзией, о которой я говорил. Поэтому и поэты тоже посылаются Богом. Не случайно же греки говорили: поэт – это пророк, пророчествующий назад. Вот это тоже надо помнить, как всё в нашей жизни соединять, совмещать, но соединять и совмещать в Боге. Потому что можно, конечно, найти какую-то другую, очень опасную, точку синтеза, которая приведет к полному разрушению. А точка синтеза – это Бог, и синтезировать в Боге можно абсолютно всё. И, в общем, дай нам Бог каждому по-своему, – потому что сколько людей, столько путей, – осуществлять вот это соединение мира в одно целое, но, повторяю, только в Боге, потому что Бог, конечно, везде присутствует и везде царит.

И, когда приходишь в консерваторию, а там выступает Мария Вениаминовна Юдина, у которой каждый концерт – это пламенная проповедь, каждый концерт – это встреча с Богом, которую вообще мало кому пережить удается, то можно сказать – счастливы те, кто был современником таких людей, счастливы те, кто прикоснулся к их реальному опыту, голосу, к тому, что они говорили и делали, к тому, как они жили.

Бог вас всех благословит!

Неделя мясопустная, о Страшном Суде

6 марта 2005 года

Литургия (Мф 25: 31–46)

«Я был голоден, и вы дали Мне есть, – Я жаждал, и вы напоили Меня». Вот к чему призывает нас Господь: накормить голодного, напоить жаждущего, одеть нагого и придти к тому, кто находится в темнице или болен. Оказывается, что эти добрые дела по отношению к тем, кому плохо – и есть основа христианской жизни. И, слава Богу, что нам, братья и сестры, всё-таки удается служить бездомным, давая им обеды, давая им пропитание в церкви, хотя это очень не просто. Они приходят грязные, часто очень агрессивные, и надо их каким-то образом и накормить и обогреть, потому что живут они где-то в подвалах, на чердаках, в лесу, в каких-то развалинах, – я не знаю, где еще могут жить такие бездомные люди.

А другая группа прихожан собирает вещи и еду и отвозит их в лагеря, в которых живут беженцы. А третья вместе с отцом Иоанном работает в тюрьме и помогает заключенным, посещая тех, кто в темнице, как призывает к этому Христос. Другие собирают деньги на лечение больных детей из детской больницы. И из очень небольших жертв собираются огромные суммы денег, благодаря которым, действительно, можно много сделать операций, а многим продолжить дорогостоящее лечение.

Всё, что мы с вами делаем, это, конечно, на самом деле, очень немного, можно было бы сделать гораздо больше. Но это всё-таки какая-то лепта, какой-то вклад в то дело помощи страждущим, которое так важно и к которому призывает нас Христос, говоря нам о том, как Он будет судить нас на Страшном суде. Можно подумать, что христианство заключается именно в том, чтобы помогать ближнему, чтобы тратить на ближних деньги, чтобы тратить на ближних время и свою любовь, помогая тем, кому плохо, помогая тем, кому трудно. Но, оказывается, что если всё это делать без молитвы, без поста, без аскетической жизни, то тогда очень быстро станет ясно, что на всё это остро не хватает сил. Человек оказывается в тупике, он не способен на это доброе делание, потому что сил не хватает. Тогда становится ясно, в чем смысл нашей молитвы, в чем смысл поста и аскетического делания. Потому что как крылья дают возможность птице летать, так и молитва, и аскетическое делание дают силы человеку для того, чтобы делать то доброе, что ждут от нас люди, которым плохо.

Да и нам самим не всегда бывает хорошо, но всегда в эти мгновения надо вспомнить о том, что другие находятся в худшем и, очень часто, в значительно худшем положении. Так, в старых молитвословах вечерние молитвы всегда заканчиваются таким наставлением. Если, когда ты ляжешь спать, тебе будет холодно, то припомни, что есть другие люди, которые вообще не спят. Если будет у тебя мягкая подушка, отложи ее и положи камень себе под голову Христа ради, – помни, что есть бедные люди, еще беднее нашего, у которых нет ничего. Будем помнить об этих людях и стараться по мере сил и возможности помогать им, понимая, что в одиночку многого не сделаешь. Только когда мы собираемся вместе, когда мы собираемся в церкви, мы можем делать очень многое. Будем стараться творить добро людям, которые страдают, помогать тем, кому плохо, кормить тех, кто голоден, давать воду тем, кто жаждет, одевать тех, у кого нет одежды.

Я вот часто думаю, за эти двенадцать лет, которые мы здесь, в Столешниковом переулке, сколько всё-таки людей удалось одеть, сколько людей удалось накормить. И очень часто невозможно даже сказать, а кто же делал больше всего для этого. Потому что одни находили деньги на еду и одежду, другие приносили эту одежду, третьи ее стирали и гладили, четвертые раздавали, пятые, получив возможность накормить бедного, готовили эту еду, а другие ее раздавали, а третьи мыли церковь после того, как уходили эти бедные люди. Вот тут все вместе мы много делаем, и нельзя сказать, чей вклад важнее, потому что здесь мы всё делаем вместе. И это делает нас христианами, делает нас учениками Христовыми, которые, действительно, могут сказать, что мы накормили Тебя, Господи, когда Ты был голоден.

С другой стороны, давайте подумаем, а как много не сделали мы из того, что могли бы сделать. Поэтому не будем уставать молиться и поститься, потому что без молитвы и поста никогда мы не сможем даже руки протянуть тому, кто нуждается в помощи, по очень простой причине, – просто ни на что тогда сил не хватит. Силы даются человеку, который молится. Силы даются человеку, который предстоит Богу. Силы даются человеку, который отдает свое сердце Христу Спасителю, и сердце которого горит, как оно горело у апостолов, когда они шли по дороге в Эммаус. Сердце, которое горит, когда к нам со страниц Евангелия обращается Сам Христос. Поэтому главная наша задача – от Него, от Господа нашего, не отрываться, и тогда, братья и сестры, Он даст нам силы на то, чтобы мы могли творить то добро, к которому Он Сам нас призывает.

Бог вас всех благословит!

Неделя сыропустная. Воспоминание Адамова изгнания

Прощеное воскресенье

17 марта 2002 года

Ранняя Литургия (Мф 6: 14–21)

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», – говорит нам Господь наш Иисус накануне наступления Великого поста. «Собирайте себе сокровища», ведь начинается пост, начинается время собирания сокровищ; только сокровищ не в расхожем смысле этого слова, не того имущества, которое существует, иногда даже непонятно – зачем, которое наполняет дома, наполняет сундуки, закрома и т. д. Нет, речь идет о сокровище в лучшем смысле этого слова.

Вы знаете, если исследовать историю возникновения самого слова «сокровище», то окажется, что в эпоху до евангельской проповеди Иисуса, это слово было скорее плохое, чем хорошее. Этим словом обозначались избыточные и никому не нужные богатства. И основная тема размышлений самых разных писателей и философов, когда они употребляют это слово, была всегда, в общем, одна и та же. Сколько ни собирай сокровищ, от этого не станешь счастливее. Сокровища только отягощают твою жизнь. И это была, я повторяю, тема постоянная у самых разных античных писателей, – у Эпиктета, у Горация, у Сократа, у кого угодно – и у греков, и у римлян, и в VI веке до нашей эры, и во II, – в каком угодно веке до нашей эры.

И вот приходит Иисус, и вдруг, за короткое время, смысл слова «сокровища» изменяется коренным образом. Теперь уже «сокровища» – это не материальное богатство, которое в избытке попросту никому не нужно, а нечто главное, самое важное, то, что собирает человек в сердце, то, что делает сердце человеческое другим, то, что преображает человека. Вот отсюда уже идет новый смысл слова «сокровища» – духовные сокровища, которые собираются на Небе, которые даются Богом. Сокровища, главным из которых, наверное, является смирение. Но только смирение, не вульгарно нами понимаемое, как покорность, задавленность, а то смирение, о котором говорит авва Дорофей, когда восклицает, что никто не знает и не узнает, чтó такое смирение, если не переживет это сам. То смирение, о котором говорит владыка митрополит Антоний Сурожский, когда напоминает нам о том, что слово «смирение», humilitas по-латыни, происходит от слова humus. Это та плодородная земля, которая рождает плод, которая приносит плод в саду, на огороде, где угодно.

Вот и наше человеческое смирение, оно тоже, прежде всего, заключается в духовной плодоносности. А когда возможна духовная плодоносность? Когда есть те духовные богатства, те духовные сокровища, которые нам даются Богом в изобилии, даются через Сына Его возлюбленного и через Евангелие, даются через книги Ветхого Завета, даются через музыку, через литературу, через живопись, через искусство: через искусство церковное и искусство, которое мы называем светским, потому что иной раз в искусстве, так называемом, светском, не меньше Бога, не меньше Духа, чем в искусстве церковном. Все эти сокровища, которые даются нам, делают наше сердце плодоносным. На самом деле, эта плодоносность и это владение сокровищами сердца не связано напрямую с культурностью человека. Можно быть очень культурным, грамотным, образованным, можно всё знать, всё помнить, владеть материалом и при этом не обладать этими сокровищами внутри своего сердца. И можно быть очень простым человеком, можно знать только «Отче наш» и «Богородице, Дево, радуйся», и то, может быть, не очень твердо, и быть при этом человеком духоносным и обладающим этими духовными сокровищами. Поэтому не надо путать сокровища с образованностью, со знанием, с культурным багажом. Это нечто неизмеримо большее, неизмеримо более прекрасное – те сокровища, которые дает нам Господь, те сокровища, которые проливаются в сердца наши от Бога, та просветленность человека, которая становится особенно заметной в последние годы его жизни.

И вот именно оценивая людей уже по последним годам, месяцам, а то и дням жизни, видишь, чтó такое – этим обладать, как светло проходит старость у людей, которые этим обладают, и как, увы, этого нет у тех, кто почему-то закрыл свое сердце. И, в общем, наверное, правы те мыслители, которые говорят, что можно сказать о человеке, каким он был, только после того, как он умрет. И как закрыта последняя страница, так ясно, что один был святой, а другой просто, быть может, играл роль прекрасно, замечательно, причем не только для других, но и для себя, но только играл роль. А другой такой роли не играл, был абсолютно незаметен, но по-настоящему нес в своем сердце вот эти сокровища, о которых говорит нам сегодня Христос. И, повторяю, главное сокровище – это смирение, это та удивительная плодоносность, которая делает человека сияющим, которая делает человека прекрасным. Человека, быть может, даже с некрасивым лицом, с некрасивыми движениями, всё равно делает таким прекрасным, что на него смотришь и удивляешься. А почему? Потому что в нем живет Бог, потому что его ведет Бог.

И вот давайте, братья и сестры мои дорогие, стремиться к тому, чтобы собирать именно эти сокровища, впитывать в себя Бога, стремиться стяжать Дух Святой, – как преподобный Серафим говорил. В тихое и прекрасное время поста. Потому что надо помнить, что пост – это не время какой-то духовной истерики в стиле барокко, как иногда у нас бывает, когда мы бьем себя в грудь, рыдаем, когда мы превращаем тихое чтение Канона Андрея Критского тоже в какое-то барочное действо. Я имею в виду даже не песнопение, а имею в виду наше самоощущение, когда мы раздираем раны. Вот это не имеет никакого отношения к подлинной духовности Великого поста, который, наверное, потому и называется Великим, что приближает нас к Богу, что содержит в себе нечто по-настоящему великое. И это время не случайно совпадает с весной, с периодом пробуждения природы, возрождения к жизни деревьев и трав.

Это время и нашего с вами возрождения к жизни, и нашего с вами впитывания Бога, как дерево впитывает в себя после зимы соки и дает листья, цветы. Это только в России, на севере, нет Великим постом цветов. А ведь Греция и другие страны как раз во время Великого поста покрыты цветами. Да и у нас уже появились подснежники, фиалки, какие-то другие цветы. И вот то, что я говорю вам сейчас, братья и сестры, – это не сентиментальность, а очень важная вещь, потому что Великий пост – это время возрождения, время тихого прорастания. И поэтому, наверное, нам важно в эти недели и молиться, и трудиться, и как-то совершенствовать себя, и делать добрые дела.

Вот из этих компонентов на самом деле и складывается пост. Это чтение Священного Писания – молитвенное, радостное и глубокое. Чтение не для того, чтобы знать, но для того, чтобы впитать в себя, и чтобы это слово евангельское, как семя в притче о сеятеле, прорастало в нас и делало нас другими. Это время трудов, потому что, конечно, если кто может что-то заработать, надо заработать для того, чтобы, прежде всего, пожертвовать на людей, у которых не хватает, на бедных и больных. И не случайно, скажем, во Франции есть даже термин такой «partagе de Carême» – это те пожертвования, те деньги, которые собирают во время Великого поста для того, чтобы потом потратить их на больницы, на дома престарелых, на приюты для бездомных и т. д. То есть, это время работы и добрых дел, которые трудновато иной раз совершить именно в это время. Знаете, наверное, осенью во время сбора плодов, это легче, потому что люди отдохнули после лета, люди пришли в себя. Вообще осенью много сил, а вот весной всегда сил мало. И почему-то именно весной, когда мало сил, предлагает нам древняя традиция Церкви совершить подвиг Великого поста. Для того, наверное, чтобы совершался он в немощи, потому что Божия сила совершается не через мускулы, не через физическое здоровье, не физическими усилиями – она совершается в немощи.

Сила Божия совершается в немощи… Эти слова, которые услышал Павел от Самого Спасителя, они и должны стать своего рода девизом для нас в прекрасные, тихие, временами трудные, но очень светлые дни Великого поста. И надо сказать, что меня немножко смущает вот эта традиция, которая пришла к нам с Запада, через Украину, в XVIII веке, – постом облачаться в черное, потому что это не цвет Великого поста. Цвет Великого поста – это цвет только-только пробуждающейся природы, только-только возрождающейся жизни, потому что Христос возрождает нас и для этого выбирает это странное время, когда нет сил, когда люди устали после зимы, когда иногда приходит на сердце грустное настроение, но когда начинается удивительный рост всего, и в первую очередь – наш с вами духовный рост.

Пост Великий – это время собирания сокровищ в лучшем смысле этого слова. Так будем же собирать сокровища и этим Великим постом и начнем с того, что от всего сердца постараемся простить друг друга, как к этому призывает Сам Господь в начале сегодняшнего Евангелия.

И да хранит, да укрепит, да благословит вас Господь!

* * *

Дорогие братья и сестры, напоминаю вам, что сегодня вечером в 6 часов будет совершена Вечерня с чином прощения. Я не знаю, братья и сестры, сумею ли я, просто по силам и здоровью, быть сегодня вечером на службе. Поэтому уже сейчас прошу за всё прощения у вас. За то, что мало уделял времени тем, кому это было нужно. За то, что, может быть, был невнимателен к кому-то, к кому-то суров и т. д. За всё, братья и сестры, прошу у вас прощения: простите меня окаянного.

И хочу вам сказать еще, дорогие друзья, что в первую неделю Великого поста, в течение первых четырех дней, то есть в понедельник, во вторник, в среду, в четверг, будет читаться в 6 часов вечера Канон преподобного Андрея Критского, вместе с Повечерием. Конечно, это замечательная служба, но только если не превращать ее в действо. И очень важно, мне кажется, после Канона расходиться безмолвно. Вы знаете, как у нас иногда бывает – постная служба прекрасная, а потом – разъезд после удачного спектакля в театре: все обсуждают, говорят еще что-то. Вот это совершенно надо исключить. Лучше вообще дома Канон прочитать, чем приходить в церковь и после службы устраивать этакое милое общение. Всему есть свое время. И вот эти первые дни Великого поста надо провести в тишине и молчании. Есть такое время, когда через молчание мы можем сказать друг другу больше, чем через слова, понимаете? Слово – великая сила, великая вещь, но есть моменты, когда через молчание можно сказать гораздо больше.

Ну, и, конечно, в среду и в пятницу, как обычно, в половине девятого, будет совершаться Литургия Преждеосвященных Даров. Вечером в пятницу Заупокойная Всенощная, ну, и в субботу, как всегда, Литургия святителя Иоанна Златоуста. В следующий, воскресный, день две Литургии и, конечно, Всенощное бдение накануне воскресного дня. Так что вот, пожалуйста, осмыслите так службы, чтобы на какие-то прийти обязательно, обязательно принять участие.

И да хранит, да благословит, да укрепит Господь вас всех, дорогие братья и сестры!

Седмица 1-я Великого поста

Пятница, 2 марта 2001 года

Литургия Преждеосвященных Даров

Проповедь и общая исповедь

Дорогие братья и сестры! Последние четыре дня мы с вами читали Великий Покаянный Канон Андрея Критского – кто-то в храме, кто-то дома, кто-то, может быть, по дороге на работу или с работы. Но, в конце концов, молитва – она везде молитва. И Бог – Он везде нас слышит. И давайте сейчас – уже не словами Канона, а каждый своими словами, кто как умеет, – попросим у Господа сил, мудрости и мужества, чтобы преодолеть наши слабости, наши пороки. Давайте помнить, что пост нам дан как время внутреннего укрепления, время преодоления нашей обидчивости, уныния, раздражительности, капризности, наших страхов. Кто-то боится, кто-то отчаивается, кто-то унывает, кто-то раздражается, кто-то завидует, кто-то сердится, кто-то осуждает. У каждого и каждой из нас, наверное, в той или иной форме, но все те проблемы, которые я сейчас назвал, соединяясь причудливо, иногда в высшей степени причудливо, складываются в некое дурное целое. И давайте это дурное целое все вместе сейчас принесем Богу и попросим сил и мудрости для вырастания.

Вы знаете, конечно, что практика Великого поста сложилась не на Руси, а в Средиземноморье, в тех краях, где март месяц, – это уже весна, где в это время уже распускаются цветы, травы становятся больше. Март – это как раз время роста. И Великий пост – это время нашего духовного роста.

В первые века христианства на Ближнем Востоке, в Греции, в Италии рождалась традиция Великого поста. Обратите внимание, как соединяются в службах Великого поста Ближний Восток, Палестина и Египет, откуда пришли псалмы, откуда пришла практика аскетической жизни; Греция и Византия – ведь всё это пришло к нам на греческом языке через Византию и Балканы; христианство древней Италии в виде Литургии Преждеосвященных Даров святителя Григория Двоеслова, Папы Римского. Вот так три земли раннего христианства дали нам Великий пост, время весны духовной, время, когда и в природе всё начинает расти. Мы с вами тоже в эти недели Великого поста должны расти духовно, вырастая из наших слабостей, из наших капризов, страхов, обид и страстей. Они нас разрушают, а мы из них вырастаем. И помогает нам, и укрепляет нас – Господь.

Иногда очень трудно преодолеть в себе то или иное. Наверное, труднее всего преодолеваются обиды. Потому что, когда дело касается нашей, допустим, раздражительности, можно взять себя в руки. Когда дело касается нашей жадности, ну, можно «наступить на горло собственной песне», как-то преодолеть себя. Что касается страха, то можно взмолиться: «Господи, помоги, я хочу быть хоть сколько-то смелее и преодолеть страхи перед болезнями, перед разного рода испытаниями!» Всё это получается. А вот с обидами труднее всего, потому что они, порой, принимают такие изощренные, рафинированные формы. Нам кажется, что мы хотим лучшего, а нас не понимают. Нам кажется, что в самом-то, как раз, важном люди, которые нам дороги, не слышат нас. И вот от этого рождается то самое страшное, от чего труднее всего избавиться, – разного рода обиды.

Будем надеяться на то, что Господь услышит эту нашу молитву и поможет нам вырастать и из этого, освобождаться от этого. И я, недостойный иерей, властью Его, мне данной, прощаю и разрешаю вас от всех грехов ваших во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Сейчас будем вместе с вами причащаться Святых Христовых Таин и совершать дальше службу для того, чтобы Божественная литургия, причащение Святых Таин Христовых озарило нашу жизнь новым светом. Уже второй раз во время Великого поста мы совершаем Преждеосвященную литургию, службу, на самом деле, в высшей степени радостную. Она постная, но радостная. И поклоны бесконечные во время часов, и затем во время Вечерни – это поклоны радостные, а не рабские, потому что мы поклоняемся Святым Тайнам на престоле, мы поклоняемся Богу, который во Христе зримо, физически присутствует во время этого богослужения.

Вот это очень важно понять, что обычно это физическое присутствие Божие во Христе мы с вами переживаем в какие-то минуты после того, как совершается пресуществление Святых Таин, и священник говорит и народ: «Аминь, аминь, аминь». И вот после этого, пока ектения произносится и поется «Отче наш», в какие-то минуты мы переживаем это физическое Божие присутствие. А здесь мы с вами собираемся и с самого раннего утра находимся в реальном присутствии Божием. В этом удивительная особенность Преждеосвященной Литургии, особенность и Великого Покаянного Канона, потому что, пока мы читаем Канон, Христос тоже физически присутствует в храме Святыми Дарами, и во Христе в храме присутствует Бог. Опять-таки невозможное становится возможным, Невместимый вмещается, Вездесущий присутствует в виде покоящегося на престоле Хлеба. И это придает службам Великого поста и, в особенности, Преждеосвященной Литургии, настроение особого благоговения и особой благоговейной тихой радости. Не случайно же, когда переносятся Святые Дары с жертвенника на престол во время Херувимской, и мы поем «Ныне силы небесные», никто ничего не говорит. И священник, и молящиеся, и хор – все мы молчим. И эта молчаливая радость Присутствия – она пронизывает все великопостные службы.

Мне кажется, это очень важно почувствовать, очень важно пережить. И даже если кто-то – из-за проблем с ногами, с давлением, не может совершать физически земные поклоны, это не страшно, потому что можно и, не изменив положения головы даже, так внутренне совершить земной поклон, что сердце будет кланяться Богу. Всё-таки наши физические поклоны, как и наш физический пост, это только подпорки, это только помощь нашему посту духовному и тем поклонам, которые совершает наше сердце в тех глубинах бытия, где происходит наша личная встреча с Богом. Ведь пост, дорогие братья и сестры, – это всё-таки время такой личной встречи. И поэтому, конечно, молитвенное и тихое чтение Евангелия в это время особенно много дает.

Не расставайтесь с Евангелием в дни Великого поста, вчитывайтесь, вслушивайтесь в то, чтó говорит нам Христос.

Да благословит Господь, да хранит, да укрепит вас, дорогие братья и сестры!

Неделя 1-я Великого поста. Торжество Православия

4 марта 2001 года

Литургия (Ин 1: 43–51)

Дорогие братья и сестры! В сегодняшнем Евангелии мы слышали: «Отселе увидите небо отверстым и Ангелов Божиих нисходящих и восходящих к Сыну человеческому».

Небо отверстое, распахнутое небо – это удивительный образ наших личных отношений с Богом, личных отношений с Богом каждого и каждой, когда мы особенным образом чувствуем Его присутствие. И чувствуем, что Тот Самый, Кто сотворил небеса, и Тот, от Кого вся эта красота распахнутого неба и горных вершин, вся красота цветов и водных потоков, та красота, о которой так хорошо говорит 103-й псалом (который вы все помните), и Тот, Кто присутствует в нашей боли и в боли тех людей, которые нас окружают, и Тот, с Кем мы остаемся один на один в ночные часы для нашей молитвы, – мы чувствуем, что это Тот же Самый Бог.

Это открытие, которое когда-то сделал, поднявшись на Вентозу, Петрарка, когда он читал там, высоко в горах, Августина и вдруг почувствовал, что Бог его сердца – это Бог, сотворивший небеса и весь мир с его красотой, Который говорит с человеком через Иисуса словами Нагорной проповеди, – это Он живет в его маленьком, казалось бы, никудышном сердце. Это открытие абсолютного единства между миром вокруг нас и миром внутри нас каждый делает по-своему. Каждый в какой-то момент своей жизни переживает что-то подобное тому, что пережил тогда Петрарка. Только великий поэт смог об этом рассказать, а нам часто рассказать об этом не удается. Вы знаете, за долгие годы я слышал – на исповеди, и просто в доверительных разговорах, – множество потрясающих рассказов об этом же самом, о чем говорит нам в сегодняшнем Евангелии Иисус и о чем рассказал Петрарка в своем письме.

Когда Иисус говорит странные слова, которые не может объяснить ни один комментатор: «Еще пока не позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницей, Я уже видел тебя», – возможно, этими словами Иисус напоминает Нафанаилу о мгновении переживания им Божьего присутствия. И когда Иисус ему это говорит, – Нафанаил сразу понимает, Кто перед ним…

Повторяю, что в жизни каждого из нас бывают особенные пронзительные моменты, когда Божие присутствие мы чувствуем абсолютно отчетливо. Потом эти моменты уходят, и мы вспоминаем очень часто о них, как о самом главном событии нашей жизни, хотя, казалось, ничего не было. Но это мгновение остается в нашей памяти на годы. Наверное, очень важно понять и почувствовать, что, действительно, мир абсолютно внутренне един, и та красота, которую мы видим вокруг, красота летнего леса и горных вершин, красота цветов и полей и то, чтó есть внутри каждого и каждой из нас, та боль, которая присутствует в человеческом сердце, прежде всего, в сердце того, кому сегодня плохо, кому я бы мог чем-то помочь, хотя бы добрым словом, но не помог, – что всё это исходит от одного источника – от Бога. И всё это теснейшим образом связано одно с другим.

Когда мы постигаем внутреннее единство мира, когда мы понимаем, что это тайное внутреннее единство бытия, тогда мы, действительно, находим ключ ко всему в жизни. Но ключ этот, конечно, может быть найден только одним путем – через нашу личную встречу со Христом. Вот через такую личную встречу, которая состоялась у Нафанаила, которую пережил Нафанаил и о которой почти без слов рассказано в сегодняшнем Евангелии. Потому что мы так и не знаем, а что же такое они пережили, Нафанаил и Иисус, о чем напомнил Иисус Нафанаилу, и чтó переживал Нафанаил в это время. То, что соединило Иисуса с Нафанаилом, остается за кадром. И то, что соединяет нас с Иисусом – у каждого это свое. И никогда этот момент встречи, переживаемый нами (и дай Бог тем, кто еще не пережил, пережить его), не тиражируется – он всегда уникален. И сколько ни живет людей на земле, всегда у каждого встреча эта происходит совершенно особенным, уникальным образом. И именно поэтому в Евангелии то главное, как нам кажется, о чем напомнил Иисус Нафанаилу, так и не высказано в словах. Поскольку это главное настолько лично, что о нем, действительно, не расскажешь.

В эти дни Великого поста надо стараться через молитвенное чтение Евангелия, и через добрые дела, и через те обязательства, которые мы все берем на себя в дни Великого поста, что-то непременно сделать за эти недели. Давайте постараемся через эти труды молитвенные и труды на благо друг друга сделать шаги по той лестнице, о которой тоже сегодня в Евангелии только напомнил, только намекнул Иисус. По той лествице, или лестнице – как хотите, которая ведет нас к Богу и по которой каждый из нас со ступеньки на ступеньку поднимается по трудной, но удивительно прекрасной дороге. Одна дорога никогда не повторяет другую. И вместе с тем все мы, каждый идя абсолютно уникальным путем, идем к Богу вместе, друг друга поддерживая, друг друга подхватывая, друг друга подстраховывая. И в этом, наверное, удивительный парадокс христианства – в соединении предельного индивидуализма с предельным чувством локтя всех и каждого.

В человеческих учениях выбирают либо один, либо другой полюс: либо полюс индивидуализма, либо полюс коллективизма. А вот у христианства, у Иисуса эти два несовпадающих полюса объединяются в нечто абсолютно целое, неразделимое. Абсолютный, полный, предельный индивидуализм наших личных и неповторимых, уникальных отношений с Богом – с тем чувством локтя, с тем чувством всех и каждого, которое нас объединяет в церкви, которое делает нас, христиан, разбросанных по всему земному шару, единой семьей и абсолютно родными братьями и сестрами друг другу.

В этом и заключается, может быть, одна из главных тайн христианства, к которой дает нам прикоснуться Господь во время богослужения, во время чтения Евангелия, и вообще в любой момент нашей жизни, потому что главное – это узнавать Бога во всём.

Вот что мне хотелось вам сказать, дорогие братья и сестры. И давайте сейчас, завершая Таинство Евхаристии, почувствуем и уникальность личных отношений каждого и каждой из нас с Богом и то, насколько в Боге мы едины.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь!

Седмица 2-я Великого поста

Пятница, 9 марта 2001 года

Литургия Преждеосвященных Даров

Дорогие мои, вот эта служба, которая совершалась уже при открытой завесе, называется Обедницей, поскольку во время нее повторяются песнопения и молитвы, которые обычно вне поста звучат во время Обедни: «Помяни нас, Господи, егда приидеши, во Царствии Твоем» и «Блажени нищии духом, яко тех есть Царство Небесное», или то, что мы слышим всегда в начале Литургии по субботам, по воскресеньям, когда нет поста. Наконец, Символ веры и молитва «Отче наш», которой заканчивается богослужение перед причащением во время Литургии. Вот именно этой молитвой заканчивается и Обедница.

Но поскольку сейчас идет Великий пост, то Литургия в будние дни не служится. Совершается только этот чин – Последование Изобразительных, а затем – причащение Святыми Дарами, заготовленными во время воскресной Обедни в минувшее воскресенье. Вот у греков и у арабов эта служба, которую мы совершаем с вами сейчас, обычно бывает вечером. Потому что это самая настоящая Вечерня с чтением 103-го псалма, которым всегда начинается, уже в полумраке, Вечерня: «Благослови, душе моя, Господа. Господи, Боже мой, возвеличился еси зело. Во исповедание и в велелепоту облеклся еси».

Перед наступлением ночи всех охватывает мысль о величии Творения. И поэтому вечернее богослужение начинается с псалма, который посвящен именно этой теме – величию Творения. Вот оно – небо, а внизу – земля с ее горами, альпийскими лугами, с которых стекают вниз ручьи. На этих лугах пасутся дикие ослы и другие животные. А чуть ниже растут деревья, на которых гнездятся птицы. И на высоких кедрах свои гнезда строят аисты. Наступает ночь, и хищные звери выходят на охоту, а затем, с приближением зари, устраиваются в своих логовищах и засыпают. А в это время человек выходит с плугом своим на дело свое и на работу свою до вечера. И тут псалмопевец как бы останавливается на минуту и восклицает: «Яко возвеличишася дела Твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси».

Здесь всё: и небо, и земля со всею их красотою, и дымящиеся вулканы, и другие явления природы, и Сам Господь, Который милует человека. С этого псалма начинается Вечерня. Затем поется гимн «Свете Тихий святыя славы» – один из древнейших гимнов, одно из древнейших песнопений Церкви, сохранившееся от первых веков. Кроме библейских текстов, очень мало что сохранилось от древнейшего времени, и этот маленький, короткий гимн «Свете Тихий святыя славы» – это, действительно, драгоценная часть церковной службы, напоминающая нам о христианах первых поколений.

И во время великопостной Вечерни звучат особенные песнопения, их можно услышать только постом: «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою». Имеется в виду, конечно, не само кадило, а кадильный дым, фимиам. Как дым от кадила поднимается к небу, так и молитва наша возносится к Богу: «Воздеяние руку моею, жертва вечерняя»…

Какую жертву мы можем принести Богу? Конечно же, не козлов и не баранов. Вспомните 49-й псалом: «Егда Я ем мясо тельцов и кровь козлов пью?» – спрашивает Бог у тех, кто приносит Ему жертвы. «Разве Я ем это мясо и пью эту кровь? Принесите Богу жертву хвалы» – говорит дальше псалмопевец.

«Воздеяние руку моею, жертва вечерняя» – моя жертва Богу; это только мое сердце, моя внутренняя чистота, моя доброта, это только те добрые дела, которые я могу сделать для окружающих меня людей. Как, цитируя Писание в старом немецком переводе, говорил доктор Федор Петрович Гааз: «Спешите делать добро!» Другой жертвы Богу принести невозможно. И вот в конце Вечерни, в которую добавляются чтения из Ветхого Завета – из Книги Бытия и из Притчей, мы причащаемся Святых Таин.

Еще надо сказать об одном замечательном моменте. После того, как уже была прочитана Книга Бытия, прочитано начало Библии, священник со свечой и кадилом выходит из алтаря к молящимся со словами: «Свет Христов просвещает всех». Наверное, это всё-таки один из самых светлых моментов богослужения в течение всего церковного года. Такие слова больше никогда не звучат, только во время этих постных Вечерен: «Свет Христов просвещает всех». И, конечно же, эти слова надо встречать в молчании, но только в молчании трепетном и радостном. Мы должны помнить, что, кроме солнечного света, есть Свет другой. Солнечный свет – это только Его зримый образ, только отражение того Света, Который исходит от Самого Господа, от Света миру, когда Он входит в наши сердца, когда Он раскрывает наши души, когда Он входит в наши жизни для того, чтобы нас переделать. И давайте помнить, что всё сегодняшнее богослужение совершается в зримом присутствии Господа. Потому что Святой Агнец, освященный в воскресенье, уже на престоле. И всё это богослужение совершается в таком особенном настроении.

Как обычно, в последние минуты Обедни, когда поется «Отче наш», мы находимся в трепетном, особенном состоянии такой тихой радости, когда голос повышать страшно, когда лишнее движение сделать страшно. И, вместе с тем, нас охватывает в эти моменты не страх, а радость, потому что страх Божий полон какой-то особой и удивительной радости. И давайте помнить, что римляне, которые были очень чуткими к слову, для этого библейского выражения – «страх Божий» – использовали слово «timor». В латинском языке очень много слов, обозначающих страх. «Pavor» – это страх, который заставляет бледнеть, это страх перед ужасами ночи, это страх перед какими-то злыми людьми, которые могут подкараулить, избить или убить. Еще есть «metus» – страх перед жизненными обстоятельствами, страх перед болезнями и т. д. Есть «terror» – страх перед чем-то по-настоящему ужасным, перед угрозой войны, перед угрозой землетрясения, «terror», который заставляет дрожать, кидаться, куда глаза глядят, чтобы спастись. Но есть и «timor» – это трепет тихий и радостный. Отсюда французское слово «timide» – робкий или робко, «timidement», застенчиво.

Так вот есть слово «timor», оно совершенно особенное. С теми, о которых я только что говорил, представлениями о разного рода человеческих страхах оно не имеет ничего общего. «Timor Dei», страх Божий – это радостный трепет перед Богом, которого мы боимся оскорбить нашим грехом, нашей грубостью, громким смехом и т. д. Вот почему принято на Востоке, причем не только у мусульман, но и у христиан, входя в молитвенное здание, в церковь, снимать обувь. Для того чтобы не навязывать Богу топот своих каблуков. Для того чтобы не навязывать Богу свой шаг, а прислушаться к Его шагу. Этот обычай, конечно же, восходит к Книге Исход, к словам Бога из купины, когда призывал Господь Моисея сбросить сандалии, потому что земля, на которой он стоит, это земля святая.

Почувствовать присутствие святости в нашей жизни, почувствовать присутствие святого, почувствовать Бога, Его пребывание среди нас – это, наверное, самое большое, что есть в человеческой жизни. И постное богослужение может нам в этом помочь. Давайте подумаем сейчас об этом.

И прошу тех, кто еще не успел исповедаться и кому это очень нужно – сюда пробирайтесь к окнам, в эту часть храма. И я прошу, дорогие друзья, – поскольку нас много сегодня, – к исповеди сейчас подходить тех, кто очень давно на исповеди не был и кому это сегодня абсолютно необходимо. Потому что среди нас, конечно же, есть такие люди, кто давно не был, кто хочет сказать что-то важное. Тех обязательно мы с вами найдем способ как-то выслушать. Но если мы недавно были на исповеди, мы можем и так Богу сказать всё от сердца. Потому что очень важно нам с вами никого не обидеть из тех, кому исповедаться сегодня необходимо.

И да благословит, да укрепит вас Господь!

* * *

Поздравляю вас, дорогие братья и сестры, с причащением Святых Христовых Таин. Молитвами Предтечи, память которого мы совершаем ныне, молитвами Пресвятой Богородицы и всех святых да хранит, да благословит, да укрепит нас всех Господь!

Напоминаю вам, что завтра и послезавтра, в субботу и воскресенье, Литургия совершается полным чином. Постарайтесь, кто может, участвовать в завтрашней Литургии. В воскресенье будет меньше народу, потому что это рабочий день. Сегодня нас было, наоборот, очень много, потому что день нерабочий. И многие сумели выбраться на эту постную службу. Спасибо вам за это, дорогие братья и сестры! И с миром изыдем. Да хранит, да укрепит, да благословит Господь нас всех!

Я надеюсь, что всё важное мы всё-таки успели с вами сказать или во время Часов, или пока псалмы читались, во время Вечерни, или, в крайнем случае, мы сказали это Богу в сердце своем. Но так мне кажется, что уже, когда я во время «Отче наш» и после, перед причащением, выходил, уж все, кто хотел, подошли. Так что я надеюсь, что мы успели все исповедаться.

Знаете, честно говоря, технически это не всегда получается. Это довольно трудно, когда священник и служит, и в это же время идет исповедь. Но на самом деле в этом есть какой-то огромный смысл, понимаете, когда мы все включены в богослужение. Как-то я всегда смущаюсь, когда мне приходится исповедовать, а кто-то другой служит. Как-то непонятно, если я не причащаюсь. Но я стараюсь всё-таки причащаться, когда исповедую. А то как-то вроде я в этом участвую со стороны. Понимаете, очень трудно мне это бывает. Поэтому, если вот отец Александр служит, а я исповедую, я всегда отставляю исповедь во время канона и потом во время причащения иду в алтарь для того, чтобы с настоятелем вместе причаститься. А потом уже дальше возвращаюсь срочно исповедовать. А люди не всегда это понимают и страшно обижаются, когда я убегаю на три минуты в алтарь. Безумно обижаются и сердятся. Хотя, понимаете, мне кажется, что когда мы приступаем к Таинству, мы должны быть все вместе, что как-то стоять со стороны – это очень трудно. Для меня, во всяком случае, невозможно. Но когда мы все вместе, как в один кулак, собираемся вокруг Чаши, это немножко трудно чисто физически для всех, времени мало, но, с другой стороны, это прекрасно, конечно. Для меня это как-то удивительным образом символизирует единство верующих во Христе, единство Церкви Христовой, которую врата адовы не одолеют.

Бог вас благословит!

Неделя 3-я Великого поста, Крестопоклонная

30 марта 2003 года

Поздняя Литургия (Мк 8: 34 – 9: 1)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! «Аминь, глаголю вам, есть некие от зде стоящих, – говорит, обращаясь ко всем нам, Господь наш Иисус Христос, – которые не успеют увидеть смерти, как увидят Царствие Божие, пришедшее в силе».

Эти слова, конечно, мы можем отнести, прежде всего, к святым угодникам, которые, находясь в нашем грешном мире, живут в Царстве Божием, которые уже здесь ощутили, что это такое – будущее Царство, которое уже даровано им. Это нам с вами не всегда удается ощутить, что такое Царствие Божие, и что Царствие Божие уже совершается среди нас. Святым это дано. Это ощущение Царства, которое открывается святым, далеко не всегда открывается нам с вами, – возможно, потому что мы не осознаём, что означает и само название сегодняшнего воскресенья – Крестопоклонная неделя и тот крест, который вчера на Всенощном бдении был изнесен на середину храма, которому мы поклоняемся с пением гимна «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и Святое воскресение Твое славим».

В отличие от нас с вами, святые поняли, что такое крест, какая великая значимость у этого орудия позорной казни, у этого орудия, на котором человеческой смертью умер, как человек, Сам Христос. Осознавая величие крестной жертвы, осознавая подлинность смерти Его на кресте, мы как-то совершенно незаметно прикасаемся и к тайне Его воскресения. Пережить сердцем, пережить в глубинах нашего «я» смерть и воскресение Спасителя и относиться к сегодняшнему дню, который есть как бы воспроизведение Страстной Пятницы, и относиться к Страстной Пятнице и к великому дню Святой Пасхи не как к каким-то календарным датам, когда положено то или другое, но как к реальнейшим событиям в истории, – вот это нам дает совершенно новое видение того, чтó нас окружает.

Всё-таки давайте признаемся себе самим, что мы очень часто относимся к кресту Христову, как к чему-то ритуальному, а не видим всей правды Его смерти за нас, за каждого и каждую из нас, и всей правды Его воскресения. Если, братья и сестры, мы будем внимательнее с вами вчитываться в страницы Евангелия, которое повествует нам о смерти и воскресении Спасителя, если это станет, действительно, нашим главным чтением в эти дни Великого поста – Святое Евангелие, то тогда мы тоже поймем, что это такое – Его крестная смерть и Его воскресение. Только надо отказаться от такого «красивого» ритуального понимания креста, когда мы, порой, выбираем для себя или для кого-нибудь из друзей крестик покрасивее, получше и т. д. Ведь дело в том, что крест не может быть лучше или хуже, потому что самый простой крестик – это изображение того креста, на котором умер Христос. И если каждое изображение креста будет нам напоминать о смерти Христа, то мы совершенно по-другому сможем пережить и Его воскресение.

Давайте подумаем, братья и сестры, об этом, тем более что нам сейчас дана возможность на вечерних богослужениях вслушаться в слова Евангелия, где говорится о том, как пошел добровольно на смертную казнь Иисус. Уже в прошлое воскресенье была совершена одна Пассия, одно стояние у креста, посвященное чтению Евангелия от Матфея. Сегодня второй раз мы соберемся для того, чтобы совершить Пассию с чтением Евангелия от Марка. Затем через две недели, потому что в следующее воскресенье будет Всенощное бдение, мы соберемся для того, чтобы прочитать Евангелие от Луки. Наконец, в последний раз, уже за неделю до Пасхи, будет прочитано Евангелие от Иоанна. Но эти богослужения не означают того, что дома нельзя прочитать Евангелие. Конечно, не только можно, но и необходимо.

Очень важно, чтобы в дни Великого поста Евангелие стало нашей главной книгой, потому что, братья и сестры, очень о многом просто невозможно сказать. Есть вещи, о которых никто, самый лучший проповедник, самый мудрый старец, самый великий святой не может сказать ни слова. Об этих вещах нам может сказать только Сам Господь наш Иисус Христос через Евангелие. Поэтому так необходимо вслушиваться в евангельские слова. Поэтому так необходимо любить Евангелие и всегда его читать и не расставаться с ним. Потому что ведь, когда мы называем себя христианами, но не читаем Евангелие, не вслушиваемся в то, чтó Сам Христос нам говорит, от нашего христианства остается только пустая оболочка. Это необходимо понять. И очень важно понять, что за другого человека никто не может прочитать Слово Божие. Это наш личный труд – чтение Евангелия. Личная наша радость – чтение Евангелия, что открывает перед нами, действительно, нечто абсолютно новое, и никто не знает, чтó откроет Христос тому или другому человеку.

Бог не тиражирует людей, как в типографии тиражируются книги или открытки. Каждый из нас абсолютно неповторим, каждый из нас не похож на другого, каждый из нас идет абсолютно по-своему, своей духовной дорогой. И поэтому каждый из нас должен сам взять в руки Евангелие и научиться читать эту удивительную книгу. Можно сказать, что я говорю очевидные вещи, что это знает каждый, а на самом деле оказывается, что очень часто люди признаются, что не читают Слова Божьего или обращаются к нему редко, или не получается у них читать. Главное – услышать, когда читаешь Слово Божье. Давайте вспомним о том, что Слово Божье надо не просто читать, но – молитвенно, быть может, опустившись на колени, открыть дома Евангелие и читать как молитву, вслух или про себя, или чуть слышным шепотом. И вы услышите тогда, как Сам Христос обращается к вам.

Когда-то один молодой человек сказал: Евангелие – это книга не для чтения, а для богослужения. Он имел в виду то, что не надо очень часто читать Евангелие просто так, сняв его с книжной полки, что это богослужебная книга. Но он сказал правду, потому что всякий раз, когда мы беремся за Евангелие и открываем его и начинаем читать – это богослужение, это то великое богослужение, которое каждый и каждая из нас совершает, потому что это личная встреча со Христом. И вот сегодня, встречаясь со Христом у подножия Его креста, поклоняясь Его кресту, давайте как-то возьмем в сердца эту простую истину, что Он действительно умер за нас самой страшной человеческой смертью для того, чтобы воскреснуть из гроба для нашего воскресения, чтобы со-воскресить с Собою каждого и каждую из нас.

Эти простые слова: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и Святое воскресение Твое славим» пусть будут сегодня для нас особенным гимном во славу Умершего и Воскресшего. Не только Умершего за нас, за каждого и каждую, не только Воскресшего, не только Победившего смерть, но Победившего смерть ради нас. Для того чтобы мы распрямились, для того чтобы мы почувствовали, что у нас есть силы, для того чтобы почувствовали, что у нас есть мужество; для того чтобы мы оставили наши страхи; для того чтобы мы оставили наши грехи; для того чтобы мы оставили наши нелепые мысли, которые всегда сводятся к одному: я не могу, у меня не получается, это не для меня, я не в силах и т. д. Для того чтобы мы ничего не боялись в этой жизни и с открытыми глазами, трудясь, шли по жизни, зная, что Христос всегда рядом, всегда с нами, что смертию Своею Он, действительно, освободил нас, действительно, сделал человечество и каждого человека другими.

Вот если мы это поймем, то это будет самое важное, потому что важнее этой истины, наверное, нет никакой другой. Поэтому, стоя у креста, давайте вместе совершать Божественную литургию, вслушиваясь в каждое слово этой молитвы, с которой мы вместе будем сегодня обращаться к Богу, благодаря Создателя за Единородного Его Сына, Которого Он послал в мир для того, чтобы Он умер и воскрес ради нас.

В заключение сегодняшней Божественной литургии я хочу сказать, что отец Александр Борисов сказал сейчас замечательные слова о том, что жизнь по природе своей трагична, и главный, наверное, наш бунт против Бога заключается в том, что мы не хотим принять трагичность жизни. Нам хочется, чтобы жизнь была устроенной. Нам хочется, чтобы жизнь была уютной. Нам не хочется принять вот этой черты жизни, о которой нам с креста Своего говорит Христос. Конечно, было бы проще, если бы Господь наш Иисус Христос не был распят на кресте, а был бы спасен учениками. Конечно, было бы проще, если бы Сократ не выпил чашу с ядом, а тоже сумел бы бежать в изгнание и благополучно окончить свои дни на каком-нибудь девяностом году жизни. И нам всегда хочется этого облегченного варианта жизни. Но когда мы начинаем идти по такому облегченному пути, то, в конце концов, он нас разрушает. Мы перестаем быть людьми, мы перестаем видеть разницу между добром и злом. А это, может быть, главное, что отличает человека.

Поэтому не будем бояться трагичности жизни, потому что с нами Бог. Не будем бояться того, что жизнь трудна, потому что Христос с нами. Не будем бояться того, что в жизни слишком много испытаний, потому что Он среди нас, Он здесь, где двое или трое собраны во имя Его. И если мы будем это помнить, то это будет, действительно, вера взрослых людей. Не вера в какого-то доброго старца, который всегда и при всех обстоятельствах сделает так, чтобы нам было хорошо, тепло и уютно. Нет, это будет взрослая вера в Бога, Который всегда с нами, Который всегда рядом, Который всегда в нас.

И нам с вами надо быть взрослыми, братья и сестры, потому что иначе мы будем всё время жить какими-то самообманами, а это абсолютно недостойно христианина, и самообман – это всегда уход от Бога, всегда уход от креста.

Сейчас мы будем преподавать вам крест, как обычно в конце Литургии. Все будут подходить к кресту, который лежит посредине храма на аналое. Так вот, давайте не только реально, губами, целовать крест, но лобызать его сердцем, не уходить от креста в жизни.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь!

Неделя 3-я Великого поста, Крестопоклонная

11 марта 2007 года

Литургия (Мк 8: 34 – 9: 1)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Сегодня, дорогие братья и сестры, вместо Трисвятого, вместо песни «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!», мы пели другой гимн первых христиан: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и Святое Воскресение Твое славим!»

Сегодняшний воскресный день посвящен Кресту, на котором был распят Господь; Кресту, на котором Он искупил все наши грехи. Крест и древо крестное, как часто говорится в Священном Писании и в литургической поэзии, – это знак победы, которую одержал Христос над злом, над смертью, над ненавистью. Это знак той победы, которая сделала нас христианами, потому что мы поверили в то, что Распятый воскрес. И не случайно поэтому, что этот гимн так и звучит: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и Святое Воскресение Твое славим!» Распятый воскрес, Распятый победил смерть, и мы тоже стали, вместе с Ним, победителями, мы обогатились Его нищетой, как говорит апостол Павел. Мы исцелены Его язвами. Мы выкуплены, говорит апостол, дорогой ценой, и поэтому не будем больше делаться рабами, рабами человеков, рабами греха, рабами наших страстей и прегрешений. Мы выкуплены задорого, – восклицает апостол, – и давайте всегда помнить об этом и всегда, несмотря на то, что порой это кажется невозможным, побеждать грех.

Христианин – победитель, прежде всего, потому, что он победитель греха: не своей силой, не своей мудростью, не своей мужественностью мы побеждаем грех, а это Христос дает нам силы, мудрость и мужество быть победителями. И наша задача с вами – не отталкивать Господа, когда Он протягивает нам руку. Помните, как на море Галилейском, во время волнения, Петр начал утопать, и Иисус протянул ему руку. Апостол не оттолкнул эту руку Христову, не оттолкнул руку Иисуса, а схватился за нее. И наша задача – так же хвататься за руку Господа, когда Он протягивает ее нам. И тогда мы будем избавляться от наших слабостей, грехов, от наших пороков.

Братья и сестры, многие сегодня не успели на индивидуальную исповедь. И давайте сейчас покаемся и попросим прощения, за всё попросим прощения: за то, что мы раздражаемся и злимся, за то, что мы унываем и отчаиваемся, за то, что мы завидуем, и за все другие наши грехи. Попросим прощения за то, что неладно у нас дома, что не можем мы быть в мире с нашими друзьями. Всё это принесем к подножию Креста Христова и воскликнем: Господи Распятый и Воскресший, помоги нам, исцели нас от этих грехов и будь с нами всегда, как Ты обещал – там, где двое или трое собраны во имя Твое, быть с ними во все дни до скончания века!

А я, недостойный иерей, властью Его, мне данной, прощаю и разрешаю вас от всех грехов ваших во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Седмица 4-я Великого поста, Крестопоклонная

Пятница, 26 марта 2004 года

Литургия Преждеосвященных Даров

Поздравляю вас, дорогие братья и сестры! Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь! С миром изыдем. И будем помнить, что приближается Страстная седмица, и надо подготовиться к этим спасительным дням, которые, конечно, очень много дают каждому из нас. Разумеется, что придти на все службы физически невозможно, да и храм просто не вместит всех.

Когда совершается служба Двенадцати Евангелий вечером в четверг на Страстной седмице, и храм переполнен, тогда очень трудно бывает молиться. Поэтому, может быть, имеет смысл дома почитать, посмотрев по календарю, какие это Евангелия. Спокойно дома, в пустой комнате, встать на колени и почитать Двенадцать Евангелий. Так же и в другие богослужебные дни Страстной седмицы.

Главное – жить в эти дни с Евангелием, главное – в эти дни чувствовать близость Христову каждый час, каждое мгновение. Пережить каждое событие Страстной седмицы, идя по крестному пути вслед за нашим Господом и Спасителем. Вот это самое главное. Конечно, нужно сделать уборку к дню Святой Пасхи, приготовить какое-то угощение, но очень важно, чтобы всё это не заслонило то главное, ради чего мы вспоминаем об этой неделе и о дне Христова Воскресения. А ведь так бывает часто: эти хлопоты по хозяйству заслоняют всё остальное, заслоняют самое главное. Это, конечно, абсолютно недопустимо.

Мне кажется, что Пушкин в «Евгении Онегине» прекрасно показал то, в каком тупике находилась прежняя российская религиозность. Помните, как он пишет: «У них на масленице жирной водились русские блины»[21]. То есть их религия, их вера заключалась в том, что они пекли блины, пекли куличи, красили яйца и когда-то варили судака или осетра и еще что-то такое, то есть всё сводилось, прежде всего, к чисто пищевым вопросам.

Я думаю, потому и революция произошла в России, что, будучи страной крещеной, Россия не была просвещена, и потому, что часто религия выражалась, прежде всего, в каких-то чисто материальных, по сути дела, языческих вещах. Именно потому в революционные годы народ как-то отшатнулся от религии. Ведь неужели не было репрессий против верующих и духовенства в других странах? А во Франции во времена Великой французской революции какие были страшные репрессии! И ведь выстояла же как-то христианская Франция, не отпала от Бога, хотя люди настолько препятствовали совершению богослужений, что потом кюре из Арса описывал, как когда он был мальчиком и первый раз его тайно привели в какой-то овин или хлев на Мессу, то пока священник служил, какие-то крестьяне в это время что-то громко кололи или приколачивали, чтобы никто из шпионов-якобинцев не услышал, что совершается Божественная литургия. Чтобы священника тут же не убили, для этого, пока он служил, крестьяне всячески шумели, как можно громче, во дворе. Вот в таких условиях служили люди Литургию. Всё равно Франция не отпала от Бога. И то же самое с Польшей, которая не отпала от Бога, несмотря на то, что, конечно, из СССР шли каждый день циркуляры, что надо усилить атеистическую работу.

А у нас произошло это отчуждение, в общем, потому, что народ в прежние времена был от Бога далек, народ, в основном, придерживался только каких-то внешних вещей. Помните эту страшную повесть Чехова о том, как брат и сестра убили другого своего брата за то, что он взял на Страстной неделе постного маслица в картошку?[22]И наша с вами задача – не повторять то дурное, что было. Наша с вами задача заключается в том, чтобы главным содержанием нашей жизни стала близость ко Христу, чтобы мы чувствовали присутствие Христово в нашей жизни каждое мгновение, чтобы мы острейшим образом переживали встречу с нашим Спасителем: и когда мы читаем Евангелие и слышим Его слова, и когда мы причащаемся Святых Христовых Таин и встречаемся с Ним в таинстве Евхаристии, встречаемся с Ним лицом к лицу. Вот когда именно эта встреча станет главным содержанием нашей жизни, станет центром нашей жизни, тогда, действительно, начнет меняться и всё вокруг, тогда, действительно, и жизнь вокруг станет другой.

Поэтому главная наша задача в том, чтобы стараться быть христианами по сути, нести слово Христово и нести Самого Христа в наших сердцах. Вот как сейчас, когда мы причастились и никто не мешал нам совершать Божественную литургию, и не надо было каким-то добрым крестьянам громко стучать молотком, чтобы заглушить голос священника и пение хора, для того чтобы не услышали представители власти, не пришли, не закрыли церковь, не схватили… Когда этого ничего нет, конечно, за это необходимо Бога благодарить и стараться во всём быть ближе к Богу, чтобы девизом нашей жизни были слова – «больше Бога, больше Бога в ежедневной нашей жизни, больше Бога в нашей молитве, больше Бога в нашей работе, в наших житейских переживаниях». Пускать Бога туда, где находимся мы, что бы мы ни делали, где бы мы ни находились. Потому что это очень важно, чтобы мы с Богом встречались не только в церкви, но чтобы и дома, и на работе, и когда мы едем куда-то в метро, на трамвае, на автобусе и т. д., чтобы с нами был Христос. И чтобы через Христа связь с Богом не прерывалась бы ни на мгновение, вне зависимости от того, молимся мы сейчас или работаем, или читаем книгу, или общаемся с нашими детьми, с нашими родителями, с нашими друзьями – во всём присутствие Бога так важно!

И так важно и необходимо узнавать присутствие Божие во всём: в природе, в веянии тихого ветра, как говорится в Священном Писании про пророка Илию; узнавать Бога в сиянии голубого неба, в распускающейся листве, в траве; узнавать Бога в цветах, в пении птиц; узнавать Бога в людях, которые встречаются на нашем пути; узнавать Бога в детях и в старых людях, которые встречаются нам на дороге; узнавать Бога в тех событиях, которые происходят вокруг нас. Это тоже так важно, так необходимо – узнавать Бога во всём. Тогда, действительно, другою будет наша жизнь, потому что сами мы будем другими. И всё, что будет нами создаваться, всё, что будет выходить из-под наших рук, сами отношения наши с окружающими людьми, – всё это будет другим.

Вот об этом давайте молиться, к этому стремиться, ради этого стараться. И, конечно же, совсем особенное время на этом пути к Богу, – это Страстная седмица, которая вот уже скоро наступит.

Вот что, братья и сестры, мне хотелось сказать вам в этот день.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь!

Седмица 5-я Великого поста

Похвала Пресвятой Богородицы (Суббота акафиста)

18 марта 2007 года

Вечерня с акафистом

Братья и сестры, дорогие! Сейчас, помолившись за Акафистом, мы с вами прочитали 22-ю и 23-ю главы Евангелия от Луки. Мы читали Евангелие сейчас на славянском языке, поэтому не всё, наверное, было понятно. Поэтому, придя сегодня домой, возьмите Евангелие от Луки и прочтите эти две главы, 22-ю и 23-ю, еще раз, уже на русском языке, включите это молитвенное чтение Евангелия в сегодняшнее вечернее правило. Потому что, дорогие братья и сестры, когда мы читаем Евангелие, мы становимся свидетелями тех событий, когда Господь наш Иисус Христос отдал Себя за всех нас, чтобы мы обогатились Его нищетою, как говорит апостол Павел. Вчитаемся в эти удивительно простые и, вместе с тем, такие трудные евангельские слова. Простые потому, что даже самый простой, необразованный человек может читать Евангелие. Но трудные потому, что даже самый глубокий богослов, самый большой специалист в области библеистики, и тот не постигнет всей мудрости Евангелия. В этом заключается парадокс Священного Писания. С одной стороны, оно доступно для всех, а с другой стороны, оно недоступно даже для больших специалистов в области богословия и библеистики.

Поэтому будем вновь вчитываться в святые евангельские слова, вслушиваться в то, чтó говорит нам Иисус в Евангелии; всматриваться в те картины, которые рисует нам евангелист, и, молитвенно созерцая евангельский текст, мы с вами, братья и сестры, будем становиться лучше, потому что так Господь будет входить в наше сердце, благословлять нас. И это благословение Божие, эту благодать, которую мы сегодня получили во время Вечерни, давайте не будем терять. Будем, наоборот, благоговейно хранить ее, как в сосуде, хранить ее для того, чтобы нам делаться лучше, возрастать в добродетели, подниматься по той лестнице, которую изображает Иоанн Лествичник в своей книге: подниматься со ступеньки на ступеньку для того, чтобы жизнь наша была, как Фома Кемпийский говорит, – подражанием Христу.

Вот об этом давайте сегодня подумаем как-то особенно сосредоточенно. Вспомним слова апостола Павла: подражайте мне, как я Христу. Подражать Христу, стараться быть Его учеником и ученицей во всём. Вот в этом, братья и сестры дорогие, задача христианина.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь!

Седмица 6-я Великого поста

Пятница, 6 апреля 2001 года

Литургия Преждеосвященных Даров

Дорогие братья и сестры! Вот прошли сорок дней Великого поста, закончился тот период года, который называется Великой четыредесятницей. Собственно пост позади, впереди осталась Страстная седмица и завтрашний день, когда совпадает Благовещение Пресвятой Богородицы с Лазаревой субботой. И сейчас, наверное, можно подвести итоги тому, чтó сделано нами, чтó произошло за эти сорок дней.

Очень важно понять, что Великий пост – это всегда время учения, время преодоления наших слабостей. А преодолевать наши слабости, вырастать из наших пороков и грехов можно, конечно, не только путем учения, а вот именно трудом. Хотя, я думаю, что в Великом посту соединились две таких разных, и в чем-то даже взаимоисключающих, традиции.

В христианстве всегда так: взаимоисключающие вещи соединяются, как соединяется в нашей вере крайний, предельный индивидуализм личной молитвы и личных отношений с Богом, отношений, в которых никто вообще, кроме человека и Бога, не участвует, – с предельной соборностью Церкви, в которой все собираются не только вместе, но в одно тело, как говорит и апостол Павел, и в целом – Священное Писание. Ведь это парадоксально, как, с одной стороны, есть взаимоотношения между Богом и Его народом, становящимся одним телом, – это больше, чем коллективизм, никакой коллективизм с этим даже сравнивать нельзя, – а с другой стороны, этот предельный индивидуализм молитвы и наших личных взаимоотношений с Богом, нашей личной встречи с Ним. Каким-то парадоксальным, абсолютно нелогичным образом это соединяется в единое целое.

И вот в Великом посту абсолютно парадоксально соединяются две традиции. Одна – монашеская традиция пустынников, которые прощались друг с другом и уходили на это время в пустыню и молились там в полном одиночестве, ничего почти не ели и не пили, ни с кем не разговаривали и только читали Священное Писание и молились. Эта традиция сохранилась в призыве к покаянию, в том, какое место занимает в Великом посту подвиг Марии Египетской. Эта традиция, которая выражается в чине прощения накануне поста, когда мы просим друг у друга прощения, когда мы расходимся на весь пост в пустыню. Эта традиция выражается в песнопениях Великого канона Андрея Критского, который, вообще-то, надо читать, не собираясь вместе, а каждому, запираясь у себя и ни с кем не разговаривая, ни с кем не общаясь, ни на кого не глядя. Это как раз пустынническая линия.

А другая линия Великого поста – это школа, когда епископы или пресвитеры в таких городах, как Александрия или Антиохия, собирали вокруг себя общину и именно в эти великопостные дни устраивали занятия для тех, кто готовился к крещению, для тех, кто хотел обновить данные при крещении обеты, для тех, кто хотел серьезнее разобраться в смысле веры. И вот эта чисто церковная традиция составила наши богослужения, которые, прежде всего, наполнены чтением Священного Писания, чтением Ветхого Завета и, естественно, размышлениями над этим чтением.

Вот и ныне в Великом посту есть эти две составляющих – пустыня и школа, пустыня и вырастание из своих слабостей в школе, а в пустыне – вырастание из своих слабостей через покаяние и аскетический подвиг. Наверное, если мы будем помнить, что пост – это всё-таки пустыня, мы поймем тогда, что лидирует в этом уходе в пустыню не что-то чисто пищевое, потому что в сегодняшних условиях далеко не все, по разным причинам, могут поститься так, как постились в первые века пустынники. И это уж никоим образом не относится к детям, школьникам, студентам, молодым мамам или к будущим мамам.

Но об этом почему-то забывают совершенно. И молодые женщины, нося детей, постятся, и им никто не скажет, что этого ни в коем случае делать нельзя. Или составляется какое-то постное меню для школ. Даже в семинариях в былые времена, в XVIII и XIX веках давали рыбу и молочную пищу семинаристам, будущим священникам. Потому что духовенство, ректор, епископ прекрасно понимали, что юношей надо кормить для того, чтобы они не были слабыми, бессильными, больными, – у них растущий организм. А мы считаем, что если мы съедим что-то молочное, то всё рухнет.

Мы вчера говорили с одним священником о том, что, наверное, два-три раза в жизни человек должен пережить Великий пост по такому пустынническому уставу: есть только черный хлеб, не пить кофе и чая, а только воду, не есть постного масла даже и что, действительно, это может открыть какие-то очень большие возможности. Но это не значит, что так должны делать все и каждый год. Вот эти особые возможности – кому-то они даются, а кому-то дается что-то другое. Но эти два момента – пустыня и школа – должны обязательно присутствовать в том, чтó мы делаем Великим постом. Ну, а школа всегда – преодоление себя при помощи труда, а не только изучение Священного Писания. Вспомните, как говорит Христос, рассказывая притчу о милосердном самарянине: иди и делай так же. Не просто услышать, но услышать и сделать. Не просто знать, но это знаемое воплощать в жизнь. Вот что такое христианская школа! И поэтому мы должны подумать не только о том, чтó мы нового узнали, но и о том, чтó мы сумели сделать для наших родных, для наших коллег на работе, для тех людей, за которых мы отвечаем. Об этом, конечно, тоже надо подумать.

Опыт показывает, что когда мы начинаем отрываться от работы, которую мы делаем, от людей, которые в нас нуждаются, то и духовная жизнь становится тоже какой-то лишенной смысла, лишенной главного, потому что она оказывается направленной на себя и на самосовершенствование, а не на служение. Наверное, в том и заключается разница между разного рода восточными религиозно-мистическими учениями и христианством, что для восточных учений главное – это самосовершенствование, а для нас главное – всё-таки служение, то, чтó мы делаем. И поэтому Евангелие может стать для нас бессильным, как говорится в песнопениях церковных, если мы его сразу же не воплощаем в жизнь.

Но, конечно, невозможно всё Евангелие сразу воплотить в жизнь. Один берет одно, другой берет другое. И мы никогда не знаем, чтó мы возьмем завтра из Евангелия. Мы не можем это предсказать, рассчитать заранее. Сам Господь берет за руку и ведет. Мы очень часто не знаем, куда Он поведет нас завтра. Но узнать мы это можем, конечно, не путем экзальтации, не путем вхождения в какие-то сверхмолитвенные состояния, а путем тишины, путем вхождения в эту пустыню, которая составляет один из компонентов Великого поста, не отказываясь от той ежедневной работы, которая нам тем или иным образом, но всё-таки дана, как Божие благословение.

Давайте помнить об этом, давайте постараемся прожить последние дни перед Пасхой – сегодняшний, завтрашний дни, день Лазаревой субботы и Благовещения Пресвятой Богородицы, – в тишине, в благословенной радости, в ощущении того, что наш Господь Иисус Христос ждет от нас труда вместе с Ним, ежедневного труда, который абсолютно необходим и без которого уже всё развалится.

Конечно, мы с вами можем сказать, что в нашей, иногда вовсе неустроенной жизни, непросто трудиться. Вы знаете, наверное, если бы в нашей жизни всё было устроено, то этот труд не был бы какой-то христианской задачей.

Мы, конечно, живем не в простых условиях, но жизнь наша осложняется еще оттого, что мы мало знаем, чтó нужно друг другу, и мало умеем налаживать контакты друг с другом, в чисто практическом плане друг другу помогая. Мы умеем жаловаться друг другу, и мы умеем давать советы. А вот повернуть это всё в практическую плоскость мы не умеем. И при этом забываем о том, что Церковь – это семья, что Литургия – это семейная трапеза, которую устраивает Христос для Своих учеников. А в семье естественно, что каждый должен друг другу помогать. Давайте подумаем сейчас о том, как важно, действительно, если мы христиане, уметь протянуть друг другу руку помощи и уметь как-то соединиться вместе, когда один другому помочь не может, но пять человек, объединившись вместе, уже этому шестому помочь могут. А когда такими группами мы объединяемся многократно в жизни в разных ситуациях, оказывается, что всё охвачено и каждый охвачен.

Давайте так, идя этими путями, реализовывать нашу веру в жизнь, чтобы не было оторванности жизни от веры, когда одно – это то, что мы верим, а другое – это то, что мы делаем. Вот когда преодолевается этот разрыв между жизнью и верой, тогда, действительно, открываются очень большие возможности перед каждым из нас. Ну и, конечно же, очень важно как-то останавливать себя на путях поисков каких-то мифических врагов. Ими могут быть евреи, кавказцы, ими могут быть какие-нибудь структуры, организации. Ведь каждый может найти своего мифического врага.

А на самом деле наш главный враг, самый страшный наш враг – уныние. И уходит он из нашей жизни, когда мы молимся и трудимся, и помним, что это – дело Божие. Помните, что мы все можем удивительным образом помогать друг другу, удивительным образом можем друг друга поддерживать. Каждый из нас обладает своим особенным даром.

Поэтому в жизни во Христе есть удивительное место всем, и мы никогда не знаем, кто здесь главный. И по больнице могу вам сказать, как часто маленький, абсолютно больной ребенок может так тебя успокоить, может такие силы тебе дать, а ты прекрасно понимаешь, что пройдет месяц, ну два месяца, и этот ребенок будет похоронен. Вы знаете, как это страшно трудно – входить в общую гематологию, где лежат чудесные дети тринадцати, четырнадцати лет? Там есть у меня такие приятели и приятельницы, есть девочка одна, к которой я всегда прихожу и говорю: «Ну, вот какая беда, что мне не пятнадцать лет. Сейчас бы мы пошли с тобою гулять!» Или еще что-то такое я ей всегда говорю. А сам-то прекрасно знаю, что девочке этой осталось очень немного. Вот это тоже такая большая беда, о которой невозможно не сказать, дорогие братья и сестры.

И на самом деле сегодня последний раз в этом году мы служим Преждеосвященную Литургию в пятницу. Будут еще в начале следующей седмицы литургии, но я служу с вами в последний раз, и я не могу сегодня не сказать вам всем огромное спасибо за эти службы и огромное спасибо за эту нашу семью, которая собирается по пятницам – то в одном, то в несколько ином составе – и насчитывает человек 300 или 400, если так собрать всех вместе. Но вот всем вам, присутствующим и отсутствующим, не могу не сказать это огромное спасибо за ту большую поддержку, которую я от вас получаю.

Ну и, наверное, уж если быть честным, так надо быть честным до конца. Наверное, если бы не было этой семьи, то давно бы я уже где-нибудь профессорствовал в Риме, в Париже, я не знаю где, – но, во всяком случае, уехал бы в тот спокойный мир. Но как можно уехать, когда есть все вы?! Это, действительно, абсолютно невозможно!

Вот что мне хотелось вам сказать сегодня.

Бог вас благословит! Поздравляю вас всех, дорогие братья и сестры!

Лазарева суббота. Воскрешение праведного Лазаря

24 апреля 2005 года

Литургия (Ин 11: 1–45)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! В Евангелии, которое только сейчас прозвучало, упоминается одно имя. Это имя – Лазарь. И три раза – в начале, в середине и в конце – говорится о том, что Иисус воскресил его из мертвых. И именно поэтому встречают толпы народа Его, когда въезжает Господь в Иерусалим, сидя на жребяти осли. И дело, наверное, не в том, что людей поразило это чудо, которое совершил Иисус с Лазарем. Дело, наверное, в другом.

Не случайно Священное Писание обращает внимание на то, что Лазарь был воскрешен Иисусом из мертвых. Мы не знаем, чтó произошло в тот день в Вифании, это от нас скрыто. Мы знаем только рассказ, который содержится в Евангелии. Но мы знаем, что этот рассказ там находится не просто так, не потому, что его включили в Евангелие какие-то переписчики. Нет, он находится во всех без исключения рукописях Евангелия, потому что это слово Божие и потому, что этот рассказ адресован каждому и каждой из нас, без всякого исключения. Потому что, как воскресил Иисус Лазаря, так Он может воскресить каждого и каждую из нас. И потерянный человек, и самый многогрешный человек, который уже, кажется, ни на что не способен, человек, которого все отвергли, потому что он ужасен, – и этот человек может быть воскрешен от его ужасного бытия, от его ужасной жизни и возвращен к жизни настоящей, возвращен к Богу. И сделать это может только Христос. Вот об этом сегодняшнее Евангелие. И мы, как некогда жители Иерусалима, с пальмовыми ветвями и вербами встречаем Иисуса, Который въезжает в наш город. Встречаем Иисуса, зная, что Он способен каждого из нас воскресить.

Часто на исповеди приходится слышать слова о том, как трудно кому-то живется, как много грехов, как много страхов в душе гнездится, как много обид, раздражения, какое сильное уныние переживает человек, и т. д. Приходится слышать и о разных грехах, порою страшных. И всё это может быть прощено, и от всего этого может воскресить нас Христос, если мы только по-настоящему жаждем и если, конечно, молятся о нас люди вокруг нас, как просили о Лазаре Марфа и Мария.

Иисус въезжает на жребяти осли, въезжает для того, чтобы умереть за наши грехи, пострадать за нас, за каждого и каждую.

Но Он въезжает и для того, чтобы воскреснуть из мертвых и победить окончательно все наши страхи, всё наше уныние, раздражение, все обиды, все наши грехи. Давайте подумаем об этом сейчас и постараемся пережить встречу со Христом так же, как переживали ее жители Иерусалима.

Неделя 6-я Ваий (Вербное воскресенье)

Вход Господень в Иерусалим

28 апреля 2002 года

Ранняя Литургия (Ин 12: 1–18)

Не знаешь, дорогие братья и сестры, говорить ли слово после такого Евангелия или дать вашему сердцу принять евангельские слова как можно глубже, вот просто дать какое-то время сердцу, потому что, на самом деле, суть чтения Слова Божьего, суть чтения Евангелия заключается не в том, чтобы всё прокомментировать до конца. Такое чтение нужно, конечно. Но вот когда мы во время Обедни читаем Евангелие, тут задача совсем другая: чтобы это Слово дошло до глубины нашего сердца, дошло всё, что здесь описывается, чтобы каждый из нас почувствовал, действительно стал свидетелем того, чтó происходит. Ведь не случайно одно из самых повторяющихся слов в Новом Завете – это слово «свидетельство».

Мы с вами тоже становимся свидетелями – свидетелями того, как приходит Иисус на вечерю в дом Лазаря, как переживают люди вокруг это событие и не могут ничего понять. Что же это такое? И вот мне кажется, что когда мы с вами тоже приходим к вере в Бога, то на первых этапах человек плавает, как будто в воздухе, и чувствует что-то огромное и не может понять, что это такое.

Конечно, очень хорошо в Евангелии передан этот момент первой встречи с Иисусом, воскресившим Лазаря, вот этих простых людей, самых разных. Многие из них, может быть, вообще никогда не слышали ничего из того, чтó говорил Иисус. Многие Его, может быть, видели где-то издалека один-два раза и даже не знали, как Его зовут. Кто-то был из числа учеников, но в большинстве это были совершенно посторонние люди. И вот они сталкиваются с каким-то большим событием. Они сами толком не знают, что это за событие. Так, из уст в уста, передается: воскресил, воззвал из гроба, поднял, мертвый стал живым и т. д. Но всех охватывает какое-то особенное ощущение, будто всех подняли на воздух, потому что рядом действует сила Божия.

Когда мы с вами осознаём впервые в жизни, что рядом с нами действует сила Божия, мы тоже переживаем нечто подобное. А потом, конечно, хочется, как это сделала Мария, омыть Его ноги слезами, утереть Его ноги волосами своей головы, то есть служить Ему изо всех сил, делать для Него всё. И встает вопрос: а что же «всё»? Потому что «всё» – это могут быть и какие-то огромные строительные работы, сооружение высоченных храмов, украшение икон золотом, драгоценными камнями, привезенными откуда-то с Востока, и т. д. Иисус Сам говорит нам прямо, чтó это – «всё»: нищих вы всегда имеете, говорит Он и ставит логическое ударение на слове всегда, имеете с собою – вот где вы можете помочь Мне. Вы спрашиваете: чем Тебе помочь? Вы спрашиваете: как омыть Твои ноги слезами? Как утереть Твои ноги волосами моей головы? Да вот же, говорит Иисус: нищих вы всегда имеете с собой!

И после этого мы переживаем вход Его в Иерусалим, когда на жребяти осли въезжает Господь в святой город. Его встречают с пальмовыми ветвями, как мы сегодня встречаем Его с вербами. Его встречают криками: «Осанна в Вышних – Благословен Грядый во Имя Господне».

Но мы с вами знаем: Иисус идет в Иерусалим, чтобы умереть, чтобы умереть за каждого из нас, за всех нас без исключения, за святых и праведников, за хороших и плохих, и даже за самых плохих, за каждого и каждую из нас, за нас всех, таких разных, живущих в разных странах, исповедующих разные религии, говорящих на разных языках, иногда невероятно враждующих между собою. За всех нас приходит в Иерусалим умереть Иисус. И вот эти дети с пальмовыми ветвями, конечно, ничего не понимают, но детскими своими сердцами чувствуют, что что-то совершенно особенное происходит, чего никогда не было и, может быть, больше никогда не будет. Это один раз въезжает на осле Иисус в Иерусалим за всю Свою жизнь. Он много раз в Иерусалим так тихо входил, а тут этот торжественный вход, и дети – дети, которые кричат: «Осанна!» А крест Его уже ждет, и люди уже готовы закричать не «Осанна!», а «Распни, распни Его!»

Давайте остановимся перед созерцанием и этого момента. Вот она – легковерная толпа: сегодня они кричат «Осанна», а завтра – «Распни Его!» Конечно, не все из тех, кто кричал «Осанна!», кричали потом «Распни Его!» И, конечно, маленькие дети не участвовали в страшных событиях Страстной седмицы. Не все, наверное, кто встречал Иисуса в тот день, который мы вспоминаем, празднуем и переживаем сегодня, кричали «Распни Его!» Конечно же, нет, потому что всякий народ всегда такой пестрый, он всегда такой разный. И вот за этих пестрых, за этих разных, за этих не похожих друг на друга, повторяю, братья и сестры, за этих враждующих друг с другом людей, за этих убивающих друг друга людей Иисус идет умереть в Иерусалим.

Если переводить на современный язык, Иисус идет, чтобы умереть равно и за израильтян, и за палестинских арабов, за тех и за других. И это очень трудно иногда понять, это очень трудно иногда принять. Но тем и удивительно христианство. Он пришел умереть и за чеченцев, и за тех солдат, которые сражаются с чеченцами. А вот мы всё никак не можем понять этого. Он пришел умереть за непримиримых врагов и противников. И за каждого, как за Своего родного брата, как за Свою родную сестру, как за Своего отца и за Свою мать, как за ребенка Своего, за каждого и за каждую Он отдает жизнь. Жизнь каждого из нас с этого момента становится предельно драгоценна, драгоценнее любого бриллианта, потому что все мы, как говорит апостол Павел, куплены дорогой ценой – Его кровью. Он входит в Иерусалим, чтобы здесь за эти последние дни сказать такие важные слова.

И вот мне кажется, что вне зависимости от того, братья и сестры, сумеем мы или нет бывать в течение следующей недели на богослужениях, поскольку очень многие работают и работают напряженно, но надо сегодня взять и начать читать Евангелие от Иоанна, наверное, с 11-й главы, с воскрешения Лазаря, и до конца, и последние три главы Евангелия от Марка, и последние три главы Евангелия от Луки, и последние четыре главы Евангелия от Матфея. Всё, что касается Страстной недели, надо прочитать и у синоптиков – у Матфея, Марка и Луки – и, конечно же, у Иоанна – о воскрешении Лазаря. Затем – рассказ о вечери в Вифании и о входе в Иерусалим, о том, чтó было потом в Иерусалиме, о Тайной Вечери и умывании ног. И ту прощальную беседу, которая изложена, слово за слово, в Евангелии. Как же без прощальной беседы? Конечно, мы ее читаем в Великую пятницу на Утрени, то есть реально – вечером в Четверг. Но этого мало. И поэтому вооружитесь, братья и сестры, Евангелием и не расставайтесь в эту неделю со Словом Божиим, для того чтобы буквально шаг за шагом пройти за Иисусом, касаясь Его следов.

Знаете, в Риме, в одной маленькой церкви на Аппиевой дороге, есть кусок мрамора, на котором изображены две стопы: как будто мрамор продавлен человеческими стопами. Понятно, что это только икона. Потому что это сделано когда-то не так давно, 500 или 300 лет тому назад, но это на том самом месте, где проходил Иисус, когда Он – воскресший – встретил апостола Петра. И мы не знаем с вами, как запечатлелся там Его след впервые. Мы видим, что потом сделали такую икону на земле – следы Иисуса.

И давайте мы с вами, так же, шаг за шагом, ступая по этим следам, касаясь Его следов, пройдем в течение Страстной седмицы за Иисусом каждый Его шаг. И вы увидите, мои дорогие, как много это дает нам, как много это дает всем тем, кто нас окружает, когда мы даже не рассказываем это другим, но вот как-то сердцем, в немом привете, это передаем другим, как, действительно, надо пройти за Иисусом, не оставляя Его ни на мгновение.

Вот что мне хотелось сказать вам, братья и сестры. И будем продолжать нашу Божественную литургию, переходя к совершению Таинства Евхаристии.

Неделя 6-я Ваий (Вербное воскресенье)

Вход Господень в Иерусалим

4 апреля 2004 года

Ранняя Литургия (Ин 12: 1–18)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Братья и сестры, дорогие, сегодня мы вспоминаем, как вошел Господь в Иерусалим, и как встречал Его народ еврейский в этот день пальмовыми ветвями. И мы собрались сегодня для того, чтобы вместе совершить Таинство Евхаристии, и для того, чтобы вместе причащаться Святых Христовых Таин. И, конечно, как важно было нам в этот день исповедаться перед тем, как приступить к Святой Чаше. Но понятно, что четыре, даже пять священников просто физически не смогут успеть выслушать шестьсот человек в течение Обедни. И чем больше хочется нам исповедаться, тем больше мы понимаем, что каждый и каждая из нас физически сегодня подойти для исповеди не сможет. Сегодня многие из нас не успеют исповедаться. И это тем более грустно, потому что чувствуем в этом огромную потребность, потому что мы как семья Иисусова, как семья Христова хотим друг другу сказать о наших грехах.

И ведь не только человеку, который приходит на исповедь, но и священнику тоже очень нужна исповедь. Потому что это момент такой духовной близости между каждым из нас, кто приходит на исповедь, и священником, который ее принимает. Это, действительно, момент особой духовной близости, момент переживания присутствия Божьего. Поэтому, конечно, это грустно, что не успеваем выслушать каждого и каждую. Тем более что со всеми из вас есть у нас какие-то личные отношения, есть опыт прошлых исповедей, иногда есть опыт долголетней дружбы, иногда есть опыт совместной работы, иногда есть опыт каких-то трудных отношений, ссор и т. д., и вот весь этот опыт наших отношений делает, действительно, необходимым момент встречи друг с другом и со Христом во время исповеди. И я вам могу сказать: здесь очень ценен этот момент встречи со своими прихожанами и прихожанками и с Самим Господом во время исповеди. А иногда это не просто выслушивание исповеди, но исповедь друг другу, потому что бывает, что и священнику нужно исповедаться своему прихожанину.

Но не успеваем сегодня, потому что нас много. И это не только огорчает, но и радует одновременно, потому что наполненный людьми храм – это всегда радостное событие. И вот думаешь, чтó было бы лучше: если бы нас было человек 60–65 всего, и мы все бы успели как следует исповедаться, или вот эта сегодняшняя ситуация, когда нас сотни, и мы даже «здравствуй» друг другу иногда не успеваем сказать, успеваем только кивнуть друг другу, не больше.

А, вместе с тем, как хочется и как нужно что-то сказать, как хочется и как нужно какими-то вещами поделиться именно в присутствии Божием. Это так важно, это так нужно, и этого не получается, потому что нас много. А то, что нас много, это очень радостно, это прекрасно! Но вот такова диалектика жизни, что всё не так просто.

Братья и сестры, давайте возблагодарим Бога за то, что мы все собрались сегодня, в этот праздничный день, в церкви для того, чтобы вместе молиться, совершать таинство Евхаристии и причащаться Святых Христовых Таин. Будем благодарить Бога друг за друга, будем благодарить Бога за то, что Он соединил нас Своей любовью. Ведь за эти годы, что существует Космодемьянский храм, сколько из нас нашло именно здесь, под этими сводами, дорогих для себя людей, близких друзей, людей, без которых уже мы теперь не представляем себе жизни. Десятки у многих, а у многих – сотни близких людей, как у нас, священников. Когда люди сближаются друг с другом в Боге, отношения складываются по-настоящему глубокие. И очень важно помнить, что если бы не Христос, если бы не наша вера, быть может, мы бы никогда не встретились.

Поэтому еще раз давайте будем благодарить за это Господа, будем приносить Ему за это хвалу. Мы все вместе, дорогие братья и сестры, попросили за всё прощения. И попросили силы, мудрости и мужества, потому что иногда жить нам просто мужества не хватает. А Господь дарует нам всё это по молитвам друг друга. Когда так много людей молится друг за друга, это означает что-то великое и прекрасное.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас всех Господь! А я, недостойный иерей, властью Его, мне данной, прощаю и разрешаю вас от всех грехов ваших во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

На Вечерне того же дня

(Мф 26: 1 – 27: 66)

Дорогие братья и сестры, начинается Страстная седмица. И дай нам Бог провести ее в молитве и тишине, созерцая Страсти Христовы и переживая шаг за шагом эти дни, когда Иисус проповедует в Иерусалиме, когда Он совершает Тайную Вечерю со своими учениками, молится в Гефсиманском саду и, взятый под стражу, предается бичеванию и увенчанию терновым венцом. А потом умирает на Кресте.

Давайте проживем эту седмицу в молитве, прикасаясь к страданиям нашего Господа и переживая их всем сердцем. Проживем эту неделю, вчитываясь и вслушиваясь во все те слова, которые сохранили нам евангелисты, которые передают нам так точно события этих последних дней перед Крестом и тридневным Воскресением. Будем в течение этих дней поклоняться Святым Страстям Христовым, поклоняться Его Кресту и уже мысленно славить Его Воскресение.

Бог вас всех благословит. С миром изыдем.

Страстная седмица. Великий Понедельник

Без даты

(Мф 24: 3–35)

Этот чин называется Последование Изобразительных, потому что эта служба как-то изображает Литургию. Так же, как во время Обедни, здесь поется начало Нагорной проповеди «Блажени нищии духом… во Царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем». Читается Символ веры и «Отче наш» в конце. В те дни Великого поста, когда Литургии не положено по церковному Уставу, совершается этот особый чин, «изображающий» Литургию, а после него начинается Вечерня. И сейчас мы с вами будем совершать Вечерню, в конце которой причащаются Святых Христовых Таин, освященных на вчерашней, воскресной Литургии. Такая Вечерня с причащением Святых Христовых Таин называется Литургией Преждеосвященных Даров, вы это, наверное, все знаете. Но очень важно нам понять, что это тихая вечерняя служба.

Иногда придешь в какой-нибудь собор, и там такая Литургия Преждеосвященных Даров с двумя хорами, как будто это какое-то особое торжество. Когда люди в древности собирались на вечернее богослужение, то после этой тихой вечерней службы, краткой молитвой вспомнив о Тайной Вечере, причащались Святых Христовых Таин. И вот один из символов этого богослужения – свечи. Это очень древний символ, когда свеча не просто горит перед иконой, но участвует в самом богослужении. Она ставится на Евангелие, прямо на престоле. Потом священник выходит к нам ко всем со свечой и кадилом и говорит: «Свет Христов просвещает всех».

Эти очень древние моменты Литургии Преждеосвященных Даров уводят нас в те времена, когда тихо собирались в храме без всяких украшений древние христиане, совершали вечернюю службу, а потом все причащались. И к этим первым векам христианства уводят нас и сегодняшние Часы, которые мы служим в начале службы. Часы, то есть богослужение, состоящее, в сущности, только из чтения Псалмов. Оно в течение первых трех дней Страстной недели соединяется с чтением Евангелия. И в древности, когда на весь город или селение было только одно Евангелие, очень большое значение имело это чтение Евангелия вместе на Часах. Эти Часы служились отдельно, естественно, утром, вечерня – отдельно. Доставали из тайника, повторяю, тогда единственное в селении Евангелие, священник его открывал, и все внимали словам евангелистов.

Но, наверное, в те времена у людей, во-первых, память была другая, и, во-вторых, люди послеантичного мира были ориентированы на то, чтобы быстро запоминать очень большие тексты. Поскольку не была развита писчебумажная промышленность, вообще бумаги не было, поскольку не было других простых средств письма, древние христиане знали Евангелие наизусть либо дословно, либо близко к тексту.

Очень интересно изучать святых отцов с точки зрения того, как они цитируют Евангелие. И оказывается, что если сопоставлять цитаты с разными древними рукописями, которыми они могли пользоваться, [получается,] что практически все цитируют Евангелие на память. Не то, что они искали цитату, или смотрели, или проверяли – нет, они просто цитируют на память Слово Божие, потому что они его держали в памяти, кто-то больше, кто-то меньше. Например, Златоуст – больше.

И вот люди, которые собирались на Часы в первые христианские времена, чтобы прослушать Евангелие, возобновляли в своей памяти любимый, сохраняемый там, текст. И это был особый чин общего, совместного чтения Евангелия перед Пасхой и в конце Великого поста. У нас теперь есть Евангелие дома у каждого. Теперь мы можем и дома тоже читать Евангелие и, я уверен, почти все мы так и делаем. Ну, бывает, конечно, кто-то признаётся, что давно не читал Евангелие. Я в таком случае говорю: бери срочно Евангелие, прямо сейчас, не доезжая до дома, возьми здесь самое дешевое, в метро читай, потому что нельзя отрываться от живого Христа. А через Евангелие живой Христос с нами говорит.

Так вот, понятно, что теперь это всё обстоит гораздо проще. Но всё равно, когда мы собираемся вместе почитать Евангелие, это всегда очень много дает, потому что это напоминает раннехристианскую Вечерню, первые христианские Часы, богослужения первых веков. Поэтому старайтесь и в группах собираться для чтения Евангелия. Иногда бывает, что в гости человек пять-шесть придут, и можно начать разговор с общей молитвы. Не только молитву «Отче наш» прочитать перед ужином, но и почитать Евангелие. Группы совместного чтения Евангелия, созданные в свое время отцом Александром Ме-нем, – это великое дело, потому что именно так и строится Церковь, именно так мы и становимся живыми камнями ее, понимаете, братья и сестры, – когда мы вслушиваемся в Евангелие вместе!

Сегодня нам еще предстоит вместе прочитать Евангелие на Вечерне. Бог вас всех благословит! Будем с мирным сердцем, благоговейно молиться сегодня на Вечерне, помня, что она тихая, великопостная, что она – на Страстной седмице. Это не какое-то особенное торжество, а именно общинная молитва, совместная молитва общины вечером, когда, уже в косых лучах заходящего солнца, мало-помалу всё уходит в сумерки. «Свете тихий святыя славы Безсмертнаго Отца Небеснаго…» Вот тогда-то они собирались и совершали эту службу.

Великий Вторник

18 апреля 2006 года

Литургия (Мф 24: 36–26: 2)

Сейчас мы совершим Вечерню, хотя до вечера очень далеко. Но такая сложилась практика, что постом Вечерня совершается в утреннее время – Вечерня с чтением 103-го псалма, где говорится о сотворении мира, где говорится о том, как солнце познаёт запад свой. Затем мы будем петь гимн «Свете Тихий святыя славы Безсмертнаго Отца Небеснаго». Это совершенно особенное песнопение Великого поста, наполненное глубоким чувством чистого покаяния, чистого, как вода в горной реке. Уже сегодня и завтра мы поем этот гимн, из псалма составленный. А в четверг будет совершена Литургия полным чином, а в Литургии Преждеосвященных Даров последние два раза мы услышим в этом году песнь: «Да исправится молитва моя, яко кадило, пред Тобою; воздеяния руку моею, жертва вечерняя» (Пс 140: 2).

Есть в этом псалме замечательные слова: «Положи хранилище устом моим» – дай мне быть не скорым на уста, потому что устами мы и осуждаем, и обижаем, и делаем очень многое из того, чего не надо бы делать. И затем Вечерня заканчивается, как Литургия, и мы причащаемся Святых Христовых Таин.

Сегодня, в отличие от обычной Литургии Преждеосвященных Даров, мы будем читать Евангелие во время нее – большой фрагмент из Евангелия от Матфея – и постараемся вслушаться в каждое слово и принять его в глубины сердца.

Мы всегда просим вас, братья и сестры, чтобы в течение поста вы прочитали все четыре Евангелия. Но если не успели, то давайте за эти последние дни постараемся прочитать, начнем с сегодняшнего, литургического, Евангелия. Повторяю – вслушиваясь в каждое слово и каждое слово принимая именно глубоко в сердце, чтобы слово евангельское, как семя, падало в наше сердце и прорастало, и приносило плод. Вот это, мне кажется, очень важно.

Бог вас всех благословит! Будем вместе совершать Вечерню.

Простите и благословите меня, братья и сестры.

* * *

Братья и сестры, остались последние и самые значимые дни Великого поста, когда мы шаг за шагом проходим вслед за Господом нашим Иисусом Христом по улицам Иерусалима, когда мы слушаем, как сегодня, во время евангельского чтения, последние Его проповеди, когда мы участвуем с Ним вместе в Тайной Вечере в Великий Четверг, когда Господь умывает ноги Своим ученикам, а затем молится в Гефсиманском саду; когда мы проходим по дороге Страстей вместе с Господом Иисусом, Которого хватают, ведут к Анне, а потом к Каиафе; которого допрашивает Пилат и осуждает на крест. И, наконец, начинается Via Dolorosa – та дорога, по которой Иисус прошел к Голгофе; та дорога, на которой, изнемогая под тяжестью креста, Он молился за всех нас, за всё человечество.

И вот сегодня мы слышали, как Господь говорит о том, чтó такое Страшный Суд. И мы узнаём, что не за то мы будем судимы, что мы молились так или по-другому, или постились так или иным образом, что мы читали те, или иные книги, и т. д. Нет, мы будем судимы за то, как относились к людям. И вот, наверное, очень важно понять, что в христианстве три начала составляют абсолютное единство, и одно невозможно противопоставить другому: это проповедь, Литургия и диакония – добрые дела, которые совершают христиане по отношению к верующим и неверующим, служа всякому нуждающемуся, как мать Тереза из Калькутты, которая не разбиралась, кто христианин, кто не христианин, кто хороший, кто плохой, а вместе со своими сестрами служила всем.

Так вот на этом и держится христианство – на проповеди, Литургии и диаконии – служении милосердия. К счастью, Господь нам сегодня дает возможность совершать эти добрые дела. Мы можем помогать разным людям, хотя это порой тоже бывает непросто.

Братья и сестры, я призываю вас задуматься над тем, как мы можем помогать людям: кто личными усилиями, временем, кто деньгами и даже малыми деньгами, кто молитвой, кто каким-то другим образом. Потому что без добрых дел наша молитва, наше участие в Литургии, чтение Евангелия не будут полноценными – это уже не будет жизнью по Евангелию. Мы должны не просто читать слово Божие, но жить сообразно тому, как зовет нас к этому Господь.

Мы слышали сегодня притчу о десяти девах, пять из которых были мудрыми и пять, как говорится в славянском тексте, – юродивыми или попросту, как говорится по-гречески – глупыми они были. Так вот, мудрые девы, взяв с собой светильники, наполнили еще и сосуды маслом для того, чтобы добавить его в светильники, когда они начнут угасать. А глупенькие забыли о том, что надо взять с собой масло, и светильники их стали угасать. «Полунощи же вопль бысть: се, Жених грядет». Мы поем песнь, отталкиваясь от этих слов Евангелия: «Се, Жених грядет в полунощи. И блажен раб, егоже обрящет бдяща».

Так вот, пять дев оказались со светильниками, полными масла, а другим пяти пришлось бежать к продающим и покупать масло, потому что, когда они обратились к мудрым девам, те сказали: мы не можем с вами поделиться – тогда не хватит ни вам, ни нам.

На первый взгляд странное решение мудрых дев – не поделиться елеем. Но, братья и сестры, есть вещи, которыми нельзя поделиться с другим. Это наша честность, это наша чистота, это многие другие качества, которых иной человек достигает в течение жизни. Он, может быть, и хотел бы поделиться этим с другим, но это невозможно: каждый из нас должен это делать сам. Каждый из нас должен очиститься от греха, каждый из нас должен почувствовать в себе хоть сколько-то ту чистоту, которую нам дает Господь. Каждый из нас должен хоть сколько-то пережить то горение сердца, о котором говорят апостолы. Когда они в Эммаусе встречают воскресшего Иисуса, они восклицают: «Не горело ли в нас сердце наше?» Вот этим горением сердца тоже нельзя поделиться. Сердце должно само загореться. Поэтому, братья и сестры, будем стараться, как мудрые девы, брать с собой елей: будем стараться «запасаться» добрыми делами, достигать чистоты и жить по совести каждое мгновение нашей жизни.

Я уже говорил об этом в воскресенье, но скажу еще раз, что очень важно, чтобы мы были христианами не только в воскресные дни или на Пасху и Рождество, а чтобы каждое мгновение нашей жизни мы помнили, что мы ученики и ученицы Иисуса, чтобы каждое мгновение нашей жизни мы переживали встречу со Христом, чтобы мы, действительно, непрестанно молились, то есть чувствовали, что Христос всегда в нашем сердце, что Христос здесь, что Он рядом. Это самое главное, потому что, конечно, по-разному складывается человеческая жизнь, и абсолютно невозможно осуждать тех людей, которые приходят в церковь только перед Пасхой, а потом пропадают на год; и вообще нельзя никого осуждать. Но, конечно, как бы трудно мы ни жили, как бы много ни было у нас обязанностей перед нашими родными, старшими и младшими, как бы ни было много у нас работы, но всё-таки нельзя исключительно раз в год прийти в церковь, нельзя только в Страстной Четверг открыть Евангелие.

Это очень опасно, потому что мы думаем, что мы христиане, а на самом деле в нас Духа Христова нет и дыхания Святого Духа мы не воспринимаем. И вот, вы знаете, я вчера обратил внимание: в одной из телевизионных передач был социолог, который сказал, что более 60 % нашего населения считают себя православными, но при этом максимум 10 % хотя бы раз в месяц бывают в церкви, а Священное Писание читают еще меньше. Так вот, понимаете, это очень опасно – называть себя верующим, называть себя христианином, называть себя православным человеком и не быть таким, это ведь какой-то самообман. И наша задача – очень осторожно, очень нежно, очень ласково подсказывать людям, что необходимо читать слово Божие, что необходимо участвовать в таинствах церкви и причащаться. Не причащаться, не зная, что это такое; необходимо знать, что это наше участие в Тайной Вечере – причащение Святых Христовых Таин, что, как любимые ученики, мы из рук Самого Иисуса принимаем Святые Таины на Тайной Вечере во время каждой Литургии. Очень важно, чтобы люди это знали.

Я понимаю, что значительно проще проповедовать в стенах храма, чем вне стен храма. Но задача всех нас – священников, мирян, – очень осторожно, деликатно, нежно подсказывать нашим друзьям, родственникам и знакомым, что всё-таки это важно – взять в руки Евангелие и начать его читать, и начать вслушиваться в эти слова жизни, как говорит апостол Петр. И когда человек начнет читать слово Божие, он постепенно начнет втягиваться в жизнь благодати и, наверное, даже придет в церковь. Я думаю, что вот этот первый шаг надо помочь человеку сделать – дать ему Евангелие, помочь начать его читать. Слава Богу, теперь везде можно найти Евангелие малого, большого, очень малого формата – какое угодно, которое можно носить в кармане, которое можно держать на столе; и с параллельным текстом – русским и славянским.

Вот раньше был хороший обычай в нашей стране и в других странах – дарить Евангелие друг другу, вне зависимости от того, есть у меня Евангелие или нет. Когда даришь Евангелие другому, то напоминаешь о том, что это книга, которая дана нам Господом для того, чтобы мы ее читали, чтобы мы вслушивались в эти бессмертные слова, слова вечной жизни, как говорит апостол. И давайте на Пасху будем дарить нашим друзьям и знакомым не только крашеные яйца и куличи, но и Евангелие, в особенности, как теперь говорят, невоцерковленным нашим знакомым и друзьям, потому что человек не обидится, если подарить ему Евангелие, но мы можем открыть перед ним новую дорогу, ту дорогу, которая ведет ко Христу, которая ведет к Богу.

Давайте об этом подумаем все вместе и помолимся, чтобы Господь умудрил нас, как проповедовать среди наших родственников, среди наших друзей и знакомых. И проживем эти ближайшие дни с Евангелием в руках. Понятно, что не все смогут придти в Великий Четверг на Литургию, потому что очень многие работают, и работу перенести нельзя. Но возьмите с собой на работу маленькую книжечку и почитайте там, как Господь наш Иисус Христос учредил таинство Евхаристии на Тайной Вечере. Почитайте это у евангелистов Матфея, Марка и Луки, почитайте у евангелиста Иоанна, как умыл Господь ноги Своим ученикам. Почитайте в Первом послании к коринфянам, в 10-й главе, о том, как вспоминает апостол Павел, по рассказам других апостолов, как учредил Господь таинство Евхаристии на Тайной Вечере. На самом деле это пять текстов – у трех синоптиков и у евангелиста Иоанна об омовении ног и у апостола Павла – о Евхаристии. И вот это надо будет обязательно прочитать в Четверг.

Ну, а вечером, на Двенадцать Евангелий, уже многие смогут придти после работы. Если не получится, не отчаивайтесь, потому что в любом издании Нового Завета, которое делается для православных христиан, есть список Двенадцати Евангелий. Значит, можно, начиная с первого отрывка из Евангелия от Иоанна: «И прославися Сын Человеческий», и все остальные одиннадцать прочитать дома, помолиться. Это тоже не так плохо. Мне кажется, что это очень важно, чтобы мы жили, прижимая Евангелие к сердцу, жили, читая и вчитываясь в эту книгу. Очень больно бывает слышать на исповеди, как кто-то говорит: я не успеваю читать Евангелие. Я думаю, что лучше не успеть сделать что-то в другой области, а хотя бы по две-три строчки из Евангелия прочитывать. А отец Александр Мень говорил: главное – хотя бы три евангельских строчки прочитать, если уж совсем нет времени. Эти три строчки окажутся тем смыслом и светом, который наполнит и осветит сегодняшний день.

В субботу, братья и сестры, будет совершаться Литургия, на которой читается 28-я глава Евангелия от Матфея, где рассказывается о том, как воскрес Христос. Вообще начало 28-й главы только один раз в год читается в Церкви – только в Великую Субботу. Это древний чин Литургии, и у нас, христиан Востока, эта служба совершается утром в субботу, хотя начинается Литургия с Вечерни. У христиан Запада она совершается в субботу вечером. В общем, это уже пасхальная Литургия, после нее будут освящаться куличи и пасхи.

Но, конечно, очень важно, чтобы мы не просто принесли кулич. Знаете, тысячи и тысячи людей приносят куличи в церковь, а если спросить у них, где написано, что Христос воскрес, чтó происходило, они не знают. И если каждый из нас будет миссионерскую деятельность вести хотя бы среди своих друзей и знакомых, но я повторяю: не нажимая, не давя, как танк, не наступая агрессивно, а нежно, ласково, осторожно, то мы откроем людям новую жизнь. А это так прекрасно, когда человеку, который еще вчера не был верующим, открывается новая жизнь и новые перспективы. Это так удивительно – это лучшее, что может быть в жизни, когда ты приведешь человека ко Христу, когда понимаешь, что он действительно стал верующим, стал христианином. По-моему, лучшего подарка каждому из нас невозможно желать!

Простите, братья и сестры, что я так долго сегодня говорил, но мне хотелось с вами поделиться сокровенным, хотелось поделиться с вами тем, что на сердце. Сейчас мы с отцом Александром дадим вам крест и будем разбредаться – кто на работу, кто домой.

Да благословит, да хранит, да укрепит вас Господь!

Великий Четверток

Воспоминание Тайной Вечери

20 апреля 2006 года

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Братья и сестры, мои дорогие, вот и наступил день Тайной Вечери Христовой. Сегодня Литургия особенная, совершающаяся в Великий Четверг, когда, вместо Херувимской песни, которая обычно поется, звучит гимн «Вечери Твоея Тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя прими», то есть прими меня, Господи, как участника Тайной Вечери. Совершается великое чудо: Господь делает нас всех, каждого и каждую, вне зависимости от того, где мы находимся, в какой стране живем, – участниками Тайной Вечери. Это надо пережить, это надо прочувствовать всем сердцем – Христос среди нас, Христос здесь, Господь рядом.

Многие сегодня не успели подойти к частной исповеди. Кто-то исповедовался во время Великого поста и, может, не один раз, а сегодня не успел; кто-то пришел первый раз на исповедь и тоже не успел. Братья и сестры, если кто-то из вас пришел первый раз на исповедь, – это огромное событие, – и не успел исповедаться, подойдите вот сюда, к иконе Богородицы: в конце службы мы вас исповедуем и причастим Христовых Таин. Если вы давно были на исповеди, подумайте: наверное, можно причаститься сегодня, с тем чтобы подойти на исповедь завтра, в начале вечернего богослужения: в шесть часов вечера совершается Утреня, и я чувствую, что в начале придется продолжить исповедь, потому что многие еще хотят до Пасхи исповедаться. Поэтому перед шестью часами я уже спущусь вниз, в храм, и буду исповедовать тех, кто не успел в течение поста. Только при одном условии: не тех, кто в третий или в пятый раз постом исповедуется.

А сегодня, братья и сестры, переживем этот удивительный миг, когда Христос призывает нас к себе со словами: «Придите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое», а затем, поднимая Чашу с вином, говорит ученикам, а значит, и нам с вами, каждому и каждой: в Чаше Кровь Моя Нового Завета, которая изливается за вас и за многих во оставление грехов. Совершайте это в воспоминание обо Мне.

И вот мы с вами уже почти две тысячи лет служим Божественную литургию, совершая в память о Тайной Вечере эту службу и соединяясь со Христом Спасителем телесно на Его Тайной Вечере. Давайте подумаем, братья и сестры, о том, какая привилегия нам дана, удивительная привилегия от Бога: обращаться к Нему на «Ты» в молитве, встречаться с Ним, Которого не видел никто и никогда, – как говорит Иоанн Богослов, – в молитве. Нам дана великая привилегия – причащаться Святых Христовых Таин. Нам дано Евангелие, которое каждый из нас может читать, когда этого просит сердце. И как важно, чтобы мы не отрывались от Евангелия, а жили с этой книгой в руках, потому что в Евангелии – всё; через Евангелие, когда мы его читаем, в сердце наше попадает семя слова Божия, которое произрастает и приносит плод.

Я спросил у одной прихожанки, совсем недавно пришедшей в храм, читала ли она Евангелие. И она сказала: пока еще не читала. И дальше прибавила такую фразу: но я же знаю, о чем это, знаю историю Евангелия. Так вот, понимаете, братья и сестры, и понимаешь ты, сестра, что недостаточно знать историю проповеди и страдания, смерти и воскресения нашего Господа, а важно именно эти слова в жизни читать как можно чаще, беря в свое сердце, чтобы они произрастали и приносили плод.

Вот давайте и об этом подумаем. А я, недостойный иерей, властью Его, мне данной, прощаю и разрешаю вас от всех грехов ваших во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Великий Пяток

Воспоминание Святых спасительных Страстей Господа нашего Иисуса Христа

21 апреля 2006 года

Братья и сестры, дорогие, сегодня в два часа дня совершается Вечерня с выносом Плащаницы, а затем, в шесть часов вечера, Утреня с чином погребения Спасителя, когда мы с Крестным ходом выходим из храма с изнесением Плащаницы вокруг храма.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь! И будем помнить слова, которые мы слышали сегодня во время Часов: в Евангелии от Иоанна они содержатся, известны всем, но как-то мы их не всегда держим в сердце, не всегда держим в памяти. Иисус говорит Пилату: «Царство Мое не от мира сего». Вот эти слова очень важно помнить, важно правильно понимать, потому что, действительно, когда мы со Христом, когда мы становимся Его учениками, всё в жизни становится другим. И главные ценности жизни изменяются. Мы оставляем что-то, чем жили раньше. И оказывается, что то, что было ценным когда-то, еще несколько лет назад, сегодня оказывается не имеющим никакой цены. И наоборот, ценным становится то, что никогда таким не воспринималось. Вот будем молиться, братья и сестры, и просить, чтобы Господь раскрывал нам смысл этих слов: «Царство Мое не от мира сего», чтобы мы стремились с вами не к внешнему успеху, но к чему-то другому, помышляли бы о горнем, а не о земном, как говорит апостол Павел. Хотя не всегда это получается, но Господь дает на это силы.

Постарайтесь, если не сумеете придти на другие богослужения сегодняшнего дня, провести этот день с Евангелием, вновь и вновь перечитывая вот эти страницы, которые мы читали последние дни, и вчера на Литургии, и на утрени Великой Пятницы, и во время Двенадцати Евангелий, и сегодня на Часах, и еще будем читать днем и вечером, нося с собой маленькое Евангелие, листая эти страницы, перечитывая эти фрагменты. Потому что иногда бывает так, что какой-то евангельский текст читаешь десятки раз и не понимаешь его глубоко, как нужно, и вдруг в какой-то момент раскрываешь Евангелие, и тебе становится ясно что-то такое, что не было ясным еще вчера. Поэтому самое важное заключается всё-таки в том, чтобы каждый и каждая из нас умели читать Евангелие, чтобы мы вчитывались, вслушивались в то, чтó Христос говорит нам, потому что это бесценные слова, которые, действительно, преображают нашу жизнь, действительно делают нас другими, открывают перед нами новые горизонты, открывают новые возможности, позволяют избавиться от тех страхов, от тех обид, от тех переживаний лишних и неправильных, которые очень часто нас разрушают. Вот давайте задумаемся об этом. А Господь благословит нас всех.

Великая Суббота

17 мая 2003 года

Литургия (Мф 28: 1–20)

Хочется мне, братья и сестры, сейчас прочитать вместе с вами на русском языке слово Иоанна Златоуста на Святую Пасху, которое обычно читается пасхальной ночью – для того, чтобы оно стало нам сегодня как бы общей исповедью. Вот той проповедью перед исповедью, которую обращает к нам святитель Иоанн Златоуст. Потому что в пасхальную ночь, во-первых, оно читается по-славянски. Во-вторых, многие как-то не вслушиваются в его слова. А здесь о Пасхе Христовой говорится всё, здесь прямо говорится о том, что такое – пасхальный дар Бога человеку.

[Чтение «Огласительного слова»]

Мне кажется, братья и сестры, что вот эти слова Златоуста: «Пусть никто не скорбит о грехах, потому что из гроба воссияло прощение» – это прямой ответ тем, кто сегодня ждал исповеди и кого я сознательно не выслушал. Потому что не время сейчас, на Пасху, плакаться о каких-то мелких наших грехах. Ведь никто никого не убил, никто не украл миллионы… Понимаете, мы начинаем плакать о каких-то мелочах, о которых, на самом деле, надо не на исповеди говорить, а надо говорить с психотерапевтом или психиатром, потому что это касается исключительно нашей душевной слабости. Это не касается того, что кто-то сделал что-то дурное. Его позвал умирающий отец или умирающая мать, а он сказал: нет, я не приду к тебе. Такое бывает очень редко.

И вообще, братья и сестры, как-то уразумейте, пожалуйста: всё-таки исповедоваться по-настоящему можно раз, два раза в жизни. Ну, а уж так, по малому счету, ну, раз в году, ну, два раза в году. Но вот так выстраиваться на исповедь всё время – это совершенно не по-христиански. Потому что прямо говорит нам Златоуст: «Пусть никто не скорбит о грехах, потому что из гроба воссияло прощение».

Люди крайне редко приходят с духовными проблемами. В основном, приходят с чисто психологическими мелкими житейскими проблемами, но нас никто не учил этому искусству – выводить из каких-то психологических тупиков. Но многие проблемы, с которыми люди приходят на исповедь, решаются, когда падаешь на колени и говоришь: Господи, Ты здесь, Ты с нами. Христос Спаситель, Ты умер за нас ради нашего спасения, Ты, воскрес для того, чтобы мы воскресли вместе с Тобой. Понимаете? Вот через личную молитву, через личную молитвенную связь с Богом разрешается всё то, что мы пытаемся разрешить психологическими способами.

Поэтому, братья и сестры, постарайтесь великое таинство покаяния не превращать в бессмысленный разговор о том, что «я не то что-то съела», «не то сказала», что «я не уступил место в метро пожилому человеку». Ну, ясно совершенно, что если тебе двадцать пять, надо уступать место в метро! И тут не каяться надо, а просто делать это, и чтобы это было на автоматическом уровне. А если не сделал, то сказать себе: какой же я всё-таки негодяй или лентяй и т. д. И так же с любыми нашими проблемами, за исключением самых больших. И, честно говоря, бывает радостно на исповеди, только когда приходит человек, который не был в церкви, не был на исповеди 20–30 лет или просто в первый раз пришел. Вот это для него событие, вот это что-то действительно огромное. Но когда мы снова и снова начинаем перебирать на исповеди свои семейные проблемы, то какое же это покаяние?! Это что-то совсем другое, и мы должны это понять. Потому что получается, что мы очень занижаем планку нашего христианства. Получается, что веру в Воскресшего, которую так убедительно возвещает нам Златоуст, мы применяем к решению каких-то мелких наших бытовых проблем. «Я ссорюсь с невесткой». Ну, причем тут Господь Бог? Не ссорься! Культурные люди вообще стараются не ссориться с близкими, которых не по их желанию послала судьба. И так – с любой проблемой.

Но когда человек первый раз после огромного перерыва приходит на исповедь, это, действительно, значительное событие.

Надо думать о том, чтобы покаяние было обновлением человека, а не просто каким-то ритуальным языческим обрядом, когда что-то бормочешь, пытаешься сказать о своих слабостях, недугах, переживаниях, и это плохо получается, и священник пытается тебя утешить, и не знает иной раз, что сказать, но, вместе с тем, с человеком ничего не происходит. А надо, чтобы исповедующийся отходил от аналоя другим, обновленным человеком, чтобы происходило преображение личности.

Давайте стремиться к тому, чтобы всегда всё, что мы делаем в церкви, имело серьезный смысл, смысл внутреннего преображения человека, а не просто содержало какую-то ритуальность. Подумаем об этом, братья и сестры, и склонимся радостно перед величием Божьего присутствия среди нас.

С праздничным днем поздравляю вас, братья и сестры. Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь благодатию Воскресшего, коей мы живем и движемся. Да будем мы продолжать не только жить и трудиться в этом мире, но постоянно повышать планку нашей веры!

Понимаете, меня волнует то, что сейчас, в своем разрешенном варианте, христианство всё больше и больше превращается в какое-то ритуальное освящение жизни, – как это было у древних греков, римлян и т. д. Ведь в прежние времена, действительно, придти в церковь – это был подвиг, потому что за это выгоняли с работы, из института; если кто был партийный, выгоняли из партии, в тюрьму сажали, в лагеря отправляли. То есть это был выбор, это было событие: человек выбирал Бога. А теперь у нас так: нужна и машина, и квартира, и надо еще пригласить Бога, чтобы Он это всё освятил. Вот как теперь всякие освящения «мерседесов» и всё прочее, что происходит в нашей жизни. Это на самом деле очень страшно.

Вера всегда должна быть отказом от многого. Христианство – это «безумие перед миром», оно связано с отказом от очень многого. Христианство – это очень высокая планка, и мы всё время должны мысленно поднимать эту планку. Как отец Александр Мень говорил: стать христианином – это не прижаться к теплой печке, а пуститься в опасную и трудную экспедицию. А нам хочется, чтобы христианство как раз было теплой печкой: придти пожаловаться, батюшка приласкает, приголубит, и на этом всё кончается.

Конечно, в нашей жизни молитва, личная аскетическая жизнь занимает очень маленькое место. Молитва, которую мы совершаем наедине с собой, дома, по молитвеннику или без молитвенника, по одной книге или по другой. И уж для верующего человека абсолютно необходимо иногда ночью, вместо того чтобы спать, встать на колени и молиться, и полночи проплакать, когда никто не видит, когда об этом никто не знает.

Так вот эта внутренняя, личная жизнь во Христе, внутренняя личная жизнь в Боге, личная молитва, личная аскетическая жизнь много дает для того, чтобы решались житейские вопросы, потому что когда так выплачешь какую-нибудь проблему, то приходишь к ее решению. Вот об этом, братья и сестры, давайте поразмышляем в эти светлые, чудные, прекрасные пасхальные дни.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Воскресший!

* * *

Всех поздравляю с праздником, братья и сестры! Старайтесь всегда молиться. Будем стараться изо всех сил, чтобы наша личная молитва, наше личное христианство было на высочайшем уровне: наше личное исповедание, наша личная вера, чтобы это не было таким бытовым христианством. Сейчас иногда получается, что все освящают куличи, берут воду на Богоявление, чуть ли не на работе начальство говорит: идите в церковь, возьмите воды – уже до такого доходит. То есть как бы все верующие. А на самом деле всё-таки мы можем сказать про себя: наверное, я верю в Бога, только когда чувствуем, что сердце горит, как у апостолов по дороге в Эммаус, когда Воскресший шел с ними и толковал апостолам Евангелие на пути.

Так вот, братья и сестры, мы даже в этих случаях, когда сердце горит, только можем сказать одно: наверное, я всё-таки верю в Бога. А твердо мы можем сказать «я верю», наверное, только на смертном одре: когда, действительно, между жизнью и смертью стоишь, тогда понимаешь, веришь ты в Бога или нет. Но дай Бог, чтобы, действительно, эта вера была живой, чтобы это было горение, чтобы это было какое-то вечное открывание для себя всё новых и новых горизонтов Бога, а не просто что-то бытовое, что принято: принято воду крещенскую брать – я беру; принято куличи идти освящать – я иду освящать. Если посмотреть, какие толпы приходят в Великую Субботу освящать куличи, то можно подумать, что миллионы верующих людей в стране.

Когда после революции начались гонения, верующих людей осталось очень немного. Мы должны всё время себя спрашивать: моя вера – это что-то ритуальное или действительно это огромная правда о Боге, которая мне открылась и которой я живу, горю? Будем всегда стремиться служить этой правде.

Бог вас всех благословит!

Светлое Христово Воскресение. Пасха

Пасха в церкви Покрова Пресвятой Богородицы

(Российская детская клиническая больница)

15 апреля 2001 года

Литургия (Ин 1: 1–17)

Мы, дорогие братья и сестры, дожили до этой святой и спасительной ночи, когда по всей земле раздается глас «Христос воскресе!», и весь мир отвечает «Воистину воскресе!»

Мы дожили до того дня, когда празднуется Пасха Христова. И в этом году все христиане по всему миру, принадлежащие к разным народам, принадлежащие ко всем конфессиям, празднуют святую Пасху Христову вместе. Сейчас мы на разных языках читали Евангелие. Это особенно было значимо, и, наверное, к ивриту и греческому, к латыни и французскому и итальянскому надо было еще прибавить не только славянский, не только русский, но и английский, испанский и португальский, и языки народов Африки, и языки Азии, и языки всех народов, больших и малых. Потому что, действительно, по всей земле, во всяком народе, даже там, где основной религией является какая-то другая вера, – буддизм или синтоизм, как в Японии или в Китае, или в Индии, но во всех странах мира, включая исламские страны с их суровыми и строгими законами, везде есть христиане, везде есть те, кто проповедует Евангелие, кто живет по Евангелию, везде есть те, кто в сегодняшнюю ночь встречает Пасху Христову – удивительный праздник любви, мира и нашего особенного братства, нашего особенного союза, нашей отданности друг другу. Потому что в этот день мы, конечно, не просто вспоминаем, мы переживаем с вами те моменты, когда апостолы вдруг почувствовали, что Воскресший среди них.

Они были растеряны, разрушены горем, считали, что их Учитель не состоялся как пророк, как Мессия, не состоялся как Христос. Вы представляете, какое чудовищное разочарование пережили апостолы в эти дни, – дни Голгофы, распятия, смерти, погребения Иисусова, в дни, когда, казалось, всё рухнуло, все надежды, все чаяния, – в какие-то несколько дней?.. Еще неделю назад они, такие радостные, полные надежд, входили с Ним в Иерусалим, и вдруг всё рухнуло. Трудно представить степень их отчаяния, степень их внутренней разрушенности. Они разбежались кто куда, они возненавидели в эти дни, наверное, и самих себя, и друг друга и, наверное, своего Учителя. И только женщины остались верными, только они пришли к гробнице ранним утром воскресного дня, вот тем самым утром, которое мы с вами сейчас переживаем. Пришли, как мы с вами сегодня, крестным ходом к дверям храма, все вместе пришли и увидели камень отваленным от гроба. Пришли и пережили что-то такое, о чем даже не могли никому рассказать. А потом Петр с Иоанном, потом другие апостолы, а затем Фома, а следом – другие ученики…

Вот это чувство того, что Он здесь, что Он с нами, что Он рядом, охватывает мало-помалу всех. И Христос является ученикам, и они понимают, что это Он. И больше, чем 500 человек пережили эту встречу с Воскресшим, пережили для того, чтобы сначала в устной форме, а потом в записанном виде передавать друг другу Благую Весть, Евангелие. И так мы передаем эту книгу и весть о Воскресении, и всё то, что Христос нам говорит на страницах Евангелия, передаем друг другу уже две тысячи лет.

Конечно, замечательно, что сегодня можно в любом магазине, в любой церковной лавке, в любом месте купить Новый Завет. Но мне всё-таки кажется, что это такая книга, которую надо дарить друг другу. И как ученики Христовы несли Евангелие из страны в страну, переводили его на новые языки, так и мы с вами должны дарить друг другу Новый Завет, должны передавать Евангелие. Особенно – старшие младшим, старшее поколение – молодым.

Ведь это был замечательный обычай, когда бабушки дарили Евангелие внукам и внучкам, когда Евангелие дарили гимназистам и гимназисткам в день окончания гимназии. Да неужели у нее не было, у гимназистки восьмого класса, почти взрослой девушки, Евангелия?! Да было, конечно! И всё-таки дарили для того, чтобы оно потом было отдано кому-то из детей, потом внукам и т. д.

Эти семейные Евангелия, семейные Библии – какая это удивительная вещь! У меня знаете сколько накопилось Евангелий на разных языках, с разными надписями: мамам – от бабушек, внукам – от бабушек и дедушек и т. д.?! Я про многих даже не знаю, кто были эти люди. А вот не так давно, за границей, в одном городе, я купил маленький Новый Завет на итальянском языке с удивительно прекрасной надписью. Мать надписывает это Евангелие своему сыну, и, понятно, что нет уже в живых ни матери, ни сына, но тепло рук, которые передали некогда это Евангелие, эту маленькую книжку из одного поколения следующему поколению, сохранилось в этой книге.

И это очень важно, потому что христианство – это истина, которую мы передаем друг другу, которую мы передаем с теплом наших рук, с горением нашего сердца. Вот какая это истина! И сегодня мы с вами становимся ее причастниками и ее носителями в эту удивительную пасхальную ночь, когда вся земля, как колокольным звоном, наполняется звуками пасхального приветствия – Христос воскресе!

Светлое Христово Воскресение. Пасха

1 мая 2005 года

Литургия (Ин 1: 1–17)

Христос воскресе! Воистину воскресе! На всех языках мира [раздается] эта радостная весть по всей земле, по всей нашей планете. Христос восстал от мертвых, победил смерть, даровал нам новую жизнь и даровал нам ту полноту жизни, о которой говорится в сегодняшнем Евангелии. Христос восстал из мертвых и победил все наши страхи, все наши болезни. Христос воскрес, и мы стали другими. И мир стал другим, и мир понял, что такое любовь, которую заповедал нам Сам Господь, когда сказал: «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас. И по тому узнают все, что вы Мои ученики, что любовь имеете между собою». Эта любовь мало-помалу преображает мир, как закваска, которая квасит всё тесто.

Подвиг святых, праведников, которые в каждом поколении от времени апостолов и до сегодняшнего дня рождались и рождаются, опыт святых и праведников дает нам понять, чтó это такое, когда всё изменяется в жизни. Опыт святых – это опыт служения, бескорыстного и радостного служения близким. Опыт святых – это опыт жизни в Царствии Божьем, которое уже осуществляется среди нас, уже осуществляется в этом мире.

Сегодня, когда через час или полтора закончится эта Божественная литургия, мы отправимся домой, в гости, мы будем звонить по телефону нашим друзьям, поздравлять их с праздником Пасхи, мы будем звонить близким и не очень близким нам людям, с которыми мы, может быть, два-три раза в год разговариваем, а то и всего лишь один раз в год, на Пасху. И будем делиться с ними этой радостью, радостью Воскресения.

Быть может, мы встретим сегодня или в ближайшие дни среди наших родных, друзей, сослуживцев, среди наших знакомых – людей неверующих, людей, которые, может быть, и не услышат, если мы начнем говорить им о Евангелии, о вере, о Боге. Но давайте передадим им от сердца к сердцу нашу радость, радость о Христе, победившем смерть, радость о Христе, Который царствует, одерживает победу и торжествует для того, чтобы торжествовали все мы, каждый и каждая из нас.

Christus vincit! Christus regnat! Christus imperat![23]Давайте на русском и на других языках мира, если есть у нас друзья, которые не говорят по-русски, возвещать эту радость, нести ее всем и каждому. Потому что Христос, действительно, воистину воскрес и победил все наши беды, победил всё черное в жизни и даровал нам новую жизнь.

Бог вас всех благословит, братья и сестры!

Христос воскресе!

Светлое Христово Воскресение. Пасха

23 апреля 2006 года

Литургия (Ин 1: 1–17)

На разных языках мира звучит сегодня Благая Весть Христова. Все языки планеты исповедуют веру в Умершего и Победившего смерть, и Воскресшего из мертвых, и Пребывающего среди нас Господа Иисуса Христа!

Мы восклицаем вместе с учениками в Эммаусе: «Останься с нами, Господи!» Потому что так важно, чтобы это ощущение присутствия Воскресшего среди нас в каждый миг нашей жизни царило в нашем сердце. Останься с нами, Господи, – восклицаем мы в этот день, потому что знаем, что без Христа, без Его присутствия в нашей жизни и жизни-то нет никакой. Мы – это люди, живущие в разных странах, на разных широтах, говорящие на разных языках, имеющие разный цвет кожи и разрез глаз. Но всех нас объединяет вера в Воскресшего, вера в Пребывающего среди нас, вера в Господа, Который царит в сердце каждого и каждой.

Как говорит святой Иоанн Златоуст: «Кто благочестив и любит Бога, – да насладится этим прекрасным и светлым торжеством. Кто – раб благоразумный, да войдет он радостно в радость Господа своего. Кто истомил себя постом, пусть получит ныне динарий. Кто работал от первого часа, пусть сегодня примет справедливую плату. Кто пришел после третьего часа, – пусть начнет приятно праздновать. Кто пришел после шестого, пусть не имеет никакого сомнения, ибо он ничего не теряет. Если кто опоздал и к девятому, пусть придет без всякого колебания. Если кто пришел только в одиннадцатом, пусть не побоится, что промедлил, ибо Хозяин, будучи щедр, принимает последнего так же, как и первого; и дает приют для отдыха пришедшему в одиннадцатом часу, как и работавшему с первого; и последнего Он милует, и о первом печется; и тому дает, и этого одаряет; и дела принимает, и намерения приветствует, и действие ценит, и желание хвалит. Поэтому войдите все в радость Господа своего, – и первые, и вторые, получите награду. Богатые и бедные, веселитесь друг с другом. Воздержные и невоздержные, почтите этот день. Постившиеся и не постившиеся, возвеселитесь сегодня. Трапеза полна – насладитесь все. Телец велик: пусть никто не уйдет голодным. Все наслаждайтесь пиром веры; все получúте часть богатой благости. Пусть никто не плачется на бедность, ибо настало Царство для всех. Пусть никто не скорбит о грехах, потому что из гроба воссияло прощение. Пусть никто не страшится смерти, ибо нас освободила смерть Спасителя: ее угасил Тот, Кого она держала в своей власти. Восторжествовал над адом Сошедший во ад. Горько пришлось аду, когда он вкусил Его плоти. Исайя, прозрев это, воскликнул словами: “Горько пришлось аду при встрече с Тобою в преисподней”. Горько, ибо он упразднен; горько, ибо подвергся поруганию; горько, ибо он умерщвлен; горько, ибо подвергся разрушению; горько, ибо он был заключен в оковы. Принял тело, и вдруг попал на Бога; принял землю, а встретил Небо. Он принял то, что видел, и попался на то, чего не видал. Смерть, где твое жало? ад, где твоя победа? Воскрес Христос, – и ты повержен. Воскрес Христос, – и пали злые духи. Воскрес Христос, – и радуются Ангелы. Воскрес Христос, – и жизнь вступила в свои права. Воскрес Христос, и – ни одного мертвого в гробу. Ибо Христос, воскресши из мертвых, положил начало воскресению всех умерших. Ему слава и власть во веки вечные. Аминь».

Снова и снова, братья и сестры дорогие, поздравляем вас с великим праздником Пасхи Христовой! Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь! Постараемся прожить эти дни в ощущении того, что Воскресший, действительно, находится среди нас, там, где двое или трое собраны во имя Его.

Христос воскресе!

Неделя 4-я по Пасхе, о расслабленном

26 мая 2002 года

Ранняя Литургия (Ин 5: 1–15)

Христос воскресе! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! «Кто Этот Человек, Который сказал тебе: возьми одр твой и ходи?» – с этим вопросом обращаются иудеи к исцеленному, о котором мы только что прочитали в начале 5-й главы Евангелия от Иоанна. «Кто Этот Человек?» – спрашивают его иудеи. И сам [расслабленный] на вопрос Иисуса, хочет ли он стать здоровым, отвечает: «Но человека не имам», – нет у меня человека, который бы мне помог опуститься в купель, когда возмутится вода; вот поэтому, пока я приду, кто-то другой окажется там раньше.

Вот если мы с вами, братья и сестры, внимательно прочитаем это евангельское чтение, очень внимательно, заботясь о том, чтобы понять каждое его слово, мы увидим, что одно из ключевых слов в этом евангельском чтении – это человек. Иисус являет нам тут Себя как Человека. Но в этом Человеке действует сила Божья. И сам Этот Человек выступает здесь как присутствие Бога среди людей. Но, повторяю, Евангелие говорит – Человек, Человек и еще раз Человек!

А мы с вами очень часто забываем об этом. Для нас всё-таки наш Господь Иисус Христос как-то больше Бог, чем Человек. И в этом – страшная язва нашей веры. Мы как-то незаметно скатываемся в ту сторону, которая называется монофизитской, когда верующие христиане не признают в Иисусе Человека, а видят в Нем только Бога. И это, действительно, большая беда нашей веры, потому что, не видя в Иисусе Брата, а видя в Нем только Божие присутствие здесь, на земле, мы на самом деле перестаем быть христианами. Самое главное, самое существенное из нашей жизни уходит. А потом мы спрашиваем: почему в Евангелии, в апостольских Деяниях, в других книгах описываются эти удивительные исцеления, удивительные события с людьми, а в нашей жизни этого не бывает? А не бывает этого в нашей жизни по очень простой причине: потому что мы не чувствуем, что встреча наша состоялась с Иисусом как с Человеком, как с Учителем из Назарета, как с тем Человеком, через Которого нам открывается Бог. И этого человеческого измерения христианства, которое как-то мало присутствует в наших сердцах, мало присутствует в нашей вере, очень часто так не хватает нам, так мало его, что просто не знаешь, чтó делать.

Попытайтесь, читая Евангелие, пройти за Иисусом, как идут за ним апостолы, которые поначалу ничего не предполагают об этом Человеке, ничего не знают о Его Божественной природе, а знают только о человеческой Его природе. Вот давайте и мы с вами попытаемся, как ученики, пройти за Иисусом.

Давайте в эти пасхальные дни, когда во время богослужений читаются Деяния апостолов, когда мы как-то ближе всего к апостольскому времени, попытаемся перечитать Евангелие не просто как священную книгу, но как будто каждый и каждая вместе с учениками идет вслед за Иисусом. Я уверен, братья и сестры, что тогда очень многое лишнее уйдет из нашей жизни. Очень многие страсти, которые нас разрушают, исчезнут; очень многие глупости, которые живут в нашем сознании, исчезнут, но мы обогатимся удивительным богатством.

И когда сегодня Деяния апостолов рассказывают о Тавифе, то они говорят, что она была ученицей. И другие ученики и ученицы были тут. Так вот, первое название христиан – это ученики. И дай Бог нам с вами всеми быть учениками Того, Кто пришел в этот мир, чтобы умереть за нас и воскреснуть нашего спасения ради, Того Человека, Которого Сам Бог называет – «Сын Мой Возлюбленный».

Вот что мне хотелось сказать вам сегодня. Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь!

Христос воскресе!

Неделя 5-я по Пасхе, о самарянке

13 мая 2001 года

Литургия (Ин 4: 5–42)

Приходит час, говорит Христос самарянке, и ныне наступил уже, когда те, кто поклоняется Богу по-настоящему, будут поклоняться Ему не на этой горе и не в Иерусалиме, но в духе и истине, ибо именно таких ищет Бог. Вот о чем нам говорит в сегодняшнем Евангелии Господь наш Иисус Христос.

Поклоняться Богу в духе и истине – на самом деле это гораздо труднее, чем в Иерусалиме, или на этой горе, или в любом другом месте, которое мы почитаем как святое. Гораздо труднее поклоняться Богу в духе и истине, но насколько труднее, настолько и прекраснее. И вот это очень важно понять. Именно поэтому к такому Богопочитанию, конечно же, нам необходимо стремиться.

Я понимаю, и все мы с вами понимаем, что это очень непросто. Но дает нам Господь пройти по этой дороге, открывает Он нам этот путь. Потому что, действительно, для человека, уже даже не ХХ, а XXI столетия, конечно, какие-то половинчатые пути уже невозможны. И если когда-то там, в минувшие века, была возможна такая традиционная религиозность, которая основывалась только на следовании обычаям и ритуалам, то сегодня такая религиозность устраивает человека в течение двух-трех месяцев его жизни, а потом мы очень быстро понимаем, что это не нужно. И либо просто-напросто забываем о том, что пытались стать верующими, уходим от этого, либо уже всё-таки нащупываем вот этот удивительный путь, о котором говорит Христос. Нащупываем путь поклонения Богу в духе и истине, когда, действительно, всякое место становится святым, как еще в псалме сказано: «На всяком месте владычества Твоего благослови, душе моя, Господа».

И когда всякое мгновение жизни тоже становится святым, когда мы научаемся этой самой лучшей, самой удивительной и самой прекрасной науке – жить каждое мгновение в Божьем присутствии, каждое мгновение чувствовать, что с нами Господь, что здесь Господь, что рядом Господь, когда всё это открывается нам, дорогие братья и сестры, – тогда, действительно, по-настоящему изменяется наша жизнь. И тогда оказывается, что не так страшны наши слабости и болезни, потому что в них входит Господь и проводит нас через них. И тогда оказывается, что не так страшны те испытания, которые выпадают на нашу долю, порою очень трудные, порою очень серьезные испытания: когда мы с Богом, их можно пройти и можно преодолеть. Оказывается, что вообще всё, что в нашей жизни с нами приключается, если мы чувствуем Его присутствие всегда, если мы ощущаем святость каждого момента жизни и если мы ощущаем святость каждого места во вселенной, – тогда, действительно, всё изменяется, всё вокруг нас, в конце концов, преображается. И, конечно, это происходит в том случае, когда мы не от времени до времени вспоминаем о Боге и о нашей вере, а когда мы живем полностью внутри нашей веры. Повторяю: когда эту святость мы чувствуем каждое мгновение нашей жизни. Конечно, не просто научиться этому. Но дает нам это Господь. И вот давайте в пасхальные дни, всё еще продолжающиеся, благодарить Бога за то, что эту удивительную возможность Он нам дает, и за то, что этой удивительной науке Он нас учит.

И да благословит, да хранит, да укрепит вас, дорогие братья и сестры, Господь!

Неделя 5-я по Пасхе, о самарянке

2 июня 2002 года

Литургия (Ин 4: 5–42)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Мы с вами, братья и сестры, сейчас слышали, что говорит Иисус, как говорила жена-самарянка с нашим Господом. Мы как будто были свидетелями этого разговора, когда уставший от дороги Иисус присел у колодца. И вот пришла женщина за водой со своим кувшином. И здесь очень важно понять, что встреча ее, жены-самарянки, с Иисусом совершилась в тот момент, когда эта женщина меньше всего думала о духовном, о Божьем, о чем-то высоком. Она пришла к колодцу только для того, чтобы взять воду, – по хозяйственной надобности. И в это время она встречает Иисуса.

Наша с вами встреча с Господом тоже может постоянно происходить в такие минуты, когда мы меньше всего думаем о чем-то возвышенном. Наверное, это одно из важнейших доказательств того, что вера – это не что-то пустое, потому что не в тот момент, когда мы настраиваем себя на что-то важное, но в самые неожиданные минуты жизни входит в нашу жизнь Иисус, открывается нам нечто такое, удивительное, когда, может, раз в жизни мы видим небо отверстым и ангелов Божиих, нисходящих и восходящих к Сыну Человеческому, как говорится в конце первой главы Евангелия от Иоанна.

И вот состоялась эта встреча в самый неожиданный момент, встреча тоже совершенно неожиданная, потому что не было принято в те времена вступать в разговоры с женщинами лицам мужского пола, а особенно учителям Закона, наставникам, проповедникам (ведь Господь и воспринимался окружением как один из мудрецов того времени, каким был Шамай, каким был Гиллель и другие древнейшие мудрецы и того времени, и более раннего, и более позднего). Итак, Он начинает разговор с этой женщиной. Ученикам непонятно, как может такое случиться, потому что это как-то совершенно не входит в их планы, не входит в то, чтó они чувствуют и чтó они понимают о своем Учителе.

Иисус ведет с самарянкой удивительный разговор и обращается к ней со словами, которые мы, к сожалению, не всегда помним, о том, что те, кто поклоняется Богу по-настоящему, не на горе Гаризим и не в Храме в Иерусалиме, но в духе и истине должны поклоняться Богу. И вот это «в духе и истине», формулу эту, конечно, очень важно понять как-то сердцем и душой. Потому что, поклоняясь Богу в духе и истине, мы встречаем Бога не только здесь, под этими сводами, но в самых неожиданных местах, везде, где только можем оказаться. Вспомните слова 138-го псалма: «Камо пойду от Духа Твоего? И от лица Твоего камо бежу? Аще взыду на небо – Ты тамо еси, аще сниду во ад – тамо еси. Аще воз[ь]му криле мои рано и вселюся в последних моря – и тамо бо рука Твоя наставит мя, и удержит мя десница Твоя»[24].

Это замечательные слова, и говорят они, как сегодняшнее Евангелие, как сегодняшняя эта простая фраза Иисуса о том, что по-настоящему Богу надо поклоняться в духе и истине. И эти слова псалма и Спасителя нашего, они раскрывают на самом деле глубочайший смысл веры, ради которой не надо совершать какие-то далекие странствия, потому что вот здесь Бог и здесь Его Возлюбленный Сын и Единородный – Господь наш Иисус.

Вот что мне хотелось сказать. Имею в виду и то, конечно, что в нынешнее время все разъезжаются кто куда. Очень важно, отрываясь от этого пола, на котором мы привыкли молиться Богу в конкретные дни и часы, не отрываться от Бога. А то иногда слышишь, как потом кто-то из нас говорит: вот я четыре или пять месяцев была на даче и как-то оторвалась от Бога. Как так можно?! С тобой Евангелие, с тобой молитвослов, с тобой какие-то другие книги минимальные, которые можно положить в сумку. На самом деле Евангелие с молитвословом не весят ничего. Кроме того, и за городом сейчас повсюду открываются храмы. Почти в каждом дачном поселке есть своя церковь. Ну, а если вы где-нибудь подальше от Москвы, тоже в тех местах, где еще не то что лет десять, но и четыре года назад не было церкви, теперь она уже появилась.

Поэтому ни в коем случае нельзя отрываться от Бога. И, повторяю, даже если нет ни церкви, ни креста какого-нибудь у дороги, в радиусе, там, пятидесяти или тридцати километров, – Бог-то с нами, Христос-то среди нас, как Он обещал: «Во все дни до скончания века». И в воскресные дни, и в праздничные дни – «во все дни до скончания века». Поэтому не будем никогда отрываться от Бога, где бы мы ни оказались, в какой деревне, в какой стране, кто знает, в каких еще условиях мы можем оказаться, – никогда не будем отрываться от Бога, а будем всегда стараться в духе и истине поклоняться Ему. А слова Евангелия, которые доходят до самых глубин нашего сердца, всегда нам помогут в этом, потому что, когда мы читаем Евангелие, Сам Иисус говорит с нами.

Христос воскресе!

Неделя 6-я по Пасхе, о слепом

16 мая 2004 года

Литургия (Ин 9: 1–38)

Христос воскресе из мертвых! Христос воскресе! «От века не слышано, – говорит исцеленный слепой в сегодняшнем Евангелии, – чтобы кто-то отверз очи слепорожденному». Такого, действительно, не слышано от века. И вот приходит в наш мир наш Господь Иисус Христос именно для того, чтобы отверзать очи слепым, и не просто ослепшим от болезни, а тем, кто никогда не видел.

Мы с вами, братья и сестры, в чем-то очень похожи на этого слепорожденного. И рассказ об этом чуде – это рассказ о нас. Или давайте так скажем: как было бы прекрасно, если бы рассказ об этом чуде был бы рассказом о нас, о том, как нам отверзает очи Господь, о том, как нас делает Христос зрячими, о том, как нам дарует Господь духовное зрение – нам, действительно не видящим в этой жизни очевидные вещи, потому что без Бога, без Христа, без благодати Божьей мы ничего не понимаем, не знаем самых очевидных вещей. Мы часто напоминаем людей, которые находятся в темной комнате, могут ощупать какие-то вещи, но при этом не знают, чтó нарисовано на картинах, которые висят на стенах, чтó написано в книгах, которые лежат на книжных полках или на столах, потому что темно.

И вот приходит Христос, и вдруг вспыхивает в нашей жизни свет, свет, который просвещает всех – Lumen Christi, который делает нас, действительно, новыми людьми. Самое, наверное, страшное, братья и сестры, когда мы с вами принимаем какие-то установления христианства, но не принимаем Христа. Так бывает, что человек начинает поститься, начинает выполнять какие-то другие требования аскетики, а вот Христос в его сердце еще не вошел. Более того, такой человек даже сопротивляется иногда Христу, как эти люди в сегодняшнем Евангелии, которые восклицают: мы знаем, что с Моисеем говорил Бог, а Кто это, откуда Он, мы не знаем. Мы знаем, чтó написано в святых книгах, говорят они, но мы не знаем Этого Человека и не хотим знать.

И с нами, братья и сестры, ведь тоже такое бывает. Когда мы, я повторяю, принимаем формальные установления Церкви, аскетические правила, какие-то традиции, но не можем открыть сердце навстречу Христу, – вот от этого, прежде всего от этого, от такого формально принятого христианства надо просить исцеления. Действительно, наступает момент в жизни каждого, рано или поздно, когда Христос входит в нашу жизнь, в наше сердце, изменяет в нашей жизни всё. И тогда вдруг оказывается, что уходит куда-то зависть, уходит ненависть, раздражение и, прежде всего, уходит куда-то страх. Потому что человек, который живет вне Бога, всегда боится. Это участь человека с древнейших времен, еще с тех времен, когда люди жили в пещерах и одевались в шкуры. Участь такая у человека – бояться: бояться всего – грозы, диких животных, атмосферных явлений и т. д., бояться друг друга. И в нас это осталось, и мы боимся. Боимся будущего, боимся болезней, боимся потерять работу, боимся осложнения отношений с людьми, – много чего мы боимся.

Но вдруг приходит в мир Христос, и всё изменяется, и уходят эти страхи. И оказывается, что, может быть, и сил не так уж много, что, может быть, и другие обстоятельства не так уж складываются в пользу нас, но бояться, оказывается, нечего. Потому что когда Господь с нами, тогда всё в нашей жизни устроено так, что мы уже не боимся. Кто-то подсчитал, что в Библии Бог говорит людям – не бойтесь – 350 с лишним раз, прямо-таки по числу дней в году. Не бойтесь – говорит нам Бог устами Своего Возлюбленного Сына; не бойтесь – говорит нам Бог в грозе. И вот когда входит эта весть в наши сердца, тогда, действительно, можно сказать: «Христос вошел в нашу жизнь, и теперь мы не боимся».

Две недели тому назад в Париже, в Кафедральном соборе Александра Невского на rue Daru были прославлены новые святые – мать Мария (Скобцова), ее ближайший сотрудник отец Димитрий Клепинин, Илия Фондаминский и сын матери Марии – Юрий (Георгий). Они были прославлены как святые мученики эпохи Второй мировой войны, мученики, которые не боялись, оказавшись в той страшной ситуации оккупированного Парижа. Мать Мария не боялась тайно проникать на Парижский велодром, где был устроен концентрационный лагерь для евреев, и приносить туда еду и воду. Она не боялась делать это, хотя прекрасно понимала, что наступит день, когда ее схватят и саму бросят в концлагерь. А потом, уже в лагере, она не боялась умереть в газовой камере, и других учила не бояться, помогала преодолеть страх. Вот это отсутствие страха у святых – ведь это не признак их особой сверхчеловеческой силы, это не признак их особенного могущества. Многие святые были очень слабыми людьми, слабыми физически и психически, но их глаза раскрыл Христос. Они и были теми слепорожденными, которые исцелены, и это делало их бесстрашными, по тому принципу, который Сам Христос высказал, обращаясь к апостолу Павлу: сила Моя в немощи совершается.

И мы с вами, братья и сестры, будем благодарить Бога за то, что он наделяет нас этой немощью, в которой совершается Его сила. И не будем бояться тех обстоятельств, в которые мы попадаем. Не будем бояться болезней, не будем бояться денежных проблем, не будем бояться других сложных ситуаций. Не потому, что мы такие сильные, не потому, что такова наша психологическая сопротивляемость, но потому, что с нами Христос. И будем говорить: Господи, наш Господи, никогда не оставляй нас, всегда будь с нами, всегда присутствуй в нашей жизни, всегда цари в нашем сердце. Потому что это главное, это самое существенное, это самое важное. И мать Мария, и отец Дмитрий Клепинин, и все остальные мученики и праведники, сколько их ни есть в истории христианства, все они были людьми, в сердце которых воцарился Христос, все они были водимы Богом. И это сделало их такими, какими они были.

Давайте и мы, братья и сестры, стараться никогда не рвать эту связь между нами и Господом. Потому что если будет эта связь в нашей жизни и будет Христос в нашем сердце, то жизнь наша будет другой, потому что мы сами будем другими. Действительно верующего человека отличает то, что в глазах его отражается не только мир с его проблемами (иногда, правда, и с его красотой), – в глазах верующего человека отражается Бог, отражается Христос. И будем нести в себе этот свет, потому что без него, без света Христова нет жизни, есть лишь жалкое существование. И будем помнить, что Господь, распахнувший однажды наши очи, однажды сделавший нас зрячими из слепых, всегда с нами, всегда здесь, всегда среди нас. Только мы, по какой-то нелепости, забываем об этом и порой не чувствуем этого. Отсюда все проблемы. Христос с нами во все дни до скончания века, как Он обещает нам это в последних словах Евангелия от Матфея.

Прислушаемся к нашим сердцам, прислушаемся к тому, чтó говорит Он нам, когда мы молимся. Ведь когда мы молимся, мы произносим слова молитвы, но не хотим услышать, что Он стоит рядом с нами и отвечает на наши слова. Поэтому в молитве очень важны не только слова, в молитве очень важно молчание. Помните, как владыка Антоний говорил не раз своим прихожанам: учитесь молчать в молитве, потому что когда вы всё время говорите, всё время произносите какие-то слова, вы не даете Богу ответить. И вы не можете Его услышать. Поэтому, братья и сестры, будем любить молитвенное молчание, потому что в эти минуты Сам Христос говорит с нами. С нами говорит Тот, Кто отверз наши очи, Тот, Кому слепой сказал: «Верую Тебе, Господи», – и поклонился Ему.

Бог вас всех благословит, братья и сестры. Будем все вместе сейчас совершать таинство Евхаристии, совершать таинство Тайной Вечери для того, чтобы не только причащаться Святых Христовых Таин, но быть участниками, Господи, Вечери Твоей Тайной и Твоими учениками.

Неделя 6-я по Пасхе, о слепом

28 мая 2006 года

Литургия (Ин 9: 1–38)

Сегодня последний раз в воскресный день в этом году мы пели с вами, братья и сестры, пасхальный тропарь и другие пасхальные песнопения, потому что подходят к концу дни Святой Пасхи, подходят к концу эти благодатные дни, когда мы вспоминаем о том, как являлся Воскресший Иисус ученикам. И не только вспоминаем, но и сами переживаем, как это переживали ученики. В сегодняшнем евангельском чтении Христос спрашивает исцеленного слепого: «Веришь ли ты в Сына Божьего?» Этот вопрос: «Веришь ли ты в Сына Божьего?» – задает Господь каждому и каждой из нас. И как важно, чтобы мы сказали: «Верую, Господи!» не только устами, но и сердцем, всей нашей жизнью, всем тем, чтó мы делаем, чем живем. Мы так же, как и слепорожденный из сегодняшнего Евангелия, исцелены Господом от слепоты. Нам открыт «свет миру» – Христос, Который сияет в наших сердцах.

Мы куплены дорогою ценою. Мы с вами, братья и сестры, не должны возвращаться на путь греха, не должны возвращаться на путь зла. Но как это трудно! И Церковь Христова, преподавая нам свои таинства, помогает нам не возвращаться на путь греха, а идти по этой трудной, узкой, как говорится в Евангелии от Матфея, но прекрасной и удивительной дороге. Нам даны таинства покаяния, елеосвящения и соборования. Нам дана Евхаристия, и, причащаясь Святых Христовых Таин в оставление грехов и в жизнь вечную, мы тоже, братья и сестры, прикасаемся к той великой благодати Божией, которая исцеляет. Христос, действительно, пришел в наш мир исцелить нас. Как говорит священник перед исповедью: «Ты пришел во врачебницу, да не исцелен не отыдешь». Как сегодня в Евангелии исцеляет Господь слепорожденного, вот так и каждому из нас надлежит быть исцеленным.

Братья и сестры, будем стремиться к тому, чтобы, действительно, всё в нашей жизни было новым, всё было обновленным дыханием Духа. Как это важно, как это трудно – не возвращаться на путь греха. Не случайно же говорят, что тот, кто старается, тому Бог поможет. Поэтому будем стараться и молиться от всего сердца, и читать Евангелие, и принимать участие в Таинствах Святой Церкви. Наверное, на этих трех основаниях зиждется духовная жизнь. И если мы, действительно, с вами полной грудью дышим, вдыхая воздух, который освящен присутствием Воскресшего, если мы чувствуем, что невидимо, но реально рядом пребывает Воскресший Христос, тогда, наверное, мы будем подниматься с вами, как по лестнице, которую изображает в своем творении преподобный Иоанн Лествичник, ступенька за ступенькой. Может быть, иногда оступаясь, иногда падая, иногда возвращаясь назад, но всё же подниматься, ступенька за ступенькой.

Я вам скажу, что лично я вообще боюсь высоты, и поэтому мне трудно подниматься на башни и колокольни. И вот несколько раз в жизни бывало, когда я поднимался куда-нибудь на колокольню, ступенька за ступенькой, и как-то я понимал, что то, что сейчас я прохожу, – вот эти ступеньки, – это образ того восхождения, того изменения, к которому Господь нас зовет, к которому Христос нас призывает. Поэтому будем вспоминать те моменты нашей жизни, когда нам приходилось подниматься на какую-нибудь высокую колокольню, ступенька за ступенькой, и помнить, что наша жизнь – это такое же восхождение.

Бог нас всех благословит, братья и сестры!

Седмица 6-я по Пасхе. Отдание праздника Пасхи

Среда, 7 июня 2000 года Литургия (Ин 12: 36–47)

Дорогие братья и сестры! Наверное, нам с вами надо молиться о том, чтобы наша вера была не вычитанным из книг знанием, а живым чувством и живым, естественным, пришедшим в наше «я», в наше нутро, знанием о том, что Христос, действительно, делает нас другими, действительно, преображает нашу жизнь и открывает перед нашими глазами абсолютно новый мир. Но, в самом деле, в сегодняшнем Евангелии это тоже предельно ясно. Это очень трудно – пережить настоящее христианство. Как от него, от этого исцеленного слепого, отворачиваются люди, как его пытаются толкать на какие-то заявления о том, что этот Человек – грешник! Так и с нами, когда мы действительно становимся христианами, начинают происходить вещи сложные, трудные.

Христианство – это трудно. И совершенно естественно, что технократическая цивилизация XVIII, XIX и XX веков всё-таки предложила в виде такого секулярного общества и секулярной культуры – альтернативу христианству. Потому что так жить легче – вне Бога. Вне евангельской вести о Боге жить много проще, по-земному гораздо надежнее. Поэтому мы не должны упрекать мыслителей и, главное, саму жизнь последних веков, что она предложила христианству эту светскую альтернативу. Это совершенно естественно.

Более того, мне кажется, что это, действительно, чудо, что в таких условиях технократической цивилизации всё-таки остаются в нашем мире настоящие христиане, такие, как были в I веке, в апостольские времена, а потом – во II, в III, V, VIII, в XII веках. Вот это мне кажется, действительно, чудом, что есть и в наше время подлинные христиане. И тут становится ясно, что никакая технология на самом деле не может «победить» Бога. Я думаю, что мы должны над этим как-то серьезно задумываться.

Один из таких настоящих христиан сегодня находится в Москве. Это Жан Ванье. И я напоминаю, что завтра в Пироговской школе, в 5 часов вечера, будет с ним встреча для тех, кто этого захочет. Мне кажется, что очень важно этой возможностью воспользоваться. Другое дело, что очень часто всё и кончается встречей. Вы знаете, на встречи с Жаном Ванье приходят тысячи людей, а когда дело доходит до какой-то ежедневной жизни в общине «Вера и свет», тут оказываются уже единицы. Я не хочу делать никаких выводов, но всё-таки наше христианство познаётся через что-то реальное, а не через то, сколько грехов мы рассказываем на исповеди, или через то, сколько поклонов мы положим. Вот об этом тоже нужно хотя бы немножко думать для того, чтобы было что-то абсолютно реальное в нашей жизни, что делает нас христианами, а не просто только одни высокие мысли. Потому что высокие мысли могут всех без исключения людей посещать, а такое простое, что является действительно христианством, – это всё-таки очень трудная дорога.

Меня, на самом деле, огорчает, что сегодня средства массовой информации предлагают такой упрощенный вариант христианства. Выходит, что достаточно повязать платочек, достаточно не есть мясного и молочного в течение семи недель Великого поста, достаточно на ближайшем переходе в метро купить молитвослов и акафистник, и всё – ты уже «христианин», ты уже «православный человек». На самом деле, конечно, всё это не так. Часто люди на исповеди жалуются, что ничего не получается, что всё трудно, что всё валится из рук, что ходишь по кругу и т. д.

Друзья мои, ведь это же абсолютно естественно, и часто десятилетиями ничего не получается, чтобы потом всё-таки вышло в конце концов. Скажу, что всё настоящее дается работой, дается трудом. А сразу, вот так просто, ничего настоящего не происходит. Поэтому не надо никогда бояться никаких трудностей и сложных периодов в жизни, не надо никогда бояться срывов каких-либо и т. д. Потому что подлинное, настоящее созидается, как строили средневековые соборы, – веками. Что там можно построить за три месяца или за полгода? Только многоэтажку, которую потом, через сорок лет, обрекут на разрушение, как сейчас разрушают московские пятиэтажки. Но они, конечно, сыграли огромную роль, и все мы им бесконечно благодарны, потому что люди, благодаря этим пятиэтажкам, вышли из подвалов и коммуналок. Так что это сравнение, как и всякое, хромает. Но всё-таки эти пятиэтажки оказались очень недолговечными. Вот Нотр-Дам, или Кёльнский собор, или Успенский собор во Владимире, стоят, и сколько еще будут стоять! Но, понимаете, эти соборы строились веками.

Мы тоже создаем себя упорным трудом, и не сразу это происходит. Поэтому не будем отчаиваться, когда нас постигают трудности, как нам кажется сегодня – испытания. Потом пройдет пять, семь, восемь лет и окажется, что эти испытания не такие трудные, как нам представляется сегодня. Будем стараться не разрывать той связи с Богом, которая всё-таки только тогда есть у нас, когда мы трудимся, когда мы не оставляем ежедневной работы, которая, разумеется, нас утомляет, но другого пути к Богу нет! И не будем забывать об этом. Будем знать, что когда мы идем по трудной дороге, в конце концов, нас ждет тот момент, который пережил слепой в сегодняшнем Евангелии, – момент встречи со Христом, бесконечно радостной, но опять-таки вызывающей к жизни нового уровня трудности. Но если нет трудностей, то нет и жизни.

Вознесение Господне

5 июня 2003 года

Литургия (Лк 24: 36–53)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Удивительный и странный этот день – праздник Вознесения Господня! Праздник, когда вспоминаем, как зримо уходит Христос, как Он возносится на небо для того, чтобы быть вместе со всеми нами. Небо в Священном Писании – это образ Бога. А ведь небо везде над нами и Христос везде, где бы мы ни находились: в церкви, или дома, или в дороге, или в другой стране, – в Европе, в Азии, в Америке, в Австралии – везде Христос, везде Небо, везде ждет нас Господь. Вот это, дорогие братья и сестры, главное содержание нашей жизни: Христос рядом, Христос здесь, Христос с нами. Наверное, важнее всего, чтобы мы всегда это чувствовали. Как говорит Он Своим ученикам и нам с вами: «Я остаюсь с вами во все дни до скончания века». Я остаюсь, вот это εγώ μεθ' υμών ειμί. Это значит – именно здесь Я остаюсь, присутствую. Я тут, Я рядом с вами во все дни до скончания века.

Очень часто мы размениваем нашу веру на какие-то мелкие вещи – на какую-то съеденную или не съеденную котлету, на какой-то не так брошенный взгляд, на какое-то не так пережитое то или иное число в календаре. Бывает, люди говорят, что давно не были в церкви из-за работы или из-за того, что ухаживали за больным, или сами были в больнице. Но ведь если мы не приходим в церковь, это еще не значит, что мы отрываемся от Бога.

Владимир Сергеевич Соловьёв, который был великим христианским мыслителем и великим христианином в России, вообще редко бывал в церкви. И это не делало его христианином меньше, потому что он знал, чтó такое – жить в Боге, чтó такое прикосновение Божьей десницы, как жить каждое мгновение жизни, ощущая присутствие Божие. Вот это главное. И очень важно, чтобы никакая сила не могла оторвать нас от Бога.

Бывает так, что человек не может поститься по состоянию здоровья, потому что у него какая-то болезнь, которая требует, чтобы он ел бульон или молочную пищу. Но разве это может оторвать от Бога?! Разве это может построить преграду между Богом и человеком? А мы с вами, братья и сестры, всё время занимаемся этим. Мы всё время находим какие-то мелочи, из которых строим преграды между нами и Богом. Мы, в конце концов, превращаемся очень часто в каких-то фарисеев, которые разменяли веру в Бога на соблюдение тех или иных правил и ритуалов.

Больше Бога пускать в жизнь, в каждое мгновение, что бы мы ни делали дома, с детьми, внуками, правнуками, на работе, на улице, где бы ни находились – в деревне, в городе, в поездке, в другой стране, везде пускать Бога в жизнь, везде Бога больше чувствовать, потому что везде с нами Христос. И во Христе нам открывается всегда Путь, Истина и Жизнь.

Праздник Вознесения – это праздник всеприсутствия Христова в нашей жизни, полной открытости Господа всему миру, каждому человеку, каждому из нас, где бы мы ни были и что бы мы ни делали. Только одно отлучает нас от Бога – наши злые дела. Не будем делать ничего злого, будем стараться вырастать из нашей злобности, и тогда ничто не отлучит нас от нашего Господа.

И вы знаете, что еще мне хочется сказать? Очень часто люди говорят, что не успевают прочитать молитвенное правило. Но гораздо реже мы переживаем о том, что не читаем Евангелие. Мы как-то затыкаем уши. Христос нам говорит, а мы затыкаем уши. И опыт показывает, что человек, который читает Слово Божие, не может не молиться, потому что молитва рождается сама из чтения Слова Божия. А мы очень часто избегаем читать Слово Божие. И говорим: вот молиться я еще успеваю, а Евангелие я не читаю, а Библию читать не успеваю. И что же тогда получается? Молитва человека, который не читает Евангелие, пуста, суха, это только прочтение слов, потому что мы говорим в пустоту, когда мы читаем молитвы, не прочитав перед этим Евангелие, не вслушавшись в то, чтó нам Сам Бог говорит устами пророка или устами Своего Возлюбленного Сына.

Мы удивляемся, почему у нас такая сухая молитва. Почему мы не молимся с радостью и слезами? Почему мы просто вычитываем правило, почему нам трудно читать правило, почему нам не дается правило? Да по одной только причине: потому что мы от себя отталкиваем Слово Божие и обращаемся в молитве не к Богу, а в пустоту. Потому что молитва наша человеческая может быть только ответом на то слово, которое обращает к нам Бог. И вот когда наша молитва будет ответом на Слово Божие, ответом на то, чтó мы слышим, читая Священное Писание, тогда она будет живой, вот тогда каждое мгновение молитвы – это будет, действительно, встреча с Господом, вот эта вознесенская встреча, когда Христос, который только в Палестине был вместе со Своими учениками, вдруг оказался везде, – в любом городе, в самом отдаленном поселке, на самом отдаленном острове.

Христос возносится для того, чтобы быть везде с нами, куда бы нас ни занесла судьба.

Вы вспомните книгу отца Александра Меня «Сын Человеческий». Ничто не заменит Евангелия, говорит отец Александр. Тысячи книг написаны, говорит он, о Евангелии, о Христе, но ничто не заменит Евангелия. И книга эта, которую я предлагаю, говорит наш дорогой батюшка, она только к тому призвана, чтобы помочь прочитать Евангелие каждому и каждой самостоятельно. И вот это, наверное, самое главное.

Вы подумайте, сколько было написано книг в древности, на Востоке, египтянами, ассирийцами, филистимлянами и другими разными народами Древнего Востока. Сколько было написано книг римлянами и греками. И какой огромный процент из этих книг был утрачен, погиб, потому что не было книгопечатания, книги хранились только в рукописных экземплярах. Поэтому они погибали, исчезали. От многих книг в античной литературе остались одни названия. Мы знаем названий в десять раз больше, чем сохранилось книг. А книги Слова Божия, несмотря на всё это, до нас дошли. Вы подумайте: это само по себе уже чудо, что Евангелие, записанное на каких-то клочках папируса, сохранилось, что христианам его удалось сохранить для нас, что у нас есть Слово Божие, что оно обращено к нам.

И повторяю, братья и сестры, через чтение Слова Господь воспламеняет наши сердца, и тогда рождается жаркая и полная любви молитва к Богу, которая освещает всю нашу жизнь.

Вот что мне хотелось, братья и сестры, сказать в этот замечательный, в этот удивительный и прекрасный день.

Конечно, не все успели исповедаться, говоря со священником с глазу на глаз. Но, братья и сестры, помните, что вы были все на исповеди не так давно. И поэтому те, кто в течение Великого поста и пасхального времени исповедался, конечно же, могут сегодня причаститься Святых Христовых Таин. Потому что как это не причаститься в такой удивительный день? Как это не принять участие в Тайной Вечере, когда Христос сегодня везде, когда весь мир встретил Его в день Вознесения?!

Поэтому давайте, у кого на сердце есть что-то такое, что необходимо исповедать, мы молча скажем об этом нашему Господу, как мы говорим: Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, а я, священник, только свидетель. Вот Он и стоит перед нами, и мы смиренно исповедуем Ему наши грехи для того, чтобы получить прощение. И прощает, разрешает нас Господь от всех грехов, а я, недостойный иерей, властью Его, мне данной, прощаю и разрешаю вас от всех грехов ваших во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

И ждет нас вознесшийся Христос, вознесшийся для того, чтобы быть всегда с каждым и каждой из нас везде. И даже если «воз[ь]му криле мои рано и вселюся в последних моря – и тамо бо рука Твоя наставит мя, и удержит мя десница Твоя». Вот об этом именно говорится в псалме 138-м. Ждет нас Христос, и как же счастливы мы, что живем во времена Нового Завета!

Попразднество Вознесения Господня

Пятница, 10 июня 2005 года Литургия (Ин 14: 1–11)

Поздравляю вас, братья и сестры, с продолжающимся праздником Вознесения. Да хранит, да укрепит, да благословит вас Господь!

Иногда говорят, что Вознесение – это момент, когда Христос уходит от нас. На самом деле, конечно же, это не так. На самом деле суть этого явления Христа ученикам и нам с вами заключается в том, что Он остается здесь, что Он остается с нами, среди нас «во все дни до скончания века». И вот это очень важно – чувствовать Его присутствие в нашей жизни, Его присутствие в наших сердцах. Потому что когда, по каким-то причинам, мы перестаем – из-за житейских забот, из-за проблем, которые нас со всех сторон окружают, – чувствовать Его присутствие среди нас, Его присутствие здесь, в этом мире, нам становится очень тяжело, мы обнаруживаем, что повсюду тупики, куда ни пойдешь. Но когда мы чувствуем, что с нами Христос, что здесь Господь, то совсем по-другому складывается наша жизнь, совсем по-другому мы выходим из всех ситуаций, в которых мы оказываемся, потому что действительно и воистину с нами Господь, здесь Христос. Не там, в шатре лазурном, как писал Владимир Соловьёв, не за пределами иных миров, но здесь, среди нас. И вот это, по-моему, самое важное в Евангелии от Матфея, эти последние слова: «Я остаюсь с вами во все дни до скончания века. Аминь». Это последняя строка, последний стих Евангелия от Матфея.

В древности был такой обычай: чтобы самое главное было не в начале, а в конце, называлось это – σφραγίς, печать. И вот такой печатью в Евангелии является именно эта фраза – «Я остаюсь с вами во все дни до скончания века». Давайте никогда не забывать об этом и, читая Священное Писание, читая Евангелие и молясь иногда по молитвослову, иногда своими словами, а иногда по четкам.

Для меня как-то особенно значима молитва по четкам, когда соединяется «Отче наш» с молитвой Богородице, а для каждого – свое.

Но когда мы читаем Евангелие, когда мы молимся, когда мы причащаемся Святых Христовых Таин, мы уже не только твердо верим, но именно знаем, что с нами Христос. Это какое-то особое знание, которое дается в сердце. Но повторяю, что это уже не только вера, но и знание. В одном средневековом гимне в честь Воскресения Христова, в секвенции так и поется: «Мы знаем, что воистину воскрес Христос». И вот давайте это носить в сердцах, потому что это очень важно и помогает нам понять, что Христос остается среди нас, – это всё то, что нас соединяет.

Сегодня у нас не так уж мало народу на Литургии, и почти всех, за исключением двух или трех новеньких, которые пришли совсем недавно, я знаю: кого много лет, кого несколько лет, кого недавно, но знаю, прекрасно знаю. И вот это удивительно, что мы всё-таки составляем, как во время исповеди сегодня сказала одна из вас, составляем семью. И наличие таких литургических семей в жизни Церкви, в жизни верующих, это, конечно, что-то очень ценное, потому что именно друг через друга мы узнаём о том, что с нами Христос, что здесь Господь, что Он никуда не ушел, а невидимо, но абсолютно присутствует среди нас.

Седмица 7-я по Пасхе

Отдание праздника Вознесения Господня

Пятница, 28 мая 2004 года Литургия (Ин 17: 18–26)

С праздничным днем поздравляю вас, дорогие братья и сестры! Сегодня последний день праздника Вознесения. В этот день мы совершили Божественную литургию и причащались Святых Христовых Таин. Действительно праздник Вознесения в какой-то мере – это кульминация Святой Пасхи, потому что Воскресший, являясь нам Возносящимся, не уходит от нас, но остается с нами во все дни до скончания века. Остается с нами, объединяя нас в семью Христову.

И не случайно в сегодняшнем Евангелии много раз звучали слова Иисуса, слова Его священнической молитвы: «Да будут все едино», – ими Господь объединяет нас в Свою семью. Наверное, очень важно, чтобы это единство верующих во Христа, единство учеников Христовых, единство братьев и сестер, реализовывалось, воплощалось в жизни всегда и везде, на всех уровнях. Потому что, конечно, есть разные уровни единства. Когда люди объединяются в семью, в одном приходе, и чувствуют себя действительно едиными; когда люди из разных приходов соединяются друг с другом в одну семью и тоже чувствуют себя едиными.

На днях мы венчали нашу прихожанку Катю и ее мужа Мишу, который принадлежит к другому приходу. И как-то так получилось, что три прихода, три общины соединились вместе во время этой свадьбы. Мы действительно почувствовали, чтó такое единство, когда вместе соединяются разные евхаристические общины, которые обычно не встречаются, вот как мы по пятницам или по воскресеньям собираемся в церкви вместе. А вот с ними мы обычно не встречаемся. Но это была служба, когда мы венчали двух наших прихожан из одной и из другой общины, и так получилось, что как бы три евхаристические семьи объединились вместе и почувствовали единство.

И так бывает, когда встречаешься с братьями и сестрами, которые живут где-то в других городах или в других странах, которые принадлежат к другим христианским исповеданиям, и тоже осознаёшь, что это – единство семьи учеников Христа, которое завещал нам Господь, и о котором Он молился в Своей священнической молитве, и о котором не случайно каждый год мы читаем именно в последний день праздника Вознесения, и его действительно можно назвать какой-то кульминацией пасхального времени. И мне кажется, что очень важно почувствовать всем сердцем, чтó такое единство учеников Христовых. Я повторяю, что оно появляется и внутри одной маленькой общины, внутри одного прихода, внутри нескольких общин, которые соединяются вместе. И по всему миру то же самое, оно тоже себя являет.

Бывает так, что в другой стране, когда даже, может быть, плохо знаешь язык этой страны или вовсе не знаешь этого языка, приходишь в церковь – может, эта церковь и не православная, а католическая или протестантская – и вдруг оказываешься среди братьев и сестер, и понимаешь, что ты дома. И это, действительно, такое явление единства, которое переживаешь с огромной радостью. Поэтому давайте благодарить Господа нашего за то, что Он даровал нам это единство всех Своих учеников, и всеми силами стремиться к тому, чтобы мы действительно были братьями и сестрами не только по названию, но по самой сути того, чем мы живем и чем мы являемся. Вот это, дорогие мои, очень важно, по-настоящему важно. Это самое главное из того, что нам дано Господом, самое важное, может быть, из того, что нам открыто в Евангелии.

Бог вас всех благословит и укрепит. И будем молиться о единстве, чтобы оно воплощалось в жизни всегда и, действительно, на всех уровнях, потому что это может быть единство и двух-трех человек. Не случайно же говорит Господь: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». А может быть единство миллионов людей, которое тоже иногда бывает являемо нам по милости Божией, которое тоже переполняет нашу душу восторгом.

Понятно, что ближайшее воскресенье – это праздник Святой Пятидесятницы, поэтому будет совершено торжественное Всенощное бдение завтра вечером, в 6 часов, и две Божественные литургии в самый день праздника. Понятно, что завтра это Троицкая родительская суббота и поэтому будет совершаться сегодня парастаз, а – завтра Божественная литургия и после нее – панихида Вселенская. Ну, и Духов День, второй день праздника Пятидесятницы, тоже будет. В полдевятого начнутся Часы и исповедь и в 9 часов – Божественная литургия. Это будет в ближайший понедельник, который мы обычно называем Духовым днем.

Бог вас благословит и укрепит. С миром изыдем.

Неделя 8-я по Пасхе

День Святой Троицы. Пятидесятница

30 мая 2004 года

Литургия (Ин 7: 37–52; 8: 12)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! «Прииди и вселися в ны!» – восклицаем мы в молитве, обращаясь к Богу и прося ниспослать нам дар Святого Духа. Как некогда на апостолов в Иерусалиме сошел Дух Святой, так сходит Дух Святой и на каждого из нас и обновляет нашу жизнь, и обновляет всё наше существо, обновляет до таких глубин нашей души, которые неведомы даже нам самим.

И в такой удивительный день, когда мы вспоминаем это событие – сошествие Духа Святого на апостолов и внутреннее их преображение, когда эти простые галилейские рыбаки заговорили на разных языках для того, чтобы идти по всему миру проповедовать Слово Божие, проповедовать Христа Воскресшего всему миру, – наверное, в этот день, когда мы переживаем, как и на нас с вами тоже нисходит Дух Святой и омывает каждого из нас Своею благодатью, наверное, в такой день не стоит говорить о грехах, не стоит говорить о наших пороках. Но как важно в этот день просить у Бога силы, мудрости и мужества, чтобы преодолевать наши грехи и слабости, чтобы вырастать из них.

Дар Святого Духа посылает нам Господь, чтобы омыть нас от всех наших грехов, чтобы укрепить, обновить нас. Будем, братья и сестры, стремиться к духовному обновлению, будем жить в измерении этого духовного обновления, которое, действительно, делает нас другими. Это самый великий дар из всех даров, которые мы получаем от Бога, – дар Святого Духа, дар вечного обновления нашего существа. И тогда мы действительно, не просто формально причащаемся, но становимся участниками Тайной Вечери Христовой, и, как ближайшие ученики Иисусовы, мы получаем из рук священника, будто из рук Самого Бога, – Святые Тайны. Давайте об этом молиться, потому что каждое причащение Святых Христовых Таин есть мистическое, таинственное, непонятное уму, но полное участие наше в Тайной Вечери Христовой.

Не случайно, когда со Святой Чашей в руках священник произносит молитву: «Вечери Твоея Тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя прими», – если переводить эти слова со славянского языка «прими меня как участника, Господи, Твоей Тайной Вечери». Вот что нам дано благодаря дару Святого Духа. Вот, что мы имеем благодаря тому, что всё может Бог. И время подвластно Ему настолько, что мы с вами оказываемся в Иерусалимской горнице вместе с Господом Христом в час Его Тайной Вечери.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь!

Неделя 8-я по Пасхе

День Святой Троицы. Пятидесятница

19 июня 2005 года

Литургия (Ин 7: 37–52; 8: 12)

С праздником Пятидесятницы, с днем Пресвятой Троицы поздравляю вас, дорогие братья и сестры! Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь!

Когда читаешь рассказ, который содержится в книге Деяний апостольских, о том, как в видении огненных языков ниспослал Господь с небес Своего Святого Духа на учеников и апостолов, то понимаешь, что Церковь действительно соборная. Она вселенская, она охватывает весь мир, потому что вдруг неожиданно апостолы заговорили на всех языках тогдашнего мира. И люди, пришедшие в Иерусалим из разных стран, узнавали свое наречие в том, чтó говорят апостолы.

Когда читаешь в Евангелии, как Иисус говорит: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей», тогда понимаешь, что дар Святого Духа – это что-то глубочайшим образом личное, что надо пережить человеку самому, что нельзя узнать по рассказам других, что не передается никакими книгами. Только в нашем личном опыте дается, в опыте молитвы, в опыте чтения Священного Писания, в опыте исповеди и причащения Святых Христовых Таин. И тогда понимаешь, что у нашей веры, христианства, есть два полюса. Один полюс – это вселенский характер нашей веры. Наша вера соединяет всех. Христос пришел спасти всех и каждого, кто живет на земле, а не только избранных. А с другой стороны, наша вера – это нечто глубоко личное, то, что дается только в интимном, внутреннем опыте каждого из нас. И вот на этих двух полюсах держится христианство: один полюс – его вселенскость, другой полюс – его абсолютно личный характер.

Будем стараться, братья и сестры, принадлежать одновременно к Церкви, объединяющей миллионы и миллионы людей, с другой стороны – иметь эту личную связь с Богом, чувствовать, как дается нам дар Духа Святого, когда мы смиренно молимся, склонив колена, как молились мы сейчас, читая коленопреклоненные молитвы.

Наверное, огромный смысл есть в том, что эти, составленные святителем Василием Великим, молитвы читаются именно в торжественный день Пятидесятницы, потому что, склоняя колени, мы не простираемся перед Богом, как перед каким-то земным и страшным владыкой. Но мы выражаем этим коленопреклонением свой восторг, свою любовь, мы выражаем этим коленопреклонением то, что связывает нас с Богом. Это невероятно крепкая нить нашей веры! И мне очень хочется об этом подумать вместе с вами, что коленопреклонение в день Святой Троицы – это какой-то удивительный знак близости Божией. Мы все вместе опускаемся на колени, как будто каждый в своей комнате, как бывает, когда мы молимся в полутьме нашей комнаты ранним утром или поздним вечером… Вот полюс христианского единства. А сегодня мы все вместе встали на колени для того, чтобы воспеть и возблагодарить Бога. Как говорит апостол Павел: за всё благодарю. Так и мы с вами восклицаем: Господи, Боже наш, за всё Тебя благодарю!

Мне хочется еще подчеркнуть последнее. К Богу мы обращаемся на «ты». В прежние века, например, во французских молитвословах было обращение к Богу на «вы», но потом это было преодолено – стремление обращаться к Богу, как к синьору, как к какому-то большому человеку, который требует поклонения себе. Теперь на всех языках мира, – и как это удивительно, как прекрасно, как символично – мы все обращаемся к Богу на «Ты».

Ведь мы же часто и с друзьями на «вы», мы же только с самыми близкими на «ты»; бывает, что иногда и с кем-то из членов своей семьи мы на «вы». А вот с Богом мы на «ты». И это говорит о том, насколько тесная связь соединяет нас, братья и сестры, с Пресвятой Троицей – с Отцом и Сыном и Святым Духом. Аминь.

Неделя 8-я по Пасхе

День Святой Троицы. Пятидесятница

11 июня 2006 года

Литургия (Ин 7: 37–52; 8: 12)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! «Я есмь свет жизни; кто идет за Мной, тот не ходит во тьме, но видит свет жизни», – так говорит Господь в сегодняшнем Евангелии, в день, когда мы празднуем Святую Пятидесятницу – схождение Духа Святого на апостолов в виде огненных языков. «Огонь пришел Я низвести на землю, – говорит Иисус в Евангелии от Луки, – и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» Это огонь Духа Святого, то пламенение сердца, которое делает нас христианами.

Братья и сестры! Будем стараться ощущать на себе дыхание Святого Духа. И будем помнить, что в немощных сосудах, как говорит апостол Павел, живет Дух Святой, что мы, как это ни страшно звучит, – дом Духа Святого. И не будем никогда забывать об этом. Будем молиться о том, чтобы Господь делал нас лучше, чтобы наша жизнь была постоянным восхождением, как по лестнице, как святой Иоанн Лествичник изображает это восхождение в виде подъема со ступеньки на ступеньку, по крутой, трудной лестнице. Это настоящая жизнь со Христом, когда Свет миру, наш Господь наполняет всё наше сердце. Как важно, когда жизнь наша идет к концу, чтобы мы могли воскликнуть: не я живу, но живет во мне Христос, – как говорил о себе апостол Павел. Как важно, как прекрасно это! Но для того, чтобы так воскликнуть, надо потрудиться, надо ежедневно жить в Боге. Не время от времени вспоминать о Нем, но жить в Боге всегда, носить Бога в сердце всегда.

Сейчас, совершая вместе таинство Евхаристии, будем помнить, что когда совершается это великое таинство Тайной Вечери, великое таинство благодарения, священник призывает Духа Святого сойти на нас и на предлежащие Дары сия. На всех на нас в таинстве Евхаристии сходит Дух Святой. Об этом мы иногда забываем. А вот надо слышать эти слова: «И просим, и молим, и мили ся деем, ниспосли Духа Твоего Святаго…» в этот великий, прекрасный и страшный момент Евхаристии, дорогие братья и сестры.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Господь!

С праздником поздравляем вас, дорогие братья и сестры! Сегодня, после поздней Обедни, будет совершена Троицкая Вечерня, на которой мы будем читать молитвы коленопреклонения. В первый раз после Пасхи преклоним колена в знак того, что Дух Святой нисходит в наши сердца. Это коленопреклонение радостное и страшное. Радостное, потому что с нами Бог, и страшное, потому что Бог с нами, среди нас, внутри нас, в нас с вами. Это радостно, повторяю, братья и сестры, склонять колена перед Богом Творцом и Богом Спасителем, перед Богом Духом Святым, и сейчас, поскольку у нас совершить Вечерню не будет возможности, мы просто прочитаем с вами частично эти молитвы вместе, склонив колена, помолимся, а Господь услышит наши молитвы. И будем стараться всегда совершать коленопреклонения не как какое-то упражнение, но именно как наш дар Богу, дар нашей великой благодарности, который есть в наших сердцах, и имея который, мы преисполняемся радости, по слову апостола Павла: всегда радуйтесь! Вот эту радость о Боге, радость, смешанную с трепетом перед Богом, со страхом Божиим, как важно ее сохранять в наших сердцах!

Утреня

Братья и сестры, дорогие, поздравляю вас с праздником Пятидесятницы, с днем сошествия Святого Духа на апостолов. Давайте переживем в наших сердцах это снисхождение Духа Святого в видении огненных языков, когда огонь наполнил сердца апостолов, когда загорелись их сердца. Как в Евангелии от Луки говорится: когда апостолы встретили Воскресшего Иисуса, они говорят друг другу потом: «Не горело ли в нас сердце наше, когда Он шел с нами по дороге и толковал нам Писание». Вот это горение сердца дается Духом Святым. И пусть будет это горение тихим и благодатным, чтобы не было в нем бурь, чтобы не было в нем каких-то метаний, чтобы это было тихое и благодатное горение Святого Духа в виде огненных языков. Давайте об этом помолимся. И да хранит вас Господь! С Богом изыдем.

Седмица 1-я по Пятидесятнице

День Святого Духа

4 июня 2001 года

Литургия (Мф 18: 10–20)

Братья и сестры! Быть может, кто-то из нас не успел сказать чего-то очень важного, по-настоящему очень серьезного, такого, с чем дальше жить невозможно. На самом деле именно такова суть исповеди: если мы чего-то не скажем, то дальше жить невозможно, а всё остальное – это, конечно же, не исповедь, а духовная беседа, иногда очень полезная, иногда просто необходимая, но не более. Исповедь – это когда мы говорим то, что в других обстоятельствах сказать невозможно, что абсолютно необходимо сказать сейчас; это когда человек понимает, что если об этом своем грехе не скажет сейчас, то жить дальше не сможет.

И наша с вами задача заключается в том, чтобы мы хотя бы иногда переживали в жизни это огромное чувство. Покаяние – это когда человек, не покаявшись, не попросив прощения, не попросив сил и мужества, просто жить дальше не сможет. И, если мы два-три раза в жизни не переживали вот этого огромного покаяния, безмерного покаяния, то тогда, наверное, мы пока еще не христиане; тогда, наверное, мы только еще на пути к настоящей вере, на пути к настоящей открытости перед Богом…

Что касается всего остального, то, конечно же, раз в два месяца, как говорит владыка Антоний, нужна серьезная и довольно долгая духовная беседа. Что же касается более частой исповеди, то, вероятно, она даже расхолаживает. Как-то она нас переводит в другое измерение, когда мы начинаем исповедоваться по мелочам. Потому что, конечно же, братья и сестры дорогие, по мелочам мы можем исповедоваться во время молитвы.

В этот удивительный день, во второй день праздника Святой Троицы, братья и сестры, давайте почувствуем присутствие Божие, почувствуем дыхание Святого Духа: дыхание обновляющее, укрепляющее, дыхание, которое омывает всякую скверну; дыхание, которое вырывает нас из власти злобы, раздражения и капризности; дыхание, которое, действительно, делает нас новыми людьми. Потому что, не почувствовав этого удивительного, всеобновляющего, всеоживотворяющего дыхания Божия, конечно, мы с вами не можем быть христианами.

Очень важно, братья и сестры, почувствовать живое Божие присутствие в нашей жизни, принять Бога не как установление, принять Бога не как сумму законов, которые действуют неукоснительно, но чувствовать дыхание Духа Святого, жить в Его присутствии. А в таинстве Евхаристии, братья и сестры, мы так близко прикасаемся к Его присутствию, что иногда это даже и в словах никак невыразимо. Иногда это человеку самому незаметно, но, бывает, выходишь говорить ектению и чувствуешь, и видишь, что человек, молящийся во время Литургии, пребывает в какой-то особенной благодати Духа Святого.

Потому что, братья и сестры, таково это животворящее дыхание, что часто мы сами, когда становимся его проводниками, носителями Божьего присутствия в мире, этого не чувствуем, мы сами этого не ощущаем. А вот Господь открывает это кому-то из наших близких. И тогда те, кому это открыто, благодарят за это Бога, радуются и исполняются той особой духовной, чистой, удивительной радости, о которой потом можно вспоминать и через двадцать, и через тридцать, и через сорок лет, вспоминать эти лучшие мгновения. А может быть, и в самые трудные минуты нашей жизни, будем вспоминать это явление Божьего посещения, этот удивительный момент особенной Божьей близости, которая, повторяю, иногда открывается нам через сердце, а иногда – через другого человека, на которого мы смотрим и видим, что здесь Господь – вот Он действует, вот Он присутствует, вот Он преображает жизнь того, кто рядом со мной.

Давайте подумаем сегодня и об этом, братья и сестры, и, со страхом Божиим, и верою, и любовью подходя к Святой Чаше, будем просить, чтобы мы с вами, братья и сестры, были реальными участниками Тайной Вечери Христовой.

С праздничным днем, с праздником Святой Троицы и днем Сошествия Духа Святого на апостолов и с сегодняшним вторым днем праздника Святой Троицы поздравляю вас, братья и сестры. Да хранит, да укрепит, да благословит, да умудрит нас всех Господь!

Очерки. Размышления

«Христос – моя сила»

Отец Александр Мень

Отец Александр Мень – один из ярчайших мыслителей и подвижников (в самом широком смысле этого слова!) России второй половины XX века. Для спасения человека из лап тоталитарного мышления, из той духовной душегубки, в которой мы жили в эпоху безраздельного господства коммунистической партии и кагэбэшного контроля за всем, что происходило в наших душах, мало кто сделал так много, как Андрей Дмитриевич Сахаров, Александр Исаевич Солженицын, Дмитрий Сергеевич Лихачёв и он – отец Александр Мень.

Именно эти четыре человека, очень разные и совершенно не похожие друг на друга, в сущности, посвятили всю свою жизнь тому, чтобы мышление их соотечественников было свободным, чтобы все мы мыслили не стереотипами и готовыми клише, а творчески осваивали то, что нас окружает, чтобы в конце концов мы не боялись сказать или сделать что-то не так, как это принято, положено, установлено. И вообще – чтобы мы не боялись. Один современный культуролог сказал как-то, что эта работа была своего рода «расцементированием мозгов», которые у подавляющего большинства из нас были крепко-накрепко зацементированы советским строем и марксистско-ленинской идеологией.

Из этого состояния и выводил людей отец Александр Мень.

Часто приходится слышать, что о. Александр не занимался политикой. Это действительно так – в том смысле, что он не участвовал в каждодневной работе, которую вели тогда диссиденты; но при этом он не покладая рук работал с людьми, раскрепощая их сознание и воспитывая молодежь в духе, который был уже несовместим со всем тем, что творилось вокруг. Не случайно поэтому во время августовского путча 1991 года (уже после убийства о. Александра) почти весь новодеревенский приход оказался у Белого дома. Всем нам было тогда понятно, что при советском режиме мы жить больше не хотим.

Надо думать, что и смерть его может быть объяснена именно тем, что КГБ (в сентябре 1990 года он был еще всесилен и возглавлялся будущим членом ГКЧП Крючковым) видел в нем настоящего врага, особенно тогда, в эпоху «гласности», когда о. Александр начал появляться на телевизионных экранах, выступать в клубах и высших учебных заведениях, давать интервью отечественным и зарубежным газетам. Деятельность таких людей, как о. Александр, приводила к тому, что горбачёвская перестройка, подконтрольная ЦК КПСС, перерастала в реальный отказ от тоталитаризма, в реальное движение страны к свободе.

«Я абсолютно убежден, – сказал 8 сентября 2000 года в эфире радио “Эхо Москвы” Николай Александров, – что это инспирированное определенной организацией на самом верху убийство». А писатель Андрей Ерёмин, приглашенный в тот день на радио, сразу вспомнил, как Григорий Явлинский, выступая на конференции, посвященной отцу Александру, сказал, что «безнравственная ситуация в России в девяностые годы во многом определилась смертью двух великих духовных лидеров России – Андрея Дмитриевича Сахарова и отца Александра Меня. Это не случайно. Чего хотели, того и добились».

В начале девяностых годов о. Александр Мень оказался для них действительно страшным врагом, потому что ему, как и Сахарову, было чуждо умение играть в «их» игры, идти на компромисс, особенно в тех случаях, когда дело касалось внутренней свободы человека и его внутренней независимости от чего бы то ни было. Убийца не найден до сих пор именно потому, что комитет умел профессионально организовывать спецоперации и скрывать следы.

Встречи в клубах собирали полные залы, студенты в Историко-архивном институте (будущем РГГУ) вслушивались в каждое слово о. Александра, статьи в газетах и журналах читались тысячами читателей. Журнал «Смена» начал тогда печатать «Сына Человеческого», и это тоже было огромным событием, потому что люди, еще вчера думавшие, что христианство – это удел безграмотных старушек, вдруг неожиданно начали открывать в Евангелии весть, адресованную именно им, здесь и сейчас. Буквально на глазах о. Александр (как это было в Польше с о. Ежи Попелюшко) становился одним из лидеров новой России, что, конечно, для КГБ было нестерпимо.

В Центральном муниципальном архиве Москвы хранится дело[25], содержащее объемную записку «О современном приходе русской православной церкви, о современных верующих». Записка эта составлена в 1979 году «по нашей просьбе, – как пишет А.С.Плеханов, бывший главным куратором Церкви от КГБ, а официально – уполномоченным Совета по делам религии по Москве, – одним из опытных в церковных делах служителей культа».

Автор записки, имея в виду, что «в своем движении к коммунизму страна постепенно меняет свой облик», предупреждает, что в век техники до молодежи «доходит чрезмерно много информации дурного свойства из-за рубежа… Такая молодежь, – продолжает не известный по имени, но маститый московский протоиерей[26], – хотя и прошла курс атеистического воспитания, недостаточно твердо восприняла его». Она, по мнению автора записки, «остывает к материалистической философии и ищет что-то новое – ответов на волнующие их философские вопросы, надеясь найти их в церкви, в религии».

Подчас она оказывается в лапах сектантов, искусно прививающих ей религиозное мировоззрение, но, продолжает автор, «старается работать с такой молодежью и фрондирующая часть духовенства, вроде диссидентов – “борцов” (кавычки автора – Г.Ч.) за права верующих Дудко, А.Меня и им подобных». О том, что о. Александр работал с нами, тогдашней молодежью, мы знаем не понаслышке. Знали мы и о том, что многим из пожилых священников того времени это казалось ненужным и, прежде всего, опасным для судьбы самого отца Александра, которого, как они справедливо считали, за это могли «наказать», то есть выслать из Москвы, отправить в пермские лагеря и т. д.

Не знали мы только того, что, оказывается, кого-то из этих пожилых священников беспокоило, что такая работа наносит вред атеистическому мировоззрению. Читать такие документы до боли грустно и, в сущности, отвратительно. А ведь автор был верующим и благочестивым человеком! Молился на ночь и постов не нарушал. «Таким образом, – продолжает неизвестный аналитик, – эта часть молодых людей, утерянная для атеизма, становится верующей с исковерканной психологией».

Вот в какой атмосфере приходилось трудиться о. Александру Меню. Естественно, вслед за такими записками начинались бесконечные вызовы в КГБ, «профилактические» беседы и просто допросы, вечная слежка, чудовищный психологический прессинг со стороны власти. Примерно в эти же годы меня вызвали как-то в военкомат, где сотрудник КГБ уговаривал меня «информировать» их о том, что я знаю из новостей в религиозной сфере, сообщать о том, чтó читает молодежь, чем она живет, как обстоит дело с книгами из-за рубежа и прочее. В полном отчаянье и боясь рассказать об этом родителям, которые бы чудовищно перепугались, я помчался в Новую Деревню. Отец Александр уже уходил из церкви, он поговорил со мной прямо по дороге. Выслушав меня, он рассмеялся и сказал: «Кто же с тобой беседовал? Наверное, “старлей” какой-нибудь… А вот меня вчера два часа подполковник обрабатывал на Лубянке».

Действительно, меня, молодого преподавателя Института иностранных языков, только «щупали», а его за молодежь, которую он приводил к Богу, просто колошматили, как могли. Следил за ним КГБ не переставая. Уже в горбачёвские времена у Библиотеки иностранной литературы, когда он читал там лекции, всегда дежурила их машина, в церкви постоянно появлялись агенты, по улице вслед за о. Александром вечно ходили топтуны. И всё это на фоне «набиравшей обороты», как писали тогда в газетах, Перестройки.

«Таким образом, – повторю цитату из аналитической записки неизвестного московского протоиерея, – эта часть молодых людей, утерянная для атеизма, становится верующей с исковерканной психологией». В чем же заключается «исковерканность» психологии той молодежи, о которой говорится в записке? Речь идет не только о том, что она утеряна для атеизма, но о большем: попавшая к о. Александру молодежь исковеркана свободой и раз и навсегда потеряна для тоталитаризма. «Всю жизнь, – пишет об о. Александре Владимир Илюшенко, – власти светские и духовные преследовали его. Его свободомыслие было для них неприемлемо и подозрительно». «К свободе призваны вы, братья», – любил повторять о. Александр, цитируя апостола Павла. И с горечью продолжал: «Люди не хотят свободы. Причины разные, но – это факт». «Я убежден, – говорил он в своем интервью, заготовленном на случай ареста, – что свобода должна вырастать из духовной глубины человека. Никакие внешние перемены не дадут ничего радикально нового, если люди не переживут свободу и уважение к чужим мнениям в собственном опыте».

В семидесятые годы часто бывало, что молодые люди, уверовав в Бога, уходили с работы, бросали науку или искусство (в общем, всё, чем они занимались) и, устроившись на работу где-нибудь ночным сторожем, погружались в чисто ритуальную жизнь: чтение акафистов, паломничества, посты и так далее. Отца Александра такое православие не устраивало. Он считал необходимым, чтобы верующие люди работали в школах и университетах, в библиотеках и т. д., чтобы они занимались искусством, наукой, литературой. Уход от реальности казался ему очень опасным именно для верующего человека, который действительно должен быть «солью земли», как Сам Иисус говорит об этом в Нагорной проповеди. И в этом тоже, наверное, заключалась та «исковерканность» психологии его прихожан, о которой говорит маститый информатор в своей записке.

«В Церкви до отца Александра, – сказал в уже упоминавшейся радиопередаче Андрей Ерёмин, – представление о жизни христианина было такое, что есть духовная жизнь сама по себе где-то в Церкви, а есть светская, мирская жизнь, которая отделена от Церкви, и что Церковь может быть неким убежищем от мира. Отец Александр был категорическим противником такой мысли. Для меня важно то, что он постулировал, что светской жизни не существует отдельно от духовной жизни».

«Что это означало?» – спросил его Сергей Бунтман, и тогда, развивая свою мысль, А.Ерёмин продолжил: «Это означает то, что христианин должен привнести свою веру во все аспекты своей человеческой жизни. Он может заниматься всеми делами, какие полезны для общества, делать любые действия (любая творческая деятельность, искусство, наука) – всё что угодно человеку дано Богом в этом мире. Но если он это делает с верой, с Христом в сердце у себя, то это благословенная работа, которая приносит пользу обществу». Многим церковным людям эта точка зрения, теперь всё более укореняющаяся в обществе, тогда казалась странной.

Среди духовенства в хрущёвскую и брежневскую эпохи было немало достойных и глубоко верующих людей, которые считали, что проповедовать и звать к Богу людей не нужно не только по той причине, что это опасно и не рекомендуется властями, но и чтобы не уподобляться протестантам, которые привлекают, зазывают в свою веру «назойливой» проповедью и своего рода агитацией, тогда как человек должен прийти к Богу сам. Отец Александр Мень резко отметал такую постановку вопроса и каждое мгновение своей жизни использовал для проповеди. И более, он прекрасно понимал, что говорить о Боге необходимо не только с теми, кто уже перешагнул порог храма, но и с людьми, которые пока этого не сделали и, возможно, сами не захотят прийти в церковь никогда.

Именно потому и взялся он за создание своего семитомного труда о пути человечества к Богу и о религиозных исканиях древних народов, чтобы привлечь к теме Бога интеллигента-шестидесятника, привыкшего к чтению научно-популярной литературы, увлекавшегося посещением выставок и музеев, буквально пожиравшего книги из серии «Литературные памятники» и так далее. Действительно, такому человеку труд о. Александра казался сокровищницей полезнейшей информации и вне связи с верой в Бога, личной религиозностью и духовными поисками. И тут читатель «попадался».

Он сталкивался не только с морем новой информации обо всём, что может быть ему интересно, но и с новым видением мировой истории, не имеющим ничего общего с тем, к чему он привык, читая книги советских авторов. Казалось бы, речь идет о том, что, в общем, нередко известно интересующемуся историей читателю, но… под совершенно особым углом зрения. В семитомнике о. Александр показывает, как в мировой истории, вернее, в истории философии и религии действует Сам Бог, как Его присутствие мало-помалу и невероятно трудным путем, но всё вернее открывается человеку.

Отец Александр подчеркивал непреходящую ценность мирового религиозного опыта. «Есть опыт просто неопределенной мистики, – писал он, – есть опыт всех религий, в каждой есть своя ценность, всё это прекрасно, все руки, простертые к небу, – это чудесные руки, достойные человеческого звания, потому что это руки существа, образа и подобия Божьего, которые тянутся к своему Первообразу». Помню, как он заинтересовался, когда я рассказал ему об итальянской книге, в которой были собраны молитвы всех народов и всех религий. При этом он постоянно подчеркивал уникальность христианства. «Но Христос, – говорил он, – есть рука, протянутая вниз, как на древних иконах иногда изображается, – оттуда протянута нам рука».

При этом было бы неправильно утверждать, что о. Александр был послан, как сказал однажды С.С.Аверинцев, к дикому племени советских интеллигентов. Среди его прихожан (как и среди читателей его книг) были самые разные люди всех возрастов, культурные и совсем простые. В этом, наверное, и заключается феномен отца Александра: как пастырь он мог быть нужным и совсем простому человеку, и интеллектуалу высокого полета, давая и тому, и другому что-то очень важное. Более того, он был пастырем далеко не для одного только поколения шестидесятых годов. С тех пор, когда создавался семитомник, прошло более двадцати лет, но и теперь его книги читаются с огромным интересом и раскупаются в магазинах совсем новыми читателями – людьми, которые не видели о. Александра при жизни и, конечно, ничего о нем не знали, потому что были тогда детьми.

Но и человек на Западе, казалось бы, психологически ничего общего с отечественным выходцем из советского времени не имеющий, тоже, оказывается, нуждается в о. Александре и в его слове. Когда итальянский писатель Джованни Гуайта[27]решил перевести книгу «Сын Человеческий» на итальянский язык, один из французских друзей о. Александра сразу же заметил, что этого делать не нужно, потому что на Западе существует и без того огромное множество книг, где популярно и на высоком уровне излагается жизнь Иисуса. И ошибся. Когда «Сын Человеческий» вышел (сначала на итальянском, а потом в его же переводе по-французски), оказалось, что книга прекрасно раскупается. Она оказалась востребованной не только в России, но и в других странах, видимо, по той причине, что в ней есть нечто абсолютно уникальное. Что именно? Вероятно, «полное слияние с Тем, о Ком он говорил», – с Иисусом из Назарета.

Хорошо пишет об этом Андрей Ерёмин в своей книге «Отец Александр Мень: Пастырь на рубеже веков»: «В проповедях, исповедях, беседах отец Александр приобщал нас к своему опыту веры. Он говорил о тайне Богочеловечества, подбирая самые точные и простые слова, удивительно меткие и емкие метафоры. Но себя он при этом умалял, его самого как бы не было. Был Господь. Именно поэтому отцу Александру так удавалось передать Его Образ, или образ святого, или евангельское событие… Это настоящее вживание, полное слияние с тем, о ком он говорил, было не только следствием его художественного таланта, но и знаком глубокого смирения».

Отец Александр Мень был убежденнейшим сторонником мира между христианами разных исповеданий, в котором видел conditio sine qua non, непременное условие для будущего христианства. Он полностью поддержал бы участницу одного из христианских форумов в сегодняшнем Интернете, которая написала: «Хватит межрелигиозной борьбы. Не секрет, что из-за этих междоусобных “войн” многие вообще не воспринимают христианство всерьез. Мол, сами там не могут разобраться, а еще другим проповедуют». При этом, когда на «Эхе Москвы» кто-то из радиослушателей спросил: «Можно ли называть Александра Меня экуменистом?», – а Сергей Бунтман и Андрей Еремин сразу отозвались: «Конечно, можно», – Ив Аман заметил: «Я не знаю, можно или нельзя, смотря по тому, чтó вкладывать в это слово, особенно сейчас. Но вообще отец Александр никогда не занимался экуменической деятельностью как таковой. Он не участвовал в экуменическом движении».

Действительно, в отличие от своего современника митрополита Никодима (Ротова) он, будучи рядовым священником, разумеется, не вел никаких переговоров с католиками, не бывал на приемах у Папы Римского и т. д., но при этом не менее митрополита был предан идее христианского единства и был, как сказал во время диалога в радиоэфире Ив Аман, «открыт другим конфессиям и признавал богатства, которые у них есть». Некоторые люди, особенно представители православной молодежи, иногда утверждают, что экуменизм шестидесятых – семидесятых годов был продиктован чисто тактическими целями, поскольку в условиях атеистического государства, постоянного усиления антирелигиозной пропаганды и жестокой борьбы с религией поддержка ведущих стран Запада, в правительствах которых католики и протестанты лоббировали интересы православия в России, спасала Церковь от разгрома.

На самом деле это не совсем так. Конечно, поддержка Ватикана и Всемирного Совета Церквей была тогда для нас чрезвычайно важна, поскольку советский режим был вынужден считаться с международным общественным мнением. Это прекрасно понимал такой великий человек, каким был митрополит Никодим, и извлекал из этих отношений максимум пользы для православия в России и в других республиках бывшего СССР. С другой стороны, католики (например, брюссельский центр «Жизнь с Богом» и его руководители Ирина Михайловна Поснова и о. Антоний Ильц) и протестанты, прежде всего из США, помогали верующим в России просто и абсолютно бескорыстно. Ведь именно они печатали для России религиозную литературу, которая затем в чемоданах дипломатов нелегально попадала на территорию СССР, они готовили эти книги и печатали их, в том числе и книги о. Александра, которые, разумеется, тогда не могли выйти в свет в России. Эта постоянная помощь и поддержка ничем, кроме как их верой во Христа, не объяснялась. И тут необходимо заметить, что в шестидесятые – семидесятые годы мы, верующие в России, как-то очень ясно ощущали, что близки друг другу не только по той причине, что против нас всегда борется один и тот же враг – КПСС и ее марксистская идеология, но и по причине несравненно более важной: они (коммунисты) борются против своих бесчисленных врагов в стране и за ее пределами, мы же сражаемся за то, чтобы человек мог свободно верить в Бога и иметь возможность совершенствоваться в своей вере.

«Главное в экуменизме отца Александра, – пишет Андрей Ерёмин, – практический подход. В словах Христа “да будут все едино” (Ин 17: 21) батюшка видел призыв не к богословствованию, а к действию… Поэтому к любому позитивному начинанию христиан других конфессий он относился терпимо и с интересом». «Отец Александр, – говорит Андрей Ерёмин, – постоянно напоминал, что Христос пришел учить нас не Filioque, а жизни с Богом, которая дается причастием к Рожденному, Воплощенному, Распятому и Воскресшему». То, что нас, христиан разных исповеданий, объединяет, неизмеримо больше того, что нас отделяет друг от друга, – постоянно подчеркивал о. Александр.

Однажды, говоря о том, почему в мире сегодня так много разных исповеданий, он заметил: «Противоречивость между различными христианскими исповеданиями – протестантами, католиками, православными – это не есть распад, разлом, а лишь проявление частей целого, единого целого, до которого надо дойти – до глубины». На вопрос журналиста о том, как он, православный, относится к другим исповеданиям, о. Александр ответил: «Отношение мое сложилось не сразу. Но путем долгих размышлений, контактов и исследований я пришел к убеждению, что Церковь по существу едина и разделили христиан главным образом их ограниченность, узость, грехи. Этот печальный факт стал одной из главных причин кризисов в христианстве. Только на пути братского единения и уважения к многообразным формам церковной жизни можем мы надеяться вновь обрести силу, мир и благословение Божие».

Именно поэтому он стал горячим сторонником возрождения Российского библейского общества (РБО), в котором христиане всех исповеданий России (а тогда всего Советского Союза) объединились бы для издания Священного Писания совместными усилиями. Воссоздание общества шло трудно, поскольку это было осенью 1989 года, когда все общественные инициативы (особенно в сфере религии) еще жестко контролировались сверху, но в январе 1990-го инициативной группе удалось провести первую конференцию, и РБО заработало.

В те годы уже начали появляться новые переводы Священного Писания, сделанные не с библейских языков, а с современного английского текста. Эти переводы, естественно, сразу привлекли внимание новых протестантских деноминаций, поскольку читать их было намного легче, чем традиционный Синодальный перевод Библии. Вместе с тем они содержали упрощенный двойным переводом текст, что делало их непригодными для серьезного чтения Писания. Поэтому одной из первых задач, поставленных о. Александром перед обновленным Библейским обществом, стала работа над новым переводом Слова Божьего. Прекрасным заделом для этого был начатый под руководством о. Александра его прихожанкой Валентиной Кузнецовой перевод Нового Завета.

Теперь, когда «Радостная весть» в переводе В.Н.Кузнецовой расходится по всей России большими тиражами, те времена, когда Валя читала о. Александру в его комнатке при церкви первые фрагменты своей работы, а потом рукописные варианты отдельных посланий или фрагменты из Евангелий обсуждались в молитвенных группах, кажется, ушли в далекое прошлое. Проделан огромный труд, который довольно быстро завоевывает себе признание у читателя. А было время, когда сама мысль о новом переводе казалась более чем дерзновенной…

Дело в том, что верующий человек относится к переводу Писания довольно сложно и с подозрением. Однажды, когда один из современных переводчиков Евангелия о. Леонид Лутковский отвечал по радио на вопросы радиослушателей и заметил, что и он сделал свой вариант перевода, на радио позвонила разгневанная женщина и с возмущением закричала: «Хватит нас “кормить” переводами… дайте нам подлинный текст… хватит скрывать правду от народа…»

Разумеется, она не подозревала, что оригинал существует только по-гречески и ни на каком другом языке прочитан быть не может.

Опыт показывает, что есть люди, которые думают, будто славянский текст и есть оригинал. Другие, прекрасно понимая, что так называемый Синодальный текст является всего лишь переводом с греческого, видят тем не менее в нем какую-то копию с оригинала и судят об остальных переводах исключительно сравнивая их с Синодальным. Это связано еще с тем, что среднему читателю трудно смириться с фактом, что оригинал ему недоступен, и поэтому он хочет, чтобы Писание существовало в каком-то одном точном переводе. Любые же варианты вызывают у него отторжение, поскольку он боится, что они искажают текст Библии. Опыт, однако, показывает, что «точных» переводов не бывает и даже у самого лучшего из них непременно найдутся недостатки.

«Сегодня, – писал о. Александр о переводе В.Кузнецовой, – в мировой практике библейских переводов господствует плюрализм. Признавая, что любой перевод в той или иной степени является интерпретацией оригинала, переводчики используют самые разные приемы и языковые установки… Это позволяет читателям ощутить различные изменения и оттенки текста. Так, в традиционном Синодальном переводе сохраняется близость к церковнославянскому языку, что связано с чисто историческими причинами. В.Н.Кузнецова идет по другому пути. Она стремится добиться максимального приближения к живому современному русскому языку. Отсюда отказ от архаизмов, от слов, изменивших сегодня свое значение… Были учтены достижения современной экзегетики и филологии, а также наиболее авторитетные современные переводы».

Однако отказ от архаизмов нравится далеко не всем. Так, один из рецензентов (между прочим, блестящий ученый-патролог и ныне епископ) пишет: «Происходит сознательная и последовательная десакрализация священного текста, который переводится на площадной, базарный, кухонный язык… Даже самые возвышенные тексты апостола Павла теряют свою красоту и силу… Перед нами не перевод, а пересказ, причем дурной пересказ, искажающий смысл и стиль оригинального текста. В основу… был положен изначально ложный принцип – стремление подстроиться к языку, на котором якобы говорит современный российский обыватель»[28].

Смысл этого пассажа ясен до предела: рецензента не устраивает «десакрализация священного текста», который на самом деле (и, казалось бы, автор рецензии должен об этом знать!) написан не на каком-то особом священном языке, как писалась древнеегипетская «Книга мертвых» или «Упанишады», а на простом разговорном языке своего времени; апостол, работая над своими посланиями, меньше всего думал о литературных красотах. Молодой епископ спорит не с В.Кузнецовой, а с о. Александром, причем по одному из самых принципиальных для о. Александра вопросов.

Отец Александр Мень часто повторял последние слова Иисуса, которыми заканчивается Евангелие от Матфея («И се Я остаюсь с вами во все дни до скончания века»), и всегда утверждал, что в христианстве не должно быть благоговейной бессмыслицы, что Иисус говорил со своими учениками не на сакральном языке священного текста, но просто и используя разговорное наречие своего времени. «Для меня, – говорил о. Александр, – в Церкви, конечно, дóроги, как с детства было, и песнопения, и церковная архитектура, и традиции, и книги, и обычаи. Но всё это имело бы преходящий смысл, не более важный, чем традиции древних индейцев, или египтян, или любого другого народа или времени, если бы я не чувствовал, что Он действительно остался, если бы я не слышал Его голоса внутри, отчетливого голоса, более отчетливого, чем иной человеческий голос».

Вспомнив однажды о том, что при митрополите Никодиме в Ленинграде практически во всех храмах апостольские и ветхозаветные тексты во время богослужения читались по-русски, от чего сразу отказался переведенный из Минска на ленинградскую кафедру после смерти владыки Никодима Антоний (Мельников), о. Александр с горечью в голосе заметил: «Теперь снова по-славянски чирикают».

Есть открытое христианство и есть закрытое. Открытое христианство базируется на ощущении невидимо, но реально присутствующего среди верующих в Него Воскресшего Иисуса. «Путь к открытому христианству лежит через сопричастность каждого Откровению Божественной любви, – пишет, излагая взгляды о. Александра, Андрей Ерёмин, – когда исчезает открытость, свобода и возникает тяга к гарантированному обеспечению, пропадают вера и надежда. И человек уже идет не “по воде”, а “по асфальту”». В этой связи А.Ерёмин вспоминает западного богослова о. П.Тиволье, который пишет: «Христианин не может засесть в своей вере, как в неприступной крепости. Отнюдь нет. Скорее можно сказать, что он в лодке, которая качается от жизненных бурь – и может потонуть. Но направляет лодку Христос, Которому человек доверяет».

Именно об открытом христианстве о. Александра говорил в сентябре 1991 года на первой конференции памяти о. А.Меня во Всероссийской государственной библиотеке иностранной литературы покойный философ Ю.А.Шрейдер. Как рассказывает об этом Владимир Илюшенко, он вспомнил о христианах-неофитах, только что распрощавшихся с марксизмом, для которых характерна «позиция человека, обладающего истиной», и противопоставил им о. Александра, считавшего, что «каждый богослов сам ищет истину, открывает ее для себя и для других». «Так же происходит, – продолжил Шрейдер, – и в серьезной науке: человек хочет вначале понять что-то для себя».

Для закрытой модели христианства характерно стремление обладать истиной в готовом виде, а следовательно, как пишет в книге «Отец Александр Мень: Жизнь и смерть во Христе» Владимир Илюшенко, «обрядоверие, нетерпимость к инакомыслию, консервация отечественной старины». Она основывается на «традиционалистских ценностях, ксенофобии и шовинизме». Здесь Илюшенко излагает как раз те мысли, которые неоднократно высказывал о. Александр накануне своей гибели. Так, за несколько дней до смерти он «с неожиданной в этом случае откровенностью», как напишет потом поэт Александр Зорин, сказал: «Ну, если называть зарождение русского фашизма не тревожным, то что тогда тревожно? И его очень активно поддерживают очень многие церковные деятели… Это, конечно, позор для нас, для верующих, потому что общество ожидало найти в нас какую-то поддержку, а поддержка получается для фашистов. Конечно, не все так ориентированы, но это немалый процент. Я не могу сказать какой, я этого не изучал. Но куда ни сунешься, с кем ни поговоришь: этот – монархист, этот – антисемит, этот – антиэкуменист и так далее».

Проблема закрытого христианства в девяностые годы волновала не одного о. Александра. Старейший православный богослов Франции Оливье Клеман, размышляя об этом, писал: «Нельзя изолироваться, превращаться в гетто. Нужно, чтобы из православия исходила потрясающая мощь, мощь свободы и света. К сожалению, чаще всё глохнет в обрядности, обрядоверии». «Обрядоверием же, – как очень точно говорится на официальном сайте Белгородской епархии Русской православной церкви, – называется такое духовное состояние верующего человека, когда следование духу Евангелия отходит для него на второй план, а главными становятся какие-то обычаи, установления».

Как бы продолжая мысль Клемана, о. Александр в одной из своих лекций указал на то, что мощнейшие направленные против обрядоверия тексты можно найти не где-нибудь у современных богословов вроде о. Александра Шмемана, а в Священном Писании. «Пророки выступали, – говорил о. Александр, – против тирании, несправедливости, угнетения, против религиозного формализма, против обрядоверия, против национального превозношения, шовинизма, против войн, против насилия. По этой причине мы можем сказать: прав был Петр Чаадаев, который писал, что учение пророков – это не что-то уже ушедшее в прошлое, которое дорого для нас потому, что пророки предсказывали явление Христа, но что это учение, имеющее полную актуальность и сегодня».

Для закрытого христианства в высшей степени характерен и магизм. Об этом замечательно говорил однажды на Рождественских образовательных чтениях в Москве митрополит Кирилл (Гундяев)[29]: «В день Крещения тысячи и тысячи людей идут за святой водой. И часто приходят люди совершенно не верующие, чтобы взять святую воду. И я спросил этих людей, а с каким чувством вы приходите в храм – зачем вы берете святую воду? Вы ее берете, надеясь, что святая вода автоматически спасет вас от греха, или от беды, или от болезни? Вот это и есть магическое отношение к святыне. Я могу быть мерзавцем, могу делать всё, что угодно, могу грабить, убивать, прелюбодействовать, обманывать, но выпил святую воду – всё сработало. Вот это и есть магизм».

«Подход религии, – подчеркивает митрополит Кирилл, – в том, что человек – ответственный участник в деле своего спасения или в деле своей гибели. Магизм предполагает воздействие предметов, слов, чисел, которые действуют с непреодолимой силой и могут спасти или погубить человека. Вот в чем различие между магизмом и религией».

«Магизм, – не уставал повторять о. Александр, – привносит в религию слепую, почти маниакальную веру во всесилие ритуалов и заклятий», именно поэтому магизм всегда ведет к обрядоверию. При этом важно понимать, что «в магизме, – как писал о. Александр, – скрыто присутствует та духовная тенденция, которая коренится в первородном грехе человечества: поставить себя в центре мироздания и заставить служить себе его силы». «Поставить себя в центре мироздания», – подчеркивает о. Александр. Поэтому не случайно с магизмом и проистекающим из него обрядоверием легко уживается национальный эгоцентризм, шовинизм и ксенофобия.

Закрытое христианство представляет собой, если вспомнить знаменитую книгу Анри Бергсона «Два источника морали и религии», религию статического типа, отличающуюся существованием коллективных представлений, как правило, «озадачивающих индивидуальный разум», ведущей ролью ритуала и целой системой знаний и действий, которые предохраняли бы человека от воздействия на него зла. Типично для статической религии и наличие образа врага. Такая религия характерна для традиционалистских обществ. В отличие от нее, динамическую религию (а, следовательно, и открытое христианство) характеризует живое мистическое чувство, порыв, который так характерен для ветхозаветных пророков, и любовь, которая, как говорит Бергсон, «для мистика составляет самую сущность Бога». Динамическая религия невозможна без личной вовлеченности верующего в живое богообщение, без его личного мистического опыта. Поэтому корпоративной закрытости статической религии в ней противопоставляется любовь, которая наполняет человека, ибо это, как говорит Бергсон, «уже не просто любовь одного человека к Богу, это любовь Бога ко всем людям». Здесь истина веры поверяется личным чувством верующего. Такова религиозность, провозглашенная в Новом Завете, такова свободная религиозность великих мистиков христианства. Статическая религия «привязывает индивида к обществу», динамическая – каждому открывает путь к небу и дает силы полюбить всё человечество.

Но «можем ли мы, – спрашивал о. Александр, – сейчас, на пороге третьего тысячелетия… возвращаться к средневековому состоянию христианского мышления? Некоторые люди, особенно молодые, сегодня готовы к этому. Готовы по лености мысли, по невежеству». С ужасом говорил он о том, что «людям хочется несвободного христианства», что «люди тянутся именно к рабству». «Это страшно и встречается каждодневно, и мы с этим непрерывно сталкиваемся». Почему это имеет место? Откуда это стремление к несвободе, обрядоверию, зашоренности?

Очень хорошо (вероятно, именно так сказал бы и о. Александр) ответила на этот вопрос его ученица Валентина Кузнецова: «Сейчас даже отдельные священники читают Евангелие очень мало. Гораздо больше распространены акафисты, жития, апокрифы. Я не против этого, но всё-таки это уже “переработанная пища”, которая по своим идеям и достоинствам значительно уступает Новому Завету. Отчасти это связано с тем, что Евангелие – это не книга для спокойного чтения на ночь. Если человек искренне верит, то Нагорная проповедь или притчи будут его тревожить, ведь после них нельзя просто достать платочек и смахнуть слезинку, а нужно прилагать усилия для изменения собственной жизни. И вот то место, которое должно занимать Писание, оказывается заполненным другими текстами. Выход из этого только один – евангелизация, попытка сформировать вкус и интерес к Новому Завету». Об этом же говорит Владимир Илюшенко, замечая, что о. Александр понял, что «надо заново христианизировать тяжело больную страну, ибо выход России из духовного тупика возможен лишь на пути ее новой евангелизации».

В основе его религиозности лежало не просто чувство Бога и благоговение перед Ним, но Писание – Слово Божие, живое и действенное, то, что острее всякого меча обоюдоострого. В этом смысле он был похож на пророка, прежде всего на Исайю, который никого ничему не учил, но доносил до сердец именно то, что говорит Бог.

Самое существенное заключается в том, чтобы человек понял, что такое живой контакт с Богом, который становится возможным, когда ты открываешь для себя Слово Божие, что такое предстояние перед Богом, что значат слова Библии о том, что Авраам ходил перед Богом. Поняв это, ты раз и навсегда будешь свободен от закрытости. «Познание Бога – не односторонний процесс, как познает человек природу, а это – встреча», – говорил о. Александр. Чтобы пережить эту встречу, считал он, нет необходимости быть каким-то особенным религиозным гением: «Для каждого человека существует возможность глубочайшей таинственной личной встречи с Высшей Реальностью».

Богословие «встречи», так хорошо разработанное митрополитом Сурожским Антонием, было о. Александру понятно и близко. Сам он встречался с владыкой Антонием не много, но всегда радовался, когда узнавал, что во время очередного приезда владыки в Москву кто-то из прихожан был на его богослужении или на встречах, которые конспиративно устраивались на квартирах. Слова из церковного гимна «Христос – моя сила» одинаково характеризуют и митрополита Антония, и о. Александра.

Главное в христианстве, с точки зрения о. Александра, – не традиции и не их сакрализация, не церковная старина и любование ею, но живое присутствие Воскресшего Иисуса. «Он остался, – говорил о. Александр незадолго до своей гибели, – величайший двигатель истории, сокровенно, глубоко остался в мире: “Я с вами во все дни до скончания века”. Он воскрес для того, чтобы присутствовать всюду в нашей жизни. И сегодня каждый может Его найти. Он не историческое лицо, о котором можно вспомнить, а можно забыть… Но Он не просто был, а Он есть – в этом вся тайна христианства, разгадка его силы».

* * *

Ив Аман начал писать свою книгу сразу после смерти о. Александра Меня. С тех пор прошло почти тринадцать лет[30], и, как это ни странно, эта книга, уже переведенная на русский, итальянский, английский и немецкий языки, никоим образом не устарела, хотя за эти годы появилось множество новых публикаций – как неизданных текстов самого о. Александра, так и трудов о нем. Замечательную книгу о богословских взглядах о. Александра выпустил в Польше епископ Тадеуш Пикус. В Москве вышла прекрасная книга Андрея Ерёмина «Отец Александр Мень: Пастырь на рубеже веков», в один том собрал свои размышления об о. Александре Владимир Илюшенко.

Еще раньше прекрасные записки о своем духовном отце опубликовали Зоя Масленникова, Владимир Файнберг и Александр Зорин. Продолжают выходить и тексты других авторов. Напечатаны и несколько памфлетов, авторы которых (в большинстве случаев под псевдонимами) ставят своей целью «развенчание» о. Александра. Многие из его духовных чад пытались на эти памфлеты отвечать, но писать ответ на текст, который, прежде всего, дышит злобой, а потом уже имеет какое-то содержание, почти невозможно. Главным образом по той причине, что злоба всегда иррациональна.

На этом фоне книга Ива Амана продолжает читаться и вновь оказывается востребованной. И это при том, что автор писал ее не для российского читателя, а для французов, поэтому зачастую он рассказывает о вещах, которые нам когда-то казались общеизвестными. Однако современный читатель, родившийся на рубеже семидесятых и восьмидесятых годов, уже не знает того, что имело место двадцать – тридцать и более лет тому назад, поскольку атмосфера преследований за религию, о которой рассказывает Ив, к счастью, ушла в прошлое.

Например, З.А.Масленикова в одном из интервью говорит: «В те времена, когда отец Александр служил в храмах, ни о какой работе с прихожанами, кроме исповеди во время богослужения и исполнения церковных треб, официально речи не могло быть. Всё, что он делал, всё его общение с верующими было несанкционированно. Ему приходилось встречаться с ними в лучшие времена в домике при церкви, в худшие времена это запрещалось, тогда он встречался со своими прихожанами на квартирах, разговаривал с ними по пути от церкви к дому, в электричке (поскольку он жил далеко от своего храма), по дороге в Москву и так далее».

Ушли в прошлое и другие реалии советского времени. Рассказ о них делает книгу французского автора удивительно полезной именно в России. Однажды Ив Аман вспомнил: «Сергей Аверинцев сказал, что мы живем во времена, когда эпоха веры ушла в прошлое. Не знаю, как точно это звучит по-русски, потому что я читал по-французски. Свойство этих времен, наверное, проявилось с особой силой именно в советской России, в тоталитарной стране, где атеизм был государственной религией, если так можно сказать. Но атеизм, религиозный индифферентизм – явление не только российское, но универсальное. А отец Александр – именно тот пастырь, который появился для современников, воспитанных как раз в такую эпоху. Поэтому личность отца Александра и его слова могут принести очень много не только в России, но и во всём мире… В общем, – закончил Ив Аман, – чтение Александра Меня помогает быть христианином».

Остается только понять, почему французскому писателю удалось то, что не сумел сделать никто из нас. Скорее всего, по той причине, что он хотя и знал близко о. Александра и не случайно считает себя его духовным сыном, однако всё же смотрел на его «труды и дни» глазами человека с Запада, пусть не совсем, но всё же со стороны, и поэтому видел и, главное, фиксировал то, что не смог увидеть никто из нас. Ив – человек в высшей степени скромный и смиренный. О своих личных отношениях с о. Александром Менем он не говорит нигде, и поэтому заметить, до какой степени в этой книге много личного, нигде более не сказанного и, я бы сказал, лирического, сможет только самый внимательный и искушенный читатель.

Однако, подобно книге о. Софрония (Сахарова) о старце Силуане, и это есть рассказ, написанный учеником об учителе, своего рода «Воспоминания о Сократе», но только не те, что оставил Ксенофонт, а такие, какие мог бы написать Платон, если бы ему хватило смирения не вкладывать в уста Сократу свои собственные мысли. Не сказать об этом я просто не мог.

Отец Александр относился к числу людей, которые не боятся. Он не боялся ходить в больницы к тяжело больным и умирающим, хотя советским режимом это было строжайшим образом запрещено, не боялся проповедовать и говорить с незнакомыми людьми о вере (чего не делал почти никто из приходских священников), более того, говорить о вере с детьми, что вообще считалось уголовным преступлением. Не боялся языка своей эпохи и, в отличие от практически всех своих собратьев, умел, подобно апостолу Павлу, говорить о Христе с «язычниками» на языке этих «язычников». Не боялся синтезировать опыт своих предшественников, опыт очень разный и порою взаимоисключающий, и это получалось у него удивительно хорошо, ибо он делал это не на уровне человека, но на уровне любви Божьей.

Глубоко укорененный в традиции, знавший православие не по книгам, но выросший в катакомбах предвоенного времени, он весь был обращен в будущее. В его руках Библия становилась компасом, который верно указывает пути в грядущее. Именно в этом и заключается его подвиг.

«Наша страна, – сказал как-то о. Александр Борисов, – будет в большинстве своем гордиться, что в условиях советского режима, в условиях, когда всё было направлено на то, чтобы не появились такие люди, как о. Александр Мень, и такие книги, какие он написал, что в этих условиях жил такой замечательный человек, который открывал нам Божью любовь. Через любовь, которую Бог дал его сердцу, он приводил и еще будет приводить тысячи и тысячи людей к истине, ко Христу, к добру и созиданию».

Публикуется по: Чистяков Г. Послесловие // Аман Ив. Отец Александр Мень: «Люди ждут Слова…» М., 2003. С. 155–177.

«Non omnis moriar» – «Весь я не умру»

Памяти Иоанна Павла II

В двух окнах на последнем этаже Апостольского дворца в Ватикане всю ночь с 1 на 2 апреля 2005 года горел свет. Это означало, что там угасал Иоанн Павел II. Великий Папа, как назвал его кардинал Анджело Содано в своей проповеди на другой день после его смерти. На площади святого Петра в ту самую ночь, когда Папа уходил из земной жизни, собралось более восьмидесяти тысяч человек. И все молчали. Молча молились. Было слышно, как горят свечи… А всего лишь за два дня до этого Папа благословлял народ из того же окна, где теперь не гасили свет из-за его предсмертной болезни. Я бесконечно счастлив, что на Пасху был в Риме, был на площади святого Петра, участвовал в мессе и получил вместе с другими паломниками его благословение. Понятно, что Папа – святой, что он у Бога, что он теперь уже молится за нас. Но как пусто стало в этом мире! Как нужен был он нам здесь, как не хватает его теперь!

Иоанн Павел II был поэтом и драматургом, стихи он продолжал писать вплоть до последних лет своей жизни. Например, книга стихов-медитаций на библейские сюжеты – «Римский триптих» – написана в 2002 году (издана на русском языке в переводе с польского Аллы Калмыковой в 2003 году)[31]. Он был священником и ученым, приходским пастырем, который духовно руководит жизнью своих многочисленных прихожан и служит для них мессу, исповедует и причащает, но он был и профессором, наставником своих студентов, читавшим лекции и руководившим их самостоятельной работой. Он был епископом, кардиналом, наконец, Папой, который отвечает за духовное здоровье всей Католической Церкви. Именно как Папа он объехал почти весь мир в качестве посла мира и надежды как для христиан, так и для тех, кто исповедует другие религии, и даже для агностиков и атеистов.

Когда 13 мая 1981 года на площади Святого Петра в Риме прогремели выстрелы из пистолета Мехмета Али Ахджи и Иоанн Павел II упал на руки своего секретаря Станислава Дживиша, казалось, что не только дни, но и часы его жизни сочтены. Журналисты уже ждали того момента, когда можно будет сообщить своим агентствам, что Папа скончался. Этого, однако, не случилось. Вопреки мрачным прогнозам врачей он выжил и встал на ноги, чтобы продолжать свое служение. Покушение было совершено в тот самый майский день, когда вспоминается явление Божьей Матери трем пастушкам из португальской деревни в Эстремадуре, которая по-арабски называется Фатима. И поэтому Папа сразу сказал, что не умер, прежде всего, благодаря особому заступничеству Пречистой Девы. Totus Tuus – «Полностью Твой» – было написано на его гербе. Tutto Tuo, Vergine Madre…

С тех пор прошло двадцать четыре года. «Сила Моя в немощи совершается», – сказал воскресший Христос апостолу Павлу. Если говорить об Иоанне Павле II, то в этих словах – ключ к тайне его жизни и служения. Папа, в прошлом спортсмен, футболист и даже вратарь футбольной команды, болел; он почти падал в обморок на глазах тысяч молящихся, ломал шейку бедра, а затем, несмотря ни на что, встал на ноги и, хотя каждый шаг ему давался с трудом, он не сдавался. Говорил Папа с трудом и всё более тихим голосом, но при этом делался всё сильнее духовно. Слабея физически, Папа становился всё более просветленным и открытым, всё более решительным и смелым. Обычно с людьми такого просто не бывает. «Дух бодр, плоть же немощна», – говорит Иисус в Гефсиманском саду. Если в этой фразе содержится какая-то жизненная программа, которую предлагает нам Христос, то Иоанном Павлом II она выполнена полностью.

Очень важным моментом в жизни и служении Папы Войтылы стал радикальный пересмотр того, что было сделано от имени Церкви в течение столетий. С самого начала своего понтификата вместе с митрой и посохом святого Петра он взял на свои плечи ответственность за то, что происходило в Католической Церкви во времена бесчисленных его предшественников. За разрыв с христианским Востоком и православием, за зверства инквизиции и религиозные войны, за процесс Галилея и казнь Яна Гуса и Джордано Бруно, за антисемитизм и фактическое участие в работорговле, за осуждение Мартина Лютера и за многое другое. В книге Луиджи Аккатолли «Когда Папа просит прощения» можно найти анализ двадцати пяти публичных заявлений Папы, которые начинаются словами: «Я прошу прощения».

За многочисленные отступления от Евангелия, происшедшие в течение многовековой церковной истории, Папа просил прощения, словно это была его личная вина. Смиренно и без попыток доказать, что в условиях прошлого то или иное явление было естественным или оправданным. Таков был этот человек, который не боялся ничего, кроме неправды и, главное, полуправды. Разумеется, чтобы просить прощения, нужно было проработать каждую из проблем чрезвычайно серьезно, и это Папа делал со своими сотрудниками, что нашло отражение в соответствующих документах.

Но необходимо было и другое. Чтобы сказать mea culpa – «моя вина», ему нужно было огромное личное мужество. Ибо этим признаниям препятствовали очень многие католические иерархи, которые считали, что делать этого ни в коем случае не нужно и ни при каких обстоятельствах, ибо «есть темы, которые лучше не затрагивать, так как разговор о них может повредить церкви». Но Папа Войтыла пошел своим путем. Вопреки опасениям тех, кто полагал, что такое покаяние только ослабит Церковь и подорвет ее влияние в обществе, он понял, что «очищение памяти» необходимо. И ввел Римско-Католическую церковь в новое тысячелетие действительно обновленной. Не случайно же Папа называл наше время «весной христианства». Проводя в жизнь решения Второго Ватиканского собора, именно он протянул руку православным и протестантам, считая, что давно прошла пора называть их христианами «второго сорта».

Когда этот старый, безнадежно больной и немощный человек, за плечами которого было и противостояние нацизму, и пятидесятилетнее священническое служение, и огромный опыт пастыря, своим надтреснутым голосом просил прощения, это производило впечатление и на верующих, и на неверующих. Каждая его зарубежная поездка была событием. И всегда паломничеством. Не случайно Папа, спускаясь по трапу с самолета, всегда склонялся ниц перед землею той страны, куда он прилетел, и целовал эту землю, как целуют кого-то родного.

Мне довелось встречаться с Папой раз десять в его покоях, говорить о России, о нашей жизни, о Соловках… Иоанн Павел II мечтал посетить Соловки в качестве простого паломника. О Соловках он знал очень хорошо, потому что лет десять тому назад прочитал по-итальянски (тогда еще не выпущенную в русском варианте) книгу Юрия Бродского «Соловки. Двадцать лет особого назначения». Папа мечтал склонить колени у безымянных могил, потому что здесь никто не знает, кто где похоронен. Этого не случилось. А ведь он так любил Россию, так дорожил тем, что у него в гостях бывали русские. А главное – Папа любил православие, считая, что христианство непременно должно дышать двумя легкими – западным и восточным.

Однажды я подарил ему Евангелие на церковно-славянском языке. Папа попросил открыть его наугад и прочитать несколько стихов. Я читал по-славянски, а он, узнавая текст, повторял прочитанное на польском и итальянском… Мне кажется, что Евангелие он знал наизусть. Но дело даже не в этом. Главное, что Папа был человеком Евангелия. Когда-то Франциск Сальский, французский святой, живший на рубеже XVI и XVII веков, сказал, что жизнь святого отличается от Евангелия тем, что оно похоже на ноты, а жизнь святого – на музыку, которая исполнена по этим нотам. Именно такой была его жизнь… В ней всё было согласно с Евангелием. В ней всё было Евангелием пронизано. В ней всё светилось и искрилось светом Христа, который просвещает всех.

19 октября 1997 года, когда Папа прославил маленькую Терезу из Лизьё как учителя Церкви, Евангелие во время мессы на площади San Pietro читалось не только по-итальянски, но и на церковнославянском языке. А затем Иоанн Павел II взял славянское Евангелие из рук дьякона и благословил им молящихся. Вечером того же дня я был у него во время ужина. Папа подарил мне золотой крест, благословил меня им и расцеловал как сына. Теперь я храню этот крест как святыню. Во мне, русском православном священнике, именно сына, именно родного человека увидел Папа Иоанн Павел II.

«Останься с нами, Господи», – эти слова из пасхального гимна Папа положил в основу своего последнего обращения Urbi et orbi, прочитанного кардиналом Анджело Содано в пасхальное воскресенье на площади святого Петра. Именно Господь, умерший и воскресший, не оставляет нас ни при каких обстоятельствах, если только мы сами Его не отталкиваем от себя. Папа учит нас, как нужно жить, чтобы Иисус всегда оставался с нами, чтобы Он и Его Евангелие составляли сердцевину нашей жизни. Помнится, 13 мая 1981 года, после выстрелов Али Ахджи, которые чуть было не лишили Папу жизни, мне подумалось, что теперь, после такого ранения, Иоанн Павел II, которого я, конечно, будучи в советские времена «невыездным», не знал и никогда не видел, не проживет долго. От этого было очень больно. Но Бог даровал ему долгие годы, конечно, именно для того, чтобы все мы, общаясь с ним и вслушиваясь в его проповеди, становились лучше.

Но есть в жизни Иоанна Павла II еще один аспект. Как-то, прощаясь со мною, Папа сказал: «Я каждый день молюсь за тебя, Ежи». Обычно мы с ним говорили по-итальянски или по-французски, но обращался он ко мне, используя польский вариант моего имени – Ежи. «Я каждый день молюсь за тебя, Ежи». Он молился… Молился за сотни, тысячи, за десятки тысяч людей, имена которых держал в своем сердце. Он знал, что такое молитва, ее сила, он умел молиться…

И, хорошо помня всех, кто у него бывал и с кем он встречался, всех нас он посвящал Богу. Великую силу его молитвы я не раз испытал на себе. В эпоху сверхскоростей, интернета и мобильной связи мы, сознавая, как важно живое слово, личный пример и мудрость проповедника, часто забываем о том, что Иисус учил нас прежде всего непрестанно молиться. Иоанн Павел II не забывал об этом никогда. Он молился сам и учил молитве других.

Чтобы понять, кем был Иоанн Павел II и почему ему удавалось так много, достаточно вспомнить, как он молился во время богослужения. Папа уходил в молитву полностью, с закрытыми глазами он держался за Крест и светился весь, словно свеча перед иконой. Но, что особенно важно, в этой молитве он не уходил от мира и от людей вокруг себя, не замыкался в своего рода затворе на глазах у миллионов, но, наоборот, полностью сливался с ними в одно единое целое по слову Иисуса «да будут все едино». Именно молитва, именно вера, именно живая мистическая связь с Иисусом делала его непобедимым.

«Обращенная ко Всевышнему, моя молитва совершается вместе с Марией, вместе с возлюбленными паломниками в Фатиме, она сливается в одно благодатное делание, в котором мне бы хотелось пребывать всегда и вместе со всеми: с четками в руке, со сладостным именем Матери на устах и с песнью Любви – Милости Господни вовек воспою – в сердце». Так говорил Папа в Фатиме, когда приехал туда в мае 1982 года, ровно через год после покушения. Конечно, под руководством Иоанна Павла II подготовлено множество блестящих документов и весьма глубоких по содержанию энциклик (о каждой уже написаны и еще будут написаны десятки книг). Однако тот, кто по-настоящему хочет познакомиться с Папой Войтылой, должен прочитать всего лишь небольшую книгу под названием «В час Розария». Ее опубликовал в начале девяностых годов в Риме Леонардо Сапиенца.

В этой книге собраны тексты тех коротких проповедей, что Папа регулярно произносил (зачастую без подготовленного заранее текста) перед тем, как начать чтение Розария вместе с теми, кто собирался на площади перед его дворцом в Кастель-Гандольфо или в любом другом месте, где он возглавлял общую молитву с четками в руках. Как это обычно по вечерам делается в сельских костелах его родной Польши и повсюду, где живут католики. На самом деле – на всех континентах.

Особенность Розария состоит в том, что его можно читать в полном одиночестве, вдвоем или втроем, но можно, как делал это Папа, молиться по четкам вместе с тысячами собравшихся для этого людей. «Молитва Розария, – говорил Иоанн Павел II, – это молитва человека за человека, молитва человеческой солидарности, общая молитва искупленных, в которой отражаются дух и надежды первой Искупленной – Марии, Матери и образца Церкви. Молитва за всех людей мира и истории, живых или умерших, призванных быть вместе с нами Телом Христовым и стать вместе с Ним сонаследниками славы Отца».

Здесь речь идет всё о том же: об удивительной силе молитвы, которая объединяет людей друг с другом и тем самым, как ничто другое, преображает нашу жизнь. Христианство – это семья. Иоанн Павел II иногда говорил об этом, но, главное, просто показывал это каждому без всяких слов, когда оставался со своими прихожанами как отец с детьми на площади у собора святого Петра или в любом другом месте и молился вместе с ними.

Мне вспоминается встреча Папы с итальянскими школьниками. Это было в Риме в один из жарких летних дней, когда в пять часов, а именно тогда началась эта встреча, солнце жарит вовсю и воздух всё более раскаляется. Папа казался усталым, а школьники шумели, орали, пели и вообще выделывали что-то невообразимое. Иоанн Павел II был счастлив. Уходя, он еле держался на ногах, но при этом светился от радости. «Как хорошо!» – сказал он нам, войдя в притвор собора.

To же самое бывало, когда он встречался с шумными африканцами или арабами – не только с католиками, но с представителями всех без исключения исповеданий и религий. Иоанн Павел II – это человек, умевший преодолевать любые барьеры. Он не умел идти на «политические» компромиссы, но знал, как протянуть руку каждому и открыть сердце ему навстречу.

Не случайно, наверно, ушел он в радостные и ослепительно белые пасхальные дни. Смерть его была трудной, но какой-то особенной, ибо каждому было понятно, что уходит он не в небытие, но к Богу. Именно как santo subito – «святой немедленно», – как восклицали собравшиеся на площади святого Петра паломники в день его похорон. Смерть – «вершина прозрачности». Так писал Папа в «Римском триптихе», восклицая вместе с Горацием: non omnis moriar – «весь я не умру»… Ибо «всё, что нельзя разрушить во мне, теперь стоит лицом к лицу с Ним, Сущим!»

Публикуется по: Чистяков Г.П., свящ. «Non omnis moriar» – «Весь я не умру» // Христианос. Альманах. Вып. 14. Рига, 2005. С. 233–240.

«Господь оставил его трудиться среди нас»

Памяти митрополита Антония (Блума)

Мы собрались здесь сегодня, когда исполняется год с того часа, как владыка Антоний, митрополит Сурожский, ушел из этого видимого мира; мы собрались для того, чтобы молиться во время Божественной литургии о владыке, митрополите Антонии – о святителе Антонии, как мы теперь его называем, – и молиться вместе с ним, потому что многие веруют, что владыка Антоний с престола Божьего молится сейчас за нас.

Владыка Антоний был человеком со своими взглядами, и со взглядами этими далеко не все соглашались. Но при этом все соглашались с тем, что он – настоящий праведник, что он – настоящий святой. Вот это, наверное, главное сегодня. Владыка Антоний оставил нам не только свои книги, не только свои беседы и проповеди; владыка Антоний оставил нам свою жизнь, свою ежедневную жизнь, свою молитвенную жизнь, свои отношения с людьми – вот главное сокровище, которое оставил нам владыка Антоний в наследство.

Я, конечно, не знаю, чтó владыка Василий или отец Михаил Фортунато (не знаю, кто там командует) решили теперь сделать с этой сторожкой, в которой у алтаря Успенского храма жил владыка Антоний. Но можно смело сказать, что не найдется ни одного человека, который жил бы там так, как жил владыка Антоний. У него действительно ничего не было: у него не было запасной одежды, у него не было личных вещей, у него не было женщины, которая готовила бы ему, он ел что придется, даже в последние годы жизни. Это было не потому, что плохо смотрели за владыкой Антонием, а потому, что это был его принцип. Обычно в воскресенье, после Обедни, все оставались на общую трапезу в соборе. И вот эту еду, которую ели все, относили в тарелочке под дверь владыке Антонию. Потом, когда никого не было, он открывал дверь, забирал эту еду и что-то из нее съедал. Таков был образ его жизни, образ жизни настоящего монаха, настоящего праведника, настоящего подвижника – наверное, так жили первые подвижники.

И при этом владыка Антоний никогда не считал себя аскетом, он всегда подчеркивал, что он не аскет. Владыка Антоний был человеком, открытым ко всем, кто его окружал. Только в самые последние годы, когда совсем уж не было сил, он мало общался с людьми и не убирал в воскресенье вечером в храме. А так, до восьмидесяти пяти лет он в качестве уборщицы убирал в соборе в воскресенье вечером, после того, как люди, оставшись там после воскресной обедни, ели, пили, веселились.

И общался владыка абсолютно с каждым, кто к нему приходил. Любой человек мог подойти к собору, позвонить в звонок, на котором было написано «Bishop», и владыка Антоний бы открыл, пригласил к себе этого человека для того, чтобы поговорить, чтобы выслушать его. Притом, когда он открывал дверь, многие даже думали, что это не он сам, что это какой-то его келейник, что это какой-то его служитель, – потому что считали, что у такого видного человека должны быть служители, должны быть келейники, должны быть какие-то монахи, при нем состоящие, секретари и так далее. Но ничего этого у владыки Антония не было. При той простоте жизни, при той открытости всем это было абсолютно естественно. Ведь в Лондоне десятки людей были с владыкой Антонием на «ты», и это не казалось чем-то странным; странно было, когда кто-то обращался к нему на «Вы», потому что он для всех был настолько родным человеком, что к нему, наоборот, очень трудно было обратиться на «Вы», а не на «ты».

Храм, Успенский собор, который отстоял в свое время владыка Антоний, был действительно домом для него и домом для тысяч людей – и для тех, кто жил в Лондоне, в Великобритании, и для тех, кто приезжал туда, может быть, только один или два раза за всю свою жизнь и кому удавалось встретиться во время краткой поездки в Лондон с владыкой Антонием. Для всех Успенский храм становился совершенно родным домом, потому что это свойство – объединять людей в одну семью, делать людей родными друг другу – действительно каким-то удивительным образом присутствовало в жизни, в каждом моменте жизни владыки Антония.

Конечно, владыка был таким проповедником, каких не бывает на белом свете. Бог даровал ему такой дар слова, что он мог доходить до глубин наших сердец. В казалось бы самой простой, двух-трехминутной проповеди он мог сказать что-то такое важное, что люди носят потом в сердце в течение десятилетий… Потому владыка Антоний был духовным наставником не только тем, кто знал его лично, но тысячам и тысячам людей, до которых доходили и доходят теперь его книги. И удивительно бывает всякий раз слышать от людей самых разных, не похожих друг на друга, как много дали им книги владыки Антония.

Когда говоришь о святителе митрополите Антонии Сурожском, даже не знаешь, о ком говорить: о человеке, который как никто другой умел созидать и укреплять духовную семью, о человеке, жизнь которого была образцом подлинного монашества, или об этом великом проповеднике – наверное, второго такого в ХХ веке не было. И там, и здесь, и тут владыка Антоний проявил себя как удивительно одаренный от Бога человек. Это не просто талантливость, не просто гениальность – это одаренность именно от Бога. Владыка Антоний светился Богом. Все, кто встречался с ним, чувствовали это – и в последний год жизни, когда он уже стал совсем физически слабым, и в прежние годы, когда он, еще относительно молодым человеком, приезжал в Москву.

Ему, в отличие от остальных эмигрантов, было дозволено приезжать в Москву, поскольку он состоял не в Константинопольской и не в Американской автокефальной Церкви, а в Русской Православной Церкви, принадлежал Московской патриархии. Эта формальная принадлежность Московской патриархии давала ему возможность приезжать в Москву и встречаться с людьми. Причем – это тоже надо вспомнить! – он приезжал в Москву не для того, чтобы участвовать в каких-то семинарах, не для того, чтобы участвовать в каких-то важных событиях, не для того, чтобы совершать богослужения в соборах; он приезжал для того, чтобы встречаться и общаться с людьми, быть в самой гуще нашей тогдашней, тоже очень непростой, жизни. И это кажется очень важным.

Конечно, для тех из нас, кто близко знал владыку Антония, это колоссальная утрата. Нет уже возможности иногда, чтобы не слишком его дергать, набрать его телефонный номер и спросить о чем-то, просто услышать его голос, услышать два-три слова, которые всё равно всегда были очень важны, даже если они были о самом простом… Но для людей, которые не знали владыку Антония, не общались с ним, за этот год стало уже абсолютно ясно, что смерть не унесла его из нашей жизни, что Господь оставил его здесь для того, чтобы он так же трудился среди нас, как трудится отец Александр Мень, для того, чтобы он так же ежедневным трудом приводил людей к Богу, ежедневным трудом и молитвами помогал людям выходить из духовных кризисов, справляться со сложностями, которые выпадают нам на долю.

Владыка Антоний так же работает среди нас, как работает среди нас отец Александр Мень. Эти люди, на самом деле очень разные, шедшие разными путями, – они делают одно дело, наши дорогие батюшка и владыка. Если бы не их присутствие среди нас, наша жизнь была бы намного труднее.

Разумеется, даже если бы не было ни одного святого, если бы не было ни одного человека, на которого можно опереться, за руку которого можно схватиться в трудный момент, – разумеется, и в этом случае Господь бы помогал нам и подставлял бы нам Свою грудь. Но это было бы значительно труднее. Потому что такие люди, как владыка Антоний, такие люди, как отец Александр Мень, такие люди, как мать Тереза из Калькутты, делают невидимое Божье присутствие, невидимое присутствие Христово в нашем мире, в нашей жизни – видимым. И это очень важно. Они так помогают нам, как никто больше помочь не сможет.

По завершении Божественной литургии мы совершим панихиду о нашем бесконечно дорогом владыке Антонии и нельзя сказать: «вспомним его» – потому что мы его не забываем, нельзя сказать: «помолимся о нем» – потому что мы всегда о нем молимся, – но все вместе совершим этот чин для того чтобы почувствовать, что мы тоже одна семья, что нас, таких разных людей – людей, которые никогда не встретились бы друг с другом, если бы не Христос, если бы не наша вера, – он сделал друг другу близкими и родными. И укрепляет нас Господь, посылая в наш мир таких святых и праведников, какими являются владыка Антоний и отец Александр. Будем, совершая эту панихиду, прежде всего благодарить Бога за то, что в этой жизни, в этом мире есть такие люди, за то, что Господь дает нам таких людей.

Проповедь в храме Космы и Дамиана в Шубине 4 августа 2004 года.

Искавшая путь к храму

Памяти Ирины Иловайской

В Риме друзьями и соседями, на улице и в магазинах, одним словом – везде и всеми Ирина Алексеевна воспринималась как итальянка, а вернее – как синьора былых времен, с ее подчеркнуто безупречным итальянским и типичным для Италии благоговением к семейным традициям рода, из которого происходил ее умерший в 1976 году муж – итальянский дипломат Эдгардо Джорджи-Альберти. Просто невозможно не вспомнить, что в древности у римлян было три имени (личное, семейное и родовое), что указывало на то, до какой степени каждый из них был укоренен в реальной жизни вокруг него. С точки зрения римлянина, личность реализуется в семье, а семья, в свою очередь, не мыслится сама по себе, поскольку она только часть целого – рода. Ирина Алексеевна чувствовала это предельно остро.

Как-то раз, говоря об испанском поэте Рафаэле Альберти, я назвал его ее однофамильцем, а она тут же заметила, что он их родственник, поскольку часть фамилии Альберти чуть ли не в XVII веке перебралась в Испанию. А вообще она прекрасно знала все семейные предания и легенды и была абсолютно уверена в том, что ее похоронят в Бевании, на городском кладбище, где в семейной могиле лежат ее муж Эдгардо и его многочисленные предки и их младший сын Чезио – талантливый, но рано погибший художник-сюрреалист. Он умер от болезни сердца лет десять назад. Свое имя Чезио получил в честь деда, а когда-то его носил местный блаженный, живший где-то близ Бевании и так и не прославленный в качестве святого.

Сама Бевания (маленький городок с двумя древними соборами и римскими развалинами) находится километрах в трех, не более, от того самого места, где святой Франциск проповедовал перед птицами. Здесь, в Бевании, он бывал очень часто, здесь он молился, здесь звучал его голос… «Laudato si’, mi’ Signore, per sora nostra matre terra» или: «Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру нашу мать землю…» А далее в своем гимне Франциск, как известно, говорит о разноцветных цветах, разнообразных плодах и травах, которые приносит эта земля. О цветах, что растут именно здесь – в Бевании и ее окрестностях.

«Меня похоронят здесь», – сказала мне, когда мы были с ней вместе на этом кладбище, Ирина Алексеевна. И действительно, ее тело приняла именно та matre terra, о которой говорил Франциск. Италия стала для нее второй родиной, хотя попала она туда впервые довольно поздно, кажется, перед самым началом Второй мировой войны. На свою первую родину, в Россию, она, правда, попала еще позднее – только после августовского путча 1991 года. До этого ей в советской визе отказывали, что, впрочем, было совершенно естественно, ибо руководимая ею с 1979 года «Русская мысль» занимала резко антикоммунистическую позицию, поддерживала диссидентов, защищала верующих и буквально в каждом своем номере публиковала информацию о том, чтó в СССР тщательно скрывалось.

Ирина Алексеевна Иловайская-Донецкая родилась 5 декабря 1924 года в Югославии в семье эмигрантов из революционной России, выходцев из донского казачества – в городском музее в Новочеркасске и сейчас на почетном месте висит портрет ее прадеда. Родилась она, кажется, в Дубровнике, во всяком случае, именно здесь прошло ее детство. Училась в русской гимназии в Белграде и, будучи гимназисткой, по благословению митрополита Анастасия (Грибановского), в юрисдикции которого находилась гимназическая церковь, в течение нескольких лет несла церковное послушание, убирая в алтаре. В Югославии тех лет культивировалось традиционное православие, и тщательнейшим образом сохранялась культура дореволюционной России. Именно в этих традициях и была воспитана Ирина Алексеевна.

В те годы ее духовным отцом был выдающийся православный богослов священник Георгий Флоровский, автор знаменитых «Путей русского богословия», перебравшийся затем в США и бывший профессором в Принстоне. Именно по его благословению вскоре после окончания Второй мировой войны она, православная девушка, вышла замуж за итальянца и, конечно, католика Эдгардо Джорджи-Альберти. Эдгардо писал стихи, конечно, по-итальянски (русского он не знал), но, что удивительно, сборнику его стихов предпослан эпиграф из Николая Гумилёва. Именно муж помог Ирине Алексеевне не утратить чувства России и духовной связи с родиной, хотя на первый взгляд только из-за него она стала итальянкой – более того, только из-за своей к нему любви выучила итальянский язык, которого раньше не знала.

Назначенный на работу в посольство Италии в Афинах Эдгардо с сыном отправился на Святую гору Афон, куда женщинам вход строжайше закрыт. Поскольку его жена попасть туда не могла, он решил совершить это паломничество от ее имени. Православная по крещению и воспитанию, Ирина Алексеевна всегда говорила, что принадлежит к Вселенской и неразделенной Церкви, поскольку ее близкие – дети и муж, с которым она венчалась в Риме у католического священника (правда, не в церкви, а дома, потому что в тот момент ее муж тяжело заболел), были католиками.

Она равно хорошо знала и любила как восточное, так и западное богослужение и последние годы жизни приступала к Святым Тайнам как с католиками, так и с православными, однако это был не так называемый «интеркоммунион» или конфессиональный индифферентизм, но нечто принципиально иное, чрезвычайно глубокое и, главное, чисто личное и не подлежащее тиражированию. Главное заключается в том, что в отличие от так называемых русских католиков XIX века – Софии Свечиной или о. Ивана Гагарина, – Ирина Алексеевна не перешла в католичество, не ушла из православия, но, принадлежа в равной степени России и Европе, соединила в своем существе, в своей личной судьбе и в своем «я» Восток и Запад в одно единое целое. То единство, внутри которого она жила, было выстрадано всей ее жизнью, именно поэтому ее путь просто не может быть осмыслен с точки зрения богословия или какой бы то ни было теории.

Когда в начале семидесятых годов ее муж тяжело заболел, Ирина Алексеевна поняла, что без ежедневного участия в литургии она не выживет. В единственной русской церкви в Риме (святителя Николая на via Palestro) служили только по воскресеньям, к тому же она находилась слишком далеко от дома, откуда надолго отлучаться она не могла. Именно тогда она стала бывать в ближайшей к их улице церкви святого Луижди Гонзага, что находится на улице Элеоноры Дузе близ Piazza delle Muse, или площади Муз. Именно там она впервые приняла причастие из рук католического священника.

Не случайно поэтому 7 апреля 2000 года (в день, когда православные в России по старому календарю празднуют Благовещение Пресвятой Богородицы) Ирину Алексеевну отпевали сразу в трех городах – в Риме, в Москве и в Париже, в католическом храме святого Роберта Беллармина и в двух православных церквах – святого Александра Невского на улице Дарю в Париже и святых Космы и Дамиана в Москве.

Не могу не упомянуть и о следующем. Ирина очень глубоко почитала святую Терезу из Лизьё. При крещении ее назвали Ириной, но, что интересно, ее именины – день святой мученицы Ирины – приходятся на 18 сентября, или 1 октября по новому стилю, – на тот самый день, когда на Западе чествуется маленькая Тереза. Поэтому я всегда говорил ей, что ее монашеское имя Тереза. Наверное, надо вспомнить и о том, что 5 апреля (она умерла в ночь на этот день, почти в полночь по местному времени) в Католической Церкви празднуется память святой Ирины. Формально Ирина Алексеевна монашества не приняла, но в конце восьмидесятых годов дала обет «трудиться ради сближения Церквей Востока и Запада, разделенных веками непонимания и недоверия». Об этом она никогда не говорила публично и лишь однажды в разговоре со мной сказала: «Ты ведь знаешь, что я – oblat (послушница)». В спальне у нее висела большая фотография, на которой были изображены Патриарх Афинагор с Папой Павлом VI – подарок покойного мужа; среди ее друзей были как русские епископы, так и западные кардиналы.

Большой радостью для Ирины Алексеевны было участие в торжествах, посвященных святой из Лизьё, когда 19 октября 1997 года Папа Иоанн Павел II провозгласил ее учителем Церкви. Мы с ней присутствовали в этот день на площади святого Петра в Риме и особенно радовались тому, что Евангелие во время торжественной мессы было прочитано на церковнославянском языке. Затем Папа взял это славянское Евангелие и благословил им всех молящихся.

Вместе с мужем Ирина Алексеевна долгие годы жила и работала за границей – в Праге, Каракасе, Афинах и так далее. Везде, где она оказывалась, она сразу осваивала язык той страны, в которой работал ее муж. Поэтому свободно говорила и читала не только на сербском и итальянском, которые стали для нее родными, но и на французском, английском, немецком, испанском, чешском и греческом языках. В те годы, когда семья Альберти жила в Афинах, она была главным редактором женского журнала, который издавался на греческом языке. Когда я позвонил Ирине Алексеевне из Афин, где два года назад участвовал в конгрессе библеистов, она сразу стала спрашивать меня про церкви, где я был, какие видел, добрался ли до монастыря в Дафни, поднимался ли на гору Ликавит в церковь святого Георгия и так далее…

В течение нескольких лет Ирина Иловайская-Альберти вела передачи на радио «Свобода», а после того как Александр Солженицын был при Брежневе «выдворен» из СССР, стала одним из ближайших его сотрудников, работая вместе с ним в Вермонте с 1976 по 1979 год. Ирина Алексеевна вела всю переписку писателя с иностранными корреспондентами и была его переводчиком во время всех встреч, переговоров, интервью и разговоров с нерусскими собеседниками. В эти годы она подружилась с отцом Александром Шмеманом, который нередко бывал в Вермонте. Многолетняя дружба связывала ее с академиком Андреем Сахаровым и его женой Еленой Боннэр, с Папой Иоанном Павлом II, с французским историком и политологом Аленом Безансоном и английским историком и политиком Малколмом Пирсоном, с баронессой Каролиной Кокс (вице-спикером палаты лордов британского парламента) и другими.

Главным редактором газеты «Русская мысль» Ирина Алексеевна была в течение последних двадцати лет своей жизни. За эти годы газета из эмигрантского издания превратилась в широко известный в мире и, прежде всего, в России еженедельник, профессионально и глубоко освещающий события мировой и российской жизни в политическом, социальном, религиозном, культурном аспектах. С «Русской мыслью» стали считаться ведущие мировые политики, социологи, религиозные деятели, культурологи.

«Русская мысль» – газета, выпускаемая нашими соотечественниками, которые волею судеб оказались за пределами Родины, но при этом сохранили русский взгляд на мир и поэтому как никто в мире понимали российскую специфику восприятия событий. Газета стала взглядом со стороны тех, кто был в курсе наших проблем. И эта попытка объективного осмысления и упорядочения – заслуга Ирины Иловайской. С самого начала работы в газете она начала печатать материалы из СССР, публикуя их сначала под псевдонимами (чтобы обезопасить судьбу их авторов), а после падения «железного занавеса» – под собственными именами.

Наше знакомство с ней началось заочно, через посредство западных дипломатов, которые передавали ей мои статьи и письма, а мне, в свою очередь, – ее ответы. Потом, лет пятнадцать назад, когда к власти пришел Горбачёв, Ирина Алексеевна позвонила мне по телефону, решив, что теперь это для меня уже не опасно. Затем, летом 1988 года я впервые пересек границу СССР и приехал в Париж, где встретился с ней в редакции «Русской мысли». Так началась наша уже не заочная дружба и активная совместная работа в газете, на радио и так далее, не прекращавшаяся вплоть до ее кончины. Ирина Алексеевна умерла во вторник, а еще в понедельник мы обсуждали с ней по телефону материалы для последнего номера газеты.

Ирина Алексеевна приехала на родину впервые меньше чем десять лет назад, но с тех пор бывала здесь регулярно, а фактически жила одновременно в Риме, в Париже, где находится редакция, и в Москве. За последние десять лет ей удалось привлечь к работе в газете большое число авторов из России – как из Москвы, так и из провинции. Одной из основных своих целей в последние годы Ирина Алексеевна Иловайская-Альберти видела распространение «Русской мысли» в России. Это ей удалось.

Благодаря ее поистине титаническим усилиям газета стала популярна не только в крупных городах, но и в далеких регионах: ее получают по подписке три тысячи библиотек в самых отдаленных местах нашей страны.

Хотя Ирина Алексеевна жила по большей части в самолете, она очень любила дом и была удивительно теплым человеком. Она любила кормить обедами своих гостей и внуков: троих детей своего старшего сына Джанни – Джакомо, Наташу и Фабио – и двух сыновей Кьяры – Алессио и Леонардо, любила, когда у нее останавливались гости из Москвы, из Голландии, из Бразилии, в общем, со всего света, любила делать подарки, особенно – покупать своим внукам и друзьям одежду, хотя сама носила только то, что ей когда-то давно купил ее покойный сын Чезио. Любила своих котов – парижских Закко, про которого говорила, что он понимает все без исключения языки, и рыжего Рохо, всегда прыгавшего к ней на постель, когда у нее болело сердце. И римского Принца, по ночам временами начинавшего хулиганить и сбрасывать со стола маленькие колокольчики, которые Ирина Алексеевна собирала в течение многих лет. Друзья ей привозили их отовсюду. Любила сидеть по вечерам, заканчивая статью для газеты, в своем маленьком римском садике под усыпанной розовыми цветами азалией.

Екатерина Гениева, директор Всероссийской библиотеки иностранной литературы в Москве, прилетевшая в Германию для встречи с Ириной Алексеевной на один день, оказалась рядом с ней в момент ее смерти. С друзьями из Франкфурта шел разговор о новой постановке Марка Розовского «Убийства в соборе» Томаса Элиота, а вернее – пьесы Элизабет Робертс «Убийство в соборе. Репетиция», где на фоне пьесы Элиота речь идет об убийстве отца Александра Меня. Когда сердечный приступ уже начался, но Ирина Алексеевна еще думала, что всё обойдется, она вспомнила последние кадры из фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Старая женщина спрашивает: «Эта дорога ведет к храму?» Затем, услышав отрицательный ответ, говорит: «А зачем вообще дорога, если она не ведет к храму?» Вспомнив этот момент из фильма, она ушла в свою комнату и больше уже ни о чем не говорила. В сущности, именно эти слова были последними из тех, что она сказала на земле…

Публикуется по: Чистяков Г., свящ. Искавшая путь к храму // Независимая газета. 2000. 26 апреля.

Русский Клодель

Сергею Аверинцеву – 60 лет

Каждая работа Сергея Аверинцева, начиная с переводов греческих и латинских писателей и поэтов, в особенности церковных (они были опубликованы в четырех томах «Памятников» византийской и латинской средневековых литератур, выпущенных Институтом мировой литературы на рубеже 1970–1980-х годов), всегда оказывалась событием, причем не только в академической науке, но и в реальной жизни самых разных людей.

В 1970 году, когда на Воробьевых горах был построен новый гуманитарный корпус Московского университета, Аверинцев начал читать там лекции, на которые собирались сотни, если не тысячи, москвичей. Аудитория, рассчитанная на 150 человек, вмещала непонятно сколько людей – многие сидели на подоконниках, стояли в проходах, хотя каждая лекция продолжалась по три-четыре часа.

Считалось, что Сергей Сергеевич говорил о византийской эстетике (так, кажется, официально назывался его курс), однако на самом деле он давал слушателям безмерно больше, чем просто информацию о взглядах средневековых греческих авторов; именно там – в зале на Воробьевых горах, на редкость безобразном с точки зрения эстетики, – люди открывали для себя эстетически абсолютно новый мир. В жизни гуманитарной Москвы начала семидесятых годов эти лекции были одним из главных событий.

С того времени прошло почти тридцать лет. Аверинцев защитил докторскую диссертацию, был избран членом-корреспондентом РАН, а затем – депутатом первого Съезда народных депутатов, выпустил в свет несколько книг и сотни статей, стал много глубже и мудрее, но не изменил той дороге, тому направлению, которое избрал в ранней юности. Слушая 5 января 1998 года доклад Аверинцева на заседании редколлегии «Вестника древней истории» – журнала, с которым и он, и я начали сотрудничать четверть века тому назад, – я видел того самого человека, что читал свои лекции в Университете в 1970-м, только они – невероятно интересные – были много более тривиальными, чем то, что он говорил сегодня.

В отличие от Михаила Гаспарова с его безупречной логикой и жесткой структурой каждой статьи, Аверинцев всегда увязает в анализе какой-то одной вспомнившейся ему фразы или даже одного словосочетания, долго размышляет над ним, и в какой-то момент у слушателя или у читателя возникает впечатление, что автор говорит совсем не на тему; но потом вдруг оказывается, что именно этот анализ был абсолютно необходим, – от частного он переходит к общему и с какой-то детской простотой касается самой сути вопроса, которому посвятил свои сегодняшние размышления. Выводов он делать не любит и предоставляет это своему читателю, свободу которого Аверинцев по-настоящему ценит. Это одна из главных черт его личности.

Едва ли не первым среди московских ученых и вообще среди российской интеллигенции, Аверинцев стал исповедовать свою веру (когда это было признаком чуть ли не душевного расстройства и к тому же просто опасно). Он делал это, пользуясь выражением Данте, не per paura chiuso (то есть не тайно), но и не считал нужным демонстративно подчеркивать свою религиозность. Не таясь, очень тихо и без какой бы то ни было позы он бывал на службах в московских храмах – не только на отпеваниях, но просто на воскресной Обедне. Для Аверинцева вера во Христа – не только факт его частной жизни; никогда не декларируемая, эта вера пронизывает всё его научное творчество.

Выросший в старой московской семье (отец его был университетским профессором-зоологом), он с детства впитал в себя культуру XIX века и словно стал сам ее частью. Православный христианин и знаток латыни и древнегреческого, человек, которому святые Отцы известны не понаслышке, а в оригинале, – многими Аверинцев воспринимается как современник не наш, а Златоуста или блаженного Августина, как средневековый книжник, ничего общего не имеющий с современностью. Однако на самом деле из сегодняшнего дня он никуда не убегал и убегать не собирается. Кажущийся робким и застенчивым, он наделен какой-то особой смелостью, которая бывает присуща только очень слабым физически и психологически незащищенным людям (вероятно, таким был любимый им Осип Мандельштам).

Аверинцев бесстрашно и, мне кажется, не думая о последствиях, открывал для читателя в СССР новые и «нежелательные» имена – Вячеслава Иванова, о. Павла Флоренского, о. Сергия Булгакова и других, а также новые темы. Очень многих он – быть может, и не догадываясь об этом – привел к вере в Бога, ибо для людей сам факт того, что «Аверинцев ходит в церковь», был почти доказательством бытия Божия. Именно ему обязана Россия Шестопсалмием на русском языке, которое тысячам верующих людей помогло почувствовать себя в храме во время утрени действительно предстоящими Богу и понять, до какой степени прав тот византийский писатель, который некогда назвал Шестопсалмие плачем души.

Аверинцев был свободен тогда, во времена «железного занавеса». Свободным он остается и теперь.

Публикуется по: Чистяков Г.П., свящ. Сергею Аверинцеву – 60 лет // Русская мысль. 1998. 8–14 января. С. 16.

Памяти Сергея Аверинцева

«Уже в ранних стихотворениях Семена Липкина, возникших в ограждении себя от шума советского безбожия, ясное осмысление жизненного опыта предстает неотделимым от мысли о Боге; и мысль эта, источник всякой ясности ума и души, остается и позднее сердцевиной его поэзии». Так писал несколько лет тому назад Сергей Сергеевич Аверинцев о поэзии одного из старейших и самых прекрасных наших поэтов. Однако слова эти полностью применимы и к самому Аверинцеву. Уже в ранних его статьях, появившихся в начале семидесятых годов, он выступает как верующий ученый, для которого сердцевиной его жизни является Иисус.

Сергей Сергеевич был первым в Москве человеком, в своих университетских лекциях открыто заговорившим о Боге. На филологическом факультете. Осенью 1970 года он читал их по субботам, в новом тогда здании на Воробьёвых горах, в огромной аудитории, где тогда яблоку было негде упасть. Его византийская эстетика, основанная на самом высоком и в высшей степени профессиональном филологическом анализе, была в то же время настоящей проповедью Слова Божьего и христианской веры. Каждому слушателю из этих лекций сразу становилось ясно, что лектор не просто знает Евангелие и святоотеческую традицию, но сам верит в Бога.

В переполненной аудитории он, всегда называвший себя трусом, абсолютно бесстрашно и прекрасно говорил о Боге, о вере, о Евангелии. В этих лекциях он, показывая, что такое настоящая наука, чуждая всякого упрощенчества, в то же время открыто заявлял, что и сегодня человек может верить в Бога, как верили в Него великие мыслители прошлого сотни лет тому назад. Конечно, потом лекции читать ему запретили, сказав, что он никогда не вернется в университет. А он продолжал делать свое дело, работая над прекрасными статьями для «Философской энциклопедии», над новыми книгами и переводами.

Человек безумно застенчивый и деликатный, здесь, на профессорской кафедре, он ничего не боялся. А было это в весьма мрачные годы после вторжения советских войск в Чехословакию и последовавшего вслед за этим «закручивания гаек». Правда, не боялся он и открыто ходить в храм Воскресения Словущего в Брюсовом переулке, исповедоваться и причащаться. Ходил он и в другие московские церкви, а также в Saint Louis, к святому Людовику, на Малую Лубянку, в единственный тогда католический храм не только в Москве, но чуть ли не во всей России. Сюда его приводила абсолютная убежденность в том, что христианство, восточное и западное, представляет собою единое целое, которое ничто не может разделить на противопоставленные друг другу части. Как и любимый им Вячеслав Иванов, он понимал, что дышать человечество должно двумя легкими – духовностью западной и восточной.

«Трудно не вспомнить, – писал Аверинцев, – что среди изображений Мадонны, созданных итальянским Высоким Возрождением, одно получило в истории русской культуры ХIХХХ века совсем особое значение. Речь идет о картине Рафаэля, изображающей Деву Марию на облаках со святыми Сикстом и Варварой, находящейся в Дрезденской галерее и известной под названием Сикстинской мадонны. Абсолютно невозможно вообразить русского интеллигента, который не знал бы ее по репродукции. История ее русского восприятия от Василия Жуковского, посвятившего ей прочувствованное мистическое истолкование, до Варлама Шаламова, после тяжелых лагерных переживаний с недоверием шедшего на свидание с временно выставленной в Москве картиной и затем ощутившего, что его недоверие полностью побеждено».

Не случайно именно Сергей Сергеевич прекрасно перевел на русский язык гимн «Ave, Maris stella» («О звезда над зыбью, Матерь Бога-Слова, Ты во веки Дева, дверь небес благая») и антифон «Salve, Regina, Mater misericordiae». Можно вспомнить и его перевод пасхальной секвенции «Victimae paschali» и многие другие тексты, в его русском варианте давно ставшие классическими.

В эти годы вместе с Михаилом Гаспаровым, покойной Лидией Анатольевной Фрейберг, часто бывавшей в те годы в Новой Деревне у о. Александра Меня, и другими коллегами по сектору античной литературы в ИМЛИ, им были созданы четыре тома «Памятников византийской и средневековой латинской литературы». Они сразу стали библиографической редкостью. Эти книги были тогда единственным источником, из которого можно было почерпнуть что-то разумное, грамотное и конкретное о патрологии, о византийской и латинской гимнографии, об Иоанне Златоусте, Августине, Иерониме, Ефреме Сирине или Романе Сладкопевце и т. д.

И всё это на фоне яростного сопротивления начальства, которое, в общем, справедливо видело в этих книгах неприкрытую религиозную пропаганду. Блестящий знаток древнегреческого и латинского языков, прекрасный поэт-переводчик и тончайший исследователь античной и средневековой эстетической мысли, Аверинцев не только видел в древних писателях подлинных собеседников, которых он и знал прекрасно, и цитировал на память чуть ли не страницами, но и сам был прекрасным поэтом.

Я знал его с 1970 года, познакомившись с ним в единственном тогда в Москве книжном магазине, где продавались книги на иностранных языках (в том числе греческие и латинские), на Малой Никитской, а затем буквально через несколько дней встретившись вновь в церкви, когда мы вместе подходили к алтарю перед причастием. Потом были встречи на лекциях в университете, в Институте мировой литературы, в редакции журнала «Вестник древней истории», в консерватории, дома у Алексея Федоровича Лосева и Азы Алибековны Тахо-Годи и др.

С тех пор прошло почти тридцать пять лет. За эти годы Сергей Сергеевич не изменился. Конечно, он невероятно вырос профессионально, хотя и тогда был образован феноменально, он стал намного глубже и еще беспомощней (в этом смысле, в смысле беспомощности и беззащитности, его можно сравнить только с любимым им Осипом Мандельштамом), но в главном он остался тем же – пронзительно верующим и великим интеллектуалом. Наверное, самым большим интеллектуалом России.

Появились его статьи о Вячеславе Иванове, о Мандельштаме, о других поэтах нашего времени. Потом была блистательная защита докторской, оппонентами на которой выступили А.Ф.Лосев и Д.С.Лихачёв. Затем, уже почти что в теперешние времена, «Новый мир» опубликовал его стихи, в которых Аверинцев предстает как подлинный религиозный поэт, русский Клодель, если можно так выразиться. Или русский Франсис Жамм.

В Киеве совсем недавно, в 2003 году, издательство «Дух i лiтера» выпустило «Псалмы Давидовы» в его переводе. Переводить псалмы почти невозможно, слишком уж хорошо известны они читателю, кому по-славянски, кому в русском переводе, кому на иврите или по-латыни, а многим – и в переложениях русских поэтов XVIII века. И, тем не менее, Аверинцеву это удалось. Его тончайшее филологическое чутье помогло ему создать текст точнейший и поэтичнейший одновременно. И в то же время звучащий как настоящая молитва. Его псалмы можно использовать и для богослужения, и для молитвенного чтения дома… Это самое настоящее чудо.

«Академик Аверинцев объединил Россию с Европой, – написал в журнале “Русская Германия“ Яков Бердичевский, – он проследил органическую связь, взаимопроникновение и примеры единения двух великих культур – русской и западноевропейской – за последние пять столетий, развивавшихся, согласно устойчивому и бытующему до сих пор мнению филологов-традиционалистов, независимо друг от друга». Это, действительно, так. Аверинцев – до боли русский и в то же время настоящий европеец, по-настоящему и в течение всей своей жизни православный человек, который при этом любил и знал западное христианство, прекрасно понимая, что православные, католики и протестанты просто по определению не могут быть врагами. Ибо это ведь о нас, христианах разных исповеданий, молился в Гефсиманском саду Сам Иисус «да будут все едино», или – ut unum sint…

«Кто первым в истории, – написал недавно в Интернете пользователь из Петербурга, – возвысил голос против ксенофобии? Тот, кто сказал: “И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенное делаете? Не так же ли поступают и язычники?” Иисус из Назарета. Вот почему редактировать учебное пособие к школьному факультативному курсу “Основы христианства” должен такой, например, человек, как Сергей Аверинцев». Что же. К этому пожеланию я присоединился бы с огромным энтузиазмом…

Шестьдесят шесть лет… Это так мало. Так рано умер Сергей Сергеевич, и так нужен он нам сегодня. Не знаю почему, но Россия почему-то не слышит тех, кто говорит о самом главном, а ведь именно об этом говорил своим скрипучим голосом этот, действительно, великий человек.

Публикуется по: Чистяков Г.П. Памяти Сергея Аверинцева // Вестник Европы. 2004. № 11. С. 262–263.

Христианство и либерализм

«Мистические тенденции, встречаемые нами у франкмасонов, в действительности являлись лишь средством помешать успеху быстро распространявшегося грубого эпикуреизма. Что до мистицизма времен Александра, то он был порождением франкмасонства и немецкого влияния, не имевшим реальной основы, – увлечением модой у одних, восторженностью духа у других. После 1825 года о нем забыли и думать». Так писал Герцен в книге «О развитии революционных идей в России», вышедшей на французском языке в Ницце в 1851 году и одновременно опубликованной по-немецки в периодической печати. Именно эта точка зрения, естественно, стала господствующей в советские времена, однако и до революции среди либералов она была чуть ли не единственной.

Герцену достаточно резко возразил только один Н.П.Огарёв в очерке «Кавказские воды», написанном через десять лет после «Развития революционных идей…», в 1861 году, где он говорит о том, что «большая часть декабристов возвратилась с убеждениями христианскими до набожности». Далее Огарёв спрашивает своего читателя, да и себя самого: «Шли ли они с теми же убеждениями в сибирские рудокопни или ссылка заставила их искать религиозного утешения?» «Не думаю, – продолжает он дальше, – чтобы те из декабристов, которые пошли в Сибирь не мистиками, – там сделались мистиками ради религиозного утешения… Я думаю, что мистиками возвратились те, которые пошли туда мистиками». Огарёв напоминает, что «общество 14 декабря строилось под двойным влиянием революции и XVIII столетия с одной стороны, и с другой стороны – революционно-мистического романтизма, который… вовлек немало людей в какое-то преображенное православие».

С точки зрения Герцена, всё вообще очень просто: «Греческое православие властвует над душой славянина лишь в том случае, если находит в нем невежественность. По мере того, как проникает в нее свет, тускнеет вера, внешний фетишизм уступает место полнейшему безразличию». И далее: «Русский долго способен быть набожным до ханжества, но только при условии никогда не размышлять о религии»[32]. Однако это касается не одной только России. По Герцену, христианство – «родовое безумие человечества» и «всемирный вздор». Более того, христианство, по Герцену, разрушает человеческую личность. В книге «С того берега» (1847–1850) он пишет:

«Христианство, разводя человека на какой-то идеал и на какого-то скота, сбило его понятия; не находя выхода из борьбы совести с желаниями, он так привык к лицемерию, часто откровенному, что противоположность слова с делом его не возмущает».

«Укрепление религиозной дисциплины при помощи полиции во времена императора Николая не говорит в пользу богобоязненности цивилизованных классов», – пишет Герцен в «Развитии революционных идей в России». Казалось бы, всё очень просто: христианство отжило свой век и теперь только используется режимами с целью манипулирования сознанием необразованных людей. Именно в этом контексте в «Былом и думах» он рассказывает о том, как Василий Петрович Боткин венчался в Казанском соборе со своей женой Армане. Протоиерей Феодор Сидонский (автор «Введения в науку философии»), который венчал их, «перед началом начал говорить о новых философских брошюрах», потом «дьячок подал ему епитрахиль, к которой он приложился и стал надевать… и… потупляя взоры, сказал Боткину: – Вы извините: обряды-с я весьма хорошо знаю, что христианский ритуал сделал свое время, что…»

Это свидетельство Герцена на самом деле чрезвычайно ценно, ибо оно блестяще показывает, в каком кризисе находилось церковное сознание и внутри иерархической Церкви в России в николаевскую эпоху. Церковь, превращенная николаевским режимом в служанку государства, вызывала внутреннее неприятие и у самих священнослужителей. С другой стороны, сам же Герцен прекрасно понимает, что христианство далеко не мертво.

«Бой невозможен, – говорит он в “Былом и думах”, – сила с их стороны. Против горсти ученых, натуралистов, медиков, двух-трех мыслителей, поэтов – весь мир, от Пия IX с “непорочным зачатием” до Маццини с “республиканским Iddio[33]”; от московских православных кликуш славянизма до генерал-лейтенанта Радовица, который, умирая, завещал профессору физиологии Вагнеру то, чего еще никому не приходило в голову завещать – бессмертие души и ее защиту…»

Христианство Джузеппе Маццини, перед которым автор «Былого и дум» преклонялся как перед общественным деятелем и ярчайшим идеологом Рисорджименто в Италии, и, главное, его подлинная религиозность и мистичность, заводили Герцена в тупик. Маццини противостоит официальному католичеству и папству, но при этом пламенно проповедует веру, Бога и мистическое единство всего сущего: «Мы все ищем Бога – но где, как, с какой целью?.. Ищите его в звездном небе, в бескрайнем океане, на чистом и спокойном челе умирающего героя, более же всего – в слове гения и в глубине своего собственного сердца, очищенного от эгоизма… Имейте веру – вы станете лучшими или сделаетесь тем, чем должен быть человек».

Феноменально, но в высшей степени бессистемно начитанный Маццини, опираясь на тексты Данте, прежде всего на «Монархию», создает теорию, во многом предвосхищающую соловьёвское учение о всеединстве: «Всё исходит от Бога и всё в большей или меньшей мере причастно божественной природе… выйдя из лона Бога, человеческая душа непрестанно стремится к нему и пытается путем чистоты и мудрости вернуться к своему источнику. И вот жизнь индивидуального человека оказывается слишком бессильной и краткой, чтобы суметь здесь, на земле, удовлетворить это стремление… поэтому человечество должно быть единым в своем устроении и в своей основе. Единству учат Божий замысел, явленный во внешнем мире, и необходимость общей цели». Так пишет Маццини в очерке о «Малых произведениях Данте».

Что же касается философских взглядов самого Герцена, то чуть ли не единственным критиком его жесткого антихристианства и материализма именно с европейских позиций стал, как он сам блестяще рассказывает об этом в «Былом и думах», отец Владимир Печерин, русский католик, живший в Англии, впоследствии автор «Замогильных записок». «Для нас нет пиетистической музыки, как нет духовной литературы, – она для нас имеет смысл исторический», – пишет Герцен, словно убеждая самого себя в том, что прав не Маццини, а он, и только он. А в это самое время, по свидетельству Александра Беляева, декабристы в Сибири спорят о Боге и христианстве, и Михаил Фонвизин приходит к христианскому социализму, очень близко напоминающему то, о чем говорит Маццини, которого Фонвизин никогда не читал, а возможно, и вообще о нем никогда не слышал.

В переписке Михаила Фонвизина многократно говорится о том, что «республика-демократия есть форма, наиболее соответствующая христианскому обществу». Он утверждает, что «социалистические и коммунистические учения не останутся без последствий, а принесут вожделенный плод… когда эти учения проникнутся духом христианства». С точки зрения Фонвизина, «человечество… еще не проникнуто духом Христовым. Он действует в отдельных лицах, а не в целом обществе, которое всё остается языческим в понятиях, обычаях, нравах, образе жизни – даже в самых законах. Царствие Божие настало в некоторых душах, а не в мире, – а оно должно настать по обетованию, – и мы по завету самого Спасителя должны молиться: “да приидет оно как на небеси, так и на земли”. Стало быть, оно непременно настанет…» Это почти Маццини.

К концу сороковых годов в России в условиях насаждения официального православия, которое так ненавидит Герцен, перенося эту ненависть на Бога, вопреки николаевскому пониманию религии четко формируются два типа новой религиозности. Блестящая по краткости и глубине их характеристика содержится в очерке Владимира Соловьёва «Аксаковы». «И.С.Аксаков, – говорит Соловьёв, – был, во-первых, привязан к православию как к вере отцов, как к родной святыне, с детства осеняющей русского человека… затем он преклонялся в православии перед самым чистым и полным, по его убеждению, выражением нравственного принципа, жизненной нормы… Анна же Федоровна брала православие с его мистической и эстетической стороны, которые сливались в богослужении… Верой, переданной от отцов, или святыней детства православие для нее собственно было… мать ее была протестанткой, а сама она воспитывалась в католическом пансионе… Православие было для нее религией приобретенной, как отвечающее мистическим потребностям ее природы». В сущности, об этом же писал в своих «Кавказских водах» Огарёв: «Обе стороны, отрицание русской действительности и положительное ее развитие, выросли из общества 14 декабря. Одна доросла до католицизма, другая – до православия, не замечая, что наша народность, полная раскола, может развиваться только на основании совершенной свободы совести».

Говоря об Александре Одоевском, с которым Огарёв чрезвычайно сблизился на Кавказе, и о его религиозности, он замечает: «Был ли Одоевский католик или православный, не знаю… Он был просто христианин, философ или скорее поэт христианской мысли… Вообще церковь ему была не нужна, ему только было нужно подчинить себя идеалу человеческой чистоты, которая для него осуществилась во Христе». Далее, рассказывая о том, как повлиял на него Одоевский, Огарёв говорит: «Вскоре я мог с умилением читать Фому Кемпийского, стоять часы на коленях перед распятием и молиться». К этой же теме Огарёв обращается и в поэме «Юмор»: «В моей душе есть тихий свет…» и т. д.

Именно этот тип религиозности описывает А.Ф.Писемский в романе «Люди сороковых годов», появившемся в 1869 году. Его герой Павел Вихров приходит в дни Страстной недели в церковь; сначала он «беспрестанно переступал с ноги на ногу… любовался, как восходящее солнце зашло сначала в окна алтаря, а потом стало проникать и сквозь розовую занавеску, закрывающую резные царские врата», но «возвратился из церкви под влиянием сильнейшего религиозного настроения»…

Далее, говоря о религиозных переживаниях своего героя, Писемский замечает: «Чистая и светлая фигура Христа стала являться перед ним как бы живая». «Затем во время причастия, – говорит Писемский, – у Вихрова задрожали руки, ноги, задрожали даже голова и губы, которыми он принимал причастие; он едва имел силы проглотить данную ему каплю – и то тогда только, когда запил ее водой, затем поклонился в землю и стал горячо-горячо молиться».

На самом деле романтической религиозности был не вполне чужд и такой, казалось бы, беспощадный критик христианства и полный рационалист, как Герцен (вообще Вихров у Писемского – это sui generis[34]среднее арифметическое из Герцена и самого Писемского). В начале «Былого и дум» Герцен вспоминает о том, как в юности в эпоху увлечения вольтерианством «с холодным чувством» впервые взял Евангелие в руки, но стал читать его много и с любовью, по-славянски и в лютеровом переводе. «Во все возрасты, при разных событиях я возвращался к чтению Евангелия, и всякий раз его содержание низводило мир и кротость на душу», – пишет Герцен. Павел Вихров у Писемского во время болезни тоже «беспрестанно, лежа на постели, молился и читал Евангелие».

«Преображенное православие» (напомню, что это выражение Огарёва!) – это одна из основных тем в «Людях сороковых годов» Писемского, раскрывающаяся прежде всего на примере Неведомова. Писемский рассказывает, как домой к Неведомову приходит Вихров. На столе у того лежит череп.

«Череп, вероятно, означает напоминание о смерти? (спрашивает Вихров).

Неведомов слегка улыбнулся.

– Отчасти; кроме того я и анатомией люблю немного заниматься, – отвечал он.

– Ну, а Евангелие?

Неведомов при этом вопросе уже нахмурился.

– Евангелие, – начал он совершенно серьезным тоном, – я думаю, должно быть на столе у каждого.

– А распятие, конечно, как распятая мысль на кресте, – подхватил Павел.

– Как распятая мысль на кресте, – повторил и Неведомов.

– И наконец Шекспир, – заключил Павел, взглядывая на книгу в дорогом переплете».

«Преображенное православие» не хочет отдавать естественные науки Базарову или воспетому Герценом Карлу Фогту. Отсюда упоминание Неведомова об анатомии, которой он занимается. Забегая вперед, нельзя не сказать, что к рубежу XIX и XX веков просвещенная религиозность сохранилась прежде всего именно в профессорской среде, среди естественников и математиков. Выражение «распятая на кресте мысль» из разговора Вихрова с Неведомовым у Писемского заставляет вспомнить о Шеллинге, а Шекспир – о западных источниках религиозной рефлексии в России XIX века вообще.

Неведомов уйдет в монастырь и затем неожиданно погибнет. Он, правда, не читает Фому Кемпийского, но зато переводит Шекспира и декламирует монолог брата Лоренцо, францисканского монаха из «Ромео и Джульетты», именно как свое profession de foi[35]. «Все предметы в мире различны и все равно прекрасны, и в каждом благодать», – цитирует Неведомов Вихрову шекспировского брата Лоренцо. И тут снова нельзя не вспомнить о мистическом реализме Джузеппе Маццини и о соловьёвском всеединстве.

Однако «преображенное православие» не получилось. Так и не была сформулирована христианская позиция против славянофильского православия, которое становилось всё более рационалистическим и всё больше превращалось в идеологию. «Русский ли бы я был или не русский, но мне всегда и всего важнее правда», – возражает у Писемского Вихров Александру Ивановичу Копнину, образ которого хотя списан Писемским с Катенина, в то же время представляет собой довольно злую карикатуру на славянофила. Вихров утверждает, что не хочет принимать на веру тот факт, что дома в ближайшем городе поджигали поляки. Копнин приходит в ярость, обвиняет Вихрова в космополитизме и заключает свою речь следующей репликой: «Понимаете вы, ваш университет поэтому, внушивший вам такие понятия, предатель! И вы предатель, не правительства вашего, вы хуже того, вы предатель всего русского народа, вы изменник всем нашим инстинктам народным».

Если в юности мистическая и светлая религиозность Вихрова (западника, либерала и почти агностика) противостояла традиционному благочестию его родных, которые «молились без всякого увлечения: сходят в церковь, покланяются там в пояс и в землю, возвратятся домой только несколько усталые, как бы после какого-то чисто физического труда», то теперь она противостоит идеологизированной религиозности славянофилов.

Уже в конце романа Вихров совершает паломничество в Тотский (то ли Толгский, то ли Задонский или Сторожевский – Писемский намеренно оставляет этот вопрос открытым) монастырь и там прикладывается к мощам не названного по имени угодника. «Монах раскрыл немного и самую пелену на мощах, и Вихров увидел довольно темную, как ему показалось, не сухую даже грудь человеческую. Трепет объял его; у него едва достало смелости наклониться и прикоснуться губами к священным останкам». И вспоминается тот трепет, с которым в самом начале «Людей сороковых годов» причащался он Святых Тайн накануне Пасхи. Это, пожалуй, последний из религиозных текстов в романе Писемского, герой которого, напоминаю, так похож на Александра Ивановича Герцена.

Не состоялось и отжило свое и православие официальное, государственное, николаевское. Об этом Писемский говорит в блестящей зарисовке, рассказывая, как бедно одетая дама-старушка жалуется на своего сына, что он «“при мне, при сестрах своих кричит, что Бога нет”. Губернатор-либерал, назначенный после смерти Николая I, возражает ей на это, что винить ей нужно только себя: “Зачем вы его так воспитали?” “Что же я его воспитала? – задается старушка риторическим вопросом. – Я его в гимназии держала…”». А затем, в ответ на реплику губернатора, посоветовавшего ей попросить своего духовника, чтобы тот вразумил ее сына, «с горькой усмешкою» (подчеркивает Писемский!) возражает: «Послушает ли он священника… Коли начальство настоящее (курсив мой. – Г.Ч.) ничего не хочет с ним делать, что же может сделать с ним священник».

Мистичность, отличавшая религиозность образованного человека в России XVIII–XIX веков, сначала основывалась на масонской и одновременно на католической традиции. В этой связи нельзя не вспомнить, что А.Ф.Лабзин переводил как масонскую литературу, так и «Духовную брань» («Combattimento spirituale» католического монаха-театинца Лоренцо Скуполи). Затем наступает эпоха Сен-Мартена и Эккартсгаузена и, наконец, Шеллинга и его последователей, окрашенная в немецкие и, в общем, лютеранские тона, с одной стороны, и с другой – основанная на Фоме Кемпийском, вернее, на книге «De imitatione Christi»[36](как у Александра Одоевского, Огарёва, отчасти – Гоголя).

С середины XIX века начинаются поиски собственно восточно-христианских и отечественных источников мистического христианства. Прежде всего – в старообрядчестве как в православном христианстве, не связанном с режимом и, наоборот, гонимом властями. О старообрядчестве сочувственно говорит Герцен, а Вихров в романе у Писемского размышляет: «Многие обыкновенно говорят, что раскол есть чепуха, невежество! Напротив, в каждой почти секте я вижу мысль… Обрядовая сторона религии, очень, конечно, украсившая, но вместе с тем много и реализировавшая ее, у них, в беспоповщине, совершенно уничтожена: ничего нет, кроме моления по Иисусовой молитве… Как хотите, всё это не глупые вещи!»

Появляются «Откровенные рассказы странника», книга, написанная от лица простого человека, крестьянина, несомненно задетого старообрядческим пониманием веры, но принадлежащего к господствующей Церкви. Однако эта, действительно потрясающая, книга ни большой русской литературой, ни философской мыслью уже не была замечена. К началу восьмидесятых годов XIX века время того «преображенного православия», о котором говорил Огарёв, прошло окончательно, чтобы вернуться только с понятым лишь после смерти Владимиром Соловьёвым и его продолжателями. Православие же было, если так можно выразиться, «приватизировано» славянофильской и охранительной тенденциями. Либеральная мысль последних десятилетий XIX века развивается, как бы не замечая христианства.

Если для Герцена христианство Джузеппе Маццини было проблемой, то в дальнейшем либералы просто не замечают христианских мыслителей и существуют в пространстве вне какой бы то ни было религиозности. Вот почему «Вехи» действительно стали огромным и, увы, доныне не вполне оцененным событием в истории России, ибо с них начинается возвращение русской либеральной мысли, христианских ценностей и христианской мистики…

Публикуется по: Чистяков Г.П. Христианство и либерализм. Из истории «преображенного православия» // Империя и либералы. СПб., 2001.

С. 243–251.

Психология религиозного фанатизма

«Ф анатизм, от латинского fanatismus – исступленная, доведенная до крайней степени приверженность к каким-либо верованиям или воззрениям, нетерпимость к любым другим взглядам, например, религиозным». Так определяет фанатизм вовсе не Краткий словарь иностранных слов и не какое-либо другое краткое руководство для студента, но последнее издание Большой советской энциклопедии. Уже сам объем этой статьи ярче, чем что-либо другое, показывает, что в отечественной науке это понятие крайне мало осмыслено и разработано. И это притом, что само слово «фанатизм» весьма широко употреблялось в атеистической литературе 1920–1980-х годов, когда религиозными фанатиками объявлялись и Франциск Ассизский, и преподобный Серафим Саровский, и святая Тереза из Лизьё, и Папа Иоанн Павел II, и о. Александр Мень, и многие другие.

Под фанатизмом тогда понималась, в сущности, всякая религиозность – в особенности, не совсем ординарная и поэтому связанная с религиозной одаренностью и проявлением в вере того или иного человека личного начала. Так, Тереза из Лизьё представлялась фанатичкой именно в силу того, что не просто жила согласно правилам своего ордена, но написала знаменитую «Историю одной души» и была замечательной поэтессой.

Из практически любого контекста понятно, что словом «фанатизм» обозначается какая-то экстремальная форма религиозности. Но каково же на самом деле место, занимаемое термином «фанатизм» в ряду таких понятий, как аскетизм, религиозный фундаментализм или экстремизм, изуверство?

Впервые в оборот это понятие ввел Жак Бенинь Боссюэ (1627–1704), католический епископ, бывший одним из главных идеологов французского абсолютизма и видевший в католичестве, достаточно резко обособившемся от Рима, национальную религию, официальную систему взглядов для монархической Франции. Для него фанатиками были протестанты, поскольку они полагают, что все их «мечтания» вдохновлены Богом. Для Боссюэ фанатики – это не парижские буржуа, которые в 1572 году, в ночь на 24 августа, когда празднуется день апостола Варфоломея, «со всех ног, – как напишет потом Вольтер, – бросились убивать, перерезать горла, выбрасывать из окон и рубить на куски своих сограждан только за то, что они не ходили к мессе». Фанатики для Боссюэ именно протестанты, ибо они ощущают, что их вера зависит только от Бога, но никак не от церковных установлений или кем бы то ни было утвержденных правил.

Рационалист и непосредственный предшественник эпохи Просвещения, лишенный какого бы то ни было мистического чувства, Боссюэ сводил религию к одной морали и дисциплине. В христианстве он видел высокую мораль и образец нравственного поведения, но при этом всякое проявление личного горения, чувства Бога и мистического начала он воспринимал как «духовную чуму» (la peste spirituelle) и в каждом носителе такой религиозности видел фанатика, сектанта и еретика. В сущности, фанатиком для Боссюэ является каждый некатолик, упорствующий в своем протестантизме. При этом имеет смысл вспомнить, что именно Боссюэ был последовательным пропагандистом религиозной нетерпимости, ибо именно он вдохновил Людовика XIV разорвать в 1685 году Нантский эдикт, которым Генрих IV ввел в 1598 году полное равноправие для протестантов и католиков. Этот первый в истории документ, закреплявший веротерпимость как принцип сосуществования католиков и протестантов во Франции, действовал в течение восьмидесяти семи лет. Кардинал Ришелье во времена Людовика XIII ограничил политические права протестантов, но принцип веротерпимости остался в силе, и только Людовик XIV полностью отменил Нантский эдикт, за что Боссюэ назвал его новым Константином.

Пьер Бейль (1647–1706), а вслед за ним и «Французская энциклопедия» (1777), а вернее, автор статьи о фанатизме А.Делейр, бывший специалистом по философии Ф.Бэкона, дают принципиально иное определение фанатизма. Это «введенное в действие суеверие» или плод незнания, примитивной души, иррационального или, вернее, предрационального (prérationel) сознания. «Фанатизм родился в лесах среди ночной темноты и панических страхов и воздвиг первые языческие храмы».

Если Боссюэ дает католическое, хотя, разумеется, не разделяемое католическими учеными сегодня, толкование термина «фанатизм», то Бейль и «Французская энциклопедия» предлагают под фанатизмом понимать всё, что касается ранних форм религии, а шире – религиозного чувства вообще. Однако как Боссюэ, так и Бейль связывают фанатизм с теми ощущениями, которые переживает верующий. В сущности, при всей кажущейся несовместимости двух определений фанатизма, и в том и в другом случае речь идет о самостоятельном религиозном чувстве, не регулируемом никакой богословской системой или церковной структурой.

Что же касается самой этимологии термина «фанатизм», то довольно редко встречающееся у римских авторов латинское слово fanatici употреблялось в классической латыни исключительно применительно к жрецам Беллоны, Кибелы, Великой Матери и других божеств восточного происхождения, которые практиковали экстатические культы. С бубнами и тамбуринами, одетые в черное, они проходили по улицам города, затем падали на землю и, впав в экстаз, раздирали себе грудь до крови, предсказывали будущее и т. д. При этом само это слово, скорее всего, является производным от fanum – святилище, хотя один из известнейших историков античных религий Буше-Леклерк производит латинское слово fanaticus от греческого (что вполне логично, ибо все эти культы происходят из Малой Азии, т. е. из того ареала, где был распространен греческий язык, но никоим образом не латынь) отглагольного прилагательного φαίνετικος («являющий»), от глагола φαίνομαι («являться»), ибо, как говорит Буше-Леклерк, «pareux dieux se manifestent», то есть боги являют себя через экстаз таких жрецов.

Таким образом, он связывает само слово fanaticus с представлениями об эпифании или о богоявлении. Именно на этот аспект культа Кибелы или Беллоны обратил внимание весьма начитанный в античных авторах Боссюэ, когда впервые употребил слово «фанатик» в новоевропейском контексте. Протестанты или, к примеру, английские квакеры, о которых он упоминает в речи, сказанной на похоронах английской королевы, кажутся ему фанатиками именно по той причине, что считают, что все их мечтания богодухновенны или внушены им Самим Богом.

Кстати говоря, в этом значении слово «фанатик» довольно быстро начинает употребляться не только католиками в применении к протестантам, но и самими протестантами. Так, в 1723 году реформатский пастор Тюрретен выпускает книгу под названием «Предупреждение против фанатизма», в которой к фанатикам причисляются те, кто выходит за рамки кальвинистской ортодоксии и проявляет духовную самостоятельность. Фанатиком кажется Тюрретену не Кальвин, безжалостно преследовавший Мигеля Сервета, но именно Сервет как автор «Восстановления христианства», поскольку тот отказался от догмата троичности и не только обличал папство, но и отрицал также учения о предопределении и о «спасении верой», на которых базируется кальвинизм. Вступив в острую полемику с Кальвином, он подвергался преследованиям со стороны как католиков, так и кальвинистов. В 1553 году, по доносу Кальвина, он был сначала арестован инквизицией, но, когда ему удалось бежать, был схвачен в Женеве, обвинен кальвинистами в ереси и, после отказа отречься от своих взглядов, сожжен. Однако не его палачей, но самого Сервета считает фанатиком Тюрретен, поскольку Сервет руководствовался не установками своей религии, но личным религиозным чувством.

Принципиально новое определение фанатизма, ставшее классическим, дает Вольтер в вышедшем в 1764 году в Женеве «Философском словаре». Он выдвигает следующее положение: «Тот, кому свойственны экстазы и видения, кто принимает свои сны за нечто реальное и плоды своего воображения за пророчества, того можно назвать энтузиастом, но тот, кто поддерживает свое безумие, убивая, – фанатик». Суть фанатизма, по Вольтеру, заключается в том, что фанатик, отстаивая ту ортодоксию, хранителем которой он себя считает, готов казнить и убивать, при этом он всегда и исключительно опирается на силу. «Наиболее отвратительным примером фанатизма» является для Вольтера Варфоломеевская ночь. Вольтер говорит и о фанатиках с холодной кровью – это «судьи, которые выносят смертные приговоры тем, кто думает иначе, чем они».

Вольтер, однако, не акцентирует внимание своего читателя на том, что фанатик (как, например, Кальвин в случае с Мигелем Серветом) действительно видит в себе носителя высшей правды, считает себя sui generis оружием в руках Бога. Но именно в этом смысле то определение фанатизма, которое было некогда дано Боссюэ, при всей его конфессиональной ограниченности и явной антипротестантской направленности, не вполне утратило смысл. Фанатики всегда убеждены в том, что «toutes leur rêveries leur sont inspirées», то есть «все их идеи внушены им свыше».

Вольтер определяет и некоторые черты психологии фанатизма. Это не просто «плод незнания и примитивной души», как утверждает «Французская энциклопедия», но он всегда тесно связан с психологией толпы: «книги гораздо меньше возбуждают фанатизм, нежели собрания и публичные выступления». Фанатизм всегда «sombre et cruel», то есть «мрачен и жесток», это одновременно superstition, fièvre, rage et colère (суеверие, лихорадка, бешенство и злоба).

Если вспомнить о том, что Буше-Леклерк считал не вполне надежной общепринятую этимологию слова fanaticus от fanum, то разумно будет предположить, что вольтеровское определение фанатизма базируется и на том, что каждый, кто знает греческий язык, несомненно услышит в латинском слове fanaticus отголосок греческого прилагательного θανατικός – смертоносный. Фанатику всегда свойственно пренебрежительное отношение к жизни – как к чужой, так и к своей собственной. Как те пилоты-террористы, что направили пассажирские самолеты на здания Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, погибли сами и погубили тысячи человеческих жизней. Несколько лет тому назад в Интернете, на одном из православных форумов появился целый ряд реплик по поводу того, что страдающим онкологическими заболеваниями детям, которым помогает группа учеников о. Александра Меня, лучше и полезнее в духовном плане было бы умереть, нежели принимать помощь от еретиков. Ибо именно еретика видят в о. Александре многие православные неофиты, разумеется, имеющие с православием очень мало общего. Вот еще один вполне современный и на самом деле не менее страшный, чем 11 сентября 2001 года, пример пренебрежительного отношения к жизни, увы, типичного для фанатика. При этом фанатик как бы замещает Бога, Который, с его точки зрения, медлит, и начинает судить и действовать вместо Бога.

Вот почему Н.А.Бердяев в написанной в 1937 году статье «О фанатизме, ортодоксии и истине» подчеркивает, что «нетерпимый фанатик совершает насилие, отлучает, сажает в тюрьмы и казнит, но, в сущности, слабый, а не сильный, он подавлен страхом, и его сознание страшно сужено, он меньше верит в Бога, чем терпимый». Для Бердяева ясно, что «пафос ортодоксии, питающий фанатизм, ничего общего не имеет с пафосом истины, он как раз ему противоположен». «Ортодоксия, – пишет далее Бердяев, – образуется вокруг темы спасения и гибели, ортодоксы сами испуганы и пугают других. Истина же не знает страха». Далее он говорит о том, что «фанатик… ищет власти, а не истины». Это, на наш взгляд, уже не вполне верно. В том и заключается феномен фанатизма, что, несомненно, опирающийся на силу и на власть фанатик при этом убежден в том, что спасает мир, человечество, своих собратьев или истину от врагов. Вот почему фанатизм всегда агрессивен и дефенсивен и, главное, не может существовать без образа врага.

«Фанатизм, – пишет об этом Бердяев, – не допускает сосуществования разных идей и миросозерцаний. Существует только враг. Силы враждебные унифицируются, представляются единым врагом». И далее: «Коммунисты, фашисты, фанатики “ортодоксального” православия, католичества или протестантизма ни с какими идеями не спорят, они отбрасывают противника в противоположный лагерь, на который наставляются пулеметы». Фанатик, как правило, не осознает, скорее, лишь ощущает слабость своей позиции, но при этом мобилизует все свои силы именно на беспощадную защиту исповедуемой им истины.

Было бы неверным утверждать, что фанатизм есть род коллективного безумия, а все фанатики – психопаты. На это недавно справедливо указал А.Асмолов[37]. Скорее, фанатизм является вполне закономерным «побочным» продуктом развития религиозного сознания в переломные эпохи. Не случайно же для Вольтера это «enfant dénaturé de la religion» – «извращенное дитя религии».

Фанатизм выходит на авансцену истории в эпохи, во-первых, упадка живой веры и кризиса религиозного миросозерцания, во-вторых, в моменты смены духовных ориентиров, когда большинство верующих крайне слабо представляют, во что они верят, и, наконец, в те периоды, когда в жизни общества вообще начинает преобладать новое. Именно поэтому религиозный фанатизм, инквизиционные процессы, «аутодафе» (португальское выражение auto da fe происходит от латинского actus fidei, то есть «акт веры»), те костры, в огне которых погибли Ян Гус, Савонарола, Мигель Сервет, Джордано Бруно и многие другие, и, наконец, Варфоломеевская ночь, стали, если так можно выразиться, тенью Возрождения.

Бурное развитие национальных языков и литератур, а затем и изобразительных искусств (Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело), невероятно быстрое распространение книгопечатания по всей Европе и последовавший за этим книжный бум XVI века, великие географические открытия (Васко да Гама, Колумб и Магеллан) и революция в области классической науки (Коперник, Тихо Браге и Иоганн Кеплер) менее чем за сто лет изменили мир до неузнаваемости. Всё это спровоцировало тот гигантский кризис в области религиозного миросозерцания, который вылился в Реформацию и Контрреформацию. Появляются переводы Библии на все языки Европы, рождаются новые, порою совершенно немыслимые прежде богословские и философские идеи. Это не может не вызвать реакции не только у среднего верующего, который в новых условиях оказывается полностью дезориентированным и начинает яростно защищать свою истину, правду былых времен, унаследованную от предков и уже поэтому священную, но порою и у яркого мыслителя. Так было с Томасом Мором, который оказался среди тех, кто добился казни автора английского перевода Священного Писания Вильяма Тиндейла.

Именно в эпоху Возрождения по всей Европе запылали костры, именно в это время начинает борьбу против культуры Джироламо Савонарола, всем сердцем ненавидевший Данте и Петрарку и считавший, что поэты развратили верующий народ Италии. Фанатик Савонарола многим кажется симпатичным, но только потому, что он сам в конце концов погиб на костре и был, по выражению Макиавелли, «невооруженным пророком», но, если бы сила оказалась на его стороне, он бы без всяких размышлений сжег и «Декамерон», и «Божественную комедию», и Canzoniere Петрарки. Достаточно вспомнить, как в IV веке христиане сжигали свитки со стихами античных поэтов в Константинополе, а мусульмане – знаменитую библиотеку в Александрии при халифе Омаре.

XX век во многом похож на эпоху Возрождения. Телефон, радио и телевидение, научно-техническая революция в целом, ядерная физика и атомная бомба, авиация, космические полеты, наконец, Интернет и исследования в области клонирования, – всё это так же до неузнаваемости изменило жизнь вокруг нас, как это было в XVI веке. Человек, исповедующий традиционные ценности, не успевая осмыслить всё, что происходит вокруг него, с легкостью попадает в ловушку фанатизма. Это почти всегда случается в том случае, если (использую евангельский образ) суббота, то есть следование религиозным нормам и букве закона, той или иной идеологии или догме и т. п., оказывается для него ценнее живого человека. В сущности, именно об этой ловушке Иисус многократно говорит на страницах Нового Завета, обличая книжников и фарисеев.

И тут включается, как говорит А.Асмолов, «фабрика фанатиков»: разум идеологов, для которых все формы фанатизма «выступают прежде всего как рациональные средства борьбы за власть», начинает «технично эксплуатировать предрассудки». Именно такова природа так называемого исламского, вернее, квазиисламского фанатизма, ужас встречи с которым всё человечество пережило 11 сентября 2001 года. Исламский ученый из Казахстана Али Апшерони в статье «Ислам против фанатизма», опубликованной в Интернете, говорит, что фанатизм – это «нелепая ярость людей, которых ослепила злоба», он подчеркивает, что фанатик «обычно не ведает, что творит, вменяя в заслугу себе то, что делает гадости и поступает неправосудно… его поразительная твердолобость, помноженная на неверно понятое им учение ислама… очень скоро приводят фанатика к тому, что он просто теряется в темном лабиринте дикого невежества».

Необходимо отдавать себе отчет в том, что фанатизм сегодня дает о себе знать не только в исламском мире. Разумеется, в условиях современного общества у адептов фанатизма, как правило, хотя и не всегда (вспомним Мартина Лютера Кинга и о. Александра Меня!), нет возможности убивать или сжигать на кострах во имя своего представления об истине, однако и к этой ситуации они легко приспосабливаются, переходя в сферу средств массовой информации, в газеты, радио, в особенности, в Интернет, где в форумах и чатах зачастую формируется настоящая зона ненависти. Фанатик, а вернее, зараженный бациллой фанатизма неофит начинает выявлять и разоблачать врагов и, прежде всего, еретиков, католиков, протестантов и др., борется с культурой, создает не только вокруг себя, но и в целом, в общественной атмосфере, накаленную обстановку страха, нетерпимости и ересемании.

Удивительно, что нечто подобное предвидела еще в марте 1936 года мать Мария (Скобцова), православная монахиня, философ и поэтесса, погибшая в фашистском концлагере за то, что в оккупированном гитлеровцами Париже спасала евреев. Она считала, что религия в России непременно возродится, но тогда в Церковь естественно придут люди, воспитанные советской властью. «Сначала они, – продолжает мать Мария, – в качестве очень жадных и восприимчивых слушателей будут изучать различные точки зрения, воспринимать проблемы, посещать богослужения и т. п. А в какую-то минуту, почувствовав себя наконец церковными людьми по-настоящему, по полной своей неподготовленности к антиномическому мышлению, они скажут: вот по этому вопросу существует несколько мнений – какое из них истинно? Потому что несколько одновременно истинными быть не могут. А если вот такое-то истинное, то остальные подлежат истреблению, как ложные. <…> Шаржируя, можно сказать, что за неправильно положенное крестное знамение они будут штрафовать, а за отказ от исповеди ссылать на Соловки».

Советская идеология, если так можно выразиться, канонизировала насилие и несвободу. В новых условиях воспитанный советской школой человек, усваивая традиционные ценности, как религиозные, так и политические, впитывая их в себя и восхищаясь ими, очень быстро начинает защищать их, используя ту методику, которую он усвоил, выражаясь фигурально, из газеты «Правда». Врага необходимо найти, разоблачить, обезвредить и уничтожить. Врагом же в этой ситуации оказывается каждый, кто кажется такому человеку инакомыслящим. Таким образом, религиозный фанатизм, всегда выраставший из стремления защитить старое, традиционное, освященное временем и памятью о прошлом, в постсоветской реальности обретает новое дыхание.

При этом нужно помнить, что фанатизм (вопреки общепринятому мнению) не нуждается даже в сильной личности, но только в «сильной» идее, которая быстро овладевает массами. Так было, например, с истерической кампанией, развязанной вокруг провозглашенного числом Антихриста Индивидуального налогового номера. Ни на церковное, ни на околоцерковное общество, заведенное разного рода листовками, прокламациями и проповедями малообразованных или же, наоборот, «технологически» продвинутых и преследовавших какие-то свои цели священников, уже не действовали обращения ни Святейшего Патриарха, ни одного из старейших священнослужителей России знаменитого о. Иоанна (Крестьянкина).

Вспышки фанатизма приводят к весьма серьезным последствиям, о которых предупреждал еще Вольтер, когда писал, что фанатизм «rompt tous les liens de la société», то есть «разрывает все связи в обществе», иными словами, обладает огромной деструктивной силой, разрушающей общество.

Что, если не типичный пример разжигания фанатизма и межрелигиозной вражды, представляет собою ответ одного из московских священников на вопрос радиослушательницы о том, что делать жителям города, в котором баптисты построили молитвенный дом? На этот вопрос священник отвечает, что им надо набирать побольше камней и идти бить окна у баптистов, пока они сами не уберутся оттуда. Имеет ли этот ответ хотя бы что-то общее с православием, которое по всему миру известно как религия жертвенной любви?

Где можно найти выход из создавшейся ситуации? По мнению цитировавшегося выше Али Апшерони, фанатики, «односторонне понимая терпимость, ратуют за справедливость лишь по отношению к себе». Другими словами, но об этой же особенности фанатизма говорил Бердяев, указывая на то, что фанатику всегда присущ Эгоцентризм. «Вера фанатика, его беззаветная и бескорыстная преданность идее нисколько не помогает ему преодолеть эгоцентризм… фанатик какой-либо ортодоксии отождествляет свою идею, свою истину с собой». Отсюда Бердяев делает чрезвычайно важный вывод: «эгоцентризм фанатика… выражается в том, что он не видит человеческой личности, невнимателен к личному человеческому пути».

Аналогичные идеи высказывает и Али Апшерони. «Ислам, – пишет он, – не нуждается в фанатичных революционерах, он нуждается в благочестивых и набожных людях, обладающих глубокой и искренней верой, которым, напротив, присущи терпимость и открытость по отношению к людям, мыслящим иначе, говорящим на иных языках или же иначе верующим».

Об этом же пишет и православный священник из Киева о. Андрей Дудченко: «Фанатизм несовместим с подлинной верой во Христа. Очень легко закидать противника камнями, очень легко считать, что для спасения необходимо сделать всего лишь тот или иной набор поступков, будь это самосожжение или смерть от истощения, исполнение директив руководителя или, напротив, руководство своими последователями. Гораздо сложнее жить во Христе. Сложнее быть чутким, сложнее прислушиваться к братьям по вере и к тем ближним, которых Господь сегодня посылает мне навстречу. Но именно такой смиренной любви, подлинной любви Христовой, и жаждет от Церкви и христиан современный мир».

Публикуется по: Чистяков Г.П., свящ. Психология религиозного фанатизма // Международный диалог: исследования и практика. М., 2004. С. 22–31.

Вера и толерантность

Угреков проблемы религиозной нетерпимости и, соответственно, толерантности просто не было, ибо греки, резко противопоставляя себя «варварам» в плане языка и культуры, очень просто и органично включали в свой пантеон богов сопредельных им народов, разного рода восточные культы и т. д. Еще в V веке до н. э. они с легкостью отождествили египетского Амона со своим Зевсом, Тота – с Гермесом и т. д. Этим же путем шли и римляне. В Риме люди не разделялись на «своих» и «чужих», но зато римские граждане имели значительно больше прав, чем те, кто не имел римского гражданства; при этом гражданином мог быть человек любого национального происхождения. Напомним, что именно таковым был апостол Павел, еврей чистой крови, «обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, еврей от евреев» (Флп 3: 5). При этом, как и греки, римляне охотно включали в сонм своих богов божества покоренных ими народов или просто отождествляли их со своими богами. Вот почему фанатизм и религиозная нетерпимость в античную эпоху были невозможны.

Ни у греков, ни у римлян не было Писания и, следовательно, религиозной нормы, которая появляется у евреев, христиан и в исламе. Христиане преследовались Римом, поскольку не принимали общественные (социальные!) ценности государства и общества (религия была здесь ни при чем). Надо полагать, что фанатизм всегда связан с изоляционизмом, географическим, политическим и религиозным. Он зарождается в тех обществах, которые живут изолированно и при этом считают свою религию единственно верной. Фанатизм и, следовательно, религиозная нетерпимость возможны, когда истина интерпретируется как открытая мне или нам, дарованная моему народу и проч. Если использовать терминологию Эриха Фромма – в том случае, когда исповедуется вера по принципу не «быть», а «иметь».

Истина как наша собственность, как chiesa militante («Церковь воинствующая»), истина вооруженная, – не осуждаемая на смерть на Кресте, но осуждающая на смерть Яна Гуса или Джордано Бруно. Истина, принадлежащая толпе, которая требует крови… Вот, где начинается фанатизм. Толпа, с которой мы встречаемся, читая Евангелие, требующая смерти (и даже более откровенно: крови) Иисуса, – может быть, одно из первых проявлений фанатизма в истории. В недрах этой толпы рождается чувство исключительности своей культуры, религии, идеи, которое проповедовал Альфред Розенберг в книге «Миф XX века».

В Средние века в Европе воцарился изоляционизм. «Песнь о Роланде» от начала до конца посвящена войне с неверными. Даже Марко Поло, который во второй половине XIII столетия обошел все страны Востока, включая Китай, почти не рассказывает о верованиях тех стран, где он побывал. Лишь однажды он делает замечание о религии в Китае: «Разных бесовских дел за этими идолами много; рассказывать об этом не станем в нашей книге; христианам не годится и слушать-то об этом»[38]. В отличие от Марко Поло, его современник Данте Алигьери не противопоставляет христиан людям иной религии. В XIX песни его «Рая» есть такие слова:

…Родится человек

Над брегом Инда; о Христе ни слова

Он не слыхал и не читал вовек;

Он был всегда, как ни судить сурово,

В делах и в мыслях к правде обращен,

Ни в жизни, ни в речах не делал злого,

Но умер он без веры, не крещен.

И вот он проклят; но чего же ради?

Чем он виновен, что не верил он?

Это уже совсем другой подход к проблеме иной веры. «Ov’ela colpa sua, se ei non crede?» – «Где ж его вина, если он не верил?» – восклицает Данте и затем сразу же пугается своей смелости. Пугается, но всё же оставляет эти слова в окончательном тексте своей «Комедии». В другом своем произведении, в трактате «Монархия», Данте впервые в истории вводит такое понятие как omne genus humanum или universitas humana, то есть человечество. В отличие от его предшественников и современников, ему человечество видится как нечто единое. Огромный шаг в осмыслении того, что «другой» ничем не хуже, чем «я», уже сделан. Впервые после Иисуса кто-то заговорил об этом вполне определенно. Изоляционизм сменяется универсализмом. Данте приходит к нему именно как мистик, как францисканец третьего ордена и поэт-боговидец, весьма близкий к духовным практикам средневекового католичества и, прежде всего, к мистике света.

С этого времени можно говорить о зарождении самой идеи толерантности в религии, хотя впереди нас ждет XVI век с религиозными войнами, инквизиция и аутодафе, Варфоломеевская ночь, кровавые расправы над старообрядцами в России и многое другое. Только в XVIII веке этот вопрос будет вновь задан человечеству Вольтером. «Иисус, – пишет Вольтер, – не был ни суеверным, ни нетерпимым; Он общался с самаритянами; Он не произнес ни единого слова против религиозного культа римлян, отовсюду теснивших Его родину. Будем же подражать Его терпимости (tolerance! – Г.Ч.) и тем заслужим терпимое отношение к нам самим».

К этой же теме Вольтер возвращается в «Философском словаре» в статье «Религия». Здесь он представляет вниманию своих читателей воображаемый диалог с Иисусом. «Должен ли я встать на сторону греческой или латинской церкви?» – спрашивает Вольтер. «Я не делал никакой разницы между иудеем и самаритянином», – отвечает ему Иисус. И тогда Вольтер восклицает: «Я избираю Вас своим единственным наставником». Не следует забывать о том, что антиклерикализм Вольтера был глубоко христианским и далеким от атеизма.

Вольтер прекрасно понимает, что толерантность в сфере религии может и будет пониматься как простое равнодушие ко всему тому, что с религией связано. Поэтому он замечает: «Не говорите, что, проповедуя терпимость, мы проповедуем равнодушие. Нет, братья мои: кто поклоняется Богу и делает добро людям, вовсе не равнодушен. Эпитет этот скорее подходит суеверному человеку, полагающему, что Бог будет милостив к нему за то, что он произносит непонятные формулы, в то время как в действительности он весьма равнодушен к судьбе своего брата, коему дает погибнуть, даже не протянув ему руку помощи». За двести с лишним лет, которые отделяют нас от Вольтера, ситуация изменилась очень мало.

Толерантность в религии начинается там, где та или иная конкретная религия перестает быть идеологией, заставляющей человека вступать в те или иные организации, выходить на демонстрации и проч., выражаясь фигурально, орать во всю глотку «распни его», – и становится чем-то глубоко личным, оправданным только в глубинах моего «я» исповеданием, той встречей, о которой говорит митрополит Антоний Сурожский. И опять вспоминается «иметь» и «быть» Эриха Фромма. «Вера по принципу обладания, – пишет Фромм, – придает уверенность, она претендует на утверждение абсолютно неопровержимого знания». «Она, – говорит Фромм, – освобождает человека от тяжелой необходимости самостоятельно мыслить и принимать решения». Именно такая вера исключает всякие надежды на толерантность в сфере религии.

Но есть ведь и вера по принципу «быть»: она – «это, прежде всего, не верование в определенные идеи, хотя и это также может иметь место, а внутренняя ориентация, установка человека. Правильнее было бы сказать, что человек верит, а не что у него есть вера», – говорит по этому поводу Эрих Фромм. Эта мысль Фромма оказывается неожиданно близкой к Евангелию от Иоанна, где более семидесяти раз употребляется глагол «верить» и практически не встречается существительное «вера». Вера по принципу «быть» всегда динамична. Человек переживает ее как бы заново каждый момент своей жизни, то и дело оказываясь в положении Моисея у купины горящей, но не сгорающей, – как нечто глубоко личное, а поэтому уникальное. Однако, сознавая, что его вера уникальна, такой человек не отказывает вере другого в чем-то иной уникальности. Поэтому можно сказать, что истина в религии абсолютна (в противном случае это будет уже не вера, а какой-то рациональный компромисс с религией другого), но не эксклюзивна. Вот какой парадокс необходимо понять и усвоить.

Вера по принципу «иметь» – это раз и навсегда установленная доктрина, которой нужно неуклонно следовать во всех случаях жизни. Вера по принципу бытия – всегда мистична и поэтому всегда открыта личной вере другого, она всегда в поиске, всегда связана с новыми открытиями и с живым опытом веры для каждого верующего. Естественно, что в реальной жизни невозможно указать на группу верующих и сказать, что они верят по принципу бытия, а затем взять иную группу и сказать, что эти верят по принципу обладания. Разумеется, в реальности оба эти принципа перемешаны внутри каждого из нас. Поэтому речь может идти только о преобладании в нас того или иного из двух принципов веры.

Если выйти за пределы фроммовского вокабуляра, то можно сказать, что учение об этих двух принципах веры задолго до Фромма сформулировал А.Бергсон в книге «Два источника морали и религии». Бергсон говорит о двух типах религиозности – статическом и динамическом. В статической религии преобладают магизм, ритуал и доктрина. В динамической – только мистицизм и любовь, в которую этот мистицизм и выливается. Мистик чувствует, «что истина, – говорит Бергсон, – течет в него из своего источника как действующая сила. И он уже так же не может больше удержаться от ее распространения, как солнце – от излучения своего света. Только распространять ее он уже будет не просто речами. Ибо любовь, которая его поглощает, – это уже не просто любовь одного человека к Богу, это любовь Бога ко всем (курсив мой. – Г.Ч.) людям. Через Бога и посредством Бога он любит всё (!) человечество божественной любовью».

Именно такой тип мистики открывается нам в «Откровенных рассказах странника», в трудах о. Софрония (Сахарова) и проповедях митрополита Антония, в книге схимонаха Илариона «На горах Кавказа», а также – в практической деятельности огромного числа священников в России, среди которых хочется назвать известных автору не понаслышке архимандрита Тавриона, о. Владимира Смирнова и «солнечного» архимандрита Сергия (Савельева).

Однако религия как социальный феномен, религия, доступная среднему верующему, представляет собой, по мнению Бергсона, «осуществленную процессом научного охлаждения кристаллизацию того, что мистицизм, пылая, влил в душу человечества». Иными словами, религия как социальный феномен является обычно статическим вариантом мистического динамизма.

Институциональная религия всегда немного статична. В России сегодня эта статичность заметна значительно больше, чем в Европе или в Америке. Это объясняется только тем, что (как мы подчеркивали выше) основная масса верующих в современной России пришла к вере не более чем семь-восемь лет тому назад. На то, с какими опасностями будет связан в России отход от атеизма к вере, еще в тридцатые годы обращала внимание мать Мария (Скобцова). В докладе «Настоящее и будущее церкви», прочитанном на монашеском собрании в Париже в марте 1936 года, она поставила вопрос о том, чтó будет с Церковью, когда власть в России дарует ей свободу.

В эту Церковь, – говорила мать Мария, – «придут новые кадры людей, советской властью воспитанные… Что это значит?.. Сначала они, в качестве очень жадных и восприимчивых слушателей, будут изучать различные точки зрения… а в какую то минуту, почувствовав наконец себя церковными людьми по-настоящему… они скажут: вот по этому вопросу существует несколько мнений – какое из них истинно? Потому что несколько одновременно истинными быть не могут. А если вот такое-то истинно, то остальные подлежат истреблению как ложные».

Далее она сказала: «Если в области тягучего и неопределенного марксистского миропонимания они пылают страстью ересемании и уничтожают противников, то в области православного вероучения они будут еще большими истребителями ересей и хранителями ортодоксии». Тут надо заметить, что, на самом деле, сказанное матерью Марией относится не только к православию, но ко всем конфессиям и религиям на территории бывшего СССР. «Bellum omnium contra omnes», «война всех против всех» – вот что происходит в среде верующих в России сегодня, разумеется, не на уровне иерархии, где царит мир и развиты цивилизованные способы отношений друг с другом, но на уровне среднего активиста-верующего и на уровне многих около– или псевдоцерковных изданий. «Шаржируя, – продолжила мать Мария, – можно сказать, что за неправильно положенное крестное знамение они будут штрафовать, а за отказ от исповеди ссылать на Соловки».

Именно с этой ситуацией Россия столкнулась сегодня. В деятельности так называемых православных братств и на принадлежащих им сайтах в интернете можно обнаружить такую агрессивность и нетерпимость, что будет от чего сойти с ума. «Было бы отчего прийти в полное отчаяние… если бы не верить в то, что подлинная Христова истина всегда связана со свободой».

В России сегодня мы переживаем медленное и чрезвычайно трудное, связанное с ошибками и падениями, продвижение к этой свободе. И надо надеяться, что у нас есть будущее, которое будет отличаться толерантностью и добрыми доверительными отношениями между так не похожими друг на друга людьми, принадлежащими к разным конфессиям и религиям, к разным социальным слоям и народам, к разным языкам и культурам.

Публикуется по: Чистяков Г.П., свящ. Вера и толерантность // Толерантность: объединяем усилия. Материалы конференции. М., 2002. С. 68–79.

«О соединении всех»

М не вспоминаются 1970-е годы, эпоха митрополита Никодима и кардинала Иоганна Виллебрандса, когда казалось, что не только враждебность, но и просто настороженность в отношениях между католиками и православными окончательно ушли в прошлое. В Москву прилетали кардиналы в красных сутанах и участвовали в богослужениях в Елоховском соборе. Папе Павлу VI с амвона провозглашались многия лета, а православные старушки брали благословение у католических иерархов и у простых латинских батюшек, как, например, у отца Жака Лёва, и всё это никому не казалось странным. Никто в России не собирался объединяться с католиками (а на Западе – с православными) в какую-то одну структуру, но в большинстве своем мы тогда прекрасно понимали, что времена религиозных войн прошли и прошли безвозвратно. Стало ясно тогда и то, что в главном мы, христиане разных исповеданий, едины, что разъединяют нас и противопоставляют друг другу только частности, но не суть нашей веры.

Все православные люди с радостью принимали подарки из Брюсселя, книги от Ирины Михайловны Посновой, тайно привозившиеся в СССР западными дипломатами: Библии, которые так и назывались «брюссельскими», два разных издания Нового Завета, акафистники, молитвословы, «Цветочки» святого Франциска и «Путь к спасению» Феофана Затворника, а также благоуханную книгу Сергея Большакова «На высотах духа», в которой рассказывается о делателях Иисусовой молитвы в монастырях и в миру. И никто не пугался оттого, что издательство «Жизнь с Богом» было католическим и существовало на деньги Ватикана.

«Мы приходим к мысли о необходимости интегрального христианства, включающего всю гамму духовных путей и переживаний», писал именно в эти годы о. Александр Мень. «Причины раскола, – утверждал он, – лежат вне чисто духовной сферы». В сущности именно к такому выводу пришли тогда и Папа Павел VI вместе с Патриархом Афинагором. Это они (Папа и Патриарх вместе со своим Синодом) 7 декабря 1965 года торжественно заявили, что «твердо решили не упускать ни одной возможности к проявлению жестов, вдохновленных любовью, которые могли бы содействовать развитию начавшихся братских отношений между Римско-католической церковью и Константинопольской православной церковью».

Патриарх и Папа, имея в виду взаимные анафемы, которые обрушили на головы друг друга православные и католики в 1054 году, заявили, что они «сожалеют об оскорбительных словах, о необоснованных упреках и осудительных жестах, которые как с одной, так и с другой стороны окрасили собою печальные события того времени» и подчеркнули, что «желают изъять из памяти и среды церковной акты отлучения, которые затем последовали и воспоминание о которых до наших дней служит препятствием к сближению в духе любви, и предать их забвению». Так, по сути дела, был положен конец почти тысячелетней схизме, разделившей католиков и православных, а шире – Восток и Запад.

Понятно (и Папа с Патриархом прекрасно это сознавали), что «этот жест справедливости и взаимного прощения» был «недостаточен для того, чтобы положить конец разногласиям, как древним, так и недавним», но начало подлинному миру между христианами, о котором молился Сам Иисус в Гефсиманском саду, говоря «да будут все едино», в этот момент уже было положено. «Я верю, – писал приблизительно в эти годы о. Александр, – что молитва “о соединении всех” обретет силу, когда перестанет быть только формулой, а наполнится живым конкретным содержанием». Именно это живое содержание литургической молитвы о соединении всех, звучащей не случайно, наверное, в самом начале Обедни, почувствовали мы в конце шестидесятых и в семидесятые годы. Это было, действительно, время, когда христианство стало осознавать себя интегральным и, по словам о. Александра Меня, «включающим всю гамму духовных путей и переживаний».

Это были годы, когда «Цветочки» читались наравне с Летописью Серафимо-Дивеевской обители, а святой Франциск или Тереза из Лизьё стали восприниматься как «наши» святые – не чужие, не западные, не римские, но именно наши. «Повесть об одной душе» святой Терезы переписывалась на машинке и тайно от начальства и «органов» размножалась на ротапринте (который был аналогом современного ксерокса) так же часто, как и книга Александры Ярмолович об отце Алексии Мечёве или знаменитая «Невидимая брань» Никодима Святогорца.

Католиков, а в особенности греко-католиков, то есть католиков восточного обряда, ненавидела советская власть. Но мы-то прекрасно понимали, что эта ненависть объясняется только тем, что Папа и Ватикан не верят россказням агитаторов-пропагандистов о том, как хорошо и прекрасно живется верующим в СССР, а постоянно требуют от советского руководства изменения политики по отношению к религии и отказа (хотя бы частичного) от агрессивного государственного атеизма. Именно этого потребовал в 1967 году Павел VI, когда его в Ватикане посетил Н.В.Подгорный.

* * *

Сегодня ситуация изменилась. Об экуменизме говорят мало и, скорее, с осуждением. Я объясняю это тем, что вышедшее наконец на свободу после того задавленного состояния, а попросту – рабства, в котором оно пребывало в годы советской власти, сознание православного человека сегодня более всего озабочено самоидентификацией, поисками ответа на один вопрос: что такое православие. Но как можно понять самого себя? Прежде всего, дистанцировавшись от иного, от другого, от того, кто почему-то молится и осеняет себя крестным знамением как-то по-другому. Думаю, что именно этим объясняется распространенное среди православных людей сегодня нежелание вести братский диалог с католиками и протестантами, доходящее порою до того, что всё католическое объявляется еретическим, ложным, а, главное, не представляющим никакого интереса для православного человека. Католичество кажется многим сегодня опасным только по той причине, что человек, лишь недавно открывший для себя православие и еще не вполне понимающий, что это такое, боится, что знакомство с католичеством или протестантизмом отвлечет его от главного – от его врастания в православие.

При этом как-то нелепо забывается, что католики и протестанты православным не враги, но надежные и испытанные в годы гонений друзья. Бенедикта XV называли даже «русским Папой» за то, что он пытался спасти Николая II и его семью и поручил государственному секретарю Ватикана кардиналу Гаспари послать Ленину телеграмму, где были следующие слова: «Из осведомленного источника сообщают, что члены Вашей партии преследуют служителей Бога, особенно исповедующих православие. Святой отец Бенедикт XV заклинает вас строжайше приказать, чтобы воздавалось должное уважение священникам, к какой бы религии они ни принадлежали». Узнав об этой телеграмме, митрополит Владимирский и Шуйский Сергий (будущий Патриарх) от имени Священного Синода отправил благодарность Римскому Престолу за заступничество и был вскоре арестован ЧК, а святой Патриарх Тихон в письме к латинскому митрополиту фон Роппу писал, что «все православные были весьма утешены, узнав из газет, что Римский Первосвященник поднял, через посредства кардинала Гаспари, Свой голос пред Чичериным по поводу гонений на русскую Церковь».

Наконец, узнав о голоде в Поволжье, 5 августа 1919 года Бенедикт XV обратился с призывом ко всем цивилизованным нациям собирать пожертвования для голодающих. 21 декабря 1921 года Папа передал доктору Фритьофу Нансену, Верховному комиссару по снабжению России продовольствием, 500 тысяч лир для оказания помощи всем нуждающимся «без различия вероисповеданий». Наконец, когда Патриарх Тихон был арестован, именно Бенедикт XV требовал его немедленного освобождения. И это только малая толика фактов, говорящих о том, как реагировала Католическая Церковь на преследования верующих в советской России. Вспомним и о том, кто в течение всего периода коммунистического рабства издавал и тайно переправлял в СССР книги Священного Писания – католики и протестанты. А уж если вспомнить о том, кто первый, выступая по советскому телевидению, призвал на своих слушателей благословение Божие, то придется признать, что это был президент США Рональд Рейган, верующий христианин, протестант.

Официальный представитель Святого Престола в России архиепископ Антонио Меннини заметил недавно, что наша задача как верующих заключается в том, чтобы «не пытаться сделать других такими же, как мы сами, но разделять вместе с ними преображающую радость знания Бога и общения с Ним, чтобы другие могли стать самими собой, настолько же непохожими на нас, насколько они уникальны в глазах Бога». «Особенно сегодня, в раздираемом раздорами и противоречиями мире, – сказал Меннини, – христианские Церкви призваны возглашать спасительную тайну Воскресения Христова». Говоря о необходимости восстановления церковного единства, он подчеркнул, что «не через единообразие мы можем стать едиными, но через то единение, которое возможно только через уникальность». «Подобно тому, как отдельные звуки составляют аккорд», – добавил он. И как тут вновь не вспомнить о словах о. Александра Меня «о необходимости интегрального христианства, включающего всю гамму духовных путей и переживаний».

Христианский Запад уже готов к тому, чтобы становиться богаче за счет духовных сокровищ Востока. На французский, английский, итальянский языки уже давно переведены такие книги, как «Откровенные рассказы странника», «Моя жизнь во Христе» Иоанна Кронштадтского и многие другие. Преподобный Серафим Саровский почитается на Западе наравне с католическими святыми. В его честь называются храмы, его иконы распространены повсеместно, а целые монашеские общины считают его своим небесным покровителем. Поэтому неуместными выглядят слова современного российского исследователя о том, что «Преподобный Серафим – это то, что мы предъявляем всему западному, отпадшему от православия миру, который глух и слеп к Фаворскому свету Преображения». Преподобный Серафим – не только любимый святой о. Всеволода Рошко, который был католиком восточного обряда, но и тысяч французских, итальянских и др. католиков, многие из которых специально приезжают в Россию, чтобы побывать в Дивееве и приложиться к его мощам.

В начале девяностых годов у нас, в Библиотеке иностранной литературы, была организована книжная выставка, посвященная католической литературе Франции. Среди привезенных книг было иллюстрированное жизнеописание преподобного Серафима, написанное специально для французских детей. Как можно после этого говорить, что Запад глух к заветам саровского старца? Что же касается Фаворского света, то нельзя не отметить, что творения Григория Паламы давно уже переведены на западные языки, а католические богословы давно включили их в число тех духовных сокровищ, которыми гордится западное богословие. Для того, чтобы это понять, достаточно прочитать рецензию кардинала Шарля Журнэ на вышедшую в 1959 году по-французски книгу о. И.Мейендорфа о Григории Паламе. И вообще говорить о том, что Запад отпал от православия, по меньшей мере смело. Католические, англиканские и протестантские богословы относятся к православию с величайшим уважением и, я бы сказал, благоговением. Это я могу сказать как человек, которому постоянно приходится читать на Западе лекции по православной духовности.

При открытии второй сессии Ватиканского Собора (29 сентября 1963 года) Папа Павел VI подтвердил совместную с другими Церквами ответственность Католической Церкви за церковные расколы. Обращаясь к присутствовавшим на Соборе представителям христианских Церквей, Папа сказал: «Наш голос дрожит, наше сердце сильнее стучит, ибо их присутствие здесь является для нас невыразимой радостью и источником огромной надежды, так как разделение доставляет нам глубокую боль. Если следует нам приписать вину за этот раскол, то покорно молим Бога об отпущении вины и просим также этих братьев о прощении, если они чувствуют себя обиженными нами. Что же касается нас, то мы готовы простить принесенное Церкви зло и забыть об огромной боли, причиненной длительным расколом и разделением. Чтобы Отец на небесах с милостью принял эту нашу декларацию и возвратил подлинный братский мир между всеми нами…»

Не случайно 9 августа 1978 года Патриарх Пимен, совершая литию по новопреставленном Павле VI в Богоявленском патриаршем соборе, сказал, что покойный Папа «деятельно способствовал тому, чтобы католическо-православный диалог любви мог перейти в диалог богословский, на пороге которого по милости Божией мы сегодня находимся»[39]. Патриарх подчеркнул, что в годы понтификата Павла VI «установился тот братский характер отношений между Русской православной и Римско-Католической церквами, какой ныне нас глубоко радует».

Читая письма, которыми обменивались отцы Александр Мень и Всеволод Рошко, живший в Иерусалиме и бывший католическим священником византийского обряда, нельзя не поразиться тому, что о. Всеволод с удивительным упорством отстаивает восточную точку зрения и, я бы сказал, зачастую несправедливо критикует западную духовность. Так, например, он пишет, что у католиков латинского обряда есть свой «особый молитвенный путь… который сопровождается… к сожалению, забвением общественной молитвы». «Иногда католики, – продолжает о. Всеволод, – молятся вместе, но это еще не значит, что их молитва общая». Думается, что этот упрек несправедлив. Литургия часов, которую предписано вычитывать каждому католическому священнику, по сути своей ничем не отличается от вечерни, повечерия, полунощницы и утрени, то есть служб, собранных в славянском Часослове. Утреня, laudes, вечерня и комплеторий – это всегда общая молитва, которая непременно совершается всеми братьями в монастыре и только приходским священником вычитывается в одиночку, но и здесь он, молящийся как бы наедине с Богом, на самом деле присоединяет свою личную молитву к общей молитве всего народа Божьего. Смысл молитвенного правила, содержащегося в Бревиарии, в том и заключается, чтобы всякая молитва совершалась по принципу 132-го псалма: «Ecce quam bonum et quam jucundum habitare fratres in unum» – «Как хорошо и прекрасно братьям жить вместе». «Христианская молитва, – писал в 1970 году Павел VI в апостольской конституции Laudis canticum или “Песнь хвалы”, – это, прежде всего, молитва всей человеческой общины, которую собирает Христос. Каждый участвует в этой молитве, которая является молитвой единого Тела».

Общая молитва, и в том числе молитва, совершаемая вместе христианами разных исповеданий, – это вообще очень важная тема. В окружном послании Ut unum sint – «Да будут все едино», носящем красноречивый подзаголовок «Об экуменическом долге», опубликованном 25 мая 1995 года, Иоанн Павел II подчеркнул необходимость молитвы о единстве. «На экуменическом пути к единству, первенство, несомненно, принадлежит совместной молитве, к единению молящихся, сплоченных между собой вокруг самого Христа. Если христиане, несмотря на разделение, и в дальнейшем смогут соединяться вокруг Христа в совместной молитве, то постепенно будет расти сознание того, насколько ограниченно то, что их разъединяет, по сравнению с тем, что их объединяет».

В то же самое время, с точки зрения многих православных радикалов, «самым распространенным грехом православных экуменистов является совместная молитва с еретиками». «Поясним, – пишет инок Всеволод (Филипьев), преподаватель патрологии Свято-Троицкой духовной семинарии и сотрудник издательства Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле (США), – что еретиками должно признавать всех “инославных христиан” как уклонившихся от полноты кафолического учения, избравших и предпочитающих свои ошибочные мнения и предания в ущерб неизменному и всеобщему преданию Церкви». По мнению инока Всеволода «молитва православных христиан с еретиками и тем более с иноверцами есть духовная порча, порожденная экуменизмом, а молитвенно-духовное общение с инославными, зараженными очень тонкой духовной прелестью, мистически отравляет православные души».

Эта позиция, разумеется, разделяемая далеко не всеми православными, в корне отличается от того, что утверждает Папа Иоанн Павел II, когда подчеркивает, что молитва, в которой соединяются католики и разделенные с ними братья, является «душой всего экуменического движения».

«Экуменическая молитва – молитва братьев и сестер. Именно потому, что они разъединены, они с еще большей надеждой встречаются во Христе, вверяя Ему свое будущее в единстве и общении». Так писал в 1995 году Иоанн Павел II, почти дословно повторив один из основных тезисов о. Александра Меня о том, «насколько незначительно то, что нас разъединяет, по сравнению с тем, что объединяет». Точка зрения православных радикалов заключается в том, что молиться с христианами иных исповеданий недопустимо. Папа, наоборот, подчеркивает, что в молитве мы обретаем благодатный путь, который ведет к единству. Коренная разница заключается здесь в том, что Папа считает необходимым искать путь к единству, тогда как сторонники дистанцирования от христианского Запада полагают, что никакого единства с «еретиками» быть не может, ибо единство с ними ведет к отпадению от Бога.

Однако тут снова вспоминаются семидесятые годы и ежегодно совершавшиеся молитвы о христианском единстве, пасхальные и рождественские богослужения в храме святого Людовика в Москве, за которыми неизменно присутствовал и молился православный архиерей, преподававший прихожанам в конце службы епископское благословение. Для московских католиков, у которых тогда никакого епископа, разумеется, не было, это всегда было событие. Это была настоящая молитва о единстве, которая возможна и, конечно же, нужна христианам разных исповеданий, потому что, как заметил однажды в эфире радио «Эхо Москвы» известнейший православный публицист и издатель Никита Струве, «как движение экуменизм – это данность, во-вторых, долг христиан, потому что если христиане не будут иметь между собой братские отношения, кто поверит в благовестие христианства».

Публикуется по: Чистяков Г.П., свящ. «О соединении всех» // Вестник Европы. 2007. № 21. С. 197–202.

Проблемы самоопределения православного сознания

Стого дня, когда религия в России была выпущена за пределы «гетто», в котором она находилась в течение всего советского периода нашей истории, прошло почти пятнадцать лет[40]. До этого момента официально разрешенная религия существовала под жестким контролем власти, что заключалось в следующем.

Церкви были открыты, но далеко не все (в Москве в пределах МКАД из приблизительно тысячи храмов открытыми оставались сорок четыре, в Ленинграде – десять, в областных центрах – от одного до трех; были, однако, и такие областные центры, где храма не было вообще), при этом монастырей практически не существовало.

Основную массу верующих составляли пожилые и, как правило, малообразованные женщины, тогда как каждый молодой человек, регулярно бывавший в храме, автоматически становился объектом интереса комсомольских и партийных органов или КГБ. Евангелие и другие религиозные издания были абсолютно недоступны, и хотя регулярно издавались (правда, ничтожными тиражами), Московской патриархией, но практически никогда не поступали в продажу в церковные лавки.

О крещении каждого младенца сообщалось на место работы его родителей, с тем, чтобы они были наказаны и, возможно, уволены с работы. Священники, практиковавшие крещение в домах у верующих, также подвергались риску наказания, нередко лишались регистрации в Совете по делам религий, а следовательно, уже не могли служить в своем приходе и становились безработными. Никакая проповедь за стенами церкви, даже на частных квартирах, не дозволялась и сразу же приравнивалась к антисоветской деятельности. Однако и в храмах священники по большей части старались не проповедовать. Молчали все, за исключением нескольких человек, среди которых выделялся отец Александр Мень.

Официально Церковь находилась под покровительством советской власти. Патриарх Пимен, ныне покойный, лечился в той же больнице, где и члены Политбюро, и отдыхал в санатории ЦК КПСС, а также присутствовал на официальных приемах в Кремле.

Сегодня по всей России восстанавливаются тысячи старых и строятся сотни новых церквей, а епископ в каждой области не просто окружен почетом, но воспринимается как второй после губернатора человек. Высшие должностные лица государства участвуют в богослужениях. Везде продаются иконы, крестики, предметы церковного обихода, а также книги – молитвенники и жизнеописания святых. Эти книги имеются повсюду в огромных количествах. Библия же или Новый Завет есть далеко не везде, хотя Российское библейское общество распространяет их по всей стране. Остро ощущается нехватка книг для изучения и углубленного чтения Библии.

Невозможно без внутреннего подъема смотреть на то, как по всей стране открываются, обновляются и сооружаются новые храмы и часовни. Например, в небольшом поселке в сорока километрах от Москвы, где я иногда провожу выходные дни, прошлой весной начали строить церковь, совсем маленькую, из бревен, прямо на берегу небольшого ручья, на опушке леса. И так повсюду. Всё это живо напоминает пейзажи работы какого-нибудь русского художника XIX века и стихи А.Майкова, А.Фета или Константина Романова.

Однако за этой идиллической оболочкой скрывается достаточно сложное содержание. Богослужение повсюду совершается на средневековом славянском языке, который почти непонятен подавляющему большинству прихожан. Прекрасный сам по себе славянский язык, этот аналог католической латыни, сегодня, по сути дела, является препятствием на пути религиозных исканий современного человека. Он делает и без того долгие службы византийского чина недоступными для большинства людей, которые оказываются не в состоянии понять их содержание и разобраться в том, что именно читается и поется во время богослужения, или, выражаясь фигурально, подключиться к той духовной волне, на которой ведется богослужение.

По этой причине подавляющее большинство прихожан привлечено в церкви не содержанием службы, а какими-то отдельными чисто ритуальными моментами. Они приходят сюда, чтобы взять домой святой воды, приложиться к почитаемой иконе или взять освященного перед ней масла, поклониться мощам святого, причаститься, но не более. Люди чувствуют (именно чувствуют) присутствие какой-то Высшей силы в церкви, но при этом смысл евангельского призыва Иисуса вытесняется из их сознания (иногда полностью) приверженностью к обрядовой стороне православия. Последнее приводит к тому, что огромным числом людей вера в Бога начинает восприниматься как магия.

Несколько лет тому назад в Москву со Святой горы Афон привозилась в специальном саркофаге голова святого великомученика Пантелеймона. Чтобы облобызать ее (через стекло), люди стояли в очереди к этому саркофагу в течение всего месяца с утра до вечера по 8–10 часов. Однако на вопрос, почему они пришли сюда, многие могли ответить только, что «это полезно для здоровья».

В такой «религиозности» основную роль играют не личные отношения верующего с Богом, но тот материальный объект, своего рода фетиш, без которого религия для этих людей теряет смысл. С таким религиозным «материализмом» связана и позиция священника, который начинает видеть в себе не пастыря, задача которого состоит в том, чтобы помогать людям на дороге к Богу, a sui generis хранителя святыни, стража, чья функция заключается в том, чтобы не подпустить к святыне «непосвященного», т. е. неготового либо так или иначе не очищенного от греха. Если Иисус призывает к себе всех словами «приидите ко мне все труждающиеся и обремененные», то такой священник рассуждает по принципу «profani, procul ite» – «идите прочь, непосвященные».

Нередко он обращается с прихожанами крайне резко и грубо, может не допустить до причастия, так как считает, что человек недостаточно хорошо подготовился. Может и заявить, что пришедший к нему на исповедь так виноват, что ему нельзя даже исповедаться, а может и начать задавать вопросы, относящиеся к интимной сфере, и т. п. Таким образом евангельское учение превращается в систему запретов и запугивания прихожан. Так, например, большим грехом считается, если женщина или девушка придет в церковь в брюках или с непокрытой головой.

Источником для настоящего исследования являются, разумеется, не официальные документы Русской православной церкви, но газетные публикации, материалы церковной или около– и даже псевдоцерковной (в том числе и политической) публицистики, широко распространяющаяся по стране «православная» литература, зачастую анонимная, нередко вызывающая неприятие иерархии, в том числе и самого Патриарха, а также результаты социологических опросов, личные наблюдения автора и других религиоведов и богословов. Это важно иметь в виду, поскольку речь в данной работе идет не о доктрине РПЦ и не о смысле православной веры, как она отражается в трудах замечательных богословов прошлого и настоящего времени, но исключительно об обыденном сознании верующих или причисляющих себя к числу верующих людей, о той стихийной «идеологии», что складывается в душах верующих, ассоциирующих себя с православием, в России рубежа XX и XXI веков. Понятно, что эта идеология никоим образом не отражает позицию Церкви, выраженную в ее официальных документах, в заявлениях, интервью и докладах Патриарха или других иерархов.

Необходимо понимать, что одной из основных черт церковного сообщества сегодня является преобладание в нем неофитов – людей, ставших верующими в течение последнего десятилетия и до начала перестройки не имевших к православию и церковной жизни никакого отношения. У наблюдателя может создаться впечатление, что пожилые женщины 60–75 лет, составляющие, как правило, большинство постоянных прихожан каждого, особенно сельского, а не городского прихода, всегда были верующими. Однако всего лишь пятнадцать лет назад, когда старшим из них было не более шестидесяти, они вообще ничего не знали о вере и пришли к ней в тот момент, когда начала изменяться государственная политика в отношении религии.

Образцом для поведения они, естественно, избрали имитацию того стиля, который был присущ поколению их матерей и бабушек, то есть тем людям, что сохранили православие как исповедание и образ жизни в эпоху советской власти. Не только в поведении простых верующих, но и в целом имитация становится одной из ведущих черт религиозного сознания сегодня. В качестве примера для подражания избирается Россия второй половины XIX века с теми охранительными тенденциями (в широком смысле этого слова, происходившими от разных истоков – начиная от поздних славянофилов и К.Леонтьева и кончая К.П.Победоносцевым и «Черной сотней»), которые были присущи в ту эпоху церковному сознанию. Именно идеализация прошлого (не эпохи апостолов и проповеди Евангелия или времени великих святых типа Сергия Радонежского, но XIX и начала XX века!) привела к тому, что вопрос о канонизации Николая II и членов его семьи, убитых в 1918 году, стал в середине девяностых годов главным для значительной части верующих и тех, кто отождествил с православием свои политические взгляды и мировоззрение в целом.

Многие из ревнителей скорейшей канонизации царя Николая II и его семьи требовали, чтобы убийство царя рассматривалось как ритуальное, то есть совершенное иудеями в ритуальных целях, а сам он был прославлен как «царь-мученик», «помазанник Божий» и «хранитель православия», «от жидов умученный». Если же взять составленные ему молитвы, в частности акафист, то там он прямо уподоблялся Христу в словах «яко овца на заколение ведом», которые относятся только к Иисусу, и далее в формуле «яко агнец непорочный полагаешися во искупление грех наших, да вси непрестанно тя славим; Радуйся, боголюбезная жертво»[41]. Здесь опять-таки присутствует недопустимое, с точки зрения верующего христианина (а на языке религии просто-напросто кощунственное), уподобление фигуры Николая II Христу Спасителю и, в сущности, осуществляется подмена – Искупителем и Агнцем Божиим, что вземлет грех мира, оказывается не Иисус, а царь Николай II.

Разумеется, такого рода богословские новации свидетельствуют только об одном – о крайне низком интеллектуальном уровне и полной богословской неграмотности тех, кто эти тексты составляет, однако этот акафист имеет широкое хождение среди православных верующих и издается (без благословения Патриарха!) достаточно большими тиражами. Вот почему митрополит Ювеналий (Поярков), возглавляющий Синодальную комиссию по канонизации, долгое время «тормозил» прославление Николая и его семьи, несмотря на безусловное их почитание верующими. По мнению митрополита, канонизация царской семьи не должна быть политическим событием и не означает канонизации монархии. Вот почему царь был прославлен как страстотерпец только летом 2000 года вместе с собором из девятисот новомучеников.

Мнение, согласно которому православие неотделимо от монархического образа правления, опять-таки заимствованное у представителей охранительной тенденции второй половины XIX века, к концу девяностых годов всё более берется на вооружение публицистами из православных братств. Однако, утверждая, что с первых дней своего существования православная Россия была монархией, ее апологеты просто забывают о многовековой истории Новгородской и Псковской республик. Такая позиция приводит к тому, что среди русских святых находится место и Григорию Распутину, которого О.Платонов, а вслед за ним В.Евсин и газета «Благодатный огонь» называют «оболганным старцем». Как пишет Татиана Гроян в известной газете «Русский вестник», «оклеветание личности старца Григория (с 1908 года) было основной задачей антихристианских и антирусских мировых сил с целью свержения Царского Самодержавия в православной России. Жидомасоны и развращенные ими неверующие российские люди представляли Григория как главное зло всех бед, а используя клевету вокруг него, заливали ложью и потоками грязи всю Царскую семью»[42]. В этой же газете сообщается, что в декабре 2001 года в Москве «обильно замироточили три иконы святого мученика». В заключение статьи отмечается, что в России «народное почитание святого предшествовало закреплению этого почитания Церковной властью». Это уже почти прямой призыв канонизировать Распутина, обращенный, разумеется, к Московской патриархии.

Святым «игуменом земли Русской» объявляется и царь Иван Грозный. «Как некогда богатырство, – пишет митрополит Иоанн (Снычёв) в своей книге “Самодержавие духа”, – опричное служение стало формой церковного послушания – борьбы за воцерковление всей русской жизни»[43]. Далее покойный иерарх говорит, что вся жизнь царя Ивана IV «имела подвижнический характер», и заключает: «Приняв на себя по необходимости работу самую неблагодарную, царь, как хирург, отсекал от тела России гниющие, бесполезные члены»[44]. Казалось бы, такое переосмысление опричнины и самого феномена святости с точки зрения православия должно казаться кощунством, однако оно вполне принимается многочисленными поклонниками петербургского архиерея.

Откуда же, согласно концепции митрополита Иоанна, берется тот кровавый образ Ивана IV, что известен всем по учебникам истории? «Решающее влияние на становление русоненавистнических убеждений “исторической науки”, – пишет он, – оказали свидетельства иностранцев. Начиная с Карамзина, русские историки воспроизводили в своих сочинениях всю ту мерзость и грязь, которой обливали Россию заграничные “гости”, не делая ни малейших попыток объективно и непредвзято разобраться в том, где добросовестные свидетельства очевидцев превращаются в целенаправленную и сознательную ложь»[45]. Позицию митрополита Иоанна можно было бы назвать курьезной, но нужно иметь в виду, что это точка зрения одного из наиболее почитаемых не только мирянами, но и духовенством русского архиерея недавнего времени.

В связи со всеми приведенными выше фактами остро встает вопрос о самоидентификации православного сознания. Не укорененное в богослужебной, молитвенной и вообще мистической жизни восточного христианства, современное религиозное сообщество в России начинает самоидентифицироваться, не углубляя свое вúдение православия, но противопоставляя себя (что всегда легче!) христианам других традиций, католикам и протестантам, представляющим не российскую, а западную, к тому же, если пользоваться коммунистической парадигмой (которая, несмотря на отказ от коммунистической идеологии, продолжает «работать» в сознании большинства россиян), «буржуазную, враждебную и противоположную нашей» цивилизацию. Православное сознание быстро становится ксенофобным, закрытым и в высшей степени нетолерантным по отношению как к инаковерующим, так и к Западу в целом. Образ врага, характерный для советского сознания, становится одним из краеугольных камней той стихийной идеологии, что складывается в середине девяностых годов в православном сообществе.

С этим связаны крайний национализм, антисемитизм и ксенофобия. Антисемитизм, который при советской власти фактически был элементом официальной идеологии, сегодня за пределами Церкви процветает почти исключительно внутри маргинальных политических организаций, но и в церковной среде он достаточно широко распространен. «Жидомасоны» обвиняются не только в том, что они оклеветали Распутина, но буквально во всём. Об антисемитской политике царского правительства говорится с сочувствием. «Черта оседлости, установленная русскими царями для евреев, – пишет один из идеологов новой “русской” идеи Олег Платонов, автор ряда книг о русском масонстве, в своей книге “Русская цивилизация”, вышедшей в свет в 1995 году, с подзаголовком “учебное пособие для формирования русского национального сознания”, – конечно, обозляла их, но по сути она носила не дискриминационный, а национально-охранительный характер»[46]. По Платонову, царское правительство «не ставило своей целью ущемлять права евреев, а защищало права абсолютного большинства простого русского крестьянства», ибо, продолжает автор «учебного пособия», «еврейство стало одной из самых активных сил по разрушению ценностей русской цивилизации»[47]. При этом Платонов постоянно ссылается на Л.П.Карсавина, отцов С.Булгакова и Г.Флоровского, академиков В.Н.Лазарева и даже Д.С.Лихачёва, что придает его книге внешне респектабельный вид.

Другой «православный» полемист, В.Осипов (однофамилец заслуженного профессора Московской духовной академии А.И.Осипова, не имеющий с Алексеем Ильичом ничего общего), говорит о том, что «простые миряне жалуются, что им тяжело идти на исповедь к иерею-иудею. Другая психология, другой, как теперь говорят, менталитет. По этой причине немало хороших русских людей уходит в язычество, покидает Церковь»[48]. В мае 1995 года на одном из съездов Союза «Христианское возрождение», который Осипов возглавляет, он поставил вопрос о «растущей опасности захвата нашего церковного корабля иудеями»[49]. Этот тезис Осипова повторяет и Платонов, указывающий своему читателю на то, что «довольно много евреев есть среди преподавателей Духовных семинарий и Академий в непосредственном окружении Синода. Иереи из иудеев чаще всего отрицают историческое, то есть каноническое, Православие, обозначая его ярлыком “черносотенства”»[50].

В речи на съезде Союза «Христианское возрождение» В.Осипов выдвинул следующий тезис: «В Православии – душа Русского народа. Поэтому проникновение заведомо противоканонической струи в Вероучение – это вползание в самую душу нации. Не имея ничего против некоторых отдельных, истово преданных Православию иереев еврейского происхождения, полностью перешедших в стан Святой Руси, мы вместе с тем не можем не проявить беспокойство в отношении массы чуждых Святой Руси иереев»[51]. Нельзя не заметить, что тезис о «вползании в душу нации» евреев уже прямо напоминает тексты из «Mein Kampf», как и указание В.Осипова на то, что священник-еврей не может исповедовать русского: «другая психология – другой менталитет».

Более того, в Москве и Петербурге, по благословению недавно умершего Пермского архиепископа Афанасия (Кудюка), казалось бы, достойного и умеренных взглядов человека, была многократно переиздана (последний тираж – 7500 экземпляров) и продается во многих православных храмах и в киосках московского метро известная книга Сергея Нилуса «Близ есть, при дверех»[52], в которой были напечатаны печально знаменитые «Протоколы сионских мудрецов», антисемитскими текстами которых широко пользовался Гитлер в «Mein Kampf».

Имеет смысл привести фрагмент из опубликованного в Интернете «цитатника» под названием «Меч», предназначенного для членов Братства православных хоругвеносцев, созданного по благословению уже цитировавшегося митрополита Иоанна: «Каждый православный – монархист, каждый монархист – патриот, а каждый патриот – националист и империалист. Восстановление Православия в России как государственной религии напрямую связано с восстановлением Российской Империи. Демократия и Православие несовместимы». Далее в «цитатнике» говорится: «Принадлежать к своей расе – значит служить Богу определенным образом, отрицать свое происхождение – значит спорить с Богом. Бог создал мир разнообразным, в котором нет равенства ни между растениями, ни между животными, ни между людьми, ни между народами и расами, поэтому если ты родился русским, то и спросят с тебя как с русского, по всей строгости. Государство – это нация, организованная по религиозному принципу». Позиция авторов в комментарии не нуждается. Заканчивается этот цитатник афоризмом «Новая кровь – в новые вены!», который опять-таки живо напоминает о Гитлере и его книге «Моя борьба».

Еще дальше идут Анатолий Макеев и Руслан Бычков. Четко обозначив свою позицию как православную и назвав себя «православными традиционалистами», они на страницах сетевого журнала «Царский опричник» в статье под названием «За духовное и биологическое спасение Русской Нации» говорят о том, что «вредно и бессмысленно предаваться сладким грезам о воссоздании Святой Руси, о христианском возрождении, в то время как само биологическое существование (курсив авторов. – Г.Ч.) нашей Нации находится под угрозой и далеко не очевидно». «Мы – Русские – в “пленении” на собственной земле», – пишут Макеев и Бычков и затем, осудив смешанные браки и сославшись на библейского пророка Иеремию (29: 5–6), который призывал народ Божий рожать побольше детей, восклицают: «И ежели пророческие слова попытаться выразить предельно кратко, то для нас они должны прозвучать следующим образом: Чистота Веры и чистота Крови! Пусть Mip “курчавится, картавит и смуглеет”, – но голубые глаза “Вани” не должны “потемнеть”. Поэтому повторим еще и еще – Чистота Веры и чистота Крови!»[53]

Здесь также комментарии излишни.

«Демократия и Православие несовместимы», – говорится в «цитатнике» православного хоругвеносца. Об этом же говорит и митрополит Иоанн (Снычёв) в заключительной части своей книги «Самодержавие духа»: «Бессовестная демократия собирается терзать ее (Россию. – Г.Ч.), паразитируя на древних вечевых соборных обычаях Руси… Политическая основа демократии – всеобщее прямое избирательное право – явление аморальное и разрушительное, ибо развивает политический цинизм до невероятных размеров, делает народ объектом бесчестных манипуляций… почему-то никому не приходит в голову выбирать при помощи всеобщего голосования хирурга или следователя, шофера или летчика»[54]. Трудно сказать, насколько многочисленны сегодня сторонники «православных хоругвеносцев», О.Платонова, В.Осипова и прочих, почитатели С.Нилуса и последователи митрополита Иоанна. Ясно лишь то, что они хорошо представлены в Интернете и обладают достаточно мощными финансовыми возможностями. Однако президентские выборы во Франции и 17 % голосов, набранные в их втором туре Ле Пеном, заставляют задуматься, что и Россия не застрахована от чего-то подобного. При этом никакого отношения к Московской патриархии эти силы не имеют, более того, относятся к РПЦ если не отрицательно, то, во всяком случае, достаточно сложно.

«Околоправославная» ксенофобия проявляется исключительно по отношению к Западу, и прежде всего – к Америке. Об Ираке, Иране или Китае в этих кругах, наоборот, принято говорить с симпатией, ибо считается, что в таких странах в противовес Западу поддерживается высокая степень нравственности. Одной из основных форм ксенофобии является нетерпимость по отношению к другим христианским конфессиям. Если в годы советской власти в католиках и протестантах видели братьев, поддержка которых (особенно таких влиятельных структур, как Римско-Католическая церковь или Всемирный союз церквей) помогала христианам России выжить в условиях государственного атеизма, то теперь в них стали видеть врагов, угрожающих самому существованию не только православия, но и России в целом.

Так, весна 2002 года прошла под знаком борьбы с католичеством. 28 апреля, когда праздновался день Входа Господня в Иерусалим, или так называемое Вербное воскресенье, казалось бы, один из самых светлых и в то же время печальных дней в году, в Москве и в ряде других городов состоялись антикатолические митинги, или «стояния», во время которых говорилось, что главным врагом российской государственности является Ватикан, а «католицизм разрушителен для всего строя и нравственного сознания российских граждан». Один из организаторов этого митинга в Москве, депутат Государственной думы Геннадий Райков, сравнил «наступление Ватикана» с экспансией НАТО на Восток и с угрозой ядерного нападения на Россию, а участники «стояния» держали в руках лозунги типа «Ватикан – вон!» Имеет смысл указать на то, что во время крестных ходов, организуемых Московской патриархией, всегда находятся активисты, выходящие на улицу с подобными плакатами. Однако благочинные и другие священнослужители, ответственные за проведение крестного хода, обычно сразу же требуют убрать эти транспаранты.

Представляется вероятным, что неприятие, порою агрессивное, христиан иных конфессий, и прежде всего католиков (так, например, бывший депутат Сергей Бабурин на упомянутом выше «стоянии» заявил, что для католиков может быть устроено «второе Ледовое побоище»), базируется прежде всего на чувстве ущемленной национальной гордости. Священник Димитрий Дудко, бывший в эпоху Брежнева видным диссидентом, антикоммунистом и одним из самых смелых борцов за религиозную свободу, достойно отбывавший сроки в пермских лагерях, в настоящее время горячо поддерживает коммунистов и с восторгом говорит о Сталине, которого, по его мнению, «настало время реабилитировать», ибо Сталин был «нам дан Богом, он создал такую державу, которую сколько ни разваливают, а не могут до конца развалить. И поверженной ее боятся хваленые капиталистические страны». «Сталин, – продолжает отец Димитрий, – с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек, это можно было бы показать на фактах».

В этом контексте православие объявляется русской национальной религией, а призыв к единству христиан воспринимается как направленный против России, против ее прошлого и будущего, против ее национальной идентичности и т. д. Таким образом, христианство превращается в форму выражения национального духа и в знамя национальной духовности. Ясно, что в этом случае оно неминуемо теряет вселенский характер, забывает о призыве Иисуса «да будут все едино» и превращается, как сказал один православный священник из Америки, в племенную религию россиян.

Кроме этого, чувство неприятия иных традиций в христианстве является сегодня для многих в России чем-то вроде защитной реакции. Когда верующие о своей собственной православной вере, о ее глубинах и духовных сокровищах знают очень мало, им начинает казаться, что отстоять свою правоту можно только в борьбе – через агрессивность и противопоставление своей веры иным исповеданиям и путем постоянного нагнетания неприятия по отношению к католикам и протестантам с целью поддержания в своем собственном сознании образа врага.

Так, например, молодой художник заявляет по российскому телевидению: «Ни у одного другого народа нет такой иконописи, как наша». Он делает это заявление и, конечно, при этом ничего не знает о том, чтó представляет собой религиозное искусство у других, в том числе и православных народов (греков, киприотов, румын и болгар). Почему бы не сказать по-другому, например, поразиться тому, что русская иконопись такова, что нет ни одного народа, который бы не восхищался ею. Это было бы правдой, причем очень лестной для русского народа, ибо не случайно копия «Святой Троицы» Андрея Рублёва стала главной святыней и символом католической церкви Sainte Trinité в Париже, а списки Владимирской иконы Божией Матери можно найти в католических храмах почти повсюду.

Религиозная ситуация в России обусловлена в первую очередь тем, что воспитанное на марксизме-ленинизме общество сегодня почти вслепую ищет для себя новую обязательную для всех идеологию, которая была бы в то же время «единственно правильной», каким был марксизм. В результате в сознании многих (в том числе чистых и действительно верующих людей) православие превращается в новую идеологию именно такого рода.

Кроме того, эта ситуация объясняется крайне низким уровнем знания о вере, о Боге и о Евангелии, но, главное, крайне низким уровнем знаний о том, что такое православие. Так, для огромного числа людей юлианский календарь, отстающий от современного (григорианского) на тринадцать суток, кажется одним из основных признаков православия. И это несмотря на то, что от него давно отказалось большинство православных церквей, и в том числе – Константинопольская. Когда несколько лет тому назад митрополит Владимир (Котляров) в Петербурге сказал во время проповеди, что Русской церкви по примеру Константинопольской, Александрийской и Антиохийской православных церквей пора перейти на новый стиль, группа прихожан устроила скандал, а затем религиозные активисты через прокоммунистическую газету «Советская Россия» объявили митрополита еретиком, врагом православия и т. д.

Эта же газета и ее постоянный автор К.Душенов выставляют еретиком митрополита Минского и Слуцкого Филарета (Вахромеева) за его последовательный экуменизм. Парадоксально, что в роли защитника православия выступает та самая Коммунистическая партия, которая в течение семидесяти лет насаждала в стране воинствующий атеизм, взрывала храмы и расстреливала верующих. Разумеется, православие само по себе коммунистов не интересует, но им важно поддерживать те силы, которые могут проводить в жизнь политику национального, духовного и культурного изоляционизма. Именно по этой причине интересы части православных фундаменталистов и коммунистических лидеров теперь совпадают.

Одновременно с этим усиливаются и охранительные тенденции в плане сохранения ритуала, богослужебного славянского языка, а также церковных, зачастую и просто народных, в том числе и языческих, обычаев. Цитированный выше О.Платонов говорит даже о плодотворном синтезе русского православия и славянского язычества. «…На Руси, – пишет Платонов, – православное христианство стало добротолюбием, вобрав в себя все прежние народные взгляды на добро и зло и оптимистическую веру в добро»[55]. Этот автор не подозревает, что слово «добротолюбие» (греч. «филокалия») не имеет никакого отношения к славянскому язычеству и является всего лишь названием греческого сборника аскетических текстов IVXVIII веков, переведенного на славянский язык Паисием (Величковским), а на русский – Феофаном Затворником. На первый план не только у Платонова, но и у огромного числа других современных авторов выдвигается идея верности традициям прошлого, однако опять-таки достаточно недалекого: в плане ритуала и языка – главным образом XVII век, а в смысле обыденного благочестия, обычаев и быта – XIX век. Православие начинает восприниматься именно как русское православие, как вера славянских народов, а церковнославянский язык – как непременное условие исповедания.

Среди православных людей в России сегодня достаточно сильны эсхатологические настроения. При этом ожидание конца света имеет почти всегда политический привкус (как это было у русских старообрядцев в начале XVIII века). Эсхатологические ожидания сочетаются с неприятием демократических реформ и той открытости по отношению к Европе, которая утверждается в России. Признак приближающегося конца света эти люди видят в том, что Россия перестала быть великой державой и утратила контроль над бывшими социалистическими странами, а НАТО усилила свои позиции в Восточной Европе.

Характерный и для охранительной тенденции XIX века антисемитизм накладывается на неприятие современного «западничества», которое в духе «антисионистской» литературы шестидесятых-восьмидесятых годов (Иванов, Евсеев, Бегун и прочие авторы) отождествляется с осуществлением всемирного еврейского заговора и т. д.

В целом происходит следующее. Отрицая на словах коммунистическую идеологию, «околоправославное» сознание берет на вооружение большинство из идеологических мифологем брежневской эпохи и при этом противопоставляет «плохим» (закрывавшим церкви и боровшимся с православием) Ленину и Хрущёву «хорошего» Сталина, открывшего в конце войны церкви и начавшего борьбу с космополитизмом, вернувшего стране патриотические ценности… Так складывается «новая русская идея», зафиксированная в публикациях таких газет, как «Завтра», «День», «Русский вестник», и в той или иной степени просматривающаяся в «околоцерковной» литературе, а нередко и в произносимых с амвона проповедях священнослужителей, многие из которых также осознали себя верующими и пришли в православие в течение последних пятнадцати лет. Церковь (ни в коей мере не в иерархическом смысле этого слова, но только в смысле церковного сообщества – community), еще 15–20 лет назад состоявшая из старушек 1880–1890-х годов рождения и небольшого круга московских интеллектуалов типа великой пианистки Марии Юдиной и студентов (к числу последних относит себя и автор настоящей работы), из которых более всего известен С.С.Аверинцев, за последнее десятилетие изменилась до неузнаваемости. Влившиеся в нее «новые силы» привнесли наиболее агрессивные элементы советского сознания, хорошо наложившиеся на охранительное мировоззрение рубежа XIX и XX веков. Это стало возможно исключительно благодаря практически полной неосведомленности новых верующих о сущности православной веры.

Это обстоятельство вселяет надежду на то, что со временем болезнь роста будет преодолена. Надежда подкрепляется и тем, что в последние два-три года описанные выше тенденции стали несколько слабее. Мучительное, медленное и непоследовательное формирование гражданского общества в России всё же приводит к тому, что изоляционистское мировоззрение уступает место тому укорененному в Новом Завете вúдению жизни, которое противоположно всякой ксенофобии и любому чувству эксклюзивности.

Каковы в целом перспективы развития религиозной ситуации в нашей стране? Они всё же не так плохи, как может показаться. Прежде всего, только в течение XX века христианство, в рамках традиции русского православия, как за пределами России, так и внутри нашей страны дало миру таких светлых людей, как отец Алексий Мечёв и архимандрит Софроний (Сахаров), отец Сергий Булгаков и мать Мария (Скобцова), отцы Николай Афанасьев и Александр Шмеман, архимандрит Таврион, митрополит Антоний (Блум) и отец Александр Мень.

Полное радости православие недавно канонизированного отца Алексия Мечёва, похожего одновременно на святого кюре из Арса и на итальянского народного святого Падре Пио, учение о духовной жизни отца Софрония (Сахарова) и его учителя старца Силуана, святая жизнь, литературное творчество и иконопись матери Марии, русской монахини из Парижа, которую можно назвать православной сестрою Эдит Штайн, – всё это духовный капитал, который указывает на то, что православие живо и не потеряло тот евангельский дух, что делает христиан настоящими учениками Иисуса.

Мать Мария – философ, поэт и ученый – полностью посвятила себя нищим и обездоленным, а во время войны в Париже спасала евреев, за что и была отправлена в газовую камеру. Ее соратник отец Димитрий Клепинин на вопрос гестаповцев, почему он так печется о евреях, взяв в руки свой наперсный крест и показав на изображение Иисуса, ответил: «А этого еврея вы знаете?» Это именно они, но никак не О.Платонов или В.Осипов самою своею жизнью отвечают на вопрос, чтó такое православие.

Можно упомянуть и литургическое возрождение, связанное с трудами отцов Николая Афанасьева в Париже и Александра Шмемана в Нью-Йорке, и учение о молитве митрополита Антония (Блума), о живых и ориентированных на служение ближним общинах, ими созданных, ибо именно работа среди тех, кто болен, страдает или изгнан из общества или в прямом смысле выброшен на улицу, по слову Иисуса в двадцать пятой главе Евангелия от Матфея, исцеляет христиан от духовных недугов и нашу веру – от ее извращения. Наконец, нельзя не упомянуть о трудах отца Александра Меня, убитого в начале перестройки, о его научной и пастырской деятельности, в которой было синтезировано всё, что сделали перечисленные выше православные подвижники, и, конечно, о его открытости христианам других исповеданий и вообще всякому человеку.

При этом необходимо иметь в виду, что и сегодня в Церкви есть немало духовно здоровых людей. Важно только, чтобы они не боялись «черной сотни», которая, конечно же, свидетельствует о себе гораздо громче, чем делают это тихие и трудолюбивые верующие люди. Вера – это не идеология и не призыв к борьбе с врагами, которые обнаруживаются повсюду. Православие не приемлет ни расистских, ни антисемитских, ни вообще ксенофобских теорий, ибо оно основано на Евангелии, которое Иисус обращает ко всем без исключения народам. Общество в России развивается и всё же отторгает идеологию изоляционизма, которая привлекает к себе сегодня главным образом маргиналов; не является идеологией большинства и агрессивный национализм.

Поэтому главная задача, прежде всего для научного сообщества религиоведов, историков и политологов, заключается в том, чтобы люди получали серьезную информацию в области религии и овладевали бы фактами, касающимися сути веры, Евангелия и церковной истории. Важно, чтобы человек в России питался не пропагандистскими мифами, а опирался на конкретные факты. Любой миф теряет свою привлекательность, как только человек овладевает информацией о том, чтó представляет собою на самом деле то или иное явление. В России необходимо строить открытое общество, и тогда ситуация в Церкви тоже нормализуется, причем довольно быстро.

Публикуется по: Чистяков Г.П., свящ. Проблемы самоопределения православного сознания // Религия и идентичность в России / Сост. М.Т.Степанянц. М., 2003. С. 68–81.

О вероисповедном разделении христиан

М не бы хотелось сегодня начать наш разговор с цитаты, с одного места из воспоминаний митрополита Евлогия, который в Париже окормлял часть Русской Православной Церкви, оказавшейся на Западе, и был духовным отцом и наставником и убиенной матери Марии, и отца Димитрия Клепинина, и будущих епископов Кассиана (Безобразова) и Георгия (Вагнера), и Николая Александровича Бердяева, и отца Сергия Булгакова, и Федора Ивановича Шаляпина, и отца Георгия Флоровского, и будущего отца Александра Шмемана, и Иоанна Мейендорфа, и многих-многих других. С ним вместе служил протопресвитер отец Николай Афанасьев, с ним вместе служил архимандрит Киприан (Керн), с ним вместе служили еще очень многие и многие те наши соотечественники, память о которых для нас драгоценна, те наши соотечественники, которые там, на Западе, сохранили для нас православную веру и передали ее потом нам.

Вот, что пишет митрополит Евлогий: «Года три тому назад, на праздник Покрова, я был в Лионе и познакомился с аббатом Кутюрье, дружественно относившимся к нашему лионскому священнику. Отец Кутюрье выстоял в нашей церкви всю службу, а потом, за обедом, мы с ним беседовали. Он предложил мне вместе с ним съездить в тот город, где когда-то подвизался кюре д’Арс. “Это наш преподобный Серафим Саровский”, – сказал аббат. “Вы разве слышали о нашем преподобном Серафиме?” – удивился я. “Как же его не знать?!” – ответил мой собеседник.

Из нашей дальнейшей беседы выяснилось, что такие католики, как аббат Кутюрье, почитают некоторых наших святых наравне со своими, и думается мне, что преподобный Серафим или святой Франциск Ассизский и другие великие угодники Божьи в своем жизненном подвиге уже осуществили идею соединения церквей. Это святые граждане единой Вселенской Церкви, в известном смысле в высших небесных сферах уже преодолевшие вероисповедное разделение. На высоте своих святых душ они разрушили те перегородки, о которых говорил некогда митрополит Киевский Платон».

Во многом соглашается с митрополитом Евлогием один из вышедших из-под его амофора церковных писателей и богословов, тоже епископ, только уже трудившийся как епископ не во Франции, а в Соединенных Штатах, владыка Иоанн (Шаховской), архиепископ Сан-францисский. «Ошибочно думать, – говорит владыка Иоанн, – что все сектанты суть действительно неправославные. Не всякий сектант по линии таков по духу. Среди иновероисповедных христиан есть множество, живущих в истинном православии – духом своим. Наличие таких подлинно православных христиан замечается и среди римокатоликов, также среди протестантов всех оттенков, к каковым оттенкам принадлежат и русские сектанты, сектализировавшиеся, то есть отделившиеся умом и опытом, от догматического исповедания Церкви. Есть духовно рожденные люди и среди католиков тоже, и среди протестантов разных направлений и оттенков». Так писал владыка Иоанн в своей книге «Правила духа», изданной в 1932 году в Париже.

А мы, православные девяностых годов XX века, негодуем по этому поводу и с возмущением говорим: «Учения о православии сектантов, то есть непокаявшихся еретиков, о их духовном рождении нет в Священном Писании, в творениях святых отцов, оно противоречит Богооткровенному учению и опыту Церкви». Так пишет автор одной из статей в книге «Сети обновленного православия». А автор другой статьи, в газете «Татьянин день», пишет о нашем канале: «Главную идею канала выразил в своем выступлении отец Георгий Чистяков, который рассказывал об исторических предрассудках православия, состоящих, по его мнению, в нежелании объединиться с римокатоликами и перейти под власть Папы».

Вот как можно передернуть то, что действительно говорилось! Да, я говорил о том, что наше неприятие христиан других исповеданий – это один из исторических предрассудков, и что с такими предрассудками надо расставаться, из них надо попросту вырастать, как дети вырастают из старой одежды. Но перейти под власть Папы мы просто не можем, потому что наша Церковь автокефальная, и автокефальная уже не первый век, и потому что христианский Восток и христианский Запад принадлежат разным епископам уже с пятого века – уже целых пятнадцать веков.

«Любопытна, – говорит автор статьи в газете “Татьянин день”, – проповедуемая “церковными революционерами” теория “двух легких” (православия и католичества) или трех ветвей (плюс протестантизм), фактически отрицающая единую Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Терминология (легкие, ветви и прочее) не имеет корней ни в Священном Писании, ни у святых отцов».

Ну, если уж говорить о том, чтó имеет корни в Священном Писании или у святых отцов, то ни понятия, ни представления о православных, католиках и протестантах в Библии тоже нет. И Христос нам говорит просто и так, что толковать эти слова как-то двояко, двусмысленно у нас просто возможности нет: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга; По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин 13: 34–35).

Да, друг с другом бывает трудно, подчас очень трудно, а иногда – почти невозможно. И чем больше мы друг друга знаем, тем друг с другом труднее. Но тем больше мы должны друг друга любить, тем больше мы должны друг к другу притираться и искать пути друг к другу. Конечно, нам не всегда просто с католиками. И, прежде всего, очень непросто было с католиками митрополиту Евлогию, французскому митрополиту Русской Православной Церкви, который начал свое епископское служение в начале XX века на Западной Руси. И там, на Волыни, где много католиков, ему было очень трудно по той простой причине, что католиками на Волыни были богатые люди, а православными – беднота. Поэтому, защищая православных, он был вынужден защищать бедных людей против богатых.

Он видел богатые костелы и бедные и разоренные православные церкви, он видел, как под социальную рознь подводилась вероисповедная база. Ему было трудно, потому что он, как епископ Христовой Церкви, как верующий человек, был на стороне бедняков, и в католиках, вот в этих конкретных католиках на Волыни, он видел людей, не думающих об этих бедняках. Он видел их бессердечие, видел их жестокость, видел ужасное положение православных, но это не заставило его начать толковать этот социальный конфликт, как вероисповедный, как религиозный. Он сумел понять, что дело не в том, что одни – католики, а другие – православные, он сумел понять, что дело в том, что одни – бедные, а другие – богатые, и что здесь разница чисто социальная. Он далеко не во всём был согласен с католиками и потом, во Франции, и в других странах Европы, где ему приходилось бывать. Но он был далеко не во всём согласен и с православными тоже, прежде всего – с митрополитом Антонием (Храповицким) и с другими иерархами Карловацкой Церкви.

И если возвратиться к духовному опыту архиепископа Иоанна, к православной Америке, то мы увидим, что все православные в Америке очень разные. Русские, сербы, болгары, греки из Вселенской Патриархии, арабы из Антиохийской Патриархии, румыны – все тоже очень разные, друг на друга не похожие, но все всё-таки находят общий язык друг с другом. Оказывается, труднее всего находить общий язык не с протестантами, не с католиками, а с православными: русским с русскими, тем, кто относится к Зарубежной Церкви с теми, кто относится к Автокефальной Церкви. Вот им оказалось находить общий язык друг с другом труднее всего, хотя они исторически принадлежат к одной и той же Церкви, к одному и тому же обряду, к одной и той же церковной истории.

Почему трудно? Потому что разделяет их грех. Злоба, озлобление друг на друга, обида – вот что их разделяет, не разная вера, а обида. Это страшно, когда мы пускаем в нашу веру обиду. Долой обиду, выгоним ее из нашей жизни, из нашей веры, и тогда окажется, что уйдет из нашей жизни и эта разделенность, тем более, что она не предусмотрена Священным Писанием. В Писании ничего не говорится об этой разделенности, в нем говорится только о том, что необходимо нам любить друг друга, потому что иначе – конец, иначе – беда, иначе – катастрофа. А мы как раз об этом и забываем.

Надо искать пути друг к другу. Это же не значит, что надо попадать под власть друг друга, и автор статьи в «Татьянином дне», Кирилл Александров, поступает, конечно, непорядочно, как поступают только журналисты бесчестные, малообразованные и просто профессионально неподготовленные, когда пытается уличить меня в том, что я призываю православных перейти под власть Папы. «Перейти под власть» и «прекратить ненавидеть, остановить ненависть, начать испытывать добрые чувства, попытаться понять» – это разные вещи!

Я говорил, говорю и буду говорить только об одном: что мы, христиане разных исповеданий, необходимо должны (потому что к этому нас зовет Сам Господь!) любить друг друга и пытаться понимать друг друга даже там, где это бывает не всегда просто, но это не значит, что мы должны попадать под власть друг друга. Ни в коем случае не должны мы этого делать, потому что, подчиняясь друг другу, мы как раз любовь-то и теряем! Там, где начинается просто подчинение, там кончается любовь. Поэтому принцип автокефальности Церкви очень важен, потому что он дает нам полную и подлинную свободу во Христе Иисусе.

Эту свободу обрела, действительно обрела, Православная Церковь в послереволюционное время, но, увы, не на нашей территории, не на территории Советского Союза, которая уже находилась в это время под страшной и жестокой властью коммунистов, а в Европе и в Америке, где, действительно свободная от какого бы то ни было контроля, Православная Церковь почувствовала, чтó такое Православие. Это удивительно, но это так! Именно в послереволюционное время русское Православие обогатилось такими удивительными подвижниками и богословами, какими были и митрополит Евлогий, и мать Мария, и отец Димитрий Клепинин, и отец Николай Афанасьев, и архимандрит Киприан (Керн), и епископы Кассиан и Георгий, и владыка Иоанн (Шаховской), и отцы Александр Шмеман и Иоанн Мейендорф, и многие-многие другие. Удивительным образом просияла православная духовность в течение последних семидесяти лет за границей!

Мы все являемся, к счастью, свидетелями служения митрополита Антония, обращение ко Христу которого, как, наверное, многие знают, началось со встречи (причем, неудачной) с отцом Сергием Булгаковым. Таким образом, митрополит Антоний принял Благую Весть из рук человека, принадлежавшего к той эпохе и к тому течению, которое мы теперь называем русским религиозным Возрождением, а мы с вами, люди девяностых годов, являемся свидетелями его служения.

Так вот, именно оттуда, из начала века, ведет свою историю это действительно обновленное (не обновленческое, а подлинно обновленное!) в Духе Святом русское Православие, перед которым с изумлением останавливаются христиане всего мира. И не только христиане, потому что учиться к отцу Георгию Флоровскому в Гарвардский университет приходили все: православные и неправославные, христиане и нехристиане. И отец Сергий Булгаков (мне рассказывал об этом переводчик его трудов на итальянский язык) удивительно популярен в сегодняшней Италии, и интересуются его трудами и просят переводить его книги и статьи представители самых разных издательств в Италии и во всей сегодняшней Европе. И труды отца Александра Шмемана известны всем, и митрополит Антоний считается правилом веры и образом кротости для всех христиан Великобритании, вне зависимости от их исповедания.

И здесь просто невозможно не вернуться к тому, о чем говорит святитель Евлогий в своих записках, подчеркивая, что осуществление идеи соединения Церквей происходит в жизненном подвиге конкретных людей, жизнь которых становится примером для самых разных и самых неожиданных людей.

В самом деле, в эпоху фашизма особым образом прославилось трое христиан: протестант Дитрих Бонхоффер, православная инокиня Мария (Скобцова) и католический священник Максимилиан Кольбе. Все они нашли смерть в фашистских концлагерях, все они умерли за Христа и за страдающие от гитлеризма народы. За свой, страдающий от Гитлера, немецкий народ умер Дитрих Бонхоффер, за немцев, за евреев, за русских и поляков, за чехов и словаков, за все другие народы умерли отец Максимилиан и мать Мария. И мне совершенно ясно, что там они вместе, что втроем они молятся сейчас о всём мире, о том, чтобы ужас тоталитаризма не висел, как дамоклов меч, над нашей бедной, несчастной и удивительно прекрасной планетой.

И также трое удивительным образом прославились на поприще служения страждущему человеку: православный архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), протестантский пастор Альберт Швейцер и католическая монахиня мать Тереза из Калькутты. Двое уже почили, мать Тереза, к счастью, трудится среди нас, но перед Богом они рядом, они носители одной Вести: «ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (Мф 25: 35–36). Они делали и делают это. И как их можно разделить? В любви они едины. Их ученики и духовные чада живут в разных приходах и разных церквях, в разных традициях и разных исповеданиях, но в любви они едины.

В разных Церквах жили, служили и трудились Дитрих Бонхоффер, мать Мария и отец Максимилиан, по-разному они возносили свои молитвы перед Богом, разным богословием питались их головы, но одной любовью ко Христу питались их сердца, и, будучи не едины в своих традициях и даже в своих убеждениях, они были едины в своей любви.

Итак, повторяю: единство христиан в любви не значит какого-то организационного, структурного нашего единства, наоборот, механическое единство опасно, потому что оно всегда искушает нас быть не едиными внутренне. Гораздо важнее быть едиными в любви, а что касается организационного устройства, то потому и благословил нас Господь жить в церквях по городам, чтобы в каждом городе, как говорят апостольские правила, был свой епископ, и, по сути дела, к этому и восходит церковное учение об автокефалии. Так вот, мы принадлежим к одной автокефалии – к Московской патриархии, православные грузины принадлежат к другой автокефалии – к Грузинской патриархии, румыны – к третьей, к своим автокефалиям, пусть не православным, но всё же к автокефалиям, принадлежат и протестанты – лютеране, пресвитериане, кальвинисты, к своим автокефалиям принадлежат христиане Востока – армяне, копты и эфиопы, к своей автокефалии принадлежат римокатолики, патриархом которых является Римский Папа.

Если мы с вами это поймем, то поймем, что никто не собирается объединять христиан структурно, никто не собирается объединять христиан с точки зрения богослужения во что-то внешне единое. Но Господь – не кто-то, а Сам Он, Господь наш Иисус Христос – ждет от нас единства в любви, ждет от нас того единства, которое удивительно и радостно демонстрируют нам святые своим опытом жизни, как говорит владыка Евлогий, «в своем жизненном подвиге»!

Беседа на радиоканале «София» 14 мая 1996 года.

Полиглотты

М ногоязычные издания Библии в несколько столбцов имеют долгую историю. В начале III века н. э. Ориген (185–253), знаменитый церковный писатель и богослов, составил Гексаплы, то есть переписал Библию (Ветхий Завет) шестью столбцами: первый столбец – еврейский текст, второй – тоже еврейский текст, но только транскрибированный греческими буквами, в третьем столбце – Септуагинта, то есть греческий перевод Ветхого Завета, а следующие столбцы занимали более поздние греческие переводы: Аквилы, Симмаха и Теодотиона. «Я всё время занят рукописями, – писал Ориген, – даже ночь не дается мне для покоя». В конце VI века блаженный Иероним, будучи в Кесарии, обнаружил экземпляр Гексапл Оригена; это был огромный кодекс, насчитывавший 6 500 страниц. Работая над Вульгатой, Иероним постоянно использовал труд Оригена. До нас Гексаплы дошли лишь во фрагментах.

В V или в VI веке был написан так называемый Кембриджский (Cantabrigiensis) кодекс Нового Завета, содержащий Евангелие в два столбца: по-гречески и на латыни. Родина этого кодекса – Египет или, скорее, Западная Африка (Гиппон или Карфаген); родным языком переписчика была, вероятно, латынь, и латинский текст в кодексе помещен для того, чтобы сделать понятнее греческий оригинал. От VI века дошел список Посланий апостола Павла на греческом и латыни. Это codex Claromontanus, который в настоящее время хранится в Национальной библиотеке в Париже. В VI или VII веке был создан хранящийся ныне в Оксфорде codex Laudianus (так назван, ибо одно время принадлежал архиепископу Вильяму Лауду); этот двуязычный кодекс (греческий и латынь) использовал Беда Достопочтенный (674–734), когда писал свои комментарии к Деяниям.

С распространением книгопечатания полиглотты (то есть многоязычные издания Библии) получают широкое распространение во многих странах Европы.

В 1514–1517 годах была подготовлена Комплютенская (Complutensis) полиглотта в пяти томах. Изданная под наблюдением кардинала Франческо Хименеса в испанском городе Алькала, она получила название по латинскому наименованию этого города: Complutum. В четырех томах был помещен Ветхий Завет на еврейском, греческом и латинском языках с прибавлением арамейского таргума и его латинского перевода. Пятый том составил Новый Завет по-гречески и по-латыни (в варианте блаженного Иеронима).

В 1559–1572 годах вышла Антверпенская, или Королевская (деньги на ее издание дал испанский король Филипп II), полиглотта. Кроме текстов, опубликованных в Комплютенской Библии, здесь появились также сирийский (Пешитта) и новый, сделанный с еврейского, перевод на латынь. В 1565–1611 годах Теодор Беза, которому в то время принадлежал двуязычный манускрипт Нового Завета (в будущем он получит название Кембриджский кодекс), опубликовал в Женеве десять изданий Нового Завета, в которых печатал греческий текст, Вульгату и свой собственный новый перевод текста на латынь. В 1654–1657 годах будущий епископ Честера Брайэн Уолтон опубликовал так называемую Лондонскую полиглотту в шести томах. Новый Завет напечатан здесь по-гречески и в пяти переводах: на латынь (Вульгата), сирийский, эфиопский, арабский и персидский языки.

В XIX веке Сэмюэл Багстер (Лондон, 1831) опубликовал полиглотту, в которой к пяти текстам на древних языках прибавил пять современных переводов: на немецкий, французский, итальянский, английский и испанский языки. Рудольф Стейр и Карл Тайле в 1846–1855 годах опубликовали Библию на четырех (еврейский, греческий, латинский и немецкий) языках.

В XX веке много раз выходили параллельные издания Нового Завета на греческом и латинском языках: это издания И.М.Бовера (1943), А.Мерка (1933), X.И.Фогеля (1920), Э.Нестле (первое издание – 1898), продолженное затем его сыном, Эрвином Нестле, и К.Аландом.

На протяжении XIX – начала XX веков в России неоднократно выходили параллельные русско-славянские издания Священного Писания (собственно говоря, именно с выхода в свет параллельного русско-славянского Четвероевангелия и началась в 1818 году история издания Священного Писания на русском языке). В 1886 году был напечатан по благословению Синода «Новый Завет на четырех языках: Еллинском, Словенском, Российском и Римском, с параллельными местами». Греческий текст был взят из Санкт-Петербургского издания 1861 года (Textus Receptus, однако с некоторыми расхождениями по отношению к «Эльзевировскому» изданию), латинский – Клементина («Недостающее» в Вульгате по сравнению с Textus Receptus было внесено по изданию Безы, в квадратных скобках), славянский текст – Елизаветинская Библия, русский – Синодальный перевод.

Особенностью этого издания является то, что пунктуация и орфография (употребление строчных и прописных букв) греческого, славянского и латинского текстов выровнена по пунктуации и орфографии русского Синодального перевода. Так, личные местоимения он, она, употребленные по отношению к Иисусу или Деве Марии, пишутся с большой буквы – совершенно как по-русски, однако же в вопиющем противоречии с орфографическими нормами греческого, славянского и латыни (например, Мф 1: 19 – Αὐτῆς. Ejus, Ея). Наоборот, в начале прямой речи, где греческая орфография требует прописных букв, пишутся строчные, если только того требуют правила русской грамматики. Аналогичным же образом видоизменена и пунктуация греческого, славянского и латинского языков.

Нам не удалось ознакомиться с теми отзывами об этом четырехъязычном Евангелии, которые появились, когда оно вышло в свет в 1886 году, но, по крайней мере, при подготовке настоящего издания современные филологи – как классики, так и слависты – поразительно единодушно высказались против подобного «подравнивания» древних языков под современный русский.

В 1991 году тетраглотта 1886 года была переиздана в Минске фототипическим способом, с заменой латинского столбца вновь набранным белорусским. К сожалению, фототипическая печать не позволила внести какие-либо изменения в первые три столбца – не были выправлены даже опечатки издания 1886 года (их довольно много для того времени – свыше пятидесяти опечаток в одном только греческом тексте Евангелия от Матфея).

…Сегодня на Западе принято считать, что эпоха полиглотт окончательно ушла в прошлое: их вытеснили современные комментированные переводы и критические издания. В России дело пока обстоит иначе, поскольку наш Синодальный перевод, несомненно, нуждается в переработке (первый опыт такого пересмотра был предпринят в Париже епископом Кассианом в начале 1960-х годов). Переработке Синодального перевода должен предшествовать его тщательный анализ, основанный на углубленном изучении греческого и славянского текстов Священного Писания, причем осуществленный не узкой группой ученых, а самым широким кругом соработников на этой ниве. Автором перевода Библии не может быть один человек, пусть даже гениальный; новый перевод должен быть выношен в недрах языковой стихии усилиями целого поколения ученых и студентов, духовных лиц и мирян, всех тех, кому не безразлична судьба русского языка и русской Библии.

Публикуется по: Чистяков Г.П. Полиглотты // Евангелие от Матфея на греческом, церковнославянском, латинском и русском языках с историко-текстологическими приложениями. М., 1993. С. 207–210.

История печатных изданий латинского Нового Завета

П ервое печатное издание Нового Завета на латинском языке – знаменитая 42-строчная Библия Иоганна Гутенберга – появилось в 1455 году в Майнце. Это первая печатная книга в мире. Тираж ее не превышал двухсот экземпляров, из которых 150 было напечатано на бумаге и 35 – на пергамене; сохранилось 47. Нередко, особенно в литературе XIX века, это издание называют Библией Мазарини, что объясняется тем, что один из экземпляров этой книги хранится в библиотеке кардинала Мазарини (теперь Национальная библиотека в Париже), причем, именно он был лучше всего описан в научной литературе. И.Гутенберг напечатал общепринятый в ХIII–XV веках текст Вульгаты, восходящий к рукописи, выверенной в двадцатые годы XII века в Парижском Университете – обычно ее называют Парижской Библией. Ученые, работавшие над этой рукописью, использовали труды знаменитого Алкуина (730–804) и видели свою задачу в том, чтобы очистить текст Вульгаты, т. е. латинского перевода Библии, сделанного в 387–405 годах блаженным Иеронимом, от позднейших наслоений. Во многом они с этой задачей справились; во всяком случае, все издания латинской Библии, вышедшие с 1455 по 1511 год, основывались именно на этом, Парижском варианте текста. Исключение составляет лишь одно, вышедшее в 1475 году в Венеции, издание, текст которого восходит к итальянским рукописям XI–XIII веков.

В 1511 году в Венеции доминиканский монах Альберто Кастеллано выпускает в свет латинскую Библию нового типа, прообраз будущих критических изданий: кроме основного текста, на полях этой книги он печатает многочисленные разночтения, заимствованные главным образом из трудов Теодольфа из Орлеана (умер в 821 году). В период с 1528 по 1556 годы последователь Жана Кальвина Робер Эстьенн (1503–1559) печатает ряд изданий, при подготовке которых сличает до двадцати различных рукописей латинской Библии, стремясь восстановить текст, некогда предложенный блаженным Иеронимом.

8 апреля 1548 года Тридентский Собор принимает решение реконструировать и подготовить к печати аутентичный, то есть принадлежащий блаженному Иерониму, текст Вульгаты. Это решение было продиктовано тем, что распространение печатных изданий Священного Писания как на латинском, так и на греческом, а также на современных (немецком, французском, английском) языках выявило существенные расхождения между различными его версиями. Отцы Тридентского Собора справедливо считали, что реконструировать аутентичный текст можно лишь на основе сличения большого числа различных рукописей, выявления древнейших манускриптов и т. п.

Уже в 1547 году доминиканец Иоганн Гастериус выпускает Библию, текст которой подготовлен на основе двадцати восьми разных рукописей. Появляются и другие аналогичные этому издания, а тем временем бенедиктинцы из монастыря Монте-Кассино и специальная комиссия, во главе которой стоит кардинал Антонио Карафа, работают над сличением самых разных весьма многочисленных рукописей.

В конце восьмидесятых годов XVI века к этой работе подключился сам Папа Сикст V, обладавший некоторым опытом в области текстологии, так как прежде он готовил к печати труды святого Амвросия Медиоланского. Папа спешил закончить работу как можно скорее и подготовил свое издание за шесть месяцев – таким образом в 1590 году появилась знаменитая Vulgata Sixtina. Сразу же после выхода в свет она вызвала бурную реакцию у образованных читателей. Было замечено, что энергичный, но мало прислушивавшийся к мнению своих сотрудников Папа включил в свое издание немало мест, исправленных согласно рукописям позднего Средневековья, в текст которых попали глоссы (т. е. пояснения, некогда сделанные читателями на полях и затем при переписке этих манускриптов перенесенные переписчиками в текст дочерних рукописей).

Так, например, у блаженного Иеронима (Мф 5: 11) говорится: Beati estis cum maledixerint vobis et persecuti fuerint («Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать»). Сикст V после maledixerint вставляет подлежащее homines («люди»). У придаточного предложения появляется подлежащее, в котором с точки зрения латинского языка необходимости нет, отсутствует оно и в греческом оригинале. Появляется это слово в поздних средневековых рукописях, создатели которых думали не на латинском, а на французском, итальянском и т. п. языках, где без подлежащего фраза не мыслится. В Мф 6: 7 говорится: orantes autem, nolite multum loqui, sicut ethnici, putant enim… («А молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают…»), Сикст V после слова ethnici подставляет сказуемое faciunt («делают») и таким образом придает фразе формальную законченность. В Мф 8: 28 говорится: et cum venisset trans fretum («и когда перешел через озеро»). Папа Сикст после глагола venisset подставляет подлежащее Jesus, лишнее с точки зрения логики латинского (или греческого) языка. В притче о злых делателях есть фраза (Мф 21: 37): verebuntur filium meum («постыдятся сына моего»). Сикстина вводит после глагола verebuntur слово forte («возможно»). Средневековый читатель, подставивший в свою рукопись это слово, попытался приблизить текст Евангелия от Матфея к соответствующему месту у Луки (20: 13): mittam filium meum dilectum: forsitan, cum hunc viderint, verebuntur («пошлю сына моего возлюбленного; может быть, увидев его, постыдятся»).

Таким образом, вставки, имеющиеся в Сикстине, объясняются двумя причинами: частично они сделаны в тех местах, где текст казался издателю непонятным из-за отсутствия подлежащего или сказуемого; но в ряде случаев они преследуют другую цель – стереть разницу между евангелистами, подправить текст Матфея, используя соответствующее место у Луки и т. п. Последнее роднит Сикстину и греческий Textus Receptus, который тоже последовательно нивелирует различия между евангелистами.

Вскоре после того, как Vulgata Sixtina вышла в свет, Папа Сикст V скончался. Его преемник Григорий XIV, по совету Роберта Беллармина (впоследствии святого учителя Церкви), создает специальную комиссию из одиннадцати экспертов, среди которых были как сам Роберт Беллармин, так и несколько ученых, работавших в свое время вместе с Антонио Карафа.

За девятнадцать дней работы в марте-апреле 1591 года в текст Сикстины было внесено более трех тысяч исправлений. Кроме того, восстановлено привычное деление на стихи, которое Сикст V весьма произвольно изменил. В результате этой работы в 1592 году в Риме из печати вышла Vulgata Clementina, получившая свое название по имени вступившего в этом году на папский престол Климента VIII. Второе (с исправлениями) издание Клементины вышло в 1593 году, третье – в 1598. Последнее положено в основу всех позднейших изданий Вульгаты, включая современное, например, мадридское, 1960 года, – его подготовил иезуит из Гранады Хуан Леал.

Критическое издание латинского текста Нового Завета в 1850–1854 годах выпустил в Лейпциге К. фон Тишендорф. Его работу продолжили английский епископ Джон Вордсворт и два профессора из Оксфорда Генри Уайт и X.Ф.Д.Спаркс. Их трехтомное издание Вульгаты выходило с 1898 по 1954 год. В 1969 году вышла так называемая Штутгартская Вульгата под редакцией ученого-бенедиктинца Роберта Вебера. Он и его коллеги (Б.Фишер, Ж.Грибомон и др.) подготовили свое издание на основании древнейших манускриптов Вульгаты. Их задача, с которой они блестяще справились, заключалась в том, чтобы максимально точно реконструировать текст блаженного Иеронима. В сущности, эту же задачу некогда ставил перед собой Роберт Беллармин, но за последующие со времени его трудов четыреста лет возможности науки возросли во много раз, что и нашло отражение в Штутгартской Вульгате. Те научные дисциплины, которые во время Р.Беллармина, и во многом благодаря работе над Клементиной, лишь зарождались, прошли за эти столетия огромный путь; так, например, современная текстология оценивает манускрипт не только по степени его древности, но и по тому, в каком «генеалогическом родстве» он находится с другими манускриптами.

При том, что текст Клементины всегда оценивался и до сих пор оценивается чрезвычайно высоко, уже в XVII веке была продолжена работа по улучшению текста Вульгаты; ею занимались французские бенедиктинцы из конгрегации Сен-Мор (А.Пуже, Ж.Мартианэ, П.Сабатье и др.). С 1907 года усилия в этом направлении предпринимаются бенедиктинцами из монастыря Сан-Жироламо (т. е. святого Иеронима) в Риме. В отличие от К. фон Тишендорфа, Дж. Вордсворта и других исследователей, главной задачей которых было восстановление аутентичного текста блаженного Иеронима, отцы-бенедиктинцы видели свою цель в том, чтобы улучшить этот текст, сообразуясь с данными еврейского (для Ветхого Завета) и греческого (для Нового Завета) оригиналов. По инициативе Папы Павла VI, поддержанной 25 апреля 1979 года Иоанном Павлом II, в свет вышла так называемая Новая Вульгата (Рим, 1979); в отличие от всех остальных современных изданий, это не реконструкция текста блаженного Иеронима, а его исправленный на основе еврейского и греческого текстов, в свете данных современной библеистики, вариант.

Когда появилось издание греческого текста Нового Завета К. фон Тишендорфа (1869), а затем критическое издание Э.Нестле (1898), каждый смог убедиться, что Вульгата сохранила вариант текста, чрезвычайно близкий к тому, который мы называем теперь «критическим». Это резко поднимает значение Вульгаты в глазах современного библеиста, видящего, что блаженный Иероним точно переводит греческий текст по весьма надежным рукописям, напоминавшим, вероятно, Синайский кодекс. Вместе с тем именно это обстоятельство, после распространения греческого Нового Завета, опубликованного Эразмом Роттердамским по Textus Receptus, вызвало в среде протестантски ориентированных ученых в Женеве настоящий взрыв негодования по поводу Вульгаты, которая, как им казалось, искажает новозаветный текст. По этой причине в XVI веке появляется ряд новых переводов Нового Завета на латинский язык по Textus Receptus. Наиболее известен перевод Теодора Безы (1519–1605) – ученого-библеиста, близкого к Ж.Кальвину.

* * *

В настоящем издании[56]латинский текст публикуется согласно Вульгате по изданию Хуана Леала (Мадрид, 1960). Однако ввиду того обстоятельства, что греческий текст печатается здесь по Textus Receptus, в квадратных скобках даются те места, которые отсутствуют как в критическом тексте Нового Завета, так и в Вульгате, но есть в Textus Receptus. Эти места приводятся в переводе Теодора Безы по его берлинскому изданию 1873 года (sumptibus Societatis Bibliophilorum Britannicae et extemae). В круглые скобки, напротив, заключены те отдельные слова, которые имеются в Вульгате, но отсутствуют в греческом оригинале. Курсивом выделены цитаты из Ветхого Завета, что позволит читателю ярче увидеть взаимосвязь между Ветхим и Новым Заветом.

Пунктуация настоящего издания точно воспроизводит пунктуацию Клементины. Это связано с тем, что ее издатели, а равно и издатели предшествующих ей публикаций текста Вульгаты, путем расстановки запятых и двоеточий, деления текста на предложения подчеркивают надфразовое единство текста, который не есть механическая сумма отдельных предложений. Текст – это единое целое, не всегда даже разделимое на предложения. По этой причине там, где в Священном Писании на современных языках ставится точка, издатели Клементины зачастую предпочитали двоеточие; текст после этого знака продолжается с маленькой буквы. Слабо выраженное дробление евангельского текста на предложения объясняется и тем, что в первые десятилетия апостольской проповеди Евангелие распространялось исключительно в устной форме. В ряде случаев неразделимость текста на предложения, теснейшая связь следующего предложения с предыдущим подчеркивается тем, что после точки ставится не большая, а маленькая буква. См. например Мф 24: 4–5: Videte ne quis vos seducat. multi enim venient in nomine meo («Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас. Ибо многие придут под именем Моим»). Вместе с тем перед словом autem, vero и т. п. издатели Клементины, как правило, ставят точку там, где логика современных языков требует запятой, например Мф 13: 37–39; 14: 23; 15: 14; 16: 25; 19: 13 и др. Это связано с тем, что слово autem (но, же) много лучше любого знака препинания указывает на бессмысленность следующего предложения в отрыве от предыдущего. В целом точка в Клементине используется не столько для дробления текста на отдельные фразы, сколько служит для указания на паузу. Так, в изъяснении притчи о сеятеле три достаточно коротких стиха (Мф 13: 37–39) шесть раз прерываются точками, тогда как подавляющее большинство современных издателей интерпретируют их как одно сложносочиненное предложение. Пауза играет здесь очень заметную роль, потому что Евангелие – это не текст, погребенный в книге, а Слово Божие, которое живо и действенно (Евр 14: 12). Поэтому ориентировано оно прежде всего на чтение не про себя, а вслух.

Следует обратить внимание и на использование в Вульгате заглавных букв. Слово «Бог» (Deus) последовательно пишется с большой буквы. Слово pater («отец»), когда речь идет о Боге, в первых главах Евангелия от Матфея пишется с маленькой буквы, затем после молитвы Pater noster начинает встречаться написание этого слова с заглавной буквы (7: 21; 10: 20, 25 и т. д.), однако не всегда; так, в 10: 29 оно напечатано с маленькой. После молитвы Confiteor tibi, Pater, Domine caeli et terrae, которой заканчивается глава одиннадцатая, слово Pater последовательно пишется с заглавной буквы, причем как у Матфея, так и у других евангелистов. Слово filius («Сын») применительно к Христу в первых главах у Матфея пишется с маленькой буквы, в Мф 10: 23 оно впервые написано с заглавной, также с заглавной буквы напечатано оно в Мф 11: 27 в двух из трех случаев в молитве Confiteor tibi, Pater. В дальнейшем оно продолжает писаться также и с большой буквы, а в Евангелии от Иоанна уже последовательно печатается только с заглавной. На наш взгляд такое написание отражает последовательное и непростое погружение читателя в тайну Отца и Сына, которая в начале чтения Писания абсолютно неясна, а затем начинает понемногу проясняться, чтобы стать ясной для того, кто дошел до Евангелия от Иоанна.

В Штутгартской Вульгате Р.Вебер и его коллеги, следуя древнейшим рукописям, вообще отказались от какой бы то ни было пунктуации. Однако для настоящего издания мы сочли такого рода новацию преждевременной, ибо наша задача заключается в том, чтобы проследить историю славянского и русского текстов Евангелия, влияние на которые оказали не древнейшие, а достаточно поздние рукописи и, главное, Вульгата Клементина.

Наличие текста Вульгаты в настоящем издании необходимо уже по той причине, что в славянском тексте Нового Завета есть немало мест, сопоставимых с латинским текстом. Так, греческий genetivus partitivus Вульгата обычно переводит с предлогом de; то же самое делают славянские переводчики. См., например, Мф 12: 38, где греческое выражение τινες τῶν γραμματέων καὶ Φαρισαίων на латинский язык переводится как quidam de Scribis, et Pharisaesis, а по-славянски звучит как «нецыи от книжник и фарисей» (см. также Мк 9: 1; 11: 5; 14: 43, 66 и др.).

В молитве мытаря (Лк 18: 13) ἱλάσθητι переводится как «милостив буди», тогда как в других славянских текстах (Пс 24: 11; 77: 38; 78: 9) глагол ἱλάσκομαι переводится как «очистити». (В молитве «Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша»… императив ἱλάσθητι тоже переводится как «очисти»). Вместе с тем в Вульгате этот императив передан формулой propitius esto (прилагательное + императив глагола «быть»), что вполне соответствует славянскому «милостив буди».

Аналитическая форма инфинитива «спасен быти» (Мк 10: 27) ближе к salvus fieri, чем к синтетическому σωθῆναι («спастися») в греческом тексте.

«Иже вас без греха есть» (Ин 8: 7) соответствует латинскому qui sine peccato est, но не греческому ἀναμάρτητος («безгрешен»).

Словами «купели, еже нарицает ся еврейскы Витезда» (Ин 5: 2) передается греческий причастный оборот κολυμβήθρα ἡ ἐπιλεγομένη Ἑβραϊστὶ Βηθζαθά; в Вульгате это место переведено, как и по-славянски, придаточным предложением: piscina, quae cognominatur Hebraice Bethsaida.

Славянское «от неимущаго же, и еже мнится имея, взято будет от него» (Мф 25: 29) значительно ближе к латинскому ei autem, qui non habet, et quod videtur habere, auferetur ab eo, чем греческое τοῦ δὲ μὴ ἔχοντος καὶ ὃ ἔχει ἀρθήσεται ἀπ' αὐτοῦ.

Греческое θυσιαστήριον (Мф 5: 23 и др.) переводится перенесенным в славянский язык из латинского словом «олтарь» (altare), хотя слово Nutria всегда переводится как «жертва».

Словом «птица» славянская Библия передает многократно встречающиеся в греческом тексте слова πετεινόν и στρουθίον, обозначающие маленьких птичек, воробьев и т. п. (в латинском тексте – volatilium и passer). Встречающееся в Новом Завете всего два раза, причем в одном и том же контексте, слово ὄρνις (Мф 23: 37; Лк 13: 34) переводится (как может показаться по смыслу) славянским «кокош» («курица»), но именно так, словом gallina, переводит его и Вульгата.

Славянские первоучители и их продолжатели переводили Новый Завет с греческого, но с латинским его текстом они тоже были знакомы и в ряде случаев, когда перевод с греческого был затруднителен, обращались к Вульгате.

Публикуется по: Чистяков Г.П. История печатных изданий латинского Нового Завета // Евангелие от Матфея на греческом, церковнославянском, латинском и русском языках с историко-текстологическими приложениями. М., 1993. С. 215–222.

Славянская Библия как источник для будущего русского перевода

К славянскому тексту Библии мы относимся либо как к памятнику древней отечественной письменности – и тогда сличаем рукописи, занимаемся текстологией, публикуем рукописи, либо как к литургическому тексту – и воспринимаем его со знаком плюс или со знаком минус (это уже зависит от личных взглядов). Мне же представляется необходимым рассмотреть другую сторону проблемы: переводческое мастерство святых Кирилла и Мефодия и их продолжателей, ибо замечательный перевод славянских первоучителей имеет непосредственное отношение к тем трудностям, которые на каждом шагу подстерегают современного переводчика.

Разумеется, и французский, и английский, и любые иные современные переводы и комментарии служат нам большим и важным подспорьем в работе. Но славянский текст, который глубочайшим образом укоренен в тысячелетней истории русского языка, русской религиозной мысли, гимнографии, в молитве – это, в конце концов, есть мерило будущего русского и других славянских и, возможно, неславянских переводов.

Хотя мы постоянно подчеркиваем, что первоучители переводили текст «слово за слово» – «verbum ad verbum», но на самом деле это, конечно, не так. Иногда приводят примеры переводческих неудач Кирилла и Мефодия. С одного из таких примеров я и начну. В Евангелии от Матфея (11: 5) Кирилл и Мефодий пишут: «Нищие благовествуют», переводя слово εὐαγγελίζονται как «благовествуют». Это слово, обозначающее вполне активное действие, попадает в Синодальный и другие русские переводы. На самом же деле во всех без исключения переводах на иные языки эта фраза звучит так: «благая весть возвещается нищим». К примеру, в «New International Version» (NIV) и «Good News Bible» сказано: «and the Good News is preached to the poor» и даже: «and the poor have the gospel preached to them». Такого рода понимание направляет нас непосредственно к источнику слов Иисуса, сказавшему в ответ на вопрос учеников Предтечевых: «Пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите» (Мф 11: 4) (это Исайя 61: 1: ἔχρισέν με κύριος εὐαγγελίσασθαι πτωχοῖς). Естественно, мы вспоминаем и о Нагорной проповеди: Господь помазал Иисуса благовествовать нищим, и вот нищие слышат Благую Весть.

Разумеется, таких примеров привести можно очень много, потому что и Кирилл, и Мефодий тоже были людьми, не застрахованными от ошибок. Но одиннадцать веков, отделяющие нас от первоучителей, не обесценили их замечательных находок, которыми мы часто пренебрегаем, отвергая славянский текст как устаревший и утративший свое и филологическое, и миссионерское значение.

Начало Евангелия от Иоанна (1: 14): «И Слово стало плотию и обитало с нами», – сказано в Синодальном переводе. Но вот как – блестяще! – передано славянским переводом греческое ἐσκήνωσεν: «И вселися в ны». Для сравнения – NIV: «and made his dwelling among us» или в «Bible de Jerusalem»: «Il a habité parmi nous».

Если Слово вселилось в нас – значит, оно и ныне пребывает: вселилось – и пребывает. Но если оно «обитало с нами» – это русский имперфект, это русское прошедшее незаконченное: я читал – значит, не читаю; я писал – значит, не пишу. Греческий же аорист ἐσκήνωσεν, равно как и славянское «вселися», оставляет вопрос открытым: что происходит теперь, мы не знаем, тем более что Ин 1: 14, безусловно, имеет прямую параллель с последним стихом Евангелия от Матфея, где Господь говорит: «И се, аз с вами есмь во вся дни до скончания века, аминь». Так вот: «Я с вами во все дни до скончания века» – это и есть «вселися в ны». И английский «made his dwelling» обеспечивает именно такое понимание: сделал, поставил Свой шатер. Иными словами: Бог поставил Свою шхину, Бог разбил шхину среди нас. Замечательно евангелист передает еврейское слово «шхина» чисто звуковым образом: ἐσκήνωσεν. Нет в греческом «ш», и он говорит: σκν. Эти три согласные передают слово «шхина», мы сразу понимаем, о чем идет речь. Что касается русского текста, то он сообщает нам: некогда Некто из Назарета проповедовал, но теперь среди нас Его нет.

Второй пример: ἐγὼ εἰμί – «Аз есмь». «Аз есмь» – в 8 главе у Иоанна встречается три раза (8: 23; 28; 58); в Синодальном переводе все три раза написано: «Это Я». Вместе с тем, когда мы читаем этот текст и видим по-гречески:Ἐγὼ εἰμί, по-английски: «I am», по-французски: «Jе suis», то сразу вспоминаем эпизод из книги Исход, когда Господь произнес из Неопалимой Купины: «Аз есмь Тот, Кто есмь, Аз есмь Сущий» Имя Божье ясно прочитывается во французском «Je suis», в английском «I am», в славянском «Аз есмь», но никак не подразумевается в русском «Это Я». Более того, в 18 главе от Иоанна (стихи 5 и 6) Иисус спрашивает Иуду в саду: «Кого ищете?» Ему отвечают: «Иисуса Назо-рея», – и Он произносит: «Аз есмь». Они отшатнулись и пали на землю – «и падоша на земли». Из русского перевода ответа Иисуса: «Это Я» – ни один самый проницательный читатель не поймет, почему они пали на землю. Но греческое Ἐγὼ εἰμί, равно как и славянское «Аз есмь», направляет нас к Купине, к словам, которые слышит из Купины Моисей: «Аз есмь Тот, Кто есмь».

Наконец, то же самое: καὶ ἰδοὺ ἐγὼ μεθ' ὑμῶν εἰμι (в последнем стихе у Матфея по-русски: «Я с вами во все дни», без глагола «быть», потому что нет «есмь» в современном русском языке) не воспринимается как завершение того, что уже прозвучало в 1 главе у Матфея – «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил». Это как бы два ключевых стиха в начале и в конце у Матфея: «Нарекут имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо: с нами Бог» и «Аз с вами есмь» (т. е. Бог с вами).

В центре Евангелия то же самое повторяется: «Там, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф 18: 20). Таким образом, это главная тема Евангелия от Матфея; она – в силу особенностей современного русского языка, где глагол «быть» не спрягается и не имеет этой формы «есмь», – растворяется и не звучит так остро, так напряженно, так бесспорно, как она звучит и на греческом, и на современных языках Западной Европы.

Еще один пример (Ин 2: 11) – рассказ о браке в Кане Галилейской завершается словами о том, что положил Иисус «начаток знамениям». «Начаток знамениям» – в славянском переводе, по-гречески – ἀρχὴν τῶν σημείων, в Синодальном – «начало чудесам». Всё-таки σημείων – это не чудо, а именно знамение. Вспомните, что у Иоанна (20: 30): «Многа же и ина знамения» – «Много и других чудес» (в Синодальном переводе). Или опять у Иоанна (10: 41): «Знамения не сотворил ни единого», а в Синодальном: «Не сотворил никакого чуда». Вместе с тем, первые (вплоть до истории с Лазарем) десять глав Евангелия от Иоанна мы так и называем «Книгой знамений»: речь идет не о чудесах, а о знамениях. Если мы, сравнивая, скажем, евангельские рассказы о расслабленном или о слепорожденном, обратимся к тропарям соответствующих послепасхальных недель, то именно так – не как чудеса, а как знамения – рассматриваются в византийской и славянской гимнографии эти евангельские события.

Что касается слова «чудо», то у синоптиков – это, действительно, «чудеса», или «силы» (в славянском тексте часто встречаются «силы»). Нет слова «чудо» – θαῦμα, оно вообще не присуще Евангелию и встречается в греческом тексте только однажды (2 Кор 11: 14). «И не удивительно, – восклицает Павел, – потому что сам сатана принимает вид Ангела света». «И не удивительно» – здесь корень θαῦμα – это единственный случай. Вероятно, два слова – θαῦμα и τέρατα – обозначают какие-то механические чудеса, которые будут творить псевдохристы и псевдопророки (Мк 13: 22 и Мф 24: 24). Тут, действительно, уместно слово τέρατα. То, что делает Иисус, – это или αἱ δυνάμεις – проявление Его силы, или же τὰ σημεῖα – знамения. Вот на что обращает наше внимание славянский перевод и что поразительно игнорирует Синодальный перевод.

В Евангелии от Иоанна (2: 12): «Сниде в Капернаум» – славянская калька κατέβη. Современные западные переводы (например, NIV) дают всё-таки: «Не went down». Это «down», эта κατέβη связывают претворение воды в вино во время брака в Кане Галилейской с изгнанием торгующих из храма. Возможно, здесь переход от уровня мистического на уровень печальной реальности воспринимается как снисхождение, поэтому κατέβη – это не только топографическое движение вниз; во всяком случае, он имеет более глубокий смысл, и каким-то образом необходимо сохранить его в будущем переводе.

Иоанн 19: 27 – Мария у Креста. «И от того часа поят ю оученик во своя си». Вот это греческое – εἰς τὰ ἴδια – передано очень буквально – «во своя си». Но это всё-таки не просто «к себе». В комментариях к этому месту всегда наши толкователи подчеркивают, что речь идет о каком-то внутреннем единении с Марией, а не просто о ее пребывании в доме у Иоанна.

Можно привести примеры и обыкновенной неточности Синодального перевода по сравнению со славянским, как, например, Мф 15: 8, Мк 7: 6. В Синодальном говорится: «люди» – это цитата из пророка Исайи: «Люди сии… чтут Меня языком». У первоучителей в славянском тексте слово λαός переведено точно: «народ». В самом деле, это упрек в адрес народа Божьего, а поскольку народ Божий – это мы, то это упрек в наш с вами адрес.

Иоанн 4: 46–54. В Синодальном переводе последовательно используется слово «сын», в то время как в греческом языке – не только υἱός но и τὸ παιδίον и даже παῖς: «Твой сын здоров» – потрясающее повторение. В славянском всё-таки есть «отроча». Основная масса переводчиков игнорирует то, что в греческом тексте употребляются три разных слова – сын, отрок, дитя. Славянские переводчики это заметили, хотя непоследовательно: дважды пропустили, один раз заметили.

Когда греческий текст Иоанна 4: 46–54 сопоставляешь с 8 главой Матфея – об исцелении слуги капернаумского сотника, то может возникнуть вопрос: об одном и том же событии говорят евангелисты или нет? Когда это место читаешь в Синодальном переводе, то оказывается, что в одном случае – «слуга», в другом – «сын». Это совершенно разные истории, не имеющие отношения друг к другу, так что здесь авторы славянского текста фиксируют наше внимание на той проблеме, на которую потом переводчики более позднего времени не обращают уже внимания.

Последние строки Евангелия от Иоанна: «и самому миру не вместить бы написанных книг». Это Синодальный перевод. В славянском тексте τὰ γραφόμενα βιβλία очень хорошо передано: «пишемых книг». Владыка Кассиан (Безобразов) перевел: «книг, которые стали бы писать», – и это довольно точно повторяется в таких современных переводах, как NIV: «The books that would be written».

Таким образом, обращение к славянскому тексту сулит возможность весьма интересных находок для современного переводчика. Это касается не только тех случаев, когда какие-то особенности остались незамеченными авторами Синодального перевода, как я сейчас показал, но и тех мест, которые в Синодальном переводе воспроизведены неправильно. Вот, например, Лука 8: 18: «А кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь». Так по-русски. Но «думаю иметь» – это «я думаю поехать в Питер», «возможно, через неделю поеду». По-славянски же: «Иже аще не имать, и еже мнится имея, возмется от него», славянским «мнится» вполне точно передано греческое καὶ ὃ δοκεῖ ἔχειν ἀρθήσεται ἀπ' αὐτοῦ, т. е. греческий nominativus cum infinitivo, не существующий, разумеется, у нас, передан достаточно точно: δοκεῖ. В Синодальном переводе это теряется. В английском же варианте: «The little he thinks he has», т. е. как в славянском: то, что он, как ему кажется, имеет.

Далее, последнее зачало Евангелия от Марка – 16: 16. Стих этот не укладывается в мое сознание вот уже несколько десятилетий, так как инфинитив употреблен: «будет креститься». Но по-русски «будет креститься» – это значит будет осенять себя крестным знамением, «faire le signe de la croix». В славянском же тексте: «И крестится», потому что человек, как известно, может быть крещен один раз. «Будет креститься» с инфинитивом имеет итеративный характер: будет делать либо постоянно, либо неоднократно – третьего не дано. Поэтому «будет креститься» – это какая-то фантастика. У владыки Кассиана Безобразова: «уверовавший и крестившийся», как в греческом. Славянский же текст, где употреблено придаточное предложение: «Иже веру имет и крестится», скорее следует латинской версии: «qui crediderit ed baptizatus fuerit».

Надо сказать несколько слов и о проблеме латинизмов славянского текста. Например, молитва мытаря (Лк 18: 13): «Боже, милостив буди мне грешному». В греческом это: ἱλάσθητι μοι τῷ ἁμαρτωλῷ. Что касается ἱλάσθητι – то это hapax, два раза в псалмах греческих встречается, но, правда, постоянно употребляется в молитве Пресвятой Троице: Παναγία Τριάς, ἐλέησον ἡμᾶς, Κύριε, ἱλάσθητι ταῖς ἁμαρτίαις ἡμῶν, однако там ἱλάσθητι переведено как «очисти»: «Господи, очисти грехи наши». Хотя, конечно, глагол ἱλάσκομαι – это не совсем «очисти». Мы знаем из Гомера, что это скорее «умилостивлять», «ублажать»; может быть, кто-нибудь помнит из второй песни «Илиады», как ἱλάνται – «ублажают Афину тельцами и агнцами». Лука использует этот глагол в его нетипичном значении. В Новом Завете он употребляется всего один раз – значит, такое место вызывало и ныне вызывает трудности у самого блестящего переводчика. И потому славянские первоучители обращаются к латинскому тексту, где молитва мытаря звучит так: «Propitius esto mihi peccatori». И вот «ргоpitius esto» превращается в «милостив буди»; это очень точно, но никак не соответствует греческому тексту.

Таких мест, конечно, немало в славянском Новом Завете. Например, греческий genitivus partitivus, как правило, передается с предлогом «от». Марк 9: 1: τινες τῶν ὧδε ἑστηκότων передается по-славянски так: нецыи от зде стоящих». Именно так некогда поступили авторы Вульгаты, предложив вариант: «quidam de hic standibus».

Случаев, когда genitivus partitivus переводится, как в Вульгате, очень много. Скажем, у Марка 12: 28 выражение: πρώτη πάντων ἐντολή – «первая из всех заповедь», – говорим мы теперь по-русски. Славянский же перевод дает: первая всех заповедий – т. е. как в Вульгате, без предлога в данном случае.

Выражение в притче о мытаре и фарисее (Лк 18: 12): νηστεύω δὶς τοῦ σαββάτου переводится «пощуся двакраты в субботу» – именно так, с предлогом «in sabbato» в Вульгате.

Например, «спасен быти» (Мк 10: 26). Это греческое σωθῆναι на латыни «salvus fieri». Такой же аналитической формой пользуются славянские переводчики: «спасен быти».

В тексте о жене-грешнице (Ин 8: 7) греческое ὁ ἀναμάρτητος передается описательно придаточным: «иже есть без греха», как в Вульгате: «qui sine peccato est».

Так же, как в Вульгате, причастный оборот греческого текста превращается в придаточное предложение определительное текста славянского. «Купель, яже глаголется еврейски вифесда, пять притвор имущи». «Купель, яже глаголется» – это ἡ ἐπιλεγομένη, а по-латыни: «piscina, quae cognominatur» (Ин 5: 2).

Хотя можно привести ровно столько же примеров, где первоучители не следуют Вульгате, не замечают варианты, которые предлагает Вульгата. Они, конечно, знали Вульгату, но использовали ее лишь изредка – когда им было трудно справиться с текстом. Я думаю, что переводчики, которые работают в XX веке, тоже обращаются к переводам, когда возникают трудности, когда встречаются нетипичные выражения, сложные места. Тогда и начинают смотреть английские переводы – десятый, пятнадцатый, двадцатый, сопоставлять их, искать какое-то новое решение вопроса.

Именно этим путем идут переводчики славянские. Например, в Пс 50: 6 есть очень сложное для перевода на русский язык место: καὶ νικήσης ἐν τῶ κρίνεσθαί σε – «и победиши, внегда судити ти» – так по-славянски. Это κρίνεσθαί с артиклем, да еще в дательном падеже с предлогом, невозможно перевести на русский язык. И вот тут они заглядывают в Вульгату, где у Иеронима сказано: «et vincas cum judicaris». Это «cum judicans» и дает «внегда судити ти».

Известные трудности вызвал у них и перевод греческого глагола σπλαγχνίζομαι – «жалеть, милосердовать»; он этимологически связан со словом «внутренности». Значит, на современный русский язык этот глагол надо переводить (к примеру, Мф 17: 27): «внутренне возмутившись» – возмущение вызвано не нарушением какой-то нормы, не внешней установкой, оно идет изнутри. Один из ключевых моментов этого состояния, когда Иисус побуждает нас следовать чему-то не потому, что так написано, не потому, что требуется, а потому, что это идет изнутри. Трудно было перевести подобное выражение славянским первоучителям – они прибегли к латинскому «miserecordia». Так появилось русское – «милосердовати» и «милосердие», что не находит аналогий в греческом языке.

Еще одно место – дочь Иаира (Мк 5: 36): Ὁ δὲ Ἰησοῦς εὐθέως ἀκούσας τὸν λόγον λαλούμενον. Синодальный передает по смыслу: «Услышав сии слова, тотчас говорит». У владыки Кассиана: «Услышав слова на лету». В общем, неплохо, но задуматься над этим местом побуждает нас не только кассиановский перевод, но и славянский: «Иисус же абие слышав слово глаголемое», «слово глаголемое» – т. е. еще не договоренное. Это «глаголемое» великолепно передает λαλούμενον. Оно структурно весьма близко к оригиналу.

В славянский текст Нового Завета попало одно слово, которое вызывает совершенно особое отношение нынешнего переводчика – это слово «солило» (Мф 26: 23). По-гречески там: τρύβλιον, по-латински: «in paropside» (в Вульгате тоже греческое слово использовано). Славянский же перевод – «солило» – свидетельствует о том, что первоучителям известно, что Тайная вечеря Иисуса представляет собой пасхальный седер. Но о том, что в этой чаше, в этой τρύβλιον что-то налито, мы знаем из Евангелия от Иоанна 13: 26, где употреблено причастие βάψας. Раз βάψας – значит, жидкость, но какая жидкость? Современный экзегет понимает, что это соленая вода, но об этом еще не знали экзегеты XIX века, хотя, как оказывается, знали славянские переводчики. Это место заставляет думать с особым трепетом о Кирилле и Мефодии, переводческое мастерство которых и поныне остается непревзойденным.

Матфей 23: 37; Лука 13: 34: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе». «Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, – говорит Иисус, – как птица собирает птенцов своих под крылья». Ὄρνις – очень редкое для Нового Завета слово, обычно птица – это στρουθός или πετεινός – маленькие птички, то, что в Вульгате обозначается словом passeres. Здесь ὄρνις, может быть, один раз употребляется. Славянский текст дает «ко-кош» – от звукоподражательного «ко-ко-ко», т. е. курица. Как NIV, так и «Good News Bible» – совершенно одинаково пишут: «just as a hen gathers her chicks under her wings», a «Bible de Jerusalem»: «A la manière dont une poule rassemble ses poussins sous ses ailes». «Une poule» – практически во всех французских переводах, и «а hen» – в английских. Но у Кассиана – «птица» всё-таки, и у о. Леонида Лутковского – тоже «птица». Поразительно, но ни один из последующих русских переводчиков не заметил того, что заметили славянские первоучители. Правда, есть один русский перевод, заслуживающий очень жесткой критики, – «Благая Весть от Бога», – там, в силу зависимости от английского текста, дано «курица». Вероятно, наше благочестие смущало это сравнение с курицей, но всё-таки это не мы сравниваем, а Господь, тут ничего не поделаешь. Меня порадовало, что в иллюстрированном варианте «New Revised Standard Version» рядом с этим стихом изображена именно курица.

Отсюда ясно, что славянский текст имеет значение не только историческое, историко-лингвистическое, историко-культурное, литургическое – нет, он до сих пор весьма полезен и нужен для интерпретатора, он просто необходим для современного переводчика.

Хочу привести еще один пример. Слово συναγωγή первоучители переводят как «сонмище», а не как «синагога». Это, без сомнения, – находка. «Сонмище» от «сонм», т. е. этимологически – «с ними». «Good News Bible»: «house of worship», а простой французский перевод Пьера де Бомон: «maison de la prière». Мы не можем использовать сегодня это славянское слово – «сонмище», которое потеряло смысл в XX веке, но мы должны искать нечто подобное в современном русском языке и, наверное, не пользоваться словом «синагога», потому что последнее всё-таки провоцирует вульгарно-антисемитское понимание евангельского текста. Глава 23 Евангелия от Матфея, обращенная непосредственно к нам, – не к кому-то вообще, а ко мне, к любому из нас – Слово Божье, звучащее сегодня, оно острее меча обоюдоострого, а мы думаем: вон какие они были плохие, а мы – какие хорошие. Эта очень резкая критика в наш адрес сегодня «с жестокой радостью» воспринимается нами. Когда мы уходим от перевода συναγωγή как «синагога» (тем более что в русском языке это ассоциируется исключительно с иудейскими синагогами), а ищем новое слово, – это дает возможность читать Священное Писание более правильно, более разумно, более духовно. Это проблема идеологическая, конечно; но порой сталкиваешься с молодыми людьми из правых националистических организаций и, выразив неприятие их дикого антисемитизма, слышишь: «Мы ненавидим евреев, их есть за что ненавидеть, – они распяли, они убили нашего Господа». Таким людям нельзя не напомнить двух песнопений Страстной пятницы (я приведу их не по-славянски, а по-русски для простоты восприятия): «Я знаю, кто виновен в Твоей Страсти на Голгофе. Это я, Господи. Я невоздержанием распял Тебя. Но не постави мне, кающемуся, этого греха». И в другом месте: «Если и всегда распинаю Тебя грехами моими, то Ты, умирая, не отвращаешься от меня, но, склонив главу (прямая аллюзия на Евангелие от Иоанна), прощаешь меня, к Себе призывая». И, тем не менее, «синагога» воспринимается как пьератив, поэтому мы должны быть в этом случае очень осторожны.

В заключение хочу вспомнить слова неоцененного до сих пор нашего палеографа и историка Капитона Ивановича Невоструева, который, говоря о Кирилле и Мефодии, постоянно подчеркивал, что они не боялись нового, они не боялись браться за дело абсолютно неизведанное. Наша зависимость от них должна заключаться не в механическом сохранении их текста, а в верности их заветам напряженной работы над греческим оригиналом, в стремлении приблизить к греческому оригиналу наши переводы, сделанные на современный, пусть очень несовершенный, пусть искалеченный нашим материализмом и нашим безбожием русский язык, потому что не побоялись же Кирилл и Мефодий перевести Священное Писание на язык дикарей и язычников. Это потрясающий подвиг Кирилла и Мефодия.

Сейчас Кирилла и Мефодия нельзя сравнить с Иеронимом, который переводил Библию на латынь, имевшую к этому времени тысячелетнюю историю как литературный язык. Нельзя их сравнить и с теми семьюдесятью, кто переводил на греческий Священное Писание. Их труд можно сравнить только с деятельностью тех переводчиков, которые в «Summer Institute of Linguistics» переводят Священное Писание на язык абсолютно лишенных литературы, лишенных литературной и культурной традиций народов, открывая Священное Писание людям, не имевшим до этого ни литературы, ни литературного языка, ни письменности. Мы сегодня находимся в положении, отчасти сравнимом с положением славян в эпоху Кирилла и Мефодия. У нас тоже семьдесят с лишним лет многое отняли, превратив нас в дикарей и безбожников. Поэтому, подражая первоучителям славянским, подражая Кириллу и Мефодию, мы не должны бояться тех фантастических трудностей, которые возникают у каждого, кто приступает к переводу Священного Писания.

Публикуется по: Чистяков Г.П. Славянская Библия как источник для будущего русского перевода // Мир Библии. 1995. 1[3]. C. 104–109.

О переводе Нового Завета епископом Кассианом (Безобразовым)

С егодня мы с вами поговорим о том переводе Нового Завета на русский язык, который был сделан епископом Кассианом Безобразовым вместе с его сотрудниками: Карташёвым, Раевским, Васильевым, Куломзиным, Зайцевым. О том, как работали владыка Кассиан и его коллеги над переводом, довольно много писал в своих статьях, заметках и очерках один из участников комиссии Борис Константинович Зайцев.

Сегодня существует, я бы сказал, две крайних позиции, два крайних отношения к новому переводу Евангелия на русский язык. Одни считают, что Священное Писание вообще не нужно переводить на современный русский язык, и, более того, что даже синодальный перевод, сделанный во времена митрополита Филарета в XIX веке, и то был ошибкой: достаточно славянских текстов, которые можно снабдить толкованиями, комментариями и так читать Священное Писание. Другие полагают, что Библию – не только Евангелие, но и Ветхий Завет – можно заново перевести на русский язык за один-два года и больше на эту деятельность не отвлекаться.

Но думаю, что обе эти точки зрения крайние. Тем, кто говорит, что не надо переводить Священное Писание, тем, кто говорит, что достаточно славянского текста, надо напомнить, что, пока русского синодального перевода не было, Писание на Руси знали очень плохо или почти не знали. Это нам с вами славянский текст Евангелия кажется довольно простым, потому что мы знаем русский его текст, потому что мы хорошо знакомы с Евангелием по синодальному переводу. Но пока синодального перевода не было, люди на Руси либо просто не читали Евангелие, либо читали, но при этом далеко не всё понимали (как старообрядцы, которые очень часто знали объемные фрагменты евангельского текста на память, но при этом не понимали, о чем здесь идет речь). Иногда (это относится, прежде всего, к людям образованным) Евангелие читали не по-славянски, не по-русски, потому что русского текста тогда вообще не было, а на французском или немецком языках.

Славянский текст очень красив, но очень труден, а местами просто непонятен. Непонятен, потому что там много сложных грамматических конструкций, недоступных сегодняшнему человеку, и по той причине, что там есть такие слова, которые нигде более не употребляются, из других контекстов мы их не знаем, и поэтому понять, что они значат, человек может, только если посмотрит в каком-то переводе или греческий текст, но далеко не все знают греческий. Поэтому, конечно, славянского перевода недостаточно.

Более того, есть в славянском тексте места совершенно непонятные по значению, как, например, первый стих первой главы Евангелия от Матфея: «Книга родства Иисуса Христа». Что значит это выражение, «книга родства», в славянском тексте и «родословие» – в синодальном переводе?

Βίβλος γενέσεως – это не родословие и не книга родства, а что-то другое. Γένεσις – это начало, происхождение и, вместе с тем, – это греческое название первой книги Библии – Бытия. Греческое название этой книги Γένεσις происходит от еврейского названия «Бе-решúт», а «бе-решúт» – это, в сущности, первое слово в Библии – «в начале»: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт 1: 1). Берется первое слово и превращается в название всей книги. Так поступили евреи. Греки пошли немножко другим путем: они использовали не просто первые слова текста – «в начале» – для того, чтобы озаглавить книгу, а дали ей название Γένεσις. И не совсем «Бытие» – это неудачный русский перевод. И хотя мы все к нему привыкли и, конечно, переименовывать первую книгу Библии уже теперь невозможно, то надо, наверное, знать, что это слово – Γένεσις – обозначает. «Начало» и, может быть даже, «сердцевина», потому что это греческое слово передает еврейское «В начале сотворил Бог». Греческое ἐν ἀρχῇ – это не только начало по времени, это не только исток чего-то, но это еще и сердцевина. Значит, речь здесь идет не только о начале мира по времени или об истоке мира, речь идет о самой сути бытия, о сердцевине бытия, о сердцевине жизни, в которой стоит Дух.

Наверное, о чем-то связанном с сердцевиной миссии Иисуса говорит и это выражение в начале Евангелия от Матфея – βίβλος γενέσεως. Это, вероятно, Книга начала, в которой объясняется, зачем Христос пришел, какова здесь Его миссия. И отвечает на этот вопрос евангелист, перечисляя нам множество имен предков Иосифа. Именно Иосифа – того, кто принял Младенца в свою семью, того, кто стал названным Его отцом, того, кто взял Его как сына в свой дом и дал Ему имя. Такова роль, таково место Иосифа, и именно его родословная составляет начало этой книги – βίβλος γενέσεως.

Часто читатель спрашивает: «А почему не родословная Марии? Это было бы разумнее». Раньше толкователи отвечали на этот вопрос так: полагают, что будто в традиции еврейской просто-напросто не было принято говорить о родословной женщины. На самом деле думаю, что дело в другом.

Дело в том, что этот список имен – не исторический документ. И я это очень хорошо знаю, потому что этот список верно передан только в той его части, где речь идет о предках Иосифа от Авраама до Давида: там не пропущено ни одного поколения, если сравнивать с Ветхим Заветом. Но если мы и дальше начнем сравнивать эту родословную таблицу с показаниями книг Ветхого Завета, то увидим, что среди тех поколений, которые перечисляются от Давида до переселения в Вавилон и от переселения в Вавилон до Иосифа, и в той и в другой части пропущен целый ряд поколений. Их на самом деле от Давида до вавилонского плена не четырнадцать, а значительно больше – двадцать с лишним поколений, согласно показаниям Ветхого Завета. Но они почему-то пропущены. И также несколько поколений пропущено в списке, который касается времени от вавилонского плена до Иосифа. Раз автор посчитал возможным опустить ряд поколений, значит, это документ, который имеет характер не исторический, а какой-то другой – духовный.

Здесь действительно дается ответ на вопрос: «К кому пришел Иисус?» Его встречает в этом мире Иосиф, как бы от имени всего человечества. А вот оно, это человечество: предки Иосифа – деды его и прадеды. Кто они? Святые? Праведники? Да, наверное, но по большей части всё-таки нет, по большей части это грешники, а иногда и страшные грешники, отвратительные, покрытые какой-то заскорузлой коростой люди с одеревеневшими сердцами. И их имена составляют какую-то родословную таблицу. Почему? В чем здесь дело? О чем нам хочет сказать евангелист?

Вероятно, он достаточно схематично представляет нам, в виде трех групп людей по четырнадцать человек в каждой, то человечество в целом, к которому пришел Иисус. Вот оно – это человечество – с его грехами, с его злобой, с его пороками, ненавистью, нетерпимостью. Вот оно – человечество, которое потом богословы назовут падшим. И к этому падшему человечеству приходит Иисус – для того чтобы исцелить его. Для того чтобы исцелить его от злобы и ненависти, от уныния и отчаяния, от раздражения и мстительности, от ограниченности, от нетерпимости! Приходит, чтобы исцелить и исцеляет. Вот она – сердцевина того, для чего пришел Христос в мир, для чего начал Он свое служение: чтобы исцелить человечество, которое, как на иконе, представлено в этом списке! Это действительно, если хотите, словесная икона – портрет того человечества, к которому пришел Иисус, чтобы ему помочь, чтобы его вылечить от тех болезней, носителями которых были как раз те люди, имена которых перечислены в этом списке.

Значит, перевод этого выражения – βίβλος γενέσεως – как «родословие», не подходит. Это довольно точная калька с латинского liber generationis. Но и перевод славянский – «книга родства» – тоже не подходит. «Книга начала» – что-нибудь такое; я не знаю, не могу вам предложить сегодня своего готового варианта. Могу сказать только, что этот простой пример – первые два слова Евангелия – показывает, что перевод Священного Писания на русский язык еще не закончен. И необходим не только новый перевод для 1997 года, но будут необходимы еще новые переводы и для следующих десятилетий, и для следующего века. Новые и новые переводы необходимо будут появляться, если только у нас не пропадет желание читать Евангелие!

Борис Зайцев в своем очерке «Вечная Книга» говорит о том, что Вольтер считал, что теперь (в конце XVIII века) уже никто не будет переводить Священное Писание. Он полагал, что прошло время предрассудков, просвещенный разум всё разъяснил и устроил – прежнее пора в архив. По этому поводу Зайцев замечал: «С тех пор Священное Писание было переведено столько раз, что Вольтер ужаснулся бы “темноте” нынешнего человека! Ныне Евангелие существует на тысяче восьмистах языках. Надо сказать, в главнейшем потрудились тут протестанты – англичане особенно, но за последнее время, – пишет Зайцев, – и католики сильно взялись». И куда только не проникло Слово Божие: и к дикарям в разных частях света, и к недикарям! Приходится переводчикам-миссионерам чуть ли не создавать грамматику, иногда видоизменять текст, чтобы не вышло недоразумения.

Перевод – дело трудное и неблагодарное. Но перевод необходим, и необходимы переводы Евангелия на современные языки – на те языки, на которые Евангелие уже было переведено, причем неоднократно. Зайцев пишет: «Синодальному переводу Евангелия почти сто лет». Учтите, что со времени написания этого очерка прошло еще сорок. «Многое изменилось с тех пор и в нашем языке, и в изучении, пополнении древних рукописей, с которых перевод делался. Перевод времен митрополита Филарета был хорош, но во многом устарел». И поэтому требуется новый перевод.

В данном переводе Евангелия, о котором пишет Зайцев, главное бремя нес, говорит он, разумеется, епископ Кассиан – переводчик, знаток греческого языка, знаток Нового Завета и богословия. Остальные были помощниками и советниками: кто по греческому языку, кто – только по русскому.

«Вспоминаю наши бдения в Сергиевом подворье, как нечто, давно прошедшее – plus quam perfectum – и хорошее. Бдения над Святой Книгой. Пять лет сидели каждую пятницу по четыре-пять часов, без конца перечитывали текст, сверяли, спорили, иногда волновались и чуть ли не сердились, но, надо правду сказать, над всем этим веяла благоговейная любовь к делу и великое поклонение неземной любви. В окнах Сергиевой комнаты ветер колыхал деревья Зеленой горки, листья каштанов падали на осеннюю землю, а сверху приплывали тома словарей и справочников. Епископ Кассиан читал нам разные толкования такого какого-нибудь греческого глагола, какого и слышать никогда не приходилось. Время текло, смиренно подавался чай. Четверть часа отдыха и опять – аористы, перфекты, страдательные залоги, запятые, точки… Был случай, что полчаса спорили из-за запятых в одном месте “от Матфея”. Приходилось и так: решили один оборот речи, через два года перерешили по-другому, а еще через год вернулись к прежнему».

«Что это значит? – спрашивает Борис Зайцев, – Откуда упорство?» И отвечает сам: «Из неравнодушия и любви. Если мне всё равно, то спорить не о чем – пусть будет, как попало. Но если есть сознание, что можно и нужно что-то сделать как следует, тогда и является горячность. Назовем это рвением. У всякого настоящего писателя есть желание добиться наилучшего в труде, но ведь здесь не просто роман, новелла или философская книга, это – Священное Писание. Приступаю каждый раз с молитвой и кончаю молитвой. И вот пятилетний труд отлился в двести тридцать четыре небольших страницы – Четвероевангелие».

Итак, пять лет комиссия из образованнейших людей работала над этим текстом. Владыка Кассиан – и об этом рассказывает Борис Зайцев не только в этом очерке, но и во многих других местах – приводил множество толкований на каждое конкретное место, предлагал своим сотрудникам вдумываться в значение каждого глагола, каждого существительного и прилагательного, исходя из того, чтó значит оно во всех остальных греческих текстах, где встречается. Не просто по словарю или по смыслу переводился тот или иной глагол, то или иное слово, не просто бралось его значение из синодального перевода, нет – изучался весь комплекс значений, все случаи употребления данного слова у самых разных греческих авторов. И только потом принималось решение. Но не всегда, как видно из приведенного отрывка, окончательное. Перевод – это поиск, перевод – это всегда продирание к тексту! Иногда нам кажется, что мы переводим Евангелие, а на самом деле мы, читая его по-гречески, при переводе мысленно подставляем слова, взятые из синодального перевода. Владыка Кассиан с самого начала решил не идти по этому пути, а убедил своих коллег вдуматься в значение каждого слова, исходя из тех возможностей, которые открывает современная филологическая наука.

Владыка Кассиан открыл удивительный путь благоговейного, молитвенного и, одновременно, глубоко научного вчитывания в текст Нового Завета. И я думаю, что мы должны сегодня идти именно таким путем. Не просто быть защитниками славянского или синодального, или какого-либо другого еще перевода, или, наоборот, их противниками, нет – мы должны, опираясь на все без исключения известные нам переводы, толкования, словари (к счастью, их теперь немало!) глубочайшим образом вдумываться в каждое слово того текста, который с вами читаем.

Итак, задача наша, если мы христиане, если мы верующие люди, если мы хотим услышать то, чтó говорит нам Сам Иисус, не следовать тому или иному переводу, а вслушиваться в голос Его, вдумываясь в каждое слово, продираясь к тому, не дошедшему до нас, арамейскому оригиналу, который восходит к словам Иисуса. Поэтому, вдумываясь в этот текст, надо понять, что и греческого недостаточно, надо задействовать другие переводы Нового Завета на древние языки: на коптский, на сирийский, на армянский, может быть, на грузинский. Среди этих языков нельзя не назвать славянский язык. Прибавим к этому готский, прибавим к этому латынь, старофранцузский и еще какие-то другие языки древнего мира.

Вдумываясь во всё то, что накоплено христианами за две тысячи лет для толкования Евангельского текста, будем продираться к тому, чтó говорит нам Христос, чтобы, в конце концов, в результате этого чтения услышать Его голос, понять, чтó Он хочет от нас этими словами!

Беседа на радиоканале «София». Январь 1997 года.

«Язык не в силах рассказать, не в силах буква передать»: размышления об Иисусовой молитве

П равославие – это не просто система приходов, монастырей, не просто епископы, священники и миряне той или иной, каноничной или неканоничной юрисдикции. Православие – это, прежде всего, духовная традиция, совершенно особая и, если так можно выразиться, раскрывающая особую грань христианства, не замеченную, иногда утраченную католиками и протестантами. Именно поэтому в Англии, во Франции, в США православие не перестает быть русским, хотя богослужение давно уже совершается не по-славянски, а на французском или английском языках.

Важно понимать и то, что православие, прежде всего, в России, говорит с нами на очень непростом языке. На Руси оно довольно долго вообще не было артикулировано в вербальной форме. Это был мир икон и безмолвной молитвы. Как говорит Е.Трубецкой, «русские иконописцы с поразительной ясностью и силой воплотили в образах и красках то, что наполняло их душу, – видение иной жизненной правды и иного смысла мира». Далее в той же статье «Умозрение в красках» Трубецкой продолжает: «Пытаясь выразить в словах сущность их ответа, я, конечно, сознаю, что никакие слова не в состоянии передать красоты и мощи этого несравненного языка религиозных символов».

Nec lingua valet dicere, nec littera exprimere («Язык не в силах рассказать, не в силах буква передать», – говорит в гимне Jesu dulcis memoria св. Бернард Клервоский (1091–1153). Утверждая принцип, согласно которому слова бессильны для передачи того, что составляет саму суть религиозного чувства, Бернард более приближается к христианскому Востоку, нежели выражает принципы религиозности западного христианства, которое уже в его эпоху научилось выражать в слове свои мистические озарения.

В отличие от своих западных собратьев, старцы и святые средневековой Руси передавали свой опыт из поколения в поколение устно и при этом не оставляли никаких книг, как это было принято на Западе. Поэтому у нас нет ни «Подражания Христу» Фомы Кемпийского, ни «Цветочков» святого Франциска, ни своей «Суммы теологии» Фомы Аквинского. Первые же книги по аскетике появились в России только в XVIII и XIX веках. Об аскетическом опыте святых X–XVII веков можно только догадываться по отдельным намекам в их жизнеописаниях. «Устав» преподобного Нила Сорского представляет на этом фоне исключение, которое только подтверждает правило.

Разумеется, речь идет только о Руси, но не о греках, у которых «Филокалия» начала складываться с IV–V веков. Христиан Византии и Ближнего Востока это касается только отчасти, поскольку их церковные писатели в большинстве своем были не философами и не богословами (в западном смысле этого слова), но поэтами. В отличие от наследия Святых Отцов христианского Запада от них остались, за исключением гомилетики, главным образом, тексты молитвенного, поэтического и аскетического содержания. Хотя, конечно, из них современный богослов может извлечь богословские положения.

Это поэзия Ефрема Сирина (306–373), сохранившаяся как в сирийском оригинале, так и в переводах на греческий, это «Великий покаянный канон» св. Андрея Критского (сконч. 713), состоящий из 250 тропарей (строф) и представляющий собой покаянную песнь грешника и богословский трактат одновременно, это поэтические произведения Иоанна Дамаскина и его современников. При этом необходимо осознать и то, что для православного сознания главное – это не богословская система, верность которой постулируется тем, что верующий не выдвигает никаких новых богословских утверждений, исповедуя лишь то, что досталось ему от Отцов, но личная молитва. Вот как писал об этом А.Ф.Лосев в «Диалектике мифа»: «Беседа с Ним возможна только в молитве. Общение с Богом в смысле познания Его возможно только в молитве, только молитвенно можно восходить к Богу, и немолящийся не знает Бога». Блестящий стилист, он в этом месте не случайно трижды повторяет слово «только».

Такая молитва, как говорит Бальзак в «Серафите», «связывает душу с Богом, с которым вы соединяетесь, как корни деревьев соединяются с землей». Этот образ блестяще характеризует саму сущность молитвы, как ее понимают мистики и на Западе, и на Востоке. Молитва по мысли архимандрита Софрония (Сахарова) «связывает» человека с Всевышним. Такая молитва перестает быть прошением, основанном на принципе «Бог егда восхощет, изменяется естества чин», как говорится в одном из тропарей Покаянного канона, но становится актом погружения в неизмеримые глубины милости Божьей и слияния моей или, шире, нашей воли с Его волею по принципу «да будет воля Твоя».

«Для меня молитва – порыв сердца (un élan du coeur), простой взгляд (un simple regard), возведенный к Небу, возглас благодарности и любви (un cri de reconnaissance et d’amour) как среди испытаний, так и в радости», – писала в своей, затем переведенной на все языки под названием «История одной души», рукописи, маленькая Тереза из Лизьё. Молитва для Терезы – порыв сердца, взгляд и крик любви, но никак не прошение. И в самом деле, о каких прошениях может идти в молитве речь, если «знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде чем попросите у Него» (Мф 6: 8), как говорит Сам Иисус в Нагорной проповеди. При этом этимология слова «молитва» (la prière, preghiera, προσευχή и т. д.) почти во всех языках до предела ясна: молитва – это прошение. Но только не прошение о том, «чтобы дважды два не было четыре», как скептически полагает Тургенев в «Стихотворениях в прозе», а просьба о милости – Κύριε ἐλέησον Великой ектеньи или Miserere mei Deus 50-го псалма, то есть «Господи, помилуй» или «Помилуй меня, Боже».

«Восточные обряды, – говорит кардинал Томас Шпидлик в своей книге “La spiritualité de l’Orient chrètien”, – изобилуют настойчивыми повторениями слов “Господи, помилуй”, прошениями об оставлении грехов. Они совершаются в атмосфере подлинного покаяния. Не будучи при этом в унынии или пессимизме, восточные аскеты проповедуют радостную веру: если единственное зло состоит в грехе, то его всегда можно стереть раскаянием». «Атмосфера подлинного покаяния», по выражению Шпидлика, – это, вероятно, и есть та черта, которая более всего отличает православие. Необходимо заметить, что и сегодня зачастую в церковь человека более всего привлекает не богослужение с его величественной красотою, не таинство Евхаристии, которое, казалось бы, объединяет человека с Богом в единое целое, но именно исповедь, страстное желание покаяться и просить о помиловании.

В настоящей работе мне бы хотелось сосредоточиться исключительно на молитвенной практике русского православия и поговорить о том, как призыв «Господи, помилуй» звучит не в литургической, но в личной молитве православного человека. Несомненным открытием русского православия является учение о так называемой Иисусовой молитве, состоящей всего лишь из нескольких слов: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного». Греческая «Филокалия» знает эту молитву в форме «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня», русская традиция добавила к местоимению «меня» слово «грешного», усилив покаянное настроение этой молитвы. Все эти слова взяты из нескольких мест Евангелия – из вопля слепого Бар-Тимея (Марк 10: 47) и из молитвы мытаря в Евангелии от Луки (18: 13). Именно из молитвы мытаря взято слово «грешного» (μοι τῷ ἁμαρτωλῷ).

При этом, как обнаружили старцы, именно эта молитва, такая краткая и, казалось бы, ничего особенного из себя не представляющая, удивительным образом соединяет человека со Христом. Этому посвящена написанная во второй половине XIX века книга «Откровенные рассказы странника духовному отцу своему». Книга эта написана, как следует из ее содержания, простым крестьянином, не священником и не монахом. Однако современный исследователь Илья Семененко-Басин считает, что под маской воображаемого автора скрывается отец Михаил (Козлов), выходец из старообрядческой семьи, соединившийся с православием, но принесший из старообрядчества особую любовь к чтению Писания, которое старообрядцам заменяло Литургию[57].

В первоначальном варианте книга была издана в 1881 году. Затем ее текст видоизменили несколько редакторов, в том числе и знаменитый Феофан Затворник. Сегодня задача издателя заключается в том, чтобы дать в распоряжение читателя «Откровенных рассказов» текст максимально близкий к авторскому, поскольку книга эта, без сомнения, может быть отнесена к числу подлинных жемчужин русской литературы.

«Откровенные рассказы странника» переведены на все европейские языки и произвели огромное впечатление на американского писателя Джерома Д. Сэлинджера, который посвятил им замечательные страницы в двух своих повестях. Сэлинджер говорит, что книга эта предлагает читателю incredible method of praying (невероятный способ молитвы) или учит тому how to pray by this special way (как молиться этим особым образом). Для человека, принадлежащего к духовной культуре христианского Запада метод, который предлагается странником, действительно, невероятен (incredible), ибо странник рассказывает о том – и именно это с удивительной проницательностью подчеркивает Сэлинджер, – что тому, кто начинает молиться, «даже не надо верить в то, что делаешь… и не надо думать о том, что ты твердишь». «Если ты станешь, – продолжает героиня Сэлинджера, – повторять молитву снова и снова – сначала хотя бы одними губами, – то, в конце концов, само собой выходит, что молитва сама начинает действовать». Сэлинджер не совсем прав, когда он говорит, что молящийся не должен даже вдумываться в то, что он говорит, но в целом правильно излагает ту теорию молитвы, которую предлагает страннику его духовный отец.

Действительно замечательное наблюдение Сэлинджера состоит в том, что он замечает, что молитва сама начинает действовать (becomes self-acting), то есть становится самостоятельной, начиная жить в глубинах самого существа молящегося, жить и преображать его личность как бы изнутри. Сэлинджер, разумеется, не зная русского языка, читал «Странника» в английском переводе. Представляется чрезвычайно важным и то, что говорит Сэлинджер о слове «помилуй»: «…особенно слово “помилуй”, потому что оно действительно так огромно и может означать самые разные вещи» («Especially the word “mercy” because it is such a really enormous word and can mean so many things»). И в самом деле, как это подчеркивает кардинал Шпидлик, вопль «Господи, помилуй», играет в восточном христианстве огромную роль и является очень значимым элементом не только богослужения, но и восточно-христианской духовности в целом.

Вот в высшей степени характерный фрагмент из «Откровенных рассказов»: «Молитва всё более и более утешала меня, так что иногда сердце мое воскипало от безмерной любви к Иисусу Христу, и от сего сладостного кипения как бы утешительные струи проливались по всем моим суставам. Память об Иисусе Христе так напечатлевалась в уме моем, что, размышляя об евангельских событиях, я как бы их перед глазами видел, умилялся и радостно плакал, иногда в сердце чувствовал радость, что и пересказать сего не умею. Случалось, что иногда суток по трое не входил в селения человеческие и в восторге ощущал, будто один только я на земле, один окаянный грешник пред милостивым и человеколюбивым Богом. Уединение сие утешало меня и молитвенная сладость при оном бывала гораздо ощутительнее, нежели в многолюдстве». Когда странник говорит о том, что, «размышляя об евангельских событиях, я как бы их перед глазами видел», это живо напоминает «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы и его метод молитвенного размышления о тайнах жизни Иисуса.

Важно иметь в виду, что и учение о непрестанной молитве в русской духовной практике имеет не только греческие, но и западные корни. Нельзя не вспомнить о книге Лоренцо Скуполи «Combattimento spirituale», или «Духовная брань», написанной умершим в 1610 году итальянским монахом-театинцем и переведенной на греческий в XVIII веке святым Никодимом Агиоритом. В греческом варианте Αόρατος Πόλεμος довольно точно воспроизводит итальянский оригинал, хотя Никодим переводил эту книгу с латинского перевода. Книга св. Никодима попала в руки русского духовного писателя епископа Феофана (Говорова), которого обычно называют Затворником. Он начал переводить ее с греческого и, когда перевод был почти закончен, узнал, что книга эта западного происхождения. Тогда он стал смелее переделывать греческий текст и выпустил ее в своей редакции. При сравнении итальянского текста с русским видно, что оригинал подвергся редакции, но всё же остался узнаваемым. Необходимо отметить, что среди православных читателей «Невидимая брань» стала пользоваться огромной популярностью и превратилась чуть ли не в настольную книгу. И сейчас, хотя многие знают, что книга эта по происхождению своему католическая, она широко издается и читается.

Сравнение трех вариантов книги (итальянского, греческого и русского) может быть предметом специального исследования. Тем более что все три автора – фигуры в высшей степени примечательные. Никодим – автор греческой «Филокалии» в ее окончательном варианте, переводчик не только Скуполи, но и «Упражнений» святого Игнатия на греческий, Феофан – автор русской «Филокалии» в пяти томах, переводчик Симеона Нового Богослова и автор огромнейшей переписки на аскетические темы, вышедшей в начале XX века в семи томах. Он жил в монастыре недалеко от Тамбова в буквальном смысле в качестве затворника, то есть не принимая в своей келье никаких посетителей, и работал над своими книгами, которые стали классическими и издаются сегодня огромными тиражами.

Проблема состоит в том, что святой Феофан крайне отрицательно относился к психофизическому аспекту Иисусовой молитвы и отрицал какую бы то ни было связь между молитвой и дыханием, молитвой и биением сердца и т. д. Он не придавал никакого значения позе, в которой находится молящийся. В то же время греческие исихасты считали, например, что молиться следует сидя на низкой скамеечке и прижимая колени к груди так, чтобы ощущать биение сердца. Все эти методы, в чем-то роднящие греческий исихазм с индийской йогой и теми способами молитвы, которые практиковал святой Игнатий, рекомендуя «соразмерно дыханию молиться умственно, произнося в это время слова Молитвы Господней или иной молитвы, которую читаешь, так, чтобы произносить по одному слову между последовательными вдохами и выдохами», св. Феофан считал нелепыми и презрительно называл «художествами». Поэтому, переводя аскетические тексты с греческого на русский, он исключал из них все подобного рода советы для молящихся. Можно говорить о том, что русская «Филокалия» не вполне аутентична и сильно отличается от греческой. Работы по сравнению двух текстов еще практически не проводились.

Лоренцо Скуполи говорит о двух видах мысленной молитвы (orazione mentale), то есть молчаливой молитвы. Первый ее вид – это domanda attuale, которая состоит в том, что слова молитвы произносятся, но мысленно. Второй вид мысленной молитвы называется у Скуполи domanda virtuale. Он состоит в том, что мы возносим ум к Богу (alziamo la mente a Dio), не говоря и не помышляя разумом ни о чем (senza dire o ragionare di nulla). В сущности, это и есть та «умная» молитва, которую практиковали греческие исихасты. Никодим передает здесь текст Скуполи по-гречески довольно точно. Феофан, передавая этот текст, говорит следующее: «Не словом только надо молиться, но и умом, и не умом только, но и сердцем». Он говорит о том, что существуют три вида молитвы: словесная, мысленная и сердечная. «Полная и настоящая молитва есть, когда, – говорит святой Феофан, – со словом молитвенным и молитвенною мыслью соединяется и молитвенное чувство».

По этому поводу нужно заметить следующее. Итальянское слово la mente, как и латинское mens, mentis – это не просто «ум», «мысль» или «рассудок», это, скорее, «духовное начало», нечто похожее на «вся внутренность моя» из первого стиха 102-го псалма или выражение «cordis intima» («глубины сердца») из латинского гимна «Jam lucis orto sidere», который расположен в старом Бревиарии в начале 1-го часа. Поэтому, когда Скуполи употребляет выражение orazione mentale или говорит alziamo la mente a Dio, он имеет в виду не только «разум», но и то, что русские писатели относят к области сердца – cordis intima, как говорится в амбросианском гимне. Что же касается Феофана Затворника, то он сильно упрощает этот текст, сводя умно-сердечную молитву только к области чувства.

С другой стороны, в следующем абзаце Феофан делает чрезвычайно важное замечание: «Бывает, по благодати Божией, и одна сердечная молитва, и это есть духовная молитва, Духом Святым в сердце движимая; молящийся сознает ее, но не творит, а она сама в нем творится». Понятно, что это утверждение основывается на словах святого Павла из Послания к Римлянам (8: 26), где говорится: «…мы не знаем, о чем молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными». При этом важно понимать, что учение о «самодвижной» молитве, которая сама «журчит» в сердце наподобие ручейка, есть вершина всего учения о практике Иисусовой молитвы.

Здесь уже можно говорить о серьезных расхождениях между Скуполи и восточной традицией молитвы сердца. Скуполи о «самодвижной» молитве ничего не знает. Для него высшая ступень молитвы сердца (altro genere piu preciso di orazione virtuale) – «в простом взгляде сердца на Бога» (semplice sguardo della mente a Dio). Подводя итог духовным исканиям, связанным с практикой Иисусовой молитвы в России, архимандрит Софроний (Сахаров), афонский монах, поселившийся в Англии и умерший в глубокой старости десять лет тому назад, выделил пять ступеней Иисусовой молитвы от устной (которая произносится устами) до самодвижной и благодатной, которая «действует как нежное пламя внутри нас». Тут вспоминается cor ardens и слова из Евангелия от Луки: «Не горело ли в нас сердце наше, когда Он…» (24: 32).

Возникает существенный вопрос. Когда «Странник», а равно и о. Софроний (Сахаров) говорят о Иисусовой молитве, они подчеркивают ее сладость. У русского крестьянского поэта Ивана Никитина, современника автора «Откровенных рассказов…», есть даже стихотворение, которое так и называется – «Сладость молитвы». Отец Софроний говорит, что самодвижная молитва «действует как вдохновение свыше, услаждающее сердце». Это напоминает стихи святого Бернарда «Jesu dulcis memoria dans vera cordis gaudia». Когда Бернард восклицает O Jesu mi dulcissime, он практически дословно повторяет слова греческого гимна, где Иисус также называется «сладчайшим» – γλυκύτατος.

Сладость молитвы – тема не чуждая и Ветхому Завету. Так, в 118-м псалме (Пс 118: 103) говорится: «Как сладки гортани моей слова Твои – лучше меда устам моим». Однако «мейнстрим» мысли Святых Отцов всё же подчеркивает, что в молитве главное – слезы покаяния и ощущение своей греховности, но никак не ощущение сладости. На этом основании ряд современных богословов относят «Откровенные рассказы…» и другие книги о Иисусовой молитве, а равно и творчество архимандрита Софрония к числу «соблазнительных» и вредных для чтения текстов. Не собираясь полемизировать с ними, я хотел бы сказать, что вне зависимости от их богословской оценки, здесь мы имеем дело с одним из наиболее характерных и ярких феноменов русской православной духовности, который сегодня заслуживает самого пристального изучения.

Иисусовой молитве (кроме уже названных) посвящены следующие книги. Во-первых, это небольшой сборник «Искатель непрестанной молитвы», составленный игуменом Тихоном (Цыпляковским), представляющий собой цитаты из Святых Отцов о молитве, к которым прибавлена глава «Родные нам, наши молитвенники умные, ученики Иисусовы». Здесь собраны краткие апофтегматы (изречения. – Ред.) российских аскетов, посвященные Иисусовой молитве. В частности, здесь цитируется киевский иеросхимонах о. Парфений. О нем говорится, что для него «молитвенная беседа с Богом была предвкушением блаженства небесного». И далее: «Вот, что говорил он о правиле своем келейном: паче меда и сота сия молитва мне приятна – она мне охотна, помогательна, спасительна». Тема сладости молитвы, как видим, присутствует и здесь, хотя не является главной. Среди прочих авторов Тихон цитирует о. Авраамия Некрасова из Арзамаса, которого называет учеником Серафима Саровского. Этот священник утверждает следующее: «Имя Иисуса Христа, как бриллиант, да не угасает никогда в сердце твоем. Бдительное внимание к молитве, как жемчужина, пусть будет единственным украшением души твоей». В этой цитате обращает на себя внимание особое отношение к самому имени Иисуса. Для народного мистика очень важно, что само имя Иисуса – это уже святыня. Оно подобно нерукотворенной иконе, которая всегда находится в сердце молящегося.

Второй сборник составлен игуменом Харитоном. Он называется «Умное делание. О молитве Иисусовой». Этот сборник был издан в 1936 году, то есть уже после революции, в Финляндии, на территории которой находился тогда Валаам – один из самых знаменитых монастырей России. Сборник состоит, главным образом, из текстов Феофана Затворника и епископа Игнатия (Брянчанинова). Книга игумена Харитона в сокращенном варианте была переведена, вернее, пересказана на немецком языке Аллой Селаври и в 1964 году вышла в свет в Ульме.

Третья книжечка, на которую следует обратить внимание исследователю практики Иисусовой молитвы, была издана в Брюсселе. Она называется «На высотах духа» и представляет собою записки Сергея Большакова о встречах с клириками и мирянами, которые практиковали Иисусову молитву. Эта небольшая книга была издана католическим издательством «Foyer Chrétien», или «Жизнь с Богом», которое в советские времена публиковало православную литературу для нелегальной переброски в СССР. «На высотах духа» – это книга о внутреннем молчании. Лейтмотив ее выражен в словах о. Тихона, которого Сергей Большаков встретил в Вильмуассоне: «Кто творит молитву Иисусову, у того в душе всегда весна».

В 1907 году в свет вышла еще одна книга, немногим менее знаменитая, чем «Откровенные рассказы странника». Это «На горах Кавказа» схимонаха Илариона. Речь здесь идет опять-таки об Иисусовой молитве. Автор этой книги был (как и воображаемый автор «Странника») тоже совсем неученым человеком. Он жил высоко в горах Кавказа и оставил после себя целую школу монахов, получивших прозвище «имяславцев», поскольку они славили Имя Божие. Схимонах Иларион в книге «На горах Кавказа» писал так: «В производстве умно-сердечной Иисусовой молитвы, творимой в покаянном настроении души и глубоком сокрушении, действительно, чувством сердца слышится и ощущается, что имя Иисус Христово есть Сам Он: Божественный Спаситель наш, Господь Иисус Христос, и нет возможности отделить Имя от Лица именуемого. Но оно сливается в тождество, и проницается одно другим, и есть одно».

Иларион утверждает, что Христос пребывает уже в самом Своем Имени, которое таким образом становится не просто святыней как имя Божье – Яхве (на чем построена вся еврейская мистика), но живым присутствием Сына Божьего и в Его Лице Самого Бога среди людей. Это учение Илариона и его последователей породило ожесточенные споры как среди духовенства, так и среди философов. Последние (в том числе о. Сергий Булгаков и Алексей Лосев) встали на сторону Илариона. На эту тему существует огромная литература, о которой говорить надо в специальной лекции. В настоящей работе мне хотелось бы только обратить внимание на этот памятник духовной литературы и постараться понять своеобразие учения Илариона об Иисусовой молитве.

Иларион говорит о «непрекращаемости внутренней молитвы», которая не оставляет молящегося ни при каких обстоятельствах, и сравнивает молитву с ручьем, который весело течет тихими прозрачными струями. Иларион настаивает на том, что «всякому желающему приводворить молитву Иисусову в своей душе необходимо читать священное Евангелие как можно чаще и более до тех пор, пока оно не будет всё в памяти». «Евангелие, – говорит Иларион, – служит необходимым средством к стяжанию в сердце сладчайшего Иисуса, в котором вечная жизнь и Царство Небесное». О том, как много дает чтение Евангелия, говорит и «Странник». Я уже упоминал, что отец Михаил (Козлов) был по происхождению старообрядцем. Возможно, именно отсюда его любовь к чтению Евангелия. Это следует подчеркнуть, потому что Феофан Затворник, редактируя «Откровенные рассказы странника», в ряде мест убирает указание на то, что автор читает Библию и именно из Библии черпает духовные силы.

Приведу только один пример. Странник говорит: «Всё, прочтенное в Филокалии, для поверки, старец мне указал по разным местам Библии и сказал: вот смотри, откуда всё сие почерпнуто. – Я с восхищением внимательно слушал». Феофан убирает упоминание о Библии и говорит, что «старец всё прочтенное в Филокалии растолковал и своим еще словом». Это типичный пример цензуры, которую Феофан Затворник считал антисектантской, потому что в его время начал распространяться русский баптизм, который базировался именно на чтении Библии.

Но вернемся к автору книги «На горах Кавказа». Иларион говорит о том, что опытные молитвенники часто повторяют Иисусову молитву не полностью, но только её первые слова «Господи Иисусе Христе», а некоторые и просто одно имя «Иисусе»: «Если кто, – говорит Иларион, – имя Иисусово водворил в своем сердце, то он носит в себе самый корень молитвы, самое ее существо». «Нужно, – говорит Иларион, – чтобы ум, держась в словах молитвы, был совершенно голым, чуждым всякого образа и мысли» – это и есть та domanda virtuale, которая состоит в том, чтобы молиться senza dire o ragionare di nulla (не говоря и не помышляя разумом ни о чем), о чем говорит Лоренцо Скуполи в «Духовной брани».

Огромное место в книге схимонаха Илариона занимает природа Кавказа. «Вот вышел я в полдень, – говорит он, – на край скалы, где наша обитель, высоко над уровнем речки. Ослепительные лучи Солнца, сливаясь с белизною снега, не дают возможности смотреть на горы. Они обратились как бы в море света, блеска и нестерпимого сияния. Зрелище чудное и величественное!.. Если такое поражающее сияние происходит от тварного света, то каков же должен быть Свет несозданный?.. Свет присносущный, первовечный Свет Божества?..»

Автор – без сомнения, поэт. Его радует солнце, горы, облака и пейзажи, он наблюдает за животными, населяющими эти горы. Он кажется мне чем-то похожим на того мудреца, которого можно увидеть на китайской гравюре. Этот мудрец стоит где-то с краю, а перед ним открывается величественный пейзаж. Находясь «превыше всего дольнего», как говорит Иларион, – пустынник созерцает мир, сотворенный Богом, как бы со стороны, словно не принадлежа к нему. Как автор 103-го псалма, который не раз цитирует Иларион.

Современником Илариона был живший на Афоне старец Силуан. Этот совсем простой и не получивший никакого образования монах, выходец из русской деревни, рассказал своим ученикам о том, что такое молитва обо всём мире, о верующих и неверующих, что такое боль за всё человечество и, шире, за всю природу и вообще за весь мир в целом. «За людей молиться – кровь проливать», – говорил старец Силуан. С учением старца Силуана связан выход христианской духовности на Руси за пределы церковной ограды – Бог не только в церкви и среди верующих, Он – везде, Его благодать почиет на всём, всё в Нем нуждается, хотя и не всегда знает об этом. В сущности, старец Силуан предложил новое прочтение Евангелия.

Нельзя обойти молчанием одно из изречений старца Силуана, где он говорит о Святом Духе и Его воздействии на человека: «Дух Святой очень похож на мать, на мать милую, родную. Мать любит дитя свое и жалеет его, так и Дух Святой – жалеет нас, прощает, исцеляет и вразумляет, и радует, а познается Дух Святой во смиренной молитве». Это замечание старца Силуана, неожиданное и даже, быть может, с точки зрения законника недопустимое, заставляет нас вспомнить о том, что в иврите слово «руах» – дух – будет не мужского (как в латыни и в славянском), не среднего (как в греческом), но именно женского рода. Что же касается явления Духа Святого «в виде голубине», о чем говорится в Евангелии, и вообще в христианской традиции, которая невидимое изображает через видимый образ, то это не «голубь» (мужского рода), но именно «голубка» (περιστέρα по-гречески и colomba на латыни).

Разумеется, будучи простым крестьянином, старец Силуан об этом ничего не знал, и, тем не менее, он всё это чувствовал именно по наитию. Он первый в православной традиции заговорил о том, что природа Бога больше мужского «Я» и включает в себя несомненное женское начало. Понял он и то, как Дух Святой, который ниспосылается на верующих во время эпиклезы, словно мать «жалеет, прощает, исцеляет и вразумляет, и радует» каждого из нас. «Мы живем на земле и Бога не видим, и видеть не можем. Но если Дух Святой придет в душу, то мы увидим Бога, как увидел Его святой архидиакон Стефан», – говорит старец Силуан в другом месте, вспоминая известный текст из «Деяний апостолов» (6: 8–15). – «Увидеть Бога можно, но не глазами, а сердцем». Это известное положение многих мистиков как восточных, так и западных старец Силуан не только полностью разделяет, но и постоянно говорит об этом.

Парадоксальность Бога заключается в том, что Он не только всемогущ, но и бесконечно раним. Митрополит Сурожский Антоний (Блум), недавно скончавшийся старейший из архиереев в Русской Православной Церкви, живший в Лондоне и являвшийся прямым продолжателем старца Силуана, говорит в одной из своих книг: «Если вы хотите подружиться с Богом, то поучитесь у лисички (из книги Антуана де Сент-Экзюпери), как подружиться с кем-то, кто очень чуток, очень раним и очень застенчив».

«Откровенные рассказы странника» удивительным образом дают возможность почувствовать, ощутить Бога, пережить в молитве встречу с Ним всем существом и, если пользоваться выражением митрополита Антония, «с Ним подружиться». Именно об этом говорит Алексей Лосев, когда утверждает, что только в молитве можно познать Бога. В другом месте, указывая на телесность и, более того, физиологичность религиозности, Лосев жестко связывает религию с конкретной личностью конкретного человека, с его, если так можно выразиться, «безусловными рефлексами», иными словами, не с тем, что приобретается в процессе общения с другими людьми под их влиянием, но с тем, что вырастает изнутри каждого из нас.

Публикуется по: Чистяков Г.П., свящ. Иисусова молитва // Христианос. Альманах. Вып. 16. Рига, 2007. С. 221–236.

Примечания

1

Мы не знаем, был ли прочитан весь корпус пастырских бесед согласно авторскому плану; неизвестно также, все ли беседы были записаны на магнитную ленту. Во всяком случае, в сборник включены все выявленные на настоящий момент тексты этого цикла. – Здесь и далее прим. П.Г.Чистякова.

2

Речь идет о стихотворении «В часы забав иль праздной скуки…» (1830).

3

В 2011 году Римско-Католическая церковь начала процесс канонизации Федора Петровича Гааза.

4

Сравн. «Исава возненавиденного подражала еси, душе» (Канон Андрея Критского).

5

Сравн.: Чистяков Г.П. Библейские чтения: Пятикнижие. М.; СПб., 2016. С. 265–266.

6

Крисп упомянут в 1 Кор 1: 14 как один из двух коринфян, которых Павел крестил лично. Вероятно, автор ссылается на устаревшую гипотезу Пердельвитца о том, что на ранней стадии передачи текста послания возникла путаница между созвучными Χριστοῦ («Христов») и Κρισποῦ («Криспов»). Благодарим за консультацию Глеба Ястребова.

7

Патриарх Сербский Герман (Джорич).

8

Книга пророка Исайи, как установлено библеистами, написана несколькими авторами. Автора глав 40–55 принято называть Второ– или Девтероисайей, автора или авторов глав 55–56 – Тритоисайей.

9

Автор цитирует стихотворение А.С.Пушкина «Мирская власть» (1836).

10

Гейне называл крещение «пропуском в европейскую цивилизацию».

11

См. Серафим (Чичагов), митр. Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря. СПб., 1903.

12

На основе радиобеседы автором была написана статья «Православие. Традиционная религия?», впервые опубликованная в газете «Русская мысль» (1995. 21–27 декабря). См.: Чистяков Г.П. С Евангелием в руках. М.; СПб., 2015. С. 34–41.

13

Комментарий на этот стих Евангелия автор дает в книге «Над строками Нового Завета». См.: Чистяков Г.П., свящ. Над строками Нового Завета. М., 2015. С. 32.

14

Георгий (Ходр), митр. Христианство в плюралистическом мире. Смотрение Святого Духа // Вестник РХД. 1995. № 172.

15

Так на иврите звучит имя Савл.

16

Константин Михайлович Харчев (род. 1934) был председателем Совета по делам религий при Совете министров СССР с 1984 по 1989 год. Затем в течение трех лет служил послом СССР в Объединенных Арабских Эмиратах. С 1993 по 1998 год работал в центральном аппарате Министерства иностранных дел РФ. В настоящее время К.М.Харчев – профессор кафедры Международного права Российской академии правосудия.

17

См.: Муравьёв А.Н. Путешествие по святым местам русским. 4-е изд. СПб., 1846.

18

Отец Георгий вспоминает икону из храма Димитрия Солунского в селе Малахове Раменского района Московской области, где он впервые оказался еще ребенком. Об этом храме и почитании икон в нем см. Чистяков П.Г. Почитание чудотворных икон в современном православии (Бронницкий список Иерусалимской иконы Богоматери) // Религиозные практики в современной России. М., 2006. С. 272–288.

19

См.: Макиавелли Н. Слово увещательное к покаянию (Пер. и коммент. Г.П.Чистяков) // Вестник Европы. 2001. № 2. С. 161–165.

20

О пищевых запретах в иудаизме и христианстве см.: Чистяков Г.П. Библейские чтения: Пятикнижие. М.; СПб., 2016. С. 215–217.

21

Пушкин А.С. Евгений Онегин. Вторая глава. XXXV.

22

Речь идет о рассказе А.П.Чехова «Убийство».

23

Христос побеждает! Христос царствует! Христос повелевает! (лат.) – пасхальное приветствие западных христиан.

24

Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; Сойду ли в преисподнюю – и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря: и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя. (Псалом 138, стихи 7–10, в Синодальном переводе.)

25

ЦГА Москвы. Ф. Р-3004. Оп. 1. Д. 107. Л. 18–23.

26

По-видимому, автором записки является архиепископ Киприан (Зернов).

27

Иеромонах Иоанн (Гуайта).

28

Журнал Московской Патриархии. 1998. № 10. С. 79–80.

29

С 2009 года – патриарх Московский и всея Руси.

30

Статья написана летом 2003 года.

31

Иоанн Павел II (Войтыла). Римский триптих / Пер. А.Г.Калмыковой. М., 2003.

32

Герцен А.И. Собрание сочинений в 30 тт. Т. 7. О развитии революционных идей в России. Произведения 1851–1852 годов. М., 1956. С. 182.

33

Бог (итал.).

34

Своего рода (лат.).

35

Точка зрения (франц.).

36

О подражании Христу (лат.).

37

Век толерантности. 2001. № 1. С. 16.

38

Поло, Марко. Книга о разнообразии мира. СПб., 1999. Гл. 161. С. 255.

39

Журнал Московской Патриархии. 1978. № 10. С. 55.

40

Доклад, положенный в основу настоящей статьи, был прочитан в ноябре 2001 г.

41

См.: Акафист святому благоверному царю и великомученику Николаю Второму. СПб., б.г.

42

Гроян Т. Мученик за Христа и за царя // Русский вестник. 2002. 20 марта.

43

Иоанн [Снычёв], митр. Самодержавие духа: Очерки русского самосознания. СПб., 1994. С. 151.

44

Там же. С. 162.

45

Там же. С. 133.

46

Платонов О. Русская цивилизация. М., 1995. С. 127.

47

Там же.

48

Цит. по: Платонов О. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 2. М., 1997. С. 756.

49

Там же.

50

Цит. по: Платонов О. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 2. М., 1997. С. 756..

51

Там же. С. 757.

52

Нилус С. Близ есть, при дверех. М., 2000.

53

Макеев А., Бычков Р. За духовное и биологическое спасение Русской нации //Царскiй опричник. 1999. № 9.

54

Иоанн [Снычёв], митр. Самодержавие духа: Очерки русского самосознания. СПб., 1994. С. 340, 342. С. 340, 342.

55

См.: Платонов О. Терновый венец России. Святая Русь. Ч. 2. М., 1998. Гл. 23.

56

Евангелие от Матфея на греческом, церковнославянском, латинском и русском языках с историко-текстологическими приложениями. М., 1993. Настоящее издание представляет собой первый и, к сожалению, единственный том большого проекта Российского библейского общества по изданию канонических Евангелий на четырех языках. Новозаветные тексты дополнены небольшими статьями Г.П.Чистякова, М.Г.Селезнёва, Л.А.Коробенко, священника Александра Троицкого и игумена Иннокентия (Павлова). Несмотря на прикладной характер комментария священника Георгия Чистякова мы считаем полезным опубликовать его в полном объеме.

57

[Семененко]-Басин И.В. Авторство «Откровенных рассказов странника своему духовному отцу» // Михаил (Козлов), архим. Записки и письма / Сост. И.В.[Семененко]-Басина. М., 1996. С. 123–142.

Content

Георгий Чистяков
Библейские чтения: Апостол

От составителя

Предисловие

Деяния апостолов. Послания

Первое послание к Фессалоникийцам

Второе послание к Фессалоникийцам

Послание к Галатам

Послание к Римлянам

Первое послание к Коринфянам

Второе послание к Коринфянам

Послания к Колоссянам и Ефесянам

Послание к Филиппийцам (Послание радости)

Второе послание к Тимофею

Деяния апостольские

Проповеди. Пасхальный цикл

Собор вселенских учителей и святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого

Седмица сырная (масленица)

Неделя мясопустная, о Страшном Суде

Неделя мясопустная, о Страшном Суде

Неделя сыропустная. Воспоминание Адамова изгнания Прощеное воскресенье

Седмица 1-я Великого поста

Неделя 1-я Великого поста. Торжество Православия

Седмица 2-я Великого поста

Неделя 3-я Великого поста, Крестопоклонная

Неделя 3-я Великого поста, Крестопоклонная

Седмица 4-я Великого поста, Крестопоклонная

Седмица 5-я Великого поста Похвала Пресвятой Богородицы (Суббота акафиста)

Седмица 6-я Великого поста

Лазарева суббота. Воскрешение праведного Лазаря

Неделя 6-я Ваий (Вербное воскресенье) Вход Господень в Иерусалим

Неделя 6-я Ваий (Вербное воскресенье) Вход Господень в Иерусалим

На Вечерне того же дня

Страстная седмица. Великий Понедельник

Великий Вторник

Великий Четверток Воспоминание Тайной Вечери

Великий Пяток Воспоминание Святых спасительных Страстей Господа нашего Иисуса Христа

Великая Суббота

Светлое Христово Воскресение. Пасха

Светлое Христово Воскресение. Пасха

Светлое Христово Воскресение. Пасха

Неделя 4-я по Пасхе, о расслабленном

Неделя 5-я по Пасхе, о самарянке

Неделя 5-я по Пасхе, о самарянке

Неделя 6-я по Пасхе, о слепом

Неделя 6-я по Пасхе, о слепом

Седмица 6-я по Пасхе. Отдание праздника Пасхи

Вознесение Господне

Попразднество Вознесения Господня

Седмица 7-я по Пасхе Отдание праздника Вознесения Господня

Неделя 8-я по Пасхе День Святой Троицы. Пятидесятница

Неделя 8-я по Пасхе День Святой Троицы. Пятидесятница

Неделя 8-я по Пасхе День Святой Троицы. Пятидесятница

Седмица 1-я по Пятидесятнице День Святого Духа

Очерки. Размышления

«Христос – моя сила»

«Non omnis moriar» – «Весь я не умру»

«Господь оставил его трудиться среди нас»

Искавшая путь к храму

Русский Клодель

Христианство и либерализм

Психология религиозного фанатизма

Вера и толерантность

«О соединении всех»

Проблемы самоопределения православного сознания

О вероисповедном разделении христиан

Полиглотты

История печатных изданий латинского Нового Завета

Славянская Библия как источник для будущего русского перевода

О переводе Нового Завета епископом Кассианом (Безобразовым)

«Язык не в силах рассказать, не в силах буква передать»: размышления об Иисусовой молитве

Примечания