Сьюзан Муадди Даррадж

Позади вас – море

Susan Muaddi Darraj

BEHIND YOU IS THE SEA

Copyright © HarperVia, 2024

Published by arrangement with William Morrow Paperbacks, an imprint of HarperCollins Publishers

©  Кульницкая В., перевод на русский язык, 2024

©  Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Заботливо сотканный портрет семей американских палестинцев».

New York Times

«Смело развенчивает стереотипы о палестинской культуре, сплетая яркую картину из прихотливых моментов жизни… Я плакала и росла вместе с эими сембями».

Итаф Рам, автор книги «Женщина – не мужчина»

* * *

Моим детям:

Мириам, Джорджу и Габриэлю

Своему изгнанию вы должны быть столь же преданы, сколь и родине.

Ибрагим Насралла

Если то, что разбивает нам сердце,

давно поросло быльем,

и колоннада в молчании

ждет динамита,

если мир, что мы любим,

не существует давным-давно,

пускай прах поглотит имена наши

пусть сгорят карты под нашими ногами,

если мы – это прошлое,

то кто же те миллионы, что жаждут воздуха?

Лена Халаф Туффа

«Разрушь»

Из воздуха ребенок лишь

Рима Баляди

Амаль свое тоже называет «Это»; впрочем, говорят, она проблему уже решила. Братец у нее коп, уж верно раздобыл где-то денег. Торри считает, он наверняка наркотой барыжит, как все эти продажные поганцы. Но Маркус не такой. Слышь, говорю я Торри, мы с ним вместе выросли, Маркус – он без гнильцы. Торри тоже пытался достать деньжат, чтобы я от Этого избавилась, но тут я ему еще кое-что сказала: я, говорю, даже будь у меня деньги, все равно свое сохранила бы.

Торри не понимает… Да и вообще никто не понимает… А ведь это самое классное, что со мной произошло за всю жизнь.

Торри неплохой парень. Просто он в такой переплет уже попадал. Раз подкинул проблем Тиме, девчонке, что снимала жилье возле Хопкинсов, и она аж до двенадцатой недели доходила, прежде чем меры приняла. До двенадцатой! Еще, говорит, с одной девчонкой из Дандалка случай был, но та не захотела его видеть, так что он передал ей пачку полтинников через друга.

Жениться Торри не желает, но мне плевать, все равно папа при смерти. Это у Амаль папаша строгий, а мой-то еле дышит. С больным отцом арабские обычаи соблюдать не обязательно.

Как правило, у нас еще и матери следят, чтоб ты не сбилась с пути: росла стройной и здоровой, однажды вышла за доктора и после могла себе позволить маникюр каждую неделю и прислугу, чтобы убиралась в доме. Но когда раздавали строгих матерей, мы с Амаль, видно, прогуливали. Не подумайте, что нам сильно повезло: просто мама Амаль умерла сто лет назад, а моя превратилась в сущее привидение. Например, когда я рассказала ей про Это, она просто посмотрела сквозь, будто меня и в комнате не было. Весь день она или молится за бабá[1], или оттирает с линолеума несуществующие пятна. А иногда – с тех пор, как отцу стало хуже, все чаще – кладет на подоконник подушку, опирается на нее локтями и смотрит в окно на Вольф-стрит, где бурлит чужая жизнь.

– Твоя мама чокнутая, – бросает Торри, когда я говорю, что хочу Это сохранить и что надеюсь на мамину помощь поле того, как Оно родится.

– И че?

Видите, я даже не отрицаю.

– Да просто. Она за собой-то следить не в состоянии, а ты хочешь, чтоб она следила за моим ребенком.

– Нет, я хочу, чтоб она следила за моим ребенком.

– Рима, да хорош. У нее крыша поехала.

– Так весь квартал говорит. По-твоему, мне не наплевать, что они думают?

– А я как же?

– Ты? – перебиваю я, суровая такая, куда деваться. – Что ты думаешь, меня вообще не колышет.

Когда я ругаюсь, он обычно долго смотрит на меня, потом улыбается во все тридцать два и лезет целоваться. И сейчас так делает, и когда мы только познакомились тоже.

* * *

Я работала в ресторане и кахве[2] «Аладдин». Хозяином там мистер Нагиб, которого из-за глухоты все зовут аль-Атраш[3]. Он тоже из Тель аль-Хилу, деревни, откуда родом мои родители. Бабá у него подрабатывал иногда, вот почему, услышав, что отцовский рак вернулся, да еще злее прежнего, он дал мне работу.

На мое счастье, аль-Атраш ни черта не слышал, вот и поручил мне отвечать на звонки и принимать заказы на столики. Торри в то время частенько тусовался у соседнего гастронома и, проходя мимо, вечно на меня глазел. Бывало, помашет мне. Или, наоборот, делает вид, будто вовсе меня не замечает, а сам то одним боком поворачивается в своих узких джинсах и куртке, то другим. Я всегда стояла за стойкой у входа, а за спиной у меня висела картина, на которой был изображен какой-то тип в наряде султана. Ну и страшная же она была, аль-Атраш ее где-то на барахолке в Кантоне откопал.

И вот однажды Торри нарисовался у двери и подмигнул мне.

Я закатила глаза и развернулась к нему спиной.

А через секунду на стойке зазвонил телефон. И он мне такой в трубку:

– Хоть бы улыбнулась, а?

Смотрю – стоит за стеклянной дверью, к уху мобильник прижал и ухмыляется, главное, так похабненько.

С того дня он постоянно названивал. Пел ту песню Groove Theory, которая мне больше всех нравится. И еще специально подчеркивал голосом строчки: «До чего ты прелестна, когда смеешься. От твоей улыбки мне каждый день в радость». Он постоянно ее пел. Бывало, звонит и сразу поет эту строчку, а сам смотрит через дверь, чтоб я непременно улыбнулась, и только потом дает отбой. А когда мы обжимались, он все время говорил, что я похожа на какую-нибудь знаменитость. Однажды сказал, что на Амель Ларьё, так я чуть от счастья не умерла, она ведь красотка.

До Торри мне никто еще не говорил, что я красивая. Сейчас он, конечно, злится, что я его не слушаю, но вообще-то он упорный малый. Звал меня «Крошкой», хоть сам всего на два года старше. Но я-то еще в школе учусь, вот он и ведет себя, будто по сравнению со мной до фига взрослый. Знал бы он, как я одна управляюсь с домом и малышкой-сестрой, потому что бабá болеет, а мама превратилась в привидение, сразу бы сообразил, кто тут взрослый, а кто покурить вышел.

Чтобы впервые пойти с ним на свидание, я наврала маме, будто должна допоздна задержаться на работе. Сама-то она никогда с аль-Атрашем не разговаривала (а с кем она вообще разговаривает?), а бабá тогда уже был совсем плох. Целыми днями лежал в постели, весь мокрый, и задыхался от боли, пока мама не даст ему лекарство. А выпив его, сразу же отрубался. Я, конечно, радовалась, что теперь ему не больно, но все равно по нему скучала. Врать маме не хотелось, но сделать это оказалось очень легко. Бабá бы меня в жизни не отпустил – что ж, в том, что он теперь не отличает меня от младшей сестры, нашлись свои плюсы. Так говорит мистер Дональдсон, наш учитель литературы: «В смерти Ромео и Джульетты нашлись свои плюсы – по крайней мере, их семьи осознали свои ошибки». Я еще, помнится, подумала, ну фиг знает. Как по мне, да пошли бы они, эти семьи.

Ну да ладно, про первое свидание. Мы с Торри пошли в «Бургер-Кинг» на Гринмаунт. Я взяла только маленькую картошку, чтобы он не подумал, будто я обжора. К тому же я ведь не знала, заплатит он за меня или нет. Как тут угадать? Сказала ему, что мне к девяти надо домой – работай я в тот вечер в «Аладдине», как раз к этому времени освободилась бы. Мама особо вопросов не задавала, даже медсестру, что приходила к нам по пятницам, ни о чем не спрашивала, просто молча впитывала, что ей сказали. И ничего не повторяла. Как-то миссис Миранда, что живет в конце квартала, меня спросила:

– Чего это твоя мама со мной не разговаривает? Я ей не нравлюсь, что ли?

А я ей говорю, ой, да не берите в голову, она даже со мной не разговаривает.

– Где живешь-то? – спросил Торри, вгрызаясь в бургер.

Перед ним лежали еще три таких же.

– На Вольфи. – Я аккуратно макнула кусочек картошки в кетчуп, стараясь показать, какая я воспитанная.

– А родичи?

– Что родичи?

– Есть они у тебя?

– Ага.

– И че, мне ждать, что твой папаша сейчас заявится меня убивать? Я про арабских девчонок наслышан.

Я его спросила, а что, мол, пуэрториканские папаши не так себя ведут? Он ухмыльнулся и стал жевать дальше.

В школе я иногда превращаюсь в другую Риму. Например, на экзаменах. Учителя всегда в такие моменты думают, что я списывала. Но я просто умею прикидываться другим человеком. Так я и в тот раз с Торри сделала. Пожала плечами, глянула на него, как на идиота, и бросила: «Нет». И ведь сработало. Он улыбнулся, и мы заговорили о другом: что аль-Атраш, наверно, расист, раз не любит, когда Торри с дружками ошивается возле его ресторана; что Торри ходит вольным слушателем в государственный колледж, но, наверное, скоро бросит, сильно деньги нужны; что он мог бы в армию завербоваться, но от оружия его тошнит, как и от мысли, что придется убивать других темнокожих парней.

– Я как Мухаммед Али, – заявил он со смехом. – Не дам обманом заманить себя на войнушку, чтобы они могли расплатиться за свою учебу и книжки.

Ну вот. Пару раз мы так с ним встречались – ели бургеры, а потом обжимались в его машине. Торри меня долго уламывал заняться с ним сексом. Я ему сказала, что раньше никогда такого не делала, а он расплылся в своей очаровательной улыбочке и ответил, не парься, мол, я все беру на себя. Постоянно шутил, чтобы я расслабилась. И мне в первый раз все очень понравилось. Вот почему захотелось снова, хоть он и не пользовался презервативом.

– Крошка, – говорит, – не переживай, я вытащу. Поверь, я знаю, что делаю.

Ну а я-то не знала, так что помалкивала.

Все думала, какой он красивый и какие у него зеленые глаза. Прямо изумрудные – на смуглом лице. Изумрудные глаза, курчавые волосы – пропала я, в общем. Хоть сотню раз бы маме наврала, лишь бы снова с ним увидеться.

И вот вам, пожалуйста.

Теперь он хочет, чтобы я поступила, как Амаль, и злится из-за того, что я уперлась.

– У меня ни цента в кармане, – говорит. – По нулям. Я на тебе не женюсь.

Не для того, чтоб обидеть, просто объясняет. Я знаю, у него никого больше нет. Его кореша говорили, что он от меня без ума, да еще звонит же постоянно. У него есть пейджер, и стоит мне написать, как он тут же перезванивает. Он даже к врачу со мной пошел – когда я придумала, как ходить в поликлинику, чтобы мама ни о чем не узнала.

А там увидел плакат, где показывалось, как зародыш растет в утробе, и говорит:

– Офигеть.

Доктор потом дал ему стетоскоп – послушать сердечко малыша, а он как разревется.

* * *

Медсестра говорит, папе хуже. Она теперь мне такие вещи сообщает, думает, мама ее не пони-мает.

– Она понимает, – заверяю я. – Просто не знает, что ответить.

– Ему не больше недели осталось. – Она хлопает меня по плечу своими большими сильными руками. – Я все сделаю, чтобы он не мучился.

Не мучился – это значит, чтоб ему не было больно. То есть для меня он, считай, уже мертв. Под лекарствами он меня не услышит. Правда, глаза у него открыты, так что я раскладываю вокруг книжки и картинки. В основном арабские книжки, которые он так любил читать. Они такие замусоленные, что можно пальцем провести по краю страницы и не порежешься. Там и рабочие тетрадки по арабскому языку есть. Он как раз по ним учил меня читать на фусхе. Как будто не хватало, что я говорю на нашем диалекте… Нет же, бабá желал, чтоб я выучила самую жесть – литературный арабский, на котором только речи произносят да в новостях дикторы говорят.

В общем, долго он учил меня читать и писать, объяснял, как соединяются буквы – в арабском же нет печатного шрифта. Почти все буквы там сливаются друг с другом. Но некоторые, вроде алиф и ра, не желают соединяться с другими. Скорее слово надвое разрежут, чем протянут руку к подружке. Вот, например, в моем имени первая буква – ра – пишется отдельно от остальных. Иногда, когда бабá заставлял меня исписывать своим именем целую страницу, я воображала, что ра стоит на острове и смотрит, как другие буквы от нее уплывают.

Я поставила по бокам кровати два столика и разложила на них разные фотки. Например, ту, где я с Мейсун на руках, – ей всего два годика, и она не понимает, что у нас творится. Еще я положила туда фотографию с их с мамой свадьбы и, взглянув на нее, ужасно расстроилась – они там такие молоденькие, как раз собираются улетать из Палестины в Америку, полны радужных надежд. Даже не представляют, что их ждет.

Есть еще фотка со школьной постановки – на ней бабá обнимает меня за плечи. Я в костюме феи из «Щелкунчика» – остальные феи все были худенькие и беленькие, и только я черноволосая, с пышными бедрами и тяжелой грудью. Но все равно, по-моему, я была очаровательна. Бабá даже сказал – когда я порхала по сцене, ему казалось, что я вот-вот взлечу.

Эта фотография очень ценная, потому что единственная. В смысле, фотография-то не одна, но момент редкий. Бабá не так часто ходил ко мне в школу на спектакли. Все время работал. На аль-Атраша. Перебивался случайными заработками у мистера Аммара, хозяина торгового центра: рисовал разметку на парковке, чистил сайдинг, ставил новые двери. Еще он за шесть долларов в час мыл посуду в тайском ресторане в конце квартала. Понимаешь, объясняю я Торри, он, несмотря ни на что, копил деньги мне на колледж. Он и сейчас копит… просто не верится. Однажды сказал, мол, тебе в свое время придется найти хорошую работу и откладывать на колледж для сестры. Мне он поможет, а я должна помочь Мейсун. Нас двоих ему не потянуть.

* * *

На литературе мы готовимся к майскому экзамену. Понятно, если я Это сохраню, никакого экзамена мне сдавать не придется. Но я все равно готовлюсь. Класс у нас маленький, всего пятнадцать человек, и мистер Дональдсон для тренировки постоянно дает нам задание написать короткие ответы на необычные вопросы. Я хорошо справляюсь, потому что не забываю «подтверждать свою мысль». Например, если пишешь: «У поэта двойственное отношение к смерти», – нужно найти в его писанине цитату с подтверждением.

Но сегодня я не готова. Сегодня мы с мистером Дональдсоном разбираем стихотворение «Читателю» Роберта Луиса Стивенсона. Мне оно прямо с первой строчки нравится. Тут у меня проблем нет, я и по-английски, и по-арабски отлично читаю, вы еще не видели человека, который бы лучше меня разбирался в поэзии. Но тут… Меня прямо поражают последние строчки: «А в том саду другой малыш – из воздуха ребенок лишь»[4].

Я ни слова не могу из себя выдавить. Просто сижу и чувствую, как внутри разливается тоска. Неужто такое возможно от одной фразы – «из воздуха ребенок лишь»? Стихи-то вообще не об этом. Но меня цепляют по-своему. Потому что вот ведь в чем на самом деле дело. Не хочу я, чтобы за мной таскался ребенок из воздуха, призрак моего малыша. У меня уже мама из воздуха. А папа, считай, умер.

Торри? Торри меня любит. Но я не дура и полагаться на него не стану.

За сочинение я получаю «ноль», просто стыдно смотреть мистеру Дональдсону в глаза.

По дороге домой я думаю о том, что внутри меня гнездится неутолимая жажда. Пустота, которую невозможно заполнить. Остановившись на переходе, смотрю, как мимо проносятся машины. А потом, вместо того чтобы перейти улицу, почему-то сворачиваю направо, на Митчелл, и иду к дому Амаль. В школе арабские девчонки о ней болтают. А я, хоть и оказалась в том же положении, что и Амаль, давно с ней не разговаривала. Мне неприятно их слушать, арабские девчонки иногда хуже белых. Их папаши перед отъездом из Палестины уже успели выучиться на врачей или адвокатов. Или просто были при деньгах и стали в Америке скупать разные вещи. Мистер Аммар, например, разбогател на недвижимости. Это ему принадлежит торговый центр, в котором находится «Аладдин».

Мы с Амаль всегда дружили – может, потому, что наши папы были из тех, кто работал на своих отцов. Тем, кто на самом дне, лучше держаться вместе.

Их дом я узнаю по большой металлической рамке сбоку, по которой змеится виноградная лоза. Когда моя мама еще была в своем уме, а мама Амаль и Маркуса жива, они вместе собирали виноградные листья. Каждый июнь, по выходным. Листья они очищали, высушивали, складывали в вакуумные пакеты и замораживали, чтоб мы весь год могли есть свежий варак[5], а не соленый из консервных банок. Сейчас же виноград разросся, как джунгли. Никто не собирает листья, и они лезут во все стороны – лоза даже перебралась через забор к соседям, захватывая все больше пространства.

Старший брат Амаль Маркус стрижет под окном кусты садовыми ножницами. Если честно, я всегда была в него влюблена. Он похож на портрет лорда Байрона из учебника по литературе – большие глаза и гладкие черные волосы.

– Привет, коротышка, – ухмыляется он. – Сто лет не виделись.

– Как дома?

– Мм, нормально. Как твой папа?

– Все так же.

– Не говорили, когда?..

– В любой день. Не сегодня завтра.

– Слушай, у тебя же есть мой мобильный? Ты звони, если что, ладно? В любое время. И маме скажи, пусть звонит.

Я благодарю и спрашиваю про Амаль, а он начинает темнить. Но я не отстаю, и наконец он признается, что она здесь больше не живет.

– Ты же знаешь моего отца, – вздыхает Маркус. Из шапки куста торчит маленькая веточка, и он целую драму из этого устраивает, подбирается к ней со своими ножницами – и голову с плеч. – Он упрямый, как черт.

Пару минут мы стоим молча, наконец я спрашиваю:

– Но у нее все в порядке?

– Все хорошо. Она все правильно сделала. И мне плевать, что другие думают.

– Мне тоже.

Я говорю Маркусу, что пойду домой, мне еще вечером работать в «Аладдине». А он в шутку отвечает, мол, смотри не попадайся мне в мою смену, когда будешь курить наргиле[6] со стариками. Я иду прочь, а он кричит мне в спину:

– Эй, коротышка! Ты звони, поняла?

– Позвоню.

* * *

В день смерти вид у бабá отощавший и изумленный. На последнем дыхании его губы образуют букву «О», словно Америка наконец сумела его поразить. Так он и застывает. Видно, все же понял, что победить здесь у него не получится.

Мы знали, что к этому идет. Ну а как же? Когда вам остается всего пара минут, чтобы побыть всем вместе, одной семьей, понимаешь все без лишних слов. Мы все встали вокруг него – я, Мейсун и мама. Медсестра с длинными седыми волосами спросила, не надо ли нам кому позвонить, но у нас никого больше нет. Она ушла в другую комнату, чтобы нам не мешать, но всякий раз, как он охал, возвращалась, чтобы добавить морфина в капельницу. А прежде чем снова выйти, напоминала:

– Он вас слышит, он может слышать.

Я знаю, американцы любят все обсуждать. Делятся своими чувствами так же легко, как избавляются от старой одежды или мусора. А люди вроде нас ничего не изливают. Каждое свое ощущение мы перерабатываем. Измельчаем в труху, чтобы ничего не осталось. И вот я смотрю на умирающего отца, который и пожить-то толком не успел, а думать могу только о том, куда мне после девать это чувство. Нужно полюбить кого-то так же сильно, как я любила бабá. Мама не подойдет, она привидение, сестра слишком мала… То есть я-то могу ее любить, но, может, ей не всегда будет это нужно. А если любить Торри, неизвестно, как долго можно будет рассчитывать на взаимность. А мне нужно постоянство.

Мы ждем, когда придет врач и подтвердит смерть, а я пока разговариваю с медсестрой. Она сидит молча, сложив руки на коленях, – может, молится за нас? В глубине души я надеюсь, что да.

Говорю ей, что мне все же нужно кое-кому позвонить. Двум людям. Маркусу, потому что он знает, что в таких ситуациях делать. Придет, объяснит нам, что к чему, и сообщит новость всем другим арабам. А еще Торри. Положу руку на живот и скажу ему, куда я решила вылить всю ту любовь, что плещется в моем сердце.

* * *

На экзамен я не иду. А деньги, что папа скопил на мое образование, решаю приберечь для Мейсун, – может, они ей когда-нибудь пригодятся. Торри постепенно привыкает к мысли, что хочет он того или нет, ему скоро придется стать отцом. К моему удивлению, бесится он все меньше и меньше. Иногда даже кладет руку мне на живот и ждет, а физиономия у него при этом, будто он сам ребенок.

Когда ребенок рождается, Торри предлагает мне дать ему имя. Я отвечаю, мол, конечно, я дам ему имя, а кто же еще? И объясняю, что назову сына в честь моего отца. Пусть я всего лишь дочь, все равно его будут звать в честь деда.

– А как звали твоего отца?

– Джибриль.

– Что это значит?

По голосу я понимаю, ему понравилось, как нежно и твердо звучит это имя.

– Арабский вариант имени Габриэль. – Я показываю Торри, как это пишется на арабском, что буква ра в середине слова стоит отдельно от остальных. – Как и в моем имени. В этом наши с ним имена похожи.

– Джибриль. Габриэль. Джибриль, – медленно с нежностью тянет Торри. – Оу, да, крошка, мне нравится, – улыбается он.

– Да плевать мне, нравится тебе или нет.

– Крошка, но мне правда нравится.

Он сжимает мне руку, я не противлюсь, а сердце, хоть и трепещет в груди, на самом деле готово ко всему.

Патруль

Маркус Саламе

Я патрулирую улицы, а сестра с заднего сиденья рассказывает мне о своем парне Джероне. Сворачиваю влево на Карри-авеню – из таунхаусов только что поступил звонок. Домашнее насилие.

– Он славный парень. – Черные глаза Амаль блестят на молочно-бледном лице.

Огромные, все зеркало заднего вида занимают. Мы постоянно возим гражданских – по идее, она и впереди могла бы сесть, но я не предлагаю. Наоборот, говорю, что на заднем сиденье безопасней и что таковы правила.

– Жена утверждает, что муж ее избивает. В доме еще четырехлетний ребенок. Она говорит, его он тоже ударил, – сообщает Джерард по рации.

– Машина сорок пять в пути, я в трех кварталах, – отвечаю я и выключаю рацию, а потом обращаюсь к Амаль: – Ну давай, рассказывай дальше про своего друга.

– Знаешь, если я закончу учебу, это все будет благодаря ему.

– Серьезно? – Сворачиваю на Таунтон-авеню и ищу дом номер двести двадцать пять.

– Он постоянно подтягивает меня по английскому. И это его идея, чтобы я стала историком.

– Здорово.

Я-то думал, учебу она закончит благодаря мне, учитывая, что платил за нее по большей части я.

Вижу дом – двухэтажный таунхаус с фальшивым колодцем на газоне. Ненавижу такие штуки, особенно когда возле них еще бутафорские ведра ставят. Будто кто-то поверит, что эта семейка черпает воду из земли, когда у них прямо на стене торчит электрическая коробка, а за загородкой виднеется блок переменного тока. У бабá тоже такой, только хуже – там еще вокруг резиновая земля, в которую понатыканы пластиковые цветы из магазина «Все по доллару». Фальшивые цветы в фальшивом колодце, используемом как фальшивый цветочный горшок.

В окне гостиной горит свет. А на втором этаже темно.

– Маркус? Мне тут остаться? – робко спрашивает Амаль.

Ненавижу, когда у нее такой робкий голос. Сразу хочется напомнить ей, кто она такая.

– Ага. Окна не открывай и двери заблокируй.

Я вылезаю из машины и иду по подъездной дорожке. Пучки травы повылезали между плоских круглых камней – видно, любят нарушать общественный порядок. На ходу окидываю взглядом улицу. Свет в доме не горит ни на первом, ни на втором этаже. И мне это не нравится.

Я трижды громко стучу в дверь кулаком; наконец она распахивается. На пороге блондинка с красным опухшим лицом. Глаза тоже красные.

– Все нормально, я в порядке, – лепечет она.

Лицо и грудь у нее в веснушках. И рука, которой она придерживает сетчатый экран от комаров, тоже. Вторую руку я не вижу, ее она прячет за спину.

Я показываю на бейдж и объясняю, что к нам поступил звонок.

– Мэм, мне нужно увидеть ваши руки.

Она быстро показывает мне руку и тут же снова прячет.

– У нас правда все хорошо.

– И все же мне нужно задать вам несколько вопросов. – Я улыбаюсь. – Вы звонили, так что я обязан это сделать. Извините.

Она нервно кивает, оглядываясь через плечо.

– Ваши муж и ребенок дома?

– Да, мы смотрим матч «Балтимор Ориолз». Это все просто ерунда, недопонимание.

– Правда? «Ориолз» играют с «Блю Джейз»? – Я отвлекаю ее, снова демонстрируя бейдж. – Вот, пожалуйста, посмотрите.

– Да, с «Блю Джейз». Слушайте, все в порядке, правда…

– Вы должны внимательно на него посмотреть. Машина у меня без значков. Мало ли, кто я такой. – Я с натянутой улыбкой протягиваю ей бейдж и демонстративно жду.

Она закатывает глаза и берет бейдж той рукой, что прятала за спину. Все происходит очень быстро – она вежливо вертит бейдж в пальцах, отдает обратно, но за эти несколько секунд я успеваю увидеть все, что нужно. Голубоватый синяк вокруг запястья, длинную царапину на предплечье и темное пятно повыше локтя в том месте, где он ее схватил.

– И кто ведет? – спрашиваю я, раз она немного успокоилась. – «Блю Джейз»?

– Да, «Блю Джейз». Что ж, спасибо. Извините, что зря прокатились.

– Вообще-то «Ориолз» сегодня играют с «Янкиз». – Я перешагиваю через порог. – И мне нужно увидеть вашего сына.

* * *

В участке на глазах у Амаль я задерживаю мистера Алекса Хоакина IV – да, он требует, чтобы я называл его «Алекс Хоакин Четвертый» – за нападение второй степени, а его жена поносит меня на чем свет стоит.

– Он ничего не сделал! – визжит она, обращаясь то ко мне, то к капитану, то к стенке. – Я же вам сказала.

– У вашего сына нос разбит. – Я стараюсь говорить максимально спокойно, но это сложно – люди вроде нее выводят меня из себя.

Она снова принимается визжать, а я тихонько пытаюсь внушить ей, что кое-кто может ей помочь, что у меня и номер телефона есть. Сую ей визитку социальной службы, но она не желает ее брать.

Когда я отвожу Амаль в квартиру, где она сейчас живет, она спрашивает, что теперь будет с мальчиком. Я отвечаю, что открою дело и буду приглядывать за семьей, чтобы убедиться, что им с матерью ничего не угрожает. Она сидит на заднем сиденье, такая маленькая и грустная, прилипшие к вискам курчавые волоски похожи на паучьи лапки.

– Ну так что там с твоим парнем? – напоминаю я.

Оживившись, она подается вперед.

– Маркус, я хочу, чтобы вы с ним познакомились. Может, я даже вскоре смогу познакомить его с бабá. Он очень хочет увидеться с моей семьей… все время спрашивает.

Бедняжка.

– Я с радостью, – говорю я.

– Спасибо, Маркус. А ты-то как? Встречаешься с кем-нибудь?

– Да так, ничего особенного.

Откинувшись на спинку сиденья, она вздыхает:

– Врешь.

* * *

На следующий день я завожу отцу продукты. Бабá живет один. Мама умерла четырнадцать лет назад. И за это время он ничего в доме не поменял, только снял в гостиной фотографии Амаль и повесил мои – из полицейской академии. На снимке я в форме – мое лучшее фото. На груди у меня первая медаль, а брови и бакенбарды все еще черные. Можете поверить, что я пытался красить брови краской для волос? Да, сэр. Будь мама жива, я бы ее попросил это сделать. Я бы, может, и Мишель попросил, но она только скривится и обзовет меня девчонкой. Но я не девчонка, просто странно это, когда в тридцать восемь ты седой.

Бабá, как видит меня, постоянно об этом говорит.

– Ты стареешь. Пора жениться.

Но я не обращаю внимания: если он кого и ненавидит сильнее, чем Биньямина Нетаньяху, так это Мишель Сантанджело. Я вхожу, ставлю пакеты на стойку и начинаю разбирать продукты: консервированный нут, красная фасоль и хлеб, куча хлеба. Отец в неделю по три пакета съедает, а все равно тощий, как моя дубинка. И сморщенный, потому что курит по полторы пачки в день и злится, что я отказываюсь покупать ему сигареты.

– Уалла, я отдам тебе деньги, йа кяльб[7], – ворчит он.

Но дело не в деньгах, и он это знает. Может сколько угодно обзывать меня собакой, какое мне дело, меня вчера жертва абьюза ублюдком обозвала.

– Молоко сверху поставить или снизу? – спрашиваю я.

– Снизу.

Он, как обычно, сидит в кухне на стуле, пыхтит и читает «Джерусалем таймс» на своем – вернее, на моем старом – айпаде. В древнем бумбоксе, который я слушал, когда учился в старших классах, играет его любимая кассета Умм Кульсум.

– Какого черта творит Абу Мазен? – бормочет он, но ответа от меня не ждет, я-то в Палестине никогда не был.

Когда я был маленьким, у нас никогда не было денег, чтобы куда-то ездить, а после маминой смерти отец и вовсе перестал об этом говорить.

Я спускаюсь вниз ко второму холодильнику. Мама купила его давным-давно, в моем детстве, и поставила в подвале, чтобы делать запасы. Мама в плане покупок была просто волшебницей.

– Гляди, Маркус, – говорила она, указывая на кассу, прежде чем достать купоны. – Скидка два доллара, скидка один доллар, плюс купоны – и восемьдесят девять долларов на экране превращались в сорок. – Вот за что я люблю эту страну.

И кассирша каждый раз расплывалась в улыбке. Мама всех их знала по именам, расспрашивала, как внуки, не болит ли спина, как прошла операция на колене. Восхищалась новыми стрижками.

– Мне многому у вас стоит поучиться, – все время говорила одна из них, белая рыжеволосая леди средних лет, выбивая чек.

Холодильник в нашем маленьком доме работал не покладая рук. Мама всегда готовила столько, что можно было бы накормить Рамаллу вместе с Балтимором.

– Ты знаешь, что у тебя тут лежит целый пакет мелких морковок? – кричу я снизу бабá.

– На верхней полке? – орет в ответ он.

– Ага.

– В большой сумке?

– Ага.

– Запечатанный?

– Да! Он тут!

– Знаю. Не трогай.

– Ах ты старый козел, – бормочу я себе под нос и бегу наверх.

Бабá все так же сидит в кухне на стуле, луч солнца, проскользнув между двух сломанных реек жалюзи, бликует на его чистой лысой голове. На нем коричневая кофта, которую мама связала ему к Рождеству лет двадцать назад, а она все еще держится. В левом кармане пачка «Лаки Страйк» и зажигалка, в правом – носовые платки и пульт от телика. На ногах у отца кожаные лоферы и белые длинные носки.

– Маркус, ты сегодня работаешь?

– С четырех и до двух.

– Не слишком поздно?

– Нормально. – Я вдруг не выдерживаю: – Я вчера вечером виделся с Амаль. Она ездила со мной в патруль.

Отец не отвечает, только откладывает айпад, плечи его каменеют.

Когда он молчит, я нервничаю, а очень мало что в мире способно заставить меня нервничать. Как-то раз я гнался по пустынному переулку за двумя панками, без машины, не зная, придет ли подмога, и то не так дергался, как когда бабá умолкает. Вот почему я тараторю, как метадоновые торчки у нас в участке, просто заткнуться не могу:

– Она диплом сейчас пишет, и там какой-то такой проект, что ей нужно наблюдать за происходящим на улицах.

Отец все молчит, я и не жду ответа, просто мою купленные фрукты и складываю в контейнер холодильника.

– Кстати, она отлично выглядит. Здоровая, сильная. Скорее всего, в дипломе будут одни пятерки. Она через два месяца выпускается, в середине мая…

Я осекаюсь, услышав, как ножки стула со скрипом проезжаются по линолеуму, как айпад со стуком опускается на столешницу. Все это я только слышу, но не вижу, – не поднимая глаз, продолжаю мыть и вытирать фрукты бумажным полотенцем, потому что не хочу видеть, как отец уходит в другую комнату.

* * *

Мамина сестра Надия живет неподалеку, но дом у нее больше и богаче, чем у бабá. Она замужем за Валидом Аммаром, владельцем нескольких торговых центров. Он неплохой человек; правда, из тех, кто приехал в Америку уже при бабках и здесь выгодно их вложил. У него по всему Балтимору недвижимость. Бабá говорит, он славный парень, помогает всем, кто к нему обращается, но даже бабá не станет спорить, что иметь с ним дело себе дороже. Сам целый вечер смолит наргиле в «Аладдине», а тебе весь мозг вынесет, как важно заботиться о здоровье.

– Нужно каждое утро выпивать по стакану оливкового масла, – внушает каждому встречному, восседая в клубах дыма от яблочного табака.

Еще он постоянно твердит, что все наши проблемы начались с маминой смерти.

– Будь она жива, вы бы по-прежнему были вместе.

– Да хрен там, – всегда хочется ответить мне.

Считает, он такой гений, все про нас понимает, а когда мама была жива, постоянно ее критиковал. Не так одевается, имеет мнение по вопросам бизнеса, не каждое воскресенье водит нас в церковь. («Все ваши проблемы», – говорит он, а я понимаю, он это про Амаль. И вспоминаю, что не постоял за ее репутацию, а должен был, когда отец отказался это сделать.)

Валид Аммар, конечно, душнила, но и у него есть кое-что хорошее – это его жена и дети. Раед мой ровесник, мы с ним общаемся, Деметрий весь из себя плейбой, а Ламия очень милая и умная девушка. Похожа на тетю Надию, самую крошечную женщину в мире. Когда я дразню ее из-за роста, она всегда отвечает, что, мол, это просто я слишком высокий для араба, но я не гигант, всего шесть футов, а она мне едва до локтя достает. Я обожаю в шутку класть локоть ей на голову, как на подлокотник, она в ответ лупит меня всем, что под руку подвернется: лопаточкой для торта, книжкой или просто кулаком.

После маминой смерти мы стали по воскресеньям ходить к тете Надие на обед, так приятно было снова есть домашнюю пищу. А когда тетя Надия ездила покупать Ламии одежду к первому сентября, она всегда и Амаль с собой брала, ей ведь едва двенадцать исполнилось, когда мама умерла. Позже я стал по воскресеньям уходить на тренировки Национальной гвардии, а Амаль оставалась у них на ночь. Бабá из-за этого тоже ворчал, ведь Раед и Деметрий еще жили дома, а значит, ночевать там для девочки было неприлично.

– Они же мои двоюродные братья, – возмущалась Амаль.

Бабá просто в толк взять не мог, что ночевки у тети Надии были Амаль жизненно необходимы, ведь сестренка осталась одна в доме с двумя мужиками. А ей нужна была женщина, которая накрасит ей ногти, волосы расчешет и что там еще мамы для дочек делают.

Раед так и не узнал про папины задвиги. И слава богу, не то бы он просто взбесился. А через год он все равно уехал, поступил в Университет Мэриленда, в Колледж-Парк. Сейчас он адвокат и здорово продвинулся в карьере после 11 сентября благодаря тому, что свободно говорит по-арабски. Отец из-за этого его ненавидит. По его мнению, он «предал свой народ».

Когда я окончил полицейскую академию, он мне сказал:

– Послушай, йа кяльб, не позволяй им себя использовать. Прежде всего ты араб.

Я еще подумал, слышь, бабá, в свидетельстве о рождении у меня иначе написано, но вслух ничего не сказал.

Мама выражалась мягче:

– Понимаешь, Маркус, ты нус-нус, наполовину араб по нам, твоим родителям, и наполовину американец, потому что здесь родился. Но ты этого не стыдись, наоборот, это твое преимущество. – На этих словах она затягивалась ментоловой сигаретой, потом аккуратно пристраивала ее на край пепельницы и продолжала помешивать еду в кастрюле. – Мозг и сердце у тебя вдвое больше, чем у других.

Как будто это мне так повезло, отхватил два по цене одного. Для мамы величие Америки заключалось в однодневной распродаже в «Мейсис». В корзине товаров с пятидесятипроцентной скидкой во «Все за доллар». «Видишь ли ты под лучами рассвета…»[8] В городской свалке, куда можно было ездить за бесплатными удобрениями и мульчей. В приемных врачей, где тебе предлагали кофе и мятную конфетку. «Гордо реет наш флаг!» Мама любила Соединенные Штаты. Даже если ты заболел, а денег на лечение нет, тебя не выкинут из больницы. Подпишешь что-то – и бац! – бесплатное медицинское обслуживание. Бесплатная химиотерапия. И радиотерапия. А когда у тебя выпадут волосы, кассиры в магазинах, которые так соскучились по тебе и твоим купонам, организуют сбор средств, и монет из банки возле кассового аппарата хватит, чтобы купить парик.

В общем, да, когда бабá начинал страдать, как ему тяжко живется да как он соскучился по родине, мама вмешивалась, разглаживала морщинки, и мы снова становились счастливой семьей. И когда Валид Аммар говорит, что всех нас объединяла она, это, конечно, правда, но от нее очень больно. Сейчас же наша семья расползлась, как дешевая рубашка после стирки.

* * *

Амаль думает, нам с Джероном лучше всего познакомиться у них в кампусе. Я отвечаю, ладно, только если до четырех, в это время у меня смена начинается, и она начинает объяснять, как найти на территории кафе. Я не перебиваю, не говорю, что знаю в этом кампусе каждый закуток и закоулок, что в спокойные ночи мы там тренировки проводим, что я в это кафе в полной амуниции врывался, перескакивал через столы, как через баррикады, и осматривал помещение в очках ночного видения.

Я просто отвечаю:

– Лады, встретимся возле стенда с панини.

Парень вроде ничего такой. Высокий, симпатичный. Сложение, как у футболиста, а лицо круглое, детское. Никаких правонарушений за ним не числится.

Мы садимся за столик, и он говорит:

– Ты, наверно, гордишься младшей сестренкой. – Улыбается так искренне, открыто. – У нее средний балл выходит три и семь.

– За это тебе спасибо, – расцветает Амаль. Расцветает. Берет его под руку.

– Нет, – возражает он. – Это полностью твоя заслуга.

Он так уверенно это говорит, интересно, все ли он о ней знает? В курсе ли, например, что в семнадцать она воровала рецепты на наркотические препараты? Что в девятнадцать сбежала из дома, или, как копы сказали моему отцу, «съехала»? Что однажды она совсем голову потеряла и кончилось все абортом, о чем наш отец не знает и никогда не узнает? Я в тот год как раз академию окончил, а кольцо, как все выпускники, купить не смог, потому что отдал четыреста долларов, чтобы ее вычистили. Он про все это в курсе? Это же харам, любой араб бы плюясь убежал прочь.

В общем, мы едим и болтаем. Джерон рассказывает, что он на последнем курсе, изучает – и вот тут у меня глаза на лоб лезут – классическую музыку.

Я, блин, просто не знаю, что и сказать. Взрослый человек выбрасывает уйму денег, чтобы изучать оперу и всякую подобную хрень? В общем, я просто киваю, но он смекает, что к чему.

– По-твоему, это странно? – спрашивает этак интеллигентно.

– Учиться на мастера классической музыки? Ну, тебе жить.

Слава богу, у Амаль оценки хорошие, этот-то явно на пропитание не заработает.

– Никто не ценит изящные искусства, – вздыхает он. – В этом трагедия нашей жизни.

– А то, – бормочу я.

А сам думаю: «Да ты вообще знаешь, что такое трагедия? Трагедия – это двойное убийство. Или убийство с последующим самоубийством. Или авария на 695-й трассе с детьми в машине. Вот это трагедия, а не Бах с Моцартом, которых крутят на вечно нуждающихся в деньгах радиостанциях».

– Просто не думал, что ты занимаешься классической музыкой.

– Это потому что я черный? – начинает заводиться он. – Думал, я в баскетбол играю?

Я окидываю его взглядом – симпатичное лицо, длинный нос, большие карие глаза. Амаль, кажется, сейчас в обморок хлопнется.

А меня смех разбирает.

– Черт. – Аж дышать тяжело. – Черт. Ты говоришь, что изучаешь классическую музыку. И что никто не ценит искусство. А сам хоть знаешь, что за искусство я вижу на работе? Друг мой, мне приходится фоткать размазанные по стенам мозги. Вот мое искусство.

– Ладно, ладно, я понял, – качает он головой.

Амаль нервно хихикает, и я на секунду, всего на секунду, жалею, что нет в ней маминой силы духа.

* * *

Две недели спустя снова поступает вызов с Таунтон-авеню. На этот раз у женщины разбито лицо и сломан нос – она дышит ртом, так что я сразу все понимаю. Отодвинув ее в сторону, я ищу мальчика, зову его по имени – он плачет на кухне. Пацан не пострадал, но я злой как черт, папашу ловлю, когда тот пытается удрать через окно спальни, и защелкиваю на нем наручники.

Привычной скороговоркой:

– …Может быть использовано против вас…

– Эй! Полегче!

Я заваливаю его на кровать лицом вниз, по лбу у него пот течет.

– Заткнись!.. В суде…

– Вот сука! Сука, на хрена она копов вызвала? Сука паршивая!

Оттарабанив бодягу про права, сообщаю ему, что нас вызвал ребенок. Он поверить не может.

– Их в школе этому учат, – объясняю я. – Звонить в 911 в случае опасности.

– Да я пальцем его не трогал!

– Ага, только мать его избил до полусмерти.

Я вздергиваю его на ноги и тут же получаю смачный плевок в лицо.

Вот ублюдок!

Умывшись у них в ванной, выволакиваю его на улицу.

– Хочешь, я его усажу? – ухмыляется мой напарник.

– Не, все норм, – уверяю я, держа этого урода за шею сзади, а потом со всей дури бью его башкой о крышу машины. – Ой, прости. Что-то в глаз попало.

Запихнув отморозка в автомобиль, разговариваю с водителем скорой. Он говорит, леди они забирают в больницу, но она просит отвезти сына к ее матери.

– Вот, адрес тут записала.

– Передай, я все сделаю.

Пацан всю дорогу молчит на заднем сиденье, ни слова не произносит. Бабушка его живет в тихом Тоусоне, в симпатичном голубом домике с большой террасой. Но прежде чем отвести мальчишку к ней, я опускаюсь на корточки и объясняю ему, что он правильно поступил.

– Я боялся, что он ее убьет, – тихонько говорит он.

– Жаль, что тебе пришлось такое увидеть. Это очень страшно.

– Я думал, он и меня убьет.

Тут выбегает бабушка, седая и более ласковая версия матери, подхватывает мальца на руки и делает все, что всегда делают мамочки: обнимает его, утешает, целует. Какое облегчение, такие вещи – единственное в моей работе, с чем мне сложно справиться в одиночку.

* * *

За свой социальный проект Амаль получает пятерку, она там и про меня какую-то восторженную чушь написала. Я и половины не понимаю из того, что она говорит, термины какие-то странные, но мне приятно слышать, что «детектив ас-Саламе уверенно вошел в дом и спас женщину и ребенка от агрессивного мужчины. Офицеры полиции каждый день по долгу службы совершают героические поступки».

Вечером ко мне приходит Мишель смотреть «Закон и порядок».

– Как мило, что мы наконец-то встретились.

Она всегда так язвит, когда я долго ее избегаю, а что мне делать? Она классная, но хочет замуж и все такое. А я не хочу жениться. Она часто в шутку говорит всем, что работает моей любовницей на полставки, как Стиви Уандер пел в той старой песне. А сама отлично знает, что я тот период в творчестве Стиви Уандера терпеть не могу. А еще терпеть не могу, что она всем направо и налево рассказывает о наших отношениях.

Мишель ходит по маленькой кухне моего таунхауса, берет загорелыми руками тарелки, вытаскивает пиццу из духовки, сует пиво в холодильник. А все, что на полке стоит, сдвигает в сторону.

– Что это? – На стойку шлепается закрытый полиэтиленовый пакет.

Ведет себя как хозяйка. Вот это я больше всего терпеть не могу.

– Тетя дала мне с собой. Не забудь обратно положить.

Это куриная грудка с чесноком Надии, она специально расфасовала по три кусочка в каждый пакет, чтобы можно было порционно на обед разогревать.

– Ох, – стонет Мишель.

Я не спрашиваю, в чем дело, а то она скажет, что мне нужна жена. Сама-то она отлично готовит. Все три года, что мы вместе, она на мой день рождения жарит цыпленка в соусе марсала, и я так объедаюсь, что потом не могу с ней заниматься сексом. На это она тоже вечно жалуется. Нет, она правда клевая. Я смотрю, как она проверяет, разогрелась ли пицца, и вдруг понимаю, что она давно уже мне ничего не готовила, только полуфабрикаты таскает – видно, за что-то меня наказывает.

Не стану ничего говорить. Пару недель назад обмолвился, что скучаю по ее кулинарным талантам, а она в ответ, домработницу, мол, найми. Как же, стану я тратиться на чужую стряпню при моей-то зарплате.

Я включаю телевизор, протираю журнальный столик – я на нем пистолет чистил, а теперь перекладываю его на стойку и достаю из посудомойки тарелки.

– Скоро начнется, – говорю я Мишель.

Она стоит у духовки с тряпкой вместо прихватки в руке и ждет, глядя в пол.

– Долго там еще? – спрашиваю.

Она оборачивается, заправляет черные волосы за ухо, смотрит на меня своими голубыми глазами, и я понимаю, что первую серию мы пропустим. Ну что за жесть, это мой единственный свободный вечер за неделю.

Понеслась. Она делает вдох. Потом с шумом выдыхает. И дрожащим голосом произносит:

– Меня вчера пригласили на девичник к Денис. Все едут на выходные в «Оушен-Сити».

– Серьезно? Хорошо вам повеселиться.

– Марк, по-твоему, Денис секси? – спрашивает она.

– Что? Да черта с два, – искренне отвечаю я. – Она же тощая, как… как ножка стола.

Хочу добавить, что ее дважды за пьяное вождение забирали. А в пьяной бабе ничего сексуального нет.

– А я, по-твоему, привлекательная? – Вот, снова голос дрожит. Приехали.

– Ну… Мишель…

– Нет, правда! – Она бросает тряпку на стойку и крутится вокруг своей оси, раскинув руки. – Посмотри, мне тридцать шесть. Ты все еще считаешь меня привлекательной?

– Ты прекрасна, – честно отвечаю я. У нее великолепные формы, груди, которые так удобно ложатся в ладонь. Пухлые губы, большие глаза. Я встаю и пытаюсь обнять ее за талию, но она отпихивает меня и отпрыгивает в сторону. – Что случилось?

– Парень Денис сделал ей предложение через восемь месяцев. А я три года жду, пока ты разродишься, Марк! – Голос ее срывается, на глазах выступают слезы. – Нет, правда, какого хрена?

Я стою и молчу, как идиот, потому что сказать мне нечего.

– Нам весело вместе, у нас похожие вкусы, секс замечательный… – Она вдруг замолкает и пораженно спрашивает: – Тебе ведь нравится заниматься со мной сексом?

– Еще бы.

И вдруг меня осеняет, что в последнее время единственное, что мне нравится в наших отношениях, – это заниматься с ней сексом. Ужасное чувство, словно я извращенец какой-то или озабоченный, но это правда.

– Но что тогда? – кричит она, рыдая. – Что тогда? Что?

По телику звучит мелодия заставки, значит, сцену перед титрами мы уже пропустили. Теперь я злюсь, ведь этой мой любимый вид отдыха – стебаться над актерами, которые из рук вон плохо изображают полицейских. Всегда говорю:

– Улики так не хватают.

Или:

– Судья не имеет права выносить такой приговор.

И вот теперь мне всего этого не видать, я бешусь, а еще мне стыдно, я вдруг понял, что встречался с Мишель примерно на год дольше, чем должен был.

– Мы уже это обсуждали, я не готов жениться, – отвечаю я. – Ты дважды от меня из-за этого уходила.

– Но возвращалась же.

– Да. Возвращалась.

– Возвращалась ради тебя, Марк! Ради нас.

– Может, и не стоило.

Тут она ахает, зря я это сказал.

Пистолет лежит на стойке у нее за спиной, я и шевельнуться не успеваю, как она уже хватает его. Она и раньше брала его в руки, я ее и на стрельбище возил, и в постели мы иногда играли в «плохого полицейского», предварительно вытащив патроны, конечно. Но сейчас она в бешенстве, и мне не по себе.

– Положи, – увещеваю я. – Я не уверен, что поставил на предохранитель.

– Пистолет тебе дороже, чем я. – Она взмахивает им в воздухе. – И вообще, ты бесишься из-за того, что свой тупой сериал не посмотрел.

– Слушай, я серьезно. Я его смазывал и мог забыть поставить на предохранитель.

– Признай, что ты бесишься. Давай!

– Мишель, мать твою, перестань махать пистолетом.

И тут она стреляет в меня. Дважды. Первая пуля просвистывает мимо, делает аккуратную дырку в гипсокартоне и намертво застревает в бетонной стене кухни.

Я не сомневаюсь, что второй раз она выстрелила случайно, дернулась от звука первого выстрела. Гражданские этого не понимают – что от грохота и отдачи ты перестаешь себя контролировать. Вторая пуля вонзается в другую стену, возле холодильника, но до этого успевает оцарапать мне левую руку.

– Брось оружие! – ору я.

На этот раз она слушается. На руке у меня длинная, похожая на змею ссадина, из нее сочится кровь, больно чертовски.

– Убирайся!

Мишель рыдает, а я негромко повторяю:

– Вон из моего дома.

– Прости меня, – всхлипывает она.

Духовка звякает, сообщая, что пицца готова.

– Уходи отсюда.

Мишель все рыдает, а я звоню Раеду и прошу помочь.

* * *

По дороге домой из отделения скорой помощи, где мне зашили рану, Раед покупает мне «Тако Белл».

– А я тебе говорил, что эта девчонка чокнутая.

Приятно слышать такое от человека, который сам же меня с ней и познакомил. Три года назад, когда меня повысили до детектива, Раед пригласил меня в какой-то суперстильный джаз-клуб, хотя мы оба с ним в джазе ни фига не смыслим. Мы вообще про крутые штуки знаем только одно: чем дороже, тем лучше качество. Это нам поведал Деметрий, старший брат Раеда, у которого вечно на каждой руке по телке висит. Женился уже, а все равно таскается по клубам, тусуется, флиртует и сорит деньгами как сумасшедший. Каждый месяц он является в «Аладдин» с новой бабой и демонстрирует ее нам, словно так и подначивает доложить обо всем его жене. Но мы оба его супругу на дух не переносим, впрочем, и его самого тоже. И все же он мой кузен и старший брат Раеда; конечно, мы пытаемся ему подражать, только у нас так ловко не получается. А быть «крутыми» очень хочется.

В тот вечер, когда мы заказали напитки (хотя бы это мы умеем), Раед рассказал мне, что проходил курс по вину в государственном колледже.

– Потому что все партнеры и сотрудники так с ним обращаются, будто до фига в вине понимают. Понюхают, пригубят, в стакане покачают – прям искусство. А я ни в зуб ногой. Говорю, принесите мне, мол, «пи-нут-гре-го».

– А как надо говорить?

– Пино гриджо, – тянет он на французский манер.

– Да пошел ты, – хохочу я.

И не говорю ему, что название-то, похоже, итальянское. Он у нас в семье считается самым умным, а я свое место знаю.

– В общем, чувак, я был просто жалок, но теперь за двести двадцать пять долларов все про вино изучил. Преподавал нам один старый хрен. Качал вино в бокале, и мы все тоже качали. А он такой: «Понюхайте! Какой четкий, какой яркий аромат!» И вот мы стали качать вино в стакане. А я представил, как скривился бы отец, увидев, что кто-то разводит с вином такие церемонии. Он каждое утро стакан оливкового масла залпом выпивает. И утверждает, что Умм Кульсум можно слушать только с сигаретой в одной руке и стаканом арака в другой. А в своем магазине продавал «Джим Бим» в коричневых пакетах и на арабском материл всех, кто его покупал. «Йа кяльб йа сакран», – собака ты пьяная. А потом добавлял: «Это означает: хорошего дня и да хранит вас бог».

В тот вечер я так злился на отца. Он даже на церемонию не пришел, не захотел меня поздравить. Сестренка тогда только поступила, второй семестр шел, и я не стал ей рассказывать, зная, что по вечерам она ходит к терапевту. Раед пришел со своей мамой и спросил, где бабá.

– Он не придет. Ты же знаешь, как он относится к тому, что я коп.

– Может, он хочет, чтобы ты, как в старших классах, на заправке работал, – пошутил он, чтобы меня подбодрить.

Вот почему, когда Надия ушла домой, кузен повел меня в джаз-клуб. Просто хотел меня повеселить, как делал постоянно с тех пор, как умерла мама.

– Там такая знойная официанточка работает, ты просто обязан на нее посмотреть. Лучшая задница во всем Балтиморе.

Мы оказались в темном помещении овальной формы, с потолка лился голубоватый полусвет. В центре располагался похожий на трон бар, там мы и обосновались. На каждом столе горели свечи. В дальнем углу оркестр наяривал на трубах.

Из всех инструментов труба больше всего меня бесит. Дудит прямо тебе в лицо. Прямо дива, куда деваться. Вот печальную виолончель я хоть каждый день готов слушать.

Я как раз рассказывал Раеду, что благодаря повышению, наверное, смогу внести первый взнос за дом – тот, в котором сейчас живу. Маленький, зато в центре, мне ведь, как копу, полагается жить в центре. А еще у меня будет лужайка и задний двор, я, может, даже мангал куплю.

И тут нас прервала официантка.

– Рэй, столик освободился, хочешь? – спросила она кузена.

А я даже ответить ничего не мог, потому что прямо задохнулся. Богом клянусь, кроме ее груди и ног, я и не видел ничего, но потом заглянул ей в лицо, и она мне еще больше понравилась. Ни автозагара, ни разноцветных волос, ни огромных сережек. Она, кажется, вообще ничем, кроме гигиенической помады, не пользовалась. Мишель не нужна боевая раскраска.

– Ага, хочу, – кузен так и расплылся в улыбке и познакомил нас.

Я всю ночь с ней флиртовал, а Раед только подливал масла в огонь. А когда я в качестве чаевых ей двадцатку сунул, она мне подмигнула, скрутила ее в трубочку и сунула в лифчик. Прямо в ложбинку между грудей. Потом вытащила ручку и написала мне на руке свой номер.

– Вот нахалка, – все повторял Раед. – Это уж слишком.

– Да пошел ты, – очарованно бросил я.

– Да я так просто. – Он вдруг забеспокоился.

И вот уже три года он мне твердит, что Мишель клевая, но не та девушка, с которой стоит заводить семью. А меня бесит эта арабская манера делить девушек на годных и негодных и на ровном месте определять им будущее.

Этот подход, мол, хорошие девушки так не поступают, моей сестре жизнь разрушил.

Но Раед стоит на своем. А я зверею от того, что теперь, когда Мишель меня чуть не пристрелила, получается, что он вроде как прав.

– Она на всю голову больная, – говорит Раед.

– Да ничего подобного. Просто она думала, что я вот-вот сделаю ей предложение.

– Ну и хрен с ней. Не бери в голову.

Он начинает рассказывать про Эллен, девушку, с которой сейчас встречается. Она помешана на кошках, не работает, зато «очень милая и скромная».

– Скромная?

– Ага. Скромная. Я так и сказал. И у нее есть подружка…

– Нет уж, спасибо. Не нужна мне скромная девушка. Отвали.

Тогда он меняет тему, говорит, его мать, мол, интересуется, устроит ли кто-нибудь для Амаль вечеринку по поводу выпускного.

– Я об этом даже и не думал.

Ну вот, теперь я в панике. Как это мне в голову не пришло, что надо что-то придумать для сестры на выпускной?

– Она предлагает организовать все у нас, и неважно, придет твой отец или нет.

Я благодарю его и говорю, что Амаль, наверное, захочет прийти со своим парнем. И пока мы приканчиваем тако, рассказываю про Джерона, про то, что он изучает классическую музыку и вроде очень хорошо относится к моей сестре.

Раед заводит машину, ставит диск, и из колонок начинает петь Билли Джоел. В салоне гремит «Девчонка из высшего общества», я многозначительно смотрю на Раеда, а он бросает: «Заткнись!»

* * *

Бабá приходит помочь мне заделать дыру в стене кухни. Его старый серебристый «Бьюик» не влезает на парковочное место и все стонет и дребезжит, пока, наконец, отец не глушит мотор. Бабá с ведром шпаклевки в руке заходит в дом и принимается изучать дырку.

– Тебе пора жениться, – торжественно провозглашает он, замазывая ее белым. – Только не на этой девушке.

Забавно, в вопросах скорой женитьбы они с Мишель согласны, хоть она и считает его старым мизогином, а он ее – шлюхой. За три года он видел ее только дважды, но официально высказал свое неодобрение только после второй встречи.

– Она красотка, но хорошей матери для твоих будущих детей из нее не выйдет.

Я вспоминаю его слова и то, как ненавидел его и других за такие высказывания. А теперь получается, я вроде как всегда это знал, и утром, когда Мишель звонила, я снял трубку и сказал ей, что между нами все кончено. Я извинялся, она молчала, а потом говорит:

– Ублюдок, ты мне жизнь сломал. – И повесила трубку.

– Мы расстались, – говорю я отцу. – Можешь радоваться.

А потом провожу здоровой рукой по бинту и думаю, как мы с ним оба были несправедливы к Мишель.

Бабá прерывает мои размышления, произнеся по-арабски:

– Лучшее, на что можно надеяться в жизни, – это встретить славную женщину. С ней каждый твой день станет хорошим.

Я пораженно смотрю на него. Старый грубиян как заговорит по-арабски, так прямо поэтом становится. А он добавляет:

– Так будет до тех пор, пока ты ее не потеряешь.

* * *

Мы заделываем дыру, ждем пару часов, шлифуем (я работаю одной рукой, и у отца получается втрое быстрее), потом красим. Я завариваю отцу овсянку, но он отказывается ее есть, потом разогреваю курицу. Бабá осторожно откусывает кусок, решает, что ему нравится, и набрасывается на еду. А я тем временем рассказываю ему про Амаль. Она усердно училась, скоро выпускной. Тетя Надия устраивает для нее небольшую вечеринку, было бы здорово, если бы он тоже пришел. Давно пора забыть о прошлом. Амаль начала новую жизнь, и он должен ее поддержать. В кампусе есть даже специальная стойка для выпускников исторического факультета. Самое время помириться. Мама бы обрадовалась.

Я как раз собираюсь с духом, чтобы рассказать про Джерона, как он сам меня огорошивает:

– Она вроде с черным встречается, так?

– Его зовут Джерон. – Чувствую себя, словно меня подставили, отправили на зачистку без оружия. – Он тоже выпускник.

– И черный?

Я не отвечаю, пробую снова.

– Он играет на скрипке, хочет сыграть для тебя «Энта Омри». Помнишь ту часть, где скрипки во всю силу вступают? Говорит, того, кто писал для Умм Кульсум, вдохновило…

– Я не затем в Америку приехал, чтобы моя дочь с черными якшалась, – рявкает отец и встает.

Выбрасывает остатки курицы в ведро, ставит тарелку в раковину, надевает куртку, проверяет, хорошо ли высыхает краска, и уходит.

А мне хочется схватить пистолет и выстрелить в стену, изрешетить ее, чтобы она обрушилась на всех нас – меня, Амаль, отца, Раеда, Деметрия и всех его подружек, Надию и даже Валида Аммара со всеми его торговыми центрами. Чтобы мы все просто исчезли под грудой камней.

* * *

Джерон стоит рядом со мной у стойки исторического факультета с сумочкой и телефоном Амаль в руках. Она с другими студентами топчется на улице в голубой мантии и шапочке, золотая кисточка болтается у щеки. Они ждут церемонии, а мы, друзья и родственники, ждем, когда можно будет им поаплодировать.

Заметив меня и Джерона, Амаль машет рукой, потом оглядывается по сторонам и понимает, что, кроме нас, никто не пришел. На секунду она сникает, и у меня становится больно в груди. Здоровой рукой я придерживаю букет – две дюжины роз, одна от меня, вторая – от мамы. Хорошо еще, я про вечеринку не стал заранее ей рассказывать. Потому что в тот день, когда отец от меня ушел, позвонила тетя Надия.

– Слушай, Маркус, – негромко сказала она. – Я не хочу оказаться между двух огней. Я же не знала про ее парня и про то, что она захочет его пригласить. Не хочу, чтобы сказали, что я ее поощряю против желания отца.

Она хотела, чтобы я сказал, ничего страшного, мол, понимаю, все сложно. Но я ответил:

– Ладно, как хочешь.

И мы впервые в жизни повесили трубки, недовольные друг другом.

– А ты принарядился, – замечает Джерон.

– Я и моюсь иногда, – отвечаю я.

У меня есть два костюма: черный для похорон и свадеб и серый, в котором я сейчас, – для торжественных случаев.

Когда Амаль выходит на сцену, мы с Джероном орем изо всех сил, стараемся за всех, кого с нами нет: за маму, дядю и тетю, папу, который утром позвонил и поставил мне чертов ультиматум. Если я буду и дальше поощрять эти отношения, он никогда больше не станет со мной разговаривать.

– Дочь я уже потерял, – сурово объявил он. – Понадобится, потеряю и сына.

В общем, вот так. Его здесь нет, он не видит, как Амаль перекидывает кисточку с левой стороны на правую. Не видит звездочку в списке рядом с ее фамилией (magna cum laude[9]), не видит, как ей вручают награду под названием «Лучший нетрадиционный студент». Амаль поднимается на сцену как чемпионка, жмет руку декану. А Джерон тут, он держит ее большую раздутую сумочку. Он фотографирует нас с сестренкой. А она прижимает к груди розы, живые розы, и улыбается так широко, что мне хочется навсегда затолкать ее себе под мышку, чтобы так мы с ней вместе и сгинули.

Мистер Аммар напивается на свадьбе

Валид Аммар

Один мужчина явился в бальный зал «Шератона» в юбке.

Мистер Аммар видел, как он подошел к буфету. Подумать только, он оказался на свадьбе, где нужно становиться в очередь и самому себе накладывать еду. А хуже всего, что это свадьба его собственного сына Раеда. Он всех уже замучил своим недовольством, но как быть, если тут все не так?

Невестка даже имени новоиспеченного супруга выговорить не может.

Он несколько раз говорил этой идиотке:

– Его зовут Раед.

А та только смеется.

– Мне нравится звать его Рэй.

Его это просто перетряхнуло! Раед означает «первопроходец», тот, кто прокладывает путь, и его сын как раз таков – умный, ученый, способный. Отказался от семейного бизнеса в пользу своего брата Деметрия. А сам пошел на юриста учиться и теперь зарабатывает четверть миллиона в год. Почему она не хочет называть его по имени, которое они с Надией так тщательно ему выбирали?

– Что еще не так? – устало спросила Надия утром, когда они одевались.

А он ответил:

– Свадьба стоимостью в годовую зарплату.

Диджей, играющий американскую музыку, отчего кажется, что ты угодил в компьютерную игру. А хуже всего то, что праздник устроили меньше чем через сорок дней после кончины его матери. Еще отмолиться за нее не успели, а внучок уже отплясывает со своей тощей женушкой да руками машет, как испуганная птица. Еще не так невестка, которая души не чает в своей белой кошке, аж на свадьбу ее пригласила. Вон она сидит во главе стола на белой подушечке, прямо-таки принцесса, самый почетный гость.

А теперь еще и этот мужик.

Рыжий, с голыми ногами, ест свинину со шпажки – и это на свадьбе сына мистера Аммара, астагфирулла[10].

Раеду на его мнение наплевать. Он столько вкалывал, чтобы оплатить сыну колледж, купить хорошую машину и красивые костюмы для собеседований. А теперь мальчик стал мужчиной и отцовские советы ему больше не нужны. А что плохого, если бы на свадьбе играла арабская музыка, спросил он сына, улучив момент, когда идиотки рядом не было.

– Семья Эллен гордится своей культурой не меньше, чем мы нашей, – заспорил Раед. – Ты должен относиться к этому с уважением.

Но у нас тоже есть своя культура, ответил он.

– У твоего брата Деметрия… У твой сестры Ламии… у обоих на свадьбах играла арабская музыка. А с твоей что не так? Я хочу танцевать у сына на свадьбе.

Тут вошла его будущая невестка – оказалось, она все слышала.

– Моя тетя играет на арфе, она специально для нас разучила одну мелодию, – заявила она, решительно глядя на мистера Аммара своими голубыми глазами.

Забавно, даже перестала притворяться милашкой, чтобы настоять на своем.

Мистер Аммар не дурак. Он прожил в Америке тридцать лет. Знает, какими нежные белые женщины бывают скользкими, арабских мужчин к ним так и тянет, как звезды к планетам, а в итоге они превращаются в красных как раки задыхающихся дураков. Он видел, как Эллен со своими розовыми ноготками, тонкими запястьями и узкой талией превратила Раеда, юриста, футболиста, его второго сына – сына, в которого он вложил всю свою любовь и энергию, сына, за которого он молился, – да неважно все это теперь, потому что эта ведьма превратила его сына из первопроходца в мула, который опускается на колени, чтобы ему взвалили на спину груз потяжелее. И вот теперь она управляет им с помощью жирно подведенных эльфийских глаз и сияющих улыбок, а сама еще и посмеивается:

– У нас с Рэем много общего, мы оба львы.

Будто это охренеть как важно! Каждый раз, когда она это говорит, мистеру Аммару хочется заорать ей в лицо: «Ну и что? Одна двенадцатая всего человечества львы».

Гости вокруг него болтали и смеялись. А ему хотелось крикнуть: у меня мать умерла! Хватит чокаться! Но они все обсуждали, каков красавец высокий темноволосый жених, а невеста – ну прямо-таки модель. Мужик в юбке снова встал в очередь к буфету и навалил на тарелку курятину, стейк и свинину. Сколько же мяса жрут эти американцы! А потом удивляются, что у них сил нет. Такого Раеду надо было за четырех гостей считать, а не за одного.

Подошла Надия, красивая, как ангел, в серебристо-голубом платье, но он-то знал, что она по-прежнему расстроена. Он говорил ей, что она чересчур наряжается. Что все гости, скорее всего, придут в джинсах. Но ей было все равно. Я, говорит, мать жениха, вырастила чудесного сына и имею право им гордиться.

– Ты есть будешь? – спросила жена, поймав его у бара, где он собирался заказать еще выпить, и подхватив под руку.

Как приятно было поговорить с кем-то по-арабски. Арабские гости на этой свадьбе слонялись по залу, поддерживали вежливую беседу, но совершенно не вписывались в компанию и наверняка это чувствовали. Конечно, им ведь тут все было непривычно – и еда, и напитки, и музыка. Почетный гость – кошка, и уважения ей выказывают больше, чем отцу жениха. А танцпол? Мистер Аммар прямо зарычал, как его увидел. На арабских свадьбах такого маленького танцпола не бывает. Там каждый дюйм помещения превращается в танцпол.

– Вид у тебя все еще злой, – тихо сообщила Надия.

– Интересно, почему это у тебя он не злой? – спросил он.

– Тебе нужно поесть, – все с той же вежливой улыбкой сказала она.

Надия была к нему очень добра, мистер Аммар это ценил.

– Вся эта свадьба… В такой спешке…

– Им нужно было пожениться до поста, – спокойно объяснила жена. – Ты же знаешь. Жаль, что так получилось с твоей мамой.

– Кстати, один мужик пришел в платье, – мистер Аммар кивнул на гостя.

– Алла ярхамха[11], я тоже скучаю по твоей маме, – сказала Надия.

– Они должны были подождать. Еще сорока дней не прошло.

– А во время поста жениться нельзя.

Таким голосом она начинала говорить, когда злилась на него, и он понимал, что пора остановиться. Иногда ему хотелось сорвать с нее эту вечную вуаль невозмутимости. Чтобы и она разозлилась не меньше его.

– Жизнь должна замирать в такие моменты. Из уважения к мертвым, – не унимался он.

– Давай положу тебе еды. Нужно что-нибудь поесть. Сколько ты уже выпил?

– Не буду я есть. – Мистер Аммар наконец заметил того мужика. – Вон он! Видишь?

Надия на его слова не обратила внимания.

– Люди смотрят.

– Видишь, что творит этот мужик?

Наконец, она повернулась.

– Вижу. Очень милый мужчина. Женат на тете невесты. Той, что играет на арфе. Нас с ней еще не познакомили.

– Почему их музыку играть на свадьбе можно, а нашу нельзя? – спросил мистер Аммар.

– Все сразу видят по тебе, что ты не рад.

– Потому что я не рад. У невесты из выреза платья сиськи торчат. Я к ней подойти боюсь, того и гляди одна выпрыгнет.

– Халас[12], – отрезала Надия, и мистер Аммар замолчал. Жена взяла его под руку. – Я положу тебе еды. А потом мы поболтаем с Раедом и, может, сделаем несколько снимков. А еще мы будем улыбаться и пожимать всем руки. Общаться. И у тебя будет довольный вид.

– Я никому тут не хочу пожимать руку.

– Приехал твой племянник Маркус. Мы должны с ним поздороваться. Я рада, что он пришел, хоть ты и не позволил мне пригласить его сестру.

– Ее родной отец с ней не разговаривает. С чего бы мне ее приглашать?

– Аллах, пошли мне терпения, – пробормотала Надия, выпустила его руку и направилась к очереди в буфет.

Мистер Аммар смотрел ей вслед и вдруг заметил, что к нему направляется отец Эллен. Тесть Раеда. Бежать было поздно, так что пока мужчина пробирался к нему, он прикончил свой стакан «Грей гус». Седые волосы отца невесты торчали во все стороны, очки сползли с мясистого носа. И похож он был на белого Хусни из фильма «Гавар», человека, которого никто не воспринимает всерьез, как бы солидно он ни нарядился.

– По-моему, нам нужно выйти вперед, сфотографироваться, Валид.

– Хорошо. Схожу за женой.

– Нет, вроде сейчас только отцы. – Он хлопнул мистера Аммара по спине и подвел к краю стола, где стояли Раед и Эллен. – Расслабляетесь?

– Да.

– Вы же не против, что на свадьбе спиртное?

– Конечно. – Мистер Аммар продемонстрировал ему свой стакан. – Я уже говорил вам, мы христиане, а не мусульмане.

В доказательство он подозвал официанта, отдал ему пустой стакан и взял с подноса полный.

– Знаете, всегда лучше уточнить. Тогда разница культур перестает быть проблемой. – Он явно слушал мистера Аммара вполуха, махал другим гостям. А не дойдя до стола, остановился и обвел зал рукой. – Например, часть ваших гостей пришли в платках. Не получится же так, что через пару лет Рэй внезапно потребует этого от Эллен?

– Мы не мусульмане. – У мистера Аммара разболелась голова. – Это наши друзья.

– Точно.

– Наших гостей никто не заставляет носить платки, – он кивнул на стоящую рядом со своим мужем доктора Хамди. – Вон та леди – педиатр. У нее своя клиника в Бэй-Вью. А их дочь играет в футбол. За команду Мерилэнда.

– А во время игры она тоже в платке?

– Да.

– С одними вещами сразу все понятно. А о других… лучше спросить. – Отец Эллен пожал плечами. – Страна меняется. Вы честный труженик. И достигли в Штатах успеха, но не все, кто сюда приезжает, такие, как вы.

Мистер Аммар подумал о своей матери. Добрая, милая, про этого человека она бы точно сказала: «Кяльб ибн кяльб»[13].

Он взглянул на своего сына Раеда, который стоял рядом с эльфоподобной женой, и подумал: «Как ты можешь так со мной поступать?»

Молодые были красивые, как чертова картинка. Подошли мамы. Фотограф сделал еще несколько фото. Мистер Аммар выпил очередной стакан, но, поймав недовольный взгляд жены, от следующего отказался. Еще каких-то людей позвали фотографироваться – коллег, друзей, двоюродных братьев и сестер. Интересно, думал мистер Аммар, кто увидит эти фотографии через десять-двадцать лет? Может быть, его внуки? А через сорок лет и правнуки? Пусть видят, что он улыбается, но не слишком широко. Ведь сына он потеряет. Он уже его потерял. И если его внуки будут чувствовать себя в этом мире потерянными, без роду без племени, пусть знают, что он это предчувствовал еще до их рождения и заранее горевал.

– Жаль, ситти[14] Фейруз нет, – мрачно сказал Раед, когда они позировали для снимка «жених с отцом».

– Э-э-э… твоей бабушки? – спросила его крошечная жена.

Раед грустно кивнул, и все сочувственно загудели, хотя только что плясали танец под названием «купидон».

Лучше бы сын этого не говорил.

Теперь мистер Аммар снова мысленно перенесся в те последние дни в хосписе, когда мать ежеминутно начинала задыхаться. Он часами сидел с ней в палате, отгородившись от всего мира. Пищали приборы, а она, принимая его за давно умершего брата, ласково бормотала:

– Майкл, я так по тебе скучала. Где же ты был?

И он лгал, отчаянно желая ее успокоить. Притворялся Майклом, которому стоило лишь в комнату войти, как все начинали хохотать, и который из них двоих должен был остаться жить. Если уж раку нужно было кого-то забрать, пусть бы забрал его, а не Майкла.

Вот почему сейчас мистер Аммар, не удержавшись, ответил сыну:

– Тогда ты должен был почтить ее память.

– Хватит, бабá, – резко бросил Раед.

– Ты не уважаешь ее память. Сам не понимаю, почему я сюда пришел.

– Валид, – вмешалась Надия.

– Я всем вам говорю, – крикнул он по-арабски, – сам не понимаю, зачем я сюда пришел. Мне на этой свадьбе делать нечего.

Несколько человек попытались его успокоить. Подбежал старший сын Деметрий, тот, что всегда улыбался и флиртовал с женщинами. Дочь Ламия стояла молча, как всегда, а тут вдруг отошла, наверно смутилась. Вечно она от всего смущалась.

– Дядя Валид, – крикнул вдруг кто-то. А, это племянник Маркус, который с недавних пор с ними почти не разговаривает. – Дядя, давай-ка где-нибудь в другом месте.

– А ты чего вечно командуешь?

Маркус посмотрел на него с яростью, словно уже готов был схватить за грудки и отшвырнуть в сторону. А у него получилось бы, вот же зверюга, выше Раеда вымахал, шире в плечах и мускулистее.

– Сейчас не время.

– Мы, наверно, радоваться должны, что ты вообще пришел, – заорал мистер Аммар. – Счастье-то какое!

– Даю первое предупреждение.

– Что-что? Первое предупреждение? Насчет чего?

– Да хватит вам, – попытался растащить их Деметрий. – Пожалуйста! Это свадьба моего брата.

Раед шепнул что-то своей феечке, та повисла на руке отца, словно ее тощие ноги подломились, и куда-то с ним кинулась. К столу, оказывается, схватила кошку и обняла ее, словно та должна была ее утешить.

Раед взял мистера Аммара за руку и сердито шепнул по-арабски:

– Ты что, пьян?

– Ага. Так же, как Петр во время Тайной вечери. – Мистер Аммар обернулся к тестю сына и заорал: – Петр, слышал? Не Мухаммед, а Петр!

– Дядя, ты всех ставишь в неловкое положение, – закатил глаза Маркус.

Мистер Аммар разъярился. Он столько сделал для этого скота, когда у него мать умерла, а тот теперь смеет его учить?

– Рот открыл, да? Может, ты злишься на нас за то, что мы с твоей сестрой не разговариваем? Так?

Маркус вдруг притих.

– А знаешь что? С ней никто не разговаривает. – Вот так вот. Что племяша на это скажет? – Да и с чего бы? Мы тут ее не ждем. Пусть дальше тусуется со своим парнем… – Он шагнул к Маркусу ближе.

И тот вдруг ударил его в живот, резко и больно, будто прикладом винтовки. Жена потом сказала, хоть лицо пожалел. Гости заверещали, а мистер Аммар задохнулся – и от боли, что расцвела в животе, и от осознания, что Маркус надрал ему зад. Деметрий и Раед заорали Маркусу: «Убирайся!» Мистер Аммар, лежа на полу, видел, как его широкая спина мелькала в толпе, удаляясь в сторону выхода. Одни пытались поднять его, другие испуганно пищали, как цыплята.

– Почему тот здоровый парень ударил отца невесты?

– Может, полицию вызвать?

– Не надо болиции, – увещевала его жена. – Фсё карашо.

– Все нормально, ребята, – объявил Раед. – Никто не дрался, мой отец просто споткнулся. Несчастный случай.

Те, кто не видел, что произошло, подхватили эту версию и стали передавать дальше.

Вот так удравший Маркус перестал быть агрессором. А мистер Аммар в глазах гостей превратился в пьяного идиота, который опозорился на свадьбе сына.

– Я ухожу, – объявил он, вставая. – Это все неправильно. С самого начала было неправильно.

Он медленно пошел к двери, зажимая рукой бок. Дышать было больно, но он шел с гордо поднятой головой и смотрел в глаза встречным, пока те не отворачивались.

Раед за ним не пошел.

Обернувшись, он увидел, что сын обнимает свою жену, которая, в свою очередь, обнимает кошку, и смотрит ему вслед сердито и разочарованно.

Надия, однако, за ним последовала. Присоединились и еще пара человек.

– Я в порядке, – обиженно бросил он через пару минут, потому что никто так и не сказал, какой Маркус плохой, наглый и как ужасно он поступил.

Все явно считали, что он сам виноват, хотя бы отчасти. Вскоре народ стал расходиться. Даже Надия бросила:

– Пойду посмотрю, как там Раед.

Мистер Аммар в одиночестве бродил по коридорам «Шератона» и наконец оказался в пустом фойе. Стоял под огромной люстрой из множества стекляшек, каждая из которых, отражая свет, казалась больше и значительнее, чем была на самом деле. Все вместе они образовывали перевернутый конус – казалось, это луч света, который заберет мистера Аммара на небеса. Впрочем, может, ему вовсе не в рай дорога, подумал мистер Аммар, оглядывая богато украшенную комнату, все эти вазы с цветами, пушистые ковры, мягкие диваны и кресла. Плюхнувшись на диван, он уставился на конус люстры, казалось, нацеленный острием прямо ему в сердце.

А через несколько секунд услышал музыку. Она звучала все время, но он обратил на нее внимание только сейчас, когда перестал шевелиться. Звук мягко струился сквозь комнату, словно играли на кануне[15]. Мистер Аммар огляделся – в лобби он был один, музыка доносилась откуда-то сбоку. Поднявшись, он, шатаясь, побрел в ту сторону и очутился в помещении, смахивавшем на комнату отдыха для персонала. Официанты в черных брюках и жилетах почтительно слушали женщину, нежно, как ребенка, обнимавшую арфу.

Что за песню она играла и напевала, мистер Аммар не знал, но мелодия успокаивала. Тут он заглянул женщине в глаза и охнул.

– Вы? – Мистер Аммар протянул руку.

– Привет, – негромко поздоровалась она и, как раньше, склонила голову к плечу. – Какое совпадение.

– Господи. Я думал, никогда вас больше не увижу.

– Иногда я встречаюсь с семьями пациентов. Очень приятно бывает повидаться.

Она встала и ласково взяла его руку в свои. Так она тоже раньше делала, вспомнил он, сжимала его ладонь руками, сложенными, будто в молитве.

– Мы с вами в ту неделю многое пережили, верно?

Он вспомнил, как ее теплая рука гладила его по спине и придерживала четки, когда он рыдал. Руки у нее были не гладкие, а мягкие и в морщинках, как поношенные кожаные перчатки. Этими руками она приподнимала его мать, прикладывала стетоскоп к ее груди, а потом спине. Опускала губку в ведро, чтобы протереть ей ноги и ступни, сжимала расческу, приглаживая ее длинные седые волосы. А в конце в качестве финального акта милосердия она этими руками натянула простыню на мамино искаженное сморщенное лицо.

– Я отец жениха.

– Оу. А невеста – моя племянница. Вернее, племянница мужа. Я обещала, что сыграю для нее. Это старинная семейная песня.

– А ваш муж… он там?

– Да. Вы его видели? У него длинная борода.

– Мужик в юбке?

Она негромко рассмеялась.

– Я с таким удовольствием вспоминаю наши разговоры. – Она была добра к нему, так же, как его жена. – Это называется килт. Не сомневаюсь, вы такие видели. Он носит фамильный тартан.

Мистер Аммар хотел возразить, что все равно это юбка. Но решил оставить эту мысль при себе. Почему-то вдруг расхотелось расстреливать собеседника своим мнением. Сейчас ему казалось, что он скорее себе больно сделает, чем обидит эту женщину.

– Спасибо за все, что вы сделали. Для мамы.

– Я так рада была с ней познакомиться, пусть и только на несколько недель. Чудная женщина.

Он снова сжал ее руку. В горле пересохло, но мыслил он ясно.

– Вы придете послушать, как я играю?

– Там столько людей. – Он пожал плечами. – И никому из них я не нравлюсь.

– Не может быть.

– Нет, правда.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы послушали песню, – она погладила его по плечу. – Пойдемте?

И он пошел. Сел за пустой столик у самой двери и смотрел, как она перебирала струны, заставляя их издавать чудесные звуки, а сама вторила им своим милым голосом. Мистер Аммар вспомнил, что однажды вошел в палату, когда она пела его матери «Аве Мария». Надия обернулась и окинула зал взглядом, отыскивая его. Она всегда проверяла, все ли с ним в порядке. «Я вернулся, – хотелось ему ответить. – Я здесь. Я слушаю».

Хештег

Рания Махфуз

Впервые она увидела этот хештег в «Твиттере» утром во вторник. А вечером он попался ей в «Инстаграме»[16]. #Justice4Rasha. Рания не знала, ни кто такая Раша, ни почему ей требуется правосудие, так только, удивилась, почему столько ее друзей это перепостило. Однако всерьез разобраться времени не было, в то утро ее беспокоила собственная проблема.

Даже не проблема. По правде говоря, это был настоящий кризис. И, как обычно, решать все ей пришлось одной, без Юсефа.

Тем утром, когда по электронной почте пришло письмо, у нее и так уже все шло кувырком. В понедельник вечером Юсеф вернулся из поездки в Палестину. Она встретила его в аэропорту и отвезла домой, в машине молчала, мысленно сетуя, что краткий отдых от его переменчивых настроений закончился. Утром он встал и уехал на работу, она собрала Эдди в школу завтрак и учебники и присела выпить кофе и перевести дух.

Вот тогда, листая «Твиттер», она и заметила #Justice4Rasha. Но тут пришло ужасное письмо от директора. Дурацкая школа снова взялась за свое – действовала не с ней заодно, а против нее. Но в этот раз они не пытались перевести Эдди в другой класс или отобрать у него тьютора. В этот раз они угрожали оставить его на второй год. Ей пришло в голову, что бороться со школьной системой – все равно что стоять на берегу океана: ты из последних сил пытаешься удержаться на ногах, а он все тянет тебя к себе, пока ты не окажешься по колено в соленой воде. При этом холодные волны лупят со всей мочи, чтобы ты бросил все и отошел куда-нибудь, где будет теплее и безопаснее. Вот и школа тоже все делает, чтобы тебе не удалось устоять.

Сколько лет она потратила на сбор бумажек – школьных табелей, выписок из истории болезни, бланков с цифрами и аббревиатурами: 504, ИПО[17]. У нее уже никаких сил не осталось, и тем утром, столкнувшись с новой угрозой, Рания наконец признала: ей нужен адвокат.

Вот почему во вторник утром ей было не до «Твиттера». Она сидела на телефоне, обзванивала адвокатов, сравнивала расценки и листала последние публикации в группе «Родители особых детей» в «Фейсбуке»[18]. Три года назад, когда Эдди только поставили диагноз, эта группа ее просто спасла: там ей посоветовали провести сыну полное обследование, объяснили разницу между дислексией и дисграфией и научили, как рассказать тем, кто не в теме, что такое Аспергер. А самое главное, поведали, как общаться с учителями и директорами. Иногда она закрывала «Фейсбук», смотрела, как Эдди сидит за своим пластмассовым столиком, валяется на полу, раскрашивает картинки или катает по полу паровозики, и задавалась вопросом, как же так вышло, что этот прекрасный мальчик принес ей столько испытаний. А потом напоминала себе, что ему нужна мать-боец.

Юсеф в ее армию не вступил. Предоставил ей командовать на поле битвы. А сам вел себя как монарх: пожимал плечами, когда она побеждала, и винил ее за поражения. Когда он во вторник вечером пришел с работы, она рассказала ему новости. Разумеется, муж вспылил.

– Они не могут снова оставить его на второй год! Хотят, чтобы он в двадцать пять школу закончил?

«Я стою на берегу океана, – думала она, – пальцы стынут в ледяной воде, а пятки увязают в песке». Но ответить постаралась как можно спокойнее:

– Мне назначили встречу в пятницу до начала занятий.

Юсеф принялся разбирать чемодан.

– Если мы придем туда вместе…

– Меня две недели дома не было! Ты хоть представляешь, какой у меня завал на работе? Господи, разберись с этим сама!

Он швырнул одежду в корзину для грязного белья.

Она отстала от него, постаралась проявить понимание. Две недели назад ему позвонили из Палестины. Сообщили, что мать заболела, и он тут же улетел. Однако пока Юсеф у нее гостил, мать каким-то чудом выздоровела, и все же он, конечно, сильно устал. Она-то знала, как выматывают поездки домой. Ему пришлось навещать пожилых родственников, помогать им со всякими документами и даже съездить в Рамаллу на похороны двоюродной сестры.

Каждому из нас достается своя роль в спектакле судьбы, но иногда софит отворачивается от тебя и ты получаешь передышку. А бывает, он безжалостно светит в лицо и приходится из последних сил бормотать свой монолог. Ей уже доводилось сражаться: когда отец чуть не умер от рака, когда, спустя два года, у мамы едва не остановилось сердце. Она тогда отважно билась: искала врачей, возила больных на процедуры, заказывала лекарства, научилась делать уколы не хуже дипломированной медсестры, стала специалистом по радиационным препаратам.

– Ты наша скала, – восхищались родные.

Но ей эти слова больше комплиментом не казались. Наоборот, теперь ей в них слышалось пренебрежение. С Эдди она билась как рыба об лед, и никто не предлагал ей сходить куда-нибудь вместе пообедать. Никто не говорил: «Рания, расскажи, что ты чувствуешь»; «Рания, хабибти[19], присядь отдохни».

Вот о чем она думала в тот день, когда по соцсетям начал ходить хештег. В какой-то момент кузина из Сан-Франциско спросила, видела ли она его, но Рания не ответила. Она как раз разговаривала по «Зуму» с Самирой Авада, эсквайром. Та вот уже четырнадцать лет помогала людям бороться со школьной системой. Из списка адвокатов Рания выбрала ее за арабское имя.

– Против семей, которых представляю я, система бессильна, – объясняла адвокат резким хрипловатым голосом.

Рании легко было представить ее в суде, как она смотрит на судью через толстые очки в черной оправе, как бы говоря: «Посмей только пойти мне наперекор». Впрочем, в суде она наверно бывала редко. Если верить публикациям в «Фейсбуке», адвокаты по большей части заседали в кабинетах школьных директоров, ругаясь с учителями и администраторами.

– Я дружу с мамой Джонни Даваса, мы вместе состоим в группе «Родители особых детей», – рассказала Рания адвокату. – Она говорит, вы им очень помогли.

– Я не могу раскрывать подробности про случаи с другими детьми и другими семьями.

– О, конечно… Я и не собиралась спрашивать!

– Я даже не имею права подтвердить, что занималась их делом.

– Я не… Я не пыталась… Я просто…

– Вы не просили меня разглашать информацию.

– Точно. – Рания замялась. – Английский у меня оставляет желать лучшего. Может быть, вы говорите по-арабски?

– Говорю. – И Самира Авада, эсквайр, перешла на арабский. – Но вы не должны нанимать меня только потому, что я знаю арабский.

– Нет, что вы, – ответила Рания по-арабски.

Помолчав с минуту, они снова перешли на английский.

Встречу с директором назначили в пятницу утром. Самира Авада, эсквайр, сказала, что будет лучше, если придут оба родителя. А Рания пропищала в ответ:

– Мы попробуем. Муж только что вернулся из дальней поездки. У него много работы.

– Я стараюсь не ради вас и вашего мужа. Мой клиент – ребенок, его интересы я и отстаиваю, – отрезала Самира Авада и, помолчав, продолжила: – Советую вам прийти вместе с мужем.

Именно такой арабской женщиной Рания и хотела быть – сильной, решительной. Из тех, кто может не спрашивать мужа, а просто поставить перед фактом: «Ты должен пойти – и все». До того как стало понятно, что ей нужно постоянно находиться рядом с Эдди, она работала, руководила отделом в библиотеке. Тогда она не спрашивала, а раздавала указания, и сейчас ей отчего-то казалось, что она предала себя прежнюю.

С этим адвокатом, думала Рания, у нас точно все получится. Ее никто не напугает. Еще бы, с такими-то очками!

Закончив разговаривать, Рания встала, потянулась и пошла к дивану. Эдди спал, уткнувшись лицом в подушку. Она поудобнее устроила его и принесла из спальни клеенку. Аккуратно приподняла худенькое тельце сына и подоткнула клеенку ему под попу. Эдди вот-вот должно было исполниться семь, аварий за последние три месяца не случалось, а до этого их еще полгода не было, и все же лучше было не рисковать новой мебелью.

Рания занялась ужином. После двух недель в Палестине Юсеф, должно быть, устал от арабской еды. Тетушка, наверное, каждый вечер кормила его мансафом из баранины и другой тяжелой пищей. Рания решила запечь курицу, бросила варить пасту, включила разогреваться духовку. И тут зазвонил телефон.

Мама даже не поздоровалась.

– Йа хабибти, это правда?

– Мама? Привет! Что правда?

– Ты что, не видела хештег? Не читала все эти публикации?

* * *

Вечером она заговорила об этом с Юсефом.

– Хабиби, тут по «Твиттеру» ходит одна история…

Оторвавшись от ноутбука, он сурово глянул на нее.

– Про Рашу, твою двоюродную сестру. Это ведь она умерла, пока ты гостил у матери?

– Да, я же был на похоронах. Она погибла через день после того, как я прилетел.

– Ты сказал, она упала.

– Да.

– Но там хештег…

– Какой хештег?

Муж соцсетями не пользовался. Рания же зарегистрировалась в «Фейсбуке» и «Твиттере», когда работала в библиотеке, а после много общалась в группах для родителей особых детей.

Она рассказала про #Justice4Rasha, объяснила, что в Рамалле и Иерусалиме все требуют правосудия. И в Тель аль-Хилу тоже. Показала ему публикации. Бóльшая часть была на арабском, только последние две на английском. Юсефа бросило в пот, он стянул свитер. Весь интернет пестрел фотографиями Раши – последние снимки, на которых она сидела где-то с друзьями, были сделаны незадолго до ее смерти. Пока что история бурно обсуждалась только в соцсетях, но уже успела появиться и заметка в англоязычной иерусалимской газете.

А еще какая-то блогерка с ником Афина из Палестины опубликовала на своем сайте две статьи о случившемся на арабском.

Рания прочла их, пока Эдди спал. Блогерка в резкой форме требовала правосудия. «Необходимо провести расследование, – писала она. – Иначе получится, что жизни женщин ничего не стоят». Рания передала Юсефу телефон и наблюдала, как менялось в процессе чтения его лицо, пост она знала наизусть.

Афина из Палестины утверждала, что Раша ниоткуда не падала. Это родственники забили ее до смерти, проломили череп, а после сбросили тело с утеса. На голове погибшей, за левым ухом, обнаружили частицы камня, который лежал вовсе не на склоне холма, а во дворе ее дома. По словам Афины, семья просто сымитировала несчастный случай: брат привез тело убитой Раши на обрыв и сбросил вниз. Друзья Раши рассказывают, что она была благоразумной девушкой и никогда не гуляла одна. Да и что бы ей делать на пустынной дороге? Почему бы не отправиться на прогулку в центр? Как поступают все и как всегда поступала сама Раша?

– Мы не верим в версию семьи, – провозглашала Афина. – Мы обвиняем в убийстве родственников погибшей. Требуем #Justice4Rasha!

– Какая чушь, – бросил Юсеф, телефон в его руке дрожал.

– Там есть ссылка на видео.

– Какое видео? – рявкнул он.

Рания включила ролик, который сняла соседка из окна второго этажа своего дома. Вручила телефон мужу и вышла из комнаты.

Она уже дважды это прослушала. На экране появлялось трясущееся изображение окна в доме Раши. Рания сразу узнала и крыльцо в два лестничных пролета, и богатые металлические арабески. Она бывала тут пару раз, когда они с Юсефом после свадьбы навещали его родню. Принимали ее очень тепло, угощали кофе, шаем[20], арбузом, виноградом и пирогами. Рания просто не могла заставить себя в третий раз слушать несущиеся из окна сдавленные крики:

– Господь свидетель, я не виновата! Бабá, мама, пожалуйста!

Затем хриплое измученное:

– Ма-а-а-а-ма!

И шепот соседки:

– Какого черта они там творят?

– Пойду посмотрю, – ответил ей некто невидимый.

А она ему:

– Лучше в полицию позвоним. Ее отец чокнутый.

Нет, слушать это в третий раз она не собиралась. Просто сидела в спальне и рассеянно вытирала пыль с комода влажной салфеткой, пачки которых валялись по всему дому. Водила душистым лоскутком по флаконам духов, свадебному фото в золоченой рамке и шкатулке с драгоценностями, которые не носила с тех пор, как родился Эдди. Не считая обручального кольца из белого золота с бриллиантом, который теперь казался на руке неестественно большим. Это кольцо она ненавидела, потому что продала себя за него. Первое было простым. А это ей подарили, когда она согласилась остаться дома.

Юсеф вошел в спальню и швырнул телефон на кровать.

Она боялась задавать ему вопросы. И ненавидела себя за это. За то, что так нервничает рядом с мужем. Когда она такой стала?

– Она, черт возьми, упала с обрыва и разбилась. Разбилась! – выплюнул он. – Нам и без того нелегко приходится…

– Ладно.

Рания отвернулась к комоду и принялась снова и снова вытирать салфеткой блестящую поверхность.

– Эта блогерша нарочно раздувает скандал. А соседка – сука. Пойду позвоню дяде.

Муж вышел, а Рания все сидела и оттирала с комода несуществующее пятно.

* * *

Первая статья на английском появилась в онлайн-выпуске «Бритиш дейли» в тот день, когда Рания встречалась с Самирой Авада, Эсквайром. Ссылку ей кинула Мама, приписав: «Что говорит Юсеф?»

«Говорит, они врут».

«Иншалла[21]. Надеюсь, они не виноваты».

Рания сидела в элегантной приемной с оливковыми обоями и мебелью красного дерева.

Хештег #Justice4Rasha уже гулял по всему интернету в сопровождении селфи молоденькой девушки, сделанном в книжном магазине на территории кампуса. На снимке Раша весело улыбалась, такая милая – лицо сердечком, круглые щеки и прекрасные светло-карие глаза. Еще по соцсетям ходил портрет Раши, написанный каким-то художником. Здесь глаза у нее были больше, глубже и печальнее. Оставалось надеяться, что она не всю свою короткую жизнь была такой грустной.

Секретарь адвоката оторвалась от компьютера и пообещала Рании, что ее скоро позовут.

– Разговаривает по телефону с клиентом, – вежливо объяснила она.

Рания как раз начала было вставать, но на этих словах села обратно и поблагодарила.

Она никак не могла вспомнить, видела ли Рашу лично. Может быть, мельком, в Тель аль-Хилу, когда они с Юсефом только поженились. Тем летом, когда они, незадолго до ее беременности, ездили в Палестину. Специально собрались, чтобы познакомиться со всей его родней, которая не смогла прилететь в Штаты на свадьбу. Семью Раши она запомнила – коренастый муж, маленькая жена, много детей. Четверо? Пятеро? В статье писали, что братьев у Раши было четверо. Никого из детей Рания не помнила, но тогда, десять лет назад, они, должно быть, еще в младшие классы ходили. Раша, наверное, в тот день играла в саду с братьями или помогала матери нянчить младших.

Вот дядю она запомнила хорошо – это был изможденный сердитый мужчина, проклинавший влияние Запада.

– Вот и ты носишь американские джинсы и говоришь по американскому телефону, – заявил он Юсефу, недовольно качая головой.

Все в комнате незаметно закатили глаза. Рании он пожал руку и глянул на нее так, словно видел перед собой очередное юсефово колониальное приобретение.

Когда Ранию наконец вызвали к адвокату, она встала и, как ребенка, прижала к груди толстую папку. В ней помещалась вся ее жизнь, тщательно рассортированная и размеченная наклейками: «Медицинские заключения», «Отчеты учителей», «Закон о праве на бесплатное школьное образование», «Устав школы» и так далее.

Самира Авада, эсквайр, высокая грозная женщина, крепко взяла ее руку в свои.

– Давайте-ка посмотрим, что у вас здесь.

Разбирая бумаги, она задавала вопросы, время от времени просила найти тот или иной документ и, наконец, спросила:

– Вы хотите, чтобы он перешел в первый класс, так?

– Психолог считает, что он готов.

– А вы как считаете? Готов он? С социальной и эмоциональной точки зрения?

Да, Рания считала, что сын готов. Но доказательств у нее не было.

Зато вчера на детской площадке Эдди неловко подобрался к компании девчонок, лазавших по перекладинам. Сначала те не обращали на него внимания, но потом все же приняли в игру, и вскоре он уже вместе со всеми раскачивался на турнике. Рания строго следила, чтобы девочки не издевались над сыном, а просто играли с ним вместе (так все и было). Она всегда знала, что Эдди просто нужно предоставить больше возможностей. Больше контактов с детьми его возраста.

– Если вы настроены серьезно, я готова бороться.

– Как думаете, мы победим?

– Уалю? – оскорбленно ахнула Самира.

Рания рассмеялась – забавно было снова услышать это многозначное словечко. В данной ситуации его, наверное, можно было перевести как излюбленное американское: «Вы хоть понимаете, с кем имеете дело?»

Пока Рания сидела в кабинете, Самира позвонила в школу и поговорила с директором.

– Я представляю интересы Эдварда Махфуза и его родителей.

Встречу назначили на следующую неделю.

– Ваш муж придет?

– Я спрошу.

– Спросите, пожалуйста.

* * *

В последний раз они с Юсефом были счастливы в день, когда родился Эдди.

Странно, но поначалу ей даже нравился его угрюмый характер. Познакомились они в северной Виргинии на фестивале арабской культуры, из тех, где грохочет музыка, а на танцполе все танцуют дабке, извиваясь, как змеи. Рания, хоть и выросла в большой шумной семье, на таких мероприятиях всегда подпирала стену в уголке и лишь наблюдала за всеобщим весельем. Там ее и нашел Юсеф. И они вместе удрали от громкой музыки и танцев во двор выпить пива.

Его густые курчавые волосы постоянно падали на глаза, передние зубы слегка находили друг на друга. После свадьбы Юсеф признался ей, что ужасно этого стесняется, но в Рамалле у него не было возможности ходить к дантисту.

– Так сходи здесь, – убеждала она, но он только отмахивался.

Говорил, в Америке нельзя швыряться деньгами, нужно вкалывать и копить на будущее, еще и сердился, будто она предлагала какие-то глупости. Нужно всего лишь пореже улыбаться, и дело с концом.

Родителям Юсеф понравился; правда, бабá огорчался, что он не слишком разговорчив.

– Сидит тихо, как мышка. Ты ему скажи, надо быть пообщительнее.

– Просто он интроверт.

– Слишком уж он серьезный.

– Бабá, отстань от Юсефа. Он хороший парень.

– И одевается слишком серьезно. Всегда в темном.

– Теперь у него есть фиолетовая рубашка, – отшутилась она. – Я подарила на Рождество.

Когда родился Эдди, муж переменился. Стал еще мрачнее. Рания тогда решила уйти на полставки, чтобы проводить больше времени с ребенком, этим он и объяснял свое дурное настроение.

– Я просто беспокоюсь из-за денег.

– Зато мы отлично экономим на детском садике. Я бы всю зарплату за него отдавала.

– Знаю. Ты огромную работу делаешь. Невероятная мама, – постоянно повторял он.

Но как только стало ясно, что Эдди отстает в развитии, она перестала быть невероятной матерью.

– Ему уже пора буквы знать. А он даже карандаш правильно держать не умеет. Чем ты с ним целыми днями занимаешься?

И даже то, что Эдди официально поставили диагноз, не изменило его скептического отношения к ее материнским талантам.

– Теперь вся семья узнает, что мой сын… неполноценный, – с горечью бросил он, когда им объявили, что Эдди лучше еще на год остаться в детском саду.

В его устах это прозвучало как «неизлечимо больной». Юсеф вел себя так, будто судьба сыграла с ним злую шутку. Рания постоянно напоминала ему, что на самом деле Эдди очень умный, и пускай учиться ему будет сложнее, чем другим детям, но ничего невозможного в этом нет. Но это не помогало, от раздражения Юсеф раздувался, как воздушный шар, и вот она уже прыгала вокруг него на цыпочках, чтобы не разозлить еще больше. А однажды, вешая в шкаф его рубашки и скатывая разноцветные носки, вдруг подумала с ужасом: а что, если бы Эдди родился с серьезными отклонениями? С синдромом Дауна или ДЦП? Во что бы тогда превратился ее брак? Точного ответа на этот вопрос у нее не было, но отчего-то она не сомневалась, что осталась бы с бедой один на один.

* * *

На встречу в школе Юсеф не явился.

– Это очень настораживает, – заявила Самира Авада, эсквайр, сверля Ранию взглядом.

Она правда пыталась. Но как было объяснить Самире Авада, эсквайру, что муж не одобрил ее выбор адвоката?

– Знаю я ее… Развелась с мужем и теперь живет с каким-то американцем. Даже ребенка завели, а сами не женаты.

– Оу. – Рания замолчала, обдумывая новую информацию. Самира казалась такой сдержанной, даже закрытой, может, как раз потому, что Рания была арабкой. – Даже если так, какая разница? Адвокат она отличный.

– Мне она не нравится.

– Ты ее не знаешь, – рассердившись, отрезала Рания.

Да как он смеет сначала все на нее сваливать, а потом критиковать? Юсеф злобно зыркнул на нее, она же спокойно добавила:

– Раз уж этим делом занимаюсь я, просто доверься мне.

А что еще она могла сделать?

Утром он вообще заявил, что именно она несет всю ответственность за Эдди.

– Ты же сама работу бросила, даже на полставки, чтобы заниматься ребенком. Так что давай уж я буду решать внешние проблемы, а ты внутренние.

Рания знала, ее родители тоже так жили, но почему-то ей казалось, что у них все было устроено по-другому. Мама в своих деревянных башмаках готовила обед, развозила пятерых детей по школам и кружкам на старенькой колымаге, убирала в доме и одна ходила на родительские собрания. Бабá вставал до рассвета, заводил грузовичок и гнал в университетский кампус, где до десяти утра продавал сэндвичи с яйцом, с десяти до двух – хот-доги и стейки, а с двух до четырех – кофе и бублики. Потом он, совершенно разбитый, возвращался домой, а мама терпеливо и аккуратно собирала его заново – наливала чай, массировала виски, обнимала за плечи, пока он дремал в кресле перед ужином. Поев, бабá готов был играть в таулю и смотреть «Джеопарди». А в девять уже крепко спал в комнате с наглухо занавешенными окнами. Так было по будням. Но в субботу и воскресенье бабá принадлежал семье – вытирал пыль, пылесосил, подстригал газон, ходил вместе с мамой за продуктами. Закупались они в том же супермаркете, где отец брал мясо и хлеб для работы. По воскресеньям, даже в холодную погоду, мама потягивала кофе, бабá жарил на веранде стейки, а соседи смотрели на них из окон и качали головами. Да, в семье родителей тоже существовало разделение обязанностей, но без таких жестких рамок.

Учитель на встрече расписывал, как у Эдди «хромает социализация». Ранию от его речей охватывало отчаяние. Затем вмешалась директор и окончательно ее добила:

– Конечно, снова оставить Эдди в детском саду не самое лучшее решение. Вот почему нам кажется, что наша школа просто не подходит ребенку с такими особыми потребностями.

– Вы хотите его выгнать? – ахнула Рания.

Но Самира сжала ей руку, а затем обратилась к директору, прося объяснить, как это ограниченные ресурсы школы мешают педагогическому составу помочь Эдди добиться успеха. На что директор выложила на стол список других школ округа, «где потребности Эдди смогут удовлетворить лучше».

Рания в панике обернулась к адвокату.

Самира Авада, эсквайр, улыбалась.

Директор закончила свою речь, но Самира даже не шевельнулась, чтобы взять со стола список школ.

– Нам с вами обеим прекрасно известно, что ничего выдающегося Эдди не требуется. Только лишь то, на что он имеет право по закону, – холодно бросила она.

– На самом деле…

– Я не закончила.

Умей лед говорить, его голос звучал бы точно так же, как голос Самиры Авада, эсквайра, когда она хотела кого-то осадить.

Всех даже слегка передернуло.

– Видите ли, – продолжила Самира Авада, эсквайр, – у директора нет права решать, что, несмотря на горячее желание, он все же не в состоянии удовлетворить потребности одного из учеников. Как я понимаю, именно это вы сейчас и пытались нам сказать. Позвольте вам напомнить, что вы обязаны удовлетворить потребности любого ученика и помочь ему, цитирую, «добиться успеха в учебе». И я намерена проследить, чтобы вы выполнили свои обязанности.

Вот и все. На этом они стушевались.

Рания понимала, что ей еще не раз придется ходить на встречи, но в целом все было кончено. Ведь если они будут стоять на своем, объяснила Самира Авада, эсквайр, округу придется оплатить Эдди очень дорогостоящее обучение в частной школе, которая принимает учеников, испытывающих трудности в учебе.

Рания села в машину и откинулась на спинку сиденья. Потом развернулась и изо всех сил ударила кулаком по подголовнику пассажирского сиденья. Забирать Эдди из садика она ехала с широкой улыбкой на лице. Давно уже будущее не представлялось ей в таком розовом свете. Теперь ее сын перейдет в первый класс и получит все, что ему необходимо. Эдди по дороге домой пересказывал ей историю про гусениц, которую им читали в детском саду.

– У нас тоже есть гусеницы.

– Конечно, мы же часто с тобой видим их во дворе.

– На крыльце. И на моих качелях.

– Тебе они нравятся?

– Обожаю их. Хочу забрать одну домой.

– Хорошо, хабиби. Мы построим ей симпатичный домик.

* * *

Вечером в сети появились новые подробности. Афина из Палестины победно сообщила, что собирается выложить у себя в блоге видео, которое сняла еще одна соседка Раши. Хештег опять завирусился, разнося по всему миру новый кусочек этого пазла.

Рания смотрела новый ролик очень внимательно. В шестидесятичетырехсекундном видео, которое сняла женщина из дома напротив, было отлично видно, как братья вытаскивают Рашу из машины и волокут в дом. Девушка кричала, но брат закрыл ей рот рукой, а потом дверь за ними захлопнулась. За стеклом мелькнуло нечеткое лицо – какой-то мужчина задернул шторы. В доме снова закричали, но вскоре крик оборвался.

– Что они делают? – спросил голос за кадром.

– Господь, смилуйся над ней, – пробормотал другой.

В шесть позвонил бабá спросить, видела ли Рания ролик.

– Соседи говорят, будет эксгумация тела. Что сказал Юсеф?

– Он еще не приехал с работы. Сначала я сообщу ему хорошие новости про Эдди.

Когда Юсеф вернулся, Рания рассказала ему, как прошла встреча, он довольно кивнул. Но стоило ей показать ему видео, как его настроение изменилось.

– Что за черт? – начал он орать, даже не досмотрев ролик.

Рания никогда еще не видела, чтобы он настолько терял самообладание.

– Хабиби, возможно, они правда это сделали. Подумай об этом. Может, они что-то говорили?

– Не делали они ничего! Я их знаю. Я с этими людьми вырос. Твой брат мог бы так поступить? – разъярился он.

– Нет, конечно.

– А как бы ты реагировала, если бы кто-то сказал тебе, что он такое сделал? – Он вцепился в свои курчавые волосы и глянул на нее с отвращением. – Оставь меня в покое.

Рания ушла в каморку для стиральной машины. Муж едва обратил внимание на то, что они победили школьную систему, оживился только при виде ролика. Она в жизни не видела, чтобы он так подпрыгивал.

В машинке, уже пованивая плесенью, лежала одежда, которую Юсеф брал с собой в поездку. Наверное, он вытащил все из чемодана и сразу бросил стирать, а переложить в сушилку забыл. Рания стала вытаскивать белье, хотела проверить, придется ли перестирывать, и вдруг в ужасе уставилась на попавшую к ней в руки фиолетовую рубашку.

– О Господи… О Господи!

С бьющимся сердцем она выскочила из ванной. На лестнице пустилась бегом, вбежала в комнату Эдди, где мальчик, сидя на ковре, играл в лего. Юсеф, замерев в дверях, в шоке смотрел, как она забрасывает в сумку одежду, не выпуская из руки телефон.

– Попытаешься удержать меня, я позвоню 911.

– Какого хрена с тобой случилось?

– Стой, где стоишь! – рявкнула она.

Эдди расплакался. Она подхватила его на руки и бросилась прочь. Из машины в истерике позвонила родителям.

– Сдай к обочине! – велела мама. – Сейчас же сдай к обочине. С тобой ребенок!

Она свернула на парковку пиццерии на Хьюстон-стрит. И, задыхаясь, выговорила:

– Мужчина на видео. Тот, в окне. Посмотрите на мужчину в окне!

Юсеф звонил весь вечер и все утро, но к телефону подходил бабá.

– Она говорит, это ты. И теперь, посмотрев внимательнее, я тоже понимаю, что этот человек похож на тебя. – Пауза. – Может быть. Всему можно найти объяснение. Но сейчас они здесь. И останутся здесь, а ты будешь уважать мой дом и мои желания.

Существует закон, доказывал Юсеф бабá. Рания увезла его ребенка в другой штат.

– Сегодня будет эксгумация, – ответил бабá. – Беспокойся лучше о законах твоей родной страны на случай, если все, о чем говорят, окажется правдой.

Она боялась, что однажды ночью Юсеф может ворваться в дом, забрать Эдди, избить ее и родителей. Поэтому ее брат Мурад заявился к ним с дорожной сумкой и заявил, что поживет здесь, пока все не уляжется.

На третий день Рания позвонила в школу и объяснила, что по семейным обстоятельствам им пришлось уехать из города.

На четвертый день в соцсетях появились сообщения, что, по результатам аутопсии, Раша была беременна. А Афина из Палестины прямым текстом написала то, на что намекала уже пару недель: Рашу изнасиловал ее собственный дядя.

В тот день Юсеф захотел с ней поговорить. Она предупредила, что включает громкую связь.

– Они сказали, что им просто нужно с ней побеседовать. И что собраться должна вся семья. Вот почему мне позвонили. – Он помолчал. – Она всю неделю не являлась домой, пряталась у подруги. Может, догадывалась… Я… я так давно там не был. Не ожидал, что они в такой ярости. Не думал, что они хотят ее убить.

– Кто это сделал? – Рании стало дурно.

– Первым ее ударил Ваел. Кирпичом. Но они все… – Голос его задрожал и сорвался. – Они все били ее по очереди.

– Казнь устроили? – вмешался брат Рании. – Хочешь сказать, во всем доме не нашлось ни одного настоящего мужчины?

– Ты тоже ее бил? – спросила Рания.

– Нет! Клянусь!

– Но и остановить их не пытался.

– Пытался, но они так разозлились, особенно когда… – Он помолчал. – Когда она обвинила дядю. Тогда Ваел и вышел из себя.

– Может быть, она говорила правду.

– Дядя этого не делал! Я даже не могу Ваела винить. Представь, что кто-нибудь сказал бы такое про твоего отца. У нее был парень, – резко добавил он. – Наверное, подпортила себя и хотела избежать наказания.

– Не думаю, что моей дочери и внуку безопасно находиться рядом с тобой, – вмешался бабá. – Они останутся здесь.

На этом они повесили трубки.

За следующие несколько дней полиция Западного Берега арестовала братьев Раши, новость, наконец, попала в блоги и «Нью-Йорк таймс», а Рания поняла несколько вещей.

Во-первых, ее браку конец. Не станет она жить с человеком, который считает, что женщина может себя подпортить.

Во-вторых, мать Юсефа вовсе не болела. Его вызвали домой, чтобы он поучаствовал в убийстве или даже возглавил расправу.

В-третьих, он клялся, что и пальцем Рашу не трогал. Но ведь это он задернул занавески.

В-четвертых, она ему не верит.

– Нам придется еще немного пожить у вас, – сказала она родным.

– И найти адвоката, верно? – осторожно уточнил брат.

– Адвокат у меня уже есть. – Рания вдруг ощутила всю иронию ситуации.

– Адвокат по разводам?

– Нет. Но она подскажет, где найти нужного. И самого лучшего.

Она пошла в комнату для гостей, где Эдди смотрел телевизор. Сын показал ей банку, которую нашел у бабушки в кладовке.

– У них тут тоже есть гусеницы. Пойдем искать, – предложил он.

– Отличная идея. Сделаем в крышке дырочки и посадим ее в банку.

– Да. Ненадолго. А потом выпустим.

Позади вас – море

Мейсун Баляди

Когда Рима сообщает мне, что леди живет в Гилфорде, я задираю цену на пятьдесят баксов. Сестра говорит, ты что, это харам, она такая же палестинка, как мы, родители у нее простые люди, Бог мошенников наказывает. А я отвечаю, да ладно, она в чертовом Гилфорде живет. Бог меня поймет.

Еще, говорю, мне с сегодняшнего дня дважды в неделю будет нужен «Бьюик». Обычно сестра ездит на нем на работу, но обещает что-нибудь придумать. Днем она работает в больничной столовке и иногда добирается до места пешком, но сегодня в Балтиморе двадцать пять градусов. На ее месте я, если честно, все равно пошла бы пешком. Я вообще люблю ходить. Я бы и на работу добиралась на своих двоих, если бы не сыновья миссис Алессандро. Они прошлым летом вернулись домой и теперь целыми днями сидят на углу, бухают и свистят проходящим мимо девчонкам, будто мы не с детства знакомы. Мама боится чернокожих парней с Чарльз и Тридцать третьей и латиносов, что толкутся перед «Севен Илевен» (Торри почему-то не считается). Если она начинает гнать эту пургу при Габриэле, сыне Римы, пацан в ярости выскакивает из комнаты, но я-то терпеливее. Стараюсь ей объяснить, что они там занимаются тем же, чем я: ищут работу. Доллары на деревьях не растут. Хотя кто их знает, у нас на районе и деревьев-то нет.

Интересно, и как это бабá много лет назад расписал маме Америку, что уговорил ее бросить родную деревню и сесть на самолет до Балтимора. Должно быть, твердил: «Алла карим, как прекрасно мы заживем!» Может, даже рассказывал сказки про тротуары из золота. Мне-то откуда знать? Я про бабá вообще ничего не помню, незапланированный ребенок, аж через четырнадцать лет после Римы родилась, а через пару лет отец взял да и помер (наверно, это мое рождение так его доконало). Что мне точно известно, так это что мама никогда в жизни сама не уехала бы из Палестины. Она считает, что Америка – это злая шутка, которую сыграл с ней Бог.

Рима помнит бабá. Она уже и в четырнадцать была зла на весь мир. А когда ей стукнуло пятнадцать, бабá заболел, и после уже никто не мог с ней сладить. Сама всегда говорит: «Мама со мной не справлялась. А бабá семь дней в неделю работал в торговом центре у мистера Аммара, по вечерам еще уборщиком в больнице подрабатывал. А когда в “Аладдине” рук не хватало, мыл там посуду. Потом вообще умер. Некому было за мной следить».

Рима сейчас работает в той же больнице. Ее потому туда и взяли, что все помнили доброго старичка Джибрила, который говорил со смешным акцентом и постоянно дымил сигариллами.

«Мы все время просили его сказать “стирка” и “глажка”», – вспоминали сотрудники.

Смешно им казалось, как бабá произносил Р и Л.

Ублюдки вы, думает Рима, но не станешь же отказываться от тринадцати баксов в час, вот и приходится улыбаться и кивать. Мы все так делаем, когда хотим чего-то добиться от белых: держим свое дерьмо при себе, забираем чек и благодарим Бога, что теперь можем раз в году сходить к зубному.

Торри Рима встретила незадолго до смерти бабá. Это сейчас он растолстел, а тогда был симпатяга и болтун. Благодаря его обаянию и зеленым глазам нам и достался Габриэль. Залететь – харам, но мама говорит, аборт еще хуже. Мне всего три было, когда Габриэль родился. Такая вот у меня семья: я, зомби-мама, которой все соседи сочувственно цыкают вслед, Рима и Габриэль, в свои семнадцать уже усатый. Еще Торри иногда, когда они с Римой снова сходятся.

Сейчас Торри сидит на кухне, ест овсянку и тупит в «Твиттер».

– Куда это так рано собралась?

– Работаю сегодня.

– Опять у той чокнутой суки с Фолз-роуд?

– Нет, к счастью.

В последний раз я работала у одной леди, которая три дня кряду отказывалась мне платить, в итоге пришлось сказать, что без денег я от них не уйду. Она все орала, что муж у нее адвокат и она заплатит мне как-нибудь потом, потому что наличных в доме не держит. В итоге реально позвонила своему мужу на работу и велела со мной разобраться, а я испугалась и вызвала единственного знакомого мужика, который мог бы за меня заступиться. Ее муж увидел Торри, дал мне триста баксов и велел на хрен убираться из его дома.

– Сегодня какая-то новая дама, из Гилфорда, – объясняю я. – Далия Аммар. По-моему, она с Римой вместе в школе училась. Палестинка, как и мы.

– Это ни хрена не значит. Они иногда даже хуже. – Торри рукавом вытирает молоко с подбородка.

– Родители у нее очень милые. Старая гвардия. А она, видно, удачно замуж выскочила.

Еще как удачно! Попала в семью Аммар, которой принадлежит несколько торговых центров в городе.

Торри фыркает и показывает мне смешную гифку в «Твиттере». Парень на ней сунул морду в почтовый ящик. А подпись гласит: «Когда ждешь чека на возврат налога». Мы смеемся, потом Торри встает.

– Ладно, позвони, если буду нужен.

– Работаешь сегодня? – спрашиваю.

– Ага, но я на связи. Рад буду кому-нибудь навалять.

Торри ведет себя как шпана, потому что такой он и есть. Сыновья миссис Алессандро всегда в дом прячутся, когда он проходит мимо. Не дай бог он их заметит. Но я видела, как он плакал, когда Габриэля крестили, и как однажды всхлипывал в комнате ожидания в больнице, когда Риме вырезали аппендицит. Уткнулся в колени и рыдал как ребенок, и никто во всем мире не мог его успокоить, пока не вышел врач и не заверил его, что все позади.

Я веду «Бьюик» осторожно. Обивка у сидений настолько старая, что поролон пузырится под ней, как целлюлит.

Выхлопная труба висит, как живот у беременной, так что на лежачих полицейских приходится быть особенно аккуратной. Рима купила тачку у болгарина, который моет посуду у них в кафе. Он дал ей неделю погонять на ней и только потом забрал наши общими усилиями накопленные пятьсот долларов.

На светофоре на Чарльз-стрит я понимаю, что хочу есть. На прошлой неделе во «Все за доллар» продавали рамен для микроволновки, две пачки за доллар, и я всю полку смела. Но мы с Габи уже его доели, я просто обжора, а он ночами готовится к выпускному экзамену. Нужный дом уже близко, но времени еще полно, – пожалуй, куплю себе что-нибудь на обед. Никогда не знаешь, покормят тебя хозяева или нет, хоть ты десять часов у них проторчи. На Чарльз есть маленький магазинчик, я заезжаю на парковку и останавливаюсь между «Ауди» и «Теслой». Выходя, аккуратно открываю дверь, чтоб не поцарапать алый бок «Теслы», и думаю: охренеть! Ручки утоплены в борта, интересно, как эту хреновину вообще открывают? Заглянув в окно, вижу на приборной панели штуку вроде айпада. Ну и ну, глаз не оторвать. И тут вдруг ручки сами собой выезжают из дверей, будто на космическом корабле.

– Простите, – гундосит парень, одетый, как я, в джинсы, футболку и кроссовки.

Ну не совсем как я, у него-то все брендовое, сплошь логотипы, половину из которых я даже не знаю, хоть они, наверное, какие-то известные – лев, дерево, крокодил. Зато у самого парня такой вид, будто он на природе не бывал никогда. Таращится на меня, сжимая в руке металлический термос для кофе, тоже какой-то фирмовый.

– Извините.

Мне, чтобы закрыть дверь, приходится надавить на ручку и придержать ее. Вхожу в магазин, пожилой белый мужик здоровается и улыбается мне. Я медлю с минуту, вдруг ему надо проверить мою сумку. Но, похоже, в его должностные обязанности входит только говорить «здрасте».

У отдела выпечки становлюсь за женщиной в юбке и на каблуках, которая заказывает кучу каких-то неизвестных мне штук. Она оборачивается с улыбкой, потом окидывает меня взглядом и тут же отводит глаза. Ой, да и не пошла бы! Рима частенько не замечает, что на нее пялятся. А я замечаю всегда. От людей несет фальшью, прямо как дешевыми духами из аптеки. Я чую их уязвимость, из-за которой они так гадко себя ведут.

За стеклом лежат пироги и плюшки в глазури и яичной заливке, похожие на маленькие произведения искусства. Грудой навалены фокаччи – я знаю, как произносится это слово, потому что подписана в «Ютубе» на нескольких кулинарных блогеров. Ставлю в телефоне напоминание поискать рецепт в сети и попробовать испечь такую дома. Мои радуются, когда я подхожу к духовке, – знают, что мне все удается. На витрине еще лежит нечто, похожее на смокинг, под названием «торт “Опера”» и пончик, обсыпанный какими-то бриллиантами. А еще шоколадный тарт, в центре которого, как обнаженное сердце, алеет сочная клубничина.

– Сколько стоит пончик?

– Четыре семьдесят пять, – раздраженно бросает продавец.

– Один?

Усмехнувшись, он кивает на стоящую на стойке симпатичную досочку в белой рамке. Цены написаны мелками разных цветов. Я отхожу к отделу снэков и разглядываю гранолу за 8,98 доллара. Пакет кукурузных чипсов – 5,98, а в нашем районном магазинчике такие же стоят три бакса.

Выхожу из магазина с пустыми руками, и старик на входе мерзко ухмыляется. В Гилфорд я гоню, отлично понимая, что больше закусочных мне по пути не встретится. Не тот район. Завтра подготовлюсь получше, но сначала нужно пережить сегодня.

Улицы в Гилфорде все такие запутанные, укромные, местные не только деньги стараются спрятать от посторонних глаз, но и собственные дома. Сворачиваю к особняку Далии Аммар, еду по ровному, без трещин и колдобин, асфальту, а сама думаю о маме, которая каждое утро в 4:30 выходит со стулом на улицу, чтобы занять парковочное место для Римы. Здесь же десяток машин можно припарковать. Дом выстроен из серого и белого камня, деревянные ставни зеленеют на фасаде, как долларовые купюры. Окна блестят, будто здание таращится на меня множеством глаз. А вдоль дорожки растут ромашки – никак не ожидала увидеть тут такие простые и милые цветы.

Всем весом висну на огромной двустворчатой двери с венком. Постучать не успеваю, мне открывает худенькая женщина с гладкими каштановыми волосами.

– Ассаляму алейкум…

– Припаркуйся на заднем дворе, хабибти, – с нервным смешком перебивает она.

Я застываю. Принято считать, что арабы очень гостеприимны, но я даже по прихожанам нашей церкви знаю, что это миф. Эта леди, должно быть, не хочет, чтобы перед ее домом маячил обшарпанный «Бьюик». Да и хрен с ней, главное, пусть платит, а мне все равно, где стоять.

Снова залезаю в машину и объезжаю дом. Дама открывает заднюю дверь, и я попадаю в кухню.

– Там всегда и будешь парковаться, – говорит она, стоя у мраморной стойки цвета слоновой кости. – Я Далия. Имм Амир.

Кухня прям как из роликов моих кулинарных блогеров, разделочный стол похож на мольберт, подготовленный для повара-художника. А все остальные комнаты выглядят так, будто Далия пришла в шоурум «Поттери Барн» и заявила: «Заверните все!» Она показывает мне дом, а я уже знаю, что вечером произойдет то, что я ненавижу: я вернусь в нашу крошечную квартирку с разномастной мебелью и буду смотреть на нее с презрением.

Далия демонстрирует шесть ванных комнат, которые мне предстоит убирать. У нее трое детей, две девочки и мальчик, и у каждого свой санузел. Нужно будет протирать потолочные плинтуса в столовой, мыть деревянные полы, стирать шелковые белые коврики. В подвале, который Далия называет «нижним уровнем», стоит домашний компьютер.

– Тут всегда бардак, потому что Амир часто приводит сюда своих школьных друзей.

Перед экраном расставлены восемь кожаных кресел с откидывающимися спинками, держателями для стаканов и телефонными зарядками. В задней части дома есть еще одна кухня. И патио со сложенной из кирпичей печкой.

– Тут у нас тренажерный зал. В нем просто вытирай пыль.

Она толкает дверь и застывает, увидев какого-то мужчину, который делает жим ногами на тренажере. Он в шортах и обтягивающей спортивной майке. Темные глаза, обритая наголо голова. Вид сердитый.

– Господи боже…

– Я даже не знала, что ты дома, – бросает она. – Это Майя, новая уборщица.

– Вообще-то меня зовут…

– А это Деметрий. Абу Амир.

– Шарафна[22], – говорит Деметрий, поднимаясь, и перекидывает полотенце через шею.

– Пошли, покажу тебе игровую девочек, – зовет Далия и разворачивается.

А Деметрий, не сказав ей ни слова, вешает на тренажер еще один блин.

– Нервничает, – бормочет он себе под нос, не поднимая на меня глаз. – Ты арабка, она боится, что ты будешь про нее сплетничать.

– Я не такая. С большой частью местных арабов даже не разговариваю, мистер Аммар.

– Деметрий, – поправляет он.

Оборачивается ко мне, улыбается, и я почему-то добавляю, что на самом деле меня зовут Мейсун.

– Его все равно никогда нет дома, – кричит из коридора Далия. – Или на работе, или торчит в наргиле-баре.

– В «Аладдине», да? Там по вечерам моя сестра работает.

– Но зачем? – в ужасе спрашивает Далия.

Непонятно для чего уточняю, что сама там не бываю. Наверно, если я скажу, что много лет назад, когда у нас кончались талоны на еду, мой отец мыл там посуду, будет еще хуже. Это мне мама с Римой рассказывали, сама я не помню.

Далия кивает, словно принимает извинения. Ее родители очень милые люди, а вот семья мужа, Аммары, нам не ровня. Мы – маргиналы, о которых так любят судачить богатые арабы. Нас в пример приводят, типа: «Смотрите, что бывает…» Должно быть, люди говорят своим дочерям: «Не дружи с плохими ребятами, не то кончишь, как дочь Джибрила. Родила внебрачного ребенка. Мать умом тронулась, а младшая сестра работает уборщицей».

* * *

Дома я рассказываю Риме про Далию и ее невероятный дом.

– Двенадцать тысяч квадратных футов. Шесть ванных!

– Вот же хитрые сучки, – фыркает она, заваривая чай. У Римы окно между сменами. С 6 утра до 3 она в больнице, а с 5 до 10 вечера – в «Аладдине». – Выходят за богатых, чтобы не работать.

– Да пошли они, – встревает Габриэль.

Он сидит за столом и готовится к экзамену по математике. На нем толстовка «Рейвенс», курчавые волосы аккуратно приглажены гелем.

– За языком следи, йа хайван[23], – обрывает его Рима.

– Сама следи.

Он так нахально ухмыляется, что я не могу удержаться от смеха, а Рима в шутку вцепляется ему в волосы.

– Йоу!

Он пытается вырваться, но мать хватает его обеими руками, ерошит кудри. Габриэль уже воет, а я хохочу до слез.

– Ты, шайтан, не смей говорить мне следить за языком. – Рима ставит перед пацаном чашку чая, тот снова приглаживает волосы. – Учись давай.

Их математичка допустила до экзамена всего 12 детей из всего выпуска, чтобы не краснеть за результаты. Школа у Габриэля так себе – в основном бесплатники и льготники, но я знаю, что он справится. Он в три года читать научился по титрам новостей в телике. Однажды взял и как зашпарит, словно всю жизнь это умел. А если я пеку, он мгновенно может рассчитать мне в уме любые пропорции.

– Напомните, почему этот экзамен так важен?

– Мне могут дать кредит на колледж, – объясняет он. – Сэкономлю пару сотен баксов.

– Круто!

Были времена, когда и я рассчитывала поступить в колледж. Забавно, бывает, живешь-живешь и даже не понимаешь, что ты бедная. А соображать что-то начинаешь, только когда видишь таблицы выплат за учебу. Идею эту я быстро бросила, хотя Рима и говорила, что бабá кое-что для меня скопил. Вроде пятнадцать тысяч долларов, но я, наверное, всю жизнь буду беречь их на черный день. У Далии Аммар наверняка одни туфли стоят дороже.

В школе я думала, что умная, пока не оказалось, что я в выпускном классе решаю то же, что Габриэль в восьмом. Зато я всегда быстро писала сочинения, сдавала работу одна из первых и получала четверки. Единственная математика, которая мне нравится, – это считать стаканы и чайные ложки, вычислять пропорции муки, масла и яиц.

Я достаю из морозилки мясо, чтобы разморозилось к завтрашнему ужину. Габриэль рассказывает мне, в какие колледжи будет пробоваться, а сам тем временем пишет на бумажке какие-то цифры и буквы.

– Я четыре предмета изучаю по углубленной программе. Если все сдам хорошо, у меня целый семестр бесплатно выйдет.

Он переворачивает листок чистой стороной вверх.

– Ты можешь два года проучиться в государственном колледже, – вставляет Рима. – У меня на работе одна женщина знает, как потом перевестись в университет.

– Мне и куратор может с этим помочь, – фыркает он. – Обойдусь без Линды из отдела салатов. – Рима обижается, и он добавляет: – Прости, мам. Некрасиво получилось.

– Скажем прямо, дерьмово получилось, – взрывается она. – Я тоже салаты раскладываю. Когда у них рук не хватает.

Габриэль встает. Он выше Римы почти на шесть дюймов. Обнимает мать за плечи и целует в темечко. Та снова ерошит ему волосы, а он не противится, просто опускает подбородок ей на макушку. Она гладит его по щеке, а он снова садится за учебники.

– Нет, правда, подумай про государственный колледж, – как ни в чем не бывало произносит Рима.

– Уалик, хватит, – бормочу я.

С минуту мы молчим.

– Серьезно, шесть ванных? – наконец спрашивает она.

– Двенадцать тысяч квадратных футов.

– Черт. Я всегда знала, что однажды она окажется в Гилфорде. Она годами за Деметрием бегала.

– По-моему, у них не все гладко.

– Да они ненавидят друг друга. Но Далии плевать. Каждый получает то, что хочет.

Хочется ответить, что некоторым хватило бы и простых скромных радостей, а им ничего не достается. Но вместо этого я говорю, как рада, что у нее большой дом, это значит, что я нужна ей дважды в неделю: в один день буду мыть ванны и полы, в другой – стирать белье и вытирать пыль.

– А это двести баксов. Наличными.

– Она тебе недоплачивает, – говорит Рима. Да и пофиг.

– Минимальную зарплату должны поднять до пятнадцати в час, – садится на своего конька Габриэль. – Берни Сандерс уже пристыдил «Амазон». Это будет моя тема для дебатов на экзамене по политологии.

– Пятнадцать в час? Столько платят разве что на том новом складе, что открылся на Браунинг.

– Там можно спину сорвать, – вещает Габриэль. – Я как раз сейчас занимаюсь исследованием условий труда. Ты скоро будешь ненавидеть свою жизнь, Мейсун.

– Я уже ее ненавижу. – Вздохнув, отвешиваю ему легкий подзатыльник. – И кстати, я твоя тетка, йа хайван. Называй меня хальто Мейсун.

* * *

Дочки Далии Хиба и Мина – все в мать, такие же засранки.

У них целый шкаф набит платьями диснеевских принцесс: блестящими трикотажными тряпками, натягивающимися на жопу любого размера. А они разбрасывают их по всему полу вместе с туфлями, помадами и джойстиками от «Нинтендо». А я, между прочим, пытаюсь тут пылесосить. Четыре года назад мы все скинулись и купили Габриэлю джойстик, так он до сих пор стоит на почетном месте под телевизором, как статуэтка Девы Марии. Я, блин, даже пыль с него вытираю. А у этих джойстики на полу валяются. Когда я объясняю Далии, что мне лишних полчаса приходится все это подбирать, она отвечает:

– Лейшь фи мушкиля, Мейсун? В чем проблема?

Сын, Амир, намного старше девочек. Ему семнадцать, Далия говорит, у него «подростковые закидоны», но я что-то не видела, чтобы Габриэль, который на моих глазах вырос, обзывал мать сукой и хлопал дверями. Комнату свою Амир запирает, и прибраться в ней мне не удается; Далия говорит, как-нибудь его не будет дома и она мне ее откроет.

По понедельникам и четвергам я приезжаю к ним ни свет ни заря, чтобы успеть вынести мусор и то, что пойдет в переработку. Мистера Аммара, Деметрия, обычно в это время уже нет, но бывает, он заходит в гараж со стаканом кофе, как раз когда я вытаскиваю баки с мусором.

– Сабаху-ль-хейр[24], – говорит он. – Спасибо, что помогаешь нам.

– Сабаху-н-нур, – отвечаю я.

Он всегда смотрит мне в глаза, когда со мной разговаривает. Как-то спросил, не дочь ли я Джибрила Баляди, я ответила «да», а сама думаю, интересно, он в курсе, что у мамы после смерти баба́ крыша поехала. Дамы в церкви постоянно обсуждают, что она часами слоняется по улицам, вцепившись себе в волосы, и что Риме пару раз приходилось искать ее с полицией. Еще как-то нам звонили из социальной службы, потому что я тогда училась в началке и часто оставалась дома одна.

Но Деметрий просто говорит, что наши отцы дружили.

– Постоянно вместе тусовались в «Аладдине». Знаешь, когда он только открылся, там была кофейня для пожилых. Это теперь там наргиле курят.

Еще он рассказывает, что однажды нашим отцам вместе приспичило съездить в Патерсон.

– Просто за кнафе[25].

– Надеюсь, он хотя бы вкусный оказался.

– Кнафе не может быть невкусным.

– Я вам как-нибудь приготовлю, – говорю я, и глаза у него загораются. – У меня он отлично получается.

Случается, Деметрий приезжает домой только утром, в жутком виде. Тогда он тащится в спальню и запирает за собой дверь. Рима говорит, у него есть подруга на стороне, а может, и не одна. И добавляет:

– Вот подонок!

Далия, в отличие от других хозяек, ключей мне не дает. Обычно все оставляют их под ковриком. А если замок цифровой, диктуют мне код. Но Далия нет. Сидит в кухне за столом, как солнце, а я наворачиваю вокруг круги по орбите, преодолевая гравитацию, чтобы спросить, где взять губку для швабры (в шкафу), можно ли почистить духовку скребком (нет, там деликатное покрытие) и когда я смогу убрать комнату Амира (не сегодня, он никого к себе не пускает). Похоже, ей просто нравится смотреть, как я работаю.

Нравится поднимать глаза от телефона или ежедневника в светлом кожаном переплете и спрашивать:

– Да?

– Не знаю, где средство для душевой кабины. В шкафу смотрела.

– Наверно, закончилось.

Она открывает ежедневник на странице со списком покупок и делает заметку розовой с золотом ручкой.

– Так чем мне?..

– Ну возьми что-нибудь другое. – Она смотрит на меня, как на идиотку.

Я просто ненавижу ее! Что-нибудь другое – это что, например? У нее тут ни «Лизола», ни «Клорокса» нет. Все натуральное, на масле, в разноцветных бутылочках, как сок. Дома я пользуюсь содой и уксусом, как научили мама с Римой, но этой суке же такое не предложишь, она только бровь вскинет. Брови у нее, кстати, с татуажем, поэтому я их побаиваюсь. Не в прямом смысле слова, конечно, просто почему-то, когда дергают такими бровями, это еще унизительнее.

– Что-нибудь придумаю, – бросаю я и выхожу из кухни.

В итоге оттираю душевую просто водой с мылом. Через час замечаю, что в главной ванной нет бумажных носовых платков, но снова в кухню ни за что не пойду. Ищу в шкафу, в комнате девочек и, наконец, захожу в хозяйскую спальню.

И тут же охаю, потому что Деметрий в одних трусах сидит на краю кровати. Лицо у него такое, будто он мучается от боли, а рука резко движется по члену. Он поднимает на меня глаза. Я застываю от неожиданности, а он рявкает:

– Дверь закрой.

Я же отчего-то проскальзываю внутрь спальни. А дверь закрываю за собой. Обернувшись, вижу, что вид у него довольный.

– Иди сюда, – хрипит он.

– Нет.

Но глаз с него не свожу. А от мысли, что Далия сейчас в кухне, меня только сильнее разбирает.

– Пожалуйста, – стонет он, стиснув зубы.

– Нет.

– Мне нужно…

– Так давай, – говорю я спокойно, хоть у меня и кружится голова. – Все хорошо.

– Да. – Он резче двигает рукой. – Да, мать твою!

А через несколько секунд содрогается всем телом и быстро прикрывается пачкой носовых платков. Откидывается назад, тяжело дышит. Он и сказать ничего не успевает, как я молча открываю дверь и вылетаю из комнаты.

В коридоре слышу, как Далия говорит в трубку:

– Встреча в двенадцать, а мы еще еду не заказали.

Услышав мои шаги, она прерывает разговор и по-арабски просит сделать ей эспрессо. Когда я варю кофе, меня колотит и разбирает смех.

В следующие несколько дней, приезжая на работу, Деметрия я не застаю. О случившемся я не рассказала никому, даже Риме. Может, потому что меня это не так уж поразило. Я однажды застукала за тем же самым Торри, правда, он сразу заорал от неожиданности и потом извинялся. А год назад я встречалась с парнем, который дрочить у меня на глазах любил больше, чем заниматься сексом.

К тому же Рима все равно занята, у Габриэля экзамен на носу. Утром мы все кудахчем вокруг него, словно провожаем на фронт. Мама варит кофе и бормочет молитвы. Рима специально встала пораньше, чтобы поэкзаменовать Габриэля за завтраком. Я приготовила манаиш с заатаром[26]. Его любимый кнафе тоже – и отложила порцию для Аммаров.

– Я справлюсь, – заверяет нас Габриэль перед уходом, а сам очень нервничает, по нему сразу видно.

Когда я прихожу на работу, Деметрий дома, сидит в кабинете рядом с кухней. Зовет меня. Стол у него огромный, на ножках резьба в виде листьев. Из колонок кто-то басом вещает о «правилах зонирования» и общественных петициях.

– Приберись на полках, пожалуйста, – просит он, указывая на них головой.

Хочет делать вид, что ничего не произошло; ладно, я не против.

– Эти уроды никак не заткнутся!

Я в ужасе смотрю на него, а он смеется:

– У меня микрофон выключен.

– Оу. – Ну я и дура! – Понятно.

Наклонившись над телефоном, он орет:

– Ублюдки, вы же ни слова не поняли из того, что я сказал, верно?

Меня смех разбирает, потому что эти белые все продолжают бубнить.

– Только так эти конференции перетерпеть и можно, – вздыхает он.

Я протираю деревянные полки. Двигаю призовые статуэтки, таблички: «Бизнесмен года», «Компания года», «Премия Балтиморского общества филантропов», тщательно смахиваю пыль со всех памятных штук. Я уже как-то рассматривала их, когда Деметрия не было дома. На той неделе тут была еще одна медная табличка, а сейчас она исчезла…

Над столом на перламутровой дощечке причудливыми, извивающимися, словно пар от дыхания на морозе, буквами сделана надпись по-арабски.

– Прочесть можешь? – спрашивает Деметрий у меня за спиной.

Я читаю вслух и перевожу:

– Позади вас – море. Перед вами – враги. – Покосившись на него, продолжаю: – Остается лишь быть мужественными и не сдаваться.

Должна сказать, по-арабски я читаю чертовски хорошо. Риму научил арабскому бабá, а она вместе с мамой научила меня. Самый первый и самый сложный урок был о том, что в словах не все буквы сцепляются друг с другом, некоторые должны стоять отдельно. Вскоре я уже бегло читала. Иногда я еще путаю огласовки, ведь они то прячутся под буквами, то выпрыгивают сверху, будто дразнятся или нарочно играют со мной в прятки.

Цитата мне знакома – наверное, я натыкалась на нее в одной из старых арабских книжек бабá. Однако только вечером, погуглив, я поняла, что она значит. В сети я прочла о вторжении в Испанию и знаменитой речи Тарика ибн Зияда. Он сжег стоявшие в гавани корабли, чтобы его люди не могли уплыть домой, знал, что они боятся, и сделал так, чтобы у них не осталось иного выхода, кроме как сражаться.

Интересно, зачем Деметрию эта табличка? Продолжаю работать. Хорошо, что нам не стало неловко находиться рядом друг с другом.

– А я прочесть не могу, – задумчиво говорит он. – Жаль, конечно.

Я едва не предлагаю поучить его читать, но я уже кнафе им приготовила, пора бы и честь знать. Если хотят, чтобы я тратила на их семейку больше времени, пускай прибавляют зарплату.

Продолжаю вытирать пыль.

– Иногда у меня идут сразу две видеоконференции одновременно, – жалуется Деметрий у меня за спиной.

– Вау, – сочувственно охаю я.

А сама думаю, знал бы ты, что Рима на двух работах пашет, а когда возвращается домой, от усталости даже есть не может. Арабы такие смешные: им непременно нужно разыгрывать вселенскую трагедию, даже если у них райская жизнь. Нет беды, сами придумаем.

– Где Далия?

– У Амира встреча с его академическим наставником.

Смахиваю пыль с верхних книг.

– Мейсун, – вдруг хрипло произносит Деметрий, и я оборачиваюсь.

Смотрит на меня пристально, штаны расстегнуты. Мужик с экрана вещает о «маркетинге по всему региону» и «максимизации конвергенции стратегий».

– Стой, где стоишь, – говорит он, лаская себя. – А я буду на тебя смотреть.

Уронив тряпку, приваливаюсь спиной к полкам. В эту минуту я ничего не боюсь. Чувствую себя всесильной. Поддавшись порыву, стягиваю футболку вниз, обнажив ключицы. Он таращится на меня и двигает рукой все быстрее.

– Давай же, – приказываю я. – Сейчас!

Он едва успевает схватить салфетку, бормочет:

– Прости!

Какое-то время мы молчим. А потом я снова беру тряпку и продолжаю вытирать полки.

Позже Деметрий находит меня в кухне.

– Мейсун, я ужасно себя чувствую. Ты расстроилась?

– А что, похоже?

Я от себя в шоке, конечно, но виду не подаю.

– Сам не понимаю, – нервно бормочет он.

Не знаю, как объяснить, но в такие мгновения я почему-то чувствую, что мы с ним одинаковые.

– Если тебе временами это нужно, а я рядом, почему бы и нет. Вот и все, – говорю ему тихо.

Он пару секунд смотрит на меня, целует в лоб и уходит в свой кабинет.

Вечером прихожу домой, а мама в кухне жжет благовония. Бросает в стоящую на стойке чугунную миску янсун[27] и цедру лимона. На голове у нее мягкая белая вуаль, в которой она ходит в церковь. Бормочет себе под нос молитвы на арабском.

– Он уже сдал экзамен, – говорю я. – А сейчас спит в своей постели.

– Молиться нужно до, во время и после, – возражает она. – Мы окружаем его молитвами.

Она так уверена в том, что делает, просто позавидовать можно ее вере и силе убеждений. На глаза наворачиваются слезы, в горле щиплет, того и гляди попрошу ее и меня окружить молитвами.

* * *

Риме кто-то сказал, что Деметрий несколько недель назад расстался с подружкой.

– Ну и урод, – бросает она, перебирая почту.

– У него жена кретинка, – отзываюсь я.

– Они оба ублюдки. Да где это гребаное письмо? – стонет она.

– Наверно, сын Далии забрал. Он тоже такое ждет.

– Точно. – Она начинает собирать себе обед на работу. – Какой он?

– Придурок мелкий.

– Какая неожиданность! Но я про Деметрия. Какой он у себя дома?

– Не знаю. Я просто делаю свою работу и ухожу.

– Ну и правильно. Держись от него подальше.

Далия теперь иногда разрешает мне убираться в ее отсутствие, впускает меня и уезжает обедать с кем-нибудь или заниматься йогой. Как-то в среду заявляет, что отправляется на заседание женского сообщества. Садится в свою «Эскаладу» и уезжает, а я иду к Деметрию, который ждет меня в спальне.

– Хочешь на них посмотреть?

На той неделе я показала ему грудь. И поцеловала его.

– Мне нужно больше. – Он стягивает с меня брюки и хлопает рукой по коленям. – Иди сюда.

Секс получается медленный и нежный. Деметрий все время останавливается, спрашивает, хорошо ли мне, и целует. Кончает он сразу после меня, я чувствую, как он пульсирует у меня внутри. Потом хочу встать, но он притягивает меня к себе на грудь, словно пытается утешить.

– Я все время о тебе думаю.

Мне приятно это слышать, но показывать это я не стану. Жизнь научила меня никому не открывать сердца.

– Нужно закончить уборку, пока Далия не вернулась. Она и так вечно жалуется, что я слишком медленно все делаю.

Он наконец отпускает меня.

Позже я захожу в комнату Амира, и в нос сразу ударяет запах травы. Открываю окно и заглядываю в кабинет, где у Деметрия снова видеоконференция.

– Звук отключен, – улыбается он.

– Амир у себя в комнате курит травку. Ты в курсе?

– Черт!

– Могло быть и хуже, – пожимаю плечами. – Всего лишь дурь.

– Даже не знаю, что ему сказать. – Он вскидывает руки и потягивается. – Мы с ним… не близки. Амир мамин сын.

Так и подмывает сказать, что мамин сын не стал бы у нее под носом таскать сотенные бумажки из кошелька и орать «Заткнись!», когда она спрашивает, зачем ему деньги. А в этом доме такое регулярно происходит.

Неделю спустя Деметрий сообщает мне, что поговорил с Амиром.

– Он обещал, что больше не будет. Сказал, просто сильно нервничал из-за экзаменов.

– Понятно. Скоро уже станут известны оценки.

Он удивленно смотрит на меня, и я рассказываю, что Габриэль тоже сдавал.

Оказывается, Деметрий как-то видел его, когда они с Торри вечером забирали с работы Риму.

– Симпатичный мальчик.

– А как иначе? – Я указываю на свое лицо, и мы смеемся.

– Как бы я хотел чаще с тобой видеться. Не здесь. У меня никого больше нет.

Днем он звонит мне, просто чтобы услышать мой голос. И вечером, когда не может заснуть, тоже. Говорит, мол, хочет меня баловать.

А я отвечаю, что меня в жизни никто не баловал, наверное, не стоит и начинать.

Через несколько недель «Бьюик» ломается по дороге в Гилфорд. Приходится парковаться у магазина с пончиками за миллион долларов. Звоню Торри, он говорит, ему до меня добираться сорок пять минут. Затем пишу Далии: «Проблемы с машиной. Опоздаю или не смогу сегодня. Извини».

«Это неудобно», – отвечает.

Ясное дело, неудобно ей.

Потом снова пишет:

«Ты трогала мои медные подносы? Те, что лежат в верхнем шкафчике?»

«Нет».

Вдруг в окно стучат, и я дергаюсь от неожиданности. Это тот старик, что в прошлый раз стоял в дверях и улыбался. Сегодня он мне не улыбается.

– Ты там в порядке? – пришепетывая, спрашивает он.

– Машина сломалась. Помощь уже едет.

– Ты место на парковке занимаешь. – Пшш. – Она и так маленькая. – Пшш.

– Я бы с радостью отъехала. Но… – машу рукой, – …не могу.

Не глядя в его пухлое, как кусок белого хлеба, лицо, невозмутимо закрываю окно. Он уходит.

«Что случилось? Ты где?» – пишет Деметрий.

Отвечаю, и через десять минут рядом останавливается его «Ауди». Я залезаю к нему, и он тут же берет мое лицо в ладони и целует.

– Хабибти, я волновался.

– Вау. Как мило.

Мне очень нравится, как он это говорит. Оглядываюсь по сторонам – с ума сойти, салон отделан серой кожей, приборная панель из полированного дерева! Люк в крыше открыт, и на нас светит солнце.

– Огонь!

– Сочувствую из-за машины. – Он гладит меня по руке.

– Дерьмовый денек, – вздыхаю я.

– Может, Торри сам с ней разберется? Тебе обязательно тут его ждать? – Он страстно смотрит на меня. – Я мог бы тебя куда-нибудь отвезти.

– А как же твоя жена?

Он пожимает плечами.

– Она идет на теннис. Позвони Торри.

Торри соглашается и просит оставить ключи в магазине, но мне не хочется.

– Давай я их просто под коврик положу, а дверь закрывать не буду?

– По-твоему, мы в тихой деревеньке живем? – фыркает он.

Повесив трубку, рассказываю Деметрию про мужика с хлебным лицом. Он, вспылив, хватает кольцо с ключами, снимает тот, что от «Бьюика», и выходит из машины. А вскоре возвращается, ухмыляясь.

– Что ты?..

– Они передадут ключ Торри. Вот тебе сэндвич в качестве извинения. Им очень неловко, что они тебя задели.

– Что ты им сказал? – смеюсь я. Он выезжает с парковки и сворачивает налево, на Чарльз-стрит. – Мы с тобой прямо как в «Красотке», да?

– Не-а. Ты намного красивее Джулии Робертс.

Но я все же хочу знать, что там случилось.

– Мейсун, – говорит он. – Милая, это мое здание, понимаешь? Они у меня снимают помещение.

– Оу.

– Я отменил все встречи. Повезу тебя на весь день в «Шератон». Ничего не будем делать. Просто хочу лечь и уснуть рядом с тобой.

Потом Деметрий вспоминает, что ему нужно взять что-то в доме. В кабинете открывает ящик стола и достает пачку купюр по пятьдесят баксов. Отсчитывает тысячу и вручает мне. Я не двигаюсь, а он целует меня в губы, в подбородок, в шею.

– Ты так добра ко мне. Хочу, чтобы тебе никогда ни из-за чего не приходилось нервничать.

Роняю деньги, купюры, медленно кружа в воздухе, опускаются на пол. Это я не нарочно представление устроила, просто от неожиданности. Даже ответить ничего не могу, когда он спрашивает, что не так.

– Я ничего плохого не имел в виду, – поспешно добавляет он.

Но я выхожу из дома, по дороге звоню Торри, он подхватывает меня на Тридцать первой и везет ждать эвакуатор.

Увольняться не стану, я же не сумасшедшая, но на Деметрия больше не обращаю внимания. Как бы мне хотелось рассказать все Риме, но она обзовет меня идиоткой. И, наверно, будет права. Не знаю почему, но в тот раз я вдруг почувствовала себя такой же дешевкой, как наша машина. И, как она, ни на что не годной.

* * *

Габриэль получает пятерку за экзамен. Мама расстраивается, мы объясняем ей, что это высший балл, и тогда она начинает плакать. Рима тоже всхлипывает у стойки. Даже Торри плачет, но чтобы мы ничего не заметили, хлопает Габриэля по спине. Для всех нас это победа. Куратор Габриэля оставляет ему сообщение на телефоне, а когда он перезванивает, сообщает, что ему выделят стипендию на все четыре года учебы.

Зато у Аммаров, как я обнаруживаю на следующий день, все прошло совсем не так гладко. Хиба, дочь Деметрия, сообщает мне, что «Амир завалил экзамен». Сразу понимаю, Далии на глаза лучше не попадаться. Она сейчас с грохотом выдвигает ящики и вываливает все вещи на пол. Чтобы не слышать ее воплей, ухожу в гостиную пылесосить. Черта с два предложу помощь, мне и так потом все это разгребать.

– Мой серебряный наргиле, Мейсун! – вопит она. – С большим носиком, из чистого серебра. Где он? Я хочу его выставить!

– Я не видела.

– Знаешь что? – Она вбегает в комнату. – Из дома уже несколько недель вещи пропадают. Если ты думаешь, я не понимаю, что происходит, инти маджнуна![28]

Она верещит, вся красная от злости, и на вопли сползается вся семья: Деметрий, дети. Словно в той сцене из «Короля Льва», где животные идут смотреть на наследника. Только тут в главной роли я, а Далия тычет мне пальцем в лицо.

– Успокойся, Далия, – увещевает ее Деметрий.

– Мама, уймись, – просит Хиба.

Амир молчит.

– У меня все вещи пропали! Ты что, думаешь, я хабля?[29]

– Да.

Она делается похожа на рыбу, которую как-то завел Гейб, и она потом целый год плавала в миске с водой на кухонной стойке. Когда мы бросали ей корм, она подплывала к поверхности воды, и глаза ее вылезали из орбит. Вот и у Далии сейчас такие глаза, еще и подведенные сиреневым карандашом, будто мы в 1995-м.

– Что происходит? – спрашивает Деметрий, вставая между нами.

Он говорит жене, чтобы перестала меня обвинять. А я пристально смотрю на Амира, я-то не идиотка. Он отводит взгляд, а я все равно на него смотрю. И тогда он выходит из кухни.

– Тупица мелкий! – говорю я ему вслед.

– Ты кем себя возомнила? – начинает Далия, но теперь уже я тычу ей пальцем в лицо.

– Я ухожу. А ты своего сыночка спроси, кому он продал твое барахло.

Я собираю вещи, а она ходит за мной и повторяет, что ее сын хороший, умный, чистенький мальчик.

– Да твоя семья его ботинок не стоит!

Развернувшись, я наступаю на нее. Она пятится и врезается задом в стойку.

– Рот закрой! Мой племянник, хоть и его ровесник, а уже настоящий мужчина.

– Твой племянник, – фыркает она.

Кто бы мог подумать, что в эти два слова можно вложить столько презрения.

– Ага, мой племянник, который сдал экзамен.

– И что он получил? – Она сдвигает брови.

И вдруг я опять чувствую себя всесильной. Сейчас я ей очень нужна. Нацепляю на лицо скромную улыбку.

– Что он получил? – не отстает она.

Я показываю ей пять растопыренных пальцев.

– И четырехгодичную стипендию на обучение в любом колледже.

Вид у Далии такой, будто я ее ударила.

– Сын Римы? Официантки, которую выгнали из школы?

– Сын Римы, который не курит травку и не продает материнское барахло, – отвечаю я, закидывая на плечо сумку. – Он самый. – И захлопываю за собой дверь.

Мама сидит у окна, пристроив подушку на выступ стены, и смотрит на улицу. Рима на работе, Торри, смеясь, крутит на телефоне видеоролики с «Ютуба».

– Смотрите, прикол.

Он разворачивает телефон ко мне, маме и Габриэлю.

Я тоже смеюсь, но внутри у меня очень тихо. Нужно поскорее найти новых клиентов – что ж, за этим дело не станет. Работу я всегда нахожу. Но что-то меня достала такая жизнь; пожалуй, пора задуматься о будущем. Может, папа как раз для того и убивался, по пенни откладывал и скопил целых пятнадцать тысяч долларов, чтобы его дочь не чувствовала себя такой дешевкой. Как сказал Торри перед тем, как я начала работать у Деметрия с Далией: «Иногда ты сам себе злейший враг».

Гироскопы

Лейла Марван

Народ на деревянных трибунах спортивного комплекса так беснуется и аплодирует, что, кажется, они сейчас обрушатся и все попадают вниз, на баскетбольную площадку. Я сижу в середине ряда, чтобы выбраться, придется шагать по чужим ногам и коленям.

Поэтому я остаюсь на месте и стараюсь унять сердце.

В школе проходит осенний день здоровья, осталось еще тридцать минут. Я бы отсиделась в библиотеке или лаборатории с доктором Бледсо, но не могу пропустить анонс школьного спектакля.

Ладно. Как-нибудь переживу эти последние полчаса.

Наверно.

Кузина Хиба, вывернув шею, сообщает, что во главе чирлидеров пойдет Саманта. Тут все как раз начинают отстукивать ногами ритм по трибунам. Чтобы отвлечься, достаю телефон и вижу на школьном портале сообщение от Бледсо.

«Лейла, – пишет он, – я тут задумал новый проект, и мне нужна помощь. Заходи на неделе».

«Обязательно», – отвечаю я, а над рядами поднимается рев.

На площадку высыпали баскетболисты, исполняют какой-то необычный дриблинг. Рядом, как обычно, пляшут чирлидерши в крошечных юбках, настолько харам, что я краснею. Даже директор Маккензи, кажется, нервничает. Больше всех кривляется и вихляет бедрами Саманта, машет помпонами, а лицо у самой такое напряженное, будто ее держат в заложниках.

– Кажется, она пытается изобразить тверк, – фыркает Хиба.

– По-моему, ей нужна помощь, – отзываюсь я, хотя в глубине души ею восхищаюсь.

Мне вот некомфортно, когда люди на меня глазеют, даже если в хорошем смысле. Моя ситти Надия всегда дарит мне на день рождения и Рождество симпатичные блузки и джинсы, а мама злится из-за того, что я ношу только бесформенные кофты. Даже представить не могу, чтобы я вышла перед всей школой и стала вот так трясти задницей. Смешно, конечно, но почему-то мне кажется, что мне бы духу не хватило.

За десять минут до конца праздника Маккенз встает, делает несколько объявлений, потом поправляет очки на жирном носу – честное слово, мне отсюда видно, как он блестит, – и вызывает мистера Дэвидсона.

Его-то мы и ждали. Каждый год он устраивает целое представление из анонса школьного спектакля. В том году ставили «Волшебник страны Оз», так он притащился в костюме Железного Дровосека, который громыхал от каждого движения.

О Д. важно знать две вещи: 1. Он преподает нам театральное искусство. 2. Он похож на Андре Гиганта, только лицо более выразительное. Еще у него отличное чувство юмора и он знает кучу странных историй. В прошлом году заставил нас смотреть «Волшебника страны Оз» под «Темную сторону Луны» Pink Floyd. И попробовал бы кто не явиться на занятие.

Д. театрально выплывает на площадку и становится прямо под баскетбольным кольцом. Мы с Лорен хлопаем и улюлюкаем. Одет он сегодня в какой-то длинный синий балахон, окутывающий все тело. У него даже лицо закрыто. Д. такой здоровенный, мог бы, наверное, схватить Маккенза и забросить прямо в кольцо.

Я гадаю, что он на этот раз решил отчудить, и тут в колонках начинают звенеть тарелки. Знакомая мелодия: дат-дат-дат – УА-УА – дат-дат-дат – УА-УА. Все сразу понимают, что к чему.

– О нет, – бормочу я.

Трибуны взрываются аплодисментами.

Осталось пять минут.

Д. картинно разворачивается, распахивает накидку, и все принимаются орать. Лицо у него вымазано синим. Но это, конечно, не всё, у Д. еще много сюрпризов. Сунув руку под накидку, он достает бело-золотой тюрбан и водружает себе на голову.

– Догадались? – весело выкрикивает он в микрофон. – Догадались, да?

Саманта бешено трясет помпонами. Маккенз со своим блестящим носом начинает неловко покачиваться из стороны в сторону. Я не сразу понимаю, что это он пытается танцевать.

Сердце бьется как безумное.

* * *

После школы мы с Хибой идем в «Макдоналдс», покупаем газировку за доллар и по парочке долларовых гамбургеров. На самом деле нам просто нужно где-то посидеть. А с едой менеджер начнет тебя выгонять не раньше чем через час. Мать Хибы постоянно заставляет ее сидеть на диете; дома, пока все остальные едят нормальную еду, она чахнет над салатом, политым уксусом, вот и забегает сюда немного перекусить перед ужином.

Мы разворачиваем бургеры, и Хиба говорит:

– Недавно вышел новый фильм. Он не расистский.

Она явно раздражена.

Я знаю, о чем она. В новой киношке на роль Аладдина даже взяли симпатичного арабского актера. А Уилл Смит вообще гений, как тут придерешься? К тому же «Дисней» убрал из заглавной песни строчки про «варваров-арабов».

Но мне все равно не нравится. Обычно у нас с Хибой мнения совпадают. И мне сложно объяснить, почему меня корежит от Жасмин. Единственная арабская девушка на всю киноиндустрию, и та носит харамную одежду и разговаривает с тигром. Хиба-то нормальная, а вот ее старшая сестра, моя кузина Мина, в нашем возрасте постоянно одевалась как Жасмин. Этакая суперсекси Жасмин – крошечный топ и куча золотых побрякушек. Конечно, и белые девчонки могут такое на себя напялить, но если так арабки поступают, это еще хуже.

Белые, когда узнают, что ты арабка, сразу вспоминают Жасмин, принцессу, которую отец запирал в замке. А мой бабá, например, любит ремонтировать старые машины. Дома у нас есть огромный гараж, куда он загоняет свои винтажные тачки. Все выходные может в них ковыряться. И как-то раз до него дошло, что я тоже кое-что в этом смыслю.

Говорит мне однажды, в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать:

– Лейла, иди-ка сюда, попробуй!

Бабá открыл капот старого «Корвета», и мы с ним склонились над двигателем. Он указал мне на генератор. Но говорить ничего не стал, просто стоял и смотрел, что я буду делать.

Ну я и сделала то, что посчитала нужным.

– Теперь обратно поставь, – сказал он.

Я поставила.

В следующий раз он подозвал меня к «Малибу».

– А тут разберешься? Попробуй вытащить аккумулятор.

А однажды предложил мне заняться салоном «Мустанга». К этому времени он уже окончательно в меня поверил.

– Видишь сиденья?

– Ну?

– Получится у тебя их снять? – И протягивает мне плоскогубцы.

Конечно, получилось. Просто у меня мозги так устроены. Я сразу вижу, как одна деталь крепится к другой, и понимаю, как работает механизм.

Закончив есть, начинаю сворачивать обертку от гамбургера квадратиком – еще раз и еще, пока она не становится размером с ноготь на большом пальце.

– Просто не хочу, чтобы мы были единственными арабскими детьми, которые испортят всем праздник, – говорит Хиба.

– Да я не пытаюсь испортить всем праздник, – возражаю я. – Ясное дело, народ в восторге.

Стараюсь не злиться на Хибу. Бедняжка, она так боится показаться не такой, как все. Думаю, это все из-за ее матери, тетушки Далии – вот уж кто прирожденная дива. Моей маме с ней некомфортно, Далия – словно паразит, питающийся чужими страхами. Папа ей всегда говорит: «Ламия, не надо себя ни с кем сравнивать, тем более с женой твоего брата. Эта женщина просто нелепа». Но мою маму ее поведение все равно задевает, вот и Хибу, видимо, тоже.

К тому же нелегко, когда твоя старшая сестра – популярная, худенькая и невероятно стильная Мина. Хиба, в отличие от меня, оверсайз не носит, она тоже стильная, не хуже Мины, но ей всегда кажется, что она слишком толстая. Фоткать ее то еще удовольствие. Она сто лет будет принимать разные позы, сгибать коленки, упирать руку в бок, заставлять снимать ее сверху-вниз – а все ради того, чтобы казаться стройнее на снимке. Иногда думаешь: наверное, если бы ее вообще не было видно, она бы в восторг пришла.

– Ты новый фильм-то смотрела хотя бы? – спрашивает она, высасывая через трубочку последние капли колы из стакана.

Как будто это что-то меняет. Я качаю головой, а она смотрит на меня, как на идиотку, и пожимает плечами.

– Ну так расслабься уже.

* * *

Доктор Бледсо похож на сумасшедшего ученого из мультика – тощий (постоянно забывает поесть), со всклокоченными каштановыми волосами. Все время думаю, что мама бы точно набросилась на него и хорошенько накормила.

После занятий я захожу к нему в кабинет, и он предлагает помочь ему сделать гироскоп. Только мне предлагает, единственной из всех, кто занимается у него физикой.

– Это на оценку? – уточняю я.

Я набрала кучу дополнительных занятий, чтобы получить хороший средний балл в аттестате, не хватало случайно все испортить. В следующем году мне поступать в колледж, пора уже думать о будущем.

– Нет, просто для интереса. Ну как, ты в деле?

– Еще бы!

Я начала заглядывать к нему в лабораторию еще в младших классах, а он меня не выгонял. В дни, когда у меня не было театрального кружка, я заходила сюда, мыла оборудование, протирала столы и в итоге стала вроде как его лаборантом.

– Почему вдруг театральный кружок? – иногда спрашивает он, изучая какой-то документ или сидя за компьютером в своих крошечных очках без оправы. Такие смешные – кажется, будто к крыльям его носа прилипли два предметных стекла.

– Люблю театр.

– Играешь?

– Да нет. Больше помогаю с реквизитом.

Выходить на сцену я не решаюсь. А вдруг забуду текст или перепутаю движения? Да еще на глазах у сотен зрителей. Иногда мне кажется, что именно поэтому и люблю науку. Там не так страшно ошибиться. Наоборот, это вроде как даже на пользу идет.

Прежде чем начать работать над гироскопом, Бледсо показывает мне видеоролик.

– Это нечто вроде оптической иллюзии, – объясняет он.

Вижу на экране установленный в рамку диск, который внезапно начинает вращаться в бешеном темпе. А потом я понимаю, что это только так кажется. Рамка удерживает его в вертикальном положении, не давая двигаться, а со стороны кажется, что он крутится быстро-быстро.

– Выглядит, будто он вот-вот выпадет, а на самом деле нет, – замечаю я.

– Как будто он преодолел гравитацию, да? – радуется Бледсо. – Приложенный к диску крутящий момент вызывает прецессию – таким образом ось оказывается зажатой между силой тяжести и собственным вектором углового момента, и ей приходится находить «срединное» положение, чтобы оставаться стабильной.

Застыв над телефоном, словно перед алтарем в религиозном экстазе, мы молча смотрим видео.

– Я мог бы его купить, – задумчиво произносит он. – Бюджета хватит. Но…

– Нет уж, – возражаю я. – Давайте сами сделаем.

* * *

На следующей неделе на первом занятии театрального кружка Д. рассказывает о постановке. Он купил нам пиццу, сырные шарики и спрайт.

– Мы просим у школьного совета четыре тысячи. Но они считают, что на билетах мы заработаем даже больше.

Он на сцене, сидит, скрестив ноги, на дубовом столе, на котором мы обычно шьем наши костюмы и делаем реквизит. И, раскинув руки в стороны, произносит:

– Это же «Аладдин»! Ясное дело, придут все.

Д. говорит, чтобы все с ума посходили, нам нужны две вещи: джинн будет появляться и исчезать с помощью дым-машины, а ковер-самолет должен… ну… летать.

– Как думаете, получится у нас придумать какой-нибудь механизм? – спрашивает он, глядя прямо на меня. – Чтобы он в самом деле парил над землей? Как в бродвейской постановке.

Я сижу в оркестровой яме прямо под ним с Хибой и Раджешем. Саманта тоже здесь. В прошлом году она играла Дороти в «Волшебнике страны Оз».

– Может быть. Но я вообще-то подумала… – начинаю я и, помолчав, добавляю: – Видите ли, в чем дело…

– Не вижу. Просвети меня, – шутит он.

– Ну… «Аладдин» – это окончательное решение?

Сердце в груди заходится. И голос вот-вот сорвется.

– Абсолютно. – Он склоняет голову набок и смотрит на меня с любопытством.

– Просто… В фильме очень уж много стереотипов об американцах арабского происхождения, и…

– Быть того не может. Сказку написали, когда Америки еще и в помине не было. – Он смеется, и все остальные тоже принимаются хохотать.

Я, запинаясь, произношу речь, которую репетировала с самого утра, Д. терпеливо слушает. В оригинальной песне, бормочу я, арабы показаны не с лучшей стороны, о нас и так в обществе достаточно предубеждений, а фильм еще больше их раздувает.

Хиба сидит напротив меня и таращится в потолок.

Д. участливо смотрит на меня сверху вниз. Ведет себя в точности, как всегда делают взрослые, когда над тобой потешаются. Типа, дают тебе высказаться и делают вид, что задумались над твоими словами.

Вот ровно эту хрень он передо мной и разыгрывает. И когда я заканчиваю свою речь, отвечает:

– Какая ты молодец, что подняла этот вопрос. – Сама серьезность. Даже шикает на Саманту, которая всполошилась, что постановку снимут. – Если честно, меня эта проблема тоже волнует и я уже над ней размышлял. Специально проверил, и видишь ли, в школьной версии пьесы этих неприятных моментов нет.

– А что там такое было? – спрашивает Саманта.

– Там говорилось, что, если арабам не понравится твое лицо, они отрежут тебе ухо, – тихо отвечаю я.

– Но ведь эту строчку убрали? – Она оборачивается к Д., тот кивает. – Ну и вот… Здорово же, правда?

– Дело не только в ней… – начинаю я.

Но Д. уже начинает распинаться о том, как важно выслушивать каждый голос. Мой, правда, при этом начисто игнорирует.

* * *

Через пару дней за обедом Раджеш объявляет, что идет пробоваться на роль Аладдина, и трое ребят из театрального кружка закатывают глаза. Сразу ясно, тут и сказочке конец. Раджеш – великолепный актер, он играл Страшилу в той постановке с Самантой-Дороти, и все лавры достались ему. Он бы и ведьму мог сыграть без проблем. У Раджеша харизма, а улыбка такая обворожительная, что просто с ног сбивает.

– А я, наверно, попробуюсь на джинна, – вставляет Хиба.

– Прекрасно, – отзывается Раджеш.

– Можно же, верно? Д. не говорил, что это обязательно должен быть парень.

– Почему бы не сделать небинарного джина? – смеется Раджеш. – Времена уже не те. – Он многозначительно смотрит на меня.

– Я имею право на свое мнение. – Я начинаю нервничать.

– Конечно, – отвечает Раджеш. – Но если бы в постановке было что-то оскорбительное, меня бы это тоже задело. Я же индиец.

Как будто это все объясняет! За столом все мгновенно делаются историками и начинают рассуждать, что изначально сказка пришла из Индии и Китая и речь в ней вообще не про арабов. Терпеть не могу, когда люди приводят неизвестные мне аргументы. Как понять, правда это или они надо мной издеваются?

Зато в чем я точно не сомневаюсь, так это в том, что все они пытаются рассказать мне, как я неправа. Конечно, как же иначе? Даже моя двоюродная сестра со мной не согласна. И темнокожий одноклассник тоже. И правда, что с меня взять, я же просто странная девица, которая занимается декорациями.

Что поделать, я сдаюсь.

И тихо говорю:

– Я тут набросала пару вариантов механизма, который сможет поднять ковер в воздух.

Тут все оборачиваются ко мне. Я начинаю пересказывать свои идеи, глазами давая понять, что я в деле. Добавляю, что погуглила, как ковер заставили летать на Бродвее.

– Нам такое не по силам, наш ковер никого в воздух не поднимает. Но, думаю, я смогу сделать, чтобы он парил над сценой.

Я не рассказываю, как на прошлой неделе напилила несколько планок и сколотила их крестом. Потом скрепила вместе толстой проволокой, села напротив и долго смотрела на получившуюся конструкцию.

Не рассказываю, как думала: «Все получится».

Я могу сделать так, чтобы все получилось.

Только не уверена, что хочу.

* * *

Мама говорит:

– Мы никогда не смотрели этот мультик, потому что я в твоем возрасте его ненавидела.

Нам нужно в библиотеку Инока Прэтта, а значит, придется пройти целый квартал по Касидрал-стрит. Вход в здание напоминает ворота средневековой крепости, в коридорах развешаны картины и расставлены статуи. Самый лучший зал называется «По». Просто Эдгар Аллан По умер в этом городе, даже местную футбольную команду назвали в честь одного из его стихотворений.

Мама часто приводит меня сюда после школы, она любит посидеть в тишине в большом зале и почитать книжку. А мне нужно учиться, вот я с ней и хожу. Обычно мы покупаем горячий латте в кафе на углу, пьем его и занимаемся своими делами.

Находим свободный столик в отделе для подростков, раскладываем газеты и книги, ставим стаканчики с кофе.

– Мама, расскажи… Почему это плохо? – прошу я. – Я пытаюсь объяснить, а они начинают возражать и сбивают меня с толку.

– Потому что арабы там показаны варварами.

– Но Жасмин и Аладдина все любят. Они хорошие герои. И тоже арабы.

– Из всех героев в них меньше всего арабского… Жасмин – это вообще сплошной стереотип об арабских женщинах… Кстати, почему у нее сексуальный образ? – спрашивает вдруг мама. – Золушка, Бель и Спящая красавица милые, а не сексуальные. И на то есть причина!

– Да, но… Какая?

– Хабибти, – вздыхает она, и мне тоже становится грустно.

Если уж мама не может найти правильных слов, мне-то куда?

– Слушай, иногда людям просто нужно поверить тебе на слово, – продолжает мама. – Представь, что кто-то наступил тебе на ногу и не слезает. Тебе же не нужно объяснять, почему тебе от этого больно?

– Точно.

– Ты не обязана ничего доказывать. – Она смотрит на меня поверх очков. – И с пеной у рта объяснять, в чем дело.

* * *

Д. подходит поговорить со мной на театральном кружке. Кто-то рассказал ему про мои планы, и он теперь хочет увидеть наброски.

– Вот так мы можем поднять ковер в воздух, например в тот момент, когда Аладдин его вызывает, – объясняю я. Д. разглядывает мои рисунки, а я тем временем спрашиваю: – А вы слышали, что в прошлом году в одной школе постановку «Аладдина» отменили?

– В Кастонвилле? Ага, я слышал. Но это был не «Аладдин», а «Аладдин-младший».

– Это ведь одно и то же, верно?

– Примерно. А еще они даже не посоветовались с родителями. Это было очень некрасиво, ведь родители ребят из театрального кружка всегда столько делают для школы. – Он складывает ладони с видом премудрого Будды. И задумчиво добавляет: – Вообще-то все имеют право изучать чужую культуру и интерпретировать ее в рамках своего художественного видения. Представляешь, если бы мне кто-то заявил, что раз я белый, мне нельзя слушать рэп?

– Никто же не говорит, что вам нельзя читать «Сказки тысяча и одной ночи». Просто…

Д. улыбается, словно и так уже проявил чудеса терпения.

– Если честно, вся эта ерунда с культурной апроприацией у меня уже в печенках.

* * *

На роль Жасмин пробуются Саманта и еще две девчонки. Кроме Раджеша, посягать на Аладдина никто не осмелился, так что он отыгрывает сцену с каждой по очереди.

Я по-прежнему разрабатываю подъемный механизм для ковра. Когда Д. назначает тебя ответственной за оборудование для спектакля, это всегда нелегко. Наблюдаю за Раджешем и Самантой – на ней бирюзовая блузка, свободные брюки и черный парик. Похоже, она реально потрудилась над своим образом. Когда оборачивается, я замечаю, что глаза у нее жирно подведены черным карандашом.

Играет она не так уж плохо. Ее ведь чуть не с первого класса ставили на главные роли. А мне только раз досталась роль жевуна, и то потому что Элисон заболела, а мне годился ее костюм. Реплики Элисон отдали кому-то другому, а мне пришлось просто двенадцать минут молча простоять на сцене.

Раджеш на минутку сходит с авансцены и улыбается мне. Господи, какой же он клевый!

– Не хочешь сама на Жасмин попробоваться? – замечает он. – Голос у тебя просто отвал башки.

– Спасибо. Но вряд ли.

– А жаль, ведь… – Он осекается, но все же продолжает: – Ведь, как бы странно это ни звучало, у тебя получился бы более аутентичный вид. Если ты понимаешь, о чем я.

– Не понимаю, потому что Жасмин нарисованная, – отбриваю я и снова склоняюсь над чертежом механизма.

* * *

Гироскоп работает.

Бледсо клокочет, как углекислый газ в колбе.

– Я знал. – Он колотит кулаком по столу.

Довольно странно колотит, сначала замахивается изо всех сил, а у самой столешницы замедляет движение и лишь легонько шлепает. Смешно.

– Поразительно!

Я внимательно рассматриваю гироскоп. Если честно, он похож на велосипедное колесо в шаре, но при этом так завораживающе крутится и автоматически выправляется, отклонившись слишком сильно назад или вперед. Как будто чувствует, когда пора взяться за ум и вернуться в исходное положение. Я останавливаю его пальцем, потом снова запускаю, останавливаю и запускаю – и снимаю видео для баба́. Ни разу он не запинается. Как его ни раскачивай, все равно не падает и всегда снова ловит равновесие.

Кажется, будто только что здесь, на верстаке, родилась богиня, и вот она растет, а круглый шар ореолом сияет вокруг ее головы.

– Знаешь, – говорит Бледсо, неотрывно глядя на гироскоп, – мне кажется, ты прирожденный ученый.

– Просто мой отец – механик-любитель, – объясняю я. – А мне всегда было интересно, что как работает. – Покосившись на телефон, я встаю. – Мне нужно еще зайти к Д.

– Они все еще намерены ставить ту пьесу?

– Ага. – Помолчав, я добавляю: – Я пыталась объяснить, что мне это неприятно, но… Все спрашивают почему, просят назвать причину, а Д. вообще не хочет это обсуждать. Дерьмо какое-то.

– И верно, дерьмо. – Бледсо разводит руками. А потом снова приводит гироскоп в движение. – Мне там больше всего нравилась обезьянка.

Возле входа в кабинет Д. толпится народ, на двери висит листок бумаги. Саманту все обнимают, глаза у нее на мокром месте.

Но печальной она не выглядит.

Ничуточки.

Подойдя поближе, читаю: «Джинн – Хиба, Аладдин – Раджеш, Принцесса Жасмин – Саманта».

Хиба тоже здесь, обнимает меня за талию.

– Похоже, Саманта снова будет звездой.

Как будто это заранее было непонятно.

Так почему же мне хочется сломать что-нибудь, когда я смотрю, как друзья утирают Саманте крокодиловы слезы? Театральное искусство – это вам не наука, тут не бывает правильных и неправильных решений. Тест может показать «да» или «нет». Эксперимент – получиться удачным и неудачным. Механизм либо станет вращаться, либо не станет. А тут все не так, рамки размыты, и мне от этого нехорошо.

Я иду в мастерскую и закрываю за собой дверь.

Сердце колотится в груди, но на этот раз я не обращаю на него внимания. Оно меня не остановит.

Подъемный механизм лежит на скамейке. Доктор Бледсо у меня в голове произносит: «И верно, дерьмо!» – Под звук его голоса я беру молоток и разбиваю устройство на мелкие кусочки.

Перебирая чечевицу

Хиба Аммар

По средам в доме у ситс пахло бараньим рагу, а по субботам – курицей, маринованной в сумахе и лимонном соке, такой нежной, что мясо отваливалось с косточек, стоило лишь легонько прикоснуться к нему вилкой. Однако больше мяса в доме не бывало, оно появлялось только дважды в неделю. В остальные дни ели чечевицу – коричневую, зеленую или красную, она вечно булькала в бабушкиной синей эмалированной кастрюле, распространяя по дому запахи лука и базилика, что рос в горшках на облупленном подоконнике.

Хибу от этого тошнило. От всего.

Все в мире как будто сговорились, чтобы заставить ее разжиреть. Иначе и быть не могло. Проклятая еда так и липла к ее заднице, образуя слои жира. Сама же гигантская, огромная, по мнению Хибы, задница нависала над тощими ногами без малейшего намека на икры, а с другой стороны от нее красовалась совершенно плоская грудь. Омерзительно. Бог и предки отлично над ней подшутили – все выпуклости образовались не там, где нужно.

Ситс выделила ей спальню на третьем этаже. Пол здесь тоже был плиточный, и, ступая по нему довольно изящными босыми ступнями, она жутко мерзла. На самом деле бабушку звали ситти Маха, но Хиба с детства звала ее ситс и продолжала звать так, несмотря на шуточки родственников. В крошечном таунхаусе не было ни одного коврика, зато подушки и занавески красовались повсюду. Пол ситс подметала раз в день, а трижды в неделю выливала в ведро с мыльной водой сок одного лимона и полчашки оливкового масла и намывала все три этажа плюс подвал.

Казалось, ситс перенеслась сюда из другого столетия. Голову она каждый день покрывала белым платком, из-под которого толстой черной веревкой свешивалась коса. А во время уборки повязывала зеленую бандану с надписью «Мотоциклы Майка». Хибе, которую этот головной убор привел в ужас, она объяснила, что косынки как-то раздавал на улице симпатичный паренек в кожаной куртке. Она попросила одну, а он улыбнулся и согласился.

– Да он же над тобой прикалывался.

– Нет, не думаю. Он спросил меня про татуировку. – Бабушка указала на запястье, где у нее были выбиты грубый крест и ягненок. – Хотел знать, кто мне это сделал. Я ответила, что это было еще на родине и что, возможно, сам Иисус такую носил.

– Он тебя, наверно, за дурочку принял.

Ситс пожала плечами, но посмотрела странно, будто впервые Хибу видела.

Она не понимала. Не могла понять. Хиба, совсем недавно пережившая унижение, в толк не могла взять, и как это ситс своего даже не заметила.

Сидо[30] занимался двором. Хотя у них и двора-то особого не было. Вот у родителей перед домом простирался огромный газон, который пересекала самая извилистая, самая запутанная подъездная дорожка в Гилфорде. А у ситс с сидо вместо подъездной дорожки была Тэтчер-стрит с четырьмя выбоинами, которые мэрия, несмотря на обещания, никак не могла заделать.

Тэтчер-стрит, выбоины, развалюхи, бездомные – вот почему мама после свадьбы заявила, что жить отныне будет только в Гилфорде. В этом шикарном райончике Хиба и выросла. Как-то сидо заикнулся маме, что она слишком много тратит, а та отрезала:

– Деметрий – богатый человек. – А потом добавила: – Иначе зачем, по-твоему, я бы его терпела?

Откуда ей было знать, что они с Миной все слышали? В общем, детство Хибы прошло в фешенебельном районе, где внутри супермаркетов работают кафе и рестораны, садоводством соседи занимаются только в качестве физкультуры, а газоны им стригут наемные работники. В Гилфорде все девчонки были очень худенькими. Садились на диету еще в средней школе и в автобусе обсуждали Палео и Аткинса. Мэри Томсон и Дженни Стоунфельд то и дело падали в обморок и радовались, что все вокруг них скачут. А на самом деле им всего лишь нужно было поесть как следует. Алексис Мур вообще от голода вся пожелтела. А вот в районе бабушки и дедушки девочки встречались разные. Хиба видела, как они идут по утрам в школу, а днем возвращаются по домам – топают по тротуару ботинками, волокут тяжелые рюкзаки. Были среди них худенькие, были крепкие и спортивные, попадались и пышечки. Пухлые девчонки тут носили легинсы не реже худеньких и совершенно по этому поводу не парились.

Здесь все было не так, как дома, но Хибе нравилось. Продукты покупали в магазинчиках на углу, где продавали только один вид молока и одну марку туалетной бумаги. Фрукты на полках лежали только консервированные. За свежими ситс ходила на рынок аж за восемь кварталов, а раз в месяц они с сидо ездили на автобусе на другой конец города. Там, между синагогой и автосалоном, находился арабский магазин, где они закупались сумахом, виноградными листьями, зирой и чечевицей. Хиба с ними никогда не ездила. Она вообще ни разу не выходила за порог с тех пор, как сюда переселилась. Но когда бабушка с дедом возвращались с сумками и набитой покупками металлической тележкой, помогала затаскивать в дом самые легкие пакеты и складывать продукты в кладовую.

– Почему она никуда не ходит? – спрашивала леди из дома напротив с прилизанными, будто выглаженными, иссиня-черными волосами и нарисованными бровями.

Звали ее Лиз, и они с ситс постоянно перекрикивались через узкую улицу. Хибе из спальни все было слышно. Несмотря на усталость, она все равно хихикала, слушая, как они орут, стараясь заглушить голосом рев машин, вместо того чтобы подойти друг к другу поближе. «А ты брала КУПОН, КОТОРЫЙ ПРИСЛАЛИ в рекламной брошюрке?»

– Она у нас гостит, – вежливо, но твердо ответила ситс. – А вообще учится в каллидже.

– Так сейчас же ноябрь.

– У нее маленький перерыв.

Задний двор в доме бабушки и дедушки вообще был что-то с чем-то. Вот у родителей он смахивал на картинку из журнала, и все равно она никогда там не гуляла. Когда-то там стоял даже детский уголок с горкой, но мама выбросила его давным-давно, когда Хиба окончила пятый класс.

– Нечего всякий хлам хранить, – заявила она тогда.

Дворик ситс и сидо представлял собой забетонированный прямоугольник со столиком и шезлонгом.

Но сюда она выходила каждый день. Просто сидела. Иногда плакала, вспоминая «Снэпчат», и те комментарии, и весь этот ужасный последний месяц, и как она вообще дошла до жизни такой. А теперь она в Балтиморе, Господи, помоги, в доме у бабушки с дедушкой, где даже вай-фая нет.

* * *

Двор опоясывала кирпичная стена, с одной ее стороны размещался выстроенный из цементных блоков и засыпанный землей ящик. В углу, из сложенных друг на друга черных автомобильных шин, похожих на пончики с земельной начинкой в центре, прорастала стройная изящная яблоня.

С самого приезда Хиба каждый день выходила сюда на закате и садилась на шезлонг. Натягивала на ладони рукава свитера, который еще в прошлом году облегал грудь, а теперь стал ей слишком велик. Сегодня ситс вышла к ней, поставила на столик две чашки кофе.

– Твои родители снова звонили. – Она разговаривала с Хибой только по-арабски.

– Мне все равно, – ответила Хиба по-английски.

– Оу велля би хим ни, – терпеливо заверила ее ситс. Мне тоже все равно.

Но Хиба на это не купилась. Ситс уже месяц пыталась заставить ее говорить по-арабски, с тех самых пор, как она появилась у нее на крыльце с чемоданом «Коуч» и в сандалиях от Тори Берч. А еще она не теряла надежды ее накормить. Мама, должно быть, рассказала ей, что Хиба неравнодушна к рису, и ситс подавала его на завтрак, обед и ужин – то просто белый, то, заметив, что результата нет, подкрашенный шафраном, поблескивающий обжаренными кедровыми орешками и даже присыпанный корицей. Но Хиба к нему не притрагивалась. Она вообще практически ничего не ела из того, что готовила ситс, только молча гоняла еду по тарелке и строила из нее горки. Сидо заявил, что, если она хочет жить у них, должна садиться со всеми за стол трижды в день. Молиться ее не заставляли, но она должна была из уважения складывать вместе ладони и опускать глаза, когда молились они.

– А еще правила есть? Что еще я должна делать, чтобы мне позволено было тут остаться? – сердито спросила она в первый вечер, сидя на кухне и чувствуя, как на лбу выступают бисеринки пота.

Вообще-то она прихватила с собой спасительную кредитку и спрятала в своей комнате. Но решила, пусть болтают, что хотят, и верят, что они тут что-то контролируют.

– Можешь помочь с делами, если есть силы, – по-арабски ответил сидо. Дед был высокий крепкий мужчина с мощной грудью и щеткой густых белых усов под носом. – Бабушке уже семьдесят шесть. Мне восемьдесят два. А в саду полно работы. И пыль постоянно нужно вытирать.

– Может, наймете домработницу, как мама?

Она с презрением оглядела руки ситс с натянутой, блестящей, как воск, кожей и вздувшимися венами на предплечьях. У самой Хибы ногти всегда были аккуратные и с маникюром, как требовала мама. Впервые она отвела ее в салон в десять, и с тех пор Хиба каждые две недели делала маникюр и педикюр. Однако здесь… здесь все было иначе. Здесь она обгрызла ногти с той же страстью, с какой хотела бы проглотить саму себя, свою боль. Порой она со смехом представляла, как скривилась бы мама, увидев такое.

– Нанять домработницу убирать мой собственный дом? – Ситс изумленно глянула на сидо и хихикнула. – Астагфирулла.

Сидо тоже улыбнулся, белые усы изогнулись, как примостившийся на ветке дерева холмик снега.

– Ладно. Я займусь домашними делами. Еще что-нибудь?

– Да. – Он угрюмо уставился на нее. – В этом доме люди улыбаются. Придется тебе улыбаться минимум раз в день, – Хиба вытаращила глаза, и дед расхохотался. – Да мы же тебе рады, как сладкому сну. Оставайся, сколько хочешь, ангел.

Сейчас, потягивая кофе, она вспоминала его слова. Они тогда показались ей до странности сентиментальными. Такими искренними и неловкими. Бабушка с дедушкой как будто постоянно стихами разговаривали, то и дело бросали фразы типа «ты сегодня прямо расцвела» или «люблю тебя до смерти». А еще они всегда, всегда, всегда называли ее «хабибти» и «йа айуни». Моя любимая. Мои глаза. Вся проблема была в том, что Хиба к такому не привыкла, не привыкла выражать вслух такие глубокие чувства. Мама и бабá вели себя куда более формально. Сдержанно. Всякие милые фразочки отец использовал только в разговоре с официантками и работницами отелей. С ней же они говорили как учителя, «мы за тебя переживаем» в их исполнении означало – «постоянно тебя оцениваем, судим и выносим вердикт».

– Следи за лицом, – всегда говорила мама. – Не сутулься. Помни, кто ты такая.

Вот почему они так редко встречались с ситс и сидо, те открыто осуждали мамины методы воспитания их внуков, удивлялись, как это она забыла, где прошло ее детство.

На третью неделю в воскресенье ей написала Дженни.

Ты там в порядке? Давно тебя не слышно.

Гощу у родичей. Взяла академ до конца семестра.

Тут Дина потихоньку твою часть комнаты захватывает. Хотела убедиться, что у тебя все ок.

Все хорошо. Просто нужен небольшой отдых.

Ну здорово. А родичи не против, что ты академ взяла?

? Им пофиг.

Ну и супер.

Ага.

Дина хорошо устроилась, все свободное место отхватила. Сука.

Даже не сомневаюсь. Еще какая.

И всю ванную тоже.

Еще бы. С такой-то задницей.

Ахахаха. Кстати, он каждую ночь тут проводит. Наверно, как раз полирует ее зад.

Даниэль?

Ага. Тот еще блядун. Трахает все, что движется. Видела, что он запостил последний раз?

Ага.

Бедная девчонка.

Ага.

* * *

На третью неделю ситс попросила Хибу помочь ей вымыть окна. Пришлось убирать все безделушки – фарфоровых викторианских барышень, фотографии в рамках, вазочки с искусственными цветами. Все это надо было снять с подоконника, вытереть пыль, а потом вымыть стекло сверху донизу специальным средством. В родительском доме окна были двенадцать футов высотой, чтобы их помыть, приглашали специалистов со стремянками и губками на палках. Но Хиба послушалась, потому что когда бабá сказал ей: «С меня хватит» и «Выметайся из моего дома», – только сидо позвал ее к себе.

На одном снимке она, ее сестра Мина и брат Амир стояли в рождественских костюмах рядом с родителями на фоне елки. Маминой «Елки от “Мейсис”», как ее всегда называла Хиба. На фотке ей, наверное, было лет десять, и выглядела она как огромный кит. Еще и блестящее платье нацепила – и это рядом с Миной, которая по праздникам всегда одевалась в элегантные черные наряды. Хиба аккуратно отодвинула снимок к краю и влезла на подоконник.

Осторожно переступая, побрызгала спреем верхнюю часть стекла. Стала вытирать полотенцем пузыри, и тут ситс сказала по-арабски:

– Не так. Не то останутся разводы.

А потом показала Хибе, что нужно проводить полотенцем сверху вниз, одним плавным движением, а затем снова прижимать его к верхней части стекла. Покончив со стеклом, Хиба так и замерла на подоконнике, глядя на Тэтчер-стрит, где девчонки прыгали через веревочку. Сейчас была очередь девочки с длинными косичками, от каждого движения ее пухлый животик и бедра колыхались. А мама сидела на крылечке и аплодировала. Вдруг девочка ошиблась и запуталась в веревке ногами, но мама только зааплодировала громче, закричала что-то, и дочь разулыбалась и тряхнула косичками. Жаль, нельзя было отмотать время назад, выйти и послушать, что такое она ей сказала.

– Халасти?[31] – окликнула Хибу ситс. – У нас еще две комнаты.

– Секунду.

– Что случилось?

Хиба не отрывала глаз от девчонок.

– Ты можешь выбросить эту фотографию?

Ситс взяла снимок.

– Нет. Она мне нравится.

– Жаль, лучше бы выбросила.

Спускалась Хиба аккуратно – отчего-то ослабели руки.

Вечером, когда все окна в доме уже блестели, а ситс с сидо отправились спать, она достала фотографию из рамки и аккуратно выстригла из нее свой силуэт.

* * *

Однажды и сидо попросил ее о помощи.

– Я устала, – ответила Хиба с дивана.

Она часто спала тут днем, завернувшись в связанные ситс одеяла. Больше всего ей нравилось разноцветное, из разных моточков пряжи.

– Оно такое теплое, – говорила она бабушке. – Только узор странный.

А та пожимала плечами.

– У меня осталась куча разных клубочков. Вот я и вязала, пока нитки не закончились.

Хиба радовалась, что с тех пор, как поселилась у деда с бабушкой, стала лучше понимать арабский.

– А знаешь, когда ты была маленькой, я тебе тоже связала одеяло? – спросила ситс, глядя на нее с подозрением. – На твой десятый день рождения.

– Нет у меня твоего одеяла.

– Светло-голубое с серым, вот такое. – Ситс показала размер руками. – Для двуспальной кровати годилось.

Что ж, наверное, вот только Хиба никогда его не видела.

– Пфф, – фыркнула ситс и продолжила перебирать чечевицу.

И все же сидо заставил ее вылезти из-под одеяла, надеть еще один свитер и выйти во двор. Хотел, чтобы она поработала в саду.

– Нет у тебя никакого сада, – холодно возразила она.

Он же оскорбленно прижал руку к груди и охнул:

– Лисаник.

Твой язык. Сказал он это в шутку, конечно, и Хиба рассмеялась. Они вообще здесь много смеялись, даже удивительно. У бабушки с дедом не было ни кабельного, ни «Нетфликса», ни чертова вай-фая, а они постоянно шутили и смеялись. Как-то сидо заметил, что съел бы баранины, а ситс напомнила ему, что сегодня не воскресенье.

– А мне бы хотелось, – заупрямился он и подмигнул Хибе.

– На твои похороны приготовлю, – отрезала ситс.

– Ну и что мне делать? – спросила Хиба, когда дед вручил ей шпатель.

– Выкопай тут ямку дюймов на шесть, – объяснил он. – Посадим вот что.

Он указал на плоскую картонную коробку, одну из тех, в которой они возили яблоки с рынка. Сейчас в ней лежали комья земли.

– Землю будем сажать?

Сидо поднял глаза к небу.

– Отец небесный, а говорили, она в колледже учится, – пожаловался он облакам.

Хиба очень старалась сдержаться, но все же прыснула.

Дед опустил голову и подмигнул ей.

– Это чеснок.

Он разворошил землю в коробке и показал ей белые луковицы, похожие на изогнутые слоновьи бивни.

Они опустились на корточки возле ящика с землей, Хиба стала копать шпателем ямки. Вскоре руки заболели и задрожали от напряжения.

– Все нормально, – мягко сказал сидо. – Это полезно. Как зарядка. Станешь сильной.

– Нагуляю аппетит?

Он усмехнулся и снова подмигнул ей.

– Мама-то у тебя тоже умная.

Хиба уставилась в землю. Все так говорили, но она маму умной не считала. Просто та постоянно была занята. Делала вид, что занята. Вот всем так и казалось. Она вечно заседала в благотворительных комитетах. Каталась от Вашингтона до Филадельфии на мероприятия по сбору средств для каких-нибудь нуждающихся. Говорила, бабá не адвокат и не врач, на недвижимости разбогател, так что заботиться об имидже семьи приходится ей. А бабá, услышав это, каждый раз вставал и выходил из комнаты.

Хиба ненавидела мамину благотворительность. Как-то раз на одной шикарной вечеринке ей должны были вручить награду за общественные заслуги, и она заставила Хибу и Мину вырядиться в бальные платья, чтобы похвастать ими как достижениями. Брата тоже взяли, это было еще до того, как бабá отправил его в клинику лечиться от наркозависимости. Мама теперь про Амира почти не говорила, а если разговор о нем все же заходил, делала такое лицо, будто он ее предал.

Хиба наткнулась в земле ногтем на что-то твердое, может на щепку. Кожа ободралась, на пальце надулась крупная капля крови.

– Сейчас вернусь.

– Просто ополосни из шланга.

– Нет, сидо, – покачала головой она. – Мне нужен пластырь.

В ванной висел шкафчик, где ситс хранила полотенца, ватные шарики и пластыри. Однако Хиба услышала какой-то шум из своей комнаты и направилась туда. Ситс копалась в верхнем ящике комода, перебирала ее майки и лифчики. Хиба заметила, что белье на постели сбилось, видно, она и под матрас заглянула.

Ситс медленно вынула из ящика руки. В одной был зажат пузырек с таблетками.

– Какого черта!

– Мы волновались за тебя. Просили же не привозить ничего опасного.

– Я уезжаю.

– Нет, – отозвался сидо с порога. – Нет, ангел. Ты поживешь здесь, пока тебе не станет лучше.

* * *

Ну и что там у Дины с Даниэлем? – написала она Дженни.

Запостил фотку, где они в говно. С прошлой недели.

Верное решение. И это перед экзаменами!

Ага, они идиоты. Я ей говорила, надо быть осторожнее. С той девчонкой хреново поступил и с ней тоже может.

Она послушала?

Как бы не так. Она еще тупее, чем он.

* * *

Как-то утром Хиба обнаружила, что у нее появились скулы. Все три недели тихой жизни у ситс и сидо они прятались за щеками. И вдруг вернулись, выступили резко, и лицо сразу стало как мраморное, такое утонченное. И взгляд еще этот: «Не приближайся, не то хуже будет».

Не в первый раз ей подумалось, что вид у нее пугающий.

Интересно, вот такой ее видел Даниэль? Она так старалась, и все равно этого оказалось недостаточно. Может, она просто некрасивая? Может, ему вообще плевать на ее внешность, ведь ее лица на фотке не было видно.

Что он думал, склоняясь над ней после, когда она спала? Что надеялся запечатлеть, когда взялся за камеру? Что-то мерзкое? Снимок он подписал: «Позагораем, сучки?» Потому что она валялась на смятой постели спиной к объективу, огромная, как кит.

Ситс любила прикасаться к ее лицу, нежно поправлять волосы, по сто раз в день говорить «джамиля» – красавица. Такая уж она была по натуре. Всегда все трогала. И сидо тоже – целовал ситс руку каждый раз, когда она приносила ему чашку чая, гладил по плечу, когда проходил мимо. Кажется, он этого даже не осознавал, делал чисто машинально. Так у них повелось.

Неужели мама выросла в этом доме? Хиба пыталась представить ее маленькой – как сидо сажал ее на плечи, как ситс кутала в вязаные одеяла холодными ночами, как они оба волновались за нее, когда она болела. Сидо, наверно, вставал пораньше, чтобы начистить и отполировать до блеска мамины школьные туфли. Неужели она ненавидела свою жизнь? Поэтому выбрасывает обувь из-за малейшей царапины? И свитера из-за одной затяжки? Они ведь жили не бедно – по крайней мере, это не была та бедность, о которой писали в учебниках и говорили на благотворительных мероприятиях. Здесь никто не пух от голода, не отбивался от мух и не ходил за водой к колодцу. Почему мама превратилась в человека, который придирчиво оглядывал детей перед тем, как отпустить в школу, – достаточно ли стильные у них прически, тщательно ли они накрашены, блестят ли их туфли и сумки от Prada? В человека, который, когда Хибе вздумалось расписывать футболки, выбросил ее коробку для рукоделия? В человека, который заставлял их распрямлять кудри? И ездил в салон из-за каждого сломанного ногтя?

Ситс тоже заметила скулы. Провела по ним своей восковой рукой.

– Йа рухи, йа рухи[32].

А через минуту уже жгла благовония в черной чугунной чашке и бормотала молитвы. Дымящийся горшок она унесла наверх, а через час, захотев прилечь, Хиба обнаружила, что в доме все пропиталось этим запахом – ее постельное белье, шкаф, тумбочка. Печальный сладкий запах чего-то, что она потеряла.

Хотелось сказать ситс: «Ты так добра ко мне. Мне кажется, ты очень красивая. Стальные волосы, морщинки в уголках глаз, нетвердая походка – я в жизни не видела более совершенной красоты».

Хотелось сказать: «Ситс, я ненавижу свою внешность».

Она же просто старалась каждую минуту осознавать, что она здесь, в этом доме. Жить моментом. Ступать босыми ногами по плиточному полу. Слушать, как ситс и Лиз перекрикиваются через улицу. Смотреть в окно на сидо, который привязывает яблоню к забору, чтобы она не накренилась слишком сильно и не сломалась.

* * *

– Тебе нужно выйти из дому и немного погулять, – сказала ситс на пятую неделю.

Хибе недавно прислали из колледжа бланк заявки на академический отпуск, но она его не заполнила. Даже не прочитала.

На улицу она выходила, только чтобы посидеть в шезлонге, впитывала лучи солнца, как живая солнечная батарея. Ситс куда-то спрятала все ее кофты с длинными рукавами, но хотя бы про то, что ручки у нее слишком тоненькие, они с сидо не высказывались. Еще ситс довольно демонстративно убрала куда-то все ножи, но тут Хиба ее не винила. Как-то она слышала, как ситс разговаривает по телефону с мамой и спрашивает, что ей делать.

– Нет-нет, пусть живет у нас, сколько хочет. Просто я волнуюсь. Уалла, я боюсь за нее.

В день, когда ситс стала уговаривать ее выйти на улицу, погода стояла ясная и солнечная. Они отправились на рынок, Хибе пришлось тащить за собой тележку для продуктов.

– Смотри-ка. – Ситс провела огрубевшими руками по жестянке с маринованными огурцами. – Недорогие и маленькие, как наш факус. Привет, Маурисио, – поздоровалась она на ломаном английском с коренастым мужчиной за прилавком.

Хиба стояла молча, засунув руки глубоко в карманы худи. Солнце светило прямо в глаза, темные очки она забыла дома, пришлось натянуть на голову капюшон.

– Ваша внучка? – спросил Маурисио.

– Да, Хиба. – Бабушка погладила ее по груди. – Дочкина дочка.

Продавец кивнул Хибе, но та лишь коротко улыбнулась в ответ и снова уставилась в землю. От его взгляда у нее заслезились глаза.

– Мой внук… тоже мне помогает. Хороший парень, со мной работает.

– Какой молодец!

– Сколько вам нужно? Побольше, наверное? Эту девчушку надо откормить. Такая худенькая. – Он улыбнулся Хибе.

Ситс предложила Хибе попробовать, и та кивнула, лишь бы от нее отвязались. На самом деле ей хотелось домой, в чистую комнатку, где пахнет лимоном и ветром, забраться в постель, где запах еще сильнее, и лежать, лежать. И вовсе не хотелось представлять, как Даниэль забирается к Дине в кровать в комнате общаги, где раньше жила она, целует ее и говорит, какая она красивая, как прежде говорил ей. Не станет он так делать. Ни за что.

– Как помидоры? Нравятся тебе, хабибти? – Ситс, словно теннисный мячик, сжала в руке темно-красный томат. Хиба разглядывала его, прищурившись. – Возьму немного, а?

Ситс улыбнулась, и Хиба поняла, что она волнуется. Сообщение от Дженни пришло пару дней назад, и с тех пор она снова перестала есть. Клевала по чуть-чуть, чтобы унять резь в желудке, но силы были уже на исходе. Глядя, как Маурисио пакует помидоры, Хиба пыталась вспомнить, что ела вчера. Половинку яблока. Десяток миндальных орешков. Кусочек курицы размером с большой палец.

Дженни не узнала ее на том снимке. Фотка вскоре пропала из «Снэпчата», но кто-нибудь… кто-нибудь наверняка понял, что это она. Там ведь ее волосы были по подушке рассыпаны… А в кампусе мало кто из девчонок мог такими похвастаться.

Они с ситс шли между прилавков, Хиба толкала тележку, а бабушка складывала в нее горошек, бананы и картошку. Хиба уже два года не ела помидоров, в последний раз – в первый год старшей школы, на выпускной вечеринке у Дженни. Интересно, чем она сейчас занимается? Может быть, готовится к промежуточным экзаменам? Или организует в кампусе пьянку по случаю Дня благодарения? Или сидит в холле общежития, жрет фо-бо навынос и плевать хотела на то, что с первого курса набрала уже двадцать фунтов.

У Хибы кружилась голова. Они свернули в следующий ряд, в глаза ударило солнце. Здесь не было широких матерчатых навесов, как в другой части рынка, и она словно под лучом лазера оказалась.

– Хабибти, тут свежие персики предлагают, – раздался откуда-то издалека голос ситс.

Откуда? На рынке стоял такой гвалт. Перед глазами замелькали желтые вспышки, Хиба прищурилась, пытаясь выплыть из жаркого марева и, прежде чем упасть, услышала, как закричала ситс.

* * *

Потом ей рассказали, что Маурисио с внуком подхватили ее, как перышко, и положили на заднее сиденье его машины. Доктор в отделении неотложной помощи сказал, что у нее обезвоживание, и очнулась Хиба под капельницей. Найти вену на внутренней стороне руки не удалось, ее проткнули с внешней стороны и начали накачивать калориями.

Ситс и сидо сидели с ней в палате и смотрели в их общий мобильник. Старый кнопочный аппарат, где нужную букву можно было найти, только несколько раз нажав на клавишу. Когда они вышли из палаты пообщаться с врачом, телефон остался на столике, Хиба дотянулась до него свободной рукой и прочла сообщения.

Она больна. Приезжай.

Она постоянно так делает.

Ты ей нужна.

Нарочно разыгрывает драму. Если мы приедем, она поймет, что победила.

Харам.

Она просто хочет внимания.

И она его заслуживает.

Мама и бабá так и не приехали.

Зато прислали Мину.

Мина, более молодая и менее пластиковая версия мамы, вплыла в палату в узких джинсах, расшитых сандалиях и с дорогой сумкой в руках. Летом она ездила в Бейрут с двоюродными сестрами и там сделала татуаж бровей. Хибу они с собой не позвали. По своей воле Мина ни за что бы с ней не дружила. И наверняка была уверена, что и Хиба дружит с ней по обязанности. Еще и досадовала, что в сестры ей досталась депрессивная идиотка.

– Врач говорит, ты слишком мало весишь. – Мина присела на краешек стула. – Пообещай, что начнешь есть больше, и тебя отпустят.

– Хорошо. Ладно.

– Только так, чтоб они поверили.

– Угу. – Она сегодня слишком устала, чтобы спорить с Миной. А может, и не только сегодня.

Сестра заметила на полу потертую виниловую сумочку.

– Это чья? Ситс?

– Они с сидо решили пройтись. Каждое утро приезжают в восемь и весь день со мной сидят.

Заметив холодильник на колесиках, Мина глянула на Хибу.

– Они приносят свою еду, – объяснила она. – Та, что продают в кафетерии, им не нравится.

– Можно же в «Убере» заказать. Или в «Грабхаб».

– Мина, у них кнопочный телефон.

– Срань господня, – захихикала Мина. – И как только ты с ними живешь?

– Да нормальные они. – Хиба вдруг разозлилась.

– Хиба, ты такая странная. – Мина порезала на стуле. – Могла бы давно вернуться домой. Мама с бабá не сердятся. Им просто неловко.

– Понятно. Хорошо.

– Да и то больше маме. Бабá за тебя переживает и хочет, чтобы ты вернулась.

Брови у Мины были похожи на два меча, которые вот-вот скрестятся в бою. Лицо все в праймере, контурный макияж, аккуратно подведенные губы – сущее чудовище. Клоун из кошмарного сна.

Наклонившись поближе к Хибе, она сказала:

– Слушай, ну был у тебя парень. А потом кинул. Пипец, трагедия.

– Для меня трагедия. – Глядя на наманикюренные ручки Мины, она вспомнила, как Даниэль касался пальцами ее талии.

– Забей и живи дальше.

Как бы Хибе хотелось, чтобы больничная койка проглотила ее или сложилась пополам и разломила надвое.

– Но есть и хорошие новости, верно? Ты похудела. А это здорово! Главное, не переборщи.

Пальцы на той руке, где тонкую кожу пронзала игла, были похожи на толстых червей, которых ей как-то пришлось резать на лабораторной. Впервые она поняла, что толстая, в старших классах. Мягкие складочки у подмышек уже не казались милыми. А вываливающаяся из джинсов задница теперь означала, что ты свинья. Есть при других девочках было просто ужасно. Они все сидели на диетах и никогда не чувствовали голода. Как-то она съела полсэндвича, а потом еще пакет чипсов и заработала прозвище Хиба-Глыба. Так ее и дразнили до выпускного.

Но в колледже можно было начать все сначала. Летом она неплохо скинула и первый курс начала в хорошей форме. И как раз такая, максимально стройная и подтянутая, и познакомилась с Даниэлем. Правда, трахнув ее в комнате общаги (Дженни ждала в соседней, и, кстати, для Хибы это был первый раз), он провел пальцами по ее животу и сказал:

– Нужно за собой следить.

Она честно пыталась. Ведь так хотелось, чтобы парень вроде Даниэля обнимал ее за талию в холле на глазах у всех и целовал, никого не стесняясь. Впервые на нее стали смотреть не просто как на смуглую кудрявую девчонку, у которой разве что домашку можно списать. Она стала личностью. Стала девушкой Даниэля. И не желала это терять.

Однажды утром он ушел от нее, а после занятий она увидела в его «Снэпчате» снимок своего голого зада. Даниэль так и не позвонил, не извинился. В общаге неделю обсуждали, кто бы это мог быть. Дженни спросила, не она ли это, и Хиба ответила, нет, не она. Впрочем, оказалось, что кроме нее у Даниэля было еще две подружки, так что никто ни о чем не догадался. А самое жалкое, самое жалкое, думала она как раз перед тем, как сорвалась и наглоталась колес, что она чуть ли не обрадовалась, потому что на этом снимке задница у нее выглядела еще относительно стройной. Даже с ямочками, вроде тех, что показываются у худышек, когда чуть сползают джинсы. Очнувшись в больнице, она отказалась ехать домой к родителям. А мама, можно сказать, вздохнула с облегчением.

– Мама говорит, хочешь вернуться домой – пожалуйста. Она все равно всем сказала, что ты поехала на йога-ретрит.

Хиба решила, раз кровать не пошла ей навстречу, не стала ее глотать, она исчезнет сама. Она уже делала так раньше, когда девчонки обсуждали ее зад или когда мама цокала языком, видя, что она берет добавку за ужином.

– Боже, когда она идет, жопа колышется, как желе.

– Хиба, ты точно хочешь еще? Потом придется час на эллипсоиде бегать.

В такие моменты она пряталась в молчание. Вот и сейчас представила, что сидит в своем старом худи на маленьком заднем дворе под кривой яблоней и пьет сваренный ситс кофе. А может, она сама и есть яблоня, прорастает сквозь шины и ускользает в землю. И слова Мины ее не трогают. Сестра все трещала, пыталась склонить ее к компромиссу, но Хиба не отвечала, и в итоге она покачала головой и ушла.

Ситс, вернувшись, понюхала воздух.

– Кто приходил? Мама?

– Мина.

– Чувствую, духами пахнет. – Бабушка закашлялась. – Она что, весь пузырек на себя вылила?

Хиба все молчала и лишь сжимала свои толстые пальцы, чтобы кожа на тыльной стороне ладони натягивалась до боли.

– Бахвальством воняет, – пробормотала ситс по-арабски и вскрикнула, услышав донесшийся с кровати странный звук. – Хабибти, что с тобой?

Хиба и сама не сразу поняла, что смеется.

* * *

– Они хотят приехать с тобой повидаться. На Ид аль-Миляд[33].

Ситс обожала Рождество. Сразу после Дня благодарения начинала украшать дом вышитыми скатертями и салфетками.

– Я не хочу их видеть.

Двор, где они сидели, весь припорошило снегом, даже ветки яблони серебрились. Сидо надежно ее привязал, и она так и не упала. А теперь, вся в снегу, мерцала, как ангел. Если нарядить, получится лучше елки.

– Нужно, – возразила ситс.

На коленях она держала две плошки с чечевицей. Потом поставила их на стол – одну перед собой, другую перед Хибой – и начала внимательно перебирать зернышки.

– Смотри, чтоб камешков или грязи не осталось.

Хиба пыталась повторить ее движения, следя глазами за бабушкиными пальцами, которые ловко и изящно погружались в чечевицу.

– Откуда там вообще камешки? – Она неохотно закатала рукава и тоже опустила руки в миску.

Попробовала делать так же, как ситс, – сначала выгребать зерна в переднюю часть плошки, затем перебирать и отодвигать назад чистые.

– Уж как-то попадают. А мне перед готовкой нужно убедиться, что их не осталось.

– Мама никогда не готовит аддас.

Ситс фыркнула, глотнула кофе и вернулась к работе.

– Еда – это любовь. Готовя, ты насыщаешь еду своей любовью, – провозгласила она так торжественно, словно Библию цитировала. – Мы пережили три войны. И чечевица не дала нам умереть с голоду. Мы с сидо ее любим, она напоминает нам о старых временах.

– А почему тебе нравится вспоминать те времена? Раз тогда все было так плохо?

– Ужасно, – кивнула ситс. – Но вспомнить приятно. Смотришь на свою нынешнюю жизнь и благодарно произносишь «альхамдулилля»[34].

Хиба перебирала чечевицу, глядя, как ловко ситс орудует пальцами в алюминиевой миске, отделяя камешки, которые могут тебя поранить, от зерен, которые могут тебя спасти.

Бусы-антистресс

Самира Авада

Меньше чем через двенадцать часов Самире должно было стукнуть сорок. Ее новая ассистентка Мейсун уже отпустила в офисе пару шуточек на этот счет – «Прощай, молодость!» и «Интересно, каково там, по ту сторону?». Но Самиру они не задели, ведь на самом деле ее жизнь закончилась еще десять лет назад, незадолго до тридцатилетия. Именно тогда жуткий перелом разделил ее кость на две зубчатые половины – до и после, в хорошие дни боль от этого разлома даже не сильно ее беспокоила.

Конечно, переломы срастаются, но даже сейчас то место, где вновь наросла костная ткань, болезненно пульсировало.

Сейчас она стояла возле балтиморского дома своей сестры и смотрела, как работники натягивают во дворе тент. Вечеринку, конечно, готовили не в ее честь. Она приехала пораньше, чтобы помочь все организовать, и уже здесь обнаружила, что бабá вновь норовит отправиться бродяжничать. К тому моменту, как прибыл грузовик с оборудованием, Самира поняла, что с отца лучше не спускать глаз. Вот почему она торчала во дворе и наблюдала, как над газоном медленно вырастает похожий на серебристый скелет металлический каркас тента. И как только не сломается, гадала Самира. Рама клонилась из стороны в сторону, едва не складывалась пополам, но оставалась на удивление крепкой в своей хрупкой обнаженности. А через пару минут рабочие в красной униформе спасли ее честь, закутав изящные формы в белые холсты. Бабá тоже изумленно и заинтересованно наблюдал за процессом со стороны. Глядя на то, как мужчины, словно невесту, обряжают раму в белое, Самира не впервые задалась вопросом, почему в ее честь никогда не устраивали вечеринок.

Ее шурин Мунир поставил на газон холодильник с пивом.

– Что, сорокет завтра стукнет? Ничего не поделаешь, однажды это со всеми случается.

Самира не собиралась признаваться – ни ему, ни кому-либо другому, – что в определенные моменты сомневалась, доживет ли до этой даты. Особенно в дождливые дни, когда рука болела, словно перелом был совсем свежим.

– Здорово вы придумали с тентом. Тем более, гостей будет много.

Навес занял бóльшую часть двора, только на задах Мунир оставил место, чтобы жарить ягненка. Следить за мясом наняли сына соседей. Сейчас он развалился возле огня и лениво потягивал пиво, хотя на вид ему было не больше пятнадцати. Свободной рукой парень крутил вертел. Нанизанный на него обезглавленный ягненок вращался над тлеющим огнем, как жертвенный агнец.

Бабá, видимо, уже надоело наблюдать за установкой тента, теперь он спокойно стоял возле ягненка и не сводил глаз с поджаривающейся туши. Руки он сложил за спиной и перебирал пальцами бусины мисбахи[35]. Это были самые старые его четки, бабá берег их как зеницу ока, ведь их собственными руками вырезал из оливковых косточек его отец.

Самира подошла к нему, и он спросил, словно продолжая давно начатый разговор:

– Напомни, почему мы здесь?

Она в очередной раз объяснила, что у ее племянниц, близняшек Сары и Дуньи, сегодня состоялось первое причастие.

Бабá так пристально смотрел из-под пушистых седых бровей на пламя, что Самира заволновалась. Мать, как обычно, привезла его сюда и бросила, пошла в дом готовиться к празднеству – видно, дождаться не могла, когда уже станет вдовой.

– Бабá, – окликнула она отца. – Не подходи близко к огню.

– Кстати, Самира, чтоб ты знала, они не приедут, – дружески сообщил ей Мунир.

Она не ответила, и он совсем уж по-дурацки добавил:

– Ты же поняла, о ком я? Они уехали в отпуск на неделю.

Самира снова никак не отреагировала, тогда он пожал плечами и пошел проверять, работает ли музыка.

Близняшки расставляли на опоясывающих двор раскладных столах бутылки с газировкой и пластиковые стаканчики. У Мунира и Рубы было шестеро детей, близняшки стали двойным сюрпризом. Такой мабрук[36], а у Самиры, когда она поздравляла сестру, щемило сердце и язык от зависти саднил и едва ворочался во рту.

«Отпразднуешь сегодня вместе с девочками», – одернула она себя. Улыбнулась близняшкам, оглянулась на бабá, удостоверилась, что с ним все в порядке, и наклонилась насыпать в стакан льда из автомата.

– Посторонитесь, мисс!

Позади нее стоял крупный высокий лысый мужчина. Каждой рукой он удерживал вязанку из четырех складных стульев.

– Мисс, позвольте пройти! Извините, они тяжелые.

Она отпрянула, радуясь этому «мисс». Ведь завтра она проснется, уже разменяв пятый десяток.

Мужчина положил стулья и улыбнулся ей. Лоб его блестел от пота. Голубые глаза казались еще ярче на загорелом лице.

– Думал, еще секунда, и я их уроню.

– Извините.

– Нет-нет, это вы извините. Мы что-то задержались с доставкой. Уже ведь скоро начнется, верно? – Он стал раскрывать стулья и расставлять их вокруг круглого стола, словно лепестки цветка вокруг сердцевинки. – Один из работников меня сегодня кинул. Иногда такое случается.

– Ужас! Может, налить вам газировки? Или воды?

– Да не, все нормально. – Он благодарно кивнул. – Но все равно спасибо, что предложили.

Самира плеснула себе диетической колы.

– Мы можем заехать за инвентарем утром, – продолжил мужчина. – И про уборку не беспокойтесь. Сами все сделаем.

– Вот молодцы!

– Исполним любой каприз. Сервис у нас лучший в городе. – Он определенно с ней флиртовал.

– Знаю. Это ведь я вам плачу.

Он, прищурившись, окинул ее взглядом.

– Так это вы С. Авада? Адрес на чеке был не тот, что указали в доставке.

– Самира.

– Логан.

Она отпила колы и ответила на незаданный вопрос:

– Это мой подарок племянницам. Организацией занимается сестра, но оплачиваю вечеринку я.

– А, значит, вы тетя девочек? Спорить готов, им повезло с родственницей.

Он подмигнул, а Самира зарделась, как глупая девчонка.

* * *

Гости съехались. Мама, как королева, восседала на мягком садовом стуле, улыбалась, болтала со всеми и думать забыла про своего мужа, которого Самира уже дважды оттаскивала от огня. В доме и во дворе под тентом собралось не меньше семидесяти человек. Играть на празднике пригласили арабских студентов из местного колледжа, и сейчас они наяривали на уде и табле. Самира помогала Рубе наваливать на подносы новые порции риса с курицей и выносить во двор упаковки салфеток и бумажных тарелок.

А потом приехали они.

Самира глазам своим не поверила. Мунир же говорил, они в отпуске. И в то же время они только что вошли в боковую калитку, вручили хозяевам бутылку вина и теперь радостно целуются со всеми приглашенными. Рассказывают, что специально вернулись утром, чтобы не пропустить торжество, астагфирулла.

К горлу подкатила тошнота, Самира метнулась через раздвижную стеклянную дверь обратно на террасу. Она уже много лет не видела брата своего бывшего. Такой же громогласный, как Джером, с такими же густыми усами под носом. Вслед за ним, как голодные щенята, трусили жена и дети.

Джером думал, и она будет вот так за ним трусить.

Самира улизнула в маленькую комнатку в задней части дома. Сказала себе: «Шуэй, шуэй, йа бинт»[37].

В винном шкафу нашлась бутылка красного, которую она подарила Рубе и Муниру на Рождество. Закрытая – наверно, Руба хранила ее для особого случая. Значит, это будет ее месть, решила Самира, втыкая в пробку штопор. Плеснула себе вина в хрустальный бокал и уселась на диван.

Подождет здесь: в конце концов, либо те уйдут, либо ей представится случай убраться отсюда незамеченной.

Так она и сидела, слушая звуки таблы, болтовню, бесконечные «йа хабиби» и «салямат». У всех гостей неделя явно выдалась приятная, а вечеринка под тентом стала достойным ее завершением.

Самое обидное, что она не могла даже злиться на Рубу. Ведь этот щеночек, жена брата Джерома, приходилась Муниру троюродной сестрой. Брак – огромная паутина, а нити развода такие липкие, что совсем избавиться от них никогда не удается.

В дом, пошатываясь, вошел бабá, явно перевозбужденный всеобщим весельем. Самира похлопала по дивану, и он с облегчением уселся рядом с ней и защелкал бусинами мисбахи.

– Ты устал? – нежно спросила она по-арабски.

– Ля, йа бинти[38]. – Он успокаивающе погладил ее по колену. – Не волнуйся. Могу посидеть с тобой.

– А кто я?

– Моя Самира.

Может, брат Джерома и не пробудет тут долго, думала Самира. Но каждый раз, вставая и выглядывая в кухонное окно, она видела его во дворе.

– Ты прячешься, – сказал бабá, словно происходило нечто совершенно естественное. – А твоя мать постоянно прячет мои документы. Не хочет, чтобы я ушел домой. – Он вздохнул. – Ты должна замолвить за меня словечко.

В этот момент в дом вошла Сара в белом праздничном платье.

– Ах, вот вы где. Тетя, там все пляшут.

– Как здорово!

– Пошли, потанцуешь со мной.

– Попозже. – Она уже допивала второй бокал.

– Пожалуйста! Я больше ни с кем танцевать не хочу.

Племянниц и племянников у Самиры было четырнадцать, но Саре она приходилась еще и крестной. Младшая из близняшек, бонусный ребенок, которого из жалости предложили бесплодной сестре.

– Иди веселись. – Бабá погладил Сару по голове.

– А она кто? – спросила Самира.

– Разве не твоя дочка?

Она на мгновение прикрыла глаза. Разум отца метался из стороны в сторону, – то он помнил все ясно, то начинал рассказывать небылицы. Когда он впервые ее спросил, почему она до сих пор не замужем, Самира дернулась, как от пощечины. Теперь на отца нельзя было рассчитывать, никогда не поймешь, с тобой он сейчас или бог знает где. Словно тонущий ребенок: вынырнет на поверхность, потянешься его вытащить, а его уже снова утянуло в пучину. Музыка во дворе заиграла громче, Самира сердито думала, что вообще-то, даже если Руба никому об этом и не сказала, праздник оплатила она. И все эти гости едят ее еду и пьют ее пиво.

Сара вытащила ее во двор. Ребята Логана собрали тут дощатый танцпол, Самира вышла на него и начала покачивать бедрами. Сообразив, что наконец появился человек, умеющий танцевать, юный барабанщик звонче застучал в барабан, словно бросая ей вызов.

Но ее было не испугать. Самира двигалась, и длинная темно-синяя юбка вторила ей, задерживаясь в воздухе атласной волной даже после того, как бедро уже опустилось.

Самира знала, что люди не часто обращают на нее внимание, зато когда она танцует, глаз оторвать от нее не могут. Даже скупой на комплименты Джером однажды сказал ей:

– Ты движешься, как самая сладкая фантазия, и сложена так же.

А сам все гладил ее платье. Они тогда ехали домой с вечеринки. В тот вечер, много лет назад, она танцевала в кругу других гостей, и барабанщик, продолжая неистово молотить по табле, выбежал и упал перед ней на одно колено. Джером от этого зрелища вспыхнул, как газовая лампа, и дома сразу потащил ее в спальню. Не то чтобы она была против. Просто ей хотелось, чтобы все было нежно, чтобы она успела переключиться, а нетерпеливый Джером не готов был медлить. Месячные в тот раз пришли точно вовремя, и Джером, уверенный, что на этот раз у них точно получилось, ударил ее. Она не дала сдачи, застыла от неожиданности, и он продолжил, стал молотить по лицу, по спине, по бедрам. К вечеру у нее по всему телу темнели синяки.

Покачиваясь в ритм музыке, Самира с изумлением думала, что от этих воспоминаний ей до сих пор трудно дышать. За весь танец она ни разу не взглянула ни на брата Джерома, ни на членов его семьи, ни уж тем более на жену с толстыми злыми бровями. Гости зааплодировали, Сара подбежала ее обнять. Самира вернулась в гостиную, снова уселась рядом с отцом и прикончила бутылку.

* * *

Проснулась она от какого-то пронзительного писка. Мозг в черепе, казалось, ходил ходуном. Самира попыталась открыть глаза, гадая, где она и почему веки у нее такие тяжелые. Перевернулась на другой бок и рухнула на пол. Но не со слишком большой высоты. Значит, не с кровати. С дивана. Оглядевшись по сторонам, она увидела плоский телевизор Рубы, ее журнальный столик, ее гостиную.

Господи, что за шум!

Она спала одетая, правда без обуви. Где, кстати, ее туфли?

Самира пошла на звук, открыла дверь кухни и вышла на террасу, откидывая с лица длинные волосы. На газон въезжал задом большой грузовик. Он остановился возле тента, и писк наконец смолк.

– Доброе утро, солнышко.

На траву спрыгнул Логан.

– Нельзя так рано шуметь, – хрипло выговорила она. – Люди спят еще.

Из машины вылезли еще двое рабочих, кивнули ей и направились к тенту. Она смущенно махнула им рукой.

– Уже пятнадцать минут десятого. Нужно все собрать. Так и весь день проспишь, – поддразнил Логан, приближаясь к террасе.

Теперь он стоял прямо под ней. Самира могла бы наклониться и сорвать с его бритой головы кепку.

Так она и сделала. Метнула ее через двор, и кепка приземлилась на газон.

– А у кого-то похмелье, – рассмеялся Логан, ничуть не разозлившись.

– Ничего подобного.

– Подумаешь, беда, – пожал он плечами. – Носите его как почетную награду.

Самира сердито глянула на него и босиком вернулась в дом.

Все еще спали. Дверь в спальню Мунира и Рубы была закрыта, дети сопели в кроватках. Самире совершенно не хотелось в таком состоянии находиться у Рубы в гостях. Ей срочно нужно было к себе, в дом, который она купила сама, спрятаться там от всех.

Где же проклятые туфли?

Неважно. Сумочка при ней. Выудив из нее ключи, Самира вышла из дома, закрыв парадную дверь снаружи, и, осторожно переступая босыми ногами, направилась к черной «Ауди», подарку, который сделала себе сама, когда стала партнером в фирме. Начальник на работе аккуратно заметил:

– Слушай, Самира, твою старую «Камри» нельзя ставить на парковку для руководства. Нужно соответствовать.

И она была ему благодарна. Трудно лезть в горы, когда точно не знаешь, как пользоваться веревками.

«Ауди» стояла перед уродливым почтовым ящиком Рубы; венчавший его красный флажок еще несколько лет назад снес проезжавший мимо лихач. Самира пикнула брелоком и вдруг заметила, что к ней приближается Логан в своей кепке.

– Покидаете место преступления?

Он посмотрел на ее босые ноги, а затем его взгляд скользнул выше – по лодыжкам, бедрам, талии, задержался на груди и, наконец, поднялся к лицу.

– Я услышал, как хлопнула входная дверь, и пришел извиниться. – Помолчав, он добавил: – Не подумайте, что хочу вас обидеть, но вы в состоянии сесть за руль?

– Все в порядке.

– Я мог бы вас подбросить.

– Нет, правда, все хорошо.

Он неуверенно кивнул.

– Подождете секунду?

И торопливо зашагал к дому. Вскоре вернулся, держа в руках накрытый белой крышкой стаканчик кофе.

– По дороге взял себе. Но выпить еще не успел. – Он протянул стаканчик ей.

– Нет-нет, я не могу.

– Я запомнил ваш адрес, он был на чеке. До Вифезды сорок пять минут ехать. – Логан сунул стаканчик ей в руку. – Поможет от головной боли. Просто поверьте.

Самира отодвинула клапан на пластиковой крышке. Отхлебнула – и словно волшебного зелья выпила, головная боль сразу утихла.

– Огромное спасибо.

– Легкой дороги! А мне пора заняться тентом.

Он снова улыбнулся и зашагал во двор.

Самира, прихлебывая горячий кофе, села в машину. И только выехав на Белтвэй, вспомнила, что у нее сегодня день рождения.

* * *

Дом она купила из-за собственного сада. Обыкновенно Самира проводила тут все воскресенье: валялась на солнце и отвечала на электронные письма. Но сегодня ей слишком тяжело было сидеть на свету и она осталась в доме: дремала на диване и вполглаза смотрела «Нетфликс». Никто из родственников не позвонил. Сара написала: «С днем рождения, тетя!» Самира прочла сообщение, послала в ответ смайлик и снова улеглась.

Когда-то ей говорили: «Станешь партнером, попрощайся с выходными. Никаких суббот. Никаких воскресений. Дай бог, одно рождественское утро за весь год».

Разумеется, ей пришлось расплачиваться за то, что взяла выходной на свой день рождения. Утром в понедельник она приехала в офис к 6:30 и обнаружила в почте 214 писем. А пока уселась за компьютер, их стало уже 216. Бóльшая их часть касалась иска против школы по поводу нарушения прав ребенка с инвалидностью – ее первое дело в новой должности.

Самира открыла первое письмо.

К одиннадцати утра она разобрала три четверти почты. В 11:15 начиналось еженедельное совещание, Самира еще успела выйти в комнату отдыха, размять спину и заварить себе кофе.

Вы в состоянии сесть за руль? Я мог бы вас подбросить.

Кофеварка зашипела. Самира взяла чашку и выбросила капсулу.

Ей понравилось флиртовать с Логаном. Такой милый джентльмен, предложил подбросить ее до дома.

К ее удивлению, в конференц-зале сотрудники вручили ей маленький тортик. Она догадалась, что организовала все Мейсун, и молча слушала, как они нестройно поют ей «С днем рождения». Потом задула единственную свечку и раздала всем по кусочку. Совещание вышло напряженным, пришлось отбиваться от Ребекки, которая уже несколько лет метила на место партнера и постоянно критиковала Самиру под видом обратной связи. Она, не сводя глаз с Ребекки, вежливо отклонила ее предложение сдвинуть дедлайн. Трюк этот был ей хорошо известен: Ребекка пыталась создать впечатление, что пашет не покладая рук.

Много лет назад, когда кость окончательно срослась, Самира приехала в Оушен Сити, штат Мэриленд, и поселилась на берегу в бунгало, которое любезно предоставила ей проникшаяся ситуацией подруга. Входила в воду и стояла, чувствуя, как набирают силу волны. Делая вид, будто ласкаются, на самом деле они мягко толкали ее, пытаясь сдвинуть с места. Самира усвоила этот урок и постоянно была начеку, никому не позволяла себя подталкивать.

Под конец совещания пришло сообщение от Рубы.

Пообедаем вместе?

Извини, тяжелый день.

По-быстрому. В забегаловке у вас в лобби.

Что-то случилось?

Бабá.

Увидев сестру за столиком у окна, Самира пожалела, что согласилась встретиться. По Рубе сразу было видно, что она счастливая мать шестерых детей – явилась в трениках и с полуразвалившимся пучком на голове. На губах слишком блестящая тяп-ляп намазанная помада.

– Мунир вчера так расстроился. Ты слишком много выпила.

– Руба, обычно я так не делаю.

– Самира, там же были дети…

– Я что-то натворила?

– Нет, – признала Руба. – Но бабá видел, как ты отключилась. И разнервничался. Маме пришлось с криком тащить его домой. – Руба замолчала, когда подошел официант, но стоило ему отойти, продолжила: – Нам нужно все обсудить. Мама не может больше за ним присматривать.

– Она и так не присматривает.

– Самира, как ты смеешь!

– У него волосы отросли, а ногти еще больше.

– Самира, она устала. Ты должна понять.

– Ладно. – Она пробежала глазами меню. – Я возьму салат.

– Ты что, на диете? – с подозрением спросила Руба.

– Вовсе нет.

– Хорошо, я тогда позвоню, договоримся, как нам втроем, вместе с мамой, удобно будет встретиться. Нужно что-то придумать.

Они сделали заказ и, подчеркнуто игнорируя основную тему встречи, стали обсуждать вечеринку. Всем ли хватило еды, насколько очаровательно выглядели близняшки, кто из гостей засиделся до часу ночи.

– А ты со своим танцем живота настоящее шоу устроила.

Тут принесли еду, Руба набросилась на сэндвич «Рубен», стала макать картошку в кетчуп.

– Кстати, я правда не знала, что Башар с женой придут. В приложении, где я рассылала приглашения, они ответили «нет».

– Мне все равно.

– В общем, – Руба наклонилась к ней через стол, – Башар сказал, что жена Джерома наконец беременна.

Взяв нож, Самира принялась безжалостно кромсать зелень.

– Здорово, правда? После семи лет брака, машалла[39].

– Да, наверно.

И двух лет со мной, думала она. И еще четырех со второй женой. Лена у него третья.

Она доела салат и вытерла уголки рта салфеткой. Руба с набитым ртом делилась планами на лето. Близняшки хотели поехать в творческий лагерь.

– Он расположен на территории университета. Очень дорогой. – Она искоса глянула на Самиру. – Посмотрим, вдруг получится?

– Сколько?

Руба ответила. Все как всегда. Покончив с делами, сестра сделает вид, что хочет заплатить сама, Самира настоит, и тогда та пригласит ее на ужин «как-нибудь в воскресенье после церкви». Прекрасно зная, что Самира там четырнадцать лет не была. Бог никогда ей особо не помогал. Пусть скажет спасибо, что она пришла на первое причастие близняшек.

– Не мешай мне их баловать. Восемьсот долларов – это не так уж много.

– За неделю? – Руба покачала головой, будто бы осуждая Самиру за транжирство.

Самира наблюдала за ней почти с восхищением. Как здорово она за годы научилась печально кривить лицо, чтобы создать впечатление, будто это Самира тут не права.

– Пришли мне счет. – Она взяла принесенную официантом черную папочку.

– Давай я заплачу. – Руба потянулась за сумочкой.

Самира, забавляясь, молча смотрела, как она роется в упаковках салфеток, квитанций и коробок с карандашами.

– Уверена?

– Конечно. Ты и так много для нас делаешь, – в панике бормотала Руба.

В руки ей попалась игрушка из «Макдоналдса», и сестра изумленно на нее уставилась.

– Знаешь, давай все же я. – Самира подняла руку, чтобы побыстрее со всем покончить.

Сестру она недолюбливала, но знала, что если не оплатит счет, ей потом будет стыдно за свою мелочность. Она поспешно попрощалась, чтобы Руба не успела неискренне ляпнуть что-то вроде: «Ты точно не расстроилась?» Всю свою замужнюю жизнь она делала вид, что не расстроилась. Старалась не выдать чувств ни внешним видом, ни словом, ни делом. Это же никуда не годится, уалла. Не подобает молодой жене расстраиваться, не то всем сразу станет неловко. Сестра не ждала от нее честного ответа, только что-то вроде: «Все хорошо, альхамдулилля». А правду слышать не хотел никто. Правда вещь упрямая, сложная, особенно когда она все гноится, отказываясь заживать.

К трем Самира прочла все 216 писем плюс еще 38, что пришли за день.

Откинулась на спинку кресла и уставилась на свои руки. Загорелые, неухоженные. Без украшений. Они заметно тряслись.

* * *

Телефон зазвонил вечером, когда она лежала на диване в своем идеальном доме – доме, где каждая ваза и каждый коврик находились именно там, куда их определила или приказала определить она.

– Хотел убедиться, что вам сегодня получше, – сказал Логан. – Я… взял ваш номер из квитанции. Надеюсь, вы не против.

– Все… все хорошо. Спасибо за кофе.

– Не за что. – Голос у него был хриплый и глубокий, и Самира подумала, что, если прижаться щекой к его шее, наверняка услышишь, как вибрируют связки. – Надеюсь, голова у вас вскоре прошла.

– Вообще-то… да. – К своему удивлению, она рассмеялась. – Не думала, что со мной так легко управиться.

Он тоже засмеялся.

– Что ж, тогда мне нужно действовать. – Логан откашлялся. – Вы же не откажетесь со мной поужинать? На выходных, например. Можем где-нибудь встретиться, если вы не против. – Самира молчала, и он поспешно добавил: – Или я могу за вами заехать. Просто подумал, возможно, вы не захотите, мы ведь только что познакомились.

– Не знаю.

Тело у нее гудело, как провода под током.

– Хотите, надену кепку, а вы будете сбрасывать ее столько раз, сколько пожелаете?

– Ой, я ведь так и не извинилась.

– Не за что извиняться. Мне понравилось. – Он помолчал. – Скажите же, что согласны!

Предложение маячило перед ней, как раскрытый над газоном тент, маня отдохнуть в приятной тени. И она поняла, что хочет согласиться.

* * *

Со времен развода Самира всего пару раз бывала на свиданиях.

Как-то раз однокурсник по бизнес-тренингу – помощник юриста в «Сити Холле» – пригласил ее выпить после промежуточного экзамена. Рубашка на нем была такая тонкая, что из-под нее просвечивала майка. Пожелтевший, весь в катышках воротничок стягивал старомодный толстый и широкий галстук. Она всю неделю мечтала опрокинуть стаканчик вина, но когда они пришли в бар на Чарльз-стрит, он ни с того ни с сего заявил:

– Я буду колу. А ты заказывай что хочешь.

Пришлось и ей взять диетическую колу. А потом слушать, как он распинается о себе – работает в «Сити Холле», учится, постоянно в стрессе и очень одинок.

– А тебе бывает одиноко? – спросил он. – Никогда не задерживаешься в офисе после работы, просто чтобы побыть среди людей?

Когда он в следующий раз позвал ее на свидание, Самира отказалась.

В то время она, чтобы выплатить взятый на учебу кредит, работала на полставки, снимала квартиру в Таусоне, в пешей доступности от легкого метро, на котором ездила на занятия, и закусочной «Вэлли», где по выходным и праздничным дням обслуживала столики. Каждый чертов праздник вызывалась поработать, чтобы не слышать, как по комнате проносится шепоток, когда она входит в родительский дом.

Всякий раз, стоя перед светлой деревянной дверью с табличкой «Благослови Бог этот дом!», она тряслась, опасаясь, что ее встретят в штыки или, того хуже, будут отпускать обидные замечания.

В тот вечер, когда они с однокурсником потягивали диетическую колу, ей очень хотелось ответить ему – да. «Да, мне постоянно одиноко».

Как-то раз она приехала к Рубе на пасхальный обед, а ей не открыли дверь. Она как дура стояла на крыльце с пирогом в руках и обзванивала родню. Никто не взял трубку, так она и поняла, что ее не ждали. Только в шесть ей позвонил с домашнего бабá (мобильного у него никогда не было) и спросил, почему ее до сих пор нет. Оказалось, в последний момент обед перенесли к брату – у него просторнее двор, там интереснее искать пасхальные яйца. Самира поняла, что бабá в тайну не посвятили, потому он ей и звонит, и ее захлестнуло любовью к нему. Чтобы не расстраивать отца, она соврала, что никак не может вырваться с работы.

– Ты слишком много работаешь, йа хабибти.

– Все нормально, бабá. Скоро закончу учебу, и жизнь наладится.

Домой она поехала на легком метро, а пирог отдала спавшему на станции бездомному ветерану. Заперлась в тесной квартирке и стала готовиться к промежуточным экзаменам. Этот урок Самира тоже усвоила – забыть о боли можно, занявшись делом. Весь вечер напоминала себе: вижу цель, не вижу препятствий. Однажды они поймут, как с ней поступили.

* * *

Увидев, как к дому подъезжает «Форд»-пикап, Самира рассмеялась. Почему-то ей думалось, Логан повезет ее в ресторан на грузовике с оборудованием для вечеринок.

– Что смешного? – спросил он, выпрыгнув на дорожку.

Очень привлекательный, оценила она, в темных джинсах и черной вельветовой спортивной куртке. Она объяснила, почему смеется, и глаза его блеснули.

– Точно, нужно было приехать в фургоне. Швейцара на входе удар бы хватил.

Они поехали в итальянский ресторан в центре Вифезды. В элегантной уборной лежали толстые бумажные полотенца. Самира подумала, что в былые годы стащила бы парочку рулонов и спрятала в сумку. Логан заказал хорошее белое вино и брускетту на закуску.

Говорили о работе.

– Организация вечеринок не единственный мой бизнес, – рассказал он. – Когда нет заказов, подрабатываю ландшафтным дизайном. Но, честно говоря, поставлять оборудование для мероприятий мне нравится больше.

– Расставлять стулья и натягивать тенты?

– Ага. – Он пожал плечами. – В детстве у нас дома никогда не устраивали праздники. Отец жестоко обращался с матерью. А деньги все пропивал. Наверное, я просто люблю бывать на чужих вечеринках. Странно, да?

– По-моему, ничуть.

Он стал расспрашивать про нее, и Самира рассказала самый минимум. В разводе. Детей нет. Недавно стала партнером в юридической фирме, специализирующейся на исках к образовательным учреждениям.

– И где расположен ваш офис? В центре?

– В высотке у порта. На тринадцатом этаже.

– Несчастливое число.

– Для меня наоборот.

– Работаете в Балтиморе, а живете так далеко, в Вифезде?

– Мне нравится жить на приличном расстоянии.

Она машинально поднесла к губам кусок брускетты.

Логан, не медля ни секунды, резко подался вперед, ухватил кусочек хлеба зубами и разом проглотил. На мгновение коснувшись губами кончиков ее пальцев.

– Ты прекрасна. Слишком рано так говорить?

– Нет.

Как великолепно было это слышать!

Пару минут они просидели в дымке приятного молчания, а потом он сказал:

– Я тоже в разводе.

– Мне жаль.

– А мне нет. – Он пожал плечами. – Она с ума меня сводила, когда ушла, я был совершенно раздавлен. Зато у меня есть сын. Калеб, ему двадцать шесть. Мой добрый дружище. Так что все было не зря.

Когда принесли еду, Самира уже чувствовала, как ее засасывает темнота. Если бы тело ее не подвело, если бы выполнило то, для чего и было создано, у нее сейчас тоже был бы ребенок. Добрый дружище. И она бы так же говорила о разводе – пожимая плечами и радуясь, что все было не зря.

В раздражении она протянула бокал, прося подлить ей вина. Логан плеснул до половины.

– Можно до конца, – сказала она.

– Это будет уже третий, – мягко заметил он. Самира грозно посмотрела на него, и он смущенно улыбнулся. – Просто беспокоюсь за тебя.

– Мне сорок.

– А мне пятьдесят два. Но по тебе видно, что пьешь ты не часто.

– Я могу сама о себе позаботиться.

– Понял, – покладисто кивнул он.

Они доели, Логан предложил пойти куда-нибудь выпить кофе и поболтать еще, но Самира отказалась. Работа, работа. Прощаясь с ней на крыльце, он осторожно взял ее рукой за подбородок. И подавшись вперед, шепнул:

– Ты не против?

Раздражение испарилось. Она кивнула, и он легонько поцеловал ее в губы. Но отпрянул ровно в тот момент, когда она хотела предложить перейти к большему. Просто обхватил за плечи и крепко прижал к себе. Лба коснулась его борода.

– Похоже, я сегодня облажался.

– Нет.

– Да, – не согласился он. – Дай мне еще один шанс. В следующие выходные, например. Могу даже на грузовике приехать.

Она сказала: «О’кей», и он снова поцеловал ее в губы, потом в висок, взял у нее ключи и отпер дверь.

На Самиру снизошла какая-то счастливая легкость, она потянула Логана за руку. Мягко предложила:

– Не хочешь зайти?

Словно со стороны смотрела, как ее собственная рука тронула его ключицу, поползла вниз и остановилась на груди.

Логан опустил глаза на ее пальцы и резко выдохнул. А затем, заглянув ей в глаза, покачал головой.

– Ты выпила четыре бокала вина.

– И что?

– Поэтому я говорю «нет».

– Нет? – ошеломленно протянула она. Рука бессильно упала. – Срань господня!

– Позвоню тебе завтра.

– Срань господня!

Она захлопнула дверь перед его носом и в ярости вырубила на крыльце свет, чтобы спускаться ему пришлось в темноте.

* * *

Спустя две недели все собрались обсудить, что делать с баба́. В этот раз Самире по крайней мере позвонили и сообщили, где все будет. Пирог она не принесла, зато взяла с собой чековую книжку.

Парковка возле дома Рубы была занята ее старым минивэном и ржавой «Короллой» Мунира. «Ауди» Самира припарковала на улице, возле кособокого почтового ящика с поникшим красным флагом.

Мама тоже приехала.

– Здесь он жить не может, – говорила Руба, когда Самира вошла. – У нас нет места.

– Как мне его поднять, если он снова упадет? – спросила мама.

– Нас тут восемь человек, – вступил Мунир. – Джамал и так уже спит на диване. – Он глянул на застывшую в дверях Самиру. – Вот пришел голос разума.

Самира поцеловала его в щеку, и он буркнул:

– Растолкуй им, что к чему.

Самира наклонилась к матери, та сдвинула на лоб шарф и стала теребить висевшее на шее распятие. Подставила ей щеку для поцелуя, но сама дочь в ответ не поцеловала.

Руба поставила перед ней чашку кофе.

– Ты нездорова?

– Нет. Но спасибо.

– Вид у тебя неважный. Надеюсь, это не из-за новостей от Джерома? Неужели ты все еще расстраиваешься?

– Господи, Руба. Да я вообще не расстроилась.

– Мама, тебе не кажется, что Самира нездорова?

– Я ничего такого не замечаю.

Оказалось, когда бабá был дома с сиделкой, он положил пульт от спутниковой тарелки в холодильник, тот сломался, и теперь телик показывает один «Аль-Манар», канал Хесболлы. А мама не может смотреть свои турецкие сериалы, пока не привезут новый пульт. Бабá начал прятать почту. Вчера выбросил в помойку всю обувь, сказал, что она ему мала. А сегодня полдня копал яму в газоне, искал там свое свидетельство о натурализации, то самое, где в графе «Место рождения» стоит «Палестина». Думает, жена его где-то там спрятала.

– Зачем же ты его закопала? – пошутила Самира.

И все злобно на нее уставились. Даже Мунир. Да и наплевать. Она пришла только потому, что, если баба́ определят в дом престарелых, платить за это придется ей. Точно так же, как она платит за все семейные мечты и разочарования. Изгнанная дочь, которую приглашают только потому, что у нее, единственной из всех детей, есть новая машина. Потому что она одевается в «Нордстром». Носит часы от «Картье». Не копит скидочные купоны – ей от этого плакать хочется. Каждый год ездит в отпуск. Она – единственная, кто осуществил американскую мечту.

Притом без их помощи.

Можно даже сказать, вопреки им.

Мама с Рубой стали обсуждать разные дома престарелых, и тут телефон Самиры зажужжал. Логан. Снова.

Свободна вечером?

Прости. Занята.

Деловая леди.

Ничего личного.

Дай мне еще один шанс.

Заметив, что все замолчали, Самира подняла глаза. Руба таращилась на нее.

– Ты похудела.

– Может быть.

– Мам, тебе не кажется, что она слишком худая?

– Я такого не замечаю.

Самира усмехнулась. Мама никогда ничего про нее не замечала.

– Ладно. – Она встала, отодвинув чашку с некрепким кофе. – Как выберете место, дайте мне знать. Свою часть я заплачу, но хочу иметь право голоса при принятии окончательного решения.

– Свою часть? – ужаснулся Мунир.

– Можешь оформить опекунство на себя. Мне все равно, – процедила мама.

– Это называется «доверенность на представительство».

– А что с деньгами-то? В каком смысле – часть? – не унимался Мунир. – Где нам взять денег на свою часть? А твоей матери?

– Пусть поищет в газоне. – Самира направилась к двери. – Мало ли, что она еще там закопала.

* * *

Через несколько дней Логан написал снова. Она поспешно ответила, что день сегодня еще более загруженный, чем обычно. Пришлось написать на Ребекку докладную о нарушении субординации, Мейсун обнаружила, что та, без одобрения Самиры, отправила клиенту письмо с предложением перенести дедлайн.

Останусь вечером дома. С меня хватит.

Чего?

Внешнего мира.

Но не меня же? Правда? НЕ МЕНЯ?

Нет. Не тебя.

Приходилось признать, что он ведет себя правильно. По-джентльменски. Самира понимала это. Но привычка давать отпор прилипла к ней, как мокрая блузка к телу.

В три часа день стал совсем ни к черту. Руба написала, что бабá разбил окно. Ему показалось, что в доме пожар, и он попытался выбраться.

Пора действовать, добавила она. В «Больших дубах» как раз освободилось место.

По дороге домой, глядя на облака в темнеющем небе, Самира поняла, что потеряет баба́ не один, не два, а три раза. Первый был, когда мама выгнала ее из дома со сломанной рукой. И отец не знал, где ее искать. Второй сейчас, когда он временами стал забывать, как ее зовут.

А третий произойдет совсем скоро.

Свернув на свою улицу, она обнаружила, что не может подъехать к дому. Дорогу перегородил грузовик.

Фургон Логана.

Самира припарковалась на улице, увидела, что в саду горит свет, и вошла через заднюю калитку. Посреди сада стоял маленький круглый тент с длинными полотнищами по бокам. Развешенные внутри фонари манили белым светом. Ступив под навес, Самира увидела Логана – тот стоял у накрытого белой скатертью стола. В центре в серебряном подсвечнике горела свеча.

Усадив ее на стул, он достал из холодильника еду – курицу, жареную картошку, салат.

– Подумал, вдруг ты захочешь рассказать про свой ужасный день. Из-за которого ты решила, что с тебя хватит внешнего мира. Но не меня, – пошутил он.

Самира в замешательстве уставилась на него.

– Такое только в фильмах «Холлмарк» бывает. И проделывают это герои по имени Блейк или Максвелл.

Логан рассмеялся.

– А еще такое проделывают люди, которые без ума от кого-то. Или у которых завалялся тент. – Он поставил перед ней тарелку. – Давай, расскажи, что с тобой стряслось.

Самира рассказала о выходке Ребекки и добавила:

– Еще и у отца проблемы со здоровьем.

И сразу же пожалела об этом, ведь Логан начал расспрашивать о подробностях.

– Лучше не стоит. Я расстроюсь, – попробовала она сменить тему. – А у тебя как дела?

– Ну, я уже несколько недель преследую одну неуловимую даму, – пророкотал он.

И ей снова захотелось прижаться щекой к его горлу.

Они ели, разговаривали, и постепенно Самира расслабилась. Логан рассказал смешную историю про семью, которая заказала для вечеринки сто стульев, а к ним без предупреждения явилось на пятьдесят гостей больше. Самира смеялась, а когда остановилась перевести дыхание, внутри что-то странно задрожало. Она охнула, вцепившись в салфетку.

– Слушай…

– Прости… – Следующие слова она проглотила.

– Все нормально.

– Мой отец… – По щеке покатилась слеза, сердце колотилось как бешеное, сердясь, что потеряло самообладание.

– Он?..

– Еще нет. Но скоро.

Логан в мгновение ока передвинул стул поближе, взял ее за руку. И как-то странно притих, не говорил ничего, не задавал вопросов. Между ними разлилась смутная нежность.

– Как жаль, что на тебя все это свалилось, – бормотал Логан и ерошил ей волосы.

Взглянув на белый тент, Самира представила, что сидит на облаке, а кругом нее лишь свет и чувства. В этом сотворенном Логаном прекрасном мире не было места ни злости, ни гневу.

Через некоторое время она провела Логана через парадный вход сразу в спальню. Он хотел было что-то возразить, но она прикрыла ему рот ладонью.

– Логан, не говори «нет».

– Но, милая…

– Пожалуйста. Не говори «нет».

Он медленно раздел ее, потом разделся сам. Пока они занимались любовью, он пристально смотрел ей в лицо, ускорял движения каждый раз, когда у нее вырывался стон, и шептал:

– Боже, я просто не могу выбросить тебя из головы, понимаешь? Женщина, ты влезла мне под кожу.

Потом он спросил, можно ли ему остаться, и она, пользуясь случаем, улеглась именно так, как ей хотелось, пристроив голову у него под подбородком.

Когда он смеялся, ей слышно было, как у него вибрирует в груди.

– Клянусь, ты лучший партнер по обнимашкам.

– Спасибо.

– За что? – уточнил он.

– За комплимент. И за очень милый ужин.

– И?

– И за очень милый тент.

– А за секс? Только не называй его милым.

Они расхохотались.

– Хочешь поговорить о твоем отце? – спросил он, понизив голос.

– Нет. Я уже успокоилась. – Она закрыла глаза. – И устала. Благодаря тебе.

Он чуть перекатил ее и обнял рукой за шею.

– Тогда спи.

* * *

В машине бабá молчал, а в «Больших дубах» с любопытством оглядел свою новую комнату. Он не знает, поняла Самира, мгновенно разъярившись. Он без понятия, что происходит.

– Можно присесть? – спросил он у медсестры, словно у хозяйки дома, по-английски, но с сильным арабским акцентом. И добавил по-арабски, обращаясь к Самире: – Леди-то небогатая, похоже. Квартирка тесная.

– Бабá…

– Но чистая. Мне нравится. Мы тоже были бедны, но у нас всегда, всегда было чисто.

– Бабá, ты немного поживешь здесь. Мы выбрали это место для тебя.

Он не обратил внимания на ее слова.

Через час они собрались уходить, медсестра сказала:

– А вы останетесь здесь, мистер Авада.

Он же посмотрел на нее так, будто не хотел спорить с сумасшедшей. Однако, когда Самира, Руба и мама направились к двери, бабá, округлив глаза, в панике закричал:

– Нет! Нет! Нет!

– Уходите побыстрее, – спокойно посоветовала медсестра.

– Нет! Стойте, – кричал бабá.

Крупная медсестра загородила ему дверь.

Мама развернулась и вышла. За ней Руба.

Самира тоже шагнула через порог. Отец негромко окликнул ее.

– Все хорошо, – заверила сестра. – Чем быстрее, тем им проще привыкнуть. Через несколько дней заедете его навестить.

– Самира меня не бросит, – перебил ее отец по-арабски.

Та многозначительно посмотрела на нее.

Пришлось выйти.

В холле они с матерью и сестрой слышали, как бабá возмущенно рыдает в своей комнате.

– Вы обещали объяснить ему, что происходит, – упрекнула Самира.

– Он ничего не понимает. Утром гнался за почтальоном, думал, он хочет нас ограбить, – ответила мать.

Когда их машина вырулила с парковки, Самира долго смотрела ей вслед, не в силах завести мотор.

Самира меня не бросит.

Она позвонила Логану.

Выпалила:

– Отвезли сегодня отца в дом престарелых.

– Милая, мне так жаль, – сказал он.

На заднем плане что-то стучало, раздавались громкие мужские голоса.

– Черт! Ты на работе. Прости.

– Все нормально. Подожди минуту. – После паузы он заговорил снова: – Залез в кабину. Тут никто не помешает.

– Зря я тебя побеспокоила.

Он, должно быть, подумает, что она совсем расклеилась.

– Я же начальник. Что хочу, то и делаю. А сейчас я хочу говорить с тобой.

– У него деменция. Он больше не может жить дома. Я уже давно ждала, что этим кончится.

Потом она рассказала, что никак не может уехать, сидит на парковке, как заложник.

– Медсестра велела нам уходить.

– Но тебе это не нравится.

– Нет.

– Милая, я считаю, нужно доверять инстинктам.

– Но медсестра…

– Просто делает свою работу. Уверен, она очень милая леди. Но это не значит, что к ее советам обязательно прислушиваться.

Когда Самира вновь вошла в холл, медсестра удивилась, но лишь пожала плечами.

– Понимаю, это сложно. – Она погладила Самиру по руке. – Поднимайтесь наверх.

Отец сидел в палате, сложив руки на коленях. Кто-то включил телевизор, шла передача про восстановление старых домов, но бабá не смотрел на экран. Только раскачивался взад-вперед, зажав в руке мисбаху, и перебирал бусины трясущимися пальцами.

Самира села рядом, погладила его по спине, стала успокаивать, как мать успокаивает расстроенного ребенка. Через час отец начал задремывать, и она осторожно уложила его в постель.

А когда наклонилась снять с него ботинки, он пробормотал по-арабски:

– Ты ушла.

– Прости. Но я вернулась.

– И ее заставила уйти.

Она молча замерла с ботинком в руке.

– Сказала, она не может остаться. Это позор.

Самира поняла, что он принимает ее за мать. И пока гадала, что ответить, отец вдруг выкрикнул:

– Сука!

Стащив второй ботинок, он запустил им в нее, тот просвистел мимо виска. А Самира, как когда-то с Джеромом, стала по-крабьи пятиться назад. Но далеко уйти не удалось. Отец набросил ей на шею мисбаху, затем швырнул в стену второй ботинок, и тот в полете сбил лампу.

Самира закричала.

Дверь распахнулась, вбежали четверо в белых халатах.

Самира в ужасе смотрела, как здоровый мужик схватил отца за руки и прижал их по бокам. Бабá пытался вырываться, но медсестра вколола что-то ему в вену, и через пару минут он поник, как цветок без воды.

Вернувшись домой к десяти, Самира поставила на зарядку отключившийся телефон. Тут же пришло сообщение от Логана.

Как все прошло?

Я рада, что вернулась.

Когда они через несколько дней встретились, Логан остолбенело уставился на синяк у нее на лице, а она, сама не понимая почему, поспешно солгала. Сказала, что споткнулась и ударилась о дверной косяк. Не хотела, чтобы он осуждал баба́, как другие, считал, что по одному поступку понял, что он за человек. Да, отец ударил ее, но зато открыл правду, которая стала бальзамом для ее израненного сердца.

* * *

Как-то вечером они с Логаном болтали, и Самира неожиданно рассказала, как холодна была с ней мать, как жадно тянула из нее деньги Руба и как бабá всегда им мягко сопротивлялся. Не все, конечно, рассказала. Малую часть.

– Что он имел в виду, когда сказал: «И ее заставила ее уйти»? – спросил Логан.

– Мама не позволила мне поселиться у них после развода.

– Но почему?

Она пожала плечами.

– Не хочу об этом говорить. Просто вот так.

– Мне жаль.

– Не надо.

Логан как-то заметил, что она – как запертая шкатулка, в которой полно секретов.

– Не хочу давить, но мне хотелось бы познакомиться с тобой поближе. Если, конечно, ты не против. Я-то готов.

– Просто есть вещи, которые я не люблю вспоминать. Вот и все.

– Понятно. У меня тоже есть свои тайны.

– Например?

– Например… Знаешь, я видел, как ты танцевала в тот вечер. В доме сестры.

Развернувшись в его руках, Самира уставилась на него.

– Ага. Я принес еще стулья. А там ты, в центре танцпола, и… Черт, женщина, ух!

Он многозначительно посмотрел на ее бедра, она расхохоталась, и странное ощущение ушло.

* * *

Медсестра и другие сотрудники кивали ей при встрече. Самира знала, она нравится им не только потому, что каждый месяц оплачивает запредельный счет. Нет, ее тут считали «хорошей дочерью» – за то, что навещает отца несколько раз в неделю. Она часто видела, как сотрудники сидят с пациентами в главном холле, смотрят телик, играют в шашки, пьют чай. Стараются, чтобы те не чувствовали себя заброшенными. Как грустно, думала Самира, посвятить свою жизнь семье, которая выбросит тебя, как только станешь ей неудобен.

Войдя в комнату отца, она обнаружила, что тот чем-то занят у кухонного стола и ругается себе под нос.

Вспомнилось дурацкое свидание, на котором ее спросили, не бывает ли ей одиноко.

Поддавшись порыву, она вышла обратно в холл и отправила сообщение Логану:

Хочешь, вместе навестим папу перед ужином?

Могу приехать к шести. Нормально?

Отлично.

Логан приехал через час. Сначала бабá вел себя хорошо. Пожал ему руку и предложил присесть. А Самире важно, как радушный хозяин, сказал:

– Приготовь гостю чаю.

Потом он начал расспрашивать Логана о здоровье его матери, и Самира поняла – они его теряют. Но Логан подыграл отцу, постарался правильно ответить на вопросы и ничем не выдать, что что-то идет не так.

За чаем Самира шепнула Логану:

– Скоро уже пойдем.

– Все в порядке. За меня не беспокойся.

Сердце ее переполнилось благодарностью.

– Как работа? – спросил бабá Логана по-арабски, Самира перевела.

– Хорошо, все хорошо, – дружелюбно закивал тот.

– А брат с женой? Как они поживают? – вдруг ледяным тоном осведомился бабá.

Самира в панике собрала со стола чашки и отнесла в раковину.

– Нам пора, – сказала она Логану.

– Что он говорит?

– Думает, ты мой бывший.

– Ты, наверно, гордишься тем, как обращался с Самирой? – дрожащим от ярости голосом продолжал бабá. – Позволил бы брату так обращаться с его женой? А?

Самира схватила сумочку и махнула Логану на дверь, тот же застыл на месте, не сводя глаз с отца.

– Она теперь как прокаженная, вся вина пала на ее голову. Шлюхин сын! – Бабá тоже встал. – Ты ей руку сломал, животное!

Самира бросилась к нему, попыталась усадить обратно, но отец схватил со столика часы.

Логан успел поймать его руку. Удержал за запястье и отобрал часы.

– Позови кого-нибудь, – мрачно сказал он, отступая, чтобы бабá не пнул его в ногу.

Через час они уже были дома. Логан обнимал Самиру, и она не стала рассказывать, что бабá уже поднимал на нее руку. И не один раз. Она никому об этом не говорила, даже медсестре. Иначе еще станут постоянно накачивать его успокоительными.

А она этого не хотела. Не то ей не удалось бы побыть с бабá еще немного.

Сейчас, кроме вспышек ярости, у него случались и моменты просветления. Ясности и красоты. Пускай всего на пару минут, но из него проглядывал прежний бабá, говорил ласково:

– Помнишь, как я учил тебя играть в тавлю?[40] А ты жулила, негодница?

Эти проблески в заволакивавшем его сознание тумане дорогого стоили. В такие моменты, когда он звал ее «йа бинти», Самира понимала, что отвоевала его. Его любовь к ней. И свою былую любовь к себе.

* * *

Когда врач позвонил, чтобы сообщить новости, она ушла с работы. Но домой не поехала, не хотелось сидеть одной в саду, когда душа так и пела. Самира решила поехать к баба́.

Оказалось, его навещали мама и Руба. Отец с пустыми руками молча сидел на стуле.

Самира порылась в шкафу, заглянула в холодильник.

– Что ты делаешь? – фыркнула мама.

– Ничего. Ничего.

Мисбаха нашлась в ящике для посуды. Самира подошла к баба́ и сунула ему в руку четки. Тот удивленно вскинул на нее глаза.

– Привет, бабá. Салямтак.

– Привет, мисс.

Она погладила его по руке.

– Сначала объясни, что мне делать с этими симпатичными штучками? – с любопытством спросил он, сжимая в горсти светлые бусины.

Сердце у нее сжалось. И это тоже?

– Ты еще похудела, – заметила Руба.

Бабá стал перебирать четки более уверенно.

– Нас пригласили к Лене на беби-шауэр, – добавила сестра.

– Пойдешь?

– И какой предлог мне придумать?

– Чтобы не ходить на бэби-шауэр третьей жены моего бывшего мужа? Даже не знаю. Может, что он дерьмово со мной обращался?

– Он был вправе с тобой развестись, – устало перебила мама. – Однажды тебе придется это признать.

– Может, он и руку мне сломать был вправе?

– Знаешь что? – накинулась на нее Руба. – Все и так тебя жалеют, поняла? Каждый раз, когда я беременела, бабá просил не обсуждать это при тебе. Мне приходилось скрывать свою радость, чтобы ты не расстроилась.

– Ах, бедняжка…

– Вот всегда ты так! Со своим сарказмом. Честно говоря, ты сама должна была предложить ему уйти. У мужчины есть право хотеть детей.

– Так я тоже их хотела. Может, это у него были проблемы.

– Самира, хватит.

– Я серьезно. Это же очевидно.

– Нельзя так говорить о мужчинах, – снова вмешалась мама.

– Но это правда. Его вторая жена так и не забеременела. И с Леной у него много лет не было детей. Может, он наконец сходил подлечился.

Мама с Рубой переглянулись и закатили глаза.

И Самира, не выдержав, заговорила, раскрыла перед ними свою счастливую тайну, словно ленточку развернула.

– Я беременна.

Слова сорвались в воздух, как прозрачные хрупкие семена одуванчика. Осели на папином ненавистном журнальном столике, повисли между ней и мамой с Рубой.

– Ты шутишь, – протянула сестра.

– Шесть недель.

– От кого? – ахнула мама.

– Ты его не знаешь.

Воцарилось молчание. А потом мама встала, перегнулась через столик и ударила ее по щеке.

Вот тогда бабá и взорвался.

* * *

Логан приехал в больницу, в которую доставили отца.

Там, в приемном покое, она ему и сказала. За их спинами сновали врачи, проверявшие, не случилось ли у баба́ инсульта: сначала он в гневе вступился за Самиру, а потом рухнул на пол.

– Это точно? – Логан схватил ее за плечи. – Ты была у врача?

– Да. Вчера. Сегодня он позвонил и подтвердил.

– Но почему ты сразу не сказала? Когда только заподозрила?

– Я… я думала, у меня просто почему-то сбился цикл. Ты должен понять. У меня всю жизнь не получалось забеременеть.

Глаза у Логана затуманились, он взял в ладони ее лицо.

– Жаль, что пришлось сказать тебе в таком ужасном месте. И я ничего от тебя не жду. Честно.

– Женщина, ты выйдешь за меня замуж.

– Логан!

– Да!

Она покачала головой.

– Я не могу думать об этом, пока папа там лежит.

Он кивнул, взял ее за руку и повел обратно в комнату ожидания. Они устроились в углу длинного дивана. Сидевшие возле автомата с напитками мать, сестра и шурин уставились на Логана так, словно в комнату вползла змея. Он же, не желая смотреть на них, откинулся на спинку дивана, но руку Самиры не выпустил.

Оказалось, у баба́ случился микроинсульт, но МРТ показала кровоизлияние в мозг. В полночь медсестра посоветовала им ехать домой, сказав, что в ближайшее время он не очнется.

Однако бабá не очнулся и назавтра, и во всю следующую неделю.

Самира была при нем практически неотрывно, только раз в неделю ходила к гинекологу – первая беременность в сорок требовала тщательного наблюдения. Через месяц врачи убедили ее, что баба́ лучше перевести в хоспис. Счет шел на дни, в лучшем случае на недели. Руба была против, но Самира недавно оформила официальное опекунство. Мама с ней не разговаривала.

Как-то раз, навещая отца в хосписе, она увидела семью, выходившую из палаты другого пациента. Вид у всех был такой, будто их только что сняли с креста, – наверное, прощались. Один из мужчин держал на руках новорожденного малыша.

Сидя у постели отца, следя глазами за тем, как поднимается и опускается его грудная клетка, Самира вдруг поняла, что ее ребенок никогда не познакомится с дедушкой.

Даже такую простую вещь у нее украли.

Бабá еще жил, но с каждым днем становился все слабее.

– Это может случиться в любой момент, – сказала медсестра в хосписе. – Он без сознания, но вы все равно с ним разговаривайте. Он вас слышит.

Самира сидела у кровати, перебирала бусины антистресс и рассказывала баба́ про ребенка. Как ей страшно, и как она счастлива. Клялась, что никому не позволит снова разрушить ей жизнь. Не в этот раз.

Логан вместе с ней ходил к врачу, и как-то раз тот приложил стетоскоп к ее еще плоскому животу.

– О, может быть, нам дадут послушать, как бьется сердце, – обрадовался Логан.

Он, конечно же, знал, как все это происходит. Это ведь был не первый его ребенок.

Но с Самирой все это происходило в первый раз. И с каждым днем она все больше и больше позволяла себе радоваться. Верить в свое счастье.

Логан не отставал от нее со свадьбой.

– Ты просто не хочешь, чтобы мой грузовик торчал перед твоим модным домом, – шутил он.

Но не давил. А Самира чувствовала, что теперь, когда она беременна, бабá постепенно угасает, а на работе по-прежнему нет ни минуты покоя, настало время лечь на воду и поверить, что эта непрочная поверхность может тебя удержать. Даже перенести на огромное расстояние.

Однажды, когда они с Логаном рассматривали в магазине детские книжки, Самира взглянула на него. Долго смотрела, как он листает страницы, разглядывает рисунки, качает головой, и вдруг подумала, как прекрасно будет не просто иметь ребенка, а родить его от Логана.

Сопровождение тела

Маркус Саламе

Бабá умер во вторник, но Маркус узнал об этом только в четверг. Он, конечно, уже лет пять не показывался в родительском доме, но соседи все же вспомнили, что у старого ворчуна, говорившего с арабским акцентом, был сын коп, и оставили в участке сообщение: «Ваш отец уже пару дней не выходил из дома. На газоне скопилась куча газет».

Старый ключ к замку не подошел. Видно, бабá не шутил, когда сказал:

– С меня довольно тебя и твоей сестры.

Пришлось пнуть по двери ботинком, и петли завизжали, ослабляя хватку. После второго удара дверь рухнула, и Маркус, как завоеватель, вошел внутрь.

Пахло не сильно, и все же он сразу уловил характерный запах, но для начала все же решил осмотреть помещение. Возле двери в корзинке стоял одинокий зонтик. С подлокотника привычно накрытого простыней дивана свисала коричневая отцовская кофта. Проходя через гостиную, Маркус заметил на столе тарелку и вилку – остатки еды аккуратно вытерли, скорее всего хлебным мякишем.

Бабá лежал в кухне на полу, раскинув руки, словно плыл на спине. По запаху и зеленоватому оттенку лица Маркус понял, что с его смерти прошло не более двух-трех дней. Тело не раздулось. И суставы оставались жесткими, как камни. Позже вскрытие показало, что инфаркт свалил отца где-то утром во вторник. На стойке валялись вялые потемневшие листья перечной мяты. В раковине стояла треснутая чашка. Должно быть, бабá готовил себе утренний чай.

– Все произошло быстро, – успокоил патологоанатом. – Скорее всего, ему не было больно.

Маркус вежливо поблагодарил его. Все бы ничего, только он раз сто слышал, как тот говорит то же самое скорбящим родственникам.

Но вдруг именно в случае баба́ он сказал правду? Старик всю жизнь умудрялся успешно избегать боли.

* * *

Сначала он позвонил Амаль.

– Она кормит малыша, – сказал Джерон. – Что случилось? – Услышав новости, вздохнул. – Сочувствую, братишка.

– Хорошо, что трубку взял ты. Я даже не знаю, как… как ей сказать. Нужно сначала понять, в каком она настроении.

– Если хочешь, я сам ей скажу. Через пару минут, когда малыш уснет.

– Спасибо, чувак.

– Я разберусь. Не дергайся.

Затем он позвонил тетушке Надие, с которой в последнее время почти не общался. И попал на автоответчик.

– Тетя, перезвони, пожалуйста, – сказал он по-арабски, чуть не рассмеявшись от сознания, что кто-то в наши дни еще пользуется автоответчиком. – Боюсь, у меня плохие новости.

Понадеялся, она догадается, о чем пойдет разговор.

Вскоре тетка перезвонила.

– Мне жаль, йа амти[41], – сказал Маркус, услышав ее голос в трубке. – Но отец отдал свои оставшиеся годы.

По-арабски новость звучала не так ужасно, даже благородно. Словно мертвый преподнес свои годы в дар живым. И произнести эти слова оказалось не так больно, как: «Умер мой отец. Вычеркнувший меня из жизни отец умер».

Маркусу доводилось видеть, как горюют арабы, но он забыл про обязательные вопли, причитания и сиплые завывания. «Алла йархамо! Господь, смилуйся над его душой! Да пребудет с ним благодать Божья! Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Маркус, впрочем, сомневался, что Господь, повстречавшись с отцом, проявит к нему хоть каплю милосердия.

Через час ему перезвонил муж Надии, дядя Валид. Маркус удивился: Валид Аммар не разговаривал с ним со дня свадьбы своего сына, где неуважительно отозвался об Амаль, за что Маркус его вырубил.

– Послушай, Маркус, его нельзя хоронить здесь.

– Почему? – с подозрением спросил он. – У нас есть место рядом с мамой.

– Нет, пойми. Ты должен отвезти его домой.

– Он и так дома.

– Нет же, йа Маркус. Его нужно похоронить в Палестине. А отвезти его туда должен ты.

* * *

Оказалось, однажды, когда мистер Нагиб, как обычно, разрешил завсегдатаям задержаться и поиграть в карты после закрытия «Аладдина», бабá что-то такое сказал. Поднял стакан арака и провозгласил в присутствии шестерых друзей:

– Когда я умру, проследите, чтобы меня похоронили дома. На том же участке, где лежат мои родители. Эта чертова страна сломала мне жизнь. Пусть хоть после смерти меня не получит.

Вот, оказывается, чего бабá всю жизнь хотел.

Маркус, однако же, попробовал воспротивиться.

– Маркус, мы ему обещали. Мы поклялись, – упрямо не уступал Валид.

– Да вы все наверняка были в стельку, – стараясь не потерять самообладания, увещевал он.

– Нет, мы понимали, что делаем. И дали клятву.

– Вот именно. Вы дали клятву. Вы и везите тело в Палестину.

– Ты его сын, йа Маркус. Хаза ваджиб[42].

«Мой долг, значит, вот оно как, – сердито думал Маркус. – Конечно, никто из них задницы не оторвет, а мне придется взять на себя всю бюрократию». Валид говорит, он бы и сам поехал, конечно, но подозревает, что у него аневризма. Доктора, правда, этого не подтверждают, но он прямо чувствует, как она надувается, когда дети его доводят. В общем, для него лететь на трансатлантическом лайнере – это играть с огнем.

– Хаза ваджиб, – повторил он.

– Но как я пойму, что делать? Я и в Палестине-то никогда не был. Ни разу за всю жизнь.

– Маркус, это твоя родина, – стала убеждать присоединившаяся к разговору тетя Надия.

– Да-да, очень мило, но я понятия не имею, как туда добраться.

– Позвоним Рите. – Надия обрадовалась, будто нашла идеальное решение. А когда он спросил, кто такая Рита, тетушка ответила просто: – Она приглядывает за фамильным домом. Обязательно тебе поможет.

Так все и началось. Маркусу даже полицейские отчеты давались с трудом, а тут пришлось собрать целую гору бумаг, чтобы перевезти тело через Атлантику. Разбираться с израильскими властями было все равно что говорить с подозрительной ревнивой подружкой.

– Почему вы хотите похоронить его там? – спросили в израильском посольстве.

Он объяснил, но они не унимались:

– Но почему? Разве он не гражданин Америки? Почему в Израиле?

– Там вся его семья похоронена.

– А брат Сулейман – нет. Он умер в 2014 году. Его не хоронили в Израиле. И жену его тоже.

Маркус даже испугался, когда понял, как много они про него знают. Должно быть, это они нарочно, думал он. Нарочно задают вопросы, ответы на которые им уже известны. Однако он играл по правилам, был терпелив, и в конце концов в посольстве согласились, вероятно рассудив, что если мертвый палестинец вернется домой, это не так уж страшно.

С палестинскими властями общаться было проще. Стоило ему заверить, что он оплатит налог, как те провозгласили:

– Ахлян ва сахлян![43]

И все подписали.

На Амаль они с Джероном не давили. Конечно, уже два месяца прошло, но от кесарева, тем более экстренного, быстро не оправишься.

– Когда вернешься, она поможет тебе убраться в доме, – пообещал зять, напомнив, что это тоже часть его ваджиба: убраться в доме, привести в порядок бумаги, все продать.

– Я могу… могу поехать с тобой, – предложил Джерон. – Если нужна поддержка.

И Маркус не впервые поблагодарил бога за то, что сестра вышла за этого парня. И пусть ей пришлось порвать с отцом, оно того стоило.

– Огромное спасибо за предложение, очень ценю, но ты нужнее здесь. К тому же кто знает, с чем мне там придется разбираться.

Он купил билет до Тель-Авива и обратно. Сержант дал ему две недели отпуска.

– Мои соболезнования. Вы были близки с отцом?

– Не особенно.

* * *

Когда мама рассказывала, как ей в детстве жилось «дома», Маркус не мог себе этого представить. Например, воду ей приходилось таскать из колодца. Когда он был маленький, мама за какие-то бешеные деньги оборудовала им фальшивый колодец на лужайке. А внутри этой чертовой штуки посадила живые цветы.

– Маркус, – говорила она, – я помню, как жила в своей первой американской квартире. На Истерн-авеню. Никак не могла поверить, что вода льется прямо из крана. Вечно боялась, что она закончится, на всякий случай наполняла банки, ведра и судочки. А она все текла.

Маркус понимал, что «мы росли в бедности» от других людей означает совсем не ту бедность, в которой выросли его родители. Им досталась бедность босоногая. Голодная. Умирающая от поноса, как мамина годовалая сестренка Амаль.

Эта бедность летом спала на крыше. Водила детей на мессу по очереди, так как обуви на всех не хватало. Заваривала чай из сорняков.

В аэропорту имени Бен Гуриона Маркуса отвели в специальную комнату; сидя там, он думал о похороненной в Америке маме. Получалось, она не проведет загробную жизнь с баба́, который, обложенный льдом, лежит сейчас в ангаре.

Он сидел на стуле у стены, смотрел по сторонам, наблюдал за охранниками с автоматами на плечах. Совсем мальчишки. У одного коркой румянца пламенеют на щеках и подбородке прыщи.

Один раз он спросил, с чем связана задержка, а ему ответили: «Посидите». Он подчинился правилам. Понимал, что происходят. Они пытаются его вымотать. Чтобы показать, кто тут главный.

Надо ждать.

Мама перед смертью просила, если получится, купить для нее участок в восточной части кладбища, чтобы над ее могилой вставало солнце. Так он и сделал. Она не переживала, что будет похоронена в Америке. Нет, мама приняла американскую жизнь и находила в ней множество маленьких радостей. Например, магазин «Все за доллар», где она покупала все – от рабочих перчаток до сушеной фасоли. Скидочные купоны, которыми она обменивалась с соседями: ирландцами, пуэрториканцами и чернокожими. Духи Elizabeth Taylor Passion и помада Wet-n-Wild за 99 центов. Если не возлагать слишком уж больших надежд, жить в этой стране можно совсем неплохо.

А вот бабá. Что ж…

– Маркус Саламе? – окликнул прыщавый охранник, помахав у него перед носом бумагами.

– Я.

Маркус встал, взял чемоданчик и пошел за ним.

– Есть проблема. Ты не можешь похоронить свой отец в Израиль, – сообщил пацан. Маркус был готов поклясться, что в тоне его сквозило злорадство. – Не имеешь разрешения.

Маркус пристально посмотрел на него. Пацан встретился с ним взглядом, и Маркус не отвел глаза. Улыбнулся.

– У меня на руках все документы. С апостилями.

– Нет апостилей.

– Придется вам назвать мне настоящую причину. Похоронное бюро уладило все вопросы, у меня есть на руках бумага, что все в порядке.

Прежде чем передать бумагу пареньку, он демонстративно ее сфотографировал.

– Присядь, пожалуйста. Я сейчас вернусь.

Эту тактику Маркус тоже знал. Та женщина, Рита, дала ему свой контакт в «Ватсапе», и он отправил ей сообщение: «Всё еще в аэропорту. Задержка».

«Понятно, – написала она в ответ. – Это всегда долго. Позвони, когда выйдешь из аэропорта».

Его вызывали еще несколько раз, потом опять просили подождать. Снова и снова. Через четыре часа Маркус стал требовать, чтобы ему дали проверить, держат ли тело в холоде. Через десять часов, осознав, что проведет в проклятом пластиковом кресле всю ночь, он написал Рите: «Всё еще здесь» – и выключил телефон, чтобы аккумулятор не разряжался. Молодая женщина показала ему автомат, и он всю ночь пил черный кофе, чтобы не уснуть.

Только рано утром ему вместе с телом позволили въехать в Израиль.

– Теперь можем поставить вам печать о въезде, – сказал ему солдат.

Свеженький такой, явно хорошо выспался и успел побриться.

У Маркуса лицо зудело от щетины. А спина разболелась от сидения в неудобном кресле.

Он молча забрал у охраны документы.

– Наверно, не очень удобно было спать, – усмехнулся пацан.

– Я не спал, – спокойно ответил Маркус. – Как вам прекрасно известно.

– Совсем? – уточнил парень.

Маркус вздохнул. Он не за себя волновался, а за баба́, боялся, что тело растает в жарком помещении. Отец умер уже шесть дней назад. Бальзамирование могло отсрочить неизбежное лишь на время. И даже гроб не откроешь, чтобы проверить, все ли в порядке, его перед поездкой накрепко запечатали. Старик не разговаривал с Маркусом пять лет. А теперь он не спит из страха, что не сможет выполнить свой ваджиб и что его несчастный отец, не видавший Палестину более пятидесяти лет, разложится, не успев вернуться домой.

Пацан все ухмылялся, и Маркус смерил его взглядом.

– Мне доводилось не спать по нескольку суток. Ваш теплый прием меня не задел.

Солдат вспыхнул и выпрямился, потом схватился за автомат, но Маркус лишь усмехнулся. Может принимать грозный вид сколько угодно, он-то видит, что оружие на предохранителе.

Выходя из аэропорта, он включил телефон и отправил сообщение Рите.

«Посылаю такси, – ответила она. – Альхамдулилля а-саляматак». Слава богу, добрался благополучно.

«Адрес у него есть?» – устало набрал Маркус.

«У нас тут нет адресов, – коротко ответила она. – Я велела ему привезти вас к Дар Саламе».

Въезжать в Израиль позволяли далеко не всем таксистам, Маркусу сказали, ему крупно повезло, что у Абу Шарифа есть разрешение и в его грузовик влезет гроб. Он был другом чьего-то сына и согласился выстоять необходимое время на всех КПП.

Первое, что Абу Шариф, мужчина с толстой бычьей шеей, сказал Маркусу в аэропорту, – это «Салямит расак» в связи со смертью его отца. Второе, что у него забавный арабский.

– Говоришь, как мой дедушка, – засмеялся он.

– Как это? – У Маркуса от усталости раскалывалась голова.

– Некоторые словечки сейчас используют только старики.

Что ж, неудивительно. По-арабски он говорил только с родителями. Со старшими родственниками. А прочесть не мог ни слова, только нацарапать свое имя, по памяти воспроизводя крючки и скобочки. Син, последняя буква, словно обнимала все остальные.

– Знаешь Риту? – спросил Маркус Абу Шарифа.

– Хабиби, Риту все знают.

– Поможешь мне найти ее там, на месте? Она вроде должна подсобить с организацией.

– Она сама тебя найдет. Не бери в голову.

Маркус устроился на сиденье и, временами отрубаясь от усталости, стал смотреть, как за окном проплывают зеленые холмы и коричневая дорога. Когда он просыпался, Абу Шариф гладил его по плечу и приговаривал:

– Спи, брат. Знаю, тебе нелегко пришлось. Спи. Все хорошо.

* * *

Она, словно генерал, стояла у входа в дом, на взгляд Маркуса, больше похожий на крепость. Он раз видел его на фотографии – черно-белом снимке, где подросток-бабá с прической, как у Траволты, ухмыляясь, сидел на каменном выступе с матерью, братьями и сестрами. Долговязый загорелый бабá был одет в поношенный светлый костюм. Радостно улыбался, демонстрируя белые зубы, а толстые брови сердито хмурил.

И все же он улыбался; получалось, когда-то давным-давно, в далекой-далекой стране, он был счастлив.

Грузовик осторожно подползал к стройной молодой женщине. Маркус же отчего-то вдруг разозлился на то, как неудачно сложилась отцовская жизнь. Все свои мечты – а они ведь наверняка у него были – старик растратил на ярость по самым дурацким поводам: дети слишком громко играют в «Саймон говорит», еда подгорела, неожиданно принесли новый счет.

Маркус сообразил, что место на кладбище рядом с матерью останется пустым.

А потом решил, что там похоронят его. Пускай это будет его место. Надо, как бабá, сообщить всем, что он завещает похоронить себя там.

– Йа хелля, ситт Рита. – Абу Шариф поздоровался с женщиной и стал парковаться.

Маркус попытался выбросить из головы мрачные мысли.

Руки у него дрожали. Не только от усталости. Он стал разглядывать женщину – та все стояла на том же месте и набирала что-то в телефоне.

Маленького роста, вся в черном, с перекинутой через плечо растрепанной косой, большими глазами, гладким круглым лицом. Симпатичная, отметил Маркус и тут же сообразил, что вид у женщины раздраженный. Можно даже сказать, сердитый. Надо же, столько ярости в таком крошечном существе!

– Я Рита, – оторвавшись от телефона и подходя к грузовику, произнесла она на хорошем английском. – Буду помогать священнику все подготовить.

Она заговорила через окно с Абу Шарифом, объясняя, что тело нужно отвезти прямо в церковь.

Пока они разговаривали, Маркус достал кошелек.

– У меня только американские доллары, – сказал он водителю по-арабски.

Мужчина отмахнулся.

– Не думай об этом. Сейчас время скорби.

– Нет, – не согласился Маркус, зная арабские традиции. – Если не возьмешь, я больше не буду с тобой разговаривать. Не зли меня. Так как, американские доллары подойдут?

– Черт возьми, да это лучше всего, – пожал плечами тот. – Но я правда не могу взять.

Маркус сунул купюры в карман его рубашки.

– Хватит. Спасибо, брат.

Абу Шариф ухмыльнулся Рите.

– Стопроцентный араб. Ты знала, что он так хорошо знает язык?

– Если честно, нет, – ответила она по-арабски, глядя на Маркуса. – Мы только переписывались.

Абу Шариф рассмеялся.

– Она постоянно с кем-то переписывается. С телефона или ноутбука.

Рита закатила глаза.

– Йалла, скажи святому отцу, что через два часа начинаем.

– Что начинаем? – спросил Маркус.

– Похороны. – Она изумленно уставилась на него. – Разве не за этим ты приехал?

– А не завтра?

– Как же завтра? Здесь негде хранить тело, – со вздохом объяснила она. – Бери вещи. Пока примешь душ и переоденешься, я всех оповещу.

– Вот так просто? – удивился он. – И через пару часов они будут готовы?

Открывая дверь дома, Рита обернулась к нему:

– Это маленькая деревня. Всего четыреста жителей. Мы всю неделю тебя ждали.

– Ты тоже пойдешь, ситт Рита? – негромко спросил Абу Шариф.

Она кивнула и, не дожидаясь его, вошла в дом.

* * *

Древняя церковь, казалось, вырастала прямо из холма. Запах затхлости перебивали сладкие ароматы благовоний. Маркус неловко ерзал на деревянной скамье; он сильно устал, но боялся, что она проломится под его весом. Со своими шестью футами двумя дюймами роста он оказался выше всех, кто ему сегодня тут встретился. А скамейки точно не были предназначены для людей весом более двухсот фунтов.

Рита сидела рядом. Черные блузку и брюки она сменила на черное же платье. Лицо бледное, ненакрашенное, и украшений нет. Такая строгая! Такая красивая… Темные брови на светлом лице. Строго симметричные. В церковь они пришли вместе, и пока народ обнимал его, поздравляя с возвращением домой, она держалась рядом. Временами, чувствуя, что сейчас рухнет от усталости, Маркус опирался на ее плечо.

– Стой здесь, – сказала она, когда поток людей иссяк и он хотел войти в церковь. – Абу Халдуна еще нет. Он хромает и ходит медленно.

Маркус подчинялся ей, как новобранец офицеру.

Сдерживая зевок, он в очередной раз задумался, кто она такая. Тетя Надия сказала просто:

– Рита приглядывает за фамильным домом.

Двоюродная сестра? Соседка?

Священник со свешивающейся на черное облачение длинной седой бородой начал церемонию. Трижды махнул висевшим на золотых цепях кадилом, благовония задымили. Над телом баба́ запели по-арабски. Слов Маркус не знал, но мелодия его успокоила. Священник прочел из Библии, снова подымил благовониями. Еще прочел. Еще подымил.

– Маркус, пока народ не повалил в дом, мне нужно кое-что с тобой обсудить… Видишь ли, какое дело… – шепнула Рита.

– А кто придет?

– Об этом я и хотела поговорить.

– О гостях? И кто будет на поминках?

Она спокойно посмотрела ему в лицо.

– Все.

Обернувшись, он окинул взглядом церковь – народу собралось столько, что многие подпирали боковые и заднюю стены. Полицейский в нем хотел заорать, что тут опасно, дверь всего одна, не дай бог какая-нибудь из свечек упадет и займутся гобелены. И как им уместить всех этих людей? Когда Рита показывала ему дом, он не особо смотрел по сторонам. Спальня. Хаммам. Кухня. Йалла. Йалла. Умерший и так слишком долго ждал.

Через несколько минут Маркус уже выносил отца из церкви с помощью Абу Шарифа и еще четверых мужчин, вызвавшихся помочь. Кладбище находилось за церковью и представляло собой поле желтых и закопченных камней с выгравированной арабской вязью.

– Вот могила твоего отца, – сказал один человек, указав на камень. – Видишь? Твоя фамилия.

– Он не читает по-арабски, – объяснил Абу Шариф и обернулся к Маркусу: – Это ваша семейная могила. В ней всегда было место для твоего отца.

Он окликнул человека с ломом. Тут не было ни земли, ни лопат, ни травы, которую потребовалось бы выкорчевать. Мужчины просто отвалили с большого ящика тяжелую каменную крышку; Маркус, отдуваясь и обливаясь потом, помог сдвинуть ее в сторону. В воздух поднялось огромное облако пыли, словно в нем заклубилась сама смерть. Гроб просунули в отверстие и опустили в яму. Священник пел, люди крестились. На ящик снова надвинули крышку, священник окропил запечатанную гробницу елеем. Один из мужчин опустился на колени и вывел мелом: «Башир ас-Саламе, Абу Маркус».

– Завтра найду человека сделать гравировку, – заверила Рита.

И все закончилось.

Голова болела, сердце колотилось в груди, но Маркус испытал удовлетворение. Он вернул баба́ в Палестину, если не при жизни, то после смерти.

– Алла йархамо, – говорили люди, торжественно пожимая ему руку перед тем, как выйти с кладбища. – Хорошо, что ты привез его домой.

Некоторые обращались к нему «Абу Башир» – будь он по-настоящему послушным сыном, так бы его и звали. Однако, глядя на каменную гробницу, Маркус понимал: даже если бы у него и был сын, он ни за что не дал бы ему имя в честь своего злого несчастного отца.

Домой они шли вместе с Ритой. Ее голова едва доставала ему до плеча, по спине моталась длинная коса. Такая маленькая, молчаливая, однако Маркус остро ощущал ее присутствие.

– Так кем ты приходишься моей семье?

Вышло невежливо, но Маркус не спал уже тридцать шесть часов, а ему еще предстояло до конца дня общаться с многочисленными скорбящими.

Рита быстро покосилась на него и снова стала смотреть вперед.

– Я просто выросла тут, рядом. Всю жизнь прожила напротив.

– И теперь смотришь за нашим домом?

– С тех пор, как твоя тетя вышла замуж и переехала в Назарет.

– Почему?

Сейчас он жалел, что привык допрашивать людей, что ему необходимо было знать причину и следствие. Его слишком хорошо натаскали задавать вопросы и проверять алиби.

– Потому что если дом будет стоять заброшенный, его займут.

Поселенцы. Он обернулся, посмотрел туда, откуда они пришли, и увидел на склоне холма большие белые дома, окруженные забором со сторожевыми вышками. На месте деревни встает новый город (словно «поселение» ассоциировалось у него с каким-то дурацким лагерем). Поселенцы пытаются выдавить отсюда жителей, как когда-то первопроходцы выдавливали с земли индейцев.

– Устраивает объяснение? – с иронией спросила Рита, когда они подошли к дому.

Он нахмурился, а она неожиданно рассмеялась и распахнула дверь.

– Приходить будут волнами, – начала объяснять она, показывая, как расставить по комнате стулья.

Потом достала мобильный, позвонила соседям и попросила принести любые сиденья, которыми не жалко поделиться.

– Человек не представляет, к чему готовиться, – добавила она в трубку. – Я останусь и помогу. Принесите, что сможете.

Пришли первые десять человек, Рита все взяла на себя. Вскипятила на плите большой чайник.

– Давай помогу, – предложил он, глядя, как она размешивает в воде мелкую гущу.

– Нет-нет, они пришли поговорить с тобой. – Она кивнула в сторону гостиной.

Гости сидели не дольше двадцати минут и говорили одно и то же:

– Алла йархамо! Господи, помилуй его душу. Вечная память.

Сочувственные фразы, казалось, наполняли комнату сладким ароматом, как клубы дыма из кадила. Рита порхала как бабочка, подносила гостям зажигалки, салфетки, чашки кофе на подносе. В редкие минуты затишья бегала в кухню сполоснуть посуду и снова залить чайник. Только один из гостей отметил ее присутствие:

– Бедняжка Рита, такая добрая девушка.

Маркуса спрашивали, когда он уезжает. А он не знал, что ответить. Потом одна пожилая женщина заметила, что он должен через неделю присутствовать на поминальной службе.

– Твой ваджиб, хабиби, – заявила она так уверенно, будто тут и спорить было не о чем.

Будто не из-за чертова ваджиба он сюда и приехал, бросил Балтимор и привычный ритм жизни.

– Не уверен, – ответил он.

Но та женщина, Имм Муса, погладила его по руке и сказала, что Рита все устроит.

– И, конечно же, ты вскоре придешь меня навестить?

Разумеется, это был приказ, пускай и облеченный в вопросительную форму.

– Он придет, – заверила Рита.

Маркус переводил взгляд с одной крошечной женщины на другую – он, должно быть, весил больше, чем обе они, вместе взятые, – и гадал, отчего вдруг им подчиняется.

И все же он делал, как говорили они. Одна пара пришла с сыном, парнем лет двадцати, и все повторяла, как жаль, что из-за траура им придется отложить его свадьбу, ведь они так давно к ней готовились. Маркус не понимал, зачем они постоянно возвращаются к этой теме. Потом Рита утащила его в кухню и объяснила, что он должен разрешить им не ждать сорок дней.

– Скажи что-то вроде: «Нельзя откладывать хорошие новости», – прошипела она.

Так он и сделал. Именно этими словами и выразился. А пара от радости пригласила его на свадьбу.

Три часа спустя, когда давно уже стемнело и наконец схлынула последняя волна гостей, он нашел Риту в кухне. Руки у нее были по локоть в мыльной пене. Заметив его, она быстро отвернулась и расправила закатанные рукава, а потом в последний раз сполоснула миску.

И все же он увидел их – толстые шрамы на ее запястьях.

Не стал ни о чем спрашивать, просто достал пачку сигарет.

– Лет двадцать пять не курил, со старшей школы.

– Может, ты и не араб? – Она с усмешкой вытерла руки.

– Тебя ждет кто-нибудь дома?

– Нет, – произнесла она без тени эмоций, и слово просвистело в воздухе, как пуля.

– Давай посидим на балконе, – предложил он. – Тут шесть сигарет. Можно разделить пополам.

После они сидели в прохладной темноте балкона, освещенного лишь светом из кухонного окна, и молча курили. Маркус устал, но кровь бурлила в жилах. После второй сигареты Рита предложила выпить еще кофе.

– Поздно уже, – ответил он.

А она рассмеялась и все равно пошла в кухню.

– Научи меня, – попросил он.

Получалось, ему придется пробыть тут еще минимум семь дней, до поминальной службы. А значит, он должен был каждый день сам варить себе кофе. Маркус отлично помнил, как мать суетилась с кофейником у плиты, но что именно она делала, забыл. Теперь же наблюдал за Ритой и старался запомнить последовательность действий – три полных ложки на каждый маленький стаканчик воды.

– Ты с сахаром пьешь? – спросила она.

– Вообще-то нет. Лучше без, – ответил он.

– Я тоже. – Она улыбнулась почти смущено. – Люблю горькое.

* * *

Рита постоянно была в движении. Печатала на ноутбуке, собиралась в город с кем-то поговорить, звонила кому-нибудь. Сама утверждала, что не работает, при этом не имела ни одной свободной минуты. Что-то в ее повадках смущало его и в то же время выглядело знакомо. В конце концов, он почти двадцать лет наблюдал за тем, как гнобили его сестру.

Амаль полжизни провела, считай, под арестом: никаких парней, никаких свиданий, никаких ночевок у подруг, никаких школьных праздников. А однажды взбрыкнула, начала резать себя, баловаться наркотой и путаться с парнями. Мама к тому времени уже умерла, а бабá справиться с ней не мог. Предпочел просто отмалчиваться. Вычеркнуть дочь из жизни, память о ней бросить в каменную гробницу и уйти прочь, не оставив никакой метки.

Рита на вид казалась человеком, которого не удержишь в клетке. Двигалась ладно, уверенно. Носила узкие джинсы и черные футболки, волосы заплетала в косу, и та блестящей веревкой моталась по ее плечам и спине, а при ходьбе кончиком постукивала по пояснице.

Конечно же, он заметил.

Она сказала, он должен навестить кое-кого из родни. Он попросил ее пойти с ним, а она ответила:

– Нет.

– Понимаю, у тебя своя жизнь, – начал извиняться он. – Мне бы только…

– Нет, – повторила Рита и направилась к своему дому. – Нет, я с тобой не пойду.

– Я мало что о ней знаю, – сказал он Имм Муса, когда зашел к ней, как обещал.

Та поставила перед ним чашку черного чая и похлопала себя по груди в области сердца.

– Девушкам больше всех досталось.

– В каком смысле?

– Во время интифады. Мы это не обсуждаем. Про парней с камнями говорим. А про девушек – нет.

Имм Муса заверила его, что Рита постоянно занята общественной работой, ноутбуком, и вообще хамдиллах этой на редкость здравомыслящей девушке. Потом заговорила о готовящейся свадьбе Ибн Ханна, американской жизни, стала удивляться, как это его соотечественники могли выбрать в президенты того ужасного владельца казино. Разве американцы не знают, что азартные игры – харам?

* * *

Свадьба Ибн Ханна состоялась в субботу, за пару дней до поминальной службы. Маркус валялся в кровати чуть ли не до полудня, потом сварил и выпил кофе. Написал Амаль в Балтимор, что ему придется задержаться еще на несколько дней. Из-за предстоящей церемонии и бумаг. Оказалось, у них тут есть наследство. Кусок земли, который можно продать; по закону половина принадлежит ему как сыну. А четверть – Амаль как дочери.

– Пипец какой-то, – ответила сестра.

– Конечно, я с тобой так не поступлю, – заверил Маркус. – Поделим все пополам. Что скажешь?

– Мне ни хрена от него не нужно, – заявила Амаль.

Рите, помогавшей ему с документами, Маркус объяснил, что Амаль на свою долю не претендует. Та спросила, почему, а он просто ответил:

– Они с отцом не разговаривали.

– Харам! Она не разговаривала с собственным отцом?

Маркусу не хотелось вдаваться в подробности, но Рита явно была искренне поражена, несколько раз переспросила:

– Что за девушка может не разговаривать с собственным отцом?

– Извини, конечно, но это отец с ней не разговаривал, – отрезал он. – И не смей осуждать мою сестру. – Рита не отвечала, просто молча смотрела на него. И Маркус, вздохнув, добавил: – Пожалуй, открою счет на имя племянника и внесу туда ее долю. Пойду позвоню в банк.

– Хорошая идея, – кивнула она.

– Одобряешь? Иншалла, – поддразнил он, надеясь развеять повисшее в воздухе напряжение.

Какая же она, черт возьми, серьезная!

– Одобряю. Но не могу понять, как отец с дочерью могут не общаться.

Ну вот опять.

Он не ответил. Все это было вчера, а сейчас он вспоминал их разговор, прихлебывая кофе на балконе. Вечером состоится свадьба. Завтра ему нужно зайти еще к паре родственников. А также нанести визит священнику и, как оказалось, пожертвовать щедрую сумму на церковь. Во вторник поминальная служба. А в среду Абу Шариф отвезет его в Тель-Авив, он сядет на самолет до Балтимора и полетит домой. Обратно к дежурствам, академии, расследованию убийств. Нормальному душу, бесперебойной подаче воды и вай-фаю.

Но сегодня – свадьба.

Ему предстояло под пение и аплодисменты пройти по улице с семьей жениха до дома невесты, чтобы проводить ее в церковь. Шествие превратилось в настоящий праздник, и у Маркуса дух захватило от хлопков, выкриков, всеобщей возбужденной радости и разлитой в воздухе любви. Сам того не ожидая, он широко улыбался. Только сейчас до него дошло, почему бабá всю жизнь мечтал сюда вернуться.

– Как хорошо, что ты дома, с нами, – сказала ему Имм Муса в холле церкви, где подавали орешки и простые сэндвичи.

Прозвучало это так, будто он уезжал в отпуск, а не прожил в другой стране всю жизнь.

– Не понимаю, почему Рита не пришла, – сказал он и нарочно замолчал.

Использовал свой любимый прием при допросе. Прием, который всегда срабатывал.

– Рита не бывает на праздниках.

– А ее приглашают?

– Иногда. Но она никогда не приходит, – повторила Имм Муса. – Так повелось с тех пор, как ее освободили.

– Откуда?

– Ой, раз ты не в курсе, не стоит тебе рассказывать.

Улыбнувшись, он решил испробовать новую тактику.

– Нет. Все нормально. Если у нее плохая репутация, наверное, мне не стоит так много с ней общаться. Я ценю, что вы…

– Она прекрасный человек, а репутация у нее чище, чем у Мариам, божьей матери. – Имм Муса так разозлилась, что аж кожа под подбородком затряслась.

– Как скажете, йа тетушка.

– Рита не виновата в том, что случилось. – Она покачала головой. – Так они делали, чтобы наказать братьев девушек. Чтобы их отцы и дяди не смели выходить на улицы.

Маркуса затошнило, он крепче сжал в руке стакан.

– И когда ее освободили?

– После того, как умер ребенок.

* * *

Вскоре Маркус ушел, напоследок вручив жениху конверт с двумя хрустящими купюрами по сто долларов. До сих пор он ни разу не был у Риты, но помнил, в какую дверь она входила. И решительно постучал в нее, зная, что все соседи сейчас на свадьбе, поют и танцуют дабку.

Она выглянула в окно, распущенные волосы доходили до бедер. Одета она была в старое поношенное мягкое платье, в котором, должно быть, спала.

– Что ты делаешь? – спросила она, открыв тяжелую металлическую дверь.

– Ты проснулась.

– Я еще не ложилась.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– О чем?

– О тебе.

Рита вышла на мраморное крыльцо, огляделась. В переулке было тихо. Только со стороны церкви доносилась музыка и бой барабанов.

– Почему ты дома?

– Я не хожу на вечеринки.

– Почему?

– Не твое дело.

– Тебе там некомфортно?

– Маркус, я не обязана рассказывать тебе свою жизнь. – Она развернулась и вошла в дом.

Хотела захлопнуть за собой дверь, но он рефлекторно успел просунуть в проем плечи.

– Уаллак.

– Почему тебя посадили в тюрьму?

– Как ты смеешь?

Он прошел в гостиную. Рита пораженно следила за ним глазами. Комната оказалась совсем простой: ноутбук на маленьком столике, рядом фигурка какой-то богини-воительницы, на стене татриз[44], окно задернуто белыми занавесками.

Он достал из кармана пиджака пачку сигарет.

– У меня четыре. Сколько тебе нужно?

Она открыла маленький шкафчик, а когда развернулась, в руках у нее была старая деревянная винтовка. Дуло целилось ему в голову.

– Ладно, ладно. – Маркус повернулся к двери. – Я ухожу.

На улице, уставившись в чернильное небо, он вдруг осознал, что в него уже второй раз целилась женщина, которой он восхищается.

На следующее утро Рита как ни в чем не бывало вошла в кухню, когда он пил кофе. Налила и себе, нахально бросила:

– Сабаху-ль-хейр.

– Сабаху-н-нур. – Он настороженно оглядел ее. – Ты с оружием? Мне тебя обыскать?

– Оно было не заряжено, – отмахнулась она.

– Знаю.

– Откуда? – Рита вгляделась в его лицо.

Он пожал плечами.

– Я держал в руках все виды оружия, которые ты только можешь себе представить.

– Правда? – Она расстроилась. И одновременно рассердилась. – Чего же тогда ушел?

– Потому что ты меня боялась.

Прижав руку к сердцу, она звонко расхохоталась.

– Уаллахи? Я целилась в тебя и при этом я же тебя боялась?

Маркус молчал. Отсмеявшись, Рита тоже подсела к столу. Помолчали. Он знал, если вернется к этой теме, сломает ее тщательно выстроенную стену бравады, она уйдет и он больше никогда ее не увидит. Или увидит, но не настоящую Риту. Фальшивую.

Весь день они провели в Рамалле, разбирались с документами. Маркус снова звонил Амаль, но получил тот же ответ. Ей от баба́ ничего не нужно. Никакого наследства.

Тогда он попросил позвать Джерона:

– Слушай, у нас тут есть кусок земли. Один человек хочет его купить. Дает хорошие деньги, брат. Просто возьми их и сохрани для своего сына.

– Брат, я сделаю так, как хочет твоя сестра. Это не мне решать.

– Дело даже не в деньгах. Я могу все перевести тебе.

– Чтобы она навсегда перестала мне доверять? Слушай, хватит, ты же сам все понимаешь.

Маркус заметил, что Рита в кабинете адвоката тоже подписала какие-то документы.

– А это что?

– Твой отец и ей кое-что оставил.

Это ничего Маркусу не объяснило. Жаль, он не мог прочесть текст сам. Приходилось верить юристу на слово: пять лет назад отец вписал в завещание, что оставляет Рите сто тысяч шекелей.

Рита купила сэндвичи с фалафелем, а потом они вызвали такси до деревни. Сидели на балконе под звон церковных колоколов, молча ели и смотрели, как играют во дворе дети. Отчего-то на душе у Маркуса было очень спокойно. Он жалел Амаль, но еще больше – отца. Все должно было сложиться иначе. Будь бабá добрее к Амаль, терпимее, великодушнее, она бы сейчас горевала вместе с ним. Сложно ведь скорбеть по человеку, которого ты не понимала, по человеку, который от тебя отгородился.

Рита, расстелив на коленях салфетку, аккуратно доедала сэндвич, временами поднося к губам стакан. Она сидела на краешке стула (Маркус заметил, что она всегда так садилась, будто готовая в любую минуту вскочить), кончик косы лежал на сиденье.

– Хочешь, научу тебя заряжать пистолет и ружье?

Она проглотила последний кусок, аккуратно промокнула губы салфеткой, откашлялась, глядя на скомканный бумажный комок на коленях, и ответила:

– Да, пожалуйста.

* * *

У них оставалась всего пара дней. Маркус посоветовал Рите найти настоящее оружие – что-то маленькое, что легко будет спрятать и быстро вытащить в нужный момент. Так она и сделала. Он не спрашивал, где и как она достала пистолет, она же лишь вскользь заметила, что Абу Шариф, водитель грузовика, шустрый парень. Тренировались они на окраине деревни, на участке земли, принадлежавшем его отцу, среди олив и темной пятнистой травы. Уж лучше тут, чем на другом, западном краю поселка, где пролегала единственная израильская дорога, по которой ездили вооруженные поселенцы. Здесь же было пустынно – сбор оливок уже закончился.

Они расставили на земле разные предметы в качестве мишеней. Маркус показал Рите, как вставлять обойму, ей же не терпелось начать стрелять.

– Пока не научишься заряжать, ни во что мы стрелять не будем, – терпеливо объяснял он. Она закатила глаза, он же расхохотался. – Ты прямо как наши новобранцы: еще со снаряжением не научились обращаться, а уже рвутся в снайперы.

Когда у нее стало получаться, он выстроил рядком жестяные банки и разрешил ей прицелиться.

– Будь внимательна, чтобы при отдаче не ударило в плечо.

Он перекинул ее косу на другую сторону, встал сзади и придержал ее локоть.

– Выровняй. Выровняй. Так, хорошо. Теперь огонь.

Через несколько часов, когда солнце поднялось высоко и застыло в полуденном небе над их головами, они сели обедать в тени оливы.

– Последние пару раз ты сбила все банки. В принципе, можно отодвинуть их подальше. Но не думаю, что тебе когда-нибудь придется стрелять с такого большого расстояния.

Рита задумчиво молчала. Маркусу нравилось, что она может при нем вот так притихнуть и над ними, словно облаком, клубится умиротворение. Она не стремилась просто поддержать разговор. Любила тишину. Как и он сам.

– Меня арестовали в 1989-м, – вдруг начала она. – Мне тогда было пятнадцать.

– За что?

Она моргнула и вскинула брови.

– За то… что бросала камни. За то, что хотела пойти в школу. За то, что была палестинкой. – Рита покачала головой. – За все и ни за что. Тогда шла интифада.

Маркусу стало стыдно, что он почти ничего об этом не знает. Бабá никогда не говорил о политике, не объяснял, почему орет, когда по телевизору показывают новости, и трясется, читая арабскую газету.

– Многие арестованные девушки в тюрьме… пострадали. Нас не только били. Было и кое-что похуже.

Он уже знал об этом, но теперь, когда она сама ему сказала… его передернуло. Жутко было думать, как кто-то берет силой это крошечное тело, заламывает тонкие руки.

– Меня продержали там восемь месяцев. Выпустили, когда мы начали голодовку.

Рита поерзала и откинулась спиной на ствол дерева, а пальцами вцепилась в жесткую редкую траву.

– После освобождения я с месяц была героиней. Все приходили к родителям и поздравляли меня с возвращением. Мне вначале было так плохо, что я ничего не замечала. А потом вдруг осознала, что меня боятся, словно инфекции. Никто не хочет заразиться.

– С тобой перестали общаться.

– Не в плохом смысле. Обо мне по-прежнему говорили как о героине. Восхищались моей смелостью. Но родители не разрешали дочерям со мной водиться. И жениться на мне никто не хотел. Когда мама с баба́ умерли, я вдруг поняла, что больше не связана ни с одним человеком. В гости ко мне никто не заходил. Как-то раз сюда на свадьбу пришли ребята из соседней деревни, залезли ко мне в дом. Я закричала, прибежали соседи и прогнали их. Но этого было недостаточно. Когда люди куда-то меня приглашают, я знаю – на самом деле они не хотят меня видеть. Конечно, они не винят меня за то, что случилось, но и смотреть на меня не желают.

– Мне очень жаль.

Она перебросила косу на грудь и стала водить по ней пальцами.

– Мне никак не удавалось найти работу. Спасибо, твой отец помог.

Маркус изумленно уставился на нее.

– Объясни-ка.

– Я же на него работала. – Она так же изумленно уставилась на него.

– Он платил тебе.

– Да. Чтобы я приглядывала за домом и землей. Чтобы каждый год собирала оливки. Раз в месяц я получала от него чек.

– И сколько это продолжалось?

Рита пожала плечами.

– Он мне это предложил, когда умерла мама. Получается, пятнадцать лет.

– Я впервые об этом слышу.

Он был очень добр к ней, неуверенно объяснила Рита, глядя на его переменившееся лицо. Маркус старался ничем не выдать бушевавших внутри чувств.

– Когда умер отец, он позвонил и прислал матери чек. А когда умерла и мама, стал постоянно звонить, спрашивать, как у меня дела. Я все никак не могла найти работу, а твоя тетка как раз переехала в Назарет, вот он и попросил меня следить за домом.

Маркус вдруг понял, что больше не может держать спину ровно. С колотящимся сердцем он лег на поросшую колючей травой землю. Дышал квадратом – считал до четырех при каждом вдохе и выдохе – и пытался все это осмыслить. Все отказались от девушки, а его отец ее спас?

– О чем ты думаешь?

– Я думаю, – в горле клокотала злость, – что с тобой мой отец обращался в тысячу раз лучше, чем со мной. И моей сестрой.

– Он никогда не говорил о твоей сестре. Сказал, его это расстраивает.

– Расстраивает? Какого ХРЕНА?

Маркус тут же пожалел о своей вспышке, потому что Рита отшатнулась от него. Он поймал ее за руку.

– Нет-нет, Рита, извини. Пожалуйста.

– Не кричи!

– Не буду. – Он рвано выдохнул. – Ублюдок!

– Маркус, не называй его так!

– А как мне его называть? Я еще мягко выразился.

* * *

Поминальная служба состоялась в среду днем. У них с Ритой ни минуты свободной не было. Маркус продал землю, перевел деньги в Балтимор, открыл счет на имя племянника и бóльшую часть суммы положил туда. Проценты по вкладу ожидались небольшие, он подумал, что, возможно, позже инвестирует эти деньги. Но не сейчас. Сейчас он ни на что не хотел ставить.

Кроме Риты.

Сначала она отказала. Сказала, он это от жалости. И вообще это не по-настоящему. Можно сказать, мошенничество. К тому же он ей не нужен. Ей вообще никто не нужен.

Но в итоге он ее убедил. А что ей оставалось? Люди женятся по куче причин, вовсе не обязательно по любви. Иногда брак – это все лишь прохладная тень, без которой не выжить в раскаленной пустыне. Она сказала, именно это ее больше всего и беспокоит. Что, спросил он.

– Что у меня нет выбора.

Вот почему перед поминальной службой священник встретил их в конторе, а затем они торжественно прошествовали к алтарю. Он тихо обвенчал их перед иконами девы Марии и плотника Иосифа. Свидетелем выступили водитель грузовика и Имм Муса, которая как раз принесла к алтарю свежие цветы.

– Когда ты поедешь к нему в Америку? – спросила она Риту.

На той было простое черное платье, распущенные волосы перехвачены заколкой. Маркус съездил в Рамаллу и купил костюм – третий за всю свою жизнь, глубокого темно-синего цвета. Может, момент был и не самый романтичный, но Маркус почему-то чувствовал, что все, что происходило в его жизни раньше, отныне не имело значения.

Они не ответили, но говорили об этом много. Решено было, что Рита приедет, только если это будет необходимо. Он подготовит все бумаги, а она, если поймет, что выхода нет, использует их брак как способ побега.

После свадьбы, до того как началась поминальная служба, они на несколько минут остались наедине в конторе священника.

– Знаешь, я правда хочу, чтобы ты приехала.

– Здесь все еще мой дом.

– Ты не спишь ночами.

– Это из-за воспоминаний, а они в любом месте останутся со мной.

Маркус взял ее руки в свои и поцеловал, потом поцеловал ее в щеку. И коротко, нежно в губы. Она царственно, не двигаясь, приняла его поцелуй.

– Извини. Надо было купить кольцо.

– Неважно. – Наконец-то она улыбнулась. – Ты дал мне пистолет.

Утром в день отъезда Маркус долго обнимал Риту. Она не противилась. Крепко обхватив ее руками, он опустил подбородок ей на макушку. Было совершенно ясно, что, возможно, она не приедет к нему никогда. Возможно, он видит ее в последний раз. Возможно, ей здесь никогда не станет настолько паршиво, что она решится сесть в самолет, пересечь океан и начать все сначала. Возможно, она до самой смерти останется в этой деревне – не жить, а существовать.

Одно он знал наверняка и поставил ее об этом в известность: сам он не вернется сюда никогда, если только она не попросит «схватить ее, как багаж, и увезти домой».

– В этом случае я приеду, – пообещал он.

Когда грузовик тронулся, Маркус обернулся и стал смотреть, как постепенно уменьшается ее застывшая перед домом фигурка. Здесь он увидел ее впервые. Казалось, его жизнь отматывалась назад. Вместо того чтобы становиться все ближе, Рита делалась меньше и наконец совсем исчезла. В аэропорту и потом, в самолете, он думал, что еще не встречал такой героической женщины.

Маркус рассказал Амаль о Рите. И о том, что, оказывается, их отец все эти годы спасал чью-то жизнь.

– Моего отношения к нему это не меняет, – отозвалась сестра. – Я уже это пережила.

Маркус все гадал, как ему это удалось. Как можно похоронить чувства к человеку, как он только что похоронил тело? Факт оставался фактом: отец, оказывается, был способен сопереживать. Бросить вызов обществу. Отогнать волков от хрупкой жертвы. Только не с собственными детьми.

Он вернулся к работе. Раскрыл большое дело – поймал банду наркоторговцев, орудовавшую в западной части города. За месяц арестовал шестерых мужчин за домашнее насилие. Разоблачил копа, участвовавшего в отмывании денег. Ходил на судебные слушания. Натаскивал новобранцев. Писал отчеты. Охранял покой людей, а потом возвращался в темный дом, стараясь не думать о том, как в нем тихо и пустынно. Почти всегда засыпал под телевизор, чтобы слышать хоть какие-то звуки, человеческую речь.

Племянник отметил свой первый день рождения. Амаль была здорова, на полставки работала в социальной службе, Джерон давал уроки музыки. Маркус послал Рите по «Ватсапу» свою фотографию с малышом на руках, та ответила: «Окбаль аль 100 сена» [45]. Как мило – сто лет жизни. Арабский народ знал, что жизнь может быть ужасно несправедлива, и все же дорожил ею. «Ты нормально спишь?» – спросил он. А она ответила, что ночами ей по-прежнему невыносимо. Праздники сменяли друг друга, Маркус ходил на обеды по случаю Дня благодарения и рождественские вечеринки, наблюдал, как в гостях у комиссара народ затаскивает друг друга под омелу. Поздравил Риту с Рождеством, послал ей в подарок золотую ленту. Спасибо, ответила она. В участке тоже устроили праздник, весь вечер смеялись – удивительно, сколько удовольствия от вечеринок получали люди, постоянно сталкивавшиеся со всякой мерзостью. Он же наблюдал за всеобщим весельем со стороны, чувствуя себя еще более одиноким.

А через несколько месяцев телефон вдруг зазвонил. Сняв трубку, он услышал ее нежный голос:

– Маркус, пожалуйста. Я готова.

– Хорошо, – ответил он. – Выезжаю.

Благодарности

Спасибо журналам, где впервые были опубликованы мои рассказы:

«Патруль» – «Fifth Wednesday», номер 21, осень 2017.

«Позади вас – море» – «The Michigan Quarterly Review», лето 2021.

«Мистер Аммар напивается на свадьбе» – «Philadelphia Stories», зима 2022.

«Перебирая чечевицу» – «Kweli», лето 2022.

Спасибо «Роберт Дойч В. Фаундейшн» за помощь в публикации этой книги и особенно за то, что в 2022 году вручили мне творческий грант. Спасибо Совету искусств штата Мэриленд за присуждение мне первого приза как свободному деятелю искусств.

Также хотелось бы поблагодарить многих моих знакомых за поддержку и возможность разговаривать с ними, творить и экспериментировать: Селесту Доакс, Розалию Скалия, Дэвида Р. Маршалла, Лору Пеграм, Карлу ДюПре, Сьюзан Абульхава, Сахар Мустафу и Евгению Ким. Горячее спасибо Тому и Элейн Кульчи, которые почти десять лет убеждали меня заняться писательским мастерством, я безмерно благодарна вам обоим.

Спасибо Райану Амато, Эшли Ипсен, Люсиль Калвер, Крисси Джонсон Молина, Джону МакГи, Хлое Боллентайн, Сьерре Делк, Анне Брауэр, Ивонн Чен и Терри МакГрату за помощь, наставления и мудрость: вы оказали неоценимую поддержку этой книге. Спасибо Стефану Брайда и Элис Татон, отразившим дух этой работы в великолепной обложке. Спасибо Габриэле Пейдж-Форт за то, что разделила со мной надежды и видение этой книги, работать с тобой было честью и огромным подарком.

Спасибо моим детям, Мариам, Джорджу и Габриэлю, моему счастью и смыслу жизни: единственное, что я не могу выразить в словах – это как сильно я вас люблю.

Примечания

1

Папа (сноски в тексте даны к словам на арабском языке). – Прим. ред.

2

Кофейня. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

3

Глухой.

4

Перевод Владимира Филиппова.

5

Варак – традиционное палестинское блюдо, вариант долмы.

6

Наргиле – кальян.

7

Уалла означает клятву, букв. «клянусь Аллахом», йа кяльб – ругательство, оскорбление, букв. «вот собака». – Прим. ред.

8

Первая строка гимна США.

9

С отличием (лат.).

10

Прости господи. – Прим. ред.

11

Да смилуется над ней Господь. – Прим. ред.

12

Хватит. – Прим. ред.

13

Сукин сын. – Прим. ред.

14

Бабушка. – Прим. ред.

15

Канун – струнный музыкальный инструмент.

16

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

17

ИПО – индивидуальная программа обучения.

18

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

19

Любимая моя, дорогая моя. – Прим. ред.

20

Чай.

21

Дай бог, или если захочет Аллах. – Прим. ред.

22

Будем знакомы. – Прим. ред.

23

Животное. – Прим. ред.

24

Доброе утро. – Прим. ред.

25

Кнафе – арабский десерт.

26

Манаиш – арабские лепешки, заатар – смесь специй.

27

Анис. – Прим. ред.

28

Ты с ума сошла. – Прим. ред.

29

Идиотка. – Прим. ред.

30

Дедушка. – Прим. ред.

31

Ты закончила? – Прим. ред.

32

Душа моя. – Прим. ред.

33

Ид аль-Миляд – арабский Новый год.

34

Слава богу. – Прим. ред.

35

Мисбаха – четки, применяемые в исламе.

36

Мабрук – благословение.

37

Спокойно, девочка. – Прим. ред.

38

Нет, дочка. – Прим. ред.

39

Букв. «такова воля Аллаха», выражение благодарности Богу. – Прим. ред.

40

Арабские нарды. – Прим. ред.

41

Тетушка по отцу. – Прим. ред.

42

Это важно, необходимо. Здесь – это твой долг. – Прим. ред.

43

Добро пожаловать! – Прим. ред.

44

Татриз – традиционная палестинская вышивка.

45

Желаю дожить до 100 лет. – Прим. ред.

Content

Сьюзан Муадди Даррадж
Позади вас – море

Из воздуха ребенок лишь Рима Баляди

Патруль Маркус Саламе

Мистер Аммар напивается на свадьбе Валид Аммар

Хештег Рания Махфуз

Позади вас – море Мейсун Баляди

Гироскопы Лейла Марван

Перебирая чечевицу Хиба Аммар

Бусы-антистресс Самира Авада

Сопровождение тела Маркус Саламе

Благодарности

Примечания