Александр Дюма

Собрание сочинений

Том 97

Гарибальдийцы

Папа перед лицом Евангелий, истории и человеческого разума

ГАРИБАЛЬДИЙЦЫ

I

«ЛОМБАРДО» И «ПЬЕМОНТЕ»

Генуя, 28 мая 1860 года.

Прошло двенадцать дней с тех пор, как я прибыл в Геную на своей яхте «Эмма», появление которой в порту произвело — благодаря той известности, какую ей соблаговолили доставить газеты, — сенсацию, способную вызвать зависть у эскадры вице-адмирала Ле Барбье де Тинана, крейсирующей в этих водах!

Поскольку, прежде чем вновь останавливаться в Генуе, я побывал здесь уже раз тридцать или сорок, привлекло меня сюда отнюдь не любопытство.

Нет, я приехал сюда для того, чтобы написать окончание «Мемуаров Гарибальди»; вы понимаете, что, говоря «окончание», я подразумеваю окончание первой части этих мемуаров. Судя по тому, как мой герой берется за дело, он обещает снабдить меня материалом для целой серии томов!

Едва высадившись на берег, я узнал, что Гарибальди отбыл на Сицилию в ночь с 5 на 6 мая. Он отбыл, оставив для меня свои записки в руках нашего общего друга, прославленного историка Бекки, и попросив Бертани, Сакки и Медичи словесно дополнить их подробностями, предоставить которые мне у него не было времени.[1]

«Неаполь, 29 сентября 1860 года.

Я лично вручил г-ну АлексДюма бóльшую часть собственноручных записей Гарибальди, действуя с разрешения самого генерала.

Посему у г-на АлексДюма не было никакой нужды заимствовать что-либо у других авторов, осведомленных, без всякого сомнения, куда меньше, чем он.

А. Бертани, генеральный секретарь

диктаторского правительства Южной Италии».

В итоге, обосновавшись двенадцать дней тому назад в гостинице «Франция», я работаю там по шестнадцать часов в сутки, что, впрочем, почти ничего не меняет в моих привычках.

На протяжении этих двенадцати дней из Сицилии поступают более чем противоречивые известия; ничего определенного о событиях, произошедших там после шести часов пополудни 9 мая, не известно. Вот что произошло в ночь с 5 на 6 мая и в последующие дни, вплоть до 9-го числа.

Вечером 5 мая Гарибальди отправил доктору Бертани письмо, перевод которого я сейчас приведу. Только это письмо, наряду с двумя другими посланиями генерала, адресованными полковнику Сакки и полковнику Медичи, является достоверным.

Письмо, адресованное Сакки, было призвано смягчить полковнику огорчение, вызванное тем, что Гарибальди отказался от его услуг. Дабы последовать за Гарибальди, знаменосцем которого он был в Монтевидео, Сакки, в чине полковника состоящий на службе Сардинии, намеревался подать в отставку, однако Гарибальди, по его собственным словам, воевал по личному почину и потому, чтобы в ходе задуманной экспедиции, которая может оказаться всего лишь отчаянной выходкой, не бросать тень на короля Виктора Эммануила, решил не брать с собой ни одного офицера и ни одного солдата сардинской армии.

Письмо, адресованное Медичи, было призвано смягчить обиду, нанесенную полковнику тем, что его оставили в Генуе. «В Генуе, — сказал ему Гарибальди, — ты сможешь принести нашему предприятию еще больше пользы, чем на Сицилии».

И в самом деле, именно Медичи, находясь в Генуе, приготовил две новые экспедиции: один пароход, на борту которого сто пятьдесят бойцов и тысяча ружей, отбыл вчера; два других, которые должны доставить две с половиной тысячи добровольцев, боеприпасы и оружие, отправятся со дня на день.

«Удостоверяю, что г-н Алекс. Дюма не позаимствовал “Мемуары Гарибальди” у какого-либо американского или английского издателя и что вручил ему эти мемуары, написанные собственной рукой Гарибальди, г-н Бертани, действуя от имени генерала.

Что до меня, то я вручил г-ну Дюма биографии Аниты, Даверио, Уго Басси и большей части тех друзей генерала, что погибли, сражаясь рядом с ним.

К. А. Бекки, майор, адъютант генерала Гарибальди.

Неаполь, 16 октября 1860 года». (Примеч. автора.)

Покупка двух судов обошлась в семьсот тысяч франков; добровольцы собираются; Медичи, которому предстоит командовать этой второй экспедицией, проводит вербовку.

Денежные средства накапливаются посредством подписок, открытых в главных городах Италии; к настоящему моменту они уже превышают миллион франков.

Что же касается письма, адресованного Гарибальди доктору Бертани, который вместе с Ла Фариной заведует этими денежными средствами, то вот оно:

«Генуя, 5 мая.

Дорогой Бертани!

Вновь призванный принять участие в событиях, происходящих в нашем отечестве, я оставляю Вам следующие поручения: соберите как можно больше средств, дабы содействовать нам в нашем начинании; донесите до итальянцев мысль, что если они будут должным образом помогать друг другу, то Италия будет воссоздана в короткие сроки и с малыми издержками, но если они ограничатся участием в какой-нибудь бесполезной подписке, то не исполнят своего долга; что свободная ныне Италия должна вместо ста тысяч солдат вооружить пятьсот тысяч, что отнюдь не чрезмерно для ее населения и соответствует численности войск соседних государств, не обладающих независимостью, которую предстоит завоевывать; что, располагая такой армией, Италия не будет нуждаться в иноземных заступниках, которые мало-помалу пожирают ее под предлогом ее освобождения; что везде, где итальянцы сражаются с угнетателями, необходимо воодушевлять храбрецов и снабжать их всем необходимым на этом пути; что сицилийскому восстанию следует помогать не только на Сицилии, но и повсюду, где есть враги, с которыми нужно бороться.

Я не советовал поднимать восстание на Сицилии, но полагаю своим долгом помочь нашим братьям, коль скоро они вступят в схватку. Нашим боевым кличем станут слова “Италия и Виктор Эммануил!”, и я надеюсь, что и на сей раз итальянское знамя не будет посрамлено.

Любящий Вас

ДЖ. ГАРИБАЛЬДИ».

Отправление было назначено на десять часов вечера, так что в десять часов Гарибальди сел в лодку вблизи виллы Спинола, где в гостях у Векки он провел последний месяц своего пребывания в Генуе, месяц, в течение которого под его руководством были осуществлены все приготовления к экспедиции.

Да будет нам позволено углубиться в мельчайшие подробности произошедшего в ту ночь. Если экспедиция Гарибальди увенчается успехом и принесет хотя бы малейшие результаты, какие должен повлечь за собой этот успех, она наряду с возвращением Наполеона с острова Эльбы станет одним из величайших событий нашего девятнадцатого века, столь богатого на события. И когда какой-нибудь историк возьмется за перо, чтобы описать эту сказочную эпопею — в исходе которой, при мысли о предызбранном человеке, являющемся ее героем, у меня нет никаких сомнений, — он будет счастлив отыскать в записях едва ли не ее очевидца красочные и при всем том подлинные факты.

В десять часов с минутами Гарибальди покинул виллу Спинола и в сопровождении большой группы своих офицеров спустился к морю.

Рядом с ним находился историк Ла Фарина.

Медичи отсутствовал. Когда я поинтересовался у него, какова была причина этого отсутствия, он ответил:

«Если бы я был там, у меня не хватило бы духу позволить Гарибальди уехать без меня».

Спустившись вниз по короткой тропе, которая ведет от виллы Спинола к берегу моря, генерал обнаружил там три десятка лодок, стоявших в ожидании добровольцев.

Провели перекличку, и оказалось, что на берегу собралось около тысячи восьмидесяти человек.

По мере того как лодки заполнялись людьми, они выходили в открытое море; в последней лодке, отчалившей от берега, находились Гарибальди и Тюрр, его адъютант.

Море было совершенно спокойным, светила яркая луна, а небо сияло лазурью.

Началось ожидание: пароходы должны были появиться в одиннадцать часов, однако и в половине двенадцатого их все еще не было! Кстати, поясним, что это были за пароходы и каким образом их раздобыли.

В девять часов Нино Биксио и три десятка бойцов погрузились в порту Генуи в две лодки, в каждой из которых разместилось по пятнадцать человек; одна из них на веслах направилась к «Пьемонте», другая — к «Ломбардо»; бойцы взяли пароходы на абордаж и заперли в носовой каюте матросов, машинистов и офицеров, находившихся на борту.

До этого времени все обстояло превосходно.

Но, когда речь зашла о том, чтобы разогреть котлы, дали себя знать первые трудности.

Никто из бойцов, оказавшихся на борту того и другого парохода, не был машинистом, не был кочегаром, не был моряком.

Это и стало причиной задержки.

Не видя пароходов, генерал потерял терпение; он велел Тюрру перейти на другую лодку, а сам всего лишь с шестью гребцами направился к порту Генуи, расположенному примерно в трех милях.

Он обнаружил там оба захваченных судна, однако те, кто захватил их, пребывали в сильном замешательстве. В одну минуту котлы были разогреты, якоря подняты и пароходы готовы отправиться в путь.

Тем временем в порт Генуи вошла лодка, в которой сидел лишь один пассажир. Этим пассажиром был Тюрр, который, в свой черед потеряв терпение, хотел увидеть, что стало с генералом, подобно тому как генерал хотел увидеть, что стало с пароходами.

Тюрр поднялся на борт «Пьемонте», командовать которым предстояло Гарибальди.

Нино Биксио, самый опытный в отряде моряк, если не считать генерала, командовал «Ломбардо».

Пароходы отправились в путь и около половины четвертого утра сблизились с лодками.

У большей части тех, кто был в лодках, на протяжении пяти часов покачивавшихся на волнах, началась морская болезнь, и они вповалку лежали на дне лодок; остальные, кого болезнь не настигла, — их было совсем немного — оставались на ногах; кому-то даже посчастливилось задремать.

Людей начали пересаживать с лодок на пароходы; в неразберихе, неизбежно сопутствующей подобной операции, одна из лодок затерялась.

Именно она везла порох, пули и револьверы; никто не заметил ее исчезновения.

Пароходы взяли курс на Таламоне, где предстояло высадить на берег около шестидесяти человек.

Им было поручено крайне опасное, крайне неблагодарное и крайне важное задание.

Они должны были вторгнуться на территорию Папской области, выкрикивая: «Да здравствует король Виктор Эммануил! Да здравствует Гарибальди!»

Новость о налете на Папское государство должна была быстро распространиться, и потому, когда об отъезде Гарибальди из Генуи станет известно, король Неаполя, успокоенный сообщениями, которые поступят к нему из Папского государства, даже не взглянет в сторону Сицилии.

Такова была истинная причина этого вторжения в Папскую область, которое явилось бы неслыханной глупостью, не будь оно хорошо продуманной военной хитростью.

Погода оставалась достаточно хорошей до одиннадцати часов утра, однако в одиннадцать часов она испортилась и на море началось волнение.

«Пьемонте» шел первым, «Ломбардо» следовал за ним на расстоянии трех или четырех миль.

Гарибальди, в действительности, командовал обоими судами: своим — посредством голоса, а тем, где капитаном был Нино Биксио, — посредством сигналов; на борту не оказалось ни карты, ни секстанта, ни хронометра.

Волнение на море продолжалось; три четверти всех добровольцев лежали на палубах обоих судов, не в силах пошевелиться; дул сирокко.

Ближе к вечеру внезапно раздался крик:

— Человек за бортом!

В тот же миг все, кто был способен держаться на ногах, бросились в ту сторону, откуда послышался крик.

Генерал вскочил на кожух гребного колеса и приказал спустить на воду шлюпку.

В шлюпку поспешно погрузились четыре бойца во главе с офицером, в то время как Гарибальди, спрыгнув с кожуха и бросившись в машинное отделение, остановил судно.

На борту он был всем: кочегаром, машинистом, командиром.

Шлюпка понеслась по морю в том направлении, где исчез упавший за борт человек; все с тревогой следили за ней глазами. Внезапно один из гребцов отложил в сторону весло, по самое плечо опустил в воду руку и за волосы вытащил оттуда человека.

— Живой? — в едином возгласе спросили пятьсот человек.

— Живой! — ответили те, что были в лодке.

— Браво! — воскликнул Гарибальди. — Если бы он утонул, это принесло бы нам несчастье.

Спасенный человек был без сознания; его подняли на борт парохода, и тогда те, кто видел, как все произошло, подтвердили, что он не случайно упал в воду, а кинулся туда по своей воле.

И в самом деле, это был безумец, охваченный манией самоубийства, и ночью, пока все ждали прибытия пароходов, он уже бросался с лодки в море; так что его вытащили из воды уже во второй раз.[2]

Сразу же после этого происшествия Гарибальди подал «Ломбардо» сигнал подойти к нему ближе.

— Сколько ружей у тебя на борту? — крикнул Гарибальди, обращаясь к Нино Биксио.

— Тысяча, — ответил тот.

— А револьверов?

— Ни одного.

— А боеприпасов?

— Никаких.

И лишь тогда все поняли, что груз с лодки, перевозившей боеприпасы и револьверы, не был перенесен на борт ни одного из пароходов.

Ответ Биксио заставил нахмуриться обычно спокойное лицо генерала; с минуту он оставался озабоченным, а затем крикнул Нино Биксио:

— Следуй борт о борт со мной.

Все было ясно; генерал по-прежнему пребывал в задумчивости, но лицо его обрело прежнее спокойствие. Он искал способ возместить утерянные боеприпасы.

Подойдя к рулевому, он взял нужный курс и произнес:

— Так держать!

Бесполезно было говорить рулевому: «Ост-зюйд» или «Зюйд-ост»; отличный воин на суше, он был скверным моряком и ничего не понял бы в команде, поданной на профессиональном языке.

Затем Гарибальди созвал в свою каюту офицеров.

— Господа, — произнес он, — вы все поняли: у нас нет ни револьверов, ни боеприпасов! Ну ладно, револьверы; но что делать с ружьями без патронов?.. Необходимо раздобыть то, чего нам недостает.

— Но каким способом? — спросили офицеры.

— Полагаю, что есть только один способ. По прибытии в Таламоне мы будем находиться всего лишь в двенадцати милях от Орбетелло; нужно, чтобы один из нас отправился в Орбетелло и заговорил зубы коменданту крепости, и комендант крепости предоставит нам то, чего у нас нет.

Офицеры переглянулись.

— А если комендант арестует того, кто к нему явится? — спросил один из них.

— По всей видимости, — ответил Гарибальди, — этого вполне можно опасаться.

Офицеры хранили молчание.

— Ну что ж, — произнес генерал, — у меня есть человек, который решится на это.

— Да мы все готовы на это! — воскликнули офицеры. — А беспокойство высказали вам исключительно в интересах дела.

— Я так все и воспринял, — произнес генерал, — но не тревожьтесь, у меня есть человек, который отправится в Орбетелло. Где Тюрр?

— Тюрр лежит на палубе.

— Отлично, позовите его.

— Генерал, — промолвил один из офицеров, — не рассчитывайте на Тюрра, пока мы находимся в море; только что я проходил рядом с ним, он подозвал меня и умирающим голосом сказал: «Знаешь, почему тот бедняга, которого давеча вытащили из воды, бросился туда?» — «Нет», — ответил я. — «Ну а я знаю: он мучился морской болезнью. Если я брошусь в воду, добейся от генерала, чтобы меня оттуда не вытаскивали. Это моя последняя воля, а последняя воля умирающего священна». После этих слов он умолк и снова впал в неподвижность.

Гарибальди рассмеялся, вышел из каюты и среди множества людей, почти без сознания лежавших на палубе, принялся искать Тюрра.

Благодаря его венгерскому костюму генерал быстро нашел беднягу.

— Тюрр, — обращаясь к нему, произнес Гарибальди, — когда мы окажемся на берегу, мне надо будет кое-что сказать тебе.

Тюрр приоткрыл один глаз.

— А когда мы там окажемся, на берегу-то? — спросил он.

— Сегодня вечером, — сказал генерал.

Тюрр тяжело вздохнул и снова закрыл глаз.

Это было все, что он мог в тот момент сделать во имя свободы Сицилии.

По прибытии в Таламоне полковник Тюрр тотчас же вновь обрел способность крепко держаться на ногах и предстал перед генералом.

— Ну что, — спросил его Гарибальди, — ты готов к тому, чтобы тебя расстреляли?

— Признаться, — ответил Тюрр, — по мне лучше быть расстрелянным, нежели вновь очутиться в море.

— Раз так, возьми калессино, призови на помощь себе все свое дипломатическое красноречие и постарайся получить от коменданта крепости Орбетелло все боеприпасы, каких нам недостает, а недостает их изрядно, ибо у нас нет ни одного патрона.

Тюрр рассмеялся и промолвил:

— И вы полагаете, что он даст мне хоть один капсюль?

— Кто знает? — ответил Гарибальди. — Попытаемся.

— Тогда дайте мне письменный приказ для него.

— А в качестве кого, по-твоему, я должен дать тебе приказ коменданту тосканской крепости?

— Ну хотя бы рекомендуйте меня ему.

— О, что касается этого, пожалуйста.

Гарибальди взял лист бумаги и написал:

«Доверьтесь всему, что скажет Вам мой адъютант, полковник Тюрр, и всеми доступными Вам средствами окажите содействие успеху экспедиции, которую я предпринимаю во имя славы Пьемонта и величия Италии.

Да здравствует Виктор Эммануил! Да здравствует Италия!

ДЖ. ГАРИБАЛЬДИ».

— С таким письмом, — промолвил Тюрр, — я готов потребовать Прозерпину у Плутона; давайте.

Четверть часа спустя, сидя в калессино, Тюрр уже катил по дороге к крепости.

Тюрр был красноречив, как Цицерон, и убедителен, как г-н де Талейран.

Однако бедный комендант все еще колебался, и тогда Тюрр заявил ему:

— Я предполагал ваш отказ и принял соответствующие меры. Предоставьте в мое распоряжение надежного человека, который доставит вот эту депешу маркизу ди Трекки, доверенному адъютанту короля. Весь вопрос заключается в том, чтобы вновь получить от его величества то, что он уже дал нам один раз, а мы имели глупость затерять. Однако оцените последствия задержки: три дня понадобится для того, чтобы добраться до Турина, два дня — чтобы перевезти боеприпасы в Геную или отправить туда приказ выдать их; два дня — чтобы эти боеприпасы смогли попасть к нам; итого семь пропавших дней, не считая того, что всеми подобными приказами, передаваемыми от одного лица к другому, мы бросаем тень на короля, который не может официально фигурировать в данном деле. Я уж не говорю вам о несчастных сицилийцах, ждущих нас, словно мессию. Короче, поразмыслите; вот мое письмо маркизу ди Трекки, адъютанту короля.

Комендант взял письмо и прочитал его; оно содержало следующее:

«Дорогой маркиз! Не знаю, как это произошло, но во время посадки мы потеряли лодку, перевозившую оружие и боеприпасы. Посему соблаговолите вновь попросить для нас у Его Величества сто пятьдесят тысяч патронов и, если возможно, тысячу ружей со штыками.

Полковник ТЮРР».

Манера, в какой Тюрр обращался к личному адъютанту короля, не оставила более никаких сомнений у коменданта.

— Возьмите все, что пожелаете, — сказал он Тюрру. — Понятно, что с военной точки зрения я совершаю служебный проступок, но я совершаю его ради блага моего короля и счастья Италии.

Тюрр уже почти был готов во всем признаться коменданту, то есть сказать ему, что королю Виктору Эммануилу ровным счетом ничего не известно об экспедиции Гарибльди, но затем он поразмыслил о последствиях подобного признания и подумал, что пусть лучше отдельный человек получит выговор и даже понесет наказание, чем целый народ будет оставлен без помощи. И потому он от имени Гарибальди поблагодарил коменданта и взял сто тысяч патронов, триста зарядных картузов и четыре пушки.

В конце концов комендант сделался таким же поборником свободы Сицилии, как и Тюрр; он пожелал отправиться вместе с ним в Таламоне и лично передать в руки Гарибальди запас оружия, пороха и пуль; что он и сделал, пожелав генералу успехов.

На другой день, 9 мая, Гарибальди вновь пустился в плавание, а комендант крепости Орбетелло был отстранен от должности.

Что же касается новостей, которые мы получаем после 9 мая, то, как уже говорилось, они чрезвычайно противоречивы. Судите сами:

ОФИЦИАЛЬНЫЕ НОВОСТИ,

ПЕРЕДАННЫЕ

НЕАПОЛИТАНСКИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ.

«Вечер 13 мая. — Возле Марсалы два неаполитанских фрегата открыли огонь и убили несколько морских разбойников. Пароход “Ломбардо” был пущен ко дну».

«Неаполь, вечер 17 мая. — Согласно последним известиям, дошедшим до нас, колонна королевских войск храбро атаковала и разгромила мятежников, которые обратились в бегство, оставив на поле боя одного из своих главарей, Розолино Пило; они были вынуждены оставить свои позиции в Сан Мартино.

Наша колонна не прекращала преследовать их; она дала им еще один славный бой, имевший место в Партинико, и вознамерилась преследовать их далее, не давая себе передышки».

«Неаполь, 19 мая. — Итоги сражения при Калатафими оказались неопределенными; неаполитанские войска отступили в Палермо, откуда были отправлены две колонны по три тысячи солдат в каждой, дабы преследовать повстанцев».

«20 мая. — Новых известий нет; колонны королевских войск идут по следам Гарибальди».

НОВОСТИ, ПЕРЕДАННЫЕ

ПОСРЕДСТВОМ ЧАСТНЫХ ДЕПЕШ.

«Турин, 14 мая. — Известие о высадке Гарибальди в Сицилии подтверждено официально. Высадке пытались помешать; было убито четыре человека».

«17 мая, утро. — Гарибальди напал на королевские войска и разгромил их при Калатафими, возле Монреале. Битва развернулась по всей линии; королевские войска потерпели полное поражение. Захвачено много знамен, пушек и солдат».

«Неаполь, вечер 17 мая. — Королевские войска разгромлены в сражениях, имевших место 15-го и 16 мая; высоты Монреале, господствующие над Палермо, обложены отрядами Гарибальди».

«Палермо, 18 мая. — Королевские войска покинули провинции Трапани и Палермо; в полном беспорядке они отступили к этому последнему городу».

«20 мая, вечер. — Гарибальди атаковал Палермо, располагая девятью тысячами бойцов и двенадцатью пушками. Эскадрон неаполитанской кавалерии сложил оружие. Гарибальди вступил в Палермо. В городе царит всеобщая радость».

Эту последнюю новость начали выкрикивать на улицах Генуи на пятый день после моего приезда; все кругом было иллюминировано, перед всеми дверями толпились люди, у всех окон развевались флаги цветов единой Италии.

Я кинулся к Бертани, не в силах поверить в правдивость такого известия; Бертани поверил в него нисколько не больше: столь стремительный и успешный поход казался ему невозможным.

Я хотел отправиться в Палермо уже на следующий день, но он посоветовал мне подождать.

И в самом деле, на другой день, вечером, это известие было опровергнуто, и несомненным представлялось лишь то, что Гарибальди завладел Монреале и готовится двинуться на Палермо.

Повсюду на улицах Генуи к стенам домов прибиты развернутые карты Сицилии; маленькие трехцветные флажки обозначают триумфальный марш Гарибальди; белые флажки стянулись к Палермо и покрывают его окрестности. Подписки и благотворительные спектакли в пользу повстанцев идут своим ходом.

Сегодня, 28 мая, в пять часов вечера, я получаю от Бертани записку:

«Прочтите эту печатную депешу, развешанную на всех стенах Генуи; она вызывает доверие, поскольку пьемонтское правительство позволяет распространять ее.

Вот ее источник: английский консул в Палермо отправил депешу своему коллеге в Неаполь, а тот по телеграфной линии переслал ее в Лондон.

Когда она проходила через Геную, с нее сняли копию, которую послали правительству.

В три часа пополудни правительство обнародовало ее.

А.Бертани».

Содержание афиши было следующим:

«Депеша из Неаполя, датированная сегодняшним днем, половиной десятого утра, извещает, что Гарибальди во главе своих бойцов вступил в Палермо 27 мая и разместил свой главный штаб в центре города.

Несколько часов длилось бомбардирование.

Силы осаждающих были немногочисленны, но, ведомые своим доблестным командиром, они, как уверяют, одержали победу.

Имеется большое количество убитых».

Я настроился работать ночью, чтобы завершить второй том «Мемуаров Гарибальди» и, независимо от того, правдиво полученное известие или нет, на другой день отправиться в Палермо.

Однако я был уверен в том, что известие это правдиво; есть люди, которых я считаю способными на все, и Гарибальди из числа таких людей. Скажи он мне: «Завтра уезжаю, чтобы захватить Луну», я отвечу ему: «Ладно, уезжайте, но, как только захватите ее, напишите мне и в коротком постскриптуме укажите, что следует сделать, чтобы снова встретиться с вами».

Ну а захватить Сицилию все же не так трудно, как Луну.

Впрочем, в моем желании увидеть, как Гарибальди захватит Сицилию, присутствуют мотивы собственного самолюбия. С давних пор, подобно тому как Эрнани находился во вражде с Карлом V, я нахожусь во вражде с неаполитанским королем и готов сказать, повторяя слова испанского изгнанника:

Месть кровную меж нас убийство породило.[3]

Я не убивал никого из семьи короля Неаполя, но вот мой отец на обратном пути из Египта был врасплох взят в плен в Таранто и вместе с генералом Манкуром и ученым Доломьё заключен в тюрьму Бриндизи.

Все трое были отравлены там по приказу прадеда ныне царствующего короля. Доломьё от этого умер, а Манкур — сошел с ума; мой отец тогда уцелел, но спустя шесть лет скончался от рака желудка. Ему было в то время сорок лет.

В 1835 году, проникнув на Сицилию вопреки воле отца царствующего ныне короля, я вступил в сношения с карбонариями Палермо, в особенности с ученым-историком Амари, ставшим позднее, в 1848 году, министром.

Я получил тогда из рук сицилийских патриотов подробный план восстания, перечень сил, которыми могла располагать в те времена Сицилия, и во что оно обойдется. Мне было поручено передать эти документы брату короля, графу Сиракузскому, который короткое время был королевским наместником на Сицилии и снискал там всеобщую любовь.

Я привез в Неаполь этот план, зашив его за подкладку своей шляпы; встреча с графом Сиракузским произошла ночью, на Ривьере ди Кьяйя, у берега моря, причем мотив этой встречи известен ему не был.

Одной рукой я передал графу план сицилийских патриотов, а другой указал ему на стоявшее в пятидесяти шагах от нас нанятую мною сперонару, готовую отвезти его на Сицилию.

И тут я должен отдать ему справедливость, сказав, что он не колебался ни минуты; хоть и поведав мне, сколько страданий ему пришлось снести по вине брата, а заодно признавшись в опасениях за собственную жизнь и попросив меня поинтересоваться у герцога Орлеанского, можно ли будет ему, неаполитанскому принцу, в определенный момент получить убежище при французском королевском дворе, он, тем не менее, категорически отказался вступать в какой-либо заговор против Фердинанда II.

В итоге план сицилийского восстания, который я передал ему и который он даже не стал читать, был по его просьбе разорван мною на мелкие клочки, и ветер унес их в сторону Неаполитанского залива, где вместе с ними бесследно исчезли надежда и та симпатия, какую сицилийцы питали к этому сердцу, скорее верному, нежели честолюбивому.

То, что мне нельзя было рассказать при жизни прежнего неаполитанского короля, хотя в данном случае ему ничего не оставалось бы, как порадоваться поведению своего брата, я могу рассказать сегодня.

И вот недавно этот же самый граф Сиракузский написал своему племяннику письмо, исполненное либеральных суждений и разумных советов, которым, к счастью, молодой король не последовал.

Quos Jupiter perdere vult, dementat.[4]

Сегодня, 28 мая 1860 года, о неаполитанской королевской династии можно сказать то же, что в 1808 году Наполеон сказал о династии Браганса: «Отныне династия Браганса перестала царствовать».

Что до меня, то я желал лишь одного: вовремя прибыть в Палермо, чтобы увидеть как из рук неаполитанских Бурбонов вырывают этот город, самую прекрасную жемчужину их короны.

* * *

31 мая, три часа пополудни.

Мы отплываем из Генуи при отвратительной погоде! Море штормит и дует встречный ветер; капитан, бывалый моряк по имени Богран, желая обезопасить себя от ответственности, просит меня засвидетельствовать, что он отплывает по моему приказу.

Яхте дважды не удается выйти из порта. Я попросил капитана рейда предоставить мне два буксирных судна; они вытянут нас в открытое море. Когда мы окажемся там, «Эмме» надо будет лишь двинуться в том или ином направлении.

Капитан решается на последнее возражение, но вместо ответа я приказываю поднять флаг, на котором начертан девиз:

Флаг отдадим во власть ветрам,

Поручим души Небесам!

Мы уже в трех милях от порта. Шхуна идет в крутой бейдевинд.

Прощай, Генуя! Встречай, Палермо!

II

В МОРЕ

5 июня.

В течение шести дней наша шхуна боролась со встречным ветром.

Этим утром мы вышли из устья пролива Бонифачо, проследовав по проливу Орео. Название этому проливу, весьма опасному из-за рифов, таящихся под поверхностью воды, дала свое имя скала, причудливо изрезанная и похожая на медведя, бредущего тяжелым и осторожным шагом.

С левой стороны вырисовывался остров Капрера, владение Гарибальди.

Будучи изгнанником и чуть ли не пленником на острове Ла Маддалена, Гарибальди видел простиравшийся перед ним пустынный и скалистый остров Капрера.

И этот человек, двадцать лет своего существования употребивший на то, чтобы сражаться за свободу Нового и Старого света, и вся жизнь которого была одним долгим самоотречением и вечным самопожертвованием, печально улыбался при мысли, что ему некуда приклонить голову.

И тогда он сказал самому себе: «Тот, кто стал бы владеть этим островом и жить на нем в одиночестве, вдали от людей, умеющих лишь преследовать других и подвергать их гонениям, был бы счастлив!»

Спустя десять лет Гарибальди, вовсе не предполагавший, что этим счастливым смертным может быть он сам, унаследовал от своего брата сорок тысяч франков.

За тринадцать тысяч франков он купил этот остров, предмет его мечтаний; потратив еще пятнадцать тысяч франков, он купил небольшое судно, а на оставшиеся деньги, прибегнув к помощи своего друга Орригони и своего сына, начал строить тот белый дом, что виден с моря, единственное жилище на всем острове.

Так вот, если австрийские пули и неаполитанские ядра пощадят его, как пощадили его бразильские пули и ядра, именно сюда вернется умирать тот, кто подарил целые провинции и, быть может, подарит целое королевство королю и кто, владея лишь своей скалой, ничего не примет от этого короля, даже шести футов земли, чтобы уснуть там вечным сном.

Так стоит ли сравнивать его с Цинциннатом, отложившим в сторону меч, чтобы вернуться к плугу?

У Цинцинната было поле, коль скоро у него был плуг.

Цинциннат был богач и аристократ в сравнении с Гарибальди!

Остров Гарибальди имеет три гавани: две небольшие, безымянные, и одну более крупную, именуемую Порто Пальма.

Я полагал, что в отсутствие Гарибальди остров полностью необитаем.

У меня было огромное желание остановиться в одной из трех гаваней острова и совершить паломничество к этому дому, но одно из его окон внезапно открылось, и с помощью подзорной трубы я увидел появившуюся в оконном проеме женскую голову.

И потому, подумав, что мое паломничество обернется бестактностью, я даже не стал заговаривать об остановке на острове.

К счастью, ветер все время был попутным, и мы шли со скоростью восемь узлов.

Вскоре наша шхуна обогнула остров Порко и оказалась у выхода в открытое море.

* * *

8 июня.

Сегодня, около десяти часов утра, один из наших греческих матросов, Эррикос, дает знать, что видит землю.

Все глаза напрягаются, все подзорные трубы нацеливаются, но в итоге признано, что объект, принятый нами за землю, не что иное, как гряда облаков.

Эррикос настаивает, что это вполне может быть грядой облаков и даже должно ею быть, однако за ней находится земля.

В ответ капитан заявляет матросу, что, поскольку Устика, на которую мы держим курс, имеет низкие берега, она не может цеплять облака.

Около двух часов пополудни тот же самый матрос почтительно подходит к капитану и показывает ему на хорошо различимую вершину горы, которая, словно гигантский зуб, высится над этой облачной грядой.

Вскоре на той же линии появляется вторая вершина, затем третья.

На сей раз отрицать не приходится: это в самом деле земля. Однако где мы находимся?

Капитан прибегает к помощи своего хронометра, и выясняется, что уже второй раз после нашего отъезда из Генуи буссоль набедокурила: полагая, что идем на Устику, мы шли на Трапани!

По правую руку от нас лежат острова Мареттимо, Фавиньяна и Леванцо, а впереди нас находится залив Алькамо. Что же касается Устики, то о ней и разговора нет, ибо мы отклонились в сторону от нее миль на тридцать пять.

Мы держим совет, дабы понять, что делать дальше. Наводить справки в Марсале, Трапани или Алькамо? Или же наудачу, что бы ни случилось, идти прямо в Палермо?

Поскольку последнее предложение исходит от меня, оно берет верх.

Но, чтобы придерживаться правильного пути, нам придется идти против ветра.

Неважно! Все свои лучшие качества «Эмма» проявляет в особенности в тот момент, когда идет круто к ветру.

И мы ложимся на курс бейдевинд.

* * *

9 июня.

Сегодня утром мы оставили по левую руку какой-то фрегат; вероятно, это неаполитанский фрегат, крейсирующий на пути из Генуи, чтобы перехватить подкрепление живой силой, а также оружие и деньги, которые должен послать Медичи и которые ждет Гарибальди. Поскольку мы идем достаточно быстро, вскоре он исчез из виду.

Теперь мы видим перед собой какой-то бриг; он выходит из-за мыса Сан Вито и совершает странные маневры, лавируя в двух или трех милях от берега.

Внезапно он словно принимает решение и берет курс в нашу сторону.

Это не может нас не тревожить. Однако с помощью подзорной трубы капитан убеждается, что перед нами парусник; раз так, опасаться нечего: наша шхуна способна состязаться с каким угодно парусным судном.

Мы позволяем бригу подойти ближе, но готовы повернуть на другой галс, если он выкажет враждебные настроения.

Но нет: намерения у него самые мирные, и он проходит в полумиле от нас. Это добропорядочный торговый бриг.

Берег уже отчетливо виден, и легко распознается мыс Сан Вито.

Слева, внимательно всмотревшись с помощью сильной подзорной трубы в даль, можно различить на морской поверхности тот самый остров Устика, на который мы должны были держать курс.

Мы находимся всего лишь в пяти или шести милях от побережья.

Мало-помалу вечереет. Видны два мыса, ограничивающие залив Кастелламмаре, однако в его глубину взгляд проникнуть неспособен. Впереди просматривается мыс Галло, за которым скрывается Палермо; если бы мы не сбились с пути, то были бы в Палермо в пять часов вечера.

Теперь уже шесть, а нам предстоит пройти еще двадцать пять миль. При том ветре, какой сейчас дует, эти двадцать пять миль можно пройти за три часа, но было бы неразумно подвергать себя опасности, вставая ночью на рейд. Если Палермо не находится во власти Гарибальди, мы угодим в лапы неаполитанцев.

Так что мы продолжим путь к Палермо и, поравнявшись с ним, ляжем в дрейф и будем ждать рассвета.

В девять часов слышатся семь пушечных выстрелов.

Что означают эти семь пушечных выстрелов? Продолжающееся бомбардирование? Или же, донесшиеся до нас едва внятными, они служат сигналом прекращения дневной схватки, последним звуком сражения, которое возобновится утром?

Это вполне вероятно.

Наступает полный мрак. Около десяти часов вечера впереди, низко над морем, становится виден маяк Палермо.

Из этого следует, что дальше, как и было намечено, идти нельзя. Капитан приказывает лечь в дрейф.

Я спускаюсь в каюту, надеясь, что мне удастся уснуть и за счет сна время пройдет быстро.

Но уснуть невозможно: дует сильный порывистый ветер и при каждом его порыве полощутся паруса, издавая страшный шум. Чудится, будто они вот-вот разорвутся по всей длине.

Между тем мачты раскачиваются и оглушительно трещат, словно грозя сломаться.

Все снасти судна скрипят, все его сочленения стонут.

Я пишу, но написанное мною почти неразборчиво; качка шхуны заставляет мое перо вырисовывать причудливые завитушки.

Мои спутники тоже не спят; я слышу, как они без конца то поднимаются на палубу, то спускаются в каюты.

Хотя прямой опасности нет, весь этот шум, весь этот гул, весь этот треск выводит из терпения и тревожит.

Наконец усталость берет верх. Я погружаюсь в сон и сплю пару часов.

* * *

10 июня.

Проснувшись, я поднимаюсь на палубу. Мы стоим на том же месте; маяк по-прежнему сверкает в пяти или шести милях от нас; шхуна по-прежнему содрогается и вибрирует под напором ветра. Берег разглядеть невозможно; видна лишь темная масса облаков, в которых вот-вот утонет и скроется с глаз луна.

Из порта выходят два парохода и проплывают мимо нас: один — справа, явно направляясь в Геную, другой — слева, явно направляясь в Неаполь.

Прямо на нас идет какой-то парусник.

Поскольку из предосторожности капитан дал приказ погасить бортовые огни, теперь приходится предупреждать это неизвестное судно, поднимая и опуская сигнальный фонарь и одновременно изо всех сил ударяя в судовой колокол.

Парусник отклоняется в сторону от своего пути и проходит рядом с нашим левым бортом, почти касаясь его.

Мы кричим ему:

— Что нового в Палермо?

Он отвечает нам:

— Не знаю. Я иду из Мессины. Думаю, там сражаются.

Он удаляется и вскоре исчезает в темноте.

В половине четвертого утра тонкая красноватая полоса вспыхивает на востоке, предвещая наступление рассвета.

В половине пятого встает солнце; оно поднимается из моря, проносится сквозь тонкий прозрачный слой атмосферы, короткое время сияя на горизонте, а затем гаснет в бездне темных облаков.

Справа вырисовывается гора Пеллегрино; слева далеко в море тянется мыс. Впереди начинают белеть дома Палермо.

Насколько можно судить, гавань заполнена военными кораблями.

Их чересчур много, чтобы все они были неаполитанскими. Капитан полагает, что он различает среди них корабли, которые на вид кажутся английскими и французскими.

Коль скоро в порту Палермо находятся англичане и французы, то почему бы и нам не встать там же?

Капитан приказывает повернуться кормой к ветру, и мы приближаемся к Палермо со скоростью около трех миль в час.

По мере того как шхуна идет вперед, нам становится видно, что на одном из этих кораблей реет французский флаг, на трех — английский и на двух — американский. На остальных флаг неаполитанский.

Хотя сейчас только пять часов утра, на всех кораблях реют флаги, при том что принято спускать флаг в восемь вечера и поднимать его лишь в восемь утра.

Над городом развевается пьемонтский флаг.

Однако над крепостью Кастеллуччо дель Моло и над крепостью Кастелламмаре развевается неаполитанский флаг.

Мы бросаем якорь между крепостью Кастеллуччо дель Моло и неаполитанским фрегатом.

Справа по борту у нас пушки крепости, слева — шестьдесят орудий фрегата.

Заметно сильное волнение, которое царит на пристани, прилегающей к порту, и на улицах, выходящих на пристань.

Что же здесь происходит и что означают эти пьемонтские флаги над городом, эти неаполитанские флаги над крепостями и эти неаполитанские фрегаты на рейде?

К нам приближается лодка, груженная фруктами, и, нисколько не интересуясь, выполнили ли мы положенные формальности, причаливает к нашему борту. Три человека, сидящие в ней, украшены пьемонтской кокардой.

Мы интересуемся у них, что за странное зрелище у нас перед глазами.

Они отвечают, что это перемирие, но через два часа оно закончится и бомбардирование возобновится.

— А Гарибальди?

— Город в его руках.

— Давно?

— Да с Троицы.

— И где он сам?

— Во дворце.

— А вы можете сопроводить меня к нему?

— Запросто.

— Тогда поехали!

Я спрыгиваю в лодку, и мы направляемся к пристани.

Двое моих спутников, самые молодые и самые пылкие из нашего каравана, Эдуар Локруа и Поль Парфе, садятся в корабельную шлюпку и следуют за мной на некотором отдалении.

Право, мы, кажется, прибыли в нужный момент!

III

ГАРИБАЛЬДИ

Палермо, 11 июня.

Я пишу вам из королевского дворца, где Гарибальди поселил нас.

Мы разместились в покоях высших должностных лиц королевского двора.

Скажи кто-нибудь королю Неаполя, что однажды я поселюсь в едва ли не главных покоях древнего дворца норманнских королей, он сильно удивился бы.

Но, услышь он от кого-нибудь, что, находясь в этом дворце, я пишу отчет о захвате Палермо отрядами Гарибальди, его удивление было бы еще больше.

Тем не менее это чистая правда.

Находясь в комнате губернатора Кастельчикалы и сидя за его собственным письменным столом, я намерен рассказать вам о невероятных событиях, которые только что произошли.

Прежде всего, если не возражаете, вернемся к тому, на чем мы остановились.

Вы ведь не забыли, не правда ли, что я направлялся к пристани, сидя в лодке фруктовщика?

Итак, я схожу на берег, готовый поцеловать, подобно Бруту, землю, которую не рассчитывал увидеть снова и которая радушно встретила меня, поскольку сделалась свободной.

О свобода! Великая и царственная богиня, единственная королева, которую можно изгнать, но нельзя развенчать! Все эти люди с ружьями в руках — твои сыновья; еще неделю назад они были несчастны и ходили с опущенной головой; сегодня они веселы и высоко держат голову.

Они свободны!

Ну а те, кто в своих красных рубашках носятся там и сям, верхом и пешком, те, кого обнимают, кому жмут руки, кому улыбаются, — это спасители, это герои!

О Палермо! Сегодня тебя в самом деле можно назвать Счастливым Палермо!

И тем не менее, как же на первый взгляд ты мрачен и разорен, бедный Палермо!

— Мои улицы перегорожены баррикадами, мои дома разрушены, мои дворцы охвачены огнем, но я свободен! — отвечает город. — Добро пожаловать, пришелец, кто бы ты ни был; иди, смотри и поведай всему миру, что ты увидел на своем пути.

Баррикады, чрезвычайно умело построенные, высятся через каждые пятьдесят шагов: видно, что эти народные бастионы сооружали те самые инженеры, которые строили баррикады в Милане и Риме.

Баррикады охраняет все вооруженное население города. Мостовые плиты Палермо, сложенные из камней в форме полуметрового куба, оказались на удивление пригодны для возведения баррикад. Сооружения эти кажутся циклопическими.

Некоторые из них имеют посредине узкую щель, откуда выглядывает пушечный ствол.

Стойте, вот какая-то афиша: с вашего позволения я прочту ее.

«Италия и Виктор Эммануил.

Я, Джузеппе Гарибальди, главнокомандующий национальными вооруженными силами Сицилии, действуя по призыву именитых граждан и в соответствии с решением свободных коммун острова, принимая во внимание, что в военное время гражданская и военная власти должны быть сосредоточены в руках одного человека, постановляю, что от имени короля Виктора Эммануила я принимаю на себя диктаторскую власть в Сицилии.

Джузеппе Гарибальди.

Салеми, 14 мая 1860 года».

Ну что ж, отлично! Все сказано прямо, ясно, без обиняков. И, если однажды последует ответное действие, всем будет понятно, против кого надо выступать.

Продолжаем наш путь. Зрелище баррикад делает меня моложе на тридцать лет; я вижу, как в этой революции точь-в-точь повторяется Июльская революция 1830 года. Сходство полное: здесь есть свой Бурбон, которого сгоняют с трона, и, подобно Парижу, у Палермо есть свой Лафайет, победителем вернувшийся из Америки.

Я принял участие в первой революции и, надеюсь, прибыл не слишком поздно для того, чтобы принять участие во второй.

О, я узнаю: это же площадь Четырех Углов! Вон в той гостинице, двадцать пять лет тому назад, я жил под именем Франсуа Гишара.

Спасибо человеку, который позволяет мне сегодня жить здесь под моим настоящим именем.

Хорошо, поворачиваем налево, и вот перед нами дворец Сената.

Вход охраняют бойцы в красных рубашках; это те же люди — по крайней мере, некоторые из них, — кто в Сан-Антонио-дель-Сальто сражался один против восьмерых. Здесь, в Палермо, каждый из них сражался один против двадцати.

Пять месяцев тому назад, в Милане, я сказал Гарибальди:

— Одному Богу известно, где я увижусь с вами снова. Дайте мне записку, с помощью которой я смогу добраться до вас, где бы вы ни были.

Гарибальди взял листок бумаги и написал:

«4 gennaio 1860.

Raccomando ai miei amici l’illustro amico mio Alessandro Dumas.

Garibaldi»[5].

И теперь я держал в руке эту записку в качестве пропуска.

Но в пропуске не было нужды; часовой позволил мне войти внутрь, даже не спросив, куда я иду.

Дворец Сената имел совершенно тот же вид, что и Парижская ратуша в 1830 году.

Я поднялся на второй этаж и обратился к молодому человеку в красной рубашке, у которого была ранена рука:

— Могу я увидеться с генералом Гарибальди?

— Он только что ушел, намереваясь посетить монастырь Ла Ганча, сожженный и разграбленный неаполитанцами.

— А можно поговорить с его сыном?

— Это я.

— Тогда обними меня, дорогой Менотти: я уже давно знаю тебя!

Молодой человек доверчиво обнял меня; затем, поскольку мне было важно, чтобы он знал, кого обнимает, я показал ему отцовское рекомендательное письмо.

— О, добро пожаловать! — воскликнул он. — Отец ждал вас.

— Мне хотелось бы увидеть его как можно быстрее; я привез ему новости из Генуи и письма от Медичи и Бертани.

— Тогда пошли навстречу ему.

Мы спустились вниз и двинулись по улице Толедо.

Поль и Эдуар присоединились ко мне и не расстались бы со мной даже ради целого царства.

Им предстояло увидеть Гарибальди!

Мы пробираемся через баррикады и обломки зданий между ними.

Еще дымятся десятка три домов, обрушившихся на головы своих обитателей; из этих развалин то и дело вытаскивают трупы.

Мы подошли к великолепному кафедральному собору, построенному королем Рожером; у одной из скульптур на стене, огораживающей здание, пушечным ядром оторвало голову, а остальные изрешечены пулями.

Стоявший напротив собора дом неаполитанского консула в Лондоне, подожженный самими королевскими солдатами, которые засели в нем и оборонялись, обратился в дымящиеся руины.

— А вот как раз и отец! — обращаясь ко мне, воскликнул Менотти.

Как вам известно, своего новорожденного сына Гарибальди пожелал назвать не именем святого, а именем мученика.

В ту самую минуту, когда я повернул глаза в сторону генерала, он тоже заметил меня и издал радостный крик, проникший мне в самое сердце.

— Дорогой Дюма, — промолвил он, — мне вас недоставало.

— Вот потому, как видите, я и разыскивал вас. Мои поздравления, генерал!

— Вовсе не меня надо поздравлять, а вот этих людей: какие же они гиганты, друг мой!

И он рукой указал на тех, кто его окружал, желая, как всегда, озарить ореолом собственной славы своих товарищей по оружию.

— А где Тюрр?

— Вы скоро увидите его; это храбрец из храбрецов! Вы не поверите, какие подвиги он совершил. Какие же поразительные личности эти венгры!

— Надеюсь, на сей раз он не был ранен?

— Пули свистели кругом, но ни одна его не задела.

— А Нино Биксио? Говорят, он убит?

— Да нет, сущие пустяки: пуля на излете попала ему в грудь; это безумец, которого невозможно удержать.

— А Манин?

— Ранен, причем дважды; бедняге не везет: едва появится, тут же чего-нибудь и схлопочет. Вы ведь вернетесь со мной во дворец Сената, не так ли?

— Разумеется.

Он обнял меня за плечи и мы двинулись ко дворцу.

Со своей фетровой шляпой, продырявленной пулей, своей красной рубашкой, своими неизменно серыми штанами и своим шейным платком, узлом завязанным на шее и образующим капюшон на спине, он и в самом деле был великолепен, этот диктатор, только что подаривший королю два миллиона новых подданных.

В нижней части этих серых штанов, чуть выше подъема ноги, я заметил весьма характерную дыру.

— А это еще что такое? — поинтересовался я у генерала.

— Да это один растяпа, беседуя со мной, уронил свой револьвер.

— И револьвер выстрелил?

— Ну да, и при этом продырявил мне штаны и вырвал клок из сапога; но все это пустяки.

— Поистине, вы предызбраны Провидением, — сказал я Гарибальди.

— Я и сам начинаю в это верить, — со смехом ответил он. — Пойдемте.

Мы вернулись во дворец Сената.

Площадь, на которую дворец обращен фасадом, имела чрезвычайно своеобразный вид со своим фонтаном, украшенным головами животных, вооруженными людьми, кучковавшимися у его бассейна, и стоявшими на ней четырьмя пушками, добытыми Тюрром в Орбетелло и приведенными в боевое положение.

Гарибальди заметил, что я смотрю на эти пушки, и сказал мне:

— Толку от них немного, но они укрепляют дух тех, кто пускает их в ход, и наводят страх на тех, против кого их пускают в ход.

В кабинете генерала мы застали Тюрра; он уже знал о моем приезде и ждал меня.

Последовали радостные восклицания; нам недоставало лишь нашего бедного Телеки.

Эдуар Локруа и Поль Парфе вошли в кабинет вместе со мной и не могли оторвать взгляда от Гарибальди, пораженные величием и одновременно простотой его образа.

Я представил их генералу.

— А как насчет того, чтобы позавтракать вместе? — спросил он меня.

— Охотно.

И действительно, нам накрыли стол.

Завтрак состоял из куска жареной телятины и блюда кислой капусты. За столом было двенадцать человек. Завтрак для всего штаба генерала и нас троих стоил самое большее шесть франков.

Так что нельзя обвинять Гарибальди в том, что он разорил Сицилию.

Тем не менее на сей раз, будучи диктатором, генерал щедро одарил себя: он признал за собой право на прокорм, проживание и суточные в размере десяти франков.

Каков флибустьер!

— Где вы намерены жить? — спросил он меня за десертом.

— Ну, пока на борту моей шхуны.

— Даже и не думайте там оставаться; вполне могут сложиться такие обстоятельства, что пребывание на ней будет небезопасным.

— Укажите мне место, где можно будет поставить три или четыре палатки, и мы встанем там лагерем.

— Подождите, мы придумаем что-нибудь получше. Ченни!

Ченни — начальник штаба Гарибальди.

— Да, генерал? — спросил он, подойдя ближе.

— У тебя есть свободные покои в Королевском дворце?

— Во дворце пока никого нет.

— Предоставь Дюма самые лучшие покои.

— То есть губернаторские, если вам угодно, генерал.

— Что значит «если мне угодно»?! Я полагаю, что человек, который доставил мне письма с известием о подкреплении, включающем две с половиной тысячи бойцов, десять тысяч ружей и два парохода, вполне заслужил этого. Предоставь губернаторские покои Дюма и прибереги для меня комнату рядом с ними.

— Будет сделано, генерал.

— Устраивайтесь в этих покоях наилучшим образом и живите там как можно дольше: если король Неаполя узнает, что вы стали его квартиросъемщиком, это доставит ему удовольствие. Да, кстати, а что насчет обещанных карабинов?

— Они на борту шхуны.

В Турине я пообещал генералу подарить ему для нужд войны, которую он должен был вести за свой счет, двенадцать карабинов.

Он напомнил о них и правильно сделал.

— Хорошо, — сказал он, — я пошлю за ними.

— В любое время, как вам будет угодно!

— Ну а теперь поступайте как хотите: оставайтесь, уходите, приходите — вы у себя дома.

— С вашего разрешения, дорогой генерал, я схожу посмотрю покои господина губернатора.

— Идите.

В эту минуту в кабинет вошла группа священников.

— Господи Боже мой! А это что такое? — поинтересовался я у генерала.

— Не стоит относиться к ним с пренебрежением, — ответил он, — они вели себя превосходно: каждый из них с распятием в руке шел во главе своего прихода, а кое-кто стрелял из ружья.

— Вы, часом, не обратились в веру?

— Вполне; у меня теперь есть капеллан, падре Джованни. Я пришлю его вам, мой дорогой; это настоящий Петр Пустынник! Под ним убили лошадь, и в руках у него вдребезги разбилось распятие; это еще один особенный человек, которого я вам рекомендую.

— Пришлите его мне, мы сделаем его портрет.

— Так при вас есть фотограф?

— Лучший парижский фотограф; короче: Ле Грей.

— Что ж, попросите его запечатлеть развалины города. Надо, чтобы Европа знала, что здесь творится: две тысячи восемьсот бомб за один-единственный день!

— Но ни одна из них, по всей вероятности, не попала во дворец, где вы живете?

— О, канониры очень старались, однако у них не хватило умения.

И он показал мне два дома на площади перед дворцом, у которых были разрушены крыши и разбиты окна.

— Мы сфотографируем все это, а заодно и вас.

— Меня? И как же вы хотите меня сфотографировать?

— Мне доводилось видеть лишь те ваши портреты, где вы в генеральском мундире, а в этом мундире, по правде сказать, вы не очень-то на себя похожи; так что я хочу, чтобы вы снялись в своем обычном наряде.

— Что ж, делайте, как хотите; увидев вас, я сразу догадался, что вот-вот стану вашей жертвой.

— Ладно, оставляю вас с вашими священниками.

— Ступайте.

Мы еще раз обнялись, и в сопровождении моего друга Тюрра я последовал за майором Ченни.

Остальных наших спутников мы обнаружили на Дворцовой площади; не ведая, что приглашаю их к месту нашего будущего проживания, я назначил им встречу у фонтана.

Но с 1835 года прошло много времени, и фонтан заменила статуя Филиппа IV; тем не менее наши друзья сообразили, что это одно и то же.

Однако они пребывали в ярости; я назначил им встречу на девять часов утра, а было уже одиннадцать, и они умирали с голоду.

Но все стало куда хуже, когда они узнали, что им предстоит пересечь весь город, чтобы позавтракать; пройти нужно было чуть ли не целое льё.

Послышался хор проклятий.

В эту минуту мимо нас пробегал какой-то поваренок, несший на голове длинную корзину, которая содержала графин вина, графин воды, кусок телятины, блюдо кислой капусты, очень спелую клубнику и недостаточно спелые абрикосы.

Этот завтрак, ничем не отличавшийся от того, что был у генерала, поваренок нес начальнику штаба.

Складывалось впечатление, что по образцу спартанцев всем здесь подают одну и ту же черную похлебку.

Тюрр опустил руку на плечо поваренку.

— Прости, дружок, — сказал он ему, — но ты сейчас оставишь этот завтрак здесь и пойдешь за другим.

— Но, синьор, — воскликнул испуганный поваренок, — что я скажу хозяину?

— Ты скажешь ему, что завтрак забрал у тебя полковник Тюрр; к тому же я дам тебе сейчас расписку в этом.

И, вырвав листок из своей записной книжки, Тюрр выдал поваренку расписку, удостоверявшую изъятие завтрака, который тотчас же был поставлен на ступени статуи Филиппа IV.

Наши изголодавшиеся товарищи уселись на ее нижнюю ступень и тотчас же накинулись на телятину и кислую капусту.

Я оставил их за этим занятием и отправился вдогонку за майором Ченни, не подозревавшим, по какой причине мои спутники откололись от нас.

— Позвольте, — сказал он мне, — передать вас в руки дворцового смотрителя; он проведет вас по всему дворцу, и вы выберете те комнаты, какие сочтете наиболее подходящими; что же касается меня, то я умираю с голоду, и мне надо позавтракать.

Бедный майор не догадывался, на какое разграбление был отдан его завтрак в ту самую минуту, когда он готовился насладиться им.

Управляющий показал мне все комнаты дворца. Я выбрал гостиную, спальню и обеденный зал губернатора.

Гостиная была огромная, и ее вполне можно было превратить в общую спальню.

Окна выходили на площадь. Привлеченный шумом какого-то спора, я подошел к балкону.

Внизу Тюрр выдавал поваренку майора расписку за второй завтрак.

Первого оказалось недостаточно.

IV

ПЕРВЫЙ МУЧЕНИК

Вы спросите, какие события случились между тем днем, когда Гарибальди, оставленный нами в Таламоне, вновь пустился в плавание, и тем днем, когда сам я высадился в Палермо, то есть между 9 мая и 10 июня. Сейчас мы это расскажем, однако прежде, для лучшего понимания фактов, бросим взгляд на то, что происходило на Сицилии.

Уже в начале войны 1859 года нетрудно было заметить, что в глубины Сицилии проникает сильное брожение, которое, вызывая повсеместное волнение, сближает между собой три ясно обособленных класса общества: дворянство, буржуазию и простонародье.

Начальником полиции был тогда Сальваторе Манискалько, снискавший позднее столь печальную известность. Свою карьеру он начинал в жандармерии; это был любимчик министра Дель Карретто, являвшийся его личным осведомителем. На Сицилию он прибыл вместе с князем ди Сатриано, сыном знаменитого Филанджери, в качестве главы военной полиции и вскоре взял в свои руки надзор над городом. Затем, не останавливаясь в своем карьерном росте, какое-то время спустя он был назначен начальником полиции всего острова.

Так что именно на нем, начальнике полиции Сицилии, лежала обязанность подавить угрожавшие вот-вот вспыхнуть беспорядки.

Его первые шаги в Палермо безоговорочно шли ему на пользу. Образованный, обходительный, исполненный почтения к аристократии, он был принят в самых строгих по части этикета салонах; однако настал час, когда ему пришлось делать выбор между связями в обществе и приказами, которые, по его словам, он получал от правительства. И он выбрал последние.

В Палермо участвовали в заговорах все, если и не действенно, то хотя бы поддерживая их мысленно, но самыми заметными заговорщиками были дворяне.

Манискалько решил порвать с ними; в тот момент, когда проявления общественного брожения, вызванного победами при Монтебелло и Мадженте, особенно сильно всколыхнули аристократию, он взял с собой два десятка полицейских агентов и, под предлогом разгона сборища мятежников, ворвался в дворянский клуб, разбил там зеркала, задул свечи и, выдворив оттуда всех, запер на замок двери.

Это было то самое время, когда наших генералов производили в маршалы и присваивали им титулы в честь одержанных ими побед. Начальник полиции получил прозвище граф ди Smuccia Candela, что значит «Дунь-на-Свечу».

Грубое насилие со стороны Манискалько принесло свои плоды.

То ли под влиянием дворянства, то ли в силу естественного хода событий вооруженное восстание вспыхнуло в Санта Флавии, небольшом городке в одиннадцати милях от Палермо.

Полиция одерживает верх, подавляет мятеж и производит значительное количество арестов.

И тогда сицилийцев охватывают два чувства: настоятельная потребность переменить в лучшую сторону участь страны и личная ненависть к полиции и ее главе.

Не стоит и говорить, что над всем этим, беспрерывно накапливаясь, витает вражда между сицилийцами и неаполитанцами.

Сейчас мы увидим, как два этих чувства усиливались и какое влияние они оказали на дальнейший ход событий.

Однажды, когда Манискалько намеревался войти в кафедральный собор, воспользовавшись небольшой боковой дверью, какой-то человек, верхнюю часть лица которого прикрывала широкополая шляпа, а нижнюю — рыжая борода, кидается к нему и, остановившись перед ним и произнеся лишь два слова: «Умри, негодяй!», наносит ему удар ножом.

Манискалько падает, испустив крик; все полагают, что он убит, как это произошло с Росси, однако он лишь серьезно ранен.

Убийца скрывается с места преступления, и, несмотря на все предпринятые розыски, полиции так и не удалось задержать его.

Произведено два десятка арестов, пять или шесть человек подвергнуты пыткам — все бесполезно.

Король Неаполя залечивает рану Манискалько, и так уже весьма богатого, годовой рентой в двести золотых унций.

И тогда начинается период королевского террора, в ходе которого Манискалько перестает служить воплощением политической идеи и становится мишенью ненависти сам по себе.

Это Нарцисс в эпоху Нерона, это Оливье Ле Ден в эпоху Людовика XI.

Вербуя преступников, он набирает из них отряды, которые делает придатком полиции; эти банды грабителей и убийц, его подручных, наводняют Палермо и его окрестности.

Сбиры Манискалько получают приказ арестовать хозяина таверны «Фьяно Каттолика»; однако в доме у него они застают лишь его жену и дочь: дочь уже спит, а жена еще не ложилась; они ни в какую не верят словам женщины, которая утверждает, что мужа нет дома.

— Кто там в постели? — спрашивают сбиры.

— Моя дочь, — отвечает женщина.

— Держите мать, — обращаясь к своим товарищам, со смехом говорит один из сбиров, — а я проверю, какого пола тот, кто там лежит.

Мать удерживают силой, и дочь насилуют на глазах у матери.

Крестьянин по имени Ликата ускользает от погони, устроенной Манискалько; его беременную жену и его детей бросают в тюрьму и держат там до тех пор, пока Ликата не сдается властям, чтобы вернуть свободу своей семье.

В это время складывается подлый триумвират, который составляют капитан полевой полиции Кинничи, комиссар Малато и жандармский полковник Де Симоне.

Триумвиры ломают себе голову, изобретая все новые пытки.

Они изобретают ангельское орудие и скуфью молчания.

Ангельское орудие — это нечто вроде пыточной груши, усовершенствованный кляп.

Скуфья молчания — это железная маска, которую надевают на голову и с помощью винта, шаг за шагом, сжимают, пока не трескается череп.

Мне показали железные наручники, настолько тесные, что застегнуть их, даже на самых тонких запястьях, удается лишь за счет того, что они до кости впиваются в плоть.

Подручные Манискалько возрождают пытку, которой в 1809 году подвергали наших солдат испанцы, подвешивая их не за шею или за ноги, а за пояс.

Жестокости эти обрушивались прежде всего на аристократию, которую Манискальско считал зачинщицей смут. Однако он заблуждался: аристократия не ограничивалась тем, что побуждала народ к восстанию, она и сама строила заговоры против правительства, которое, по словам одного англичанина, взяло за правило полное отрицание Бога.

Между тем Сицилия видела, что Ломбардия, Тоскана, герцогства Моденское и Пармское и папские провинции Романьи вступили в эру мира и благоденствия, присоединившись к Пьемонту, в то время как сама она, прикованная к Неаполю, одна оставалась под гнетом правления, которое губит собственность, бесчестит людей и порождает нищету и унижение!

Это было чересчур; революция становилась неотвратимой.

Манискалько не пытается успокоить умы, он вырывает из рук оружие.

Во всех домах производятся обыски, дабы изъять ружья, сабли и штыки.

В разгар этих обысков создается сицилийский комитет, названный комитетом Общественного блага; он состоит из вожаков дворянства, буржуазии и простого народа.

Повсеместно начинается сбор средств для покупки оружия и боеприпасов.

Все готовятся, все ждут.

Полиция предчувствует, предугадывает революцию, и сделать это нетрудно, ибо революция уже не просто там или здесь: она повсюду, она витает в воздухе.

Тем временем приходит известие о присоединении Тосканы, герцогств Модена и Парма и папских провинций Романьи к Пьемонту. То влияние, какое оказывает Виктор Эммануил благодаря своей исключительной честности, равно как и потому, что он единственный прогрессивный государь среди королей-реакционеров, проникает в Сицилию.

Решение о присоединении Сицилии к Пьемонту принято дворянством, буржуазией и простым народом.

Спор ведется лишь по одному вопросу. Восстать немедленно или подождать еще?

Представители дворянства и буржуазии выступают за то, чтобы подождать; представители простого народа выступают за то, чтобы восстать немедленно.

Среди вожаков простого народа, ратующих за немедленное восстание, был мастер-водопроводчик, собственным трудом составивший себе кое-какое состояние. Звали его Ризо.

(Вчера мне показывали его дом, уже ставший местом паломничества для патриотов.)

Ризо заявляет, что остальные, дворянство и буржуазия, вольны делать то, что им угодно, но он ждать долее не намерен; он может рассчитывать на поддержку двухсот своих друзей.

— Ну что ж, начинайте, — говорят представители дворянства и буржуазии, — и, если ваше восстание разгорится, мы к вам присоединимся.

Ризо назначает своим друзьям встречу в монастыре Ла Ганча, францисканской обители, в ночь с 3-го на 4 апреля; дом Ризо прилегал к этому монастырю.

Все патриоты были заранее извещены, что вооруженное восстание начнется на рассвете 4 апреля.

Манискалько выходит из себя; ему понятно, что надвигается событие, которое он предвидел, но предотвратить которое не в его силах. В ночь со 2-го на 3 апреля он собирает всех комиссаров полиции и заявляет им, что помешать революции разразиться нельзя и надо удовольствоваться тем, чтобы подавить ее, когда она вспыхнет.

Между тем город пребывал в смятении и тревоге. С утра 3 апреля, на тот случай, если в течение нескольких дней придется не выходить из дома, все запасались продовольствием.

Вечером родственники собираются у себя дома и затворяют двери.

Одни знают, что вот-вот произойдет, другие догадываются, что должно произойти нечто особенное.

К несчастью, около восьми часов вечера Манискалько получает предупреждение — оно исходило от какого-то монаха-предателя, имя которого осталось неизвестным, — о том, что должно случиться в предстоящую ночь.

Манискалько тотчас же бросается к генералу Сольцано, коменданту гарнизона, и приказывает окружить монастырь.

Ризо уже находился там вместе с двадцатью семью заговорщиками, но остальные не могут к нему присоединиться.

Несомненно, они присоединятся к нему ночью; Ризо знает своих людей и уверен, что в назначенный час они появятся в монастыре.

Наступает рассвет; Ризо приоткрывает окно и видит, что улица перегорожена солдатами и артиллерией.

Его товарищи придерживаются мнения, что нужно отказаться от задуманного и предоставить каждому возможность позаботиться о собственной безопасности.

— То, чего нам еще недостает, — говорит Ризо, — так это мучеников; дадим же Сицилии то, чего ей недостает!

И через приоткрытое окно он начинает вести огонь по неаполитанцам.

Завязывается смертельное сражение.

Пушки устанавливают в боевое положение напротив ворот монастыря. Два ядра разносят их в щепки и врезаются в ту сторону колокольни, что обращена во двор.

Неаполитанцы вступают туда со штыками наперевес.

Настоятель монастыря бросается им навстречу и падает со вспоротым животом.

Двадцать семь храбрецов, которыми командует Ризо, творят чудеса и на протяжении двух часов ведут бой, отстаивая коридор за коридором, келью за кельей.

Затем Ризо собирает своих бойцов и пытается вырваться наружу через проем тех самых ворот, от которых пушки оставили лишь щепки.

Неаполитанцы отступают; но, отступая, они ведут огонь. Ризо падает, пораженный пулей, которая ломает ему бедренную кость чуть выше колена.

Остальные совершают прорыв, но десять или двенадцать из них остаются пленниками в руках неаполитанцев.

Ризо пытается встать на ноги; два солдата подбегают к нему и в упор разряжают ему в живот свои ружья.

Он падает снова, но все еще жив.

Тогда его кладут в телегу и возят по улицам города как кровавый трофей.

На каждом перекрестке, на каждой площади телега останавливается; сбиры, жандармы, полицейские залезают на ее колеса и плюют в лицо умирающему.

Тем временем в монастыре убивают второго монаха и ранят четырех других; образ младенца Иисуса, весьма почитаемый народом, насаживают на штык и носят по улицам.

Серебряные церковные сосуды украдены; какой-то солдат принимает за золото железные позолоченные вензели, приколоченные над двумя дверями: он отдирает от стены два этих вензеля и кладет их в свой вещевой мешок.

Приходит приказ Манискалько доставить Ризо в больницу и обеспечить ему наилучший уход.

Хирурги перевязывают больного; ранения его смертельны, однако он может прожить еще два или три дня.

А больше Манискалько и не нужно.

Он приказывает арестовать отца Ризо, старика, который не принимал участия в мятеже сына, но утром, беспокоясь за него, на виду у всех стоял в домашнем халате у окна, обращенного в сторону монастыря.

Над ним, как и над тринадцатью другими пленниками, был устроен суд.

Все четырнадцать были расстреляны 5 апреля.

Вечером 5 апреля Манискалько появляется у постели Ризо, держа в руке какую-то бумагу.

— Вот, — говорит он ему, — приговор, обрекающий вашего отца на смертную казнь: дайте показания, назовите синьоров, которые подстрекали вас к бунту, и ваш отец будет помилован.

Ризо колеблется с минуту, но затем берет на себя всю ответственность и заявляет, что у него не было сообщников.

Манискалько наводит справки и узнает от хирургов, что раненый может прожить еще сутки.

— Ладно, — говорит он Ризо, — я приду повидать вас завтра утром: утро вечера мудренее.

Однако патриоты узнают о гнусной попытке подкупить Ризо; им удается сообщить умирающему, что его отец был расстрелян еще утром и жизнь, которую он должен был выкупить ценой своих разоблачений, угасла за шесть часов до того, как ему было сделано это предложение.

Ризо умер в ту же ночь: одни говорят, что на него так подействовало известие о смерти отца, другие утверждают, что он сорвал повязки со своих ран.

После того как Ризо умер, а его сообщники и его отец были расстреляны, Манискалько возомнил себя победителем революции, и для его агентов началась золотая пора: деньги и награды посыпались на всех, кто имел отношение к полиции.

Но это ощущение безопасности длилось недолго; восстание в Палермо, как ни быстро оно было подавлено, эхом отозвалось в сельской местности. Пиччотти[6] сплотились и попытались воскресить революцию, предоставив ей неприступное убежище в горах.

В ответ на набат монастыря Ла Ганча загудели колокола по всей Сицилии.

В Багерии были атакованы две роты солдат, стоявшие там гарнизоном; Мизильмери изгнало небольшой местный гарнизон, оттеснив его до Адмиральского моста; Альтавилла и Кастельдачча послали два отряда вооруженных крестьян, а Карини, опережая призыв Палермо, еще 3 апреля, то есть накануне сражения в Ла Ганче, подняло знамя объединенной Италии.

Это послужило сигналом развернуть такие знамена в других селениях, и под крики «Да здравствует Виктор Эммануил!» они в самом деле были развернуты.

К несчастью, недостаток оружия, боеприпасов и единства помешали восстанию стать всеобщим. Это были зарницы, это были молнии, но это еще не была буря.

Город по-прежнему ждал, что сельская местность придет к нему на подмогу; устрашенный казнями, удушенный рукой Манискалько, он был раздавлен гнетом своего поражения, но оставался твердым и непреклонным в своей ненависти и обращал взоры к горизонту, дабы просить у Бога и людей любой поддержки, которая помогла бы ему воспрянуть после падения.

Тем временем своего рода штаб-квартира революции была создана в Джибильроссе; повстанцы провоцировали войска, чтобы завлечь их на высоты и разорвать то в одном месте, то в другом железное кольцо, охватившее город.

Манискалько решил распространить на сельскую местность террор, сосредоточенный до этого в пределах города.

Войска, выставив вперед артиллерию, совершили ряд вылазок; солдаты грабили загородные дома, разрушали деревни; за неимением вооруженных людей, которых можно было бы догнать или которые давали бы им отпор, они стреляли в убегавших женщин и детей.

И тогда стали звучать имена кое-кого из повстанческих вожаков.

Этими вожаками были кавалер Стефано ди Сант’Анна, маркиз ди Фирматури, Кортеджани, Пьетро Пьедискальци, Маринуцци и Луиджи Ла Порта, который после десяти лет изгнания и преследований не устал сражаться за свою страну и строить во имя нее заговоры.

Между тем произошли стычки в Джибильроссе и Виллабате, и повстанцы стали сосредотачиваться в Карини, намереваясь двинуться на город.

Ярость и отчаяние горожан невозможно описать; каждый день завязывались отдельные схватки между наглыми прислужниками Манискалько и добропорядочными гражданами, спокойно шедшими по улице или мирно пересекавшими площадь.

Схватки эти становились предлогом для полицейского вмешательства; горожане, естественно, всегда оказывались виновными, и, тогда как обидчиков даже не спрашивали, что побудило их пуститься в оскорбления, обиженных, надев на них наручники, отводили в тюрьму.

Какое-то время спустя лавки стали закрываться одна за другой, торговля захирела, улицы опустели.

Однако примерно тогда же сердца согрел луч надежды.

Благодаря сардинской газете, вопреки полицейским запретам привезенной в Палермо, стало известно об учреждении в Генуе некоего комитета.

Цель его состояла в том, чтобы всеми возможными средствами оказывать помощь Сицилии.

Газета добавляла, что в Северной Италии начал формироваться экспедиционный корпус, который придет на помощь сицилийским патриотам. При этом известии все сердца затрепетали от радости.

Нашелся самоотверженный человек, готовый разнести эту великую весть по всей Сицилии.

Это был Розолино Пило. 10 апреля он высадился в Мессине, вернувшись на родину после десятилетнего изгнания и доставив не только известие о формировании экспедиционного корпуса, но и новость о том, что во главе его встал Гарибальди.

Розолино Пило изъездил всю Сицилию вдоль и поперек. Без устали исполняя свою миссию, он всюду писал на стенах домов:

«Гарибальди идет! Да здравствует Гарибальди! Да здравствует Виктор Эммануил!»

Каждое селение получило такое уведомление, которое любой крестьянин мог либо прочитать сам, либо услышать прочитанным по его просьбе кем-то другим.

Другой патриот, Джованни Коррао, делал, со своей стороны, то же, что и Розолино Пило.

И вскоре на всем острове слышался лишь один клич: «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует Виктор Эммануил!» и все желали лишь одного: присоединения к Сардинскому королевству.

И тогда, дабы ответить на все эти призывы громовым ударом, Манискалько приказал арестовать, связать и препроводить в тюрьму, словно грабителей, князя ди Пиньятелли, князя ди Нишеми, князя ди Джардинелли, кавалера ди Сан Джованни, падре Оттавио Ланца, барона Ризо и старшего сына герцога ди Чезаро.

Но имя Гарибальди служило ответом на все и утешало во всех бедах.

Дети громко выкрикивали на все лады, пробегая мимо сбиров:

— Viene Garibaldi! Garibaldi viene![7]

Жена, которую лишили мужа, мать, которую лишили сына, сестра, которую лишили брата, не плакали, а угрожающе кричали сбирам:

— Garibaldi viene!

И, слыша это имя, наводящее страх на любую тиранию, сбиры ощущали, как в жилах у них стынет кровь.

Новая звезда взошла над Сицилией; этой звездой была надежда.

И в самом деле, с приходом Гарибальди сицилийцы обретали человека, имя которого было известно всей Италии, гениального полководца и главу оперативного центра.

По мере того как новость эта находила все новые подтверждения, люди, заговаривая на улице друг с другом, спрашивали лишь об одном:

— Ну что там Гарибальди?

И слышали в ответ голоса прохожих:

— Он идет! Он идет!

И вот однажды решено было выяснить, можно ли рассчитывать на всеобщую людскую солидарность.

С этой целью было объявлено, что от такого-то до такого-то часа все должны прогуливаться по улице Македа.

Улица оказалась запружена людьми: все гуляли пешком, даже самые элегантные женщины, и никто не пользовался своими экипажами, ибо они помешали бы движению пешеходов.

Манискалько был в ярости; да и что сказать этим мирным, безоружным людям, без единого возгласа гуляющим по улице?

Но дьявол подсказал ему мысль: коль скоро они не кричали «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует Виктор Эммануил!», надо было заставить их кричать «Да здравствует король Неаполя!»

И целая команда солдат и сбиров ринулась на улицу, выкрикивая:

— Да здравствует Франциск Второй!

Но никто не отозвался на этот возглас.

Солдаты и сбиры окружили группу людей.

— Кричите «Да здравствует Франциск Второй!», — приказали они тем, кто входил в нее.

Воцарилась полнейшая тишина.

И среди этой тишины, подбросив в воздух шляпу, какой-то человек крикнул:

— Да здравствует Виктор Эммануил!

Тотчас же он рухнул на мостовую, пронзенный штыками.

И тогда в дело вступили ружья, штыки и кинжалы: два человека были убиты и тридцать, включая женщин и детей, получили ранения.

Горожане разошлись по домам, ответив на эти убийства, эту бойню, эту пролитую кровь лишь одним — словами, несшими в себе угрозу куда более страшную, нежели та ненависть, с какой действовали неаполитанцы:

— Viene Garibaldi! Viene Garibaldi!

Ha другой день люди пересказывали подробности этих зверств: отцов семейств, прогуливавшихся со своими детьми, били вместе с их детьми; на мужчин и женщин, укрывшихся в кафе, нападали даже там преследующие их конные жандармы.

На следующее утро Палермо обрел пугающий вид.

Подобно стене, на которой Валтасар увидел таинственные письмена: «Мене, текел, фарес», все стены домов были исписаны страшными словами:

«Garibaldi viene! Garibaldi viene!»

Днем улицы выглядели безлюдными, окна домов были закрыты.

Но вечером ставни распахивались, и на протяжении всей ночи, глядя на склоны холмов, амфитеатром окружающих Палермо, горожане искали глазами сигнальные огни, которые должны были известить их, что грядет помощь, уже так давно обещанная городу сельской местностью.

И вот однажды утром — то было 13 мая — по городу разнесся крик:

— Гарибальди высадился в Марсале!

Мститель явился.

V

БИТВА ПРИ КАЛАТАФИМИ

Палермо, 15 июня.

Вернемся к тому моменту, когда мы покинули «Ломбардо» и «Пьемонте».

Выйдя из Таламоне, оба парохода шли одним курсом, не теряя друг друг из виду вплоть до наступления второй ночи, когда, непонятно по какой причине, «Ломбардо» отстал от «Пьемонте».

Между тем охваченный манией самоубийства волонтер, уже дважды бросавшийся в море и перемещенный с «Пьемонте» на «Ломбардо», кинулся с него в воду в третий раз. Но и на сей раз, выказывая точно такое же упорство, с каким он старался утонуть, его оттуда вытащили.

Тем временем генерал приказал зажечь на борту «Пьемонте» фонари, чтобы дать «Ломбардо» возможность присоединиться к нему.

Однако Нино Биксио, командовавший «Ломбардо», при виде этих фонарей решил, что имеет дело с каким-то неаполитанским пароходом, и, вместо того чтобы приблизиться к «Пьемонте», на всех парах стал отдаляться от него.

Гарибальди хотел было произвести сигнальный пушечный выстрел, но Тюрр, догадываясь, что пришло в голову Нино Биксио, упросил генерала ни в коем случае этого не делать. Генерал ограничился тем, что в свой черед приказал поддать пару и пустился вдогонку за «Ломбардо».

Обладая большей быстроходностью, чем «Ломбардо», «Пьемонте» в конечном счете догнал его и убедился, с кем имеет дело; после этого оба парохода вновь пошли общим курсом.

На рассвете впереди был замечен Мареттимо; вскоре пароходы миновали этот остров, похожий на часового, которого Сицилия поставила бдить у своей западной оконечности; затем они приблизились к Фавиньяне, и начались приготовления к высадке, местом которой была намечена Марсала.

Согласно разработанному плану, полковник Тюрр, имея под своим командованием двадцать пять гидов, должен был погрузиться в первые три шлюпки; он имел приказ захватить ворота города и с этими двадцатью пятью бойцами атаковать казарму, где, как предполагали, находилось пятьсот или шестьсот неаполитанских солдат.

Капитан Бассини должен был вместе с 8-й ротой, которой он командовал, произвести в свой черед высадку и, действуя со всей возможной быстротой, поддержать атаку Тюрра.

Около полудня пароходы были уже в трех милях от берега.

Генерал приказал всем бойцам лечь лицом вниз на палубу, держа под рукой ружье; только пять или шесть человек должны были остаться на ногах, изображая экипаж парохода.

Пушки были накрыты брезентом.

В порту виднелись два английских парохода, неподвижно стоявшие на якорях.

Мимо проходила небольшая рыбацкая лодка; взяв на нее курс, ей дали приказ остановиться.

Шкипера попросили подняться на борт «Пьемонте» и поинтересовались у него обстановкой в городе. Он ответил, что да, королевские войска прибыли с целью разоружить население, но в данный момент ушли. Так что неаполитанских солдат в городе нет.

Оба паровых судна входят в гавань; «Пьемонте» бросает якорь в трехстах метрах от мола; «Ломбардо», отклонившись влево, натыкается на подводную скалу, но это происшествие не так уж важно, ведь в дальнейшем он уже не понадобится, и немедленно начинается высадка, которая проходит в заранее намеченном порядке.

Прежде всего нужно захватить городские ворота и телеграф.

Поскольку неаполитанских солдат в городе нет, операция эта представляется не такой уж сложной и ее поручают простому лейтенанту.

При виде лейтенанта, которому приказано перерезать ведущие к телеграфу провода, телеграфист обращается в бегство, оставив в конторе черновик депеши, составленной в следующих выражениях:

«Два парохода под сардинским флагом только что вошли в порт и производят высадку вооруженных людей».

Депеша адресована военному коменданту Трапани.

В ту самую минуту, когда лейтенант читает эту депешу, он замечает, что на нее приходит ответ.

Один из его бойцов, знакомый с телеграфной азбукой, растолковывает этот ответ так:

«Сколько этих людей и с какой целью они высаживаются?»

Офицер отвечает:

«Я ошибся: эти два парохода — торговые суда, пришедшие из Джирдженти с грузом серы».

Телеграфный аппарат снова начинает работать и передает такой ответ:

«Вы дурак!»

Полагая, что диалог несколько затянулся, офицер перерезает провода и возвращается, чтобы дать Тюрру отчет о произошедшем.

Тем временем 8-я рота производит высадку и располагается у Портовых ворот.

В этот же самый момент сообщают о приближении парохода, в котором тотчас же распознают неаполитанское судно.

Высадка идет крайне медленно, поскольку не хватает лодок; высаживаясь, бойцы строятся в боевой порядок на молу.

Помимо судна, замеченного ранее, вскоре на полной скорости прибывает паровой фрегат, который открывает огонь в тот момент, когда примерно две трети бойцов уже высадились на берег.

Каждое пушечное ядро встречают криками: «Да здравствует Италия!» Удача, сопровождающая любое дело, за которое берется Гарибальди, сработала и на сей раз: ни одно ядро не попадает в цель. Лишь несчастную собаку, прибившуюся к экспедиции, разорвало упавшим ядром надвое, и это стало единственной смертью, о которой пришлось печалиться.

Тем временем пушки и бойцы начинают двигаться в сторону города; генерал Гарибальди и полковник Тюрр остаются на палубе все то время, пока длится высадка.

В тот момент, когда она заканчивается и оба командира в свой черед намереваются вступить в город, в десяти шагах от них падает и разрывается снаряд, осыпая их с головы до ног землей.

Повсюду выставлены сторожевые посты, чтобы бойцы могли немного отдохнуть. Словно не желая нарушать их покой, а на самом деле, опасаясь ночного нападения, оба неаполитанских судна удаляются миль на двадцать от берега.

На рассвете добровольцы отправляются в Салеми.

Дорога была свободна.

Вечером они делают привал возле какой-то фермы; были опасения, что им не удастся добыть провизию, однако обо всем позаботились местные крестьяне; каждый приносит добровольцам то, что может: одни — хлеб и вино, другие — цыплят, яйца, баранину.

С этого момента стало понятно, что гарибальдийцы могут рассчитывать если и не на вооруженную помощь со стороны местного населения, то хотя бы на его сочувствие.

На другое утро прибывает гонец с известием, что неаполитанские войска находятся в Калатафими и, судя по всему, намерены двинуться на Салеми.

Вперед посылают Биксио и его роту; следом за ним тотчас же идет генерал со своим штабом, а позади него самого следуют все остальные добровольцы.

В Салеми гарибальдийцам устраивают триумфальную встречу, и они остаются там на целый день. Именно в Салеми, действуя от имени короля Виктора Эммануила, генерал провозглашает себя диктатором; выше мы привели это постановление[8].

Тюрр, со своей стороны, употребляет этот день отдыха на то, чтобы составить приказ о создании национальной армии, который подписывает Гарибальди.

Немного не доходя до Салеми, в ту минуту, когда генерал поил у родника свою лошадь, к нему прорвался какой-то монах-капуцин с умным лицом, живым взглядом и короткими вьющимися волосами.

То был монах из монастыря Санта Мария дельи Анджели в Салеми, преподававший там философию; он высказывает генералу свою радость, оттого что видит его, и одновременно свое удивление, оттого что видит его столь простым человеком.

Затем, опустившись на колени, он восклицает:

— О Господи! Благодарю тебя за то, что ты сподобил меня жить в то время, когда должен был явиться мессия свободы! С этого дня я готов, клянусь, погибнуть за него и за Сицилию, если понадобится!

Тюрр мгновенно осознает всю ту пользу, какую можно извлечь из этого молодого, красноречивого и патриотичного священника, находясь среди столь суеверного населения, как сицилийское.

— Хотите присоединиться к нам? — спрашивает он монаха.

— Это мое заветное желание! — отвечает тот.

— Что ж, давайте, — произносит Гарибальди и со вздохом добавляет: — Вы будете нашим Уго Басси.

И он вручает монаху следующее воззвание, заранее напечатанное по его приказу:

«Обращение ко всем честным священникам.

Духовенство сегодня действует сообща с нашими врагами; оно платит жалованье иноземным солдатам, сражающимся против итальянцев. Как бы ни сложились дела, какой бы жребий ни выпал Италии, оно будет проклято всеми грядущими поколениями!

Но что утешает, однако, и позволяет верить, что истинная вера Христова еще не погибла, так это зрелище священников, которые идут во главе народа, выступившего против своих угнетателей.

Еще не перевелись такие люди, как Уго Басси, Верита, Гусмароли и Бьянки, и в тот день, когда другие последуют примеру этих мучеников, этих поборников национального единения, чужеземец перестанет попирать нашу землю, перестанет господствовать над нашими сыновьями, нашими женщинами, нашим достоянием и над нами самими.

ДЖ. Гарибальди».

— Это воззвание обращено не ко мне, — произносит монах, прочитав его, — ибо я еще ранее поверил в правоту нового дела, но я буду давать его тем, чья вера нуждается в поддержке.

На другой день, за обедом, происходившим в доме маркиза ди Торральта, где разместился весь штаб, генерал посадил падре Джованни по правую руку от себя.

Офицеры Гарибальди, которые вовсе не были безупречными верующими, принялись слегка подшучивать над падре Джованни.

Один из них сказал ему:

— Поскольку вы теперь наш капеллан, падре Джованни, вам следует сложить с себя духовный сан и взяться за мушкет.

Но падре Джованни покачал головой в знак отрицания и промолвил в ответ:

— В этом нет нужды: я буду сражаться посредством слова и креста. Тот, кто носит на груди распятие, не должен носить на плече ружье.

Гарибальди стало понятно, что он имеет дело с человеком сообразительным; он подал знак, и шутки прекратились.

После обеда падре Джованни уехал в Кастельветрано, свой родной город, и на другой день вернулся со ста пятьюдесятью крестьянами, вооруженными ружьями.

Мы уже говорили, что этих крестьян называют пиччотти.

Утром 15 мая, на рассвете, гарибальдийцы возобновляют марш на Калатафими.

По прибытии в деревню Вита, то есть не доходя трех миль до Калатафими, они видят перед собой, у выхода из теснины, превосходные позиции.

Нет сомнений, что неаполитанцы встали лагерем где-то неподалеку, и потому идти дальше не стоит.

Генерал приказывает отряду сделать привал и вместе с Тюрром и двумя офицерами, майором Тюкёри и капитаном Миссори, взбирается на холм, стоящий справа от дороги.

Поднявшись на его вершину, он убеждается, что его догадка была обоснованной: перед ним располагается неаполитанская армия.

Главные силы этой армии находятся в самом Калатафими и занимают город, стоящий на склоне горы.

Аванпосты выставлены впереди Калатафими, в миле от города.

Стоит неаполитанцам узнать, что легионеры уже в Вите, и разглядеть с высоты горы группу офицеров, наблюдающих за королевской армией, и они начинают выходить из города и спускаться в лощину, а затем взбираться на возвышенности, которые господствуют над дорогой: три слева и одна справа.

Гарибальди спускается с холма и дает следующие распоряжения.

Тюрр примет командование над генуэзскими карабинерами, превосходными стрелками, вооруженными швейцарскими карабинами и имеющими в своих рядах несколько очень богатых молодых людей в качестве добровольцев.

Позади Тюрра двинутся: справа — 7-я рота, слева — 8-я.

И, наконец, за ними, в качестве поддержки, пойдут 6-я и 9-я роты вместе с пиччотти Сант’Анны и Копполы, которые присоединились к добровольцам в Салеми, — около четырехсот пятидесяти человек.

Слева, у дороги, будут поставлены и приведены в боевое положение две пушки, находящиеся в исправном состоянии (у двух других нет лафетов).

Расположив таким образом свои силы, гарибальдийцы ожидают наступление противника, который начинает с того, что растягивается цепью и устремляется вперед, производя страшный шум, поскольку королевские офицеры подают команды не обычным голосом, а громким криком.

Увидев все это и рассудив, что пройдет не менее десяти минут, прежде чем враг окажется на расстоянии ружейного выстрела, генерал приказывает всем сесть прямо в строю на землю и говорит:

— Передохните, ребята! У нас еще будет куча времени, чтобы устать.

Когда королевские солдаты оказываются всего лишь в двух ружейных выстрелах от добровольцев, генерал приказывает горнистам подняться и всем вместе трубить его излюбленную зорю.

При первых же звуках горнов неаполитанские стрелки останавливаются, а некоторые даже отступают на несколько шагов.

В этот момент на вершине пригорка, расположенного справа от добровольцев и слева от королевских солдат, появляется многочисленный неаполитанский отряд, который выдвигает на огневую позицию две пушки.

Королевские солдаты возобновляют наступление, на мгновение прерванное звуками горнов, и, оказавшись на расстоянии ружейного выстрела от противника, открывают огонь.

Попав под этот первый огонь, добровольцы не трогаются с места и продолжают сидеть, однако многие пиччотти, не выдержав его, разбегаются.

Тем не менее сотни полторы пиччотти, удерживаемые Сант’Анной и Копполой, их командирами, держатся стойко, и в их рядах сражаются два монаха-францисканца, вооруженные ружьями.

И тогда Гарибальди понимает, что пора начинать; он встает и громким голосом командует:

— Вперед, ребята, в штыки!

Стоит прозвучать этой команде, и Тюрр устремляется вперед, ведя за собой первую цепь бойцов.

Нино Биксио с двумя ротами совершает тот же маневр.

Минуту спустя генерал встает во главе первых рот вместо Тюрра и посылает его передать по всему фронту приказ об общей атаке.

Однако приказ этот становится ненужным, ибо сражение завязывается повсюду само собой.

Королевские стрелки, в грудь которым нацелены штыки легионеров, начинают отступать, но тут же сплачиваются, заняв более выгодную позицию, чем прежде.

И тогда, посреди этого общего сражения, происходят удивительные отдельные атаки. Каждый офицер, собрав сто, шестьдесят, пятьдесят бойцов, идет во главе их в наступление.

Подобные атаки возглавляют сам генерал, Тюрр, Биксио, Скьяффино.

Королевские солдаты стойко держатся при каждой атаке, стреляют, перезаряжают ружья и продолжают вести огонь до тех пор, пока в десяти шагах от них не начинают сверкать штыки легионеров, тем более страшные, что они кажутся насаженными на безмолвные ружейные стволы.

И тогда солдаты отступают, но сразу же перестраиваются, причем опять-таки в еще более выгодной для них позиции, защищенные огнем своих пушек, которые извергают картечь и гранаты.

Генерал, находясь в самой гуще огня, со своим обычным спокойствием отдает приказы; его сын Менотти, проходящий боевое крещение, — тот самый, что родился в Риу-Гранди и кого отец во время восьмидневного отступления нес на груди в своем шейном платке и согревал своим дыханием, — Менотти хватает трехцветное знамя, украшенное лентами, на которых начертано слово «Свобода», и, с револьвером в одной руке и со знаменем в другой, бросается навстречу королевским стрелкам.

Когда Менотти находится уже в двадцати шагах от врага, его ранит пуля, попавшая в ту самую руку, в которой он держит знамя.

Знамя выпадает у него из руки.

Скьяффино поднимает стяг, бросается вперед и падает мертвым в десяти шагах от первого ряда королевских солдат.

Два легионера в свой черед поднимают знамя и один за другим тоже падают мертвыми. Солдаты завладевают знаменем. Гид Дамьяни устремляется в толпу солдат и отнимает у них знамя и ленты, оставляя в руках врага лишь голое древко.

Тем временем артиллерия легионеров подбивает одну из вражеских пушек; три студента из Павии и один гид бросаются к оставшейся пушке, тут же убивают артиллеристов и завладевают ею.

Тотчас же артиллерия легионеров получает приказ выдвинуться вперед и открывать огонь по врагу каждый раз, когда легионеры не будут заслонять собой неаполитанцев.

Сражение длилось уже около двух часов, и стояла чудовищная жара; бойцы, измотанные в непрерывных атаках, более не могли продолжать их. В ходе атаки на один из высоких холмов они останавливаются и ложатся на землю.

— Ну и что мы тут поделываем? — спрашивает у них генерал.

— Переводим дыхание, — отвечают легионеры. — Но будьте покойны, сейчас все начнется снова и дело пойдет еще лучше.

Гарибальди один остается стоять среди этих лежащих людей; несомненно, неаполитанцы узнали его, ибо весь их огонь сосредоточивается на нем.

Несколько легионеров встают, намереваясь защитить генерала своими телами.

— Не стоит, — говорит Гарибальди, отстраняя их. — Для смерти мне не отыскать ни компании лучше, ни дня прекраснее.

Наконец, отдышавшись с минуту, все поднимаются и с новым остервенением идут в атаку.

В итоге солдаты выбиты с этого холма, как и с прочих.

Остается захватить еще два.

— Ко мне, павийские студенты! — кричит Тюрр.

Полсотни молодых людей являются на его призыв.

— Но, полковник, вы же каждый раз уверяете, что это будет последний! — в полном изнеможении говорят они ему.

Однако при всем своем изнеможении они идут вслед за Тюрром.

Неаполитанцы, выбитые со всех своих позиций, одна за другой атакованных в штыки, в конце концов покидают поле боя и возвращаются в Калатафими.

Легионеры валятся на землю там, где стояли, и со стороны может показаться, будто войско Гарибальди полностью уничтожено.

Но оно лишь отдыхает после своей победы, купленной страшной ценой, как это удостоверяет приказ генерала, зачитанный в тот же вечер прямо на поле боя:

«Солдаты итальянской свободы!

С такими соратниками, как вы, мне по силам все, чему я дал вам доказательство, выставив вас против врага, который был вчетверо сильнее, чем вы, и занимал позицию, неприступную для всех, кроме вас.

Я рассчитывал на ваши смертоносные штыки и вижу, что не ошибся!

Печалясь о жестокой необходимости сражаться с итальянскими солдатами, признаем, что мы встретили в их лице стойкость, достойную лучшей цели, и порадуемся нашей победе, ибо она подтверждает, сколь многое мы сможем совершить, когда все как один сплотимся под славным знаменем освобождения.

Завтра весь итальянский континент будет праздновать вашу победу — победу, одержанную его свободными сынами и доблестными сицилийцами.

Ваши матери и ваши невесты, безмерно гордясь вами, с высоко поднятой головой и сияющим лицом выйдут на улицу.

Сражение стоило жизни многим нашим дорогим братьям! Имена погибших, этих мучеников за святое итальянское дело, будут первыми начертаны на медных скрижалях истории.

Я назову нашей признательной родине их имена, равно как имена тех храбрецов, что смело вели в бой наших молодых и неопытных солдат, а завтра вновь поведут к победам на еще более славных полях сражений бойцов, которым предстоит разорвать последние звенья оков нашей возлюбленной Италии.

Дж. Гарибальди».

И в самом деле, королевские солдаты сражались столь мужественно, что, обороняя тот холм, на склоне которого осаждающие были вынуждены остановиться, и израсходовав все свои патроны, они стали пускать в ход камни; один из таких камней угодил в Гарибальди, едва не вывихнув ему плечо.

Положение легионеров после выигранного ими сражения было таково, что, сделав последнее усилие, они вполне могли бы отрезать противнику путь к отступлению.

Но они не в состоянии были сделать ни единого шага, настолько велики были их потери. К примеру, в одном только отряде гидов, которым командовал Миссори, раненный картечью в глаз, из восемнадцати человек было убито и ранено пятеро. Всего было убито и ранено сто десять человек, в том числе шестнадцать офицеров.

Ночью королевские войска покинули Калатафими, и на рассвете туда вступили добровольцы.

Позднее было обнаружено следующее письмо генерала Ланди к князю ди Кастельчикала, в покоях которого в королевском дворце я теперь пребываю.

«КРАЙНЕ СРОЧНО.

Его Превосходительству князю ди Кастельчикала.

Калатафими, 15 мая 1860 года.

Превосходительнейший князь!

Прошу о помощи, срочной помощи! Вооруженная банда, покинувшая Салеми сегодня утром, обступила все холмы к югу и юго-востоку от Калатафими.

Половина моей колонны двинулась вперед и, построившись в цепь, атаковала мятежников; велся непрерывный огонь; однако орды мятежников, к которым присоединились сицилийские шайки, были несметны.

Наши солдаты убили главного предводителя итальянцев и захватили их знамя, которое осталось у нас; к несчастью, одна из наших пушек, свалившаяся со спины мула, попала в руки мятежников, и это разрывает мне сердце.

Наша колонна была вынуждена отступить и разместиться в Калатафими, где я нахожусь в настоящий момент в оборонительном положении.

Поскольку мятежники, число которых огромно, явно намереваются атаковать нас, я прошу Ваше Превосходительство безотлагательно прислать мне сильное подкрепление пехотой или, по крайней мере, полубатарею, ибо орды мятежников неисчислимы и готовы упорно сражаться.

В том положении, какое мы занимаем, я опасаюсь оказаться в осаде; я буду обороняться здесь, пока это будет в моих силах, но должен заявить, что, если подкрепление не придет вовремя, неизвестно, чем обернется дело.

Артиллерийские боеприпасы почти израсходованы, стрелковые боеприпасы значительно уменьшились, так что наше положение чрезвычайно тяжелое, и потребность в средствах обороны и недостаток этих средств ввергают меня в крайне подавленное состояние.

У меня шестьдесят два раненых; не могу сообщить Вам точное число убитых, поскольку пишу это письмо сразу после нашего отступления. В следующем донесении я сообщу Вашему Превосходительству более определенные сведения.

Короче говоря, я предупреждаю Ваше Превосходительство, что, если обстоятельства меня к этому вынудят, мне придется, дабы не подвергать опасности мои войска, отступить в сторону Алькамо.

Спешу изложить Вам все это, Ваше Превосходительство, дабы Вы знали, что моя колонна окружена многочисленными врагами, которые завладели мельницами и захватили муку, приготовленную для вверенных мне войск.

И пусть у Вашего Превосходительства не остается никаких подозрений касательно того, как была утрачена наша пушка: повторяю Вашему Превосходительству, что она находилась на спине мула, которого убили в момент нашего отступления. Так что отвоевать ее возможности не было. В завершение заверяю Вас, что вся колонна сражалась под сильнейшим огнем противника с двух часов пополудни до пяти вечера, когда началось наше отступление.

Главнокомандующий, генерал Ланди».

Внизу этого письма Тюрр, в руки которого оно попало, сделал приписку:

«Замечания генерал-адъютанта

Иштвана Тюрра.

Пушка была захвачена в тот момент, когда она стреляла и находилась на колесах; мул убит не был, доказательством чему служит тот факт, что, напротив, оба мула, приданные этой пушке, попали в наши руки.

Главный предводитель, к счастью для Италии, убит не был. Что же касается захваченного знамени, то это был не батальонный стяг, а всего лишь самодельный вымпел: храбрый Скьяффино бросился с ним к вражеской колонне и был сражен в ее рядах двумя пулями.

Спрашивается, может ли генерал Ланди отыскать в военных анналах подобного знаменосца?

Следует прочитать его донесение, чтобы узнать от него самого, каким образом поколотили его эти люди, облаченные в крестьянскую одежду, но с открытой душой сражающиеся за свободу родины».

VI

БЛАГОСЛОВЕНИЕ ОТЛУЧЕННОГО ОТ ЦЕРКВИ

Палермо, 16 июня.

В Калатафими людям был предоставлен целый день для отдыха, и еще один день посвятили самым неотложным делам.

В последний вечер к легионерам присоединился фра Джованни со ста пятьюдесятью добровольцами.

Утром следующего дня отряды Гарибальди вступили в Алькамо.

На подступах к Алькамо фра Джованни, ехавший верхом рядом с генералом, нагнулся к нему и сказал ему на ухо:

— Генерал, не забывайте, что вы отлучены от Церкви.

— Я и не забываю, — ответил генерал, — но что мне, по-вашему, в связи с этим следует сделать?

— По-моему, генерал, вам следует сделать вот что: мы живем среди набожного и, более того, суеверного населения, и потому, проезжая рядом с церковью Алькамо, вам следует войти в нее, чтобы получить там благословение.

Гарибальди подумал с минуту, а затем утвердительно кивнул.

— Хорошо, — промолвил он, — будь по-вашему.

Обрадованный этой уступкой, добиться которой оказалось легче, чем ему представлялось, фра Джованни пустил лошадь в галоп, опередил отряд, остановился у церкви, приготовил молитвенную скамеечку с подушкой, чтобы генерал мог встать на нее коленями, облачился в епитрахиль и стал ждать.

Но, то ли забыв о своем обещании, то ли желая уклониться от него, Гарибальди проехал мимо церкви, не заходя в нее.

Фра Джованни заметил это увиливание, которое никак его не устраивало. Любой монах, начиная с епископа Реймского, крестившего Хлодвига, до фра Джованни, вознамерившегося благословить Гарибальди, считает важным ставить даже не Бога, а священника выше полководца, вождя и короля.

Прямо в церковном облачении он бросился вслед за Гарибальди, догнал его и, схватив за руку, произнес:

— Ну и как это понять? Вот так, выходит, вы выполняете свое обещание?

Гарибальди улыбнулся.

— Вы правы, фра Джованни, — сказал он. — Я виновен и готов покаяться.

— Тогда идемте.

— Иду, фра Джованни.

И этот грозный человек, который, по утверждению неаполитанских газет, получил от дьявола способность извергать огонь из глаз и рта, не только послушно, словно ребенок, пошел вслед за священником, но и, объятый, словно поэт, каковым он и является, религиозным чувством, от которого никто никогда не избавляется полностью, на глазах у всех жителей города, на глазах крестьян и своего войска опустился на колени на ступенях церковной паперти.

Это превосходило то, что он обещал фра Джованни, и потому монах, увидев особую красоту в этом жесте Гарибальди, ринулся в церковь с той чисто итальянской живостью, какую у здешних священников не умеряет даже церковное облачение, схватил Святые Дары и, тотчас же вернувшись, воскликнул:

— Смотрите все! Вот победитель, который склоняется перед Тем, кто дарует победы!

И, гордый этим новым триумфом религиозной веры над оружием, он благословил Гарибальди во имя Бога, Италии и свободы.

В Алькамо гарибальдийцы сделали остановку.

Именно там до легионеров — а один из их товарищей был расстрелян во время обороны Рима лишь за то, что отнял тридцать су у какой-то женщины, — дошли известия о расправах, чинимых королевскими войсками при отступлении; так, в Партинико они полностью разграбили весь городок, наполовину сожгли его, убивая женщин и насмерть затаптывая ногами детей.

Впрочем, весь этот разбой произвел действие, прямо противоположное тому, какой ожидали от него участники расправ: вместо того чтобы запугать население, он ожесточил его; люди, прежде не бравшиеся за оружие, кинулись к своим ружьям.

Преследуемые крестьянами, которые стреляли в них из-за оград, из-за деревьев, из-за скал, королевские солдаты усеивали мертвыми телами дорогу и повсюду бросали походное имущество и пленников.

Когда освободительная армия прибыла в Партинико, ее встретили там не просто с радостью и воодушевлением, а с исступленным восторгом.

В Партинико на короткое время был сделан привал, чтобы дать передохнуть людям; пока бойцы отдыхали, их командир, которого, казалось, не могла одолеть усталость — тот самый главный предводитель итальянцев, названный в донесении генерала Ланди убитым, — двинулся вперед вместе с Тюрром, без всякой охраны, за исключением двух штабных офицеров, по дороге столкнулся с небольшими группами пиччотти, сформировал из них нечто вроде авангарда и с их помощью произвел глубокую рекогносцировку местности в направлении врага.

С этим авангардом генерал добрался до Ренды и разбил там лагерь по обе стороны дороги, выставив сторожевое охранение вплоть до Пьоппо, откуда открывался вид на Монреале и часть Палермо.

Все это происходило 18 мая.

Девятнадцатого мая легионеры проводят в Пьоппо, а 20-го продвигают сторожевое охранение вперед, так что до Монреале остается всего лишь одна миля.

Сан Мартино и окружающие его горы заняты отрядами пиччотти.

Вечером 20-го вражеская колонна направляется в сторону Мизероканноне. Утром 21-го, когда генерал и его штаб находятся у самых дальних аванпостов, сформированных из пиччотти, королевские войска начинают наступление; пиччотти отступают, отходя к Мизероканноне.

Гарибальди вместе с генуэзскими карабинерами и батальоном берсальеров занимает оборонительную позицию.

Неаполитанцы идут вперед до тех пор, пока расстояние до противника не становится всего лишь в полтора раза больше дальнобойности карабина, и, находясь еще вне пределов досягаемости, открывают огонь; берсальеры и карабинеры не намерены отвечать им тем же; видя это, королевские солдаты с торжествующим видом удаляются.

Официальный бюллетень сообщает, что неаполитанская армия столкнулась с отрядами мятежников, но те не осмелились вступить в сражение!

Генерал приказывает трубить свою излюбленную зорю, на звук которой к нему беспрепятственно стягиваются все его аванпосты.

В полдень Гарибальди вместе с Тюрром и несколькими офицерами продвигается вперед по дороге на Монреале; и тут генералу становится понятно, что, если он будет упорствовать в своем стремлении проникнуть в Палермо этим путем, ему придется пожертвовать жизнями двухсот или трехсот бойцов.

И тогда в голове у него возникает замысел, который любому другому, кроме него, показался бы безумным: идти на Палермо через Парко, а не через Монреале.

Чтобы осуществить этот замысел, требовалось пройти там, где не было никаких дорог, взобраться на вершины гор, куда не ступала нога ни одного охотника, ни одного горца, и провести людей и протащить пушки по владениям коз и облаков, — короче, совершить нечто куда более трудное, чем переход через Сен-Бернар, ибо перевал Сен-Бернар, в конце концов, представляет собой дорогу и у того, кто шел тогда через Сен-Бернар, были и средства, и время, чтобы преодолеть его.

С наступление ночи легионеры выступили в путь; люди впряглись в пушки, двигаясь гуськом, порой на четвереньках, под дождем, в кромешной темноте, по тропам, по обе стороны которых зияли пропасти.

Победа при Калатафими была чудом, переход к Парко был чем-то сверхъестественным.

Чтобы обмануть неаполитанцев, были оставлены горящими бивачные костры, поддерживать которые поручили пиччотти.

Войско уже восемь часов было на марше и преодолело три горных хребта, а неаполитанцы все еще полагали, что противник у них перед глазами.

За все время перехода не было потеряно ни одного человека, ни одного ружья, ни одного патрона. Перед рассветом авангард вступил в деревню Парко; в три часа утра там собралось уже все войско.

Первое, о чем позаботился Гарибальди, это обогреть и накормить бойцов; затем он подумал и о себе самом.

Мэр деревни Парко ссудил ему штаны, а еще одни подарил Тюрру, после чего генерал и его заместитель снова сели верхом и отправились обследовать окрестности.

Они поехали по дороге, которая ведет из Парко в Пьяну и, проложенная зигзагообразно, тянется над деревней; холм с крестом на вершине было решено немедленно превратить в огневую позицию для орудий, а две другие возвышенности использовать как оборонные пункты.

Все эти работы были выполнены в течение одного дня людьми, которые шли всю ночь; затем отряды расположились лагерем: частью вокруг только что созданных укреплений, частью в деревнях.

Происходило это днем и вечером 22 мая.

На другой день, на рассвете, генерал и Тюрр стали взбираться на гору Пиццо дель Фико. После утомительного восхождения они достигли ее вершины. Внезапно перед ними предстал какой-то пиччотто, крикнувший им:

— Кто идет?

То были местные крестьяне, никогда не видевшие генерала и охранявшие эту важную позицию.

Тюрр и Гарибальди назвали себя, вызвав у пиччотти огромную радость.

С высоты горы Пиццо дель Фико генерал и Тюрр могли видеть весь Палермо и различать войска, стоявшие лагерем на окрестных равнинах и на Дворцовой площади. Наметанным глазом Гарибальди определил, что численность этих войск никак не менее пятнадцати тысяч человек.

У него самого было семьсот пятьдесят бойцов, на которых он мог положиться!

Переведя взгляд в сторону Монреале, генерал смог увидеть корпус численностью от трех до четырех тысяч человек, на глазах у него тронувшийся с места.

Две роты двинулись по тропе, ведущей к Кастеллаччо, а один батальон, две пушки и несколько кавалеристов вышли на дорогу, ведущую к Мизероканноне.

Пройдя около двух миль, королевские войска сделали привал.

Вечером между ними и пиччотти произошла стычка, в ходе которой последние упорно обороняли свои позиции.

Ночь прошла в перестрелках между неаполитанцами и пиччотти.

На другой день, на рассвете, генерал поднялся на холм, вокруг которого змеится дорога из Пьяны в Парко.

Вновь устремив взгляд на королевские войска, он увидел, что отряды, вышедшие накануне из Монреале, значительно продвинулись вперед и угрожают окружить его левое крыло.

Одновременно он заметил войска, двигавшиеся к Парко из Палермо.

Генерал мгновенно улавливает намерения противника и приказывает Тюрру убрать пушки с огневой позиции, послать генуэзских карабинеров на левое крыло, придав им пиччотти в качестве поддержки, и сосредоточить в одном месте все остальные силы.

Затем, пока Тюрр выполняет приказ, сам он, не теряя времени, вместе с гидами и несколькими адъютантами выезжает на дорогу в Пьяну.

Между тем с другой стороны горы, оттуда, где находились карабинеры, начинает слышаться ружейная пальба; атакованные войсками, численность которых втрое превышает их собственную, они героически обороняются, но, покинутые пиччотти, обратившимися в бегство и мелькающими на дороге, вынуждены отступить к вершине горы.

Видя это и не дожидаясь новых распоряжений генерала, Тюрр посылает 8-ю и 9-ю роты на соединение с карабинерами; поскольку артиллерию отправить тем же путем невозможно, он оставляет охранять ее две роты и переводит пушки в боевое положение прямо на дороге.

В итоге артиллерия и две приданные ей роты образуют правое крыло этой новой позиции.

В два часа пополудни, по-прежнему следуя вдоль гребней гор, генерал прибывает в Пьяну, дает отдых своим бойцам, а вечером созывает на совет полковников Тюрра, Сиртори и Орсини, а также государственного секретаря Криспи.

— Вы видите, — говорит им генерал, — что наш корпус вынужден двигаться по немыслимым дорогам, все время находясь под угрозой фланговых нападений со стороны противника, который в десять раз многочисленнее нас. Стало быть, необходимо отвести подальше от нас как можно больше королевских солдат. Если мы отправим пушки в Корлеоне, то вполне вероятно, что противник, обманутый этим маневром, разделит свои силы и тем самым облегчит наше продвижение к Палермо.

Предложение генерала было одобрено, и Орсини вместе с артиллерией, обозом и конвоем из пятидесяти бойцов выдвинулся на дорогу в Корлеоне.

До тропы, на которую решил свернуть генерал, нужно было пройти около полумили, и все это расстояние небольшое войско преодолело, следуя за артиллерией.

Подойдя к этой тропе, уходящей влево от дороги, в сторону Маринео, основные силы гарибальдийцев двинулись по ней, отделившись от артиллерии, которая продолжила путь к Корлеоне.

Стояла великолепная ночь, сверкала луна, небо было расшито алмазами; Тюрр, как всегда, ехал подле генерала, как вдруг тот, сняв шляпу и улыбаясь еще шире, чем обычно, сказал ему:

— Друг мой, у каждого есть свои причуды, и я в этом отношении не составляю исключение. В детстве, услышав, что всякий человек имеет свою звезду, я стал искать и, думается, распознал ту, что направляет мою судьбу. Смотри: видишь вон там созвездие Большой Медведицы? Так вот, чуть левее Большой Медведицы, самая яркая из вон тех трех звезд, это и есть моя; в небесной азбуке она носит имя Арктур.

И генерал замер на месте, устремив глаза в небо.

Тюрр проследил за его взглядом и увидел сиявшую ослепительным блеском звезду.

— Что ж, если это ваша звезда, генерал, — промолвил он, — то она благоприятствует нам и мы войдем в Палермо.

Однако в том положении, в каком находилось их небольшое войско, ничто не заставляло верить, что предсказание Тюрра сбудется. Многочисленный неаполитанский корпус двигался в это время в сторону Пьяна деи Гречи, а в самом Палермо осталось восемнадцать тысяч солдат и сорок орудий, чтобы оборонять город.

Около полуночи гарибальдийцы углубились в лес и встали там лагерем.

Утром, в четыре часа двадцать пять минут, они продолжили путь в Маринео и прибыли туда около семи часов утра.

В Маринео они оставались весь день.

Вечером корпус двинулся в Мизельмери и прибыл туда в десять вечера.

Тюрр и полковник Карини приехали туда раньше, чтобы подготовить расквартирование бойцов.

Ночь прошла без всяких происшествий.

В Мизельмери гарибальдийцы застали нескольких членов палермского комитета Сицилийской свободы и Ла Мазу с двумя или тремя тысячами пиччотти.

Генерал уведомил членов комитета о своем намерении атаковать город ранним утром 27 мая, у ворот Термини.

Тюрр, зная, что в Палермо находится его соотечественник, полковник Эбер, корреспондент газеты «Таймс», попросил этих господ предупредить его о приближении гарибальдийцев, дабы он прибыл в Мизильмери и оказался в числе тех, кто вступит в город; таким образом, он смог бы дать газете «Таймс» точный отчет о захвате Палермо.

На протяжении всей ночи никто не смыкал глаз.

В четыре часа утра генерал сел на лошадь и, сопровождаемый Тюрром, Биксио, Миссори и несколькими адъютантами, отправился осматривать бивак Ла Мазы, расположенный в Джибильроссе.

Там он провел смотр пиччотти, а затем взобрался на гору, чтобы еще раз взглянуть на Палермо.

В тот же день легионеры встали лагерем между Мизильмери и Джибильроссой.

Вечером все построились на плато Джибильроссы в следующем порядке.

Гиды под начальством капитана Миссори и три бойца из бригады Альпийских охотников, в совокупности тридцать два человека, составили авангард, командование над которым принял на себя храбрый полковник Тюкёри.

За ним расположился отряд пиччотти.

Затем батальон Биксио.

Затем генерал со своим штабом, а позади него батальон Карини.

И, наконец, второму отряду пиччотти и интендантскому отряду предстояло замыкать колонну.

Всего набралось семьсот пятьдесят бойцов из бригады Альпийских охотников и две или три тысячи пиччотти против восемнадцати тысяч королевских солдат.

VII

СЧАСТЛИВЫЙ ПАЛЕРМО

Палермо, 17 июня.

Прямого пути, по которому можно было бы идти на Палермо, не существовало. Гарибальдийцы спустились в глубокий овраг и по нему добрались до долины, имеющей выход на главную дорогу в Палермо. Было одиннадцать часов вечера.

Подойдя к дороге, бойцы авангарда делают привал и оборачиваются: пиччотти, которые должны были поддерживать их, исчезли; авангард останавливается и дожидается подхода колонны.

Сигнала тревоги в горах, в итоге оказавшегося ложным, было достаточно, чтобы пиччотти обратились в бегство.

Примерно два часа ушло на то, чтобы перестроить колонну, в которой осталось теперь не более тысячи трехсот или тысячи четырехсот бойцов.

Было пол второго ночи; колонна находилась в трех милях от города.

В сомкнутом строю гарибальдийцы двигаются дальше, пока не доходят до аванпостов неаполитанцев; в половине четвертого утра они сталкиваются с ними; солдаты раза три стреляют из ружей и отступают к соседнему дому, заполненному их товарищами.

Однако этих трех выстрелов оказывается достаточно для того, чтобы рассеять две трети оставшихся пиччотти.

Авангард, состоящий, как мы уже говорили, из тридцати двух бойцов, доходит до Адмиральского моста, переброшенного через пересохший горный поток, обнаруживает, что мост обороняют триста или четыреста солдат, и решительно нападает на них, прячась по обе его стороны и позади придорожных деревьев.

Завязывается рукопашная схватка, настолько тесная, что один из командиров добровольцев, капитан Пива, с помощью своего шестизарядного револьвера выводит из строя четырех неаполитанских солдат. Миссори зовет на помощь полковника Биксио.

Биксио устремляется к нему вместе с 1-м батальоном; видя, что пиччотти обращаются в бегство, Тюрр бросает вперед 2-й батальон. Адмиральский мост взят в штыки.

Королевские солдаты бросаются врассыпную и бегут направо; но в этот момент гарибальдийцев атакует мощная колонна.

Чтобы остановить эту колонну, Тюрр посылает навстречу ей три десятка бойцов, в то время как остальные легионеры, взяв штыки на изготовку, продолжают беглым шагом продвигаться вперед.

Королевские солдаты отступают по улице Страдоне ди Сант’Антонино; эта улица, обставленная с обеих сторон домами, под прямым углом пересекает Виа ди Порта Термини, по которой идут в наступление легионеры; неаполитанцы ставят прямо на ней две пушки и поливают ее картечью.

В этот момент вслед за Тюрром появляется генерал, которого сопровождает полковник Эбер, и как раз в этот момент, получив смертельное пулевое ранение, падает как подкошенный полковник Тюкёри.

На несколько мгновений колонна останавливается в десяти шагах от поперечной улицы; гид Нулло первым пересекает ее, держа в руках знамя, цвета которого символизируют национальную независимость; за ним тотчас следуют Дамьяни, Бецци, Манчи, Транкуиллини и Дзасьо.

Мало-помалу вся колонна оказывается по другую сторону улицы, перебегая ее на глазах у генерала, рискующего попасть под огонь тем более, что, побуждая своих бойцов идти вперед, сам он сидит верхом.

Те из них, что первыми преодолевают перекресток, вместе с двумя сотнями добровольцев рассыпаются по улицам, прилегающим к воротам Термини. Нулло, Дамьяни, Манчи, Бецци, Транкуиллини и Дзасьо проникают до Фьера Веккьи, то есть от ворот Термини им удается продвинуться на триста шагов вперед.

Между тем легионеры застают дома закрытыми, а улицы безлюдными; лишь когда под картечным огнем генерал добирается до Фьера Веккьи, он встречает там около десятка членов Палермского комитета.

Таким образом, эта горстка людей, от силы две сотни человек, рассредоточившись по пространству около километра в обхвате, в невероятном порыве оттеснила всех, кто оказался перед ней, то есть, возможно, три или четыре тысячи солдат!

Прибыв на Фьера Веккью, генерал приказывает строить баррикады. В ответ на призывные крики жители в конце концов подходят к окнам; им кричат: «Бросайте тюфяки!»

В ту же минуты из всех окон начинают дождем падать тюфяки; их сваливают в кучи, устраивая заслоны в тех местах, которые более всего простреливаются пушками.

Тем временем на улицах начинают появляться отдельные горожане. Их побуждают поднять в городе восстание, но добиться от них не удается ничего, кроме ответа: «У нас нет оружия!»

Вслед за генералом и первой горсткой бойцов в Палермо вступают остальные легионеры. Тотчас же они идут в наступление на Виа Толедо и Виа Македа и оттесняют в сторону Королевского дворца и ворот Македа неаполитанских солдат, которые полагают, что имеют дело с противником втрое сильнее, чем это было в действительности.

На улицах немедленно начинают сооружать баррикады из повозок.

Генерал располагается на площади Пьяцца Болонья.

В этот момент со стороны моря и дворца начинается бомбардирование.

8-я рота и генуэзские карабинеры атакуют Дворцовую площадь, двигаясь по Виа Толедо и улочкам, выходящим на эту площадь.

Однако под натиском превосходящих сил противника они вынуждены отступить.

Генерал переводит свою штаб-квартиру в Палаццо Преторио.

Колонна неаполитанских солдат наступает по Виа Толедо и до площади Пьяцца Болонья ей остается пройти лишь шагов пятьдесят; несколько пиччотти и два десятка легионеров укрываются за баррикадой и останавливают солдат, в то время как еще два десятка бойцов обходят их справа и ударяют им во фланг и в тыл.

Солдаты не могут устоять и обращаются в бегство.

Между тем на протяжении всего дня ведутся местные бои; самые жаркие происходят в Альбергерии.

Капитан Кайроли, командир 7-й роты, состоящей из студентов, тяжело ранен; к вечеру уже подсчитывают потери.

На второй день Миссори и капитан Децца оборачивают на пользу себе то, что взрыв бомбы в Альбергерии, прямо посреди баррикады, за которой засели солдаты, на несколько минут останавливает ружейный огонь.

Именно там подразделение 7-й роты, двадцать пять человек, в течение суток сдерживают продвижение неаполитанцев.

На второй день повторяются подвиги первого дня: легионеры доходят до ворот Македа и перерезают противнику пути сообщения между морем и дворцом.

На протяжении этих двух дней Сиртори совершает чудеса храбрости и проявляет необычайное хладнокровие.

Утром третьего дня королевские войска пытаются отвоевать утраченные позиции, но город уже ощетинился каменными баррикадами и атаки врага отбивают повсюду.

На рассвете третьего дня генералу докладывают, что пиччотти захватили пушку у ворот Монтальто.

Гарибальди, сомневаясь в геройстве пиччотти, приказывает Миссори проверить сообщение и занять указанную позицию, а если собственных сил не хватит, запросить подкрепление.

В сопровождении нескольких легионеров Миссори отправляется к монастырю Аннунциаты и застает там пиччотти, сражающихся с королевскими солдатами.

Никакой пушки они не захватили, но дерутся храбро, воодушевляемые примером фра Джованни, который непоколебимо стоит под огнем, сжимая в руках распятие.

Миссори берет на себя руководство боем и захватывает монастырь Аннунциаты, господствующий над Монтальто.

Королевские солдаты, несмотря на значительное подкрепление, которое они получают, вновь отброшены; легионеры и пиччотти выходят из монастыря и укрываются в бастионе Монтальто.

Миссори пишет генералу донесение, чтобы опровергнуть известие о захвате пушки, но при этом сообщает, что бастион взят, и просит подкрепление.

Между тем фра Джованни приближается к противнику на расстояние в двадцать шагов и обращается с проповедью к солдатам, призывая их к братству.

В ответ на проповедь фра Джованни неаполитанский капитан берет из рук солдата ружье и стреляет из него в монаха.

Распятие фра Джованни разлетается на куски в шести дюймах над его головой, но один из пиччотти стреляет в капитана, и тот, получив пулю в лоб, валится как подкошенный.

Бойцы бросаются вперед; пиччотто, убивший капитана, завладевает его шпагой; фра Джованни предъявляет права на портупею, опоясывается ею и, заткнув за пояс конец разломанного распятия, произносит: «Я помещаю крест там, где был меч!»

В этот момент две неаполитанские роты выходят из Королевского дворца и атакуют Монтальто. Пиччотти поспешно отступают; Миссори вынужден оставить бастион и снова укрыться в монастыре.

К счастью, в ту же минуту появляется Сиртори с подкреплением, посланным генералом. Он выставляет вперед тридцать пять своих бойцов и останавливает дальнейшее наступление неаполитанцев; завязывается еще более ожесточенный бой, монастырь бомбардируют и обстреливают из пушек, но в итоге солдаты вынуждены отступить.

Бастион Монтальто отвоеван.

Понимая всю важность этой позиции, несущей угрозу Королевскому дворцу, полковник Сиртори немедленно посылает за дюжиной генуэзских карабинеров и двумя десятками легионеров и ставит их позади соседнего дома, откуда они своим огнем помешают солдатам начать новую атаку на бастион.

Но, получив очередное подкрепление, неаполитанцы идут в наступление в третий раз, привозят на левый фланг две пушки и продолжают метать гранаты.

Наконец, спустя час, огонь генуэзских карабинеров заставляет пушки смолкнуть, и неаполитанцы, вновь получив отпор, оставляют поле боя.

Миссори покидает монастырь и направляется к генералу, чтобы дать ему отчет об итогах сражения у Королевского дворца.

В этом бою особенно отличились полковник Сиртори, капитаны Децца, Мосто и Миссори. Своим замечательным самообладанием обратил на себя внимание майор Ачерби, под ураганным огнем противника сооружавший баррикады.

В тот момент, когда генерал намеревался сесть за стол, пригласив перед тем присутствующих офицеров последовать его примеру, ему доложили, что королевские войска выбили отряд Сант’Анны с позиции, которую он занимал возле кафедрального собора, и идут в наступление, причем никто не может остановить их.

Поднявшись из-за стола, генерал произносит:

— Что ж, господа, тогда остановим их мы.

Пешком, в сопровождении Тюрра, своего неразлучного друга Гусмароли, своих офицеров и десятка гидов, забирая с собой всех легионеров, попадавшихся ему по пути, он отправляется на место сражения и действительно видит там неаполитанцев, завладевших тремя баррикадами, и обратившихся в бегство пиччотти.

Тотчас же, прямо под огнем неаполитанцев, легионеры возводят новую баррикаду; боец, стоящий по левую руку от генерала, получает пулю в голову и падает; генерал пытается поддержать его, но тот уже мертв.

Солдаты, подвергшись мощной атаке, покидают первую баррикаду, и ее тут же захватывают легионеры.

Отступая, неаполитанцы поджигают два дома; но горстка пиччотти, которых ведет за собой лично генерал, наносят солдатам удар во фланг и окончательно обращают их отступление в беспорядочное бегство.

К концу третьего дня гарибальдийцы стали хозяевами почти всего города.

В течение этих трех дней и этих четырех ночей они не имели ни минуты отдыха, ибо сигналы тревоги звучали беспрерывно; бойцы почти не ели, совсем не спали и все время сражались.

На четвертый день, действуя через посредство английского адмирала, неаполитанский генерал Летиция предложил начать переговоры о перемирии.

Около часа дня Гарибальди, его сын Менотти и капитан Миссори отправились на берег моря; был отдан приказ приостановить всюду огонь, но, когда они проходили возле Кастеллаччо, раздались два выстрела и пули просвистели у виска генерала.

На берегу моря Гарибальди и его спутники ожидали прибытия генерала Летиции, в целях большей безопасности потребовавшего, чтобы его сопровождал майор Ченни, адъютант генерала.

В шлюпку, посланную английским адмиралом, сели оба генерала и сопровождающие их офицеры.

Переговоры состоялись в каюте английского адмирала, в присутствии самого адмирала, а также французского, американского и неаполитанского адмиралов.

Итогом встречи стало заключенное на двадцать четыре часа перемирие, в течение которого неаполитанцы могли перевезти своих больных и раненых на корабли и снабдить продовольствием солдат в Королевском дворце.

По истечении срока перемирия боевые действия должны были возобновиться; однако на другой день, в одиннадцать часов утра, неаполитанцы попросили продлить перемирие на четыре дня, чтобы генерал Летиция мог отправиться в Неаполь и посовещаться с королем.

По возвращении генерала перемирие было продлено на неопределенное время, и он снова отправился в Неаполь.

После этой второй поездки были подписаны окончательные условия капитуляции Палермо.

Утром того дня, когда должна была начаться эвакуация королевских войск, неаполитанцы потребовали обеспечить им охрану на пути от Королевского дворца и Фьера Веккьи до берега моря.

У Фьера Веккьи им предоставили в качестве конвоя трех гидов и штабного капитана; солдат было от четырех до пяти тысяч.

У Королевского дворца им предоставили четырех гидов и майора Ченни; солдат было четырнадцать тысяч.

По свидетельству самого командования королевской армии, всего в Палермо было двадцать четыре тысячи солдат.

Итак, все было кончено, королевскую армию изгнали из Палермо, и Сицилия была навсегда потеряна для короля Неаполя.

Но мало того, что ее изгнали, ей, если воспользоваться терминами капитуляции, еще и позволили уйти на почетных условиях!

Посмотрим, чем они заслужили эти почетные условия.

Двадцать четвертого мая, то есть в тот день, когда стало известно, что Гарибальди приближается к Палермо, по всем улицам города были развешаны афиши, обещавшие жителям, что, если только они запрутся у себя дома, опасаться им нечего.

Вот почему, дойдя до Фьера Веккьи, Гарибальди увидел все двери и окна затворенными.

Мы уже сказали, в какой момент началось бомбардирование; оно длилось три дня; только за один из этих дней на город обрушилось две тысячи шестьсот бомб.

Нацелены удары были главным образом на общественные здания, благотворительные учреждения и монастыри.

Из своего окна я насчитал следы тридцати одного попадания ядер в очаровательную колоколенку кафедрального собора Палермо.

Десять или двенадцать дворцов, в том числе дворец князя ди Карини, посла в Лондоне, и дворец князя ди Куто, были разрушены до основания.

Полторы тысячи домов были разворочены от крыши до подвала, и ко времени нашего приезда в город они еще дымились.

Весь квартал, расположенный возле ворот Кастро, был разграблен; его жители были обворованы, убиты или раздавлены обломками домов.

В городе устроили настоящую облаву на девушек, их притащили в Королевский дворец, где находилось четырнадцать тысяч солдат, и продержали там десять дней и десять ночей.

Это общая картина; теперь перейдем к подробностям.

Неаполитанский капитан Скандурра, на глазах которого упал раненный в плечо гарибальдиец, вышибает дверь кофейни, хватает там бутылку винного спирта, выливает ее содержимое на раненого и поджигает спирт.

Гарибальдиец сгорел бы заживо, если бы капитан Скандурра не получил в голову пулю, убившую его наповал.

В Альбергерии, где в итоге насчитали около восьмисот убитых жителей, утром 27 мая королевские солдаты вламываются в один из домов и застают там семью, состоящую из отца, матери и дочери.

Они убивают отца и мать, а юную девушку, которую зовут Джованнина Сплендоре, хватает капрал и утаскивает ее с собой как свою долю добычи; с солдатами сталкивается капитан Прадо, видит залитую кровью девушку, всю в слезах, отбирает ее у капрала и отводит в дом маркиза ди Мило.

Она была настолько испугана, что потеряла дар речи.

В том же квартале солдаты вышибают дверь дома и обнаруживают там отца, мать и двух малышей: один четырехлетний, другой восьмимесячный; тот, что четырех лет, стоит рядом с ней, а восьмимесячного она кормит грудью.

Неаполитанцы убивают отца, поджигают дом, бросают четырехлетнего ребенка в огонь, вырывают восьмимесячного ребенка из рук матери и вслед за отцом отправляют на тот свет. Мать, обезумев от горя, кидается на солдат. Они закалывают ее штыками.

В другом доме они обнаруживают мать и трех детей и заставляют бедную женщину отдать им то немногое, что у нее есть; после чего они выходят из дома, заперев в нем всю семью, и поджигают его.

Солдаты врываются в дом призрения цыганок, насилуют всех женщин, затем закрывают двери и поджигают его.

Ни одной женщине не удалось ускользнуть.

Неаполитанцы поджигают три женских монастыря: Санта Катерина, Бадия Нуова и Сетт’Анджели, и монахини спасаются, пробиваясь сквозь пламя. Вместе с генералом Гарибальди я посетил развалины этих трех монастырей; все священные сосуды, имевшиеся там, были украдены. В монастыре Бадия Нуова солдаты разрубили шею статуи Девы Марии, чтобы снять с нее коралловое ожерелье, и отломали ей палец, чтобы снять с него бриллиантовый перстень.

Все скромные пожитки монахинь были разбросаны по полу, и лишь их молитвенники по-прежнему стояли на своем месте на клиросе.

Позади больницы обнаружили тела восьми мужчин, утопленных во рву; их окунали головой в воду и держали так до тех пор, пока они не задыхались.

Майор Полицци заправлял поджогами в Колли и Сан Лоренцо и разграблением виллы Спина, где он незадолго перед тем обедал и расхваливал великолепное столовое серебро хозяев.

Неаполитанцы хотели заставить Антонию Ферраццу указать им убежище ее сына, состоявшего в одном из отрядов пиччотти, однако она отказалась сделать это; тогда они перевернули ее вверх ногами и облили серной кислотой.

На долю французов тоже выпали надругательства, грабежи и убийства.

Бартелеми Барж, живший в квартале Аккуа Санта, решил, что он обезопасит свой дом, повесив на нем трехцветный французский флаг; однако этот флаг вызывает возмущение у офицера, командовавшего солдатами на карантинном посту.

Бартелеми Барж получает приказ снять флаг, и, поскольку он не спешит повиноваться, неаполитанский трубач бросается к флагу, разрывает его и топчет ногами; слуга пытается защитить наш государственный символ, и его убивают, нанося ему удары ружейными прикладами.

Господин Фиро, учитель французского языка, пребывает в том же заблуждении, что и Барж, полагая, что наше знамя послужит ему защитой. Он водружает его у своего окна. Неаполитанские солдаты врываются в его дом, разрывают знамя, топчут его ногами и закалывают г-на Фиро штыками. У него осталось шестеро детей!

Все это происходит на глазах нашего консула, г-на Флюри.

VIII

ЧТО МЫ УВИДЕЛИ СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ

Палермо, 18 июня.

Поистине любопытное зрелище являют собой двадцать тысяч королевских солдат, имеющие под рукой сорок пушек, загнанные в пределы своих крепостей, казарм и кораблей и охраняемые восемью сотнями гарибальдийцев, которые дважды в день приносят им воду и еду.

Каждый день из Неаполя прибывают пароходы и увозят две или три тысячи солдат, выказывающих в ходе посадки неподдельную радость.

В первые два или три дня после нашего прибытия в Палермо я каждый вечер ложился спать с мыслью, что нас разбудит ружейная пальба; мне казалось невозможным, чтобы эти двадцать тысяч солдат, запертые за обычной деревянной оградой и осведомленные о малочисленности своих врагов, не возымеют желание учинить кровавый реванш.

Но ничего такого не происходит; сегодня в городе остается не более трех или четырех тысяч солдат, которые вот-вот покинут его тем же путем, что и все предыдущие; как только уедет последний из них, сицилийские узники, удерживаемые в крепости Кастеллаччо, будут отпущены на свободу.

По мере того как солдаты покидают город, высота и ширина баррикад уменьшаются; их охраняют лишь подростки в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, вооруженные пиками.

Из этих подростков сформирован отряд численностью около двух тысяч человек.

Во время обороны Римской республики у Гарибальди было рота, именовавшаяся Ребячьей: самому старшему по возрасту солдату из этой роты было пятнадцать лет; в Веллетри, находясь под командованием Даверио, она творила чудеса.

Пиччотти наводнили улицы; то и дело слышится надсадный рокот продырявленного барабана: это либо с севера, либо с юга, либо с востока, либо с запада прибыл очередной отряд пиччотти и он вступает в город, располагая своим барабанщиком, своим знаменем и своим монахом — капуцином или францисканцем — с ружьем за плечом.

Чудится, будто вернулись времена Лиги.

Каждую минуту раздается выстрел: это в неопытных руках само собой стреляет какое-нибудь ружье, пуля которого вдребезги разбивает оконное стекло или пробивает насквозь стену, и так, впрочем, уже изрядно поврежденную.

На третий день после нашего прибытия Гарибальди покинул дворец Сената и перебрался в Королевские дворец, намереваясь занять там покои, смежные с моими; но, когда он попал в эти покои, они показались ему чересчур обширными, и он обосновался в небольшом павильоне, находящемся в конце террасы, а весь второй этаж оставил мне и моим спутникам.

В итоге в нашем распоряжении оказалось восемнадцать комнат на одном этаже.

С тех пор как Гарибальди поселился в Королевском дворце, дважды в день является оркестр, чтобы устроить под нашими окнами концерт.

Но, поскольку оркестров два (один принадлежит национальной гвардии, другой — легионерам), тот, что приходит первым, располагается под окнами Гарибальди, а опоздавший — под моими.

Затем, исполнив весь свой репертуар, оркестр, игравший для Гарибальди, переходит под мои окна, а тот, что играл для меня, переходит, со своей стороны, под окна Гарибальди.

С самого рассвета Дворцовая площадь заполняется добровольцами, которых учат военному делу; спать под шум, издаваемый ими, совершенно невозможно.

Сицилийцы — самый крикливый народ на свете после неаполитанцев, хотя, быть может, в этом отношении они даже опережают их. Говорливость пиччотти приводит в отчаяние славного английского полковника, поступившего на службу в войско Гарибальди и взявшегося обучить двести или триста рекрутов.

Бедный инструктор воспринимает сицилийцев всерьез. Позавчера он был категорически настроен расстрелять командира сторожевого поста, который неожиданно ушел с него и увел с собой всех часовых, выставленных перед королевскими казармами и фортами.

Командиром поста, само собой разумеется, был пиччотто.

Тюрру было крайне трудно втолковать английскому полковнику, что нельзя предъявлять к этим доморощенным солдатам те же требования, что и к настоящим военным.

Поскольку бойцы Гарибальди облачены в красные блузы, красный цвет вошел в моду и цены на все красные ткани увеличились вдвое. Обычная хлопчатобумажная рубашка красного цвета стоит сегодня пятнадцать франков.

В итоге улицы и площади Палермо похожи на обширное маковое поле.

Вечером в каждом окне, рядом с зелено-красно-белым флагом, выставляют по два фонаря, и это придает городу совершенно поразительный вид, если смотреть на него со стороны площади Четырех Углов, то есть с середины креста, образуемого улицами Виа Толедо и Виа Македа. Кажется, будто четыре огненные реки выходят из одного и того же источника.

В Королевском дворце генералу подают еду слуги бывшего вице-короля, жаждавшие восстановить ради Гарибальди традиции княжеского стола; однако он заявил им, что желает иметь на обед лишь похлебку, тарелку с мясом и тарелку с овощами.

Лишь с определенным трудом ему удалось донести до слуг эти правила умеренности в еде.

Его крайне раздражает, что сицилийцы волей-неволей величают его «ваше превосходительство» и норовят во что бы то ни стало поцеловать ему руку.

Цены здесь на все несусветные; кажется, что ты находишься в Сан-Франциско, в золотые дни Калифорнии; куриное яйцо продается за четыре су, фунт хлеба — за шесть, фунт мяса — за тридцать. И примите во внимание, что в Палермо фунт содержит всего двенадцать унций.

Вчера мы бродили по разрушенным кварталам города, и две бедные женщины показали нам буханку хлеба, только что купленную ими.

— И как подумаешь, — жаловались они, — что вот за это пришлось отдать целое тари!

Каждое утро у дверей Королевского дворца происходит раздача хлеба и денег.

Эта забота возложена на адъютантов Гарибальди, и они выполняют ее по очереди.

Суеверные жители города пребывают в полном изумлении: их морил голодом католический вице-король и кормит отлученный от Церкви генерал.

Правда, фра Джованни объясняет им это на свой лад, заявляя, что Пий IX — Антихрист, а Гарибальди — Мессия.

Со вчерашнего дня ходят упорные слухи, что королевские войска покинули Катанию; если это правда, у них осталось лишь два опорных пункта в Сицилии: Сиракуза и Мессина.

Гарибальди готовит экспедицию во внутренние области острова; командовать ею будет полковник Тюрр.

Все ожидают со дня на день Медичи с обещанными двумя с половинами тысячами добровольцев. Вместе с генералом они будут оборонять Палермо, в то время как Тюрр отправится выполнять возложенное на него поручение. Если они задержатся, Тюрр все равно выступит в поход, а генерал будет охранять Палермо, имея под своим командованием триста или четыреста бойцов.

Генерал мог бы охранять Палермо и один, ибо одного его имени достаточно для того, чтобы удерживать королевские войска на почтительном расстоянии.

На фоне всего этого совершаются отдельные акты мести; время от времени слышится крик: «Биге!! БигсП» («Крыса! Крыса!»)

Так в простонародье называют сбиров.

Тотчас же сбегаются все; звучит наполненный болью крик, и человек падает; никто не знает, сбир это или не сбир, а человек уже мертв.

В первые дни после вступления Гарибальди в Палермо к нему приводили сбиров, чтобы он учинял над ними расправу; но после битвы, как и все великие победители, Гарибальди был настроен благодушно; он не только отпускал этих мерзавцев, но еще и давал им охранную грамоту; видя это, жители Палермо стали расправляться с ними самостоятельно.

Но, сопоставляя шесть или восемь растерзанных сбиров с более чем тысячью жителей Палермо, убитых, сожженных, замученных неаполитанскими солдатами, приходишь к выводу, что месть народа удерживается в весьма узких пределах.

Впрочем, я излагаю вам доводы как за, так и против, дабы вы были в курсе того, что происходит на самом деле. Здесь сталкивается столько различных интересов, и каждый преувеличивает злодеяния своего врага. Что же касается меня, то, испытывая сочувствие, но не питая ненависти, я могу описывать события в том самом виде, в каком они происходят у меня перед глазами.

Я рассказал вам почти все, что можно было рассказать о Палермо в этот момент.

В моих следующих письмах я расскажу вам о том, что происходит во внутренних областях Сицилии и каковы подлинные настроения ее жителей; дело в том, что я и мои спутники решили сопровождать полковника Тюрра в его экспедиции.

Шхуна, пройдя через Мессинский пролив, будет ждать нас в Джирдженти.

Пересекая Сицилию в 1835 году, я пересекал ее в сопровождении главаря грабителей, получившего десять пиастров за то, чтобы он охранял меня.

Теперь я намерен пересечь ее с эскортом из двух тысяч бойцов, намеренных освободить остров от двух его бед — грабителей и Бурбонов.

Решительно, налицо шаг вперед, и я все больше и больше придерживаюсь моей системы взглядов, основанной на вере в политику Провидения, которая, к счастью, являет собой полную противоположность людской дипломатии.

* * *

19 июня, утро.

Только что приходил полковник Тюрр, чтобы сообщить мне две новости, которые удержат нас в Палермо до завтрашнего вечера.

Первая касается прибытия Медичи и двух с половиной тысяч его бойцов.

Сегодня он уже в Партинико, а завтра будет в Палермо; он доставил две тысячи ружей. Гарибальди только что сел в коляску и отправился навстречу Медичи.

Вторая новость заключается в том, что завтра Палермо покинут последние королевские солдаты и на свободу будут выпущены шестеро узников: князь Пиньятелли, барон Ризо, князь Нишеми, князь Джардинелли, падре Оттавио Ланца и маркиз ди Сан Джованни, часть из которых изъявили желание присоединиться к нашей экспедиции.

Эти шесть человек, как сказал нам вчера Гарибальди, обошлись Сицилии в шесть миллионов. В самом деле, если бы эти шестеро не находились в руках неаполитанцев, можно было бы навязать противнику куда более жесткие условия капитуляции, чем это было сделано.

Благодаря прибытию Медичи наш экспедиционный корпус будет состоять не из двух тысяч бойцов, а из четырех тысяч.

* * *

19 июня, вечер.

Мы сидели за столом, как вдруг сильный шум, послышавшийся снаружи, заставляет нас всех броситься к балкону.

Громадная толпа выплескивается с Виа Толедо и с воплями, гиканьями и злобным свистом движется в сторону дворца.

Вначале нам удается различить лишь четырех гарибальдийцев, суетливо пытающихся защитить какого-то человека, да и то различаем мы их лишь потому, что они одеты в красное.

Наконец, по мере того как они приближаются, среди них удается разглядеть какого-то человека, которого тянут за веревку, привязанную к его шее.

Как только беднягу приводят ко дворцу, мы спускаемся вниз и оказываемся там в ту самую минуту, когда его поднимают и заталкивают внутрь через окошко привратницкой.

Это Молино, тот самый сбир, который вечером 4 апреля вместе с двумя монахами, фра Игнацио и фра Микеле, донес на Ризо.

Толпа опознала сбира и уже готова была растерзать его на куски, как вдруг, к счастью для него, четыре гарибальдийца взяли его под защиту и, чему мы стали свидетелями, препроводили во дворец.

Завтра Гарибальди вернется и выскажется относительно его участи. Спасти его от расстрела будет крайне трудно.

Двух главных сбиров зовут Соррентино и Дуке. Во время переговоров о капитуляции им удалось пересечь весь город, переодевшись неаполитанскими солдатами; теперь они находятся в Кастеллаччо и уедут вместе с солдатами.

Они надеются, что Франциск II даст им пенсию и возведет их в дворянство.

Некий француз, который живет в Палермо и имя которого я не решаюсь назвать, опасаясь нежелательных для него последствий, привел ко мне одного беднягу, подвергавшегося мучениям.

Самая легкая из тех пыток, какие ему пришлось претерпеть, заключалась в том, что его скрутили в клубок и скатили с лестницы Королевского дворца, предварительно расставив по ней гвозди шляпками вниз и ножи острым краем вверх. И это была самая легкая из пыток, слышите? О прочих просто невозможно рассказывать.

Во время отступления королевских войск его сестра была изнасилована солдатами, которые затем обезглавили ее и бросили у дома ее нагое тело и отрезанную голову.

Тело и голову обнаружили и почтительно подобрали с земли генуэзские карабинеры.

Когда неаполитанцев послали сражаться с генуэзскими карабинерами, опытными стрелками, убивавшими любого из них с первого выстрела, солдаты врывались в дома, хватали женщин и девушек и, подгоняя штыками, вынуждали несчастных идти впереди них.

Уверенные в меткости своих выстрелов, карабинеры стреляли в промежутки между женщинами и поверх их голов.

Были женщины, раненные королевскими штыками, но не было ни одной, раненной генуэзской пулей.

Живой заслон не помог солдатам, и все они обратились в бегство.

Маркиза ди Сан Мартино рассказала мне вчера достаточно любопытную историю, в которой сошлись воедино три начала: грусть, бахвальство и гротеск.

Генерал Летиция — тот самый, кто поднял вопрос о перемирии с Гарибальди, а перед тем дал честное слово какому-то местному дворянину, что гарибальдийцы никогда не вступят в Палермо, — является однажды к герцогине ди Вилла Роза, с серьезным видом человека, которому уже пора писать завещание, ставит у ее ног чемодан и говорит ей:

— Герцогиня, я отбываю в крайне опасную экспедицию; если я вернусь, вы отдадите мне этот чемодан; если же я не вернусь, распоряжайтесь его содержимым так, как вам будет угодно.

Цель экспедиции генерала Летиции состояла всего лишь в ограблении загородного дома маркиза ди Паскуалино.

Возможно, вызывает удивление, что я называю имена героев этой забавной истории полностью, а не ограничиваюсь лишь их инициалами; но я всегда придерживаюсь мнения, что с некоторых людей недостаточно снимать маски: их надо срывать.

* * *

19 июня, полночь.

Я сижу и работаю, как вдруг раздается оживленная орудийная пальба: выстрелы следуют один за другим, причем беспорядочно, как если бы велся одиночный огонь.

Встав из-за письменного стола, я выхожу на балкон, где застаю всех своих товарищей. Они соскочили с постели; двое из них в наряде Юнии, трое других — в наряде Британика, Нерона и Нарцисса; в своих длинных панталонах с чулками я выгляжу самым одетым из всех.

Нам видны вспышки выстрелов и слышен их грохот.

Двое наших друзей берут в руки часы и, замеряя время, которое проходит между вспышкой выстрела и его звуком, приходят к выводу, что сражение, по всей видимости, происходит в пятнадцати или восемнадцати милях от нас, в открытом море.

Весь город просыпается и наполняется шумом; по всей линии сторожевых постов раздаются крики часовых.

Те, кто не верит в слово неаполитанцев — а число таких людей велико, — думают, что это противник, пользуясь заключенным перемирием и разборкой баррикад, пытается предпринять внезапное нападение на Палермо.

Другие полагают, что это какое-то сардинское судно, которое везет подкрепление живой силой и ружья, повстречалось в море с крейсирующим неаполитанским фрегатом и теперь уходит от погони.

Все печалятся, что Гарибальди нет в городе.

При этом никто не сомневается, что нарушение перемирия, заключенного в присутствии английского, американского и французского адмиралов, неизбежно подвергнет неаполитанцев риску сражения с десантными отрядами этих трех государств.

Но следует признать невероятным, что солдаты, которые, имея двадцатидвухкратное численное преимущество, отступили перед гарибальдийцами, теперь готовы нажить себе врагов в лице трех великих наций, и все ради того, чтобы попытаться отвоевать город, который они сами же добровольно покинули.

Я бегу будить майора Ченни, и он встает со словами: «Спокойствие!»

У него в комнате, а точнее, у его дверей я застаю герцога Делла Вердуру, городского претора, в полной растерянности примчавшегося во дворец.

Пока Ченни поднимается, я привожу претора на наш балкон, откуда видны отсветы выстрелов.

В самый разгар обмена мнениями один из присутствующих подает голос.

— Господа, — говорит он, — сегодня утром я завтракал у контр-адмирала Жеана, и в это время ему доложили, что английский корвет снялся с якоря, чтобы провести учебные стрельбы в открытом море. По-моему, вот этот корвет и проводит сейчас стрельбы.

Все начинаются смеяться при мысли, что вблизи города, только что подвергшегося бомбардированию, потерявшего за время этого бомбардирования от тысячи до полутора тысяч жителей и пребывающего в возбуждении весь день и в тревоге всю ночь, какой-то английский корвет надумал устроить учебные стрельбы в час ночи.

Между тем можно разглядеть воинские отряды, которые передвигаются во мраке огромной Дворцовой площади, охватывающей пространство около одного квадратного километра и освещенной лишь восемью масляными фонарями.

Я предлагаю подняться в наблюдательный пункт в самой верхней части дворца, откуда видно все море; однако после пятидесятого выстрела канонада стихает.

Какой-то всадник пересекает во весь опор площадь и останавливается у ворот дворца.

Все догадываются, что он доставил известия, и бросаются навстречу ему.

Выясняется, что английский адмирал призывает городские власти не беспокоиться: весь этот шум произвел его корвет, устроивший учебные стрельбы!

— Ну что? — с победоносным видом спрашивает тот из нас, чья догадка оказалась верна.

— Да, ничего не скажешь, мой дорогой! — отвечаю я. — Мне всегда было известно, что англичане крайне эксцентричны, но я не знал, что они настолько чокнутые.

Все снова ложатся спать, а я вновь принимаюсь за работу.

* * *

20 июня.

В десять часов прибыл Гарибальди.

Первым делом он отпустил на свободу сбира и выдал ему охранную грамоту. Горе любому, кого задержат!

В одиннадцать часов Луиджи Ла Порта, народный герой, прославленный партизанский вожак, который воюет начиная с 4 апреля, который первым присоединился к Гарибальди и бойцы которого, в отличие от всех других пиччотти, выстояли при Калатафими, пришел ко мне, предлагая присутствовать при освобождении узников.

Мы сели в коляску и направились к Молу.

По всей улице Толедо не было ни одного окна, которое не украшал бы флаг цветов независимости, и ни одной двери, на которой не висело бы следующей афиши, не нуждающейся в переводе:

«VOGLIAMO L’ANNESSIONE

AL

REGNO COSTITUZIONALE

DEL

Re Vittorio Emmanuele II»[9].

Балконы были заполнены женщинами и детьми из семей синьоров, как здесь говорят. Что же касается дверных порогов, крылец и портиков, то они по праву принадлежали простому народу.

Шпалера гарибальдийцев, пиччотти Hguerrigliferi[10], вооруженных ружьями всех образцов, от крепостного ружья с подсошкой до пистолетного ствола, прикрепленного к деревянной палке и стрелявшего при помощи фитиля, растянулась от Королевского дворца до Мола.

Кратчайшим путем должна была бы стать улица Толедо, однако напротив кафедрального собора ее перегораживали обломки дворца Карини, и такие же преграды затрудняли проезд еще в двух местах.

Так что приходилось ехать обходными путями.

В ста шагах от Мола мы услышали громкие крики, а затем вдруг увидели огромную толпу, которая неслась навстречу нам, пританцовывая, размахивая платками и крича:

— Да здравствует Италия!

Мы остановили коляску.

Особенно замечательно в народных празднествах подобного рода то, что всадники, лошади, пешеходы, люди вооруженные и люди безоружные, женщины, старики и дети теснятся, толкаются и пробиваются сквозь толпу в отсутствие всяких предварительных мер предосторожности, без жандармов, без полиции, без сбиров — и никаких несчастных случаев при этом не происходит.

В одно мгновение мы оказались среди двух или трех тысяч человек, которые были всего лишь авангардом людского скопища.

В центре его шел оркестр, наигрывавший народные мелодии Сицилии. Впереди оркестра, позади него, вокруг него плясали мужчины и женщины, а во главе всех прыгал и плясал какой-то священник, изображая царя Давида перед ковчегом завета Господня; следом за ними ехали пять экипажей, в которых находились бывшие узники и их семьи. Они были буквально завалены цветами, которые бросали им со всех сторон.

За ними следовала длинная вереница экипажей.

Мы присоединились к ней.

Как только узники вступили в город, послышались рукоплескания и оглушительные крики «Ура!».

Разразился пугающий, исступленный восторг, доведенный до высшей точки.

Все бросали цветы, все бросали букеты, а в конце концов стали бросать и флаги из окон.

Каждому экипажу досталось по флагу и даже по нескольку флагов.

Я протянул было руку, чтобы подхватить один из них, но Ла Порта сказал мне:

— Погодите, я дам вам свое знамя.

И, подозвав одного из своих guerriglièri, он распорядился:

— Пусть знаменосец принесет мое знамя.

Знаменосец примчался, и Ла Порта вручил мне знамя, пробитое тридцатью восьмью пулями.

В итоге, благодаря этому знамени, я оказался на положении почетного гостя.

Перед каждым скоплением людей, теснившихся на очередном крыльце, мне приходилось опускать знамя, которое женщины хватали обеими руками и целовали с тем жаром, какой сицилийки вкладывают во все, что они делают.

Мы проехали мимо женского монастыря.

Несчастные затворницы, прильнув к оконным решеткам, неистово кричали: «Да здравствует Италия!», яростно били в ладоши и, вне себя от радости, заламывали руки.

Шествие длилось более часа, сопровождаясь все возраставшим исступлением.

Наконец, вся эта огромная толпа докатилась до Дворцовой площади, где места хватило для всех.

Гарибальди ждал узников, стоя на галерее своего павильона, и, казалось, парил над всем этим шумом, как если бы уже достиг сфер безмятежного покоя.

Экипажи нырнули под сумрачную арку дворца.

Бывшие узники отправились благодарить своего освободителя, а я тем временем вернулся к себе.

Но стоило мне в сопровождении знаменосца отряда Ла Порты появиться на балконе, как раздались громкие крики «Ура!».

В этом празднестве, в котором было столько поэзии, воодушевленный народ принял в расчет поэта.

О, мои тридцать лет борьбы и трудов, будьте благословенны! И если Франция уготавливает своим поэтам лишь венец нищеты и посох изгнанника, то заграница приберегает для них лавровый венец и триумфальную колесницу!

Ах, если бы вы оба были со мною здесь, на этом балконе, вы, кого я ношу в своем сердце, дорогой Ламартин и дорогой Виктор Гюго, вам достался бы этот триумф!

Примите же свою долю этого триумфа, примите его весь целиком! Пусть самый ласковый ветерок Палермо донесет его до вас вместе с улыбками здешних женщин, с благоуханием здешних цветов!

Вы — два героя нашего века, два гиганта нашей эпохи. Я же, подобно незаметному guerriglièro Ла Порты, всего лишь знаменосец легиона.

Тем не менее, оставив два года тому назад свой след на Севере, я оставляю его сегодня на Юге. И это вам в моем лице рукоплещут повсюду от Эльбруса до Этны.

Оставайся же неблагодарной, Франция, это ты можешь, но всему остальному миру присуща признательность!

День вроде того, на каком я присутствую, случается не раз в году, не раз в столетие, а единожды за всю историю народа!

Выйдя от Гарибальди, узники нанесли визит мне, явившись со своими матерями, женами и сестрами.

Жена одного из них, баронесса Ризо, — дочь моего старого и верного друга Дю Алле, арбитра во всех делах чести.

* * *

20 июня, вечер.

Поистине, небесное правосудие существует.

На глазах у меня из улицы Толедо вываливается огромная людская толпа.

Человек пятьдесят в центре этой толпы держат в руках факелы и ударами ног катят перед собой какой-то бесформенный предмет, осыпая его бранью и освистывая; они проходят под моими окнами и пляшут вокруг этого предмета, причем каждый из них пинает его ногой.

Поль Парфе, Эдуар Локруа и несколько других моих спутников спускаются вниз, чтобы выяснить, что это за предмет.

Я остаюсь на балконе.

Так вот, знаете, что за предмет палермская чернь тащила если и не по грязи, то по пыли, осыпая его плевками и нечистотами?

То была голова, отколотая от статуи человека, который отравил моего отца; то была голова короля Фердинанда I!

Ощущает ли что-нибудь из этого, покоясь в своей королевской гробнице, тот, кто руководил резней в 99 году, на чьих глазах повесили Караччоло, Пагано, Чирилло и Элеонору Пиментель, на чьих глазах отрубили голову Этторе Карафе и кто был вынужден назначить постоянное жалованье палачу, ибо плата в двадцать пять дукатов, полагавшаяся тому за каждую казнь, разорила бы королевскую казну?..

* * *

В Палермо нет более ни одного неаполитанца, и мы располагаем теперь точными сведениями о численности королевской армии, вывезенной отсюда за прошедшую неделю.

В этой армии насчитывалось двадцать семь тысяч человек.

Поскольку могут заявить, что мы преувеличиваем жестокости, совершенные королевскими солдатами, приведем здесь официальный документ, который предоставил нам швейцарский консул, г-н Хирцель.

Мы воспроизводим этот документ, не меняя в нем ни слова; оригинал находится в наших руках.

Это письменное обращение к генералу Ланце, второму по властным полномочиям человеку в Палермо, и потому оно по необходимости составлено в той осторожной манере, какую дипломаты обычно соблюдают в своей переписке.

«Его Превосходительству генералу Ланце, наделенному полномочиями alter ego Его Величества в Сицилии.

Палермо, 2 июня 1860 года.

Ваше Превосходительство!

Уведомленный несколькими лицами о том, что Альберт Эйххольцер, по национальной принадлежности швейцарец, супруг донны Розы Бевилаккуа, проживающий по адресу: Пьяццетта Гранде, № 778, лавка № 22, на улице, ведущей от площади Пьяцца Балларо к воротам Кастро, по профессии виноторговец, имел несчастье стать жертвой ограбления и поджога; что его лавка и его склады были разграблены; что его двенадцатилетний сын, пытавшийся спастись от огня, был застрелен солдатами и что никто не может сказать, что сталось с остальными членами его семьи, я счел своим долгом навести справки лично и обратился к городским жителям, его соседям; однако никто не мог сказать мне ничего насчет этой семьи, если не считать предположений, что она была арестована королевскими войсками, но ничего более никому известно не было, и все догадки сводились к тому, что эта многочисленная семья была препровождена в монастырь белых бенедиктинцев, заперта в трапезной и заживо сожжена в огне, коему солдаты предали монастырь, перед тем как отступить к Королевскому дворцу.

Не в силах поверить в правдивость подобных сведений, я лично отправился в монастырь вышеназванных бенедиктинцев.

Следуя по кварталу, целиком обращенному в руины, среди сожженных домов, от развалин коих исходил зловонный дух, я спрашивал у всех встречных, что стало причиной подобных ужасов, и от каждого из немногих выживших обитателей этого несчастного квартала получал один и тот же ответ: все, что у меня перед глазами, это дело рук королевских войск, которые, будучи оттеснены со своего оборонительного пункта у ворот Монтальто и отступая к Королевскому дворцу, убивали всех, кто попадался им на пути.

Когда я подошел к монастырю белых бенедиктинцев, меня подвели к обширному помещению, служившему, как мне сказали, трапезной; там я застал людей, занятых переноской обгорелых трупов, являвшихся, как меня уверяли, телами обитателей домов по соседству, которых задержали и заперли в этом помещении королевские солдаты; после чего, разграбив монастырь и предав его огню, солдаты отступили. Я спросил у могильщиков, сколько трупов они уже унесли, и услышал в ответ: “Сорок”. Тогда я поинтересовался у них, сколько примерно им еще осталось унести, и они ответили мне: “Десятка два”.

Таким образом, шестьдесят человек было убито в одном только монастыре белых бенедиктинцев.

Посему я с величайшей тревогой обращаюсь к Вашему Превосходительству, имея целью получить какие-либо сведения о судьбе моего соотечественника, если он оказался задержан тогда вместе с остальными членами своей семьи, или всякие иные разъяснения в отношении участи этих несчастных, и подаю Вашему Превосходительству прошение от имени человечности и справедливости, требуя, по сему случаю, приказа Вашего Превосходительства как можно быстрее отпустить моего соотечественника на свободу, оставив за ним полное право на возмещение убытков, на которое он сможет притязать в более подходящее время.

Уполномоченный Швейцарской конфедерации

Г. К. Хирцель».

Возможно, это письменное обращение уполномоченного Швейцарской конфедерации сочтут малопоэтичным, но, думаю, никто не отважится назвать его неточным.

* * *

Наконец, с оркестром во главе, прибывает первый батальон пьемонтских добровольцев из дивизии Медичи; они превосходно вооружены и экипированы; по всему видно, что это люди с десятилетним боевым опытом.

Поскольку мы дожидались лишь их прибытия, наш отряд выступит, вероятно, сегодня вечером, либо, самое позднее, завтра.

IX

В ДОРОГЕ

Виллафрати, 22 июня.

Первую остановку после Палермо нашему отряду предстояло сделать в Мизильмери. Покидая столицу Сицилии, мы следовали тем самым путем, по какому шел Гарибальди, чтобы вступить в нее.

На подъезде к Адмиральскому мосту мы увидели три трупа сбиров, наполовину уже изгрызенные собаками, хотя сбиров убили не далее, чем накануне.

Вот здесь, у Адмиральского моста, и произошла, как уже было сказано, первая схватка между королевскими войсками и гарибальдийцами; именно здесь тридцать два патриота во главе с Тюкёри и Миссори атаковали четыреста королевских солдат и с помощью Нино Биксио и роты пьемонтцев — именно так именуют здесь всех добровольцев, какой бы нации они ни принадлежали, — выбили врага с его позиции.

Накануне моего отъезда из Палермо я получил следующее письменное подтверждение, которое явилось следствием совета, данного мною бывшим узникам:

«Сего дня, 20 июня 1860 года, в полк легкой кавалерии, коего я являюсь полковником, завербовались в качестве простых солдат синьоры: князь Коррадо ди Нишеми, барон Джованни Колобрия Ризо, князь Франческо Джардинелли, кавалер Нотарбартоло Сан Джованни.

Подписано: полковник Джулио Санто Стефано

из рода маркизов делла Черда».

За час перед тем я попрощался с Гарибальди, и, поскольку я поинтересовался у генерала, в каких точно выражениях было составлено его прошение об отставке, поданное им королю Пьемонта, он, отыскав в кипе бумаг копию этого прошения, вручил его мне. Вот текст прошения. Я располагаю его копией, снятой и подписанной самим Гарибальди.

«Genova, 26 novembre 1859.

Sono molto riconoscente alla Maestà Sua per l’alto onore della mia nomina a tenente generale; ma devo fare osservare alla Maestà Sua, che con ciò io perdo la libertà di azione colla quale potrei essere utile ancora nell’ Italia centrale ed altrove, e prego la Maestà Sua d’esser tanta buona di ponderare la giustizia delle mie ragioni, e sospendere, almeno per ora, la nomina suddetta.

Con affettuoso rispetto della Maestà Sua,

Sono il devotissimo,

GARIBALDI».[11]

Сколь отличен от этого возглас, вырвавшийся из самого нутра одного из наших маршалов: «Полагающееся мне жалованье отнимут у меня лишь вместе с моей жизнью!»

Перед отъездом из Палермо мы сделали групповую фотографию шести принцев, бывших узников, и великолепные портреты Тюрра и генерала. Когда я принес генералу предназначавшийся ему снимок, он попросил меня черкнуть под фотографией несколько слов на память о нашей дружбе.

Я взял перо и под портретом генерала написал следующие строки:

«Дорогой генерал!

Уберегитесь от неаполитанских кинжалов, станьте главой республики, умрите бедным, как Вы и жили, и величием Вы превзойдете Вашингтона и Цинцинната.

Алекс. Дюма.

Палермо, 20 июня 1860 года».

Наш небольшой отряд, состоящий из далеких от воинского ремесла солдат, весело следует за экспедиционной колонной.

Каждый из нас вооружен двуствольным ружьем и револьвером, и передвигаемся мы на двух реквизированных колясках.

Сверх того, граф Таска, один из самых богатых помещиков Палермо, пожелал самолично показать нам Сицилию; на протяжении двадцати льё мы сможем останавливаться в его замках, его домах и на его фермах, либо в домах его друзей.

У графа две кареты: одна для него, другая для его камердинера.

Единственное, чего следует по-настоящему опасаться на пути в Джирдженти или Сиракузу, — это грабители.

Когда королевские войска, изгнанные бойцами Гарибальди, оставили без охраны городские тюрьмы, заключенные, а почти все они были грабителями и убийцами, ожидавшими суда или отбывавшими наказание, бежали из тюрем и, полагая город не особенно безопасным для них местом, укрылись в горах.

И там, собравшись в банды по десять, по пятнадцать и даже по двадцать человек, они вернулись к своему прежнему промыслу, останавливая и грабя путешественников. Так что мы, вполне вероятно, могли не поладить с ними, ибо наш отряд не придерживался точь-в-точь маршрута колонны.

Так, к примеру, в первую ночь мы двинулись в путь в три часа утра.

Колонна же выступила в поход накануне, в пять часов вечера.

В шесть часов утра мы прибыли в Мизильмери; Тюрр уже находился там, но он был болен и лежал в постели. У него началась сильная кровавая рвота.

По этой причине легионеры возобновили свой путь лишь поздно вечером.

Что до нас, то мы выехали в три часа пополудни, чтобы приготовить расквартирование колонны в Виллафрати.

Мизильмери замечателен тем, что он стал первым городом Сицилии, восставшим после 4 апреля.

В Мизильмери было четыре неаполитанских солдата, восемь конных жандармов и восемь сбиров.

Жители Мизильмери начали с того, что выгнали их всех; затем они подняли итальянское знамя и ударили в набат.

Был учрежден повстанческий комитет.

Председателем комитета был избран дон Винченцо Румболо.

Заместителем председателя стал синьор Джузеппе Фидучча, в доме которого мы остановились на ночлег; дополняли состав этого революционного суда два священника: Пицца и Андолина.

Когда мне представили их, я узнал в Андолине того священника, что так лихо плясал перед экипажем с узниками в день их освобождения из Кастеллуччо.

Одиннадцатого мая, незадолго до боя у Адмиральского моста, местные повстанцы намеревались атаковать неаполитанский отряд, но слух о предстоящем сражении привлек настолько сильную вражескую колонну, что противостоять ей было немыслимо.

Они укрылись в горах.

Повстанцев было около двух тысяч.

Шестнадцатого мая в их лагерь явился Розолино Пило, предвестник Гарибальди; он ободрил всех, сообщив о скорой высадке генерала.

У него было с собой английское золото.

Наш хозяин обменял ему часть этого золота на сицилийские деньги.

Между тем прибыл Ла Маза, имея под своим командованием лишь триста или четыреста человек. Он собрал комитет, принявший решение, что Мизильмери станет штаб-квартирой восстания и именно отсюда будут осуществляться сношения со всеми частями острова.

Этот почин со стороны человека, поставленного над другими, доставил ему звание командующего партизанским движением.

В этом звании он и присоединился к Гарибальди в Салеми, приведя с собой, насколько я знаю, шестьсот или восемьсот человек; пиччотти приняли участие в сражении при Калатафими, и я уже рассказывал, как они там вели себя.

О Ла Мазе отзываются совершенно по-разному: одни утверждают, что он много чего сделал, другие настаивают, что он не сделал ровным счетом ничего.

Само собой разумеется, преувеличение есть с обеих сторон. Мое мнение заключается в том, что Ла Маза, находясь среди столь отважных и столь некичливых людей, как Гарибальди, Тюрр, Нино Биксио, Сиртори и Карини, совершает ошибку, чересчур часто и чересчур напыщенно употребляя слово «я».

Впрочем, сейчас он пребывает где-то поблизости, и, по всей вероятности, я увижу его еще до своего отъезда из Виллафрати.

В три часа пополудни, при жаре в сорок пять градусов на солнце, мы покинули Мизильмери. Гарибальдийцы, в свой черед, должны были выехать из города в восемь часов вечера, в полночь сделать привал, в три часа утра двинуться дальше и около шести часов утра прибыть в Виллафрати.

Виллафрати издали дает о себе знать благодаря небольшому норманнскому замку, который местные жители называют замком Дианы; он довольно хорошо сохранился и стоит на вершине утеса; внизу, в долине, позади крестьянского дома, находятся арабские купальни с сероводородной водой.

Арабскую надпись, наполовину, а то и на три четверти стертую временем, умудрился разгадать какой-то ученый из Палермо; эти чертовы ученые способны разгадать все что угодно!

Своды бань все те же, какими их соорудили арабские зодчие, и имеют отверстия для выхода пара.

Виллафрати, то есть «Город монахов», построен на склоне довольно крутой горы. Нашему кучеру взбрело в голову вскачь одолеть три четверти подъема на нее, и вначале лошади отнеслись к этому вполне одобрительно. Но вдруг, никоим образом не предупредив возницу о своем коварном умысле, которым, по всей вероятности, они поделились друг с другом на ушко, все три в едином порыве шарахнулись в сторону. К счастью, заднее колесо нашей коляски уперлось в большой камень, и она резко остановилась. С нами вполне могло произойти то, что случилось с Ипполитом на пути в Микены; ничего такого, слава Богу, не произошло, однако вины лошадей в этом нет: они явно намеревались свернуть нам шею.

Поскольку до дома маркиза ди Сан Марко, самого высокого здания в городе, производившего впечатление casa principale[12], было не более сотни шагов, остаток пути мы прошли пешком.

Благодаря Сальваторе, камердинеру графа Таски, мы застали кухонные плиты разожженными, ужин близким к готовности, а постели приготовленными во всех комнатах.

Виллафрати расположен в восхитительной местности, среди гор, красоту которых оттеняют хлебные поля, колышущиеся на ветру, и рощи дивного зеленого цвета.

Напротив наших окон высится древний замок Дианы.

Перед фасадом дома, увенчанным бюстами римских императоров и императриц, изготовленными в Фаэнце, простирается широкая терраса, господствующая над всем селением и над улицей, подъем которой наш кучер так некстати надумал преодолеть вскачь.

Терраса, мощенная фаянсовой плиткой и сплошь увитая дикими штокрозами, — восхитительное место с пяти до девяти утра и с пяти вечера до полуночи.

И потому на другой день после нашего приезда, в пять часов утра, после беспокойного сна, который нарушали клопы и блохи, эти две главные напасти Италии — Бурбоны и австрийцы, на мой взгляд, всего лишь ее третья беда, — так вот, повторяю, на другой день после нашего приезда, в пять часов утра, я уже был на этой террасе; вскоре на повороте дороги появился авангард колонны, а спустя четверть часа она достигла края селения.

Через несколько минут какой-то всадник галопом въехал во двор замка; это был фра Джованни, голову которого покрывала широкополая шляпа с шелковыми кисточками.

Поменяйте шелковые кисточки на золотые, выкрасьте шляпу в красный цвет — и у вас будет кардинальская шапка.

О фра Джованни, фра Джованни! Неужели вам, облаченному во францисканскую рясу, придет однажды в голову столь честолюбивая мысль?

Первым делом я озаботился спросить его о самочувствии Тюрра; у Тюрра снова началась рвота, и он ехал в конце колонны, в карете, запряженной тремя белыми лошадьми, на которых мне указал пальцем фра Джованни.

Довезти Тюрра в карете до casa principale, где ему приготовили комнату, было невозможно. Так что мы вместе с фра Джованни отправились на поиски другого жилья для Тюрра и нашли подходящий дом на трех четвертях подъема в гору, рядом с тем самым местом, где наши лошади попытались избавиться от нас.

Спустя полчаса наш драгоценный больной уже лежал в постели.

Колонне предстояло пробыть здесь три дня.

Я написал Гарибальди письмо, чтобы сообщить ему о серьезной болезни Тюрра, которого он любит, словно собственного сына. Вероятно, завтра или послезавтра Тюрр получит приказ вернуться в Палермо.

* * *

24 июня, полдень.

Вчера, в четыре часа пополудни, граф Таска пришел известить меня, что какой-то офицер — он не стал называть его имени — хочет познакомиться со мной, в связи с чем он попросил моего разрешения пригласить этого офицера на ужин.

Поскольку офицер находился в соседней комнате, я прошел туда, чтобы подтвердить приглашение, если в этом будет надобность.

После пяти минут беседы мне стало понятно, как себя вести: я имел дело с Ла Мазой.

Как я и предчувствовал, это был человек с замашками гасконца, причем в хорошем смысле слова. В сицилийской крови арабского осталось больше, чем норманнского.

Ла Мазе, родившемуся в Трабии, лет тридцать пять; у него светлые волосы, голубые глаза и прекрасное телосложение. Он носит гарибальдийскую форму, то есть красную блузу и серые штаны с серебряными нашивками.

(Гарибальди значительно упростил этот наряд: вместо блузы он носит рубашку, а на его штанах, сильно изношенных, нет нашивок.)

Ла Маза оставался с нами до девяти часов вечера; все это время он говорил о себе и своих бойцах и об услугах, которые они оказали Сицилии. Его манера разговаривать была приятной, легкой и даже изящной.

Расставаясь со мной, он вручил мне подборку своих воззваний и приказов.

Вот их образчик:

«Высоты Роккамены, 17 мая 1860 года.

Братья!

Священная любовь к отчизне и благость Небес привели меня к вам, мои старые товарищи по отчаянным предприятиям и славным победам, дабы мы в последний раз сразились вместе против полчищ тирана.

Доблестный генерал Джузеппе Гарибальди, адъютант Его Величества Виктора Эммануила II, вместе с непобедимым войском патриотов примкнул к нам, сицилийским эмигрантам с материка, дабы помочь нам сбросить бурбонское иго и осуществить наш революционный замысел: присоединиться к правительству Виктора Эммануила II во имя того, чтобы как можно быстрее создать единую, свободную и могущественную Италию.

Вскоре все повстанцы провозгласят диктатором этого великого итальянского генерала.

К оружию, мои отважные братья!

Наш экспедиционный корпус во главе с храбрым генералом Гарибальди в день грандиозного сражения у Калатафими разгромил и обратил в бегство королевские войска, державшие в подчинении сицилийские земли от Марсалы до Алькамо.

И теперь, братья, вам надо лишь вооружиться любым способом, сплотиться и присоединиться к храбрецам, которые в горах Палермо и его окрестностях сражаются с бурбонскими войсками; все вооруженные сицилийцы, от Марсалы до Партинико, сбегаются бесчисленными толпами, дабы множить ряды итальянских отрядов.

Станьте же, чтобы вновь сделаться сильными и мощными, теми партизанами-патриотами, что сражались в Парко, в Пьяна деи Гречи и в окрестностях столицы.

По призыву некоторых из наших братьев я поспешил в эти горы, дабы осмотреть ваши позиции, наладить тесные связи между вами и армией доблестного генерала и обеспечить единство действий, необходимое для победы в отечественной войне.

Братья! Вся Италия взирает на вас; вы сможете быть достойными самих себя и ваших отважных братьев с материка, поспешивших прибыть к нам, дабы во имя общего дела пролить свою кровь на земле Сицилии.

Да здравствует Италия! Да здравствует король Виктор Эммануил II!

Дж. Ла Маза».

Подобному многословию крайне далеко до ясного и точного стиля Гарибальди, который, наверное, во всех своих прокламациях, выпущенных после отъезда из Таламоне — а их было, должно быть, десятка два, — не сказал слово «я» столько раз, сколько Ла Маза упомянул о себе в одном этом воззвании.

Впрочем, после приезда Тюрра он куда-то подевался.

Вчера вечером, после ухода Ла Мазы, граф, беседуя со мной на террасе, сообщил мне, что мы находимся в тех самых местах, где орудовал знаменитый Фра Дьяволо. Горы, высящиеся перед нами, были его обычным убежищем, а небольшая оливковая роща, расположенная в трех милях отсюда и принадлежавшая маркизу ди Сан Марко, стала местом его последнего сражения.

В ответ на высказанное мною желание собрать самые подробные сведения, касающиеся этого разбойника, которого либретто Скриба и музыка Обера сделали популярным во Франции, граф вызвал одного из campièri[13] маркиза ди Сан Марко, человека в возрасте от пятидесяти пяти до шестидесяти лет, лично знавшего Фра Дьяволо.

И вот что рассказал нам этот человек.

Фра Дьяволо родился в Карини то ли в конце прошлого века, то ли в начале нынешнего; звался он, на самом деле, Антонио Борцетта.

У него был младший брат по имени Амброджо.

Отец их был землевладельцем.

Чересчур сурово преследуемый властями за какие-то юношеские выходки, Антонио Борцетта подался в горы и стал бандитом.

За пол года о нем сложилась такая слава, что его начали называть не иначе как Фра Дьяволо.

Какой-то разбойник, сидевший в тюрьме Палермо, попросил передать вице-королю, что в обмен на свободу он берется выдать Фра Дьяволо живым или мертвым.

Разумеется, доверившись слову разбойника, рисковали, что он не сдержит слова; но, не доверившись ему, рисковали куда больше, ибо это означало отказаться от возможности захватить Фра Дьяволо, каждый день дававшего о себе знать каким-нибудь очередным злодеянием.

Так что разбойника выпустили из тюрьмы; звали его Марио Граната, и родом он был из Мизильмери.

Вице-король поинтересовался у разбойника, сколько он просит денег; Марио Граната ответил, что ему нужно лишь десять унций, чтобы купить порох и пули.

Ему выдали десять унций.

Тогда он попросил, чтобы его не просто выпустили из тюрьмы, а позволили ему бежать из нее. Ему предоставили такую возможность, и он совершил побег.

Марио Граната купил порох и пули и поспешил присоединиться к Фра Дьяволо, которому он приходился кумом.

Вначале его появление вызвало подозрения у Амброджо, брата Фра Дьяволо. Братья посовещались между собой, обдумывая, что им следует предпринять, дабы испытать Марио Гранату, и в конце концов решили доверить ему достаточно крупную сумму для покупки провизии и различных предметов, в которых нуждалась банда. Если он вернется с покупками, ему можно будет доверять, учитывая, что за ограбление грабителя никакого наказания предусмотрено не было.

Марио Граната ушел с деньгами и вернулся с покупками.

В тот же день его приняли в банду.

Близилась ярмарка в Кастро Джованни, а перед ней должна была состояться ярмарка в Лентини. На эту ярмарку отправляются все крупные скототорговцы, снабжающие мясом Палермо. Как и повсюду на свете, эти торговцы, приезжающие на ярмарку для того, чтобы продавать или покупать, привозят с собой много денег. Марио Граната подал совет устроить засаду в горах Виллафрати, и этому совету последовали. Банда, которую составляли шесть человек: Фра Дьяволо, его брат Амброджо, Марио Граната, Джузеппе и Бенедетто Дави из Торретты и Витали из Чинизи, отправилась в путь, намереваясь осуществить предложенный замысел.

Когда они уже почти дошли до Мизильмери, Марио Граната попросил у Фра Дьяволо разрешения отлучиться на полсуток, чтобы повидаться с женой; Фра Дьяволо, не испытывая никаких подозрений, отпустил его.

Марио Граната должен был еще до рассвета догнать своих товарищей в горах Виллафрати.

Бандиты продолжили путь.

Однако на рассвете Марио Граната не появился; к этому времени бандиты добрались до горы Кьяра Стелла; Фра Дьяволо распорядился сделать привал и узнать, что происходит в Виллафрати.

Так что Витали спустился к селению и, поскольку это был день Благовещения, начал с того, что поприсутствовал на мессе и выслушал проповедь капуцинского монаха Инноченцо из Бизаккуино; затем он вышел из церкви, намереваясь навести справки.

Тем временем, пока длилась церковная служба, из Меццоджузо прибыла жандармерия.

Это необычное передвижение войск сделало все расспросы ненужными, подсказав ему, что власти напали на след Фра Дьяволо.

Он бросился в горы, но по пути наткнулся на оцепление, которое состояло из двух рот, по подсказке Марио Гранаты размещенных там вице-королем.

Командовали этими отрядами капитаны Антонио Орландо из Леркары Фридди и Антонио Пезьоне из Палермо.

Они поинтересовались у Витали, с какой целью он идет в эти горы.

Витали ответил, что ищет лекарственные травы для фармацевтов-травников и аптекарей.

Пока солдаты совещались между собой, следует им задержать его или нет, он растолкал их локтями, кинулся в лесные заросли и скрылся.

Через четверть часа он присоединился к Фра Дьяволо и все ему рассказал.

И тогда бандиты попытались выбраться из западни, бросаясь то к одному выходу, то к другому, но горы были оцеплены со всех сторон.

С каждым часом солдаты все теснее сжимали кольцо оцепления.

Около одиннадцати часов утра первые ружейные выстрелы донеслись до Виллафрати.

Не переставая сражаться, Фра Дьяволо отступил к оливковой роще, принадлежавшей маркизу ди Сан Марко.

Около двух часов дня ружейная пальба стихла.

В четыре часа пополудни в Виллафрати принесли труп Фра Дьяволо. Чтобы не попасть живым в руки солдат, он застрелился из пистолета, пустив себе в голову, с правой стороны, сразу две пули.

Не вызывало споров, что он покончил с собой, ибо его правый висок являл собой одну зиющую дыру, а с другой стороны головы были видны две раны.

Две пули, проделавшие в голове одно входное отверстие, проделали в ней два отверстия, выходя из нее.

Были убиты два или три солдата; один сбир и Джузеппе Дави получили ранения.

Человека, поведавшего мне все эти подробности, зовут Антонио Скифари.

Его дядя, который был капелланом церкви, ходил в горы, чтобы причастить двух умирающих.

Остальные были арестованы.

Амброджо и Витали, имевшие возможность спастись бегством, предпочли умереть вместе со своими товарищами и были расстреляны в Карини.

Оба умерли с улыбкой на лице.

Поскольку весь городок шел следом за ними, чтобы увидеть, как их расстреляют, Амброджо промолвил:

— Моя матушка ничего не потеряла от того, что не сделала меня священником: какой бы ореол святости я ни снискал, никогда мне не довелось бы идти во главе процессии столь же многочисленной, какую я веду за собой сегодня.

Бенедетто Дави был приговорен к восемнадцати годам каторги.

Труп Фра Дьявол о обезглавили; голову его выдержали в кипящем уксусе и отправили в Палермо, вице-королю, отославшему ее обратно в Карини, где она была выставлена в железной клетке, подобно голове его не менее известного собрата по ремеслу Паскуале Бруно, историю которого я рассказал почти двадцать лет тому назад.

X

САНТО МЕЛИ

Виллафрати, 23 июня.

Когда campière маркиза ди Сан Марко закончил рассказывать нам эту историю, графу Таске принесли номера «Официальной газеты Сицилии» за 22 и 23 июня; он оставил себе самый свежий номер, а другой передал мне.

Я машинально открыл его — меня не особенно привлекают официальные газеты — и еще более машинально просмотрел, как вдруг глаза мои остановились на моем имени.

Будь дело во Франции, почти наверняка мне предстояло бы прочитать что-нибудь неприятное и я отбросил бы газету в сторону.

Но дело происходило на Сицилии, и я стал читать.

Вот какую новость сообщила обо мне палермская газета:

«Nel nostro Consiglio civico viene di esser fatta mozione in favore del celebratissimo romanzière Alessandro Dumas. Tal voto, dato ad un uomo che per le sue opere è certamente decoro della Francia, ed il quale in oggi trovasi in Sicilia, dove raccoglie i particolari della nostra guerra contro I Borboni, e della gran causa italiana, viene di essere accolto all’unanimatà dal Consiglio».[14]

Резолюция была поставлена на голосование и принята на другой день после моего отъезда из Палермо. Подобная тонкость стала приятным добавлением к проявленному вниманию.

Я написал городскому совету Палермо письмо с изъявлением благодарности.

Наряду с этой новостью, касавшейся лично меня, газета сообщала следующие известия:

«Наш претор, герцог Делла Вердура, продолжая предоставлять сведения относительно количества мертвых тел, обнаруженных в развалинах, сообщил, что 18-го числа из-под обломков были извлечены два трупа, а 19-го — восемь, В то время как все упорно трудятся, дабы придать городу его былое великолепие, жуткие картины, которые открываются людским взорам, возбуждают в населении все большую ненависть к Бурбонам.

Нам сообщают из Мессины, от 12 июня:

“Королевские гарнизоны Трапани, Термини, Аугусты, Джирдженти, Катании и часть гарнизона Палермо прибыли в Мессину, где, помимо того, скопилось большое число больных, раненых, сбиров, полицейских агентов и городских служащих. Всего в нашем городе находится не менее пятнадцати тысяч человек, как солдат, так и сотрудников правительственных учреждений. От имени населения Мессины распространилось следующее воззвание, адресованное королевским войскам:

“Неаполитанцы!

Вы сыны Италии, а Италия — это страна, которая протянулась от гор Монте Ченизио до вод Сицилии, окрасившихся сегодня кровью!

Так восстаньте же во имя Италии, во имя свободы!

Храбрецы, воевавшие при Варезе и Комо, пришли помочь вам, а вы сражаетесь против них!

Господь сказал Каину: “Проклятый! Что сделал ты с братом своим?”

Италия говорит вам: “Проклятые! Что сделали вы с братьями вашими?”

Каждая капля крови, пролитая на Сицилии, проклятием падет на вашу голову, на голову ваших сыновей и на голову сыновей ваших сыновей!

Неаполитанцы! Италия прощает вас, но с огненным пылом ваших вулканов восстаньте против тех, кто не хочет видеть Италию единой””».

* * *

25 июня.

Сегодня утром нам стало известно, что в двух милях отсюда два десятка вооруженных людей остановили дилижанс; четыре человека, ехавшие в нем, были ограблены.

* * *

25 июня, одиннадцать часов вечера.

В этот поздний вечерний час, когда обычно перебираешь в памяти события прошедшего дня, я впервые в жизни испытываю нечто вроде угрызений совести. Вот что произошло, и, по всей вероятности, конец этой истории будет трагическим.

Сегодня утром я сидел у постели Тюрра; окно было открыто, чтобы впускать лучи солнца, всегда столь приятные для взора больного, и одновременно была широко распахнута дверь, чтобы обеспечить приток воздуха. Внезапно я услышал топот лошадей и поднял голову.

Шум этот производил отряд из семи всадников, вооруженных ружьями и пистолетами; двое последних сидели на одной лошади.

Во главе отряда ехал человек, казавшийся его командиром; на голове у него была неаполитанская фуражка с четырьмя нашивками, указывающими на его капитанский чин, а на боку висела армейская сабля с серебряным темляком и такими же кисточками.

Ничто из этого не привлекло бы моего внимания, если бы не полдюжина цыплят, трепыхавшихся у седельного арчака одного из всадников.

— Черт побери! — сказал я Тюрру. — Вот парень, который не умрет от голода!

Тюрр приподнялся в постели, бросил взгляд на последних бойцов отряда, который из-за крутого уклона местности уже почти весь скрылся из виду, и, ни слова не говоря, снова откинулся на спину.

— Что это за люди? — спросил я его.

— Вероятно, какие-нибудь партизаны Ла Мазы, — ответил он.

Спустя минуту он добавил, обращаясь ко мне:

— Взгляни-ка, куда они едут.

Я встал и подошел к окну.

— Судя по всему, они намерены покинуть деревню и направиться в сторону Палермо.

В этот момент в комнату вошел майор Спангаро.

— Майор, — сказал Тюрр, — разберитесь, что за люди только что проехали мимо нас.

— О, — промолвил я, — они уже далеко и находятся за пределами деревни.

— Генерал, — произнес один из молодых офицеров, состоящих при Тюрре, — хотите, я сяду на лошадь и приведу вам их командира?

— Возьмите с собой четырех человек и приведите мне весь этот отряд; вы поняли, Карбоне?

— Это лишнее, — ответил офицер. — Зачем ради такого пустяка тревожить четырех человек? Я поеду один.

Он спустился вниз, сел на неоседланную лошадь и помчался вдогонку за семерыми всадниками.

Тюрр тем временем вступил в беседу с майором.

Я вышел на балкон и стал глазами следить за молодым офицером.

Минут через десять он догнал отряд, ехавший шагом.

Командир отряда несколько раз оглядывался назад, но, видя, что за ними гонится лишь один человек, не счел нужным беспокоиться.

С того места, где я находился, можно было следить за малейшими подробностями разворачивающейся сцены и по жестам ее участников догадываться, что там происходит, хотя до них было чересчур далеко, чтобы слышать их разговор.

— Ну что, — спросил меня Тюрр, — ты их видишь отсюда?

— Превосходно.

— И что там происходит?

— Пока ничего; по-видимому, они вполне дружески беседуют… О нет! Командир спешивается и тянет руку к ружью… Карбоне вынимает револьвер и приставляет его к груди этого человека.

— Живо четырех человек на помощь Карбоне! — крикнул Тюрр.

— Не надо! Командир снова сел верхом и подчинился; семь человек едут впереди Карбоне, а он по-прежнему держит в руке револьвер.

— Он возвращает их сюда?

— Да.

И в самом деле, минут через пять в начале улицы появилась голова небольшой колонны, направившейся к дому, где квартировал генерал.

Спустя десять минут она остановилась у дверей дома.

— Крикни Карбоне, чтобы он поднялся один, — сказал мне Тюрр, — а перед тем, как подняться, пусть поручит этих парней своим товарищам.

Я крикнул Карбоне, чтобы он поднялся один; что же касается приказа отдать семерых всадников под охрану гарибальдийцев, то он был лишним: они и так уже непреодолимым кольцом окружили пленников.

— Ну что, — спросил Тюрр у молодого офицера, явившегося по его приказу, — туговато пришлось?

— Да, генерал; но, как видите, все кончилось лучше, чем я ожидал.

— Ну и как все происходило? Не опускайте ни одной подробности: перед тем, как увидеться с их командиром, я должен знать, как себя с ним вести.

— Генерал, я догнал их примерно в полутора тысячах шагов отсюда и, лишь тогда осознав, что взялся за дело более трудное, чем мне показалось вначале, вежливо обратился к их командиру.

— Вы правы, Карбоне, — рассмеялся Тюрр, — разговаривать всегда надо вежливо; и что вы сказали ему со всей подобающей вежливостью?

— Я сказал ему: «Синьор капитан, генерал послал меня осведомиться у вас, куда вы направляетесь». — «Я направляюсь в Палермо», — ответил он. — «Что ж, тогда все складывается отлично; генералу нужно отправить в Палермо депеши и некоторую денежную сумму, и он хотел бы поручить это вам». — «Мне?» — «Да, вам, и потому, дабы вручить вам письма и деньги, он просит вас явиться к нему». — «Мне очень жаль, — ответил командир, — но я спешу и у меня нет времени». — «В таком случае, дело принимает другой оборот: он не просит вас, а приказывает вам». — «По какому праву?» — «По праву вышестоящего начальника. Если вы офицер, на что указывает ваша фуражка и ваша сабля, вы обязаны подчиниться; если же вы не офицер и, следовательно, не имеете права носить ни эту фуражку, ни эту саблю, я беру вас под арест». И тогда, — продолжал Карбоне, — он решил спешиться и взвести курок своего ружья, но я успел выхватить мой револьвер и, приставив его ко лбу этого человека, сказал: «Если вы не последуете за мной, я убью вас!» Это и решило дело.

— Хорошо, — произнес Тюрр, — вели ему подняться.

Я хотел было уйти.

— Останься, — сказал мне Тюрр, — вероятно, это какой-то бандит, и нет ничего плохого в том, чтобы ты увидел, что сейчас произойдет; к тому же ты имеешь право здесь быть, ведь это по твоему почину его арестовали.

— Ну, положим, тут я ни при чем!

— Так ты остаешься?

— Да.

Дверь отворилась, и молодой человек лет двадцати пяти или двадцати восьми, светловолосый, голубоглазый, невысокий, но хорошо сложенный, с необычайно уверенным видом вошел в комнату; но, увидев Тюрра, лежавшего на диване, он резко остановился и заметно побледнел.

Тюрр, со своей стороны, устремил на него открытый и твердый взгляд, но никак не выдал своего удивления; лишь усы его встали дыбом.

— А, — промолвил он, — так это ты!

— Простите, господин генерал, — ответил пленник, — но я незнаком с вами!

— Зато я с тобой знаком! Ну-ка, пройдись, не хромая.

— Не могу, генерал, у меня ранена нога.

— Ну да, пулей, и чуть выше колена; но не стоя лицом к врагу ты получил это ранение!

— Генерал…

— Ты получил его, пытаясь ограбить городскую кассу в Санта Маргерите. Так что я тебя знаю, ты Санто Мели. Ты уже попадал мне в руки в Ренде, и тебя расстреляли бы еще тогда, если бы нам не пришлось без промедления двинуться в Парко. Ты остался тогда под надзором Сант’Анны, но тебя плохо охраняли; на сей раз я не доверю тебя никому и, ручаюсь, охранять тебя будут лучше!

Затем, повернувшись к майору Спангаро, он добавил:

— Майор, завтра вы сформируете военно-полевой суд и будете его председателем.

— Ну а вы, — произнес он, обращаясь к адъютантам, — разоружите этого человека и отведите его в тюрьму.

Один из офицеров подошел к пленнику и забрал у него саблю, а два солдата, встав рядом с ним слева и справа, вывели его из комнаты и препроводили в тюрьму.

— Черт побери, дорогой мой, — промолвил я, обращаясь к Тюрру, — скоро ты действуешь!

— Именно так и надо в подобные времена поступать с грабителями, убийцами и поджигателями.

— А ты твердо уверен, что этот человек таков, как ты говоришь?

— Да, поскольку он ограбил городскую кассу в Санта Маргарите, убил ювелира в Корлеоне и сжег деревню Каламинья; впрочем, все это выяснится в ходе суде и его расстреляют лишь при условии достаточных доказательств.

— Ты полагаешь, что его расстреляют?

— По крайней мере, я на это рассчитываю! Мы только что говорили с тобой об ограблении дилижанса прошлой ночью; так вот, стоит подобным происшествиям повториться еще пару раз, и во всех наших реакционных газетах начнут говорить, что с тех пор, как Бурбонов изгнали с Сицилии, никто здесь от Катании до Трапани и от Джирдженти до Фаро не осмеливается высунуть нос из дому. Друг мой, в свое время, в Риме, Гарибальди приказал расстрелять одного из наших легионеров, отнявшего тридцать су у какой-то старушки; все имущество Гарибальди состоит из двух пар штанов, двух красных рубашек, двух шейных платков, сабли, револьвера и старой фетровой шляпы; Гарибальди берет взаймы карлино, чтобы подать милостыню нищему, поскольку в кармане у него никогда нет даже карлино; однако это не мешает тому, что неаполитанские газеты называют его не иначе как флибустьером, а французские — пиратом. Во времена, подобные нашим, надо быть трехкратно безупречным, трехкратно храбрым, трехкратно праведным, чтобы не оказаться оклеветанным. И когда ты ведешь себя так, лет через десять или двенадцать тебя начинают уважать враги, но понадобится вдвое больше времени, чтобы тебя оценили те, кому ты служишь. Ну а теперь ступай завтракать, уже пора, и пришли мне немного бульона, который ты сам сваришь, и ложечку варенья, если отыщешь.

Я пожал руку этому человеку, столь доброму, столь справедливому, столь сострадательному, с сердцем наполовину ангела, наполовину льва, смеющемуся в лицо пулям и проливающему слезы при виде нищеты, и ушел в глубокой задумчивости, рассуждая о тяжелой задаче, которую взвалил на себя Гарибальди вместе с Тюрром, своим заместителем, не только освободить, но еще и очистить целую страну, развращенную за четыреста лет испанского и неаполитанского господства.

Весь день меня терзала мысль об этом аресте, повод к которому невольно дал я сам; я пытался побеседовать о Санто Мели со всеми офицерами Тюрра, но их это настолько не заботило, что они с трудом понимали, чего мне от них надо, и, когда мне удавалось заставить их вспомнить о пленнике, говорили: «А, ну да, это бандит, которого завтра расстреляют. Уж мы-то, в отличие от Сант’Анны, не дадим ему убежать!»

О Господи! Как можно быть судьей, как можно быть прокурором, императорским или королевским, каждый день требовать очередной смертной казни и при этом сохранять лучезарную улыбку на устах?

Я понимаю охотника, который в пылу охоты убивает перепелку или кабана, не испытывая ни сострадания к ее слабости, ни страха перед его дикой мощью; но я не понимаю охотника, который отрубает голову цыпленку или забивает свинью.

Граф Таска, подобно мне, пребывал в задумчивости; предполагая, что причина ее та же, что и у меня, я пошел к нему. И я не ошибся.

Санто Мели родом из деревни Чиминна, расположенной всего лишь в нескольких милях от Виллафрати. В этих краях он вызывает огромный страх и огромное восхищение; энергичные натуры, даже если их энергия направлена в сторону зла, всегда завоевывают популярность у простонародья, свидетельство чему — популярность Нерона в Риме, Мандрена во Франции и Фра Дьяволе в Сицилии.

В итоге мы — граф Таска, молодой палермский поэт Ди Мариа и я — решили, что после ужина переведем разговор на Санто Мели, дабы, насколько нам это удастся, склонить настроение майора Спангаро в пользу обвиняемого.

Однако мы увидели в нем человека, какими всегда или, по крайней мере, почти всегда оказываются военные судьи, не поддающиеся ни влиянию начальства, ни настрою сослуживцев, то есть несгибаемого в отношении правосудия человека, которого невозможно склонить ни к милосердию, ни к жестокости.

При первом же нашем слове он прервал нас и промолвил:

— В том положении, в каком я нахожусь, мне надо оберегать одновременно мою беспристрастность и мое сердце, способное помешать мне быть беспристрастным. Так что не стоит взывать главным образом к моему сердцу, ибо я человек, могу утратить твердость духа и тогда перестану быть судьей.

Затем, поскольку я уже было открыл рот, чтобы вставить последнее слово, он поднялся и вышел.

У меня вызывает восхищение подобный стоицизм, но я не чувствую себя способным на такое. К тому же эти люди выполняют свои обязанности, тогда как в мои обязанности вовсе не входило произносить те неосторожные слова, какие пробудили интерес у Тюрра, повлекли за собой арест человека и, возможно, повлекут за собой его смерть.

Я иду по земле прекрасной Сицилии, которая возрождается под животворящим дыханием человека, избранного Провидением; я иду по ней, сочувствуя несчастным, оплакивая мертвых и улыбаясь живым; так откуда у меня право оставить хоть одну каплю крови на своем пути? Возможно, внутренний голос, который диктует мне, это не голос моей совести, а голос моего слабодушия, но не суть важно! Он диктует мне, что я должен сделать все возможное, чтобы спасти этого человека, даже если он убийца и поджигатель, и я сделаю это.

* * *

26 июня.

Этим утром, когда я проснулся, мне сказали, что какая-то женщина в черном ждет меня в прихожей.

Это была мать Санто Мели, старая крестьянка с седеющими волосами, бледным лбом, ясными голубыми глазами и умным выражением лица.

Кто надоумил ее обратиться ко мне, хотя, по всей вероятности, до нынешнего утра она никогда не слышала моего имени? Кто надоумил ее выбрать заступником меня, иностранца, а не кого-либо из ее соотечественников?

Как бы то ни было, увидев, что я вышел к ней, она взяла меня за руки и, по сицилийскому обычаю, хотела поцеловать их.

По ее словам, она рассчитывала, что я помогу ей встретиться с генералом Тюрром.

Я ответил ей отказом, причем по двум причинам: во-первых, Тюрр считает Санто Мели виновным и хочет на его примере преподать урок, необходимый, по его мнению, для Сицилии;

во-вторых, в том состоянии слабости, до какого он доведен кровавой рвотой, всякое волнение может стать для него опасным, а отвергнуть материнскую мольбу, не испытывая волнения, невозможно.

Впрочем, она не понимает всю меру опасности, угрожающей ее сыну; я пояснил несчастной женщине, что лучше всего ей было бы попросить разрешения увидеться с пленником и, поскольку трибунал соберется нынешним утром, посоветовать Санто Мели выбрать себе в качестве защитника Ди Мариа.

Я вручил ей листок бумаги, написав на нем имя Ди Мариа, а затем, действуя через майора Спангаро, добился для нее разрешения повидаться с сыном.

Она тотчас же ушла.

Тюрьма представляет собой прямоугольное здание, стоящее в центре города; от других домов оно отличается лишь решетками на окнах.

Я следил глазами за несчастной женщиной, пока она не дошла до двери, чей порог накануне переступил ее сын, тот порог, который, вероятно, он пересечет снова лишь для того, чтобы отправиться на расстрел; затем, на виду у меня, она в свой черед скрылась за этой дверью.

Трибунал собрался в десять часов утра; Санто Мели, следуя совету, который я передал ему через мать, выбрал в качестве защитника Ди Мариа.

В пять часов судьи закончили свое первое заседание; обвиняемый со всей решительностью утверждал, что начиная с 4 апреля, то есть со времени восстания, провозглашенного в Палермо, он сражается под трехцветным знаменем; что если он и грабил какие-то кассы и поджигал деревни, то это дозволялось воззваниями повстанческого комитета Палермо; что если он и взимал контрибуции с каких-то деревень, то, во-первых, деревни эти были роялистски настроены, а во-вторых, ему нужно было платить жалование своим бойцам и кормить их, чтобы они не разбежались; жалованье же составляло четыре тари в день (один франк восемьдесят сантимов), а питание — два тари (девяносто сантимов). Под его начальством было триста или четыреста человек, так что в среднем ему приходилось каждый день добывать всеми возможными средствами от тысячи до тысячи двухсот франков.

Что же касается сожженных домов, то из них стреляли по его бойцам, и поджоги эти были всего лишь возмездием.

Он просил, чтобы судьи взвесили те услуги, какие он оказал делу революции, оставаясь с оружием в руках, и то зло, какое он совершал, чтобы сохранять себя и своих людей в боеспособном состоянии, и судили его беспристрастно.

Подобные доводы произвели бы весьма малое впечатление в такой стране, как Франция, да и к тому же звучи они в устах человека цивилизованного, но в Сицилии, когда речь шла о необразованном крестьянине, они имеют значение и оказывают на суд сильное действие.

Сегодня вечером и завтра будут заслушивать свидетелей. Трибунал считает это дело весьма серьезным, причем не только из-за последствий, которое оно может иметь для Санто Мели, но и из-за его нравственного значения.

Строгие поборники морали говорят:

— Чем больше услуг оказал этот человек делу революции, тем суровее нам следует быть по отношению к патриоту, не сумевшему остаться не замаранным бесчинствами, в которых постоянно упрекают революционеров.

Люди умеренных взглядов говорят в ответ:

— В Италии в настоящее время есть два народа, которые отличны друг от друга по культуре, по происхождению и, надо сказать, даже по расе: чистая латинская раса, которая пересекает море, чтобы освободить Сицилию, обнаруживает там смешанную расу, возникшую вследствие скрещения латинян, греков, сарацин и норманнов. И, если проявить излишнюю суровость к Санто Мели, не скажут ли сицилийцы, что в числе первых деяний одного из их братьев с севера Италии оказался расстрел сицилийского патриота?

В одиннадцать часов вечера, когда я пишу эти строки, суд, возобновивший работу, все еще заседает.

* * *

27 июня, утро.

Вчера, пока заслушивали показания свидетелей, ко мне снова пришла мать Санто Мели, умоляя меня от имени своего сына повидаться с ним в тюрьме; он хотел лично выразить мне благодарность за участие, которое я принял в его судьбе, и попросить меня и дальше проявлять к нему такое же внимание.

Я уступил этой просьбе.

Узник находится в камере, окно которой расположено напротив нижнего марша лестницы, ведущей в зал заседаний трибунала.

Он с явным нетерпением ждал меня.

Глаза его были настолько выразительны, что мне и без его слов было понятно, о чем он хочет просить меня; сквозь оконные прутья он схватил мои руки и, хотя я противился этому, поцеловал их.

Его мать стояла вблизи зарешеченного окна.

Прежде всего я сказал Санто Мели, что он должен доверять своим судьям и что майор Спангаро, председатель трибунала, человек совершенно беспристрастный; кроме того, я посоветовал ему во всем признаться, отнеся все на сложность времени.

Он ответил, что именно так и намерен поступить.

Я пробыл с ним около десяти минут.

Это был молодой парень; распахнутая рубашка оставляла открытой его волосатую грудь, мощную и дышащую в полную силу. На нем были широкие штаны и сапоги с отворотами ниже колен, похожие на чеботы наших старых сельских помещиков.

Его арест вызвал сильное волнение в здешних краях; помнится, я уже говорил, что родом он из Чиминны, небольшой деревни, расположенной всего лишь в семи милях от Виллафрати.

Тюрр чувствует себя все хуже и хуже.

Письмо, отправленное мною Гарибальди, возымело действие; однако вместо приказа, на котором я настаивал, пришла просьба. Трудно описать ту сердечную нежность, какую Гарибальди питает к людям, которых он ценит и любит: отец не бывает ласковее к своим детям.

Он был настолько тактичен, что возглавить нашу колонну поручил другу Тюрра, полковнику Эберу, который не может внушать ему никаких опасений и исключительно ради этого временного исполнения обязанностей командира поступает на службу Италии. Эбер, полковник Иностранного легиона во время Крымской войны, является корреспондентом газеты «Таймс», которая платит ему тридцать тысяч франков в год за то, чтобы он ездил туда, где происходит что-то интересное, и вел с ней переписку. Эбер по национальности венгр и, будучи венгром, с равной изысканностью говорит по-французски, по-английски, по-итальянски и по-русски.

Он прибыл вчера. Гарибальди, не зная, что я связан с Эбером почти такими же тесными узами, как и с Тюрром, и опасаясь, что пропуска, выданного мне майором Ченни, окажется недостаточно, прислал мне еще один. Выражения, в которых составлен этот документ, свидетельствуют о той самой сердечной нежности, о какой я только что говорил. Привожу его текст:

«Comanda generale

DELL’ESERCITO NAZIONALE. №….. Oggetto:

Palermo, 25 giugno 1860.

Si lasci liberalmente passare dovunque in Sicilia l’illustre uomo ed intimo amico mio Alessandro Dumas. Anzi sarò ben riconoscente a qualunque gentilezza a lui comparita.

GARIBALDI».[15]

Этой ночью, в три часа утра, Тюрр уехал в Палермо.

Сегодня, в пять часов пополудни, колонна продолжит поход в сторону Джирдженти.

В письмах, пришедших вчера из Генуи, сообщалось, что закуплены сорок тысяч ружей и пароход.

Уверяют, что записалось уже сорок пять тысяч добровольцев и они едут на Сицилию, чтобы присоединиться к освободительной армии.

Как только армия будет сформирована, она выгонит из Мессины неаполитанцев, а затем двинется на Неаполь, следуя через Калабрию, где уже зреет восстание.

Расставаясь со мной в Палермо, Гарибальди сказал мне напоследок:

— Знаете, сразу по прибытии в Неаполь я прикажу приготовить для вас покои в королевском дворце.

— Раз уж вы там будете, — ответил я генералу, — прикажите приготовить для меня сельский дом в Помпеях.

* * *

Трибунал продолжил заседание только в два часа ночи; после трехдневных обсуждений он пришел к выводу, что недостаточно осведомлен в отношении Санто Мели.

Пленник будет отправлен в Палермо, и там начнется новое расследование.

Я подчеркиваю этот факт, чтобы показать, сколь различно отправляют правосудие роялисты, эти поборники порядка, и революционеры, эти сторонники кровопролития.

Трибунал, который роялисты учредили в Палермо 5 апреля, после восстания Ризо, за четыре часа приговорил к смерти четырнадцать человек.

Трибунал, который учредили в Виллафрати революционеры, заседал три дня и в итоге признал, что недостаточно осведомлен для того, чтобы вынести приговор человеку, признавшемуся, что он сжег полдеревни, устраивал поборы и грабил городские кассы.

В эту минуту Санто Мели и шесть его партизан проходят в пятистах шагах от моего окна, следуя по дороге, ведущей в Палермо.

Они идут пешком, под конвоем примерно пятнадцати человек, включая авангард и арьергард.

Мы выезжаем сегодня во второй половине дня, в пять часов, в Викари, направляясь в Джирдженти.

XI

СРАЖЕНИЕ ПРИ МИЛАЦЦО

На борту «Эммы», вблизи Милаццо.

21 июля, вечер.

Великое сражение! Великая победа! Семь тысяч неаполитанцев обратились в бегство, потерпев поражение от двух с половиной тысяч итальянцев!

Я пишу вам прямо под огнем крепостной артиллерии, которая стреляет по пароходу «Город Эдинбург» и по вашей покорной слуге «Эмме», хотя, отдадим ей справедливость, делает это весьма неумело.

Пока Боско впустую сжигает порох, у нас есть время побеседовать. Так что побеседуем.

В момент отъезда из Джирдженти я покинул Сицилию, намереваясь отправиться прямо на Мальту, а с Мальты — на Корфу, однако в небольшом порту Аликаты, где мы остановились, чтобы запастись продовольствием, меня охватило нечто вроде угрызений совести.

Разве не следует мне оставаться свидетелем этой великой драмы воскрешения целого народа вплоть до ее полного завершения? Разве не следует мне всеми силами содействовать этому завершению? Восток ведь никуда не денется. А еще один год, проведенный за пределами Франции, станет годом вдалеке от клеветы и обид.

Помимо двух или трех обретающихся там сердец, которые искренне любят меня, ничто не призывает меня вернуться в этот необъятный Вавилон.

Я взял перо и написал сыну Гарибальди, Менотти, с которым мы расстались в Джирдженти, следующую короткую записку:

«Дорогой Менотти!

Перешли отцу прилагаемое письмо с надежной оказией, а если понадобится, то и с курьером.

Обнимаю тебя,

Алекс. Дюма».

Ну а Гарибальди я написал вот что:

«Друг мой!

Я только что пересек всю Сицилию с севера на юг.

Повсюду воодушевление и желание сражаться, но недостаток оружия!

Хотите, я отправлюсь за оружием во Францию и привезу его Вам? Я выберу его как опытный охотник.

Напишите мне в Катанию, до востребования; если Вы скажете “да”, я отложу на другое время свое путешествие на Восток и проделаю вместе с Вами оставшуюся часть похода.

Vale et те ama.[16]

Алекс. Дюма».

Доставить эти письма в Джирдженти я поручил местному рыбаку, отправившемуся туда на своей лодке, а сам отплыл на Мальту, куда распорядился отправлять адресованные мне письма и деньги.

На Мальте я провел всего лишь полтора дня, а оттуда за сорок часов добрался до Катании.

Не прошло и пяти дней, с тех пор как я покинул Аликату, и потому было вполне очевидно, что, как бы быстро ни работала почта, ответ Гарибальди мог прийти лишь на другой день или через день.

Я провел в Катании три дня; эти три дня стали одним сплошным праздником; в первый вечер играл оркестр; во второй вечер играл оркестр и была устроена иллюминация, а на третий вечер, среди звуков музыки и в разгар иллюминации, явилась депутация городского совета, дабы вручить мне единодушно принятую его членами резолюцию о наделении меня гражданством Катании.

Уже в четвертый раз меня провозгласили гражданином Сицилии.

В тот же день французский консул принес мне письмо.

Я тотчас же узнал почерк Гарибальди и вскрыл конверт.

Письмо содержало следующие строки, отличавшиеся чисто спартанской лаконичностью:

«Палермо, 13 июля.

Дорогой Дюма!

Надеюсь увидеть Вас и дождаться любезно предложенных Вами ружей.

Приезжайте!

Сердечно преданный Вам

Дж. Гарибальди».

С этой минуты никаких колебаний более быть не могло. Мы отплыли в ту же ночь, но, поскольку наше движение замедляли мертвый штиль и морские течения, нам понадобилось около тридцати часов, чтобы достичь северного края пролива.

На рассвете третьего дня мы уже были в восточном заливе Милаццо.

Нас заставил остановиться грохот пушек.

Коль скоро рядом с Милаццо шло сражение, было понятно, что Гарибальди не мог находиться в Палермо.

И в самом деле, покинув 18 июля Палермо, 19-го генерал прибыл в лагерь Мери; между тем уже два дня в окрестностях Милаццо происходили отдельные бои.

Едва прибыв в лагерь, генерал провел смотр отрядов Медичи, оказавших ему восторженный прием.

На другой день, на рассвете, войска гарибальдийцев выступили из лагеря, намереваясь атаковать неаполитанцев, вышедших из крепости и из деревни Милаццо, которую они занимали.

Маленкини командовал левым крылом, генералы Медичи и Козенц — центром; правое крыло, состоявшее всего из нескольких рот, предназначалось лишь для того, чтобы прикрывать центр и левое крыло в случае неожиданного нападения противника.

Генерал Гарибальди занял место в центре, то есть там, где, на его взгляд, боевые действия должны были быть самыми ожесточенными.

Стрельба началась на левом крыле; на пол пути между Мери и Милаццо гарибальдийцы столкнулись с неаполитанскими сторожевыми постами, укрывшимися в камышах.

После пятнадцатиминутной ружейной перестрелки на левом крыле центр в свой черед оказался перед развернутым строем неаполитанцев, немедленно атаковал их и вышиб с первоначальной позиции.

Тем временем правое крыло вытеснило неаполитанцев из домов, которые они занимали.

Однако естественные препятствия помешали подкреплению прибыть вовремя. Боско двинул шеститысячный отряд против пятисот или шестисот нападавших, которые вначале заставили его отступить, но затем, уступая натиску численно превосходящего противника, были вынуждены отступить сами.

Генерал тотчас же послал за подкреплением. Подкрепление прибыло, и последовала новая атака на противника, укрывшегося в камышах и спрятавшегося за смоковницами.

Это обстоятельство стало большой помехой для гарибальдийцев, поскольку они не могли атаковать врага в штыки.

Под Медичи, возглавлявшим своих бойцов, убили лошадь. Козенцу угодила в шею пуля на излете, и он упал; его сочли смертельно раненным, но он поднялся, крича: «Да здравствует Италия!»

Ранение оказалось легким.

Генерал Гарибальди встал во главе генуэзских карабинеров, имея при себе нескольких гидов и Миссори. Он намеревался обойти противника и атаковать его с фланга, отрезав таким образом части неаполитанцев путь к отступлению; однако на дороге у него оказалась орудийная батарея, воспрепятствовавшая этому маневру.

Тогда на дорогу выдвинулись Миссори и капитан Стателла с пятьюдесятью бойцами; Гарибальди встал во главе этого отряда и пошел в атаку. В двадцати шагах от него выстрелила пушка, заряженная картечью.

Последствия были страшными: только пять или шесть бойцов остались на ногах. У Гарибальди оторвало подошву от сапога и стремя; его лошадь, получив ранение, взбесилась, и он был вынужден спешиться, оставив револьвер в седельной кобуре. Рядом с ним был убит майор Бреда и его горнист; Миссори оказался придавлен своей лошадью, смертельно раненной картечной пулей; один Стателла выстоял среди этого урагана картечи; все остальные были убиты или ранены.

И тут завязывается единый общий бой, в котором любые подробности уже неразличимы; все сражаются, и сражаются яростно.

Понимая, что пушку, учинившую этот страшный разгром, захватить в лоб невозможно, генерал обращается к полковнику Данну с просьбой прислать подкрепление из нескольких рот пиччотти, бросается с ними сквозь камыши, приказав Миссори и Стателле перепрыгнуть через стену, на которую они наткнутся, выбравшись из камышей, и, поскольку, преодолев эту стену, они непременно окажутся в непосредственной близости от пушки, одним броском захватить ее.

Маневр был выполнен обоими офицерами и пятьюдесятью бойцами, последовавшими за ними, чрезвычайно слаженно и стремительно, но, при всем проявленном ими проворстве, первым, кого они увидели, выбравшись на дорогу, был Гарибальди, пеший и с саблей в руке.

В эту минуту пушка стреляет и убивает несколько человек, но остальные бросаются на нее, захватывают и волокут в сторону итальянцев.

Тотчас же королевская пехота расступается, открывая проход коннице, которая бросается в атаку, намереваясь отбить пушку.

Бойцы полковника Данна, мало приученные к бою, разбегаются в обе стороны от дороги, вместо того чтобы штыками встретить атаку, но слева путь им преграждают смоковницы, а справа — стена. Конница проносится мимо, словно вихрь; но в ту минуту, когда она проносится мимо, сицилийцы стреляют: их минутный страх улетучивается.

Попав под ружейный огонь с обеих сторон, неаполитанский офицер, командующий кавалерийской атакой, останавливается и хочет повернуть назад, но тут же сталкивается на дороге с Гарибальди, Миссори, Стателлой и пятью или шестью бойцами, которые преграждают ему путь.

Генерал хватает поводья его лошади и кричит ему: «Сдавайтесь!» Вместо ответа офицер пытается нанести ему сабельный удар сверху; Гарибальди отбивает его и ударом наотмашь рассекает противнику щеку. Офицер падает. Три или четыре сабли занесены над головой генерала, который колющим ударом ранит одного из нападающих; Миссори убивает двух других и лошадь третьего тремя револьверными выстрелами; Стателла в свой черед наносит удар, и неаполитанец падает; солдат, сбитый с лошади, хватает за горло Миссори, но тот выстрелом в упор разносит ему голову.

Пока длится эта битва гигантов, генерал Гарибальди собирает своих разбежавшихся бойцов. Вместе с ними он идет в атаку, и, пока они уничтожают или берут в плен всех пятьдесят конников, от первого до последнего, он, пользуясь поддержкой остальной части центра, вступает, наконец, в соприкосновение с неаполитанцами, баварцами, швейцарцами и идет на них в штыки. Неаполитанцы обращаются в бегство; швейцарцы и баварцы какое-то время держатся, но затем и они бегут в свой черед: исход битвы решен; победа еще не одержана, но ясно, что скоро она достанется героям Италии.

Вся королевская армия отступает к Милаццо. Ее преследуют до окраины города, и там к сражению присоединяются пушки крепости.

Милаццо, как известно, стоит на гребне полуострова. Сражение, начавшееся у восточного залива, постепенно сместилось в сторону западного залива; в этом заливе стоял фрегат «Тюкёри», прежде носивший название «Быстрый». Генерал Гарибальди вспоминает, что свою жизнь он начинал моряком, бросается на палубу «Тюкёри», поднимается на реи и оттуда следит за ходом сражения.

В эту минуту из крепости выходит отряд неаполитанской кавалерии и пехоты, намереваясь оказать помощь королевским солдатам; на этот отряд нацеливают пушку и с расстояния в четверть орудийного выстрела изрыгают на противника град картечи; не дожидаясь второго выстрела, неаполитанцы обращаются в бегство.

И тогда между крепостью и пароходом завязывается артиллерийский бой. Увидев, что ему удалось вызвать на себя орудийный огонь крепости, генерал Гарибальди вместе с двумя десятками бойцов бросается в баркас, высаживается на берег и устремляется к Милаццо, откуда доносится ружейная пальба.

Пальба длится еще около часа, после чего неаполитанцы, которых теснят от дома к дому, возвращаются в замок.

Я наблюдал за ходом сражения, стоя на палубе своей шхуны и горя желанием поскорее обнять победителя.

Спустилась ночь; мы в свой черед высадились на берег и при звуках последних ружейных выстрелов вступили в Милаццо.

Крайне трудно дать представление о смятении и ужасе, царивших в городе, который, как говорят, не отличается патриотизмом.

Раненые и мертвые валялись прямо на улицах.

Дом французского консула был переполнен умирающими. Вместе с другими ранеными там находился и генерал Козенц.

Никто не мог сказать мне, где находились Медичи и Гарибальди.

Внезапно среди группы офицеров я увидел майора Ченни, и он взялся сопроводить меня к генералу. Вместе мы вышли к морскому берегу, проследовали по причалу и обнаружили генерала лежащим под папертным навесом, рядом со всем своим штабом.

Он растянулся на каменных плитах, подложив под голову седло, и, разбитый усталостью, уснул.

Подле него стоял его ужин: кусок хлеба и кружка воды.

Мне почудилось, будто я прибавил в возрасте две с половиной тысячи лет: передо мной был Цинциннат.

Да хранит его для вас Господь, дорогие сицилийцы!

Если вы потеряете его, во всем мире не отыскать вам другого.

В это мгновение генерал открыл глаза, узнал меня и сказал, что никуда не отпустит меня завтра весь день.

XII

ГАРИБАЛЬДИ НА БОРТУ «ЭММЫ»

Рейд Милаццо, 23 июля.

Хоть и настроившись не отпускать меня весь следующий день, генерал не мог предложить мне иной постели, кроме его собственной, то есть уличной мостовой или церковной паперти.

Так что прибрежный песок показался мне предпочтительней.

Я назначил четырем нашим матросам встречу у берега моря, на западной стороне залива: они должны были установить там палатку и, причалив лодку к берегу, ждать меня.

Они уже были на месте.

Опасаясь, что ночью неаполитанцы предпримут вылазку, генерал дал приказ бдительно охранять городские ворота, обращенные к замку, и возвести баррикады.

Перед тем как отправиться к месту встречи, я решил собственными глазами увидеть, как выполняются эти приказы, и посетил городские ворота, обращенные к замку; охранял их, падая от усталости, один-единствен-ный часовой, а рядом спали полтора десятка его товарищей. Часовой был вынужден безостановочно ходить, чтобы не смыкать глаз, но, и оставаясь ногах, он все равно спал.

Что же касается баррикад, то через кучу столов, стульев и досок, перегораживавшую улицу, мог бы перепрыгнуть даже ребенок; строители баррикад попадали на едва начатое ими оборонительное сооружение и уснули.

Эти славные люди, подобно спартанцам Леонида, полагали, что их собственные тела явятся заслоном, способным остановить врага.

Я покинул город, моля Бога, чтобы генералу Боско не пришла в голову мысль пробить брешь в этой живой и несокрушимой преграде.

В четверти льё от города я обнаружил своих матросов, тотчас же лег на коврик, взятый из лодки, и уснул, вполне, надо сказать, уверенный в будущем человеческого рода, который наряду с присущими ему низостью и подлостью являет образцы подлинного величия и делает современниками Франциска II и Виктора Эммануила, Манискалько и Гарибальди.

Ночь, против всякого ожидания, прошла спокойно, и на рассвете мы проснулись. На то, чтобы привести себя в порядок, много времени не понадобилось: мы бросились в море, подав перед этим знак шхуне, которая из-за большой глубины залива не могла встать на якорь, подойти как можно ближе к берегу.

В половине шестого утра мы уже были на борту. Ружейная пальба возобновилась, но теперь она доносилась с другой стороны полуострова, то есть со со стороны порта.

Капитан взял курс на северо-восток.

Однако ветер был крайне слабым, и, при всем нашем желании как можно быстрее перейти на другую сторону полуострова, шхуна шла со скоростью не более двух узлов.

В итоге лишь около девяти часов утра мы обогнули мыс Милаццо. Первое, что бросилось нам в глаза, когда мы оказались по другую сторону маяка, — это пароход «Тюкёри», который тянули на буксире два десятка лодок. Рыбак, к которому мы обратились за разъяснениями, сказал нам, что накануне у парохода сломалось гребное колесо.

Так что Гарибальди лишился одного из самых мощных средств, находившихся в его распоряжении и позволявших ему вести наступление.

Берег полуострова являл собой зрелище обширного лагеря; около двух десятков семей, бежавших из города, временно разместились на прибрежной полосе, укрывшись в наспех сооруженных палатках; другие находились в небольших суденышках, стоявших на якоре вблизи берега, но, благодаря большой крутизне горного склона, были застрахованы от орудийного огня крепости; ну а третьи нашли себе пристанище в естественных пещерах, созданных морем.

Мы решительно двинулись в открытое море и прошли в виду крепостных орудий; опасаясь задеть самолюбие нашего правительства, я спустил трехцветный флаг и заменил его своим личным штандартом.

Генерал Боско не счел нас достойными своего гнева и позволил нам спокойно бросить якорь в полутора кабельтовых от крепости.

Оттуда мы могли видеть неаполитанских, баварских и швейцарских солдат, толпившихся во дворах крепости.

Обширные строения крепости не в состоянии были вместить переизбыток солдатской массы, и эти извергнутые излишки жарились на солнце при температуре более тридцати пяти градусов.

«Тюкёри», который по-прежнему тащили на буксире баркасы, прошел в пятидесяти метрах от нас и бросил якорь в порту.

Пушки крепости хранили молчание и позволили судну беспрепятственно выполнить этот маневр.

Это показалось нам добрым предзнаменованием, и мы подумали, что между гарибальдийцами и неаполитанцами начались переговоры. Подобное предположение подкреплялось не только молчанием пушек, но и прекращением ружейной пальбы.

Едва мы бросили якорь, небольшая лодка, в которой находился какой-то краснорубашечник — так повсюду в Сицилии именуют гарибальдийцев, — направилась к шхуне.

То был посланец генерала, советовавшего мне войти в порт и укрыться позади «Тюкёри».

Спустя четверть часа мы заняли указанное место, и я поднялся на борт «Тюкёри».

Генерал ждал меня, как всегда веселый и спокойный; невозмутимость, подобную той, что царит на его лице, невозможно увидеть ни у кого: это и вправду невозмутимость отдыхающего льва, как сказал Данте. Никакие сношения между крепостью и ним еще не начались, однако его успокаивала сама по себе огромная численность неаполитанских солдат в крепости. Он понимал, что крепость не подготовлена на случай долгой осады и запасы продовольствия и боеприпасы там скоро иссякнут.

Поговорив со мной какое-то время об этих важных злободневных вопросах, генерал сказал затем, что он весьма ценит сделанное мною предложение отправиться во Францию, чтобы закупить там оружие, и спросил меня, каким образом я намереваюсь это сделать.

Я изложил ему все интересовавшие его подробности, а он, в свой черед, снабдил меня указаниями и советами, после чего вручил мне приказ, предписывающий городским властям Палермо открыть мне кредит на сто тысяч франков с целью закупки оружия.

— Возьмите, — промолвил он, подавая мне этот приказ, — поезжайте, и удачи вам!

Затем, словно поразмыслив, он добавил:

— А знаете, Дюма, чем вам следует заняться, когда вы вернетесь?

— И чем же?

— Газетой.

— Черт побери! Я уже думал об этом. Дайте ей название, дорогой генерал; чтобы начать, мне недостает только этого.

В ответ он снова взял перо и написал следующее:

«Газета, которую мой друг Дюма хочет основать в Палермо, будет носить прекрасное название “Независимая”, и она заслужит его тем более, что с самого начала не намерена щадить меня, если я когда-нибудь поступлюсь своим долгом сына народа и своими принципами человеколюбия.

Дж. Гарибальди».

— Что ж, пусть будет «Независимая»! — воскликнул я. — А эти строки послужат ей эпиграфом!

В эту минуту к «Тюкёри» подошла небольшая весельная лодка, генерал обменялся несколькими словами с сидевшим в ней человеком, после чего отдал приказы своим адъютантам.

Один из них вполголоса сказал мне:

— Новости из Мессины! Нам предстоит потрудиться не покладая рук!

Что же касается генерала, то, обращаясь ко мне, он коротко произнес:

— Давайте взглянем на вашу яхту.

В эту минуту на подпись генералу принесли какую-то бумагу: это было соглашение о кредите на пятьсот тысяч франков, предоставленном ему для покупки парохода.

Подписывая документ, он кинул взгляд на мое суденышко и сказал:

— Будь я богат, мне хотелось бы иметь такую шхуну, как ваша.

Вы слышите, сицилийцы, мои земляки, вы слышите, итальянцы, мои братья? Этот человек, который распоряжается кровью и деньгами Сицилии, который дарит сегодня Пьемонту два миллиона человек, этот человек недостаточно богат, чтобы купить себе шхуну за двадцать пять тысяч франков!

Мы перешли на борт «Эммы», разлили бутылку шампанского в бокалы, которые я забрал из королевского дворца в Палермо и которые являются моей долей добычи, захваченной у Франциска II, и выпили за единую Италию.

Гарибальди пил воду, свой обычный напиток.

Мы беседовали на палубе, сидя под навесом, как вдруг генерал поднялся из-за стола.

Какой-то пароход, шедший со стороны Палермо, стал огибать мыс Милаццо.

Опытным взглядом моряка Гарибальди опознал судно и воскликнул:

— Это он!

Затем, протянув мне руку, он промолвил:

— До встречи! Возвращайтесь в Палермо и постарайтесь там изо всех сил ради нашего дела; ну а у меня есть дело на борту этого судна.

Мы обнялись на прощание; он высадился на берег.

Там в ожидании его стояла лошадь. Он углубился в переплетение улиц Милаццо и лишь спустя четверть часа появился вновь, уже на молу.

Тем временем пароход приближался, а наша шхуна снялась с якоря.

Все мои матросы пришли к единому мнению, что прибывающий пароход — англичанин, хотя он упорно не поднимал флага.

При виде этого судна, надеясь на высадку пассажиров, все сицилийские лодочники направились к таинственному пакетботу.

В тот момент, когда они были всего лишь в ста метрах от него, а мы сами не более чем в пятидесяти, над орудийной платформой крепости поднялось легкое облачко дыма, и одновременно послышались грохот пушечного выстрела и свист ядра.

Ядро упало в воду в двадцати шагах от нас, между сицилийскими лодками и пакетботом, взметнув сноп брызг.

Вы расхохотались бы при виде повального бегства, в которое обратились лодочники.

Часть из них попытались укрыться позади нашей шхуны — укрытия весьма слабого, едва достаточного даже для того, чтобы защитить от ружейной или револьверной пули.

Среди этих лодок, бросившихся врассыпную, словно испуганная птичья стая, лишь одна продолжала двигаться по прямой, выказывая непреклонность, присущую тому, кто в ней находился. А находился в ней Гарибальди.

Крепость продолжала вести орудийный огонь по пакетботу, но ядра летели то чересчур высоко, то чересчур низко, так что ни одно из них не попадало в цель.

И лишь когда крепостная артиллерия выстрелила в девятый раз, иностранное судно подняло флаг: флаг был английский. Но, даже при виде английского флага, крепость произвела очередной выстрел; правда, он стал последним.

Наша шхуна находилась в тот момент не более чем в тридцати метрах от пакетбота; он повернулся к нам кормой, и мы смогли прочитать: «Сити оф Абердин».

Гарибальди причалил к нему, поднялся на палубу, а затем взобрался на кожух гребного колеса.

В эту минуту мы поравнялись с пароходом. Гарибальди в последний раз пожелал нам счастливого пути, и английское судно ушло на всех парах. Спустя десять минут оно скрылось позади мыса Милаццо.

«Эмма» продолжила путь. Завтра или послезавтра, в зависимости от прихоти ветра, я вновь увижу прекрасный город Палермо, сделавший меня своим гражданином.

* * *

Палермо, 25 июля.

Едва сойдя на берег, я тотчас же отправился к председателю городского совета и предъявил ему свой аккредитив.

К несчастью, Гарибальди забыл добавить к своей подписи слово «диктатор».

Герцог Делла Вердура вполне резонно заявил мне, что если Гарибальди будет убит в мое отсутствие, то муниципалитет Палермо даром потеряет деньги.

Я счел это замечание несколько жестким в устах магистрата, стольким обязанного Гарибальди, который, если и погибнет, как этого опасался г-н Делла Вердура, погибнет, в конечном счете, за Сицилию.

Мне казалось, что ради того, кто одержал победу при Калатафими и Милаццо, вполне можно было рискнуть сотней тысяч франков; но я всего лишь поэт, а герцог Делла Вердура — мэр, и между двумя этими общественными положениями нет никакого сходства.

Телеграммой я сообщил Гарибальди об этом отказе городских властей.

Он ответил мне:

«Договоритесь о кредите с Депретисом».

Я отправился к Депретису, который открыл мне кредит на шестьдесят тысяч.

С собой я взял молодого артиллерийского офицера, г-на Роньетту, сына известного врача, носившего то же имя. Он должен был отправиться в Льеж и закупить там револьверы, в то время как мне предстояло закупить ружья и карабины в Марселе.

На пароход, шедший прямым рейсом из Палермо в Геную, мы опоздали по зловредности нашего консула, г-на Флюри, самого своенравного из всех консулов, каких мне доводилось знавать, а одному Богу известно, сколько я их перевидал в ходе своих путешествий!

Желая действовать со всей возможной быстротой, мы вернулись на шхуну и взяли курс на Мессину. Если бы нам удалось прибыть туда до воскресенья, уже в воскресенье мы отправились бы оттуда прямым рейсом в Марсель.

XIII

ВЗЯТИЕ МЕССИНЫ

Мессина, 28 июля.

Переход из Палермо в Мессину занял у нас тридцать два часа.

Когда шхуна подошла к Милаццо, стояла кромешная тьма и страшно штормило; мы отправили к берегу лодку, чтобы получить известия о Гарибальди. Выяснилось, что за два дня перед тем он отбыл в Мессину.

Отправка лодки отняла у нас два часа, и за это время установился штиль.

Около двух часов ночи мы с трудом шли по курсу, как вдруг впереди, у мыса Разокольмо, показались фонари парохода.

Рулевой сообщил об этом помощнику капитана, но, поскольку столкновения судов в огромном заливе Милаццо вряд ли следовало опасаться, появление парохода не вызвало никакого беспокойства.

Мы медленно шли вперед с зажженными фонарями.

Внезапно в пятидесяти метрах появляется огромная темная масса, окутанная облаком дыма, очерчивает вокруг нас полудугу, пройдя у нашего носа, затем ложится на другой галс и снова идет прямо на нас, целясь в наш правый борт.

— Эй, на пароходе! Эй! — страшным голосом закричал вахтенный матрос.

— Круче к ветру! Круче к ветру! — не менее испуганным тоном закричал помощник капитана.

Рулевой выполнил команду, но, прежде чем это было сделано, пароход уже налетел на нас.

То, что произошло дальше, описать невозможно.

Нос шхуны подскочил в воздух, словно перышко; послышался треск; корма погрузилась в воду. Меня, спавшего на палубе, с головы до ног покрыло водой. Рулевого опрокинуло навзничь; помощника капитана подбросило на пять или шесть футов вверх; брифок-рея была сломана, бизань-гик согнуло, словно тростинку; грот был разорван. Между тем корма шхуны, с которой ручьями стекала вода, заняла прежнее положение.

На пароходе подумали, что потопили нас, после чего он спокойно продолжил свой путь.

То была неаполитанская шуточка. Нас приняли за участников захвата Милаццо и решили просто-напросто потопить.

До самого рассвета мы устраняли полученные повреждения. Многое на борту было поломано, но все существенное, все жизненное необходимое осталось целым. Грот мы заменили штормовым парусом, ну а кливеры и стаксели у нас были запасные.

Штиль продолжался; лишь около полудня слабый ветерок и течение понесли нас к проливу.

Когда мы поравнялись с Фаро, в глаза мне бросилось поразительное зрелище.

На конце мыса высилась батарея из трех пушек, и я насчитал сто шестьдесят восемь готовых к отплытию лодок, каждая из которых могла вместить двадцать человек.

То были десантные лодки, и вскоре их должно было стать вчетверо больше.

Между тем наша шхуна приближалась к Мессине, и нам уже стали видны неаполитанские часовые, которые прохаживались по валам форта, стоящего прямо в море; на равнине, которая вровень с поверхностью моря простирается позади цитадели, маневрировали пехотные и кавалерийские отряды.

Как известно, неаполитанцы маневрируют превосходно. Они так хорошо маневрировали, что в конечном счете заперлись в цитаделях Мессины и Сиракузы.

По прибытии в Мессину я первым делом нанес визит Гарибальди. На глазах у него выступили слезы, когда я рассказал ему об ответе герцога Делла Вердуры. Затем он со вздохом произнес:

— Если я погибну, то, в конечном счете, не столько за них, сколько за свободу всего мира.

После чего, обращаясь ко мне, промолвил:

— Поезжайте и скорее возвращайтесь.

— Генерал, — был мой ответ, — я смогу вернуться сюда через две недели, не раньше.

— С оружием?

— Разумеется, даже если мне придется заплатить за него чуть дороже; даю слово, что вернусь сюда пароходом через две недели, во вторник.

— Хорошо! Если так, я буду ждать вас, чтобы вступить в Калабрию, и мы вступим туда с вашими ружьями.

* * *

За время моей поездки в Палермо капитулировала крепость Милаццо и была взята Мессина.

Вот те подробности касательно двух этих событий, какие мне удалось собрать.

На другой день после моего отъезда из Милаццо на его рейде бросил якорь французский винтовой пароход «Протис», находившийся под командованием капитана Сальви. Он доставил продовольствие неаполитанской армии.

Его капитан ничего не знал о состоявшемся там сражении и блокаде крепости.

В итоге, когда на борт к нему поднялись представители портового надзора, чтобы осведомиться о его намерениях, г-н Сальви заявил, что он сам и весь его груз находятся в распоряжении командующего гарнизоном Милаццо.

К своему великому удивлению, в ответ он услышал, что командует здесь Гарибальди.

Положение явно осложнилось.

Тем не менее французский флаг защищал французский пароход, так что «Протис» остался на рейде в ожидании дальнейшего развития событий.

В тот же вечер в Милаццо бросили якорь «Карл Мартелл», большой французский винтовой клипер, и пароход «Стелла», прибывшие с теми же целями и в том же качестве, что и «Протис». Ранним утром 23 июля на рейде в свой черед встало на якорь сторожевое судно «Чайка» под командованием капитана Буайе, прибывшее из Неаполя.

Немедленно состоялась встреча между генералом Гарибальди и капитаном Буайе.

После того как вопрос о безопасности французских транспортных судов, находящихся на службе у неаполитанского короля, был полностью решен, этот высокопоставленный офицер, имея при себе депеши, предназначенные для Мессины, должен был отплыть к месту назначения, но перед этим, преследуя гуманные цели, настоятельно просил капитана «Протиса» предложить свое посредничество, дабы содействовать началу мирных переговоров между генералом Гарибальди и командующим цитаделью.

Положение генерала Боско было критическим. Гарнизон, насчитывавший пять с половиной тысяч солдат, теснился в крепости, не имея никаких запасов продовольствия. Так что ему вряд ли можно было надеяться на почетную капитуляцию.

Встретившись с генералом Гарибальди и получив его одобрение, капитан Сальви с флагом парламентера отправился в цитадель и, с завязанными глазами, был препровожден к генералу Боско.

Вначале генерал Боско проявлял крайнюю сдержанность, но, как только ему стало понятно, что капитан Сальви — француз, сделался более общительным и не стал скрывать, что вполне готов вступить в переговоры, если только условия капитуляции будут почетными для него и его солдат.

Вот если и не подлинный текст, то общий смысл адресованного генералу Гарибальди письма, которое было дано капитану «Протиса»:

«Главнокомандующий крепостью Милаццо, преследуя гуманные цели, каковые он ценит наравне с генералом Гарибальди, и желая прежде всего избежать бесполезного кровопролития, склонен сдать крепость на почетных условиях, если только они будут одобрены его правительством. Он признает, что положение крепости, не будучи безнадежным, является критическим, однако в запасе у нее еще есть ресурсы, которые она способна предоставить генералу и войскам, наделенным отвагой».

Кроме того, генерал Боско доверил командиру «Протиса» письмо, адресованное королю Неаполя.

Затем капитан Сальви удалился, причем генерал Боско запретил завязывать парламентеру глаза, как это было сделано, когда он вошел в крепость.

Сразу же после встречи генерала Гарибальди с капитаном Буайе «Карл Мартелл» и «Стелла» отплыли в Мессину; «Протис» остался на якорной стоянке, ожидая исхода начавшихся переговоров.

Тем временем, едва причалив в порту Мессины, командир «Чайки», снедаемый беспокойством, тотчас же отправился обратно в Милаццо. По пути он встретился с «Карлом Мартеллом» и «Стеллой», но не стал общаться с ними.

Около четырех часов дня он уже был в виду Милаццо. Каково же было его удивление, когда вблизи Милаццо он увидел четыре неаполитанских фрегата, на одном из которых развевался флагманский стяг.

Это открывало дорогу любым предположениям.

Кто-то уже готов был увидеть в этом предстоящую высадку войск, другие полагали, что речь идет всего лишь о доставке продовольствия. Но все ожидали, что вот-вот начнется пушечная пальба. С помощью подзорной трубы легко было заметить те меры, какие принял генерал Гарибальди, чтобы противостоять любой попытке враждебных действий.

В добровольческой армии прозвучал общий сбор; на пристани, у подножия цитадели, словно по волшебству появилась батарея из шести орудий; другая, из двух пушек, виднелась в глубине залива, возле устья реки.

Две эти батареи должны были вести перекрестный огонь.

Четыре орудия, попарно установленные на двух башнях, которые с самого начала перешли в руки генерала Гарибальди, также были нацелены на неаполитанскую эскадру.

Однако все эти боевые приготовления оказались ни к чему. На фок-мачте флагманского фрегата поднялся парламентерский флаг. «Чайка» спокойно встала на рейде рядом с «Протисом».

На борту флагманского фрегата, судя по всему, находился полномочный представитель неаполитанского правительства. В семь часов переговоры закончились, и капитан «Протиса» получил приказ незамедлительно отправиться в Мессину и присоединиться там к пароходам «Карл Мартелл», «Стелла», «Императрица Евгения» и прочим, ввиду предстоящей эвакуации войск из Милаццо.

В два часа ночи «Чайка» в свой черед отплыла в Мессину.

По слухам, условия капитуляции, на которых настаивал вначале генерал Гарибальди, были такими:

«Солдаты гарнизоны объявляются военнопленными; офицеры вольны вернуться домой, забрав с собой оружие и амуницию».

Окончательные условия, одобренные обеими сторонами, были такими:

«Войска покинут крепость с оружием и амуницией, но без патронов; материальная часть цитадели будет поделена поровну между осаждающими и осажденными».

Ну а теперь, покончив с Милаццо, перейдем к Мессине.

Двадцать второго июля генерал Клари приказал военным кораблям, стоявшим в порту Мессины, сменить якорную стоянку, дабы не мешать возможным оборонительным и наступательным операциям гарнизона цитадели.

Следствием ухода военных кораблей немедленно стало паническое бегство всех, кто еще не покинул город.

Все это несчастное население города скопилось на западном берегу Мессинского пролива: одни ютились в рваных палатках, другие — в разного рода лодках, куда набивалось столько женщин и детей, что в какой-то шаланде я насчитал двадцать восемь детей и восемнадцать женщин. Более обеспеченная часть населения бежала в сельскую местность; в городе царило безмолвие, словно в гробнице. Тишину нарушали лишь тревожные оклики неаполитанских часовых и ружейные выстрелы, целями которых без всякого повода становились все, кто появлялся на улице.

Порт был таким же безлюдным, как и город, если не считать нескольких неаполитанских корветов, готовых к отплытию. В порту не осталось ни одного судна, кроме «Чайки», которой необходимо было запастись углем, и она стояла пришвартованной у Teppa Новы.

Точно так же прошли дни 24 и 25 июля. Между тем сражение казалось неминуемым. Судя по намерениям, которые выказывал генерал Клари, следовало ожидать, что борьба предстоит отчаянная.

И действительно, неаполитанские войска заняли все горные хребты, окружающие Мессину. Артиллерия, кавалерия, инженерные войска — ни в чем не было недостатка при развертывании сил, выдвинутых вперед генералом королевской армии. Но это был тот случай, когда гора родила мышь.

Двадцать пятого июля, в семь часов вечера, произошел незначительный бой между неаполитанскими аванпостами и отрядом партизанского вожака Интердонато, хотя королевским солдатам был отдан приказ не вступать в рукопашные схватки.

Этот бой заставлял ожидать, что на другой день произойдет нечто захватывающее; однако на восходе солнца неаполитанцы вернулись в город; пиччотти спустились в лощины и оставались там в ожидании приказов; наконец, началась эвакуация в порту.

Эвакуация Мессины, причины которой кажутся загадочными, была, несомненно, всего лишь естественным следствием капитуляции Милаццо.

В обмен на отказ от своих жестких первоначальных требований генерал освободительной армии выторговал эвакуацию Мессины. Освобождение гарнизона Милаццо, осуществленное на почетных условиях, явилось платой за Мессину.

Двадцать шестого июля военные корабли снова вошли в порт. Население, воспрянув духом, стало возвращаться в город.

Несколько указов, изданных генералом Гарибальди, обеспечили общественное спокойствие: любое посягательство на личную безопасность сурово каралось; была сформирована национальная гвардия, которая выставила караулы на посты, оставленные королевской армией, и все, победители и побежденные, радостно обнимались на улицах.

Тем не менее окончательное подписание перемирия произошло только 28 июля, накануне нашего приезда.

Королевские войска, занимавшие цитадель, и войска Гарибальди, занимавшие город, обязались воздерживаться от любых враждебных действий в течение неопределенного времени. О возобновлении враждебных действий надлежало объявить не менее чем за двое суток.

В воскресенье 29 июля я отправился в Марсель на «Позиллипо», паровом судне Императорского пароходного общества.

XIV

НЕАПОЛИТАНЦЫ

На рейде Неаполя, 31 июля.

Не знаю, бывали ли вы когда-нибудь в Неаполе, дорогой читатель, но могу заверить вас в одном: если вы там бывали и сегодня вам вздумалось бы возвратиться туда, вы нашли бы этот город сильно изменившимся!

Послушайте, что происходит со мной, имеющим честь быть приговоренным его величеством королем Фердинандом к четырем годам каторжных работ.

Не успел «Позиллипо» бросить якорь в порту, как палубу заполняет простой люд и кто-то из этой толпы, разглядев, по всей видимости, во мне патриота, громко спрашивает меня:

— Сударь, где Гарибальди? Когда сюда прибудет Гарибальди? Мы ждем его.

Вы понимаете, что, зная Неаполь как свои пять пальцев, я говорю себе: «Это какой-то агент-провокатор, и отвечать ему совершенно незачем».

И потому с нажимом в голосе произношу: «Non capisco[17]».

Тогда этот человек поворачивается к одному из моих попутчиков и задает ему тот же вопрос.

В тот момент, когда я уже готов был услышать ответ, какой-то господин снимает передо мной шляпу; я интересуюсь у этого отменно вежливого господина, что ему угодно.

— Вы ведь господин Александр Дюма, не так ли? — спрашивает он.

— К вашим услугам, — отвечаю я. — С кем имею честь разговаривать?

— Сударь, меня зовут…, я агент полиции.

В свой черед я снимаю перед ним шляпу и говорю:

— Должен заметить вам, сударь, что я нахожусь здесь под защитой французского флага и, если вы пришли арестовать меня…

— Арестовать вас, сударь! Вас, автора «Корриколо», «Сперонары», «Капитана Арены»! Сударь, мои дети учат французский язык по вашим книгам. Арестовать вас! Да как вы могли подумать о нас такое?! Напротив, я посчитал своим долгом прийти и пригласить вас сойти на берег.

— А вот и моя лодка, она к вашим услугам, дорогой господин Дюма, — произносит второй господин, снимая передо мной шляпу столь же вежливо, как и первый.

— Простите сударь, но кому я обязан столь любезным предложением?

— Я комиссар портовой полиции, сударь. Не отказывайте мне, прошу вас; моя жена жаждет познакомиться с вами. На днях в театре Флорентийцев играли вашего «Монте-Кристо», и спектакль снискал огромнейший успех. Ну же, прошу вас.

— Господа, имеются две причины, которые не позволяют мне ответить согласием на ваше приглашение; первая заключается в том, что я приговорен отбывать четыре года каторги, если ступлю на землю Неаполя.

— Ах, сударь! Теперь об этом и речи нет! Да если б люди знали, что вы в порту, все бы сбежались и понесли вас на руках!

— Вторая, — продолжал я, — состоит в том, что я пообещал Гарибальди вступить в Неаполь только вместе с ним.

— И когда, по-вашему, он будет здесь, сударь? — самым настойчивым тоном поинтересовался комиссар.

— Самое позднее через две-три недели.

— Тем лучше, тем лучше!! — воскликнули оба агента полиции. — Все здесь с нетерпением ждут его.

Я не мог опомниться от удивления.

— Знаете, сударь, — продолжал один из них, — до нас дошло ваше письмо о событиях в Милаццо; оно прибыло к нам вчера через Ливорно. Ах, сударь, какое сильное впечатление оно произвело! Владелец типографии напечатал его тиражом в десять тысяч экземпляров, и, стоит вам сойти на пристань, вы услышите зазывные крики газетчиков, которые продают его на улицах Неаполя.

Меня охватило изумление.

— Ну что ж, сударь, — произнес я, — если вы и в самом деле такой гарибальдиец, как говорите, я сейчас покажу вам одну вещь, которая должна вас порадовать: это великолепный портрет Гарибальди.

И, в самом деле, я вынул из своей папки великолепную фотографию Гарибальди.

На глазах у моего собеседника выступили слеза.

— Ах, сударь, — воскликнул он, — у нас тут в наличии лишь отвратительные портреты генерала, и к тому же продаются они за немыслимую цену!

— Раз так, — ответил я, — у меня возникло сильное желание заказать гравюру с этого портрета и преподнести ее в качестве патриотического дара городу Неаполю.

— Но дарить-то зачем, сударь, вы ведь наверняка сможете продать ее за ту цену, какую пожелаете?

Я был совершенно ошеломлен.

Короче, я сумел отделаться от полицейских, лишь заявив им, что ожидаю встречи с одним из своих знакомых и потому не имею возможности сойти на берег.

Они удалились, выразив мне на прощание самые прочувствованные сожаления.

Таково состояние умов в Неаполе. Все здесь, вплоть до полицейских агентов, гарибальдийцы, и я бы даже сказал, что полицейские агенты, желающие остаться на своей должности, когда здесь появится Гарибальди, оказываются даже бблыпими гарибальдийцами, чем все прочие.

И в самом деле, провозглашение конституции имело следствие, какого тот, кто ее провозгласил, никоим образом не ожидал: каждый теперь вслух говорил то, о чем прежде лишь втайне думал. А думали все втайне вот что: «Мы хотим присоединиться к королевству Виктора Эммануила! Да здравствует Гарибальди! Да здравствует единая Италия!» Вот во что вылилось провозглашение конституции; как видите, у короля Франциска II были хорошие советчики, когда он даровал ее неаполитанцам.

Но оно имело и другие следствия.

В соответствии с конституцией была сформирована национальная гвардия, которая в прошлое воскресенье браталась с армией и прямо на улице выкрикивала: «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует единая Италия!»

В соответствии с конституцией появилась свобода собраний, и люди собираются, чтобы сговариваться в пользу короля Виктора Эммануила.

В соответствии с конституцией вернулись изгнанники, которые рассказывают, что им пришлось претерпеть в изгнании, и усиливают, если такое возможно, ту ненависть, какую все питают к Франциску II.

Наш мелкий тиран, действуя по наущению королевы-матери, 15 июля отважился на небольшое ответное действие. Гренадеры королевской гвардии, которым было позволено носить сабли, бросились на народ, приказывая ему кричать: «Да здравствует король!», как это уже случалось в Палермо; но в Неаполе, как и в Палермо, им кричали в ответ: «Да здравствует король Виктор Эммануил!»

Гренадеры принялись орудовать саблями; около шестидесяти горожан были ранены, пять или шесть убиты.

Единственным наказанием, которому подвергли полк, стала его отправка в Портичи.

Однако наказанием, которому подвергнут короля, будет, вероятно, его отправка в Триест.

Новость о сдаче Мессины пришла в Неаполь вчера, и газетчики выкрикивают ее на улицах. Она совпала с тезоименитством королевы-матери, в честь которой всюду вокруг нас палят пушки.

Изгнанники возвратились с наказами, данными, как предполагают, г-ном Кавуром и нацеленными на то, чтобы устроить революцию, не дожидаясь прихода Гарибальди.

Однако всем стало понятно, что это невозможно. Господину Кавуру придется смириться с тем, что революция совершится с приходом Гарибальди и при участии Гарибальди.

Кстати говоря, в Неаполе, как и повсюду, это имя обладает волшебной силой; солдаты, сражавшиеся в Калатафими, рассказывают, что генерал более восьми футов ростом, что во время сражения в его красную рубашку попало сто пятьдесят пуль, но после сражения он отряхнул ее и все эти пули попадали у его ног.

Когда была провозглашена конституция, никто не верил, что неаполитанский король руководствовался благими намерениями; не раздалось ни одного радостного крика, не поднялось ни одного флага, на улицах не появилось ни одной кокарды.

Первыми выступили лаццарони; они прошлись по всем полицейским участкам, сожгли мебель и бумаги, но воровать ничего не стали.

Один из них нес соломенный тюфяк, намереваясь подбросить его в огонь, и какая-то бедная старуха, проходившая мимо, сказала ему: «Чем выбрасывать тюфяк, отдай его лучше мне!» Лаццароне уже готов был исполнить эту просьбу, однако его товарищи попеняли ему, сказав, что тюфяк должен быть сожжен, а не отдан. В итоге старый тюфяк бросают в огонь, а поджигатели устраивают складчину и покупают бедной старухе новый.

Изгнанники, вернувшиеся в Неаполь, были изумлены положительными сдвигами, произошедшими с лаццарони. Один из бывших эмигрантов рассказывал мне, что, наняв какого-то facchino[18] донести пару ружей от кордегардии до своего дома, он хотел заплатить ему за его труд, но малый отказался, заявив, что он тоже состоит на службе у отчизны.

На людской памяти ни один член почтенной корпорации лаццарони не давал подобного ответа.

Узнав, что король Франциск II оставляет в их руках свою полицию, они устроили небольшую охоту на сбиров, но не для того, чтобы убить их, поджарить и съесть, как это произошло в 1798 году: на сей раз они ограничились тем, что отдали их солдатам, и задержанных выслали.

Двести пятьдесят арестованных отправили на Капрею; среди них был палермский палач и его tirapiedi (так называют подручного палача, который хватает висельника за ноги и тянет его вниз).

Разумеется, не обходится без кое-каких мелких стычек, но в итоге они лишь еще лучше подчеркивают общее состояние умов, царящее в народе и даже в армии.

В Авеллино швейцарцы и баварцы напали на пост национальной гвардии. Местная национальная гвардия, вначале отступившая, получила подкрепление в лице не только национальных гвардейцев, но и конных карабинеров, вместе с ним перешла в наступление и изгнала из Авеллино швейцарцев и баварцев.

Несколько дней тому назад был дан спектакль в пользу изгнанников, вернувшихся в Неаполь; зал был переполнен, и сборы составили тысячу восемьсот франков.

В Неаполе выходят семь или восемь крупных газет нового направления. Пять из этих крупных газет перепечатывают «Мемуары Гарибальди», опубликованные в «Веке», и каждая из них в подзаголовке очередной главы сообщает, что эти «Мемуары» являются ее личной собственностью.

Так что газеты, созданные лишь вчера, лживы не меньше, чем если бы они существовали уже полвека; это хороший знак для грядущей цивилизации Неаполя!

XV

КОРОЛЬ В ПРЕДДВЕРИИ БЕГСТВА

Рейд Неаполя, 13 августа.

И вот мы снова вблизи Неаполя, на борту «Позиллипо», однако в промежуток между датой этого письма и датой предыдущего я побывал в Марселе, где мне пришлось провести шесть дней.

Первоначально я рассчитывал купить там снятые с вооружения карабины, но в тот момент, когда сделка уже была близка к завершению, вмешательство официальных властей привело к ее провалу.

Так что я был вынужден обратиться к моему другу Зауэ и за девяносто одну тысячу франков приобрел тысячу нарезных ружей и пятьсот карабинов.

Роньетта, со своей стороны, отправился в Льеж, имея при себе семь тысяч франков.

Я выписал на имя Зауэ переводной вексель на сорок тысяч франков, подлежащий оплате в Мессине, и, поскольку «Позиллипо», отбывавший 9 августа, в четверг, и по пути делавший промежуточные остановки, отказался принять на борт мой оружейный груз, мне пришлось отправился в обратный путь налегке. Оружие должно было последовать за мной, отправленное прямым рейсом, и, возможно, прибыть в Мессину раньше меня.

Встретившиеся вчера на рейде Чивита Веккьи два судна, оба принадлежащие Императорскому пароходному обществу, являли собой весьма своеобразное зрелище.

«Квиринал», то есть судно, шедшее из Неаполя, увозило оттуда Филанджери, герцога ди Сангро, князя Цурло; Винченцо Цурло, большого друга князя д’Акуилы; сицилийского реакционера Сабону, маркиза Томмази (не путать с доктором Томмази), князя ди Чентола Дориа, герцога ди Сан Чезарио и, наконец, г-жу Тадолини.

«Позиллипо», то есть судно, шедшее в Неаполь, везло туда, одновременно со мной, Луиджи Меццакапо, пьемонтского генерала; Франческо Матараццо, пьемонтского полковника; доктора Томмази (не путать с маркизом Томмази), кавалера Андреа Аккуавива, кавалера Капечелатро, Джузеппе Натоли, бывшего министра сицилийского правительства, и, наконец, историка и романиста Ла Чечилью.

Эти бегства и эти возвращения были вызваны слухами о том, что Гарибальди высадился в Калабрии.

Поговорим вначале о беглецах. Из Неаполя бегут один за другим целые разряды людей.

Двадцать восьмого июня начало исходу кладут мерзавцы низкого пошиба: сбиры и убийцы. Шестнадцать или семнадцать из них убивают, а прочих ссылают на Капрею.

Затем уезжают мерзавцы высокого ранга: Айосса, министр полиции, которого отвращение, испытываемое к нему обществом, изгнало из Парижа, хотя в политическом плане этот город способен переварить кого угодно; Меренда, вербовщик санфедистов; Манискалько, сицилийский Торквемада, и, наконец, Кампанья, истязатель калабрийца Аджесилао Милано, у которого пытка вырвала крики, доносившиеся до российского посольства, но не смогла вырвать признания.

Со вчерашнего дня уезжают те, кого в политике принято называть порядочными людьми, но кого лично я назвал бы роковыми людьми.

Нунцианте, сын того генерала, что приказал расстрелять Мюрата, сегодня вынужден покинуть свои серные рудники на острове Вулькано и свой прекрасный новехонький дворец на площади Санта Мария а Каппелла. Правда, перед отъездом, пустив в ход письмо, в котором он выставляет себя гонимым патриотом, изгнанник метнул парфянскую стрелу в военного министра, Филанджери, человека высшей пробы, что бы о нем ни думали и ни говорили, сына знаменитого публициста Гаэтано Филанджери.

После массовых убийств, которые происходили здесь в 1799 году и о которых мы уже писали для читателей во Франции и рано или поздно напишем для читателей в Неаполе, Карло Филанджери и его брат приехали в Париж и явились к первому консулу Бонапарту, определившему их на бесплатное обучение в Пританей. Будучи капитаном, Карло сражался при Аустерлице, затем, в ходе войны в Испании, стал командиром батальона в армии Мюрата, был ранен в битве при Панаро и получил от Мюрата чин генерала и боевые награды.

В 1821 году звезда его померкла, заволоченная облаком подозрений. Офицеры гвардии, находившейся в то время под его командованием, отказываются сражаться против австрийской армии, однако он не дает приказа расстрелять их. До 1830 года он находится в опале, затем возвращается в милость, пытается восстановить либеральное правительство при короле-патриоте, но терпит неудачу. Это первый год царствования Фердинанда II, короля Бомбы, этого тигра и лиса, воплощения хитрости и жестокости, который обманывает его; он уходит на покой, хотя и сохраняя за собой руководство инженерными войсками и артиллерией, затем, лавируя, остается на плаву в ходе событий 1848 года и переходит в стан реакции, делая это из зависти к Пепе, посланному вместо него в Ломбардию.

После 15 мая 1848 года, дня торжества реакции в Париже, Вене и Неаполе, он открыто становится на ее сторону и остается преданным ей навсегда. Он командует армией, которой поручено отвоевать Мессину, бомбардирует ее с помощью той самой артиллерии, какая была им создана, и доставляет своему королю прозвище Бомба, в следующем году возвращает под власть короля всю Сицилию, становится вице-королем и занимает эту должность вплоть до 1855 года, когда его сменяет князь ди Кастельчикала, в чьих покоях я писал о захвате Палермо отрядами Гарибальди.

(Заметим попутно, что князь ди Кастельчикала, храбрый солдат, которому из-за раны, полученной при Ватерлоо, приходится носить на темени серебряную скуфью, — сын человека, исполнявшего в 1799 году обязанности инквизитора.)

Став министром при Франциске II, Филанджери вызывает недовольство всех партий и отличается на этом посту пресловутым указом о нечистотах, скопившихся перед театром Сан Карло.

Наконец, он подает в отставку в связи с тем, по его словам, что король отверг поданный им в начале года проект конституции; отвергнутую конституцию он носит теперь при себе как охранную грамоту и, показывая ее нам, заявил, что это тот самый экземпляр, который король швырнул ему в лицо, воскликнув: «Уж лучше смерть!»

Позднее король все же даровал конституцию, что пока еще не привело его к смерти; хотя, по правде сказать, чувствует он себя неважно.

Счастливого пути, господа! Мы приветствуем вашу предусмотрительность: позавчера Гарибальди ночевал в Реджо, а сегодня вы уже покинули Неаполь.

В Неаполе, как вы понимаете, в разгар всех этих событий царит бурное оживление.

Здесь есть четыре партии:

главная партия, выступающая за присоединение к Пьемонту силами Гарибальди;

партия менее многочисленная, выступающая за присоединение к Пьемонту силами Кавура;

партия еще менее многочисленная — партия принца Наполеона;

и, наконец, партия совсем уж незаметная, которую можно увидеть лишь в солнечный микроскоп, — партия Франциска II.

Тем не менее эта последняя партия сильно суетится, желая показать, что она существует. Она заставляет солдат маршировать взад-вперед между Мизенским мысом и Салерно, поручает г-ну Миччо закупить револьверы в Марселе, доставляет графу д’Акуиле ящики с оружием под видом парфюмерии и безделушек; закупает фуражки, похожие на головные уборы национальных гвардейцев, чтобы в нужный момент сицилийские сбиры могли затесаться в ряды городского ополчения.

Люди смотрят, чем эта партия занимается, и смеются.

Все взоры обращены в сторону Гарибальди, этого новоявленного колосса Родосского, который уже поставил одну ногу на Везувий, а другую — на Позиллипо и между ногами которого проходят все суда, следующие из Рима и Мессины.

О нем говорят удивительные вещи, ибо его считают способным на все. Жители Неаполя убеждены, что неделю назад он был в порту, на борту «Марии Аделаиды», что у него состоялась встреча с послом Вилламариной и они совещались в течение шести часов.

На мой взгляд, эта новость ложная. Если бы неделю назад Гарибальди приехал в Неаполь, он сошел бы на берег и в Неаполе уже неделю не было бы короля.

Все ждут Гарибальди, чтобы изгнать этот последний призрак бурбонского господства.

Вот и все новости, какими я располагаю к половине десятого утра.

Однако я жду друзей, которые живут в Неаполе, и под их диктовку закончу это письмо.

* * *

Итак, вопреки тому, что заявляют сочинители новостей, Гарибальди не высадился в Калабрии; однако он отправил туда полковника гидов, Миссори, разведать дорогу. Вы ведь помните Миссори, этого молодого и красивого офицера, который спас ему жизнь в Милаццо.

Имея под своим начальством сто пятьдесят трех бойцов, Миссори погрузился на судно у мыса Фаро, пересек пролив, высадился на берег между селениями Шилла и Вилла Сан Джованни и тотчас же устремился в горы.

Весть об этой высадке принес королю военный министр Пьянелль, которому ее по телеграфу передали из Реджо. Однако Франциск II уже был осведомлен о случившемся благодаря секретной телеграфической депеше.

Было заметно, что юный король, хотя и не утратив спокойствия, чрезвычайно удивился этой новости. Утверждали, будто он получил от Франции и Пьемонта заверения, что Гарибальди не пересечет пролив, и, доверяя этим обещаниям, уже почти смирился с потерей Сицилии.

Франциск II немедленно вызвал к себе г-на Бренье, но тот отказался нести ответственность за обещания, которые были даны королю и о которых, по его словам, он ничего не знал.

Король задумался на минуту, а затем, обращаясь к г-ну Бренье, произнес:

— Дайте мне совет.

— Государь, — ответил г-н Бренье, — поскольку король удостоил меня чести просить моего совета, я скажу ему, что на его месте встал бы во главе армии и двинулся бы против Гарибальди, поручив защиту провинции Салерно генералу Пьянеллю, а Неаполя — национальной гвардии. Присутствие вашего величества в Калабрии предотвратит развал армии и побудит ее сражаться. В случае ее поражения город Неаполь избежит разрушений, а король отправится в Триест или Вену, предоставив неаполитанскому народу возможность воздать ему благодарность за эту последнюю страницу истории его правления.

С минуту король пребывал в задумчивости, а потом сказал:

— После первой победы я сделаю то, что вы советуете; но вначале мне нужна победа.

Что же касается министров, то, за исключением Пьянелля, новость о высадке гарибальдийцев все они узнали из газет.

Министры собрались на совет. Либорио Романо первым взял слово и заявил:

— Поскольку обстоятельства ныне тяжелые и могут лишь ухудшиться, мы обязаны, будучи ответственными министрами, просить короля проконсультироваться с нами и выслушать наше мнение по поводу всего, что касается военных действий.

Спинелли, председателю совета министров, было поручено безотлагательно довести до сведения короля это мнение.

Он отправился во дворец и изложил Франциску II цель своей миссии.

— Передайте господам министрам, — ответил король, — что конституция тысяча восемьсот сорок восьмого года дает мне право заключать мир и объявлять войну и я сохраню за собой это право.

Услышав этот ответ, Либорио Романо предложил подать в отставку; Де Мартино и Гарофало присоединились к нему; Спинелли, Ландзилли и Пьянелль высказались против. Тогда Либорио Романо предложил обратиться к королю с письменной просьбой ни в коем случае не превращать Неаполь и его окрестности в театр военных действий.

Либорио Романо был уполномочен составить проект указанного письменного обращения; однако коллеги Либорио Романо заявили ему, что смогут высказаться по поводу этого письма лишь после того, как оно будет зачитано, ибо в вопросах такого рода чрезвычайно важна форма.

— Если вы не желаете подписывать это письменное обращение, — ответил Либорио Романо, — я подпишу его один, лично отнесу во дворец и вручу королю.

Таково было более или менее точное изложение событий, происходивших 12 августа.

Утром того же дня был дан приказ завершить отправку тридцати тысяч солдат в Калабрию.

Все негоцианты погрузили на стоявшие в порту корабли свое имущество и свои деньги, заплатив страховую премию в размере четверти процента.

Генерал де Бенедектис, отец капитана инженерных войск, первым перешедшего на сторону Гарибальди, прислал из Джулиа Новы депешу, в которой говорилось, что, будучи извещен телеграммой из Бриндизи о том, что некий итальянский флот движется вдоль берегов Апулии и направляется к Абруццо, он изменил стратегическое положение вверенных ему войск, переместив их в Пескару и расположив свою ставку в Джулиа Нове.

В другой пришедшей вчера депеше, помеченной Пальми и подписанной генералом Мелендесом, сообщалось, что фрегат под командованием Салазара, крейсировавший между Вилла Сан Джованни и Реджо, воспрепятствовал пятидесяти лодкам с вооруженными отрядами на борту отчалить от Фаро.

Генерал добавлял, что, если подобным образом ему обеспечили бы две ночи без высадок противника, он смог бы своими собственными силами разгромить уже высадившихся гарибальдийцев и банды калабрийцев, число которых увеличивается следующим образом: вчера их было две сотни, а сегодня их две тысячи. «Прошлой ночью, — присовокуплял он, — они сожрали сорок трех баранов».

Третья депеша, от капитана торгового судна «Везувий», находящегося на службе у неаполитанского правительства и буксировавшего две большие баржи с углем для цитадели Мессины, сообщала, что он был вынужден произвести три пушечных выстрела по флотилии лодок, направлявшихся к побережью Калабрии, и таким образом проложить себе дорогу.

Я забыл упомянуть, что генерал Бартоло Марра, обнародовавший дневной приказ, где он выражает сожаление в связи с тем, что ему приходится командовать теми же самыми солдатами, которые находились под его командованием в Палермо и вели себя там скорее как разбойники, нежели как солдаты, был по приказу короля арестован и препровожден в крепость Сант’Эльмо, где находится еще и теперь. Генерал Бартоло Марра командовал дивизией в Калабрии.

Батарея, принадлежащая полку баварцев, который, невзирая на статью X конституции, не был распущен, со вчерашнего дня стоит у ворот города, в квартале Гранили, что лишь усиливает тревогу.

Пять тысяч солдат, составляющих Иностранный легион, все еще находятся в Ночере.

В воскресенье, 19 августа, tempo permettendo[19], должны состояться выборы; но вполне вероятно, что в субботу здесь произойдет революция и Гарибальди сам приведет с собой выборщиков.

Тем временем сформировались два избирательных комитета: один во дворце Калабритто, под председательством Пьетро Леопарди, другой на Вико делле Кампана а Толедо, под председательством знаменитого натуралиста Оронцо Косты.

Два этих комитета представили почти тождественные списки кандидатов, выступающих за единство Италии. Однако список Оронцо более прогрессивный.

Те же комитеты затеяли чрезвычайно оживленную переписку с провинцией, разослали повсюду комиссаров, чтобы сформировать местные комитеты, и вовсю пользуются телеграфом.

Правительство пустило избирательную кампанию на самотек; позавчера, 11 августа, оно объявило интендантам провинций, что у него нет кандидатов, которым следует покровительствовать.

Король крайне напуган действиями этих двух комитетов, особенно того, которым руководит Коста и который он воспринимает как гарибальдийский. Вчера, после двадцатидневного затворничества, он вышел из дворца, но прогулялся лишь по Кьяйе, туда и обратно, причем быстрым шагом. Вероятно, это его последняя прогулка!

Этим вечером мы отправляемся в Мессину.

XVI

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Мессина, вечер 15 августа.

Проплывая вчера мимо мыса Фаро, я насчитал около двухсот лодок, расставленных в полном порядке на берегу; защищает их батарея пушек крупного калибра, установленная уже после моего отъезда; над этой батареей развевается пьемонтский флаг.

Два неаполитанских парохода, «Громоносный» и «Танкред», крейсируют в проливе, чтобы воспрепятствовать высадке десанта.

Как только «Позиллипо» пришвартовался, на его борт поспешно поднимается капитан нашей шхуны, чтобы сообщить мне великую новость.

Великая новость заключается в том, что в Мессину прибыл адъютант короля Пьемонта, дабы запретить Гарибальди высаживаться в Калабрии и приказать ему, от имени Виктора Эммануила, явиться с отчетом о своем образе действий в Турин.

В ответ я рассмеялся.

И тогда капитан, выказывая полнейшую серьезность, заверил меня, что новость достоверна и стала известна ему от французского консула, г-на Булара.

Однако это нисколько не изменило моего мнения, ибо, на мой взгляд, дипломатические агенты всегда узнают новости последними и осведомлены хуже всех.

— Господин Булар осведомлен настолько хорошо, — настаивал капитан Богран, — что даже привел название судна, на котором Гарибальди отправился в Геную.

— И как это судно называется?

— «Вашингтон».

— Дорогой капитан, Гарибальди ни за что не выбрал бы судно с таким названием, чтобы сделать шаг назад. И я упорствую в своем убеждении, что Гарибальди не отправлялся в Геную.

— В любом случае, — промолвил капитан, которому было трудно поставить под сомнение новость, полученную из официальных уст, — неизвестно, где он теперь находится.

— Дорогой капитан, Светоний, рассказывая о Цезаре, говорит: «Никогда не предупреждал он ни о дне похода, ни о дне сражения, желая держать всех в состоянии постоянной готовности, и нередко, отдав приказ не терять его из виду, внезапно исчезал из лагеря днем или ночью, проделывая по сто миль в сутки, и давал знать о своем появлении там, где его менее всего ждали, каким-нибудь неожиданным ударом». У Гарибальди, дорогой капитан, немалое сходство с Цезарем. Ну а теперь займемся «Мёрси».

«Мерси» — это пароход, который должен был доставить прямым рейсом оружие, купленное мною в Марселе.

В этот момент, дымя, он показался из-за мыса Фаро, так что менее чем через полчаса его следовало ожидать на рейде.

Я покинул «Позиллипо» и поднялся на борт шхуны.

Едва о моем прибытии в Мессину стало известно, все мои здешние знакомые сбежались, чтобы в свой черед сообщить мне все ту же великую новость; но чем больше мне о ней говорили, чем больше убеждали меня в ее достоверности, тем меньше я был склонен верить в нее.

Один из посетителей, желая преодолеть мою упертость, в конце концов заявил мне, что эти сведения он получил от самого Гарибальди.

На сей раз, если у меня еще и оставались хоть какие-нибудь сомнения, они исчезли окончательно.

Я понял, что генерал намеренно распустил этот слух, чтобы ввести в заблуждение неаполитанское правительство и иметь возможность беспрепятственно высадить десант там, где ему заблагорассудится.

Кроме того, мне вспомнилось, как Бертани, во время моего короткого пребывания в Генуе, сообщил мне, что ему предстоит привезти Гарибальди шесть тысяч добровольцев, и, на другой день после того как эти слова были произнесены, действительно отбыл с шестью тысячами бойцов на Сардинию; мне вспомнилось также, что через два дня после моего приезда в Марсель я получил от того же Бертани следующую депешу:

«Я уезжаю. В мое отсутствие поддерживайте сношения с моими заместителями».

По всей вероятности, Гарибальди отправился навстречу этим шести тысячам добровольцев то ли в Милаццо, то ли в Палермо, а то и в Салерно.

Если генерал в самом деле побывал в Неаполе, а скорее, на рейде Неаполя, находясь на борту пьемонтского судна «Мария Аделаида», он должен был понять состояние умов в этом городе, и в таком случае можно было биться об заклад, что, дабы не пересекать со своим шеститысячным войском всю Калабрию, он высадится в Сапри или в Салерно.

Однако все эти соображения я оставил при себе.

Если моя догадка была верна, то, чем ближе Гарибальди был к Чиленто или к Базиликате, тем бблыпим должен был быть его интерес в том, чтобы все полагали, будто он отбыл в Геную.

Тем временем «Мерси» прибыл и бросил якорь.

Я послал одного из своих матросов на его борт: оружие было доставлено.

Тем не менее я оказался в сильном затруднении; мне следовало, напомню, оплатить вексель на сорок тысяч франков, а в отсутствие Гарибальди, имея на борту «Эммы» не более двенадцати тысяч франков, я не мог исполнить свое обязательство.

Наведя справки, я выяснил, что в Мессине находится Медичи.

То было мое спасение.

Я бросился к Медичи и сообщил ему, что привез с собой тысячу ружей и пятьсот пятьдесят карабинов.

— А патроны у вас есть? — живо спросил меня Медичи.

— Десять тысяч.

— А капсюли?

— Пятьдесят тысяч.

— Ну что ж, — воскликнул он, — тогда все в порядке! У нас недостает патронов, а наши капсюли отсырели. Мы вернем вам ваши сорок тысяч франков и заберем эти ружья.

— Вы по-прежнему настроены высадиться в Калабрии? — спросил я Медичи.

— Почему нет?

— А как же приказ, который отзывает Гарибальди в Турин?

Медичи пристально посмотрел на меня и спросил:

— Так вы в это поверили?

— Ни на минуту, Боже сохрани!

— Ну и отлично!

— Но где же тогда генерал?

— О, этого никто не знает; позавчера он поднялся на борт «Вашингтона», передал командование Сиртори и уехал.

— И с тех пор известий о нем не было?

— Никаких; однако примерно полчаса тому назад я получил приказ быть готовым выступить этим вечером.

— А в какие края?

— Это мне совершенно неизвестно.

— Ну что ж, не будем терять времени. Привезенные мною карабины и ружья могут вам понадобиться; они должны быть на таможне.

Мы отправились к г-ну Пье, представителю Императорского пароходного общества в Мессине, и застали у него в конторе коммерческого посредника, которому было поручено получить сумму, обозначенную в векселе; его отвезли в министерство финансов, и там все было улажено. Каким образом? Не знаю, это не мое дело; главное, что в итоге вексель был оплачен.

Спустя два часа Медичи распорядился забрать с таможни ружья и карабины.

Когда с этим делом было покончено, я сел в коляску, крикнув кучеру: «К Фаро!»

В мои расчеты не входило долго оставаться в Мессине, поскольку я пребывал в убеждении, что у Гарибальди есть какой-то план касательно то ли Сапри, то ли Салерно.

Не зная, когда мне удастся вернуться сюда, я должен был перед отъездом нанести два дружеских визита: один — в деревню Паче, навестив капитана Арену, некогда командовавшего небольшой сперонарой, на которой в 1835 году я совершил путешествие на Сицилию; другой — в деревню Фаро, навестив моего старого друга Поля де Флотта, командовавшего огромной флотилией лодок, которые я пересчитывал, огибая западный мыс Мессинского пролива.

В каждый из моих предыдущих приездов в Мессину я наводил справки о капитане Арене, однако отвечали мне в отношении него весьма расплывчато.

К несчастью, в отношении его сына и нашего лоцмана ответы были намного точнее: мальчик умер, не успев возмужать, а Нунцио — не успев состариться.

На сей раз я проявил такую настойчивость, что обитатели деревни Паче, порасспрашивав друга друга, в конце концов сообщили мне, что капитан Джузеппе Арена вместе с женой, двумя сыновьями и дочерью живет в доме, который называется Парадиз о.

Однако к этому времени я уже миновал Парадизо, оставив его почти в четверти льё у себя за спиной, и потому поехал дальше, дав себе слово заехать туда на обратном пути.

Деревня Фаро с его лагерем, в котором находилось примерно двенадцать тысяч бойцов, являла собой весьма любопытное зрелище; мы употребили слово «лагерь» за неимением другого выражения, способного обозначить некое огромное скопление вооруженных людей; но это слово вызывает в уме образ огороженного пространства, сформированного рвами или палисадами и заключающего в себе определенное количество палаток или бараков, с кучами соломы на полу этих палаток или бараков.

Лагерь гарибальдийцев не располагал ни одним из тех приятных удобств, какие встречаются в других лагерях; Гарибальди, который в походах всегда спит прямо на лагерной земле, на прибрежном песке или на дорожной брусчатке, подложив под голову седло вместо подушки, не понимает, что солдат может нуждаться в чем-то помимо того, что достаточно ему самому.

Двенадцать тысяч бойцов рассеяны здесь кругом, расцвечивая пейзаж своими красными рубашками, которые среди деревьев кажутся маками на хлебном поле.

Воды не хватает, вода солоноватая, но не беда! Есть местное вино, чтобы поправить ее вкус.

Я искал Поля де Флотта среди всех этих краснорубашечников. Каждый знал его, ибо в пылу сражения его всегда видели впереди всех; но в лагере его не было.

Я повернул обратно и по пути заехал в Парадизо.

Однако Джузеппе Арены тоже не оказалось на месте; я застал там лишь его жену, которая за двадцать пять лет перед тем на глазах у меня кормила грудью восьмимесячного ребенка. Женщина постарела, а ребенок, должно быть, стал здоровенным парнем.

Госпожа Арена пообещала мне, что на другое утро муж придет повидаться со мной на борту моей шхуны.

И в самом деле, первым, кого я увидел на другое утро, поднявшись на палубу, был мой славный капитан Арена. Прошедшие двадцать пять лет посеребрили его бороду и волосы на голове, однако он сохранил присущее ему доброе выражение лица, всегда спокойного даже в разгар бури.

Да и почему нет? Он всегда был удачлив; вместо одного судна у него их было теперь три. Его чаяния никогда не выходили за пределы подобного богатства.

Он привел с собой одного из наших тогдашних матросов, Джованни, — танцора, любителя красивых девушек, а в случае нужды и повара; это было все, что осталось от того экипажа.

Джованни не разбогател; в рваных штанах и латаной рубахе он на своей чиненой-перечиненой лодке выполнял мелкие поручения в порту.

Я выслушал историю его бед. За семь или восемь месяцев перед тем одна из его дочерей вышла замуж за парня, такого же бедного, как и она сама. У нее не было даже тюфяка, на котором она могла бы родить!

Я подарил Джованни тюфяк и пару луидоров.

В разгар всех этих откровений старых товарищей передо мной вдруг в свой черед появилось мужественное лицо Поля де Флотта.

Я не видел его с 1848 года.

Борода и волосы на голове у него поседели; он постарел, но иначе, чем капитан Арена; судя по морщинам, избороздившим его лоб, прошедшие годы были для него ненастными: преследования, изгнания, тоска по родине, политические разочарования, череда обманутых надежд — все это оставило след на его благородном лбу, гордом и всегда поднятом к небу. Вот на такие лбы, бороздя их, и обрушиваются удары молний!

Бедный Флотт! Он поведал мне все свои горести. Генерал относился к нему превосходно, но то, что он был француз, навлекало на него неприязнь со стороны людей невежественных. Италии, в отношении братства с другими народами, предстоит сделать огромный шаг вперед, но будем надеяться! Итальянцы уже преодолели самое большое препятствие на этом пути, перестав ненавидеть друг друга.

Но более всего тяготило Флотта то, что он оказался не в состоянии в срок выплатить жалованье своим бойцам. Даже те, кто располагал деньгами, испытывали в лагере Фаро недостаток во всем, как я мог убедиться в этом собственными глазами накануне, но еще хуже приходилось тем, у кого кошелек был пуст.

Чтобы выйти из этого затруднения, Флотту нужно было добыть тысячу франков. У меня, так часто позарез нуждавшегося в двадцати франках, случайно оказалась при себе тысяча франков.

Само собой разумеется, я дал ему эти деньги.

Неописуемый луч радости озарил его лицо. Поскольку у него были опасения, что городские кассы Мессины или Палермо воспрепятствуют возмещению мне этих издержек, он вручил мне вексель на имя комитета, учрежденного в Париже в пользу итальянской независимости, к помощи которого ему было позволено прибегать в случае нужды. Впрочем, он прибегнул к этому кредиту лишь после того, как потратил на те же цели около трех тысяч франков из своих собственных средств.

Вот такую прибыль получаем мы, французы, когда воюем ради защиты какого-нибудь нравственного правила или торжества какой-нибудь идеи.

Затем он пожал мне руку, промолвив:

— Прощай!

— До свидания, — ответил я, делая ударение на этих словах.

— Этого быть не может, — произнес он, — так что прощай!

Неделю спустя он был смертельно ранен в бою у Солано, и Гарибальди обнародовал в его честь следующий дневной приказ:

«Дневной приказ от 24 августа 1860 года.

Мы потеряли Поля де Флотта.

Такие эпитеты, как “храбрый”, “честный”, “истинный демократ”, бессильны дать представление о героизме этой бесподобной души.

Поль де Флотт, благородный сын Франции, — один из тех избранных людей, на которых не вправе притязать ни одна страна. Нет, Поль де Флотт принадлежит всему человечеству, ибо для него родина была везде, где страдающий народ поднимался на борьбу во имя свободы. Поль де Флотт, умерший за Италию, сражался за нее так, как он сражался бы за Францию. Этот выдающийся человек дал драгоценное доказательство преданности братству народов, задуманному человечеством; сраженный в рядах Альпийских охотников, он был, наряду с многими своими храбрыми соотечественниками, представителем той великодушной нации, которая может остановиться на минуту, но которой Провидением уготовано идти в авангарде народов и мировой цивилизации.

Дж. ГАРИБАЛЬДИ».

Там, в Солано, Флотт впервые прикоснулся к огнестрельному оружию. В бою, в ходе всех сражений, свидетелем которых ему довелось стать, он никогда не брал в руки оружия, наблюдая за своими бойцами, воодушевляя их, подвергая себя смертельной опасности, но никого не убивая сам.

Я предложил ему револьвер и карабин, но он отказался от того и другого, произнеся пророческие слова:

— В тот день, когда убью я, убьют меня!

Во время атаки в Солано он взял карабин, убил двух неаполитанцев, но и сам рухнул мертвым на поле боя: пуля, пущенная из мушкетона, попала ему в голову, чуть выше виска, и прошла насквозь, словно картечина.

Он вскинул руки, попытался что-то сказать и упал как подкошенный!

При нем еще оставалась четверть той суммы, какую я ему дал.[20]

* * *

Прибыв в Мессину утром 14 августа, я покинул ее 16-го, во второй половине дня.

На борт «Эммы» я взял капеллана Гарибальди, фра Джованни, в отсутствие генерала оставшегося без дела.

XVII

САЛЕРНО

На борту «Эммы», залив Салерно, полдень 20 августа.

Два часа тому назад мы бросили якорь вблизи Салерно.

Гарибальди здесь еще нет, но, хотя он и не прибыл, могу поручиться, что все его ждут.

Королевские войска проходят через Салерно без остановки и тянутся в сторону Калабрии; только две или три роты заняли город.

Сформирована национальная гвардия; она насчитывает семь рот, которые подчиняются приказам патриотически настроенных командиров, выбранных их согражданами, и, как говорят, хорошо вооружена.

Вскоре мы будем располагать надежными известиями: наш капитан и фра Джованни сошли на берег; епископ Салерно, уроженец Марсалы, оказался земляком и соучеником фра Джованни.

Утверждают, что учащиеся семинарии взбунтовались, выгнали своих учителей и вооружились; если это правда, я надену красные чулки и встану во главе мятежников.

Я отправляю одного из своих секретарей в Неаполь, чтобы он разузнал столичные новости и привез оттуда моего друга, вместе с которым мы сможем вести агитацию на пути из Салерно в Неаполь.

* * *

Фра Джованни возвращается с победоносным видом; вместо мученичества, к которому он приготовился, его ожидала торжественная встреча; следом за ним приплыли перегруженные донельзя лодки.

Три десятка салернцев получат возможность выпить за здоровье Гарибальди шампанское, разлитое по бокалам неаполитанского короля.

В Салерно нет больше ни полиции, ни таможни, ни гарнизона.

Полиция и таможня умерли естественной смертью, благостной, что называется, но на самом деле смерть их явно была постыдной.

Что же касается гарнизона, то, за исключением двух рот, он целиком отбыл в Потенцу, где вспыхнуло восстание и было убито несколько жандармов.

Как видите, Базиликата следует примеру Калабрии; она действует.

Пусть только Гарибальди придет, и радостные крики, которые зазвучат при его появлении, донесутся до Неаполя. Я отправил одного из наших матросов дежурить на вантах, настолько велика моя уверенность, что в эти часы Гарибальди находится на той проторенной морской дороге, что ведет из Милаццо в Салерно.

* * *

Новости вот какие.

В Салерно прошел слух, будто Гарибальди находится на борту моей шхуны; все лодки, стоявшие в гавани, скользят к «Эмме», словно стая чаек; в лодках есть и дамы; «Эмма» окружена со всех сторон. Мне приходится дать честное слово, что я на шхуне один.

Салернцы мне верят, а вот генерал Скотти не настолько легковерен: он вывел из города весь гарнизон и двухкилометровой дугой, от дворца Интендантства до железной дороги, построил его в боевой порядок.

Нас разделяет расстояние в половину ружейного выстрела.

В городе раздаются громкие крики: «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует Виктор Эммануил!»

В то же самое время к «Эмме» приближается депутация городских властей и торжественно заявляет о своей единодушной приверженности единству Италии!

С наступлением ночи Салерно озаряется, словно волшебный дворец.

Дом генерала Романо иллюминирован, как и все прочие; лишь дворец Интендантства, занятый войсками, остается погруженным во тьму.

Я достаю из порохового погреба бенгальские огни и шутихи трех цветов, и «Эмма» озаряется в свой черед, под громкие аплодисменты всего города.

Праздник длится до полуночи; на борт «Эммы» привозят мороженое и пирожные; я вынимаю из винной кладовой шампанское Фоллье-Луи и Грено; звучат крики «Да здравствует Италия! Да здравствует Гарибальди!», способные оглушить неаполитанских солдат, которые в полной растерянности внимают им и ошеломленно смотрят на нас.

Мой секретарь возвращается в одиннадцать часов с последним конвоем; вот новости, которые он привез.

Телеграфическая депеша, датированная вчерашним числом, сообщает о высадке то ли Гарибальди, то ли Медичи в Реджо.

Однако депеша эта вводит в заблуждение: высадился не Гарибальди и не Медичи, а Биксио.

Гарибальди и Медичи, то есть Цезарь и Лабиен, находятся в другом месте.

Другая депеша, пришедшая сегодня в четыре часа дня, сообщает, что с десяти часов утра происходит сражение у мыса Капо делл’Арми, то есть вблизи Реджо.

Генерал Флорес пишет из Бари, что 18 августа жители Фоджи и сто двадцать конных драгун из местного гарнизона принялись кричать: «Да здравствует Виктор Эммануил!»

Он послал против них две роты 13-го полка, но они присоединились к мятежникам.

Генерал Салазар, командующий морской станцией в Мессине, пишет, со своей стороны, правительству, что к Гарибальди только что пришел пароход «Королева Англии», доставивший ему восемнадцать пушек и восемнадцать тысяч нарезных карабинов.

Генерал просит срочной помощи.

Был дан приказ отправить к нему фрегат «Бурбон», но в тот момент, когда нужно было развести пары, машинисты исчезли.

Как видите, крах власти Бурбонов совершается повсюду.

* * *

Ну а теперь официальные новости из Потенцы:

«Неаполитанскому комитету Национального единства.

Потенца, 18 августа 1860 года.

Утром сего дня, 18 августа, на площади Потенцы собрался отряд жандармерии численностью около четырехсот человек, ведомый капитаном Кастаньей; народ стал принуждать жандармов выкрикивать: “Да здравствует Гарибальди! Да здравствует единство Италии!”

Те, кто находился в первой шеренге, начали было откликаться на этот призыв; однако капитан крикнул: “Да здравствует король! Смерть мятежникам!” и приказал стрелять в народ и национальную гвардию. Гвардейцы, хотя число их было невелико, в ту же минуту открыли ответный огонь и, выказывая замечательное мужество, заставили жандармерию обратиться в бегство, что она и сделала, оставив на поле боя семерых убитых, трех раненых и пятнадцать пленных.

Остальные жандармы мало-помалу сдаются.

В перестрелке были легко ранены три национальных гвардейца, в числе которых оказался и отважный Доменико Ассельта. Во время боя несколько жандармов ворвались в дом какой-то бедной женщины, убили ребенка и ранили родителей.

В этот момент восстание в полном разгаре и толпы людей сбегаются в город со всех концов провинции.

Сегодня вечером будет объявлено об учреждении временного правительства.

Между тем оружие все еще не прибыло; как объяснить столь преступную задержку, пусть и не с вашей стороны, а со стороны тех, кто столько всего нам пообещал? Но, к счастью, охотничьи ружья, кинжалы, ножи и кирки служат оружием для народа, который на самом деле хочет завоевать свободу.

Ну а вы, что вы делаете в это время в Неаполе? Что делают в Авеллино, Абруццо, Кампо Бассо, Салерно? Восстаньте, последуйте нашему примеру; настал решительный момент: во имя Италии — к оружию!

Подписано: полковник Больдони, Маньяна, адвокат».

* * *

21 августа, пять часов утра.

Проснувшись, я увидел, что набережные Салерно превратились в настоящий бивак; ночью в город прибыли четыре тысячи баварцев и кроатов.

Двенадцать пушек, которые установлены в боевом положении перед дворцом Интендантства, оказывают мне честь, обратив свои жерла в мою сторону.

Если бы вы были здесь, на борту «Эммы», как все полагали вчера, мой прославленный друг, эти четыре тысячи солдат взяли бы на караул, а эти двенадцать пушек отслужили бы огненный молебен в честь короля Виктора Эммануила.

* * *

Упомянутые четыре тысячи баварцев и кроатов предназначались для подавления восстания в Потенце, но теперь они будут оставаться в Салерно до тех пор, пока буду оставаться здесь я.

Однако я останусь в Салерно лишь на то время, какое позволит посланцам, отправленным нами в горы, предупредить наших людей.

Десять тысяч горцев ожидают лишь сигнала; и, пока баварцы и кроаты не спускают с меня глаз, этот сигнал горцы скоро получат. Можно ставить сто против одного, что колонна не прибудет к месту назначения.

Около двух часов пополудни мы отплываем в Неаполь.

XVIII

ВЫСАДКА

На рейде Неаполя, утро 24 августа.

Положение дел в Салерно становится все более и более серьезным. Как уже было сказано выше, мне удалось собрать предводителей горцев и подтолкнуть их к тому, чтобы они вместе со своими бойцами расположились на дороге, ведущей из Салерно в Потенцу. Противодействие, которое они оказали королевским войскам, было, вероятно, настолько сильным, что генерал Скотти даже не попытался силой преодолеть горные проходы; вместо того чтобы продолжить путь, он остановился в Салерно. Так что революция в Потенце могла свершаться без всяких помех.

Однако нерешительность генерала Скотти имела и более важные последствия: находившиеся под его командованием баварцы и швейцарцы, упав духом при виде враждебного отношения к ним местных жителей, передали мне, что готовы дезертировать с оружием и амуницией, если им заплатят по пять дукатов каждому; их было пять тысяч, то есть речь шла о двадцати пяти тысячах дукатов.

Как вы прекрасно понимаете, у меня не было двадцати пяти тысяч дукатов, которые я мог бы дать им; но я объявил подписку в Неаполе и надеюсь, что за один день она принесет пятую часть этой суммы.

* * *

Курьер, прибывший в эту минуту из Салерно, сообщает мне, что на людей, связанных со мной, донесли и что молодой житель города, с моей подачи вербовавший бойцов, по приказу генерала Скотти получил сотню палочных ударов.

Город пребывает в сильнейшем возбуждении, и со всех сторон слышатся адресованные мне просьбы предоставить оружие.

Забыл сказать, что в тот момент, когда я покидал Салерно, на его рейд пришло французское судно «Прони».

Господин де Миссьесси, командующий этим судном, вышел из себя, когда ему стало известно о приеме, который мне оказали накануне в Салерно, и об участии, которое я принял в подготовке восстания, приковавшего генерала Скотти и пять тысяч его солдат к Салерно. В своем раздражении капитан «Прони» дошел до того, что заявил доктору Вейландту, что если он, г-н де Миссьесси, по прибытии застанет меня на рейде, то арестует меня и конфискует мою лодку.

Услышав эту новость, я отправился к флагманскому кораблю адмирала Ле Барбье де Тинана, но его самого на борту не застал[21] и в его отсутствие попросил капитана судна и адъютанта адмирала принять мое заявление.

Заявление это заключалось в том, что, не признавая за капитаном «Прони» права арестовать меня и конфисковать мою лодку, я поклялся им пристрелить первого же офицера или солдата, который попытается исполнить приказ г-на де Миссьесси.

Эти господа были отменно вежливы со мной и приступ гнева г-на де Миссьесси приписали его легитимистским взглядам.

Тем не менее мои собеседники посчитали своим долгом добавить, что, хотя они и отказывают капитану «Прони» в праве арестовать меня, та враждебность, какую я проявляю лично к королю Неаполя, вынуждает их предупредить меня, что, как им кажется, г-н Ле Барбье де Тинан вряд ли возьмется оказывать мне защиту в том случае, если король Неаполя совершит какие-нибудь насильственные действия в отношении меня.

В ответ я сказал им, что не только не намерен просить защиты у своих соотечественников, но и с чистым сердцем заранее отказываюсь от нее, а если бы вдруг у меня появилась нужда в чьем-либо покровительстве, во что мне не очень верится, я прибегнул бы к покровительству английского адмирала.

После чего они дали мне совет покинуть Неаполь, в ответ на что я бросил якорь на расстоянии в половину пистолетного выстрела от береговой крепости.

Теперь поговорим немного о том, что происходило в Неаполе.

Мы расстались с Либорио Романо в тот момент, когда он обратился к своим коллегам с двумя предложениями и оба они были отвергнуты ими: первое — подать прошение об отставке, второе — обратиться к королю с письменной просьбой избавить Неаполь от бедствий гражданской войны.

На другой день после того, как Либорио Романо внес два этих предложения, он увиделся с королем.

«Ну и что вы думаете о нынешнем положении?» — спросил его Франциск II.

«Государь, — ответил Либорио, — я полагаю, что, как только Гарибальди лично высадится в Калабрии и двинется на Неаполь, всякая оборона станет невозможной, ибо не Гарибальди сражается с вами, не Виктор Эммануил теснит вас, а рок, связанный с вашим именем и нацеленный на то, чтобы Бурбоны сошли с трона. Государь, справедливое оно или нет, но таково общественное мнение, и вам никогда не привлечь его на вашу сторону».

«Все так, — ответил король, — но это не моя вина, а вина тех, кто царствовал до меня».

«И тем не менее, государь, — сказал Либорио, — был момент, когда вы могли бы привлечь на свою сторону все умы: стоило лишь, всходя на трон, даровать вашим подданным ту самую конституцию, которая губит вас сегодня; тогда она спасла бы вас».

Король положил руку на его плечо.

«Даю вам свое королевское слово, — произнес он, — что какое-то время у меня было намерение поступить так, но этому помешали Австрия и мои советники».

Этими советниками были Фердинандо Тройя, Скорца, Розика и Карафа.

«Но теперь, — продолжил король, — жребий брошен и надо сыграть партию до конца».

«А что ваше величество подразумевает под словами “сыграть партию до конца”?»

«Попытать военной удачи; возможно, она не всегда будет враждебна мне. Полагаю, что даже в худшем случае у меня есть по крайней мере шестьдесят тысяч солдат, на которых я могу рассчитывать».

Либорио Романо пожал плечами, что означало: «Думаю, что ваше величество заблуждается».

Король увидел этот жест, но, не желая продолжать спор, подал министру руку для поцелуя и отпустил его.

Между тем пришла весть о том, где на самом деле высадился Гарибальди, о сражении за Реджо и захвате этого города.

Цезарь появился вновь и, как сказал Светоний, дал знать о своем присутствии неожиданным ударом.

Все это произошло в то время, когда я ждал Гарибальди в Салерно. Но где он находился перед этим?

Сейчас я вам это расскажу.

Гарибальди и в самом деле поднялся на борт «Вашингтона», но, вместо того чтобы отправляться в Турин и отчитываться там о своем образе действий, он решил обследовать калабрийское побережье от мыса Ватикано до Паолы. Закончив это обследование, генерал направился на Сардинию, в залив Аранчи, где ожидал увидеть почти целую армию, но ничего подобного там не застал.

Добровольцы, доставленные туда на борту парохода «Изер», взбунтовались, потребовали, чтобы их высадили на берег, и в итоге разбежались.

Из залива Аранчи он отплыл на остров Ла Маддалена, где заправился углем, а затем, испытывая минутное сомнение, а может, и разочарование, решил провести день на Капрере, этой каменистой земле, куда, устав от борьбы, время от времени возвращается новоявленный гигант, чтобы прикоснуться к ней и набраться новых сил, и куда он вернется в дни неблагодарности и изгнания. Затем, снова поднявшись на борт «Вашингтона», он зашел в порт Кальяри, а из Кальяри отплыл в Палермо, где остановился на сутки, чтобы сделать распоряжения и отдать приказы; после чего, перейдя с «Вашингтона» на «Амазонку», он направился в Милаццо, чтобы, несомненно в качестве счастливого предзнаменования, прикоснуться к земле, где им была одержана победа. Там он еще раз сменил судно, перейдя на «Черного дельфина» и отправившись в Мессину, где остановился на короткое время, и оттуда отплыл в Таормину, где находилась колонна Биксио, которой было предназначено сыграть главную роль в высадке.

Генерал прибыл туда в момент всеобщего замешательства. Вот что там происходило.

«Турин», пришедший из Генуи и доставивший в Палермо часть добровольцев Бертани, и «Франклин», забравший бойцов в Палермо, получили приказ обогнуть Сицилию, проследовав через Марсалу и Джирдженти и ждать в Таормине генерала, который должен был прибыть туда, проследовав через Чефалу, Фаро и Мессину.

Два этих корабля отплыли из Палермо, причем «Франклином» командовал Орригони, старый друг Гарибальди, его товарищ по изгнанию, а «Турином» — капитан Берлинджери. Эти корабли должен был конвоировать сардинский пароход «Монцамбано». И, в самом деле, вместе с ними «Монцамбано» вышел из залива Палермо и какое-то время конвоировал их, но с наступлением ночи исчез вблизи мыса Сан Вито.

До Сиракузы все шло превосходно.

В виду Сиракузы «Турин» подал «Франклину» сигнал остановиться.

«Франклин» остановился.

От «Турина» отчалила лодка, направившись к «Франклину».

В лодке находился полковник Эберхардт, начальник экспедиции «Турина». Полковник предложил Орригони произвести высадку в Ното, а не в Таормине, поскольку, по его словам, ему стало известно, что все побережье от Скалетты до Таормины стерегут крейсирующие неаполитанские корабли.

Так как у Орригони были сомнения в достоверности этого известия, было предложено остановиться в Катании и там навести справки. Орригони сделал вид, что принимает сделанное предложение, но, оказавшись вблизи Катании, он, вместо того чтобы взять курс на этот город, продолжил путь к месту назначения.

«Турин» остановился на несколько минут, но затем последовал за ним.

По прибытии на рейд Таормины у «Франклина» оказался сломанным балансир.

Судно остановилось.

Какое-то время оставалась надежда, что удастся починить его в море, и, опасаясь быть отнесенным течением к берегу, Орригони бросил якорь на глубину в двадцать три сажени.

Толчок от падения якоря сотряс весь корпус старого парохода, и утром в нем обнаружилась значительная течь.

Капитан тотчас же приказал пустить в ход все помпы, даже пожарные, и поспешил в Таормину, чтобы известить генерала Биксио о том, что произошло.

Биксио, опытный морской офицер, немедленно поднялся на борт судна, чтобы лично оценить состояние, в каком оно оказалось. Вода, несмотря на работу помп, прибывала. Было решено, что «Турин» возьмет «Франклин» на буксир и, дабы не терять времени, потянет его якорь на буе.

Взятый на буксир «Турином» и задействовав собственные паруса, «Франклин» остановился в полукабельтове от берега, после чего с помощью баланселл, тартан и сперонар, присланных Биксио, произвел высадку личного состава.

Помпы продолжали работать, но даже к двум часам дня откачать воду не удалось, как вдруг появился генерал.

Ему обрисовали сложившееся положение.

Гарибальди приказал нырнуть в воду, чтобы выяснить размеры пробоины, однако никто не торопился исполнить его приказ, и тогда он заявил:

— Ладно, тогда я нырну сам!

Однако капитан и его помощники тотчас же разделись и нырнули в воду.

Пробоина образовалась в средней части судна. Ее удалось заткнуть с помощью плетеной корзины, обмазанной тиной и коровьим навозом.

Затем все снова взялись за помпы, и вскоре стало понятно, что они справляются с водой.

— Все в порядке, — воскликнул генерал, — погружаем людей!

Однако бойцы, высаженные на берег, не спешили подниматься на борт того самого судна, которое чуть было не утонуло вместе с ними.

— Капитан Орригони, — произнес генерал, — я сажусь на твое судно.

После этого сомнений ни у кого не осталось, и все наперегонки повалили на борт «Франклина».

На него погрузили тысячу двести бойцов, то есть на двести или триста человек больше, чем было бы разумно доверить ему, будь оно в совершенно исправном состоянии. Три тысячи человек погрузили на «Турин». Гарибальди принял на себя командование первым судном, а Нино Биксио — вторым.

Корабли покинули Таормину 19 августа, в десять часов вечера, и взяли курс на Мелито, небольшой городок, расположенный между мысом Капо делл’Арми и мысом Капо ди Спартивенто на южной оконечности Калабрии.

Против всякого ожидания они без каких бы то ни было происшествий прибыли туда в два часа ночи. «Франклин», несмотря на повязку, наложенную на его рану, продолжал набирать воду, будучи настолько перегружен, что людям приходилось стоять на палубе, которая раскачивалась у них под ногами.

Перед тем как пристать к берегу, «Турин», всю дорогу державшийся позади, внезапно пошел на всех парах, обогнал «Франклина» и наскочил на подводную скалу.

Нельзя было терять ни минуты. Теперь в свой черед смертельное ранение получил «Турин». «Франклин» спустил на воду свои шлюпки и помог «Турину» произвести высадку.

Через два часа она была закончена. Но, хотя и освобожденный от людского груза, «Турин» не мог сняться с рифа. Генерал приказал сделать все возможное, чтобы добиться этой цели, но «Франклин» лишь напрасно потерял пять часов, так ничего и не добившись.

И тогда, не желая бросать судно, генерал решил отправиться в Мессину, чтобы обратиться за помощью к пьемонтской эскадре; вместе с помощником капитана «Турина» он поднялся на борт «Франклина» и направился в сторону пролива; но стоило ему обогнуть мыс Капо делл’Арми, как он оказался между двумя неаполитанскими крейсерами, «Громоносным» и «Орлом».

Генерал приказал поднять на «Франклине» американский флаг и поместить второй флаг с гербом Соединенных Штатов на бортовом трапе, чтобы иметь предлог пристрелить первого же, кто ступит на него. Впрочем, было понятно, что пароход находится в проливе, то есть в нейтральных водах, где никто не имел права осматривать его. Покружив вокруг «Франклина», то приближаясь к нему, то отдаляясь от него, «Громоносный» встал у его левого борта, а «Орел» — правого; орудийные порты у них были открыты, а канониры стояли у пушек.

Капитан «Громоносного» взял в руки рупор и крикнул, обращаясь к «Франклину»: «Откуда следуете?»

Орригони ответил, на английском языке, что не понимает его слов, после чего приказал замедлить ход и, следственно, спустить пары. Пар, выходя наружу, грохотал, словно гром.

Затем, чтобы лучше видеть то, что происходит вокруг него, Орригони поднялся на кожух гребного колеса.

К «Франклину» подошла лодка, и сидевший в ней офицер, держа в руке рупор, повторил вопрос: «Откуда следуете?»

На сей раз Орригони имел предлог не только не понимать вопроса, но еще и не слышать его: то был шум пара, выходившего наружу.

И Орригони сделал знак, что не слышит. В конце концов, вполне убежденные в том, что они имеют дело либо с глухим, либо со слабоумным, оба неаполитанских корабля удалились, дав «Франклину» возможность продолжить путь к Мессине.

Тем временем «Громоносный» и «Орел» направились в сторону мыса Капо делл’Арми. Но стоило им обогнуть его, как они увидели «Турин», приблизились к нему, поняли, что это гарибальдийское судно, и тотчас же стали обстреливать его. Однако вскоре неаполитанцы осознали, что судно брошено, поднялись на его борт и учинили на нем грабеж; затем они сорвали его паруса, облили их скипидаром и подожгли.

Орудийный обстрел и пожар уничтожили несчастное судно, однако на его экипаж они почти никак не подействовали, если не считать того, что от страха умер один из машинистов, менее проворный, чем его товарищи, и не успевший покинуть судно.

Услышав канонаду, Гарибальди понял, что идти на помощь «Турину» уже бесполезно, пересек пролив и высадился на берегу Калабрии.

Высадка произошла в ночь с 19-го на 20 августа.

Реджо был атакован и захвачен 21 августа.

Об атаке на Реджо и захвате этого города жителям Неаполя стало известно 23 августа, то есть в тот самый день, когда я туда прибыл.

* * *

Из Калабрии приходят все новые депеши, усиливая растерянность правительства; генерал Мелендес пишет, что он оказал упорное сопротивление, но потерпел поражение и из-за нехватки воды был вынужден сдать крепость Реджо.

Поступают письма из Базиликаты. Гарибальди провозглашен там диктатором, создано временное правительство. Командующим армией назначен полковник Больдони; два продиктатора, Миньонья и Альбини, подписывают постановления, связанные с организацией сопротивления.

Мы знаем, что стало с солдатами, которых против них отправили.

По получении этих известий кабинет министров предложил королю покинуть Неаполь и предоставить неудержимой революции возможность идти своим ходом. Однако в ответ король достал из кармана письмо, которое он написал императору Наполеону.

Вот текст этого письма:

«Sua Maestà mi ha consigliato di dare delle instituzionì costituzionali ad un popolo che non ne domandava; io ho aderito al suo desiderio.

Ella mi ha fatto abbandonare la Sicilia senza combattere (!) promettendomi che cosi facendo il mio regno sarebbe garantito. Finora le Potenze sembrano persistere nel loro pensiero di abbandonarmi.

Pure io devo prevenire Sua Maestà che sono risoluto di non discendere dal mio trono senza combattere; io faro un appello alla giustizia dell’Europa, ed essa saprà che io difenderò Napoli per tutto tempo che vi sarò assalito».[22]

Министры расстались лишь в полночь.

Сегодня, в шесть часов утра, Либорио Романо был вызван в королевский дворец.

* * *

25 августа.

Я бодрствовал всю ночь сам и приказал бодрствовать своим людям, держа наготове заряженные ружья. За всю свою жизнь мне не довелось услышать столько окликов «Кто идет?», произнесенных на немецком и итальянском языках, сколько я услышал их прошлой ночью. Ветер доносил эхо раздававшихся окликов до середины гавани, где стоит наша шхуна. Весь этот шум производили солдаты генерала Мелендеса, с остатками своих войск возвратившегося из-под Реджо.

Вначале высадились раненые солдаты, затем — уцелевшие, а под конец — артиллеристы. Когда артиллеристы сошли на берег, грузчики поинтересовались у них:

— А пушки-то где?

— Да у дона Пеппино своих пушек не было, — ответил один из артиллеристов, — вот мы ему и одолжили наши.

Вчера я нанес визит английскому адмиралу; его фрегат буквально завален мешками с деньгами: все несут туда всю свою наличность.

Я посылаю к Гарибальди курьера, чтобы сообщить ему о том, в каком состоянии пребывает город. Прошлой ночью военный министр Пьянелль приказал двум батальонам и артиллерийской батарее быть наготове; трижды они погружались на судна, трижды высаживались на берег и в конце концов остались в Неаполе.

* * *

Наша шхуна — настоящий вербовочный пункт. Сюда прибывают дезертиры и добровольцы; я отправляю всех к Гарибальди.

Нет ничего поразительнее того зрелища, какое происходит на наших глазах.

Трон, находящийся в состоянии распада, не рушится, не сотрясается — он оседает. Бедный юный король никак не может понять, почему его затягивают зыбучие пески этой странной революции. Он спрашивает себя, что не так им сделано, в чем причина того, что никто не поддерживает его, почему никто не любит его.

Он пытается распознать невидимую руку, которая тяжким бременем давит ему на чело.

Это рука Господа, государь!

С палубы моей шхуны, стоящей прямо напротив королевского дворца, я вижу окна спальни короля, которые легко узнать по натянутым над ними парусиновым навесам. Время от времени юный король подходит к окну и с помощью подзорной трубы всматривается в горизонт; ему чудится, что мститель уже на походе. Бедный юноша плохо осведомлен обо всем. Позавчера он поинтересовался причиной моей ненависти к нему у Либорио Романо. Он не знает, что его прадед Фердинанд отравил моего отца. Вышла газета под названием «Гарибальди». Это ее восьмой номер. Она открыто призывает к восстанию, а город между тем находится на осадном положении.

Вчера было издано большое число приказов об арестах. На борту моей шхуны находятся два человека, которых намеревались арестовать: один из Козенцы, другой из Палермо.

Жителя Козенцы я отошлю на лодке сегодня ночью; ему предстоит проделать по морю пятьдесят льё; да хранит его Бог!

Бывший политический заключенный, а ныне унтер-офицер полиции, ставит нас в известность обо всем, что происходит; в свое время он как революционер был приговорен к сорока шести годам каторжных работ.

В тот момент, когда судья Наварра вынес ему приговор, он заявил:

— Я сделаю то, что смогу; остальное сделаете вы.

Попав под амнистию, он вышел из тюрьмы, получил должность в полиции и пользуется своим новым положением для того, чтобы предотвращать аресты, предупреждая тех, кто может быть взят под стражу.

Повторяю, нет ничего удивительнее того, что происходит на наших глазах.

* * *

Воскресенье 26 августа, два часа пополудни.

Судно, которое должно было отвезти мое письмо, не ушло, что оказалось к лучшему, ибо этой ночью произошли чрезвычайно важные события.

Прежде всего, вчера днем из Калабрии вернулся генерал Виаль со своими совершенно сломленными войсками и официально заявил королю, что всякая попытка сопротивления, предпринятая в Калабрии, обречена на неудачу. Правительство уже не понимает, что ему лучше сделать: нанести на участке между Неаполем и Салерно последний удар по противнику или же отказаться от дальнейшего кровопролития и признать победу нашего дела.

В Базиликате продолжается устройство органов управления, и местная диктатура пользуется сочувствием всех граждан.

Генерал Галлотти капитулировал, оставив в руках Гарибальди всех своих лошадей и значительное число артиллерийских орудий; ббльшая часть его солдат, вспомнив, что они являются сыновьями Италии, перешли под знамена единения.

В Фодже имела место попытка ответных действий со стороны правительства, однако драгуны начали брататься с народом. Интендант провинции и командующий гарнизоном обратились в бегство.

В Калабрии в настоящее время насчитывается более ста тысяч ружей; близ Козенцы, куда мы только что отправили патриота Мошаро, пожертвовавшего в пользу объединения Италии свое состояние, формируется крупный лагерь повстанцев. В округе Кастро Виллари разоружили жандармерию и от имени Гарибальди и Виктора Эммануила провозгласили временное правительство.

Однако самым значительным событием является новое письмо графа Сиракузского; вот его перевод:

«Государь!

Хотя мой голос, который возвысился однажды, дабы предотвратить опасности, угрожавшие нашей династии, не был услышан, соблаговолите теперь, когда он предвещает еще большие беды, открыть доступ в Ваше сердце моим советам и не отвергать их, прислушиваясь при этом к советам самого пагубного толка.

Перемены, внезапно случившиеся в Италии, и ощущение национального единства, ставшее всеохватывающим за те несколько месяцев, что прошли после захвата Палермо, лишили правительство Вашего Величества той силы, какая служит опорой государства, и сделали невозможным союз с Пьемонтом.

Народонаселение Северной Италии, охваченное ужасом при известии о массовых убийствах на Сицилии, единодушно изгнало неаполитанских послов, и мы самым горестным образом сделались заложниками превратностей успеха нашего оружия — в полном одиночестве, без союзников, являя собой мишень негодования народных масс, которые во всех концах Италии поднялись в ответ на призыв к истреблению нашей династии, ставшей объектом всеобщего порицания.

Между тем гражданская война, уже охватившая материковые провинции королевства, приведет династию к той окончательной гибели, какую козни порочных советников уже давно уготовили потомству Карла III Бурбона.

Кровь граждан, бесполезно пролитая, вновь затопит множество городов королевства, и на Вас, бывшего какое-то время надеждой и предметом любви всего народа, на Вас будут смотреть с ужасом, как на единственного виновника братоубийственной войны.

Государь, пока еще есть время, избавьте нашу династию от проклятий всей Италии!

Последуйте благородному примеру Пармы, нашей царственной родственницы, которая в тот момент, когда там разразилась гражданская война, освободила своих подданных от принесенной ими клятвы верности и оставила их хозяевами собственной судьбы. Европа и Ваш народ примут во внимание эту возвышенную жертву, и Вы, государь, обретете возможность смело возвести взор к Богу, который вознаградит Ваше Величество за сей героический поступок. Закаленная в несчастье, Ваша душа откроется навстречу благородным чаяниям Вашей отчизны, и Вы благословите тот день, когда великодушно пожертвовали собой во имя величия Италии.

Говоря с Вами в такой манере, государь, я выполняю священный долг, возложенный на меня моим жизненным опытом, и молю Бога, чтобы он просветил Вас и сделал Вас достойным его благословений.

Вашего Величества любящий дядя,

Леопольдо, граф Сиракузский»,

Ну а теперь самые последние новости. Минуту назад я получил следующее письмо от одного из тех людей, кто более всего помогал мне разжигать восстание в Салерно, от того, кто связал меня с вожаками горцев, которые быстро организовались и помешали баварским войскам проникнуть вглубь Базиликаты:

«Кава, 25 августа 1860 года.

Дорогой Дюма!

Пишу Вам в полной спешке, дабы сообщить, что мне пришлось безотлагательно покинуть Салерно, оставив там то немногое, чем я владею. На меня донесли как на Вашего агента, поставщика оружия и заговорщика, подстрекавшего баварцев к дезертирству, О том, что затевается, меня предупредили еще вчера; сегодня явился капитан национальной гвардии, чтобы подтвердить вчерашнее известие и посоветовать мне немедленно бежать, если я хоть сколько-нибудь дорожу жизнью, И действительно, речь шла по крайней мере о том, чтобы подвергнуть меня пытке, которую претерпел несчастный молодой человек, о ком я говорил Вам в своем последнем письме: в качестве задатка он получил сто палочных ударов из тех двухсот, к каким его приговорили.

Пару слов по поводу этого несчастного страдальца за наше дело; роялисты полагают, что они еще недостаточно отомстили ему. Он находится в тюрьме и, несомненно, обречен на смерть еще более мучительную, нежели та, на полпути к которой его оставили палачи.

Генерал Скотти запретил всем хирургам перевязывать ему раны, а его тюремщикам — давать ему еду. Человека, все тело которого исполосовано ранами, вот уже третий день подряд морят голодом. Если б вдруг выяснилось, что Манискалько умер, можно было бы подумать, будто его душа вселилась в генерала Скотти.

Однако все это не помешало двум десяткам молодых людей отправиться в Валло ди Диано.

Электрический телеграф в Сале вышел из строя.

Всегда и при любом раскладе рассчитывайте на меня; я принес в жертву свою жизнь, она вся к услугам Гарибальди и к Вашим услугам.

Вчера вечером один батальон встал лагерем у городских ворот на дороге в Неаполь, один — у ворот на дороге в Калабрию, один — у ворот на дороге в Авеллино, и, наконец, один — у ворот Интендантства, где он охраняет одиннадцать пушек, имеющих честь быть нацеленными на Вас.

Прошлой ночью по всему городу рыскал эскадрон конных егерей. Мой дом, с первого по четвертый этаж, заполнен кроатами.

Ну и что теперь мне прикажете делать?

Все по-прежнему просят оружие, в основном карабины и револьверы; полсотни и даже сотня двуствольных ружей также были бы с благодарностью приняты. Я отовсюду получаю письма, в которых ко мне обращаются с подобными просьбами.

Ваш преданный соотечественник

Вейландт.

Р.S. Прямо в эту минуту, в воскресное утро, в Каву прибыл комиссар полиции вместе со своей семьей; он говорит, что все ждут высадки Гарибальди в Салерно. Прошлой ночью прибыло подкрепление из трех тысяч кавалеристов.

Солдаты, побуждаемые своими офицерами, пообещали сражаться.

Уверяют, что за сочувствие, которое город выказал Вам, и за иллюминацию, устроенную им под носом у неаполитанцев, он тяжело поплатится, ибо на его улицах неизбежно начнутся грабежи и мародерство.

Только что мне стало известно имя человека, донесшего на меня: его зовут Пеппино Тройяно».

XIX

ЛИВОРНО РОМАНО

Рейд Неаполя, 2 сентября.

Позвольте мне возвратиться к тому, что произошло в Неаполе вскоре после моего прибытия.

Речь идет о том, чтобы посвятить вас в тайны, которые из-за причастных к ним имен не могли быть раскрыты до нынешнего момента, ставшего высшей точкой накала событий.

Обстановка сейчас такая, что не пройдет и трех дней, как в Неаполе неизбежно свершится революция.

Либо сегодня вечером, сегодня ночью или завтра утром король покинет город, либо через двое суток в Неаполе начнут раздаваться выстрелы.

Так вот, слушайте. Прямо в день моего прибытия на рейд Неаполя (23 августа) ко мне явился славный малый по имени Муратори, которого я знавал во Франции. Он пришел от имени Либорио Романо, с которым я состоял в переписке по поводу оружия, с моей подачи захваченного у графа ди Трани.

Я писал Либорио Романо, что полагаю невероятным, чтобы при его уме он мог сохранить надежду спасти династию неаполитанских Бурбонов, и излагал ему те выгоды, какие он будет иметь как политик, и ту славу, какую он обретет как патриот, если перестанет поддерживать Франциска II своей собственной популярностью и объявит себя его врагом, что станет одной из главных причин его падения.

Либорио Романо поручил Муратори передать мне, что ждет меня в тот же вечер у себя дома.

В ответ я велел сказать Либорио Романо, что приметы мои известны властям и я навлеку на него страшные неприятности, если отправлюсь к нему домой; ну а кроме того, принимая во внимание, насколько различны наши положения, скорее ему следует прийти ко мне, чем мне идти к нему. Муратори принес министру мой ответ.

Спустя два часа спустилась ночь, и под покровом ночи к шхуне причалила лодка. В лодке находились двое мужчин и две женщины. Один из этих мужчин был закутан в плащ, а голову его покрывала широкополая шляпа, низко надвинутая на лоб.

Это был Либорио Романо.

Знакомство произошло быстро; мы бросились в объятия друг другу и расцеловались.

Затем я отвел гостя на корму шхуны, и наш разговор тотчас же начался.

Либорио Романо обрисовал свое нынешнее положение. Он вошел в конституционный кабинет министров, выдвинув оговорки, подобающие честному человеку и добропорядочному гражданину, и обязавшись быть одновременно исполнителем воли короля и воли нации до тех пор, пока король Франциск II будет идти конституционным путем; если же клятва, данная королем, будет нарушена, он перейдет на сторону нации.

На этих условиях он согласился занять предложенную ему должность министра внутренних дел и полиции.

Вам известны события, повлекшие за собой введение осадного положения в Неаполе; двумя важнейшими из них стали действия принца Луиджи, направленные на восстановление старых порядков, и нападение на неаполитанский фрегат в Кастелламмаре.

Был назначен комендант крепости, которым стал генерал-майор Вилья.

Однако, благодаря действиям Либорио Романо, никогда еще осадное положение не было столь занятным: все свободы, гарантированные конституцией, сохранены; национальная гвардия участвует в поддержании порядка в городе наравне с войсками; свобода печати осуществляется с терпимостью, сопоставимой лишь с терпимостью английских властей; газеты продолжают беспрепятственно выходить; сформировались два комитета: один называется Комитетом порядка, другой — Комитетом содействия; наконец, выходит газета под названием «Гарибальди».

Кроме того, полиция объявила, что теперь она обойдется без сбиров и шпионов, и ей понадобятся лишь служащие; в итоге должности сбиров и шпионов были упразднены. Все люди, пострадавшие в царствование Фердинанда II и желавшие поступить на службу в полицию, были пристроены туда в соответствии со своими способностями.

Как вы понимаете, такой король, как Франциск II, у смертного одра отца поклявшийся не отступать от того государственного устройства, которое отцу принесло прозвище Король-бомба, а сыну — Король-бомбочка, не мог мириться с подобным осадным положением, более либеральным, чем политическая обстановка в любом из европейских государств.

И потому, вместо того чтобы без колебаний идти по одному пути с народом, он все дальше и дальше двигался в сторону реакции.

Заправилами этой реакции и одновременно тайными советниками короля были королева-мать, благодаря влиянию Либорио Романо уже отстраненная от двора и сосланная в Гаэту, а также братья короля и его дяди — граф ди Трапани, граф д’Акуила и принцы Карло и Луиджи.

Граф Сиракузский, благодаря своему первому письму попавший в лагерь либералов, в нем и остался.

Все эти либеральные чаяния Либорио Романо раздражали короля; но, понимая, что иной опоры, кроме Либорио Романо, у него нет и, утратив Либорио Романо, он утратит одновременно поддержку со стороны национальной гвардии, буржуазии и народных масс, представителем которых тот был, король продолжал улыбаться ему.

Тем временем стало известно, что Гарибальди высадился в Калабрии.

До этого момента король еще сохранял определенную надежду; он полагал, что отделался уступкой Пьемонту островной части своих владений, и пребывал в убеждении, что европейские государи, и прежде всего император французов, обеспечат целостность материковой части королевства.

Он простирал к ним руки и голосом отчаяния кричал: «Помогите, братья мои!»

Но монархи отвернулись от него; они не решались признать себя братьями человека, предавшего огню восемьсот домов в Палермо и убившего тысячу двести горожан.

В итоге он быстро понял, что ждать помощи от новоявленного Священного союза не приходится, тогда как победа, одержанная при Реджо гарибальдийцами, дала ему знать, что Неукротимый продолжает продвигаться вперед.

И тогда, по сути дела, он сбросил маску и вступил в борьбу с кабинетом министров, а точнее сказать, с Либорио Романо, единственным из министров, действительно исповедующим конституционные принципы. Либорио Романо не стал уклоняться от боя и, подобно Гарибальди, одержал первую победу в материковой части королевства: Гарибальди захватил Реджо, а Либорио Романо изгнал королеву-мать.

Король ощутил себя раненным в самое сердце; он переправил на борт австрийского фрегата свое столовое серебро, свои бриллианты, свою сокровищницу и десять миллионов дукатов (сто сорок миллионов франков), а затем вступил в открытое, почти исполненное угрозы противостояние с Либорио Романо, опорой которого служил лишь достаточно сомнительный союз с военным министром.

Вот в этих обстоятельствах, зная меня как близкого друга Гарибальди, Либорио Романо и явился ко мне, дабы распахнуть передо мной душу.

И в самом деле, в Неаполе в это время не было ни одного человека, который получил бы полномочия напрямую от Гарибальди.

Карбонелли и Миньонья, два сподвижника Гарибальди, были отправлены им устраивать революцию в Базиликате, причем одного из них, Карбонелли, я снабдил револьвером, доставшимся мне от г-жи Ристори; фра Джованни, капеллан генерала, в свой черед отбыл в Валло, имея при себе двести франков, которые я ему дал, и револьвер, который Эмиль де Жирарден подарил Александру Дюма Первому.

В итоге я оказался единственным в Неаполе человеком, которого Гарибальди снабдил если и не полномочиями, то хотя бы двумя рекомендательными письмами, предназначенными для того, чтобы внушить доверие ко мне со стороны патриотов[23].

Вот почему Либорио Романо явился ко мне, и вот что в разговоре со мной он пожелал сказать:

— Я буду бороться за соблюдение Конституции, пока у меня будет такая возможность. Когда мне станет понятно, что далее вести подобную борьбу нельзя, я подам в отставку, удалюсь на борт вашей шхуны и, в зависимости от ситуации в Неаполе, либо присоединюсь к Гарибальди, либо объявлю короля предателем Конституции и обращусь с призывом к национальной гвардии и народу Неаполя.

— И вы это сделаете? — спросил я министра.

— Даю вам честное слово!

— Что ж, принимаю ваше обещание, — ответил я. — Но поскольку, после того, что мне было сказано на борту флагманского корабля адмирала Ле Барбье де Тинана, нет никакой уверенности, что мой штандарт надежно защищен, позвольте мне ходатайствовать перед английским адмиралом о том, чтобы в случае нужды вы могли обрести на его корабле убежище, какого вам не найти на моей лодке, как выразился господин де Миссьесси.

— Сделайте это, причем нынешним вечером; события могут развиваться так, что завтра я покину министерство.

— Я отправлюсь сразу же после вашего ухода. Ну а теперь скажите, при посредстве кого мы будем поддерживать сношения.

— При посредстве госпожи ***, одной из двух дам, приехавших вместе со мной, сейчас я представлю ей вас, или же при помощи Коццолонго, моего секретаря. К тому же Муратори, мой близкий друг, всегда будет либо подле меня, действуя от вашего имени, либо подле вас, действуя от моего имени.

Нам больше нечего было сказать друг другу. Либорио Романо представил меня г-же *** и покинул шхуну.

Через несколько минут я поднялся на борт «Ганнибала» и осведомился об адмирале Манди. Адмирал отлучился на берег, но скоро должен был вернуться; пока он отсутствовал, меня принимал капитан корабля. Спустя десять минут адмирал возвратился.

Я пояснил ему сложившееся положение, сказал, что после словесной перепалки, случившейся у меня с двумя офицерами французского военно-морского флота, моя шхуна не является более надежным укрытием для подавшего в отставку неаполитанского министра и потому я пришел просить английского адмирала предоставить Либорио Романо, в случае нужды, убежище на борту «Ганнибала».

В ту же минуту, выказывая ту особую учтивость, какая свойственна английским военным морякам, адмирал вызвал капитана корабля.

— Капитан, — промолвил он, — начиная с нынешнего вечера держите одну из ваших кают в полной готовности на тот случай, если дон Либорио Романо сочтет своевременным укрыться на «Ганнибале».

Капитан поклонился и вышел.

Я поблагодарил адмирала и вернулся на борт «Эммы».

На другой день г-жа *** принесла мне портрет дона Либорио Романо и его записку, состоявшую всего из пары строк:

«Напишите под этим изображением: “Портрет труса”, если я не сдержу обещаний, которые дал Вам вчера вечером».

* * *

Ну а теперь позвольте мне ненадолго прервать мое повествование, чтобы рассказать вам, что представляет собой Либорио Романо. Дон Либорио Романо, то есть человек, занимающий в данный момент важнейший пост в конституционном кабинете министров, никоим образом не является одной из тех мимолетных призрачных теней, какие в эпоху революций так часто возникают на политическом горизонте того или иного народа, поддерживаемые в своем восхождении природной дерзостью или внезапной прихотью общественного настроения; напротив, упорное и глубокое изучение гуманитарных наук, давние и стойкие деловые навыки, либеральные и благородные убеждения, испытанные годами изгнания и тюремного заключения, сделали Либорио Романо образованным человеком, неподкупным гражданином, одним из светил неаполитанской адвокатуры — короче, достойным уважения человеком, которому вся страна оказывает сегодня полнейшее доверие.

Все его прошлое служит порукой его будущего.

Он появился на свет в одной из деревень области Teppa д’Отранто в 1798 году, то есть в том самом славном и роковом году, на который пришлись рождение революции в Неаполе и провозглашение Партенопейской республики, и первые крики младенца смешались с последними вздохами таких людей, как Караччоло, Этторе Карафа, Пагано и Мантоне. Литературу и философию он изучал в Лечче, под началом Франческо Бернардино Чикалы, известного литератора, имя которого упомянуто Синьорелли в его «Истории неаполитанской культуры». Этот выдающийся педагог был подлинным поэтом, чье сердце переполняли святые чувства человеколюбия и патриотизма, сочетаясь у него с невероятным благородством, и, явно для того, чтобы ему было легче исполнять миссию, которую он, по-видимому, имел на земле, этот исключительный человек получил от природы дар таинственного обольщения, воздействующего на души и умы. Либорио Романо позаимствовал у него эти чистые и святые чувства, которые глубоко проникли в изначальную чистоту его помыслов, присущую безмятежной поре юности.

Наставниками Либорио Романо в изучении права были неаполитанские юристы Сарно, Джерарди и Джунти; в 1819 году, успешно сдав выпускные экзамены, он установил тесные отношения с ректором Неаполитанского университета, Феличе Паррилли, который, будучи восхищен этим молодым дарованием, взял его под свое покровительство и до конца жизни оставался не только его покровителем, но и его другом; продвигаемый Паррилли, Либорио Романо унаследовал от него кафедру Juris civilis et commerciarum[24], что явилось неслыханной честью для человека в возрасте двадцати семи лет.

В 1820 году молодой профессор читал лекции, облачившись в мундир национальной гвардии и тем самым дополняя высокое научное звание символами свободы и гражданской доблести. Это было одно из тех преступлений, какие реакция 1821 года, трусливая и одновременно жестокая, не прощала; одним и тем же распоряжением Либорио Романо и Паррилли были уволены; первого из них заключили в тюрьму Санта Мария Аппаренте, где он провел целый год, после чего, благодаря настояниям и ходатайствам своего друга Паррилли, обрел свободу.

Никакого приговора ему не вынесли, но, тем не менее, его сослали в Лечче.

И вот тогда, со всем пылом своего темперамента, он увлеченно занялся адвокатской практикой, в которой его глубокие познания в области права, ясность ума, убедительность доводов, искусство речи и выразительная внешность, достоверно отражавшая его душевные чувства, позволили ему очень скоро завоевать одно из самых видных мест в адвокатуре.

Защитительные речи, произнесенные им за все время адвокатской карьеры, с самого ее начала и вплоть до того момента, к которому мы сейчас подошли, составили тридцать семь толстых томов.

В 1837 году в темных закоулках тогдашней политики разыгралась драма, похожая на трагическую историю Этеокла и Полиника. Орацио Мацца, вначале заместитель интенданта, затем интендант и в конечном счете начальник полиции, учинил донос на своего собственного брата, Джеремию Маццу, благородного молодого человека, подававшего большие надежды, одного из самых ревностных помощников Либорио Романо, и тот, подозреваемый в сообщничестве с ним, сильно пострадал вследствие этого негласного обвинения, особенно после того как Джеремия Мацца был вынужден удалиться в изгнание — сначала во Францию, а затем в Германию; однако все это не помешало Либорио Романо взять на себя управление имениями изгнанника и аккуратно пересылать ему собираемые с них доходы, невзирая на чинимые властями препятствия.

В 1848 году Либорио Романо не предал забвению те либеральные принципы конституционного устройства, какие были, есть и по-прежнему будут правилом его образа действий. В это время он читал курс лекций о неаполитанском конституционном праве и, ничего не прося, не занимал никаких должностей, однако встревоженная полиция, которую возглавлял тогда Пеккенеда, не могла долее позволять честному и независимому профессору свободно заниматься адвокатской практикой.

В 1849 году Либорио Романо был арестован и провел два года в той же самой тюрьме, куда его поместили за двадцать шесть лет перед тем; его товарищами по заключению оказались в этот раз Шалойя и Вакка, ставшие его коллегами по изысканиям в области экономики; там он написал небольшое сочинение о призвании четырех классических поэтов Италии.

По прошествии двух лет ворота тюрьмы открылись, но за ними начиналась дорога изгнания. Он уехал во Францию и там, на земле этой великой родины цивилизации, изучая в Монпелье естественные науки, обогатил свой ум и поднялся на уровень мировой культуры, а затем, по завершении этих научных занятий, вернулся в Париж, дабы продолжить дорогие его сердцу изыскания в области экономических и социальных наук.

В Париже он сошелся со всеми известными людьми Франции: такие знаменитости, как Гизо, Ламенне, Огюстен Тьерри, сделались его друзьями и сохранили о нем самые добрые и яркие воспоминания.

Лишь в 1855 году он возвратился в Неаполь, где с юношеской пылкостью и страстью вернулся к своему прежнему ремеслу и возобновил старые дружеские связи, которые, казалось, его отлучка и изгнание не только не ослабили, но и, вопреки всему, укрепили.

Между тем, посреди долгих ночных бдений, он беспрестанно поднимал глаза к небу, пытаясь отыскать там звезду своего любезного отечества, так долго затянутую облаками.

Но вот дыхание Гарибальди разогнало тучи, и звезда эта засияла ярче прежнего. Франциск II полагал, что предотвратит бурю, даровав народу запоздалую конституцию; бледный и дрожащий, он обратился в сторону тех людей, которых его отец, уже лежа на смертном одре, продолжал преследовать.

Либорио Романо была предложена должность префекта полиции.

Решиться занять этот пост было нелегко; смрадные и кровавые деяния предшественников Либорио Романо превратили кабинет префекта в пыточный зал и преддверие гильотины. Человек не настолько чистый непременно утратил бы там свою честь и популярность. Либорио Романо пережил тяжелые дни, выказывая спокойную твердость благородного человека, который даже не догадывается, что его могут в чем-то подозревать, и очистил эти авгиевы конюшни от заполнявшей их грязи, причем ни один ее комок не замарал ни его рук, ни его лица.

В Неаполе, даже в разгар самых страшных волнений, не повторились массовые убийства 1799 года; там не пролилось ни единой капли крови; лаццарони сожгли полицейские участки, разорвали в клочки архивы Айоссы, Кампаньи, Маддалони и Морбилло, но не взяли ни гроша из тех денег, что предназначались для выплат шпионам, сбирам и палачам.

Не провел Либорио Романо и нескольких дней в должности префекта полиции, как благодаря присущей ему исключительной честности он был назначен министром внутренних дел.

Именно на этом высоком посту, ставшем чрезвычайно опасным из-за наступления реакции и ненависти придворной камарильи, я и застал его.

* * *

Вернемся, однако, к рассказу о нынешних событиях.

Визит, подробности которого я изложил выше, Либорио Романо нанес мне вечером 23 августа.

На поверхности, если можно так выразиться, Неаполь казался беспечным, однако в глубочайших пластах его буржуазии и дворянства все бурлило.

Неаполь, словно соседний Везувий, покрыт цветами вплоть до той поры, пока огнедышащий великан не начнет изливать на них пылающую лаву из своего кратера.

Неаполь насчитал две вылазки реакции, но, вовремя замеченные Либорио Романо, они не успели разрастись до уровня государственного переворота; первая произошла 5 августа, в тот день, когда солдаты королевской гвардии, вооруженные саблями, носились по главным улицам Неаполя, принуждая прохожих кричать «Да здравствует король!», и ранили десяток людей; вторая — это попытка принца Луиджи д’Акуилы, намеревавшегося ниспровергнуть кабинет министров, убить Либорио Романо и Муратори, его личного друга, и самому подхватить деспотическую власть, выпавшую из рук короля.

Третья вылазка давала себя знать глухой дрожью, прорывавшейся из-под каменных мостовых.

Тем временем, усиливая всеобщее беспокойство, из Калабрии вдруг стали приходить новости примерно такого рода:

«Диктатор Гарибальди продвигается вглубь Калабрии, ведя за собой четырнадцать тысяч героев; королевские войска либо присоединяются к нему, либо обращаются в бегство при виде его сверкающего меча. Восстание, вспыхнувшее в Базиликате, находит отклик в сердцах всех истинных патриотов и с быстротой мысли распространяется из одной провинции в другую; на самом краю Калабрии, в Салерно, наложенные ненавистным Бурбоном оковы разорваны навсегда.

Братья! Спустимся с наших родных гор, где никогда не угасала любовь к отчизне и свободе, и в едином порыве низвергнем врагов Италии!

Сражаться за единство отчизны и ее свободу есть всевечный и незыблемый долг нашей души. Так устремимся же вперед! Настал решающий час, и грядущая победа неотвратима, ибо наше дело свято и Провидение выступает за нас.

Да здравствует единство Италии! Да здравствует Виктор Эммануил! Да здравствует диктатор Гарибальди!

Гражданин ДЖУЗЕППЕ ДЕ МАРКО».

Этим обоюдоострым новостям, угрожающим по сути, подстрекательским по форме, сопутствовали воззвания, которые какие-то неведомые руки развешивали по ночам на улицах Неаполя и которые горожане, проснувшись, читали на стенах своих домов:

«Неаполитанцы!

Настало время покончить с потомством Карла III. Теперь вы знаете, что такое божественное право королей, и не желаете иметь с ним ничего общего.

Человек, царствующий над вами, зовется не Франциском II, он зовется Трусостью; его отец звался Ненавистью, дед — Предательством, прадед — Ложью. Мы ни слова не говорим о его бабке и прабабке, Мессалине и Сафо, дабы не вгонять в краску наших жен и дочерей.

Неаполитанцы! Уже давно на ваших улицах раздается крик “Werda?[25]”, и вы отвечаете: “Рабы!” Пришло время на крик “Кто идет?” отвечать: “Граждане!”

Неаполитанцы! Со всех сторон доносится ружейная пальба, со всех сторон слышится крик: “Да здравствует Италия!”, и только вы выглядите немыми и глухими.

Реджо, Потенца, Бари, Фоджа охвачены восстанием, и только вы взираете на разгоревшийся в стране пожар таким спокойным взглядом, что это кажется равнодушием.

Неаполитанцы! Как бы вы не опоздали и как бы, когда, наконец, вы определитесь, громкий голос, доносящийся из Ломбардии, Сицилии, Калабрии и Базиликаты, не крикнул вам: “Прочь, приблудные сыны Италии! Впредь вы нам не братья и к святому семейству более не принадлежите!”

К оружию, неаполитанцы!

Неаполитанцы! Теперь, когда у вас есть возможность прочесть кровавые страницы вашей истории, вам стало понятно, что представляли собой такие люди, как Чирилло, Пагано, Этторе Карафа, Мантоне и Элеонора Пиментель?

Неаполитанцы! Сегодня речь идет вовсе не о том, чтобы погибнуть, как они; свобода числит достаточно мучеников среди отцов, чтобы не взимать десятину с сыновей; речь идет лишь о том, чтобы получить их наследство.

Так вот, их наследство, это драгоценное достояние, находится в руках последнего Бурбона, презреннейшего из Бурбонов.

Их наследство — это свобода Неаполя и единство Италии!

Неаполитанцы! Сравните имена таких людей, как Боско, Скотти и Летиция, с именем Гарибальди; сравните коварство Франциска II с честностью Виктора Эммануила.

Сравните, и сделайте свой выбор!»

Среди всполохов этих зажигательных ракет внезапным громовым ударом прозвучало второе письмо графа Сиракузского; тон письма был грозным: оно должно было произвести сильное впечатление в Неаполе и произвело его; вся придворная камарилья ощутила нанесенный ей удар и, не в силах отразить его, вознамерилась хотя бы обрести возможность ответить на него. Состоялась третья вылазка реакции, и возглавил ее лично король. Кутрофьяно назначили начальником гарнизона, а Искителлу — командующим национальной гвардией. Таким образом была ослаблена власть Либорио Романо, министра внутренних дел и юстиции, и Пьянелля, военного министра. В этом заговоре участвовал апостольский нунций, имея в качестве своих главных пособников епископа Гаэты и епископа Нолы.

Было выпущено следующее воззвание, распространявшееся среди населения:

«Призыв неаполитанского народа к своему королю Франциску II.

Государь!

Когда отечество в опасности, народ вправе потребовать защиты у своего короля. Поскольку короли созданы для народа, а не народ для королей, мы обязаны повиноваться им, однако они должны уметь защищать нас, и для этого Бог дал им не только скипетр, но и меч.

Сегодня, государь, враг у наших ворот; отечество в опасности. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как некий проходимец, встав во главе банд, навербованных во всех странах, вторгся в королевство и проливает кровь наших братьев. Ему помогло предательство нескольких подлецов; еще более подлая дипломатия содействует ему в его преступных деяниях. Пройдет еще несколько дней, и этот проходимец наложит на нас свое гнусное ярмо; все его замыслы нам известны, да и Вы, государь, знаете их. Впрочем, этот человек не делает из них никакой тайны; под предлогом объединения того, что никогда не было единым, он намеревается сделать из нас пьемонтцев, чтобы легче было оторвать нас от католической Церкви, ну а когда вера будет разрушена, установить на ее обломках республиканское правление под жестокой диктатурой некоего Мадзини, рукой и мечом которого он явится.

Но, государь, мы веками были неаполитанцами; Карл III, Ваш незабвенный предок, вырвал нас из-под иноземного ига; мы желаем жить и умереть неаполитанцами, оставаясь в лоне той прекрасной и разумной цивилизации, какую даровал нам этот великий король. И что же?! Выходит, сын Фердинанда II не в состоянии твердо держать в руке скипетр, который он унаследовал от своего достославного отца?! Сын досточтимой Марии Кристины готов проявить трусость, оставив нас во власти своего врага?! Короче, Франциск II, наш возлюбленный государь, не обладает мужеством и силой, какими наделен ничтожнейший из королей?! Нет, государь, нет: этого не может быть.

Так вот, государь, спасите Ваш народ, мы требуем этого от Вас во имя религии, посвятившей Вас в королевский сан, во имя наследственных законов, давших Вам скипетр Ваших предков, во имя законности и справедливости, возложивших на Вас обязанность непрестанно печься о нашем вечном спасении и, если это необходимо, умереть, дабы искупить грехи своего народа.

Государь, мы повторяем Вам, что отчизна в опасности, и во весь голос заявляем о необходимости следующих четырех шагов:

1º Весь Ваш кабинет министров предает Вас; об этом свидетельствуют его действия и это подтверждают его сношения с Иудой и Пилатом; отправьте в отставку Ваш кабинет министров, и пусть государственными делами заправляют министры, выбранные среди честных людей, преданных Вашей короне, Вашему народу и конституции.

2º Многие иностранцы злоумышляют против Вашего трона и Вашего народа; следует изгнать их из королевства.

3º Многочисленные склады оружия существуют в Вашей столице; следует отдать приказ об их ликвидации.

4º Вся Ваша полиция предалась Вашему врагу; следует заменить ее другой полицией, честной и верной.

Вот о чем просит Вас, государь, Ваш неаполитанский народ. Ваша армия не только предана Вам, но и храбра. Обнажите меч и спасите отчизну; когда на твоей стороне законность и справедливость, на твоей стороне и Бог.

Да здравствует наш король Франциск II! Да здравствует отчизна! Да здравствует конституция! Да здравствует храбрая неаполитанская армия!»

Этот призыв к королю, словно гром среди ясного неба, грянул над головами если и не всех министров, то уж точно над головой Либорио Романо, гибель которому он предуготовлял в первую очередь.

* * *

В тот момент, когда я писал все это, мне пришел приказ в течение получаса покинуть рейд Неаполя под угрозой, что меня принудят к этому огнем крепостных орудий.

Вот подробности касательно данного приказа, полученные мною от Либорио Романо.

Сегодня, в воскресенье 2 сентября, в полдень, король вызвал к себе г-на Бренье и заявил ему:

— Господин Дюма помешал генералу Скотти оказать помощь моим солдатам в Базиликате; господин Дюма совершил переворот в Салерно; затем господин Дюма прибыл в порт Неаполя, посылает оттуда прокламации в город, распределяет оружие и раздает красные рубашки. Я требую, чтобы господин Дюма не находился более под защитой своего флага и был принужден покинуть рейд.

— Хорошо, государь, — ответил г-н Бренье. — Ваши желания служат для меня приказами.

В одиннадцать часов мы поднимаем якорь и направляемся навстречу Гарибальди. Через пару дней я, в свой черед, уведомлю Франциска II о приказе покинуть не просто рейд Неаполя, а сам Неаполь и само Неаполитанское королевство.

XX

ЗАГОВОР НА ВИДУ У ВСЕХ

Порт Кастелламмаре, 3 сентября.

Я возобновляю в Кастелламарре свое повествование, прерванное на рейде Неаполя.

За два дня до того, как реакция должна была предпринять попытку небольшого государственного переворота, на рейд прибыл пароход с гарибальдийским флагом на гафеле и парламентерским флагом на фок-мачте.

Это был «Франклин», находившийся под командованием Орригони. Он доставил часть пленных из Реджо.

Прибыв в десять часов вечера, уже в шесть утра Орригони был на борту «Эммы». Он являет собой чрезвычайно своеобразную личность, и мне хотелось бы изобразить вам его портрет. Рано или поздно, когда события перестанут так торопиться или так торопить, я доставлю себе это удовольствие.

Ну а пока упомянем, что он и Гарибальди — неразлучные друзья. Когда Орригони нет рядом, Гарибальди чего-то недостает.

Орригони последовал за генералом в Монтевидео; он вернулся вместе с ним и принял участие в кампании 1848 года; он сопровождал его в дни горестного отступления, в ходе которого умерла Анита. На короткое время разлучившись с ним, он вновь присоединился к нему в Танжере, вместе с ним перебрался в Северную Америку, из Северной Америки — в Мексиканский залив, из Мексиканского залива — в Лиму. Он был подле Гарибальди в дни славной кампании 1859 года, в которой каждое сражение увенчивалось победой. Он присоединился к нему на Сицилии и вот теперь вместе с ним оказался в Калабрии.

Славный Орригони! Он радостно вскричал при виде меня, и мне почудилось, что, обернувшись, я увижу Гарибальди.

Но нет, Гарибальди был в Никотере. Он все дальше продвигался по Калабрии, стирая следы, оставленные кардиналом Руффо, и вынуждая оробевшую свободу идти тем самым путем, какой за пятьдесят лет перед тем был проложен деспотизмом.

Как раз от Орригони я узнал о смерти нашего бедного друга Поля де Флотта, и эта печальная новость разорвала мне сердце.

Представить себе, что тот, кого за пять или шесть дней перед тем ты видел деятельным, сообразительным, разговорчивым и полным надежд, обратился в недвижный и безмолвный труп, настолько трудно, что все время пытаешься убедить себя, будто известие о подобной смерти было ложным.

К несчастью, все переданные подробности были настолько точными, что сомневаться в ней не приходилось!

Орригони провел со мной целый день. Пока он находился на борту моей шхуны, там перебывал весь Неаполь. Никогда в приемных и гостиных короля не теснилась людская масса наподобие той, что в длинной веренице лодок дожидалась своего часа, чтобы пожать мне руку и обнять меня.

Если бы Орригони пожелал, он увез бы на «Франклине» живого груза куда больше, чем привез: масса людей хотели уехать с ним, и каждый день я отвечал отказом трем сотням добровольцев.

После полудня Комитет содействия прислал ко мне г-на Агрести и еще двух своих членов. Эти господа пришли поговорить со мной об учреждении временного правительства на случай бегства короля из столицы, причем председателем этого временного правительства предполагалось сделать г-на Либертини, а членами — Риччарди, Агрести и др.

В ответ я сказал им, что мне не было поручено обсуждать вопросы столь первостепенной важности, однако, если бы меня удостоили чести посоветоваться со мной, я ответил бы, что, по моему мнению, необходимости во временном правительстве нет, что достаточно будет назначить продиктатора и что, на мой взгляд, лишь один человек обладает достаточной популярностью для того, чтобы, заняв этот высокий пост, обеспечить спокойствие в Неаполе, и человек этот — Либорио Романо.

Не желая, как всегда, делать из своих действий тайны, я добавил, что сегодня же напишу генералу Гарибальди письмо, где выскажусь в подобном духе. Этот ответ привел депутацию в такое смятение, что один из ее членов удалился, оставив на борту «Эммы» свою шляпу, и так за ней и не вернулся.

Через час после ухода этих господ явился секретарь фра Джованни, которого вместе с самим фра Джованни я взял в Мессине, привез в Неаполь и приютил, предоставив ему стол и кров, и который сказал мне, что, поскольку Комитет содействия выбрал его для того, чтобы доставить Гарибальди доклад, он просит меня замолвить за него слово перед Орригони, дабы тот взял его в Калабрию вместе с собой.

Я взял на себя это поручение, полагая, что исполнить его будет крайне просто. Но одна из странностей Орригони заключается в том, что он воспринимает как джеттаторе, то есть как колдуна, насылающего порчу, любого священника, любого брата священника, любого родственника священника и даже любого секретаря священника.

— Учитывая то состояние, в каком находится «Франклин», — ответил он, — я не взял бы на его борт секретаря фра Джованни, будь он даже из чистого золота!

И от своего решения он не отступил. Я был вынужден передать этот ответ секретарю фра Джованни, и он покинул борт моей шхуны, метнув на меня самый злобный взгляд.

Но, отказавшись взять с собой секретаря фра Джованни, Орригони, тем не менее, принял на борт своего судна неаполитанского патриота и изгнанника, двадцативосьмилетнего Алессандро Сальвати.

Сальвати доставил генералу мое письмо.

Вот что оно содержало:

«25 августа 1860 года.

Друг мой!

Я намерен написать Вам длинное послание и поговорить с Вами о серьезных делах, так что прочтите его внимательно.

Несмотря на испытываемое мною желание присоединиться к Вам, я остаюсь в Неаполе, где полагаю быть полезным для нашего дела.

Вот чем я здесь занимаюсь.

Каждую ночь на улицах города вывешивается новое воззвание; не призывая неаполитанцев к оружию, в чем нет никакой надобности, оно подпитывает их ненависть к королю.

Каждое утро приходят газетчики, чтобы получить новые распоряжения; дать их нетрудно, поскольку все здесь Ваши страстные поклонники.

По возвращении из Мессины я вступил в сношения с Салерно; в Салерно все обстоит превосходно.

В тот момент, когда восстала Потенца, меня известили, что на подавление этого восстания отправили пять тысяч баварцев и кроатов под командованием генерала Скотти.

Я прибыл в Салерно раньше генерала Скотти и через посредство доктора Вейландта смог незамедлительно наладить связь с вожаками горцев. Я раздал им пятьдесят двуствольных ружей и даже карабины из моего собственного снаряжения. Горные теснины надежно охранялись, Скотти и его пять тысяч баварцев не смогли преодолеть проход, ведущий из Салерно в Потенцу, и восстание в Базиликате спокойно идет своим ходом.

Мало того, баварцы, видя, что в горах они не могут сделать и шага без риска получить ровно столько же пуль, сколько кустов и скал у них на пути, передали мне, что готовы дезертировать с оружием и амуницией, если им заплатят по пять дукатов каждому.

Я открыл подписку и, записав себя первым, внес пятьсот франков; надеюсь, мне удастся собрать десять тысяч франков, то есть пятую часть требуемой суммы; если у меня это получится, я передам баварцам собранные деньги в качестве задатка; остальное будет выплачено в Мессине.

Молодой житель Салерно, вербовавший для нас бойцов, был разоблачен и приговорен к сотне палочных ударов; эта расправа ожесточила салернцев.

Три баварца, арестованные в тот момент, когда они дезертировали, были расстреляны.

Сегодня утром около ста кавалеристов сообщили мне о готовности дезертировать, прихватив с собой и своих лошадей; к сожалению, у меня не было для них никаких транспортных средств.

В нашем распоряжении теперь Салерно и десять тысяч бойцов; если Менотти, Тюрр или кто-нибудь другой пожелает высадиться здесь, я в качестве парламентера первым сойду на берег и уже через час солдаты перейдут на Вашу сторону и город будет в Ваших руках.

Вместо Салерно, в данный момент чересчур запруженного войсками, высадиться можно в любой точке Чиленто, ибо весь тамошний берег нисколько не хуже любого другого, но вот берег Амальфи для высадки не годится.

Вернемся к Неаполю.

Ряд офицеров дали мне слово не стрелять в народ, если удастся поднять его на восстание; при виде первой же красной рубашки они перейдут на Вашу сторону.

Но вот самое важное.

Либорио Романо, единственный популярный человек в кабинете министров, в Вашем полном распоряжении, причем, по крайней мере, с двумя своими коллегами, при первом же реакционном действии со стороны короля.

Предложение Либорио Романа состоит в том, что, как только подобное действие, освобождающее его от принесенной им присяги, последует, он вместе с двумя своими коллегами покинет Неаполь, присоединится к Вам, провозгласит короля отрешенным от власти и признает Вас диктатором.

На его стороне весь народ и двенадцать тысяч национальных гвардейцев.

Если Вы произведете высадку в Чиленто, в заливе Поликастро или в заливе Салерно, он ручается до такой степени напугать короля, весьма, впрочем, склонного к испугу, что тот покинет Неаполь. Дайте мне Ваши письменные инструкции, и все они будут исполнены.

Господин Сальвати, член гарибалъдийского комитета, отправится вместе с Орригони, намереваясь присоединиться к Вам. Обсуждайте с ним что угодно, за исключением предложений, сделанных Либорио Романо; в курсе них лишь четыре человека, так что по этому вопросу отвечайте только мне.

Вам известно, что лично для себя я не буду просить Вас ни о чем, за исключением разрешения охотиться в парке Капо ди Монте и продолжать раскопки в Помпеях.

Хотите, чтобы все художественные натуры, все живописцы, все скульпторы, все архитекторы издали ликующий крик? Тогда издайте указ, составленный в следующих выражениях:

“От имени всего художественного братства раскопки Помпей будут возобновлены и продолжены без всякого перерыва, как только я окажусь в Неаполе.

Дж. Гарибальди, диктатор”.

Вы понимаете, друг мой, что я делаю все от меня зависящее, делая достоянием гласности великие деяния, которые Вы совершаете. Я восхваляю Вас, поскольку восхищаюсь Вами, и люблю Вас, испытывая единственное желание — быть любимым Вами.

Ну что мне еще сказать Вам? Не знаю. Вы хотите, чтобы я был подле Вас? Тогда я отправляюсь в путь. Вам нужно, чтобы я был в Неаполе? Тогда я остаюсь, хотя французский адмирал дал мне знать, что после всего, что я здесь сделал и продолжаю каждый день делать, он не может взять меня под свою защиту.

Я попросил бы Вас беречь себя, если бы не знал, что подобные советы вызывают у Вас смех, и потому ограничусь словами, что молюсь за Вас тому же Богу, какому молилась Ваша мать.

До свидания, друг мой; возьмите из моей души все то, что я унес в ней, покидая Францию.

Алекс. Дюма».

Орригони отплыл в ночь с 25 на 26 августа, увозя с собой Сальвати, увозившего мое письмо.

Последуем за Сальвати в его странствованиях, начиная с того момента, когда он поднялся на борт «Франклина», и вплоть до той минуты, когда он отыскал генерала. Позднее мы увидим, что происходило в столице Неаполитанского королевства, пока он преодолевал реки и горы.

* * *

Ходовые качества «Франклина» вполне соответствовали той низкой оценке, какую дал им его капитан. К вечеру 26-го пароход с трудом проделал шестьдесят миль и на ночь остановился в открытом море; вдоль берега крейсировали королевские корабли.

На рассвете он снова пустился в путь и около полудня причалил в Сан Лучидо, недалеко от Паолы.

В Сан Лучидо революция уже свершилась; в городе подняли трехцветный флаг с савойским крестом и разоружили жандармов. Там знали о победах, одержанных Гарибальди в Калабрии, но никто не мог сказать Сальвати, где находится генерал. На борт судна поднялся местный повстанческий комитет, и его оповестили о том, что творится в Неаполе; он, в свою очередь, сообщил о том, что происходит в Калабрии; затем «Франклин» снялся с якоря и продолжил идти вдоль берега, следуя в направлении на юг.

Наконец, судно прибыло в кровавой памяти Пиццо. Там о местонахождении генерала имелись более определенные сведения. По слухам, он должен был быть в Катандзаро.

Сальвати тотчас же отправился в Катандзаро, но неутомимый Гарибальди, с легкостью преодолевающий горы, уже отправился в Маиду. Сальвати прибыл в Маиду. В Маиде генерала не оказалось, но он покинул ее всего лишь за пять или шесть часов перед тем.

Сальвати продолжил путь и достиг Тириоло, но застал там лишь Нино Биксио. Нино Биксио заверил Сальвати, что, прибавив ходу, тот догонит диктатора в Соверии Маннелли, где гарибальдийцам предстояло столкнуться с войсками генерала Гио и вступить с ними в бой.

Сальвати направился в сторону Соверии и прибыл туда в тот самый момент, когда эта схватка и в самом деле завязалась.

Гарибальди окружил королевские войска со всех сторон. Они укрепились на равнине перед деревней Соверия, так что по прибытии из Тириоло в Соверию генерал оказался лицом к лицу с врагом. Тогда, следуя по горным тропам и разместив своих бойцов по всей линии высот, он обошел королевские войска и напал на них со стороны Соверии Манелли.

Приблизившись к тому месту, где Гарибальди сошел с дороги, то есть к гребню горного склона, Сальвати смог увидеть, как с противоположной стороны горы генерал выходит из теснины на равнину и спускается к деревне. Подойдя к ней на расстояние в половину ружейного выстрела, Гарибальди вместе со своим штабом стал огибать церковь. В эту минуту королевские солдаты открыли огонь и пули, пролетевшие рядом с ним, изрешетили стену, но генерал не ускорил и не замедлил шага. Ни один офицер его штаба, ни один боец его армии не выстрелил в ответ. Сам он нес на ремне за спиной карабин-револьвер, а правой рукой поигрывал пистолетом-револьвером.

Войдя в деревню, Гарибальди скрылся из виду, а минут через десять появился на другом ее краю. Весь путь по деревне генерал проделал в непосредственной близости от королевских солдат, а в ту минуту, когда он показался в начале улицы, его отделяло от врага расстояние всего лишь в половину пистолетного выстрела.

По всей линии фронта был дан приказ открыть огонь, однако внешность Гарибальди, его хладнокровие и сопровождавшая его громкая слава произвели свое обычное действие. Кавалерия, артиллерия, пехота, всего около десяти тысяч человек, опустили оружие и разбежались.

Лишь около четырех часов пополудни Сальвати смог попасть к генералу. Он застал его в доме Стокко, крайне измученным и лежащим на кровати.

Приблизившись к Гарибальди, Сальвати вручил ему мое письмо. Гарибальди дважды прочитал его, после чего задал Сальвати целый ряд вопросов, касающихся состояния духа простого народа, а также умонастроения буржуазии и национальной гвардии.

Никто не мог предоставить по всем этим пунктам сведения обстоятельнее, чем это сделал Сальвати, который был неаполитанцем.

Генерал поручил Сальвати возвратиться в Неаполь и передать дону Либорио Романо совет поддерживать в народе душевный подъем, в состоянии которого тот явно находился, и в случае надобности готовить его к восстанию, но не позволять ему делать что-либо решительное вплоть до появления самого диктатора.

— И главное, — дважды повторил он, — не допустить вооруженного восстания на улицах Неаполя: уличные бои слишком дорого обошлись Палермо!

Затем он пожал руку Сальвати, велев молодому человеку таким же образом поприветствовать от его имени дона Либорио Романо и меня.

Напоследок, расставаясь с ним, генерал сказал:

— Человек, которого я хотел бы видеть во главе государственных дел Неаполя, это Козенц. Никто из моего окружения не достоин этого больше, чем он. Передайте это Дюма и Либорио Романо. Заодно повторите последнему, что он обязан сделать все возможное для того, чтобы вынудить короля покинуть город; но никакого мятежа до моего приезда, это было бы чересчур опасно.

Высказав эти наставления, он предоставил Сальвати охранную грамоту и трех лошадей, чтобы тот мог вернуться в Пиццо.

Сальвати уехал, без всяких происшествий добрался до Пиццо, отдал своих лошадей, от которых ему более не было никакого толку, полковнику Аугусто Марико, а затем, не имея иного пути для возвращения в Неаполь, взял лодку с шестью гребцами и отправился в Мессину, следуя вдоль берега. Это происходило 2 сентября.

* * *

Накануне того дня, когда должен был вспыхнуть небольшой заговор, подготовленный силами реакции, в тот самый день, когда было обнародовано письмо графа Сиракузского, принц послал ко мне г-на Тесту, своего врача, сказать мне, что он не забыл о нашем знакомстве в 1835 году и будет рад увидеться со мной снова.

Я велел передать ему, что если он окажет мне честь, прибыв на борт «Эммы», то будет там вдвойне желанным гостем — и как друг, и как патриот.

На другой день принц прибыл.

Увидев друг друга, мы обнялись; принц взглянул на меня, рассмеялся и спросил:

— Ну и что ты думаешь о моем нынешнем положении?

— Я думаю, что, если бы ваше высочество приняли предложение, которое было сделано вам мною двадцать пять лет тому назад, вы избавили бы от страшных кровопролитий Сицилию и Неаполь, равно как и от многих бед свою собственную семью.

— Это правда, но кто мог предвидеть все то, что сейчас происходит!

— Пророк или поэт.

— Ну и что, поэт или пророк, ты посоветуешь мне делать теперь?

— Я посоветую вашему высочеству…

Он прервал меня, пожав плечами:

— Разве сегодня еще есть их высочества принцы династии Бурбонов? Все мы обречены, дорогой Дюма; мы неудержимо катимся вниз по крутому склону; Людовик Шестнадцатый показал нам путь к эшафоту, Карл Десятый — дорогу к изгнанию, и повезет тем, кто отделается лишь изгнанием!

— Но тогда, дорогой принц, коль скоро вам привелось достичь подобного уровня исторической философии, почему вы остаетесь в Неаполе?

— Потому, что до нынешнего дня я полагал себя способным бороться с реакцией; сегодня я чувствую свою беспомощность и удаляюсь.

— Вы по-прежнему способны на борьбу и доказали это, пустив свою стрелу.

— И что ты скажешь о моем письме?

— Я нахожу его тем более жестоким, что оно беспощадно правдиво.

— Ты знаком с Либорио Романо?

— Всего лишь три дня, но за эти три дня он стал моим другом.

— Ты хорошо умеешь выбирать друзей! Это единственный стбящий человек в Неаполе. Предупреди его, чтобы он был настороже.

— От вашего имени?

— Если пожелаешь.

Затем мы поговорили о Париже, где нам довелось увидеться раз пять или шесть в промежутке между двумя нашими встречами политического толка, о днях нашей утраченной молодости, да Бог знает о чем! Принц был печален и рассеян. Внезапно он возвратился к началу нашего разговора:

— Так ты тоже советуешь мне уехать?

— Да, принц.

— Выходит, если я останусь, никакого проку от меня не будет?

— Разве что вы внушите недоверие всем партиям.

— Ну что ж, я приду повидаться с тобой завтра.

Он встал, во второй раз обнял меня, спустился в привезшую его лодку, первую попавшуюся в порту, и отплыл к борту сардинского флагмана.

Расскажем теперь, что произошло в тот самый день, когда граф Сиракузский нанес мне визит.

* * *

В Неаполь прибыло второе судно под парламентерским флагом, доставившее пленных: сто солдат и тридцать офицеров.

Наделенный замечательным чувством такта, Гарибальди понимал, какое впечатление должно было произвести на неаполитанцев это явное свидетельство разгрома королевских войск.

Гарибальдийское судно называлось «Ферруччо», и командовал им капитан Орландини.

Как вскоре выяснилось, я знавал капитана Орландини еще в 1840 году, в ту пору совсем ребенка, во Флоренции, где жил в доме одной из его тетушек, на Виа Рондинелли.

Теперь мы в равной степени хотели встретиться друг с другом, хотя упомянутой подробности я еще не знал, но меня одолевало желание узнать новости о генерале.

Я отправил к капитану шлюпку, чтобы пригласить его позавтракать на борту «Эммы»; он принял приглашение и спустя час прибыл на шхуну.

Орландини расстался с генералом, продолжавшим свой поход на Неаполь, вблизи Пиццо.

Он намеревался отправиться в обратный путь в тот же день.

— Останьтесь, — сказал я ему. — Сегодня вечером я покажу вам то, о чем вы даже не догадываетесь и о чем вы доложите генералу; слова «Я видел это своими глазами!» ценятся больше самого длинного письма.

Он пообещал мне остаться до полуночи и возвратился на свое судно, чтобы наблюдать за выгрузкой пленных.

Не успел он вернуться на «Ферруччо», как по трапу «Эммы» поднялся какой-то светловолосый молодой офицер лет около двадцати пяти, приятный внешне, но при этом с весьма решительным взглядом.

По его словам, ему нужно было сообщить мне нечто исключительное. Мы пришли на верхнюю палубу, где уже сидел неаполитанец, которого вместе с одним из его товарищей попросил меня приютить на борту шхуны падре Гавацци; оба они, как сказал падре Гавацци, были дезертирами, желавшими поступить на службу в армию Гарибальди и опасавшимися, что их арестуют.

Не обращая особого внимания на неаполитанского дезертира, мы в свой черед сели на палубе, и я попросил молодого офицера изложить мне цель его визита.

— Я англичанин, — начал он, — но происхожу из итальянской семьи; меня зовут Пилотти, и я командую небольшим паровым судном; вот мое каперское свидетельство, выданное Гарибальди; вот список моей судовой команды: в нем пятьдесят англичан и пятьдесят американцев, итого целая сотня сущих дьяволов.

— Выходит, вы капитан корсаров?

— Именно так. Я зафрахтовал в Генуе речное судно, посадил на него своих людей, и была не была!

— А под каким флагом вы ходите?

— У меня на борту их десятка два, и я не отдаю предпочтения ни одному из них.

— Но ведь если вас схватят, вас всех до одного повесят.

— Постараюсь, чтобы нас не схватили.

— Вот черт!.. Ну и чем я могу быть вам полезен?

Молодой человек пальцем указал мне на один из трех неаполитанских крейсеров, стоявших на рейде и охранявших побережье в радиусе четырех или пяти льё.

— Видите этот корабль? — спросил он.

— Да.

— Ну так вот, я намерен захватить его.

— Мысль прекрасная, но каким образом вы его захватите?

— Собственными силами, черт побери!

— У вас на борту есть пушки?

— Ни одной.

— Ну и как же тогда?

— А вот как: сегодня вечером, когда стемнеет, я вхожу в порт и делаю вид, что хочу бросить якорь у кормовой части парохода, либо с левого борта, либо с правого; делаю ложный маневр, и в эту минуту мои бойцы с криком «Берегись!» перепрыгивают с нашего борта на борт парохода, берут в плен его команду, пришвартовывают его к нашему судну, срывают с якоря, буксируют в открытое море и, буксируя, раскочегаривают… Ну а коли он раскочегарен, прости прощай! Это самый быстроходный из трех неаполитанских крейсеров, догнать его не способен никто.

— А ваше судно?

— В хорошую погоду делает тринадцать узлов.

— А в плохую?

— В плохую дело обстоит хуже: тонет. Я ведь сказал вам, что это речное судно, и в штормовую погоду оно на плаву удержаться не может.

— Все это не проясняет мне, чем я могу быть вам полезен.

— Речь вот о чем. Мое судно укрывается недалеко от Кум. Я намерен вернуться на него, договорившись с вашим капитаном о том, что он подаст мне условные сигналы, если неаполитанский пароход все еще стоит на прежнем месте, и другие сигналы, если он оттуда ушел. У меня не хватает угля, а точнее, мне хватит его лишь на двенадцать или пятнадцать часов. Если неаполитанский пароход будет на прежнем месте, вопросов нет; но вот если он начнет крейсировать, дело другое, угля мне не хватит, и нужно, чтобы вы взялись покрыть эту нехватку.

— Сколько тонн вам требуется?

— От сорока до пятидесяти.

— В том случае, если пароход снимется с якоря, вы найдете их на барже, которая будет ждать вас в полукабельтове от шхуны. Запасетесь углем, и вперед.

— Да, но у меня нет денег.

— Об этом не беспокойтесь: у меня они еще есть.

— Стало быть, все согласовано?

— Да, конечно.

— И я могу вернуться на свое судно, согласовав перед тем условные сигналы с вашим капитаном?

— Разумеется, можете… Более того, я предоставлю вам двух человек для включения их в списочный состав вашего экипажа.

— Что это за люди?

— Неаполитанские дезертиры, которых непременно расстреляют, если они ступят на берег; так что они наверняка сделают все, чтобы их не захватили.

— А где они?

— Да вон там.

И я указал на человека, сидевшего недалеко от нас на верхней палубе, а потом на его товарища, беседовавшего в носовой части шхуны с нашими матросами.

Затем, пока молодой офицер договаривался с капитаном об условных сигналах, я объяснил обоим дезертирам, что отыскал для них то, чего, казалось бы, они так горячо желали: возможность покинуть Неаполь.

Мое предложение, видимо, не особенно понравилось тому, что расположился на верхней палубе; другой, напротив, откликнулся на него всей душой.

Пилотти нельзя было терять ни минуты. Ему предстояло сесть на небольшое судно с Искьи, курсировавшее между Неаполем и этим островом, а на Искье взять лодку и на ней отправиться на поиски своего корабля.

Между тем невдалеке уже дымило судно с Искьи, которое через несколько минут оказалось совсем рядом со шхуной, на расстоянии человеческого голоса. Мы окликнули его, и оно остановилось. Пилотти спрыгнул в лодку, которая его доставила, и следом за ним туда стали спускаться оба неаполитанца.

Однако тот, что спускался последним, а это был человек, сидевший возле нас на верхней палубе, взялся за дело так неумело, что упал в воду.

Его вытащили оттуда промокшим до нитки.

Для него это явилось предлогом не присоединяться к Пилотти. Он возвратился на шхуну, сославшись на необходимость переодеться, и попросил меня высадить его на берег как можно ближе к его жилищу.

В ответ на мое замечание по поводу угрожающей ему опасности оказаться арестованным, он заявил, что примет все меры предосторожности, дабы подобного несчастья с ним не случилось.

У меня не было никаких причин задерживать человека, с которого ручьями стекала на палубу вода; он не внушал мне особой симпатии, и меня не так уж волновало, повесят его или нет. Я позволил ему спуститься в лодку и отчалить.

* * *

Тем временем Либорио Романо отправил ко мне своего секретаря Коццолонго, и через посредство секретаря я передал ему совет графа Сиракузского позаботиться о своей безопасности.

К этому я добавил некоторые подробности, касающиеся наступления армии Гарибальди; узнал я их, как уже говорилось, от офицера-парламентера.

Спустя час после того, как Коццолонго ушел от меня, Либорио Романо обратился к Муратори с просьбой привести к нему г-на Орландини. Он пригласил меня сопровождать гарибальдийского капитана, велев передать мне, что до тех пор, пока за ним сохраняется пост министра полиции, я не подвергнусь никакой опасности, если сойду на берег. В ответ я заявил, что меня удерживает от этого шага не опасность, которая может мне угрожать, а данное самому себе слово вернуться в Неаполь только вместе с Гарибальди, и потому в особняк министра, находящийся на Ривьере ди Кьяйя, г-на Орландини будет сопровождать один лишь Муратори.

В назначенный час г-н Орландини поднялся на борт «Эммы». Помнится, я уже говорил, что «Эмма» стояла на якоре в двухстах шагах от окон короля, которые легко было узнать по парусиновым навесам, предназначенным для защиты от солнечных лучей.

В последние два дня на палубе у меня работали четырнадцать портных, занимаясь пошивкой красных рубашек, которые в надлежащий момент должны были покрыть плечи неаполитанских повстанцев.

Накануне я отправил сто таких рубашек в Салерно; их взялись доставить туда четыре человека. Каждый из четверых натянул на себя, одну поверх другой, по двадцать пять рубашек. В итоге самый худой из них стал выглядеть невероятно толстым, а остальные вообще утратили человеческий облик; к счастью, дело происходило ночью.

Офицер-парламентер был совершенно поражен тем, что ему довелось увидеть и услышать.

Он успел побывать в городе и повсюду видел портреты Гарибальди и короля Виктора Эммануила. Вокруг «Эммы» масса пловцов выкрикивали: «Да здравствует Гарибальди!», а молодые люди, сидевшие в лодках, распевали на местном наречии «Марсельезу»!

Я достал из винной кладовой шампанское Фоллье-Луи и Грено; полсотни молодых горожан, не имевших возможности отужинать с нами из-за малых размеров обеденного стола, пили за здоровье диктатора. И все это, повторяю, происходило в двухстах шагах от окон короля, который при взгляде в сторону моря неизбежно натыкался глазами на обе мачты моей шхуны.

В восемь часов вечера г-ну Орландини предстояло отправиться к Либорио Романо. В тот момент, когда он покидал шхуну, я велел достать из нашего порохового погреба бенгальские огни зеленого, красного и белого цветов, римские свечи и шутихи, и в ялик капитан-парламентер спустился посреди настоящего извержения огня; казалось, «Эмма» бросала вызов самому Везувию.

Две римские свечи запускали два комиссара полиции. Как видите, невозможно устраивать заговоры более откровенно, чем это делали мы.

Спустя два часа Орландини возвратился.

Либорио Романо подтвердил ему, для передачи Гарибальди, все обещания, какие он дал мне. По его словам, он оставался в составе кабинета министров лишь для того, чтобы попытаться избавить Неаполь от ужасов бомбардирования. Кроме того, он предчувствовал, что ночью должно что-то случиться, и ушел из дома, намереваясь вернуться туда лишь на следующее утро.

Проявляя, со своей стороны, интерес к тому, что может произойти, г-н Орландини пообещал мне остаться в Неаполе до середины следующего дня и прийти позавтракать на борту «Эммы». Ожидать же следовало попытки реакции, а точнее, наступления самой реакции, о чем я уже говорил.

Около девяти часов вечера некто Франческо Диана, подручный печатника, служащий в типографии Ферранте, явился к полицейскому комиссару Антонио Давино и заявил ему, что часом ранее некий француз по имени Эркюль де Соклиер распорядился перевезти в свое жилище на площади Ларго Санта Тереза, № 6, большое количество печатных материалов, которые он, Диана, считает подрывающими безопасность государства; поскольку комиссар явно не придал большого значения этому заявлению, Диана стал настаивать на том, чтобы судебная полиция конфисковала эти бумаги, незамедлительно совершив налет на жилище Соклиера, где, несомненно, они будут обнаружены.

Тогда комиссар поинтересовался у Дианы, какие отношения связывают его с упомянутым Соклиером и как вышло, что тот обратился именно к нему, Диане, с просьбой напечатать эти опасные бумаги; в ответ Диана сказал, что познакомился с Соклиером сравнительно недавно, когда тому понадобилось напечатать брошюру под названием «Неаполь и революционные газеты», и в этот момент, не желая печатать ее самому, он лишь взял на себя труд направить Соклиера к другим печатникам, договориться о стоимости печатных работ и вычитать гранки, чего Соклиер не мог сделать самостоятельно, поскольку не знает итальянского языка.

Одновременно Диана заявил, что, прежде чем забрать воззвания, напечатанные в типографии Карло Цумаки, он понял из слов самого Соклиера, который разоткровенничался с ним в момент передачи этих воззваний, что их цель состоит в том, чтобы поднять кровопролитный реакционный мятеж, во главе которого стоят самые высокопоставленные лица и который должен начаться на следующий день, 30 августа, в полдень.

Сделав это заявление, Диана поставил под ним свою подпись.

В полночь к г-ну де Соклиеру явился префект полиции Бардари, арестовал его и конфисковал пятьдесят пять прокламаций. Кроме этих прокламаций, были конфискованы его бумаги, в числе которых обнаружилось лишь одно действительно важное письмо. Оно любопытно тем, что свидетельствует о роли, которую играли в этом заговоре король, королевская семья и духовенство.

«Преподобному падре Джачинто, преподавателю коллегиума римского отделения капуцинов.

Неаполь, 29 августа 1860 года.

Дражайший синьор!

Вы должны обвинять меня в неблагодарности или, по крайней мере, в нерадивости, но я часто думал о Вас и о том благоденствии, в коем Вы пребываете в Вашем уединении, и, если бы Небеса вняли моим молитвам, Вы были бы счастливы в своем призвании настолько, насколько того заслуживаете.

Что до меня, то вкратце жизнь моя такова: после моего печального отъезда из Рима Провидение помешало мне осуществить все мои замыслы, и в силу обстоятельств я вынужден был остановиться в Неаполе, где мне довелось изрядно настрадаться в течение нескольких месяцев.

Затем Господь послал мне друга; затем я сочинил в защиту короля и папы брошюру, которую Вы должны были получить месяц тому назад. И потому что ни день я вижу себя на грани того, чтобы быть убитым подлыми революционерами.[26] С этим намерением ко мне уже приходили домой. Однако в тот момент я присутствовал на мессе, так что Господь спас меня. Удастся ли мне избежать опасности? Надеюсь. А впрочем, будь что будет! Лишь одно причинило бы мне боль: умереть, не сумев исполнить свой священный долг, но за это Вы простите меня; если же мне посчастливится остаться в живых, а политические дела улягутся, я буду, хотя бы на какое-то время, приближен к особе короля.

Я уже приближен к одному из принцев королевского семейства, дабы писать сообщения в некоторые французские газеты, и он доволен моей преданностью. Австрийский император и герцог Моденский поздравили меня в связи с выходом моей книги. Посему я надеюсь, что в ближайшее время мое финансовое положение может значительно улучшиться. Господь видел мои страдания и те оскорбления, какими меня осыпали, и я уповаю на Него, Стоит вопрос о том, чтобы отправить меня с миссией в Рим, Если бы это случилось, я смог бы засвидетельствовать всем свое почтение. И свой первый визит, после посещения Святого Отца и церкви святой Марии над Минервой, куда мне было столь отрадно приходить, чтобы сетовать Господу на мои невзгоды, я нанесу Вам. Мне так много нужно Вам сказать.

Мы здесь накануне страшной революции. Все, о чем я говорил Вам в наших задушевных беседах прошлой зимой, осуществляется. Гарибальди располагает здесь сильной партией, поддерживаемой Наполеоном. Со всех концов страны стекается в столицу всякий сброд. Король намеревается уехать, чтобы встать во главе своей армии. У него есть отвага, но его окружает такое количество предателей, что зачастую он впадает в отчаяние. Поскольку сам он чрезвычайно добродетелен, а народ его пребывает в заблуждении лишь по причине своего полнейшего невежества во всем, я полагаю, что ему удастся преодолеть все препятствия, какие громоздят перед ним каждодневно с целью погубить его; однако это не обойдется без кровопролития. Армия верна королю и крайне озлоблена против гарибальдийцев; она жаждет устроить им новую Варфоломеевскую ночь.

Если Господь нам не поможет, будет много жертв, причем всего через несколько дней.

Говорят, что Ламорисьер занял место в рядах нашей армии, дабы командовать ею в первой же битве, которая вот-вот произойдет и от которой будет зависеть судьба неаполитанской монархии, папы, религии и всей Италии, ибо великая победа отнимет дерзость у наших врагов и надолго сокрушит их.

Что обо всем этом говорят в Риме? Организуется ли народ, как утверждают газеты? Велика ли любовь к папе? Есть ли у вас сильные войска? Преобладают ли в их составе французы? И, наконец, есть ли у людей надежда?

Мы переживаем перелом, какого давно уже никто не видывал, какого, возможно, никогда и не бывало, ибо свихнувшиеся люди, дошедшие до полного безрассудства, нападают и на добрых католиков, и на священников, и на монахов. Все здесь нужно не переделывать, а разрушать и строить заново; менять надо всех, не делая никаких исключений, если не считать нескольких добродетельных особ, к коим я отношу короля и королеву.

Я получил Ваше письмо, помеченное Иерусалимом, и оно доставило мне огромное удовольствие; однако у меня долгое время не было средств франкировать его, и в этом состоит первая причина моего молчания; вторая заключается в том, что на протяжении трех месяцев я не знал, как справиться с навалившимися на меня делами. Сегодня надвигающаяся революция оставляет мне несколько часов досуга, и я пользуюсь этим, чтобы поинтересоваться Вашими новостями и сообщить Вам о моих.

Если случай приведет Вас к церкви святой Марии над Минервой и столкнет с аббатом Лупри, соблаговолите передать ему, что вскоре он получит через неаполитанское посольство мою книгу. Напомните обо мне славному аббату Лупри и передайте мою благодарность синьору Левиву.

Примите заверения и т. д.

Подписано: Де Соклиер.

Поскольку неизвестно, что может случиться, Вы можете писать мне на адрес: “Al reverendissimo padre Antonio del Carmelo, pel signor de Sauclières, Convento di San Pasquale a Chiaïa, Napoli”[27]».

В полночь министр явился к королю, чтобы сообщить ему о попытке реакционного переворота, о чем его величество и так прекрасно знал.

Франциск II с определенной досадой выслушал сделанный ему доклад и, обращаясь к министру внутренних дел и полиции, произнес:

— Дон Либорио, у вас лучше получается разоблачать роялистские заговоры, нежели либеральные происки.

— Государь, — ответил дон Либорио, — дело в том, что роялистские заговоры готовятся в ночи небольшой кучкой людей, тогда как либеральные происки ведутся средь бела дня и всем народом.

— Впрочем, — промолвил король, не отвечая на слова Либорио Романо прямо, — я знавал одного французского священника, замышлявшего заговор реакционного толка, но он покинул Неаполь.

— Ваше величество ошибается, — возразил Либорио Романо, — он арестован.

— Что ж, — с явным раздражением произнес король, — передайте этого человека в распоряжение уголовного суда, и пусть его судят.

На том они и расстались.

На другой день к дону Либорио Романо явился г-н Бренье. Он пришел с просьбой освободить г-на де Соклиера.

— Что толку держать в тюрьме какого-то несчастного священника? — спросил французский посол.

— Раз это священник, — ответил ему Либорио Романо, — он тем более опасен.

И, несмотря на все настояния г-на Бренье, он оставил г-на де Соклиера в тюрьме.

Дело, и правда, было крайне серьезным; оно подвергало опасности графа ди Трани и графа ди Казерта, составивших текст прокламации.

Что же касается генерала Кутрофьяно, то он ограничился тем, что вычитал гранки.

В тот же день я принял посыльного от Либорио Романо, который велел передать мне следующее: «Начиная с этого часа между королем и мною идет война; либо он покинет Неаполь, либо я покину кабинет министров».

* * *

На следующее утро граф Сиракузский уже был на борту «Эммы».

Ему было известно обо всем, что произошло ночью, о назначении генерала Кутрофьяно начальником гарнизана и назначении князя д’Искителлы главнокомандующим национальной гвардией.

Он спросил меня, имею ли какие-нибудь известия о Либорио Романо. До него дошли слухи, будто накануне министра арестовали прямо в постели. Я успокоил его на этот счет, сказав ему, что Либорио Романо ночевал не у себя дома. Принц покинул меня весьма взволнованным. Он заверил меня, что уедет самое позднее на следующий день.

Всю ночь, до четырех утра, я провел на палубе, в ожидании Пилотти.

Уголь для него был уже приготовлен.

Пилотти вернулся на пароходе, пришедшем из Искьи. Он не отыскал своего судна; вероятно, о нем донесли властям, и три вчерашних крейсера бросились за ним в погоню.

В итоге Пилотти и неаполитанский дезертир, последовавший за ним, уехали на «Ферруччо» с капитаном Орландини.

Около семи часов утра возвратился, намереваясь занять свой пост на борту шхуны, другой дезертир, тот, что накануне свалился в воду.

Днем ко мне явился самозваный маркиз ди Ло Прести и заявил, что из некоторого источника ему известно о том, что нынешним вечером король выедет из дворца, дабы оценить, какое воздействие на народ оказал недавний государственный переворот; посему он, Ло Прести, и один из его друзей воспользуются этой возможностью, чтобы бросить бомбу в королевскую карету. Я подозвал Муратори и в присутствии мнимого маркиза[28] во весь голос заявил:

— Дорогой Муратори! Немедленно сойдите на берег, ступайте к графу Сиракузскому и скажите ему, пусть предупредит своего племянника, чтобы тот не выезжал сегодня вечером из дворца.

После чего, повернувшись к бомбисту, добавил:

— Сударь, вы все слышали; теперь вам остается сделать лишь одно: немедленно покинуть шхуну, иначе я прикажу матросам швырнуть вас в воду.

Мнимый маркиз спустился в лодку, которая его привезла, и больше я никогда его не видел.

Граф Сиракузский велел передать мне, что после ночного государственного переворота он не считает более короля своим племянником и, следственно, ему глубоко безразлично все то, что может произойти с Франциском II.

Когда мне передавали этот ответ, один из наших друзей, Стеффеноне, брат знаменитой артистки, оказался рядом. Я повернулся к нему и спросил:

— Вы знакомы с герцогом ди Лаурито?

— Достаточно близко.

— Тогда, дорогой Стеффеноне, отыщите его, и пусть он возьмется предупредить короля.

Спустя час Стеффеноне вернулся: король был предупрежден.

В полдень Либорио Романо велел передать мне, что министры в полном составе подали в отставку и что начиная с этого момента он считает себя свободным от всех обязательств перед королем.

Между тем из Кавы, где он был вынужден укрываться, приехал доктор Вейландт.

В военном лагере Салерно царил полный разброд; солдаты продолжали дезертировать, офицеры заявляли, что воевать не будут. Боско вернулся в Неаполь, задыхаясь от ярости.

Авеллино ждал лишь команды, чтобы начать восстание.

Доктор Вейландт был знаком с интендантом Авеллино; он взялся написать ему письмо как от имени Либорио Романо, так и от своего собственного имени. Недоставало только посыльного. Однако под рукой у нас был все тот же дезертир, и было решено использовать его в качестве гонца.

Муратори дал ему письмо к интенданту, необходимые инструкции и тридцать франков на дорогу. Гонец отправился в путь.

Вместе с доктором Вейландтом приехали несколько наших салернских друзей. Они пришли спросить меня, получил ли я оружие.

На пароходе «Позиллипо» у меня имелось десять ящиков с оружием, но капитан, справедливо опасаясь навлечь на себя неприятности, отказался перегрузить их с борта на борт. Так что я дал салернцам три карабина и дюжину револьверов — это было все, что у меня оставалось.

На протяжении всего дня Неаполь пребывал в чрезвычайно сильном волнении; командиры национальной гвардии протестовали против государственного переворота и обращались к Либорио Романо с просьбой отозвать свое прошение об отставке. Но Либорио Романо держался стойко.

Вечером город бороздили патрули; Кутрофьяно, которого оскорбил один из командиров национальной гвардии, был вынужден стерпеть это оскорбление.

В девять часов вечера подавший в отставку министр поручил Коццолонго передать мне, что на следующий день, перед тем как попросить гостеприимства у английского адмирала, он, вполне вероятно, явится отобедать со мной.

Покинув меня, Коццолунго должен был сообщить капитану-парламентеру, уезжавшему в тот же вечер, что отныне, поскольку Либорио Роману пользуется теперь полной свободой, Гарибальди может рассчитывать на него и что он подтверждает свое обязательство сдать ему Неаполь, не пролив при этом ни единой капли крови.

В десять часов «Ферруччо» поднял якорь. Пароход увозил на своем борту очередное мое письмо, адресованное Гарибальди. Оно содержало следующее:

«Во имя всего святого, друг мой, ни единого выстрела! Этого не требуется, Неаполь и так Ваш. Поскорей приезжайте в Салерно и оттуда дайте знать Либорио Романо, что Вы уже там; он либо явится за Вами в Салерно вместе с частью министров, либо будет ждать Вас на железнодорожном вокзале.

Приезжайте, не теряя ни минуты. Армия Вам не нужна: одно Ваше имя стоит целой армии.

Если бы не опасение лишить Вас удовольствия от сюрприза, я мог бы прислать Вам копию приветственной речи, которая будет произнесена в момент Вашего прибытия.

Vale et те ama.

Алекс. Дюма».

Ночь протекала крайне шумно и беспокойно, но в три часа утра шум стих, а волнение прекратилось. Лишь Везувий с глухим рокотом продолжал извергать языки пламени и изливать лаву. Везувий — это предохранительный клапан Неаполя.

Весь следующий день, то есть воскресенье 2 сентября, прошел в полнейшем спокойствии. Я был чрезвычайно удивлен подобным спокойствием и высказал это в присутствии посланца Либорио Романо.

— По воскресеньям в Неаполе никто ничего не делает, — ответил он.

И действительно, в этот день Неаполь выглядел совсем иначе, чем накануне; Неаполь был в тысяче льё от любой революции; отставку министров никто более не обсуждал, о Гарибальди никто не заговаривал, а таких людей, как Либорио Романо, Искителла, Кутрофьяно и Франциск II, никто будто и не знал.

Но кого Неаполь знал, так это святого Януария и Мадонну.

Весь день пускали петарды в честь уж не знаю какого святого, и каждую минуту я вздрагивал, думая, что слышу ружейную пальбу. Как же я был глуп! Разве не сказали мне еще утром: по воскресеньям в Неаполе никто ничего не делает!

Единственным важным событием этого дня стало отправление сардинского парового корвета «Говерноло», который салютовал одиннадцатью орудийными выстрелами, поднял якорь и взял курс на Геную. Он увозил на своем борту графа Сиракузского; принц последовал совету, который я дал ему за два дня перед тем.

Вечером наш гонец вернулся; он доставил весьма осторожное письмо интенданта Авеллино, не взявшего на себя никаких обязательств. Правда, вскоре эта сдержанность стала нам понятна: оказывается, в качестве гонца мы отправили к нему одного из самых известных шпионов прежнего правительства, и потому, как это следовало из письма интенданта, он обошелся с ним как с агентом-провокатором.

К счастью для синьора дона Джулио, в этот момент его уже не было на борту «Эммы», иначе я никому не доверил бы заботу швырнуть его в воду; передав письмо, он тотчас же покинул шхуну, явно намереваясь никогда более не ступать на нее ногой. Однако тот, кто явился вместе с доном Джулио, остался в моих руках.

И я крайне решительно приступил к допросу.

— Твой товарищ оказался лазутчиком, и ты, по всей вероятности, тоже лазутчик.

Бедняга стал клясться всеми святыми, что это не так. Он никоим образом не был знаком с доном Джулио, который лишь один раз приводил его к себе домой. До того дня он вообще никогда его не видел.

— И ты знаешь, где его дом?

— Да.

— Отлично.

Я велел одному из наших матросов, Луи, — этакому великану, способному, подобно Милону Кротонскому, принести на собственной спине быка, зарезать его и за один день съесть, — так вот, повторяю, я велел Луи не спускать глаз с нашего пленника и удушить его, если он пошевелится. После чего Муратори спрыгнул в лодку и отправился на поиски Кола-Колы.

Кола-Кола — это тот самый унтер-офицер полиции, бывший политический заключенный, который в тот момент, когда судья Наварра приговорил его к сорока шести годам каторжных работ, ответил ему:

— Сорок шесть лет — это длинный срок; я сделаю то, что смогу, остальное сделаете вы.

Либорио Романо предоставил его в наше распоряжение. Муратори вернулся вместе с ним. Мы обрисовали ему сложившееся положение.

— Все очень просто, — сказал он в ответ. — Сейчас я арестую его как реакционера и посажу на пару дней в одиночку, а через пару дней все закончится, и тогда либо я отпущу его, либо мы учиним над ним суд — это уж на ваше усмотрение.

— Вы отпустите его, Кола-Кола: мы не хотим смерти грешника.

Затем, указав ему на человека, которого охранял Луи, я добавил:

— Заберите с собой этого синьора, Кола-Кола, и приглядывайте за ним так, как если бы он проглотил бриллианты неаполитанской короны. Синьор отведет вас к дому своего товарища и поможет вам арестовать его; арестованного вы посадите в тюрьму, а этого освободите прямо посреди улицы Толедо, призвав его повеситься там, где он пожелает.

Кола-Кола подал нашему пленнику знак следовать за ним, усадил его рядом с собой в лодку, шепнул ему на ухо пару слов, которые явно были поняты, и, бесшумно заскользив по воде, исчез в темноте.

Спустя полчаса Кола-Кола вернулся.

— Ну что? — в один голос спросили мы.

— Ну что, он взят под стражу, поскольку намеревался убить министра.

До чего же, согласитесь, любопытна страна, где люди, замышляющие заговоры, отдают приказ об аресте осведомителей, которые за ними шпионят!

XXI

ИЗГНАНИЕ «ЭММЫ»

Порт Пишотты, 5 сентября.

Утром 3 сентября папский нунций, один из главных движителей реакции, явился к Либорио Романо, чья отставка еще не была принята.

Он пришел сообщить ему, что в Беневенто начались сильные беспорядки, и попросить у него солдат для их подавления.

В ответ Либорио Романо рассмеялся.

— Монсиньор, — сказал он, — в настоящее время наши солдаты не желают более сражаться за нас, и потому я очень сомневаюсь, что, не желая более сражаться за нас, они захотят сражаться за папу.

— Но тогда, — в полнейшей растерянности спросил нунций, — что, по-вашему, должен делать Его Святейшество?

— Его Святейшество сделает то, что сейчас делает король Франциск, он смирится с потерей своей светской власти, но, будучи удачливее короля Франциска, сохранит за собой прекрасное наследие пап, доставшееся им от Иисуса Христа: свою духовную власть.

— Это и есть ваш ответ?

— Да, и вполне откровенный.

— Ну а что в таких обстоятельствах следует делать мне?

— Только одно.

— Что именно?

— Вам следует благословить трех человек.

— И кого же?

— Короля Виктора Эммануила, генерала Гарибальди и вашего покорного слугу Либорио Романо.

Вне себя от ярости, нунций вышел из комнаты, бормоча слова, весьма непохожие на благословение.

В понедельник волнение в городе возобновилось, причем ровно с того уровня, какого оно достигло к субботе.

Министры, явившиеся в королевский дворец в одиннадцать часов утра, оставались там до пяти часов дня.

В половине седьмого вечера, когда наш обед подходил к концу, к «Эмме» причалила вооруженная пушкой лодка.

Старший флотский офицер потребовал вызвать капитана Бограна.

Капитан Богран отправился на борт «Протиса» завтракать и еще не возвратился. Его завтрак явно превратился в поздний обед.

Я попросил Муратори ответить, что капитана Бограна на борту «Эммы» нет.

— Тогда позовите помощника капитана, — потребовал морской офицер.

— Вам не повезло, — заявил ему Муратори, — помощник капитана находится в Марселе.

Я подошел к ним и, обращаясь к офицеру, сказал:

— Поскольку капитан и его помощник отсутствуют, соблаговолите сказать мне, что привело вас сюда, сударь. Я фрахтователь шхуны и одновременно ее владелец.

— У меня приказ переговорить с кем-нибудь из команды судна, а не с его фрахтователем или владельцем.

— Тогда, Подиматас, дружище, подойдите-ка сюда и со всем вниманием выслушайте то, что скажет вам этот господин.

Произнеся эти слова, я вместе с Муратори вернулся к столу, чтобы закончить наш обед.

Побеседовав несколько минут с Подиматасом, неаполитанский офицер вернулся в свою лодку, и она быстро уплыла.

— Ну что, Подиматас, — спросил я, — нам следует покинуть рейд Неаполя, не так ли?

— Именно так.

— И когда?

— Прямо сейчас.

— Ну нет, прямо сейчас — это чересчур скоро; мы не можем оставить здесь нашего капитана, он будет тревожиться о нас.

— Приказ ясный.

— А что они могут сделать нам дурного, Подиматас?

— Начать стрелять в нас.

— Всего-то? Ну, это не особенно страшно: они стреляют так скверно, что промахнутся; вспомните Милаццо, черт побери!

Довод явно показался Подиматасу убедительным, ибо он вернулся к столу и взял в руки свою недопитую чашку кофе.

В ту минуту, когда он сделал последний глоток, на борт шхуны поднялся Коццолонго.

— Ну что, — спросил он, — вы уже получили приказ покинуть рейд?

— Да; но расскажите, что этому предшествовало.

В ответ Коццолонго сообщил то, о чем я уже поведал читателям.

В полдень король вызвал к себе г-на Бренье и заявил ему, что я ответствен за все беспорядки, случившиеся в Неаполе за последние восемь или десять дней; что до моего приезда в Неаполь здесь царило спокойствие и что после моего отъезда оно возвратится в город.

Господин Бренье, естественно, был одного мнения с его величеством и от имени правительства, которое он представлял, выразил свое полное согласие с тем, чтобы заставить меня покинуть рейд.

При этом г-н Бренье решил не лишать меня удовольствия от этой приятной неожиданности.

Любой другой на его месте предупредил бы меня, что не в силах воспрепятствовать моему принудительному отъезду, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства и личную войну, которую я веду против его величества Франциска II.

Господин Бренье ничего подобного не сделал.

Возвратившись вместе с Гарибальди в Неаполь, я буду иметь честь нанести г-ну Бренье короткий благодарственный визит.

Капитан Богран вернулся на шхуну лишь в десять часов вечера, и потому у нас было достаточно времени, чтобы узнать о происходящем в Неаполе.

В городе царило всеобщее волнение.

Повсюду развесили плакаты, на которых были начертаны слова:

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВИКТОР ЭММАНУИЛ!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГАРИБАЛЬДИ!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЕДИНАЯ ИТАЛИЯ!»

Национальные гвардейцы хотели сорвать эти плакаты, однако народ был против.

Офицер разорвал один из них кончиком сабли, и в ответ какой-то простолюдин убил его ударом дубинки. Это привело к столкновению, в ходе которого национальная гвардия была оттеснена.

Даже до рейда доносились крики лаццарони и барабанный бой.

Вот в этот момент мы и снялись с якоря, назначив всем нашим друзьям встречу в Кастелламмаре.

Перед нашим отъездом на борту у нас находились два журналиста. Так что на другой день в газетах должен был подняться настоящий шабаш. На протяжении целой недели «Эмма» являла собой огромную кухню, куда стекались все новости, где сочинялись все воззвания.

Мы отплыли в Кастелламмаре при полнейшем штиле и к двум часам ночи проделали всего лишь одну милю. Штиль длился всю ночь; на следующий день, в полдень, мы уже были в Кастелламмаре.

«Эмма» была настолько хорошо известна на всем побережье как завзятая гарибальдийка, что стоило нам бросить якорь, и тотчас начались визиты.

Впрочем, все эти визиты имели одну и ту же цель, и, высказывая свои помыслы, каждый посетитель сводил дело к вопросу:

— У вас есть оружие?

Оружия у меня больше не было.

В разгар этих визитов к шхуне причалила лодка, в которой находился офицер военно-морского флота.

Офицер заявил, что ему необходимо переговорить с капитаном. Капитан поднялся на палубу.

— Капитан, судну «Эмма» запрещено останавливаться у побережья Неаполя, — на довольно сносном французском языке произнес офицер.

— Сударь, — спросил я офицера, — не могли бы вы сказать мне, докуда в настоящее время простирается побережье Неаполя?

Офицер прикусил язык.

— Вы поняли, капитан? — промолвил он.

— Да, сударь; но у меня нет возможности сняться с якоря сию же минуту.

— Почему?

— Потому что мои судовые документы находятся у консула.

— Немедленно пошлите за ними.

— Сударь, — вновь обратился я к офицеру, — позвольте задать вам еще один вопрос; этим вечером меня одолевает сильное любопытство, что вполне естественно, когда покидаешь страну.

— Говорите.

— Кому принадлежит тот прелестный маленький куттер, что покачивается в полумиле от нас на рейде?

— Королю, сударь.

— Вы ошибаетесь: он принадлежит мне.

— Как это вам?

— Да, мне, и в доказательство я заберу его, когда вернусь.

Офицер молча удалился.

Капитан Богран спустился в ялик и направился к берегу.

Между тем у начальника порта случилась неприятность: секретарь консула положил судовые документы «Эммы» в ящик, запер ящик на ключ, положил ключ в карман и ушел неизвестно куда.

Так что возможности отплыть у нас не было.

Две вооруженные пушками лодки, в каждой из которой находилось по два десятка солдат, встали по обе стороны «Эммы».

Однако это не помешало Кастелламмаре, узнавшем о моем прибытии, озариться иллюминацией, напоминавшей ту, что устроили в мою честь в Салерно. Эта иллюминация напугала коменданта гарнизона, ибо дух его не особенно укрепляли имевшиеся в крепости пушки.

На рассвете он прислал нам следующее послание:

«Castellammare, 3 settembre 1860,

alle tre dopo la mezzanotte.

COMANDO SUPERIORE

DEL DIPARTIMENTO MARITTIMO.

Il comandante la goletta l’Emma farà vela immediatamente e rimarrà al largo; domattina il solo capitano andrà a riceversi a terra le carte, e colla maggior sollecitudine partirà».[29]

Пожалуй, скоро вы увидите, что это я сбросил с трона неаполитанского короля, а заодно сделался Америго Веспуччи эпохи Гарибальди!

Лишь в девять часов утра, как если бы ему была дана команда разозлить главнокомандующего морским округом, секретарь консула вернулся. Двумя часами ранее в Авеллино отправился гонец, имея при себе одну из охранных грамот, которые выдал мне Гарибальди. Эта охранная грамота должна была помочь ему поднять восстание в Авеллино и учредить там временное правительство. В десять часов вернулся с нашими судовыми документами капитан, и мы снялись с якоря. Весь день и всю следующую ночь продолжался штиль, и нам с трудом удалось преодолеть Салернский залив.

Пятого сентября, в полдень, оказавшись напротив селения Пишотта, мы легли в дрейф, намереваясь дождаться какого-нибудь рыбацкого судна и получить от него сведения о местонахождении Гарибальди.

Хозяин судна сообщил нам последние известия, согласно которым в Сапри произошла высадка и Гарибальди прибыл в Козенцу. Пока мы разговаривали со шкипером, нас заметили жители Пишотты; тотчас же от берега отчалила лодка, нагруженная людьми, и двинулась в нашу сторону. Все эти люди жаждали новостей; мы поделились с ними самыми свежими известиями и сказали им, что в Неаполе все ждут Гарибальди и его появление там будет встречено с восторгом.

Сами они пока ничего не осмеливались делать у себя на побережье, но, стоило им услышать подобные новости и, главное, понять, кто эти новости им сообщил, принялись так радостно кричать: «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует единая Италия!», что я счел момент подходящим для того, чтобы сбыть красные рубашки, которые по моему заданию шили на борту «Эммы» и которые так сильно привлекали внимание его величества Франциска II.

Попутно заметим, что добровольная подписка принесла около тысячи дукатов, и это существенно помогало мне во время моего пребывания в Неаполитанском заливе материально поддерживать тех из наших агентов, которых мы рассылали во все стороны провозглашать революцию, позволяло оказывать денежную помощь тем из наших друзей, которые находились в бегах, равно как бесплатно раздавать оружие и оплачивать пошив красных рубашек.

Я говорю «пошив», поскольку материал для них многие люди предоставляли даром; к примеру, один-единственный человек пожертвовал столько ткани, что ее хватило для изготовления четырехсот рубашек. Замечательнее всего, что эти превосходные патриоты требовали и требуют по сей день, чтобы я сохранял их имена в секрете. Если бы мне пришлось ограничиться своими собственными денежными средствами, я не смог бы сделать и половины того, что сделал.

Жители Пишотты, не ожидавшие подобной щедрости, от восторга перешли к исступлению. Не имея возможности смотреться в зеркало, все разглядывали друг друга, издавая при этом радостные вопли.

При виде того, что творилось в море, и ровным счетом ничего не понимая в этом переодевании, прочие люди на берегу набились в две другие лодки и на веслах направились в нашу сторону. Новоприбывшие, в свой черед, получили причитающуюся им долю красных рубашек и присоединили свои ликующие крики к тем, что издавали их товарищи. Один из них, молодой парень лет восемнадцати или двадцати, явно испытывая вдохновение, попросил у меня перо, чернила и бумагу и прямо на месте сочинил воззвание, на которое, признаться, я полагал его неспособным и которое было немедленно зачитано и встречено аплодисментами.

Всех пересчитали: набралось около полусотни человек. Было решено, что такого количества людей хватит, чтобы поднять восстание в Чиленто.

Муратори, охваченный общим воодушевлением, заявил, что он расстается со мной и принимает на себя командование этими пятьюдесятью добровольцами. Я произвел его в капитаны, и назначение это было утверждено единогласно. Его заместителем я назначил автора воззвания. Каждому из них я дал по карабину и по двадцать пять патронов, после чего отряд отправился в путь. Муратори взял с собой триста или четыреста франков, оставив мне то, что сохранилось в его изрядно похудевшем кошельке. Когда бедный малый поднялся на борт моей шхуны, он имел при себе триста луидоров, а осталось у него не более тысячи франков. Воодушевленный патриотическими чувствами, он щедрой рукой раздавал деньги.[30]

Я следил глазами за четырьмя лодками, чей вид нисколько не опровергал мнения г-на Деламарра, ибо казалось, будто они действительно заполнены флибустьерами. Наконец, лодки причалили к берегу, и спустя минуту Муратори и его бойцы скрылись в горах.

* * *

Тем временем подул бодрый северо-восточный ветерок, и мы при полном бакштаге двинулись в сторону Мессины; все паруса на шхуне были распущены, даже топсели. Я надеялся получить в Мессине достоверные известия и с помощью либо «Ферруччо», либо «Франклина» присоединиться к генералу.

На другой день, после полудня, мы прибыли в Мессину, но ни Орригони, ни Орландини там не оказалось. Единственным судном, находившимся на рейде, был «Орегон».

Я распорядился сообщить капитану «Орегона» о своем прибытии и попросить его поделиться со мной новостями, как только он будет располагать ими. Капитан ответил согласием, но пока у него не было никаких указаний, кроме как не покидать якорной стоянки и дожидаться приказов.

* * *

Занявшись приобретенным мною оружием, которое хранилось на таможне, я приказал перенести его на борт «Эммы», причем выполнить эту работу как можно быстрее, ибо был убежден, что мне придется уехать с минуты на минуту.

Восьмого сентября, около четырех часов утра, сквозь крышку люка я услышал, что с палубы меня кто-то зовет. Я поинтересовался, чего от меня нужно.

— Гарибальди, — ответили мне, и я узнал голос капитана «Орегона», — вступил в Неаполь.

При этом известии я вскочил с дивана, где прикорнул к подушке, и бегом поднялся на палубу.

Однако капитан, хотя и подтвердив эту новость, не мог сообщить мне никаких иных подробностей, кроме тех, что доставил телеграф, а этот аппарат, как известно, весьма скуп на объяснения.

Расскажем прямо сейчас о событиях, которые происходили в Неаполе после моего отъезда оттуда, то есть с вечера 3 сентября.

XXII

ОТЪЕЗД КОРОЛЯ ФРАНЦИСКА II

После того как королю подали прошение, в котором ему посоветовали покинуть Неаполь, он принимал лишь Пьянелля, Искителлу, Кутрофьяно и флотского офицера Капечелатро.

Утром 4 сентября он согласился с предложением Ливорно Романо не вести боевых действий в окрестностях Неаполя и, в любом случае, сберечь город.

Вечером 4 сентября он принял решение покинуть Неаполь.

Пятого сентября он занимался приготовлениями к отъезду, повидался с послами Испании и Франции, принял генералов и, спокойный и сдержанный, переговорил с ними.

В тот же день министру Спинелли было поручено написать прощальное обращение короля, адресованное неаполитанскому народу. Спинелли кинулся к Либорио Романо и стал умолять коллегу, чтобы тот сделал это вместе него; впрочем, сделать это было нетрудно: в предвидении отъезда короля его прощальное обращение было написано заранее.[31]

Вечером 5 сентября Спинелли предъявил королю готовое воззвание. Франциск II начал читать его, однако уже после первого абзаца остановился и произнес:

— Это воззвание написали не вы, Спинелли; его написал Либорио Романо. Я узнаю его стиль.

И добавил:

— Хорошо пишет, если захочет!

Затем он поставил под воззванием свою подпись и приказал Спинелли напечатать его.

Вот это воззвание; для наших французских читателей мы приводим его на итальянском языке, чтобы у них самих была возможность судить о стиле Либорио Романо.

«Proclama reale.

Fra i doveri prescritti ai re, quelli dei giorni di sventura sono i più grandi e solenni, ed io intendo di compierli con rassegnazione, scevra di debolezza, con animo sereno e fiducioso, quale si addice al discendente di tanti monarchi.

A tale effeto, rivolgo ancora una volta la mia voce al popolo del mio regno, da cui mi allontano con dolore di non aver potuto sacrificare la mia vita per la sua felicità e la sua gloria.

Una guerra ingiusta e contro la ragione delle genti ha invaso i miei Stati, nonostante che io fossi in pace con tutte le potenze europee.

I mutati ordini governativi, la mia adesione ai grandi principii nazionali non valsero ad allontanarla, chè anzi la necessità di difendere la integrità dello Stato, trascinò seco avvenimenti che ho sempre deplorati.

Ond’io solennemente protesto contro tale invasione, e ne faccio appello alla giustizia di tutte le nazioni incivilite.

Il corpo diplomatico, residente presso la mia persona, seppe fin d’allora da quali sentimenti era compreso l’animo mio verso questa illustre metropoli del regno.

Salvare dalle rovine e dalla guerra i suoi abitanti e le loro proprietà, gli edifìzji, i monumenti, gli stabilimenti pubblici, le collezioni d’arte, e tutto quello che forma il patrimonio della sua civiltà e della sua grandezza, e che appartenendo alle generazioni future è superiore alle passioni di un tempo.

Questa parola è giunta l’ora di profferirla.

La guerra si avvicina alle mura della città, e con dolore ineffabile io mi allontano con una parte della mia armata, trasportandomi, laddove la difesa dei miei diritti mi chiama.

L’altra parte di questa nobile armata resta per contribuire alla inviolabilità ed incolumità della capitale, che come un palladio sacro raccomando al Ministero, al Sindaco, ed al Comandante della Guardia Nazionale.

La prova che chiedo all’onore ed al civismo di essi è di risparmiare a questa patria carissima gli orrori dei disordini interni e i disastri della guerra vicina, al qual uopo concedo loro tutte le necessarie e più estese facoltà di reggimento.

Discendente di una dinastia, che per 126 anni regnò in queste contrade continentali, i miei affetti son qui.

Io sono napoletano, e non potrei senza grave rammarico dirigere parole di addio ai miei amatissimi sudditi.

Qualunque sia il mio destino, prospero od avverso, serberò per essi forti ed amorevoli rimembranze.

Raccomando loro la concordia, la pace, i doveri di cittadini, che uno smodato zelo per la mia sorte, non diventi face di turbolenze.

Quando alla giustizia di Dio piacerà restituirmi ai trono dei miei maggiori, quello che imploro è di rivedere i miei popoli concordi, forti e felici.

Napoli, 5 settembre 1860.

Francesco»[32].

Утром 6 сентября король подписал целый ряд указов; в два часа пополудни от принял министров и простился с ними, заявив следующее:

— Господа, мне приходится уехать, но я уезжаю спокойным, ибо падение мое происходит не вследствие совершенных мною ошибок, а по велению Провидения. И какова бы ни была моя участь, я мужественно снесу ее. Лишь одно обстоятельство разрывает мне душу, и состоит оно в том, что Неаполь без боя отступился от дела своего короля. Благодарю вас за все, что вы сделали для страны и для меня.

За этим последовала церемония целования королевской руки.

Около четырех часов пополудни король покинул дворец и, миновав внутреннюю гавань, вышел к морю; его сопровождали господа Де Мартино, Капечелатро и Карафа.

Он поднялся на борт судна «Саетта», которым командовал капитан Крискуоло, старый моряк, пользовавшийся доверием короля Фердинанда II.

В шесть часов вечера судно отчалило, увозя в Гаэту последнего правившего потомка Генриха IV и Людовика Святого.

XXIII

ГАРИБАЛЬДИ В НЕАПОЛЕ

Вечером 6 сентября стало известно о прибытии Гарибальди в Салерно.

Король, покидая Неаполь, поручил своим министрам поддерживать в городе общественное спокойствие. Министры, горевшие желанием исполнить возложенную на них обязанность, собрались около девяти часов вечера у Спинелли, своего председателя, и приняли решение послать к Гарибальди мэра Неаполя, князя ди Алессандрия, и генерала де Соже, дабы провести с ним переговоры о его вступлении в столицу.

Кроме того, было решено отправить вперед них адвоката Эмилио Чивиту, чей брат состоял в армии Гарибальди, а сам он был близким другом Либорио Романо.

Коццолонго, только что произведенного в чин комиссара полиции, придали Эмилио Чивите в качестве помощника.

Было условлено, что на другой день, рано утром, все соберутся в своем обычном зале заседаний и там примут итоговые решения.

На другой день, в шесть часов утра, на встречу явились Либорио Романо, Ландзилли и директора Де Чезаре, Карафа, Джакки и Миралья.

Появления Спинелли, Де Мартино и Пьянелля так и не дождались.

Собравшиеся министры решили, что к Гарибальди необходимо обратиться с приветственным словом. В ответ Либорио Романо предъявил коллегам текст приветственного обращения, написанный им собственноручно.

Одобрили его все, но подписали лишь Либорио Романо, Де Чезаре и Джакки. Вот это обращение:

«Генерал!

Вы видите перед собой кабинет министров, получивший властные полномочия от короля Франциска II. Мы приняли их как жертву, приносимую отечеству; мы приняли их в трудный час, когда мысль о единстве Италии под скипетром Виктора Эммануила, мысль, уже давно воодушевляющая неаполитанцев, поддерживаемая Вашим мечом и ставшая явью на Сицилии, сделалась неодолимой силой; когда всякое доверие между правительством и народом оказалось разрушено; когда благодаря дарованным недавно конституционным свободам наружу вырвались застарелые обиды и сдерживаемая ненависть; когда вся страна всколыхнулась, страшась насильственных действий со стороны реакции; мы приняли властные полномочия в этих обстоятельствах, дабы поддерживать общественное спокойствие и уберечь государство от анархии и гражданской войны. Это было целью всех наших усилий. Страна поняла наши устремления и сумела правильно нас оценить. Мы никогда не испытывали недостатка в доверии со стороны наших сограждан, и это их деятельному рвению мы обязаны спокойствию, спасшему город, где враждуют между собой столько лагерей.

Генерал, все народонаселение королевства изъявило свою волю либо путем открытых вооруженных восстаний, либо посредством печатных изданий, либо с помощью иных явных доказательств. Оно тоже хочет стать частью великого итальянского отечества под конституционным скипетром Виктора Эммануила. Вы, генерал, являетесь высшим воплощением этой думы, и потому на Вас обращены все взоры, на Вас зиждутся все надежды. Ну а мы, хранители властных полномочий и одновременно итальянские граждане, передаем эти полномочия в Ваши руки, питая уверенность, что Вы употребите их достойным образом и сумеете направить страну к благородной цели, намеченной Вами, цели, начертанной на Ваших знаменах и во всех сердцах: “Италия и Виктор Эммануил”.

Неаполь, 7 сентября 1860 года».

Вернемся, однако, к князю ди Алессандрия и генералу де Соже, которых совет министров послал в Салерно.

Два первых посланца, Эмилио Чивита и Коццолонго, застали Гарибальди уже осведомленным о событиях в Неаполе.

Он находился во дворце Интендантства, единственном здании в Салерно, которое, напомню, не было иллюминировано в тот вечер, когда моя шхуна остановилась в порту этого города.

Генерал принял их, поговорил с ними об отъезде короля, об обстановке в Неаполе и отправил дону Ливорно Романо, министру внутренних дел и полиции, следующую телеграмму:

«ITALIA Е VITTORIO EMMANUELE.

Al popolo di Napoli.

Appena qui giunga il Sindaco e il Comandante della guardia nationale di Napoli ehe attendo, io verro fra voi.

In questo solenne momento vi raccomando l’ordine e la tranquillità, che si addicono alla dignità di un popolo, il quale rientra deciso nella padronanza dei proprii diritti,

Salerno, 7 seti, ore 6 ½ antimeridiane.

Il Dittatore delle Due Sicilie,

G.Garibaldi»[33]

Либорио Романо ответил ему следующей депешей:

«All’invitissimo Generale Garibaldi, Dittatore delle Due Sicilie,

Liborio Romano, ministro dell’interno e della polizia.

Colla massima impatienza, Napoli attende il suo arrivo per salutarlo Redentore dell’Italia, e deporre nelle sue mani i poteri dello Stato e dei proprii destini.

In questa aspettativa io starò saldo a tutela dell’ordine e della tranquillità publica.

La sua voce, già da me resa nota al popolo, è il più gran pegno del successo di tali assunti.

Mi attendo gli ulteriori ordini suoi, e sono con illimitato rispetto,

Napoli, 7 di settembre 1860,

Liborio Romano».[34]

Гарибальди не стал посылать распоряжений в Неаполь, рассудив, что лучше будет доставить их туда самому. Около половины одиннадцатого утра он сел в вагон поезда, взяв с собой десяток своих офицеров, членов прибывшей к нему депутации и несколько офицеров национальной гвардии.

В полдень поезд прибыл на железнодорожный вокзал. Вместе с Либорио Романо генерала встречали там Джакки и Де Чезаро; Либорио Романо произнес приветственную речь, которую мы привели выше. Гарибальди протянул ему руку и поблагодарил его за спасение страны. Это были собственные слова диктатора, и они заключали в себе чистую правду.

Если кровь не пролилась у городских ворот Неаполя и на его улицах, то именно дону Либорио Романо был обязан этим Неаполь.

У дверей вокзала стояли в ожидании кареты; та, в которую сел Гарибальди, заняла место во главе колонны и покатила в сторону Неаполя.

Крепости все еще охранялись королевскими войсками. С приближением генерала начались некоторые враждебные поползновения среди артиллеристов. Увидев это, Гарибальди встал во весь рост в своей карете, скрестил руки на груди и взглянул артиллеристам прямо в лицо. Артиллеристы отдали ему честь. У Гран Гуардии офицер дал приказ открыть огонь, но солдаты отказались стрелять.

Как это заведено у всех королей, всех принцев и всех завоевателей, торжественно вступающих в Неаполь, Гарибальди прежде всего отправился в архиепископство.

Фра Джованни отслужил мессу, возблагодарив Господа. По завершении благодарственного молебна Гарибальди пригласил Либорио Романо сесть вместе с ним в карету, и кортеж направился к Паллацо д’Ангри, где в свое время жили Шампионне и Массена.

Прибыв в Палаццо д’Ангри, генерал предоставил первые три этажа своим адъютантам, своему штабу и своим секретарям, а сам расположился в мансардах.

По пути, от морской крепости до архиепископства и от архиепископства до Палаццо д’Ангри, за Гарибальди следовало все население Неаполя.

Один нескончаемый крик, складывавшийся из голосов почти пятисот тысяч неаполитанцев, раздавался вокруг и, проникая во все открытые окна, возносился к небу; то был гимн мести Франциску II, то был хор, восхваляющий освободителя: «Да здравствует Гарибальди!»

Гарибальди пришлось появиться у окна. Крики усилились; в воздух стали взлетать шляпы и букеты. Во всех окнах, обращенных в сторону Палаццо д’Ангри, женщины размахивали платками и высовывались наружу, рискуя свалиться на мостовую. Революция свершилась, и, как я и обещал Гарибальди, она не стоила ни единой капли крови!

Вот об этом триумфальном вступлении, устами капитана «Орегона», и сообщил мне утром 8 сентября телеграф.

ЭПИЛОГ

Палаццо Кьятамоне, 15 ноября 1860 года.

Я тотчас же дал приказ сняться с якоря, но погрузка оружия затянулась, и в действительности лишь в полдень, подгоняемая свежим юго-юго-западным ветром, яхта сдвинулась с места. За три четверти часа этот ветер вынес нас из Мессинского пролива.

Когда мы вышли в открытое море, ветер усилился, небо затянулось облаками и загрохотал гром. Капитан приказал взять один риф, затем два, а потом и вовсе убрать фок.

Всю ночь ветер дул с такой силой, что положение было довольно небезопасным. Если бы буря гнала нашу шхуну в направлении Неаполя, это могло бы служить для меня утешением; однако она швыряла нас из стороны в сторону в треугольнике, заключенном между побережьем Сицилии, побережьем Калабрии и островом Стромболи.

Два дня мы оставались в виду Стромболи. За эти два дня «Эмма» проделала не более шести миль; наконец, на третью ночь после нашего отплытия, поднялся свежий ветер, и мало-помалу, миля за милю, она стала идти со скоростью от четырех до пяти узлов.

Днем 12 сентября мы подошли к Капри на расстояние не более двух кабельтовых, однако попали там в мертвый штиль, удерживавший нас между гротом Арно и мысом Кампанелла. Меня уже стало охватывать отчаяние при виде того, что наступает вечер, не принося с собой ни единого дуновения ветерка, как вдруг вдали я разглядел следовавшее вдоль побережья Сорренто судно, и наш капитан распознал в нем пароход «Пифей». Мы подали ему позывные сигналы, и он двинулся в нашу сторону.

Он направлялся за войсками в Сапри, но в то же самое время имел приказ предоставить себя в мое распоряжение, если по пути встретится со мной. Странное дело! Это был один из пароходов, зафрахтованных у компании «Альтарас» королем Франциском II. Командовал им капитан Фачи.

Я с признательностью согласился на буксирование, которое капитану было поручено предложить мне от имени диктатора. Канат, переброшенный нами на борт «Пифея», привязали к его корме; пароход поддал пару, помог нам преодолеть за полтора часа водное пространство, простирающееся от Капри до Неаполя, а затем, оставив нас среди кораблей французского и английского флотов и прощальным приветом ответив на нашу благодарность, повернул на другой галс, взял курс на Капри и скрылся в темноте.

Было около девяти часов вечера. Между тем на море началось сильное волнение; мы покинули рейд и встали на якорь у самого мола.

На другой день, проснувшись, я обнаружил, что на палубе меня ждет Муратори с телеграммой в руке. Дело в том, что Гарибальди дал приказ доложить ему о появлении «Эммы», как только она будет замечена, и накануне вечером генералу была отправлена следующая телеграмма, переданная им Муратори:

«Со стороны Капри идет паровое судно “Пифей”, буксируя французскую яхту, предположительно “Эмму”».

Муратори пытался отыскать нас в тот же вечер, но не смог найти. С утра он возобновил поиски, и на сей раз ему повезло больше.

Гарибальди ждал меня с момента моего приезда. Само собой разумеется, Либорио Романо тоже меня ждал. По пути я зашел за ним. Дон Либорио Романо все еще пребывал в пылу победы; он тут же повел меня в Палаццо д’Ангри.

Генерала мы застали на четвертом этаже, в мансарде, что было для него привычно.

— А, вот и ты! — воскликнул он, завидев меня. — По правде сказать, ты заставил себя ждать!

Впервые генерал обратился ко мне на «ты». Я бросился в его объятия, плача от радости.

— Ну что ж, — промолвил генерал, — не будем терять времени. Дон Либорио, распорядитесь насчет раскопок и разрешения на охоту.

Напомню, что это были две милости, о которых я просил. Однако генерал предоставил мне то, чего я не просил, а именно руководство раскопками. Дону Либорио Романо было поручено подписать уже на другой день приказ о назначении меня директором музеев и раскопок.

— Ну а теперь, — промолвил Гарибальди, — проводите Дюма в его дворец. Ты же догадываешься, не правда ли, что я сдержал слово, данное тебе в Палермо? Однако я выбрал для тебя нечто получше покоев в королевском дворце, откуда ты рано или поздно вынужден был бы съехать. Я выбрал для тебя небольшой дворец, где ты сможешь оставаться столько, сколько пожелаешь.

Я поблагодарил генерала и поинтересовался у него:

— А во дворце предупреждены о моем появлении?

— Да; впрочем, завтра я пришлю тебе через посредство Каттабени разрешение, составленное по всем правилам.

Напоследок мы с генералом еще раз обнялись, а затем расстались.

Дон Либорио был настолько любезен, что лично проводил меня во дворец Кьятамоне и поселил там.

В гостиницу Крочелле, находящуюся по другую сторону улицы, поступило распоряжение ежедневно доставлять мне обед и ужин, пока я не обживусь во дворце.

Это дало кое-кому повод думать, что я кормился за счет городских властей. Однако городским властям не пришла в голову мысль предложить мне это подаяние, и, следственно, у меня не было нужды отказываться от него.

По прошествии недели выяснилось, что я должен гостинице Крочелле тысячу франков. Я решил, что с меня хватит, заплатил тысячу франков и послал за поваром с «Эммы».

Вокруг этой тысячи франков, потраченной за одну неделю, было поднято много шуму. Добрые души утверждали, что Неаполь кормил меня и что я, всегда пьющий лишь воду, разорил Неаполь своими попойками!

Гарибальди доложили, что я расходую пятьдесят пиастров в день и за столом у меня постоянно собирается по двадцать человек.

В ответ Гарибальди сказал своим мелодичным голосом лишь следующее:

— Если за столом у Дюма собирается по двадцать человек, я могу быть уверенным по крайне мере в том, что это двадцать моих друзей.

Господин Н***, желавший заполучить должность директора раскопок и музеев и, вероятно, не знавший, что, помимо почета, пост этот ровным счетом ничего не приносит, обратился к Гарибальди с жалобой против меня.

Гарибальди переслал эту жалобу мне.

Генералу сказали, что я дважды охотился в Капо ди Монте, привез оттуда целую телегу дичи и убивал там всех пернатых подряд, в том числе курочек и цыплят. На что он ответил:

— Дюма — охотник… И я точно уверен, что он убивал лишь петухов.

На другой день после того, как я обосновался во дворце Кьятамоне, генерал, исполняя свое обещание, прислал мне мой договор найма, составленный по всем правилам. Документ содержал следующее:

«Неаполь, 14 сентября 1860 года.

Господину Дюма разрешено в качестве директора раскопок и музеев занимать в течение года дворец Кьятамоне.

Дж. ГАРИБАЛЬДИ».

Это решение вызвало страшный скандал в Неаполе. Газеты подняли крик; одна из них бросила мне упрек, что национальная гвардия охраняет меня, словно короля. Когда Гарибальди предоставил мне в королевском дворце в Палермо покои вице-короля Кастельчикалы, Палермо рукоплескал этому решению, а городские власти единодушно провозгласили меня гражданином Палермо. Правда, я совершенно ничего не сделал для Палермо, поскольку прибыл в этот город, когда все уже было кончено, тогда как, напротив, ради Неаполя я рисковал собственной жизнью.

Тем не менее да храни Господь город Неаполь! И да будет мне дано сделать здесь все то доброе, о чем я мечтаю и ради осуществления чего готов снова, если потребуется, рискнуть своей жизнью.

ПАПА ПЕРЕД ЛИЦОМ ЕВАНГЕЛИЙ, ИСТОРИИ И ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РАЗУМА

I

ПИСЬМО Г-НУ ВИКОНТУ ДЕ ЛА ГЕРОННЬЕРУ ОТ МОНСЕНЬОРА ЕПИСКОПА ОРЛЕАНСКОГО

Господин виконт!

Я только что прочел ваше новое сочинение «Франция, Рим и Италия» и испытываю глубокую печаль при виде того, какое дело вы поддерживаете. И более всего удручает меня мысль не о вашем даровании, не о вашем характере, а о занимаемой вами должности.

Вы директор ведомства по делам печати и пишете с разрешения и, стало быть, с согласия министра внутренних дел.

До сего времени покров, наброшенный на анонимные брошюры, которые предшествовали вашей, заставлял нас строить догадки, догадки грустные, но бездоказательные. Сегодня у нас есть уверенность в том, что само правительство дает вам позволение на это, что само правительство полагает правильным, чтобы донос на верховного понтифика, и без того уже обремененного бедами, адресовал общественному мнению государственный советник.

Правда, и тут я отдаю вам должное, вы, впутывая свое имя в этот спор, тем самым ручаетесь нам, что у директора ведомства по делам печати хватит честности предоставить всю необходимую свободу действий противникам писателя.

И я с полнейшей уверенностью буду пользоваться этой свободой. К тому же время говорить обиняками прошло; настал час все называть своими именами и срывать все завесы, какие еще скрывают истину и прячут ее.

1

Положение, в которое вы ставите епископов, сударь, мучительно вдвойне.

К нашему сожалению, мы вынуждены следовать вашим путем, прибегая к той форме полемики, какая вызывает у нас глубокую неприязнь, — к брошюре, убогой находке самой пошлой политической литературы, предназначенной для публики, у которой нет ни терпения читать, ни мужества спорить лицом к лицу, ни желания глубоко вникать в спорные вопросы. Мы вынуждены говорить о нашем понтифике, нашем отце, не как епископы, не как сыновья, а как журналисты, в расчете на газеты. Однако делать это необходимо, ибо наш долг заставляет нас не пренебрегать душами тех, кто читает ваши сочинения, и не предавать дела того, на кого вы нападаете.

Однако это еще не все; по вашим словам, вы пишете, чтобы «просветить страну», «уточнить обязанности» и воздать «каждому то, что ему причитается». И тем не менее, поднимая, как вы говорите, «самую важную и самую опасную проблему нашего времени» и выдвигая против нас столь серьезные обвинения, вы, сударь, излагаете историю вопроса так, что она оказывается удивительно неполной, как, впрочем, и те документы, на каких она зиждется. Я имею в виду сборник депеш, относящихся к итальянским делам и предоставленных правительством Сенату и Законодательному корпусу…

Вы утверждаете, что мы нападаем на правительство нашей страны, что мы являемся его врагами, что мы стоим на стороне иноземного правителя и приносим ему в жертву все.

Но, бросая нам подобное обвинение, сами вы, господин государственный советник, позвольте мне сказать вам это, забываете об одном законе вашей страны. Во Франции есть некий закон, некое достойное уважения установление, дело рук основателя династии наполеонидов, действующий поныне закон, порожденный требованиями времени и переживший уже столько революций, а именно Конкордат. Так вот, в силу Конкордата у епископов есть два повелителя: один — светский государь, властитель их страны; другой — духовный начальник, высший толкователь их веры.

Именно Конкордат дает главе государства право приискивать нас и представлять главе Церкви, который один вправе вводить нас в должность. Стало быть, Конкордат предусматривает, что, помимо государя, который есть у нас в Париже, другого государя мы имеем в Вечном городе, и согласовывает наши обязанности по отношению к ним обоим. Никогда мы не изменяли им и никогда не изменим; мы граждане, преданные отечеству, и одновременно священники, преданные Церкви.

И вот теперь глава Церкви несчастен: он побежден, он унижен, ему угрожают; меч Франции не защищает его более от нападений со стороны недостойных союзников.

Так неужели все наши заботы, наши чаяния, наши молитвы, наши усилия не должны быть нацелены на того, кто слаб и находится в опасности?

Вы говорите, сударь, что некая партия влияет на папу и епископов и управляет ими и что из этого и проистекает все зло. Позвольте мне в связи с этим призвать вас высказываться яснее.

Весьма удобно и привычно, когда речь идет о суверене, все совершаемое им добро приписывать лично ему, а все творимое им зло — его друзьям; разве вы не слышите, как изо дня в день это повторяют во Франции?

Выходит, во всех этих громадных, всеобщих манифестациях в пользу главы Церкви, внезапно вспыхнувших не только во Франции, но и во всех концах света — в Ирландии, в Англии, в Испании, в Бельгии, в Швейцарии, в Пруссии, в Баварии, во всей Германии, в Савойе, в самом Пьемонте и во всей Италии, и не только в Европе, но и в Америке, в Соединенных Штатах, в Мексике, в Бразилии — словом, повсюду, вам угодно видеть лишь происки какой-то партии!

Да разве мыслимо нанести всему епископату более глубокое и более нелепое оскорбление? И, если мне позволено задать вопрос на том языке, какого требует выдвинутое вами странное обвинение, неужели мы все простаки или лицемеры? Как?! О происходящем говорят французские епископы и епископы во всем мире, священники и верующие присоединяют свои голоса к нашему голосу, а вы не в состоянии подняться до понимания этого биения наших сердец, этого солидарного трепета католических душ и того, что один ирландский епископ так удачно назвал «естественным и благородным движением телесных членов, которые инстинктивно взметаются вверх, дабы защитить оказавшуюся под угрозой голову»?

Стало быть, вы забываете сказанное вами же, что этот вопрос «тревожит верования и будоражит самое насущное и самое сокровенное в человеческой природе»? И, как если бы мы были чужды этим «встревоженным верованиям» и безразличны к «самому насущному и самому сокровенному в человеческой природе», вам угодно видеть в нас лишь дураков и политические орудия!

Нет, сударь, все, что вы пытаетесь сказать по этому поводу, доказывает на самом деле лишь то, что великий римский вопрос обладает исключительным правом беспокоить совесть не только противников понтифика, но и его защитников.

Разве в 1848 и 1849 годах вы не замечали у католиков и даже у наших братьев-протестантов, прямо в Национальном собрании, те же требования и те же тревоги?

И что, в нынешний переломный момент, когда на виду у всех пьемонтский государь, наш союзник и наш должник, на протяжении двенадцати лет ведет ожесточенную войну против Церкви, насмехается над нами и нашими советами и грубейшим образом вторгается в Папское государство, мы должны были, по-вашему, закрыть на это глаза и изменить своему долгу?!

Как видно, вы осознаете все то удручающее, что таится для вас в подобном порицании католического духа. Однако, коль скоро у вас хватило мужества выступать против него, имейте все же мужество не оскорблять его. Нет, этот дух не на вашей стороне, он против вас. Вам следует смириться с этим; но в действительности вы оказались бы в сильнейшем заблуждении, если бы, затрагивая наши самые дорогие и самые святые чувства, по-прежнему рассчитывали бы на малодушие и пособничество нашего молчания.

Эта партия, говорите вы, «извлекала выгоду даже из милосердия, поставила на службу себе огромные сообщества, превратила возвышенные тексты Евангелия в пустые умствования на потребу собственному честолюбию, а из милосердия сделала ловушку для благородных душ» (стр. 15 и 16).

Что вы имеете в виду? Что означают эти намеки? Вы критикуете наши благотворительные общества, вы изображаете их отданными на откуп простофилям и предателям, дуракам и заправилам. Все эти бездоказательные обвинения вы позаимствовали у «Века». Дайте доказательства, приведите факты. Если там налицо нарушения, карайте их, но если там налицо благие деяния, уважайте их. Недостойно вас позволять бездоказательным подозрениям витать над добрыми делами. Не добавляйте к горестям бедняков печаль подозревать тех, кто помогает им.

Поймите же, сударь, нет и не может быть отдельной католической партии; католики есть во всех партиях: порой, когда их вера в опасности, они объединяются на короткое время, а затем по своему усмотрению расходятся по всем лагерям.

Среди католиков-мирян есть несколько особо преданных, особо известных; признательность со стороны Церкви и уважение со стороны общественного мнения в один голос называют двух из них: это г-н де Монталамбер и г-н де Фаллу.

Не принадлежа к одной и той же партии, оба они имели честь быть поставленными Провидением в такое положение, чтобы в переломные моменты служить своей стране и интересам религии; кроме того, в самых различных обстоятельствах, им довелось оказать нынешнему императору значительные услуги. Согласитесь, что именно их, главным образом, вы и обозначаете словами: «Но были люди, которые… и т. д.» (стр. 15).

Возможно, вас удивит, что я открыто называю имена; но меня удивляет, что вы этих имен не называете и, стремясь поддержать столь серьезное обвинение, ограничиваетесь туманными намеками.

Так что, эти люди, которых я называю, а вы не называете, равно как и все те, кто наряду с ними помещал свое имя на собственных сочинениях, написанных в ответ на ваши анонимные брошюры, и правда те, кто управлял римской курией и французским духовенством? Это они внушали ему дух противления всяким реформам?

У вас, сударь, плохая память или несчастливая рука. Если и есть достоверный факт, так заключается он в том, что эти люди, которым император обязан успехом Римской экспедиции, как раз и есть те, кто, с одной стороны, всегда требовал в Риме и Париже согласия между религией и свободой, а с другой стороны, на протяжении десяти лет обладал наименьшим влиянием не только на Святой престол, чрезвычайно невосприимчивый к любым влияниям, но и на французское духовенство. Да, и я повторяю — стыдясь за себя, хотя и боролся против этого рокового поветрия, — они остаются забытыми, непризнанными, почти отверженными и являются мишенью для нападок.

Между тем сложилась другая школа, пользовавшаяся всеми выгодами своей популярности среди католиков; ее успех был налицо, он унижал нас, но одновременно и изобличал вас. Так вот, эта школа целиком и полностью стояла на вашей стороне. Она посвящала вам все свои усилия и расточала хвалы, которые императорская власть не могла забыть, и это при том, что епископат не переставал оказывать императору знаки самого искреннего доверия; влияние этого течения было настолько велико, что, как вы помните, император смог триумфально пройти сквозь строй тех самых набожных бретонцев, над которыми так мило подшучивает в своих депешах герцог де Грамон.

Партия, о которой вы говорите, не только не выступала против реформ, но и всегда горячо добивалась их; она не только не руководила духовенством, но и была отвергнута им; и, напротив, та партия, которая не требовала реформ, искренне, целиком и полностью была вашей.

2

С началом войны в Италии складывается иная ситуация. В это время формируется огромная партия, по-настоящему огромная, ибо в нее входит вся Церковь Франции; в ней искренняя симпатия к Италии соединяется с горячим желанием видеть власть папы никем не нарушаемой. В этой партии состоят все кардиналы, все епископы, все священники, все католики, какие бы оттенки веры ни разделяли их, а также все сколько-нибудь достойные люди, поскольку все они понимают, до какой степени важно сохранять независимой главную духовную власть на земле и что для папы быть сувереном — это единственная возможность не быть подчиненным.

Все эти голоса, слившиеся с нашим голосом, беспокоят вас, и вы говорите о союзе сыновей крестоносцев и сыновей Вольтера.

Но как же так? Если, по вашим собственным словам, «все то, что относится к духовной независимости главы Церкви, приобретает черты повсеместности»; если, опять-таки по вашим словам, «светская независимость папы является гарантией его духовной независимости», то, право, почему вас удивляют всеобщее сочувствие, с которым было встречено дело папы, и этот поток появлявшихся повсюду ярких сочинений; эти мужественные голоса публицистов, философов, государственных деятелей, которые в благородном порыве ума, обладая свободным и твердым духом, говорили то же, что и епископы?

Так стоит ли тогда думать, что мы живем во времена, когда уязвленная порядочность и благородная твердость свободного духа не ценятся более так, как сыновние тревоги и решительные возражения со стороны веры?

Нет, чтобы быть на стороне папы и католиков, вовсе не обязательно быть христианином; достаточно быть порядочным человеком.

И кто же, сударь, стал главой этой огромной партии? Сам император. Накануне войны в Италии его величество торжественно произнес следующие слова:

«У нас нет намерения разжигать в Италии беспорядки и низлагать государей, р а в н о как и расшатывать власть Святого отца, которого мы восстановили на престоле».

И еще:

«Цель войны — возвратить Италию самой себе, а не заставить ее сменить своего властителя».

И вновь, уже после войны, желая в третий раз успокоить встревоженные души католиков, император повторил при открытии сессии Законодательного корпуса это заявление:

«Факты говорят сами за себя. На протяжении одиннадцати лет я поддерживал власть Святого отца в Риме, и прошлое должно быть порукой будущего».

Таковы были заявления императора; а вот заявления его правительства.

Министр вероисповеданий, уже после этих слов императора, счел своим долгом обратиться с особым циркуляром ко всему французскому епископату, преследуя цель «осведомить духовенство о последствиях ставшей неизбежной борьбы». В циркуляре говорилось:

«Желание императора заключается в том, чтобы установить на прочном фундаменте общественный порядок и уважение к верховной власти в итальянских государствах».

Господин Рулан добавил:

«Государь, возвративший Святого отца в Ватикан, желает, чтобы главу Церкви ЧТИЛИ ВО ВСЕХ ЕГО ПРАВАХ СВЕТСКОГО СУВЕРЕНА».

Обещания и обязательства, принятые перед епископатом и страной, были еще решительнее подтверждены в стенах Законодательного корпуса председателем Государственного совета.

На заседании, состоявшемся 30 апреля 1859 года, депутат-католик, виконт Анатоль Лемерсье, «опасаясь, что события будут обгонять приказы, поступающие из Франции», высказывает «желание услышать заявление о том, что правительство императора приняло все необходимые меры, дабы обеспечить безопасность Святого отца в настоящее время инезависимость Святого престола в дальнейшем».

«Никаких сомнений по этому поводу быть не может, — отвечает председатель Государственного совета. — Правительство примет все необходимые меры для того, чтобы безопасность и независимость Святого отца были обеспечены».

Годом позже, на заседании 12 апреля 1860 года, г-н Барош повторил эти слова буква в букву и со всей серьезностью добавил:

«Они были произнесены не впустую».

И в доказательство сказанного председатель Государственного совета вновь, причем в совершенно ясных выражениях, изложил намерения правительства:

«Французское правительство рассматривает светскую власть Святого престола как непременное условие его независимости…

Светская власть Святого престола не может быть уничтожена. Она должна осуществляться на надежных основах. Именно для восстановления этой власти и была предпринята экспедиция в Рим в 1849 году. Именно для сохранения этой власти французские войска вот уже одиннадцать лет держат в оккупации Рим: их задача состоит в том, чтобы оберегать одновременно светскую власть, независимость и безопасность Святого отца».

Мало того, поскольку достоуважаемый г-н Жюль Фавр счел возможным заявить, что уже давно и всеми своими действиями император осудил светскую власть папства, председатель Государственного совета возразил на эти слова следующим образом:

«Разве сам император не отверг в столь же благородной, сколь и официальной манере это странное обвинение?»

Дабы развеять опасения, высказанные одним из предшествующих ораторов, председатель Государственного совета выступил с заключительным заявлением и заверил, «что французские войска не будут выведены из Рима до тех пор, пока Святой отец, должным образом уверившись в своей собственной армии, не сочтет себя достаточно сильным, чтобы обойтись без поддержки со стороны наших солдат, и что французское правительство не желало бы проводить в ближайшее время тот опыт, о котором некогда говорил господин Росси; это противоречило бы самым горячим чаяниям правительства. Заявление правительства на этот счет является категорическим».

Когда я слышу этот дружный хор стольких голосов, звучащих с таких высот, мне кажется, будто все это означает лишь одно: Франция, оберегая особу Пия IX, позволяет Пьемонту совершать какие угодно действия против светского суверенитета папы — вторгнуться в его государство, сокрушить его защитников, встать лагерем у ворот Рима и заявить, что хочет сделать Вечный город своей столицей и что через полгода так и будет.

Так вот, говоря вполне искренне, заявляю, что никогда бы не поверил, будто мыслимо нанести чистосердечию и чести правительства великой страны более тяжкое оскорбление.

И, когда сегодня глубоко вникаешь в смысл всех этих слов, приведенных мною, приходится заявить также, что душа моя ошеломлена и я не знаю более, что и думать о людской верности и людских клятвах.

Говорят, однако, что эти наилучшие намерения изменились вследствие обстоятельств непреодолимой силы. Что ж, посмотрим, что это за обстоятельства. Вы рассказываете о них, сударь, в присущей вам манере. Я буду действовать так же. Тем самым вы вынуждаете меня уделять политике больше внимания, чем я когда-либо уделял ей прежде, но мне приходится поступать так, и я последую вашему примеру.

3

Каково, однако, нынешнее положение дел? Для начала я спрошу вот о чем: какой прямодушный человек убедит кого-либо, будто что-то в Италии можно было сделать против воли Франции? До Мадженты и Сольферино пьемонтцы были никем, несмотря на весь тот шум, какой они поднимают по поводу итальянской народности и своей армии; совершенно очевидно, что если им и удалось стать кем-то, то лишь благодаря пролитой крови французов. Кого заставят поверить, будто они хоть один день были вольны не подчиняться Франции? Обратитесь к здравому смыслу народных масс, поговорите с одним из наших солдат, войдите в крестьянскую хижину, задайте кому угодно простой вопрос: возможны ли были бы беды, случившиеся с папой, если бы этого не захотела Франция? Ни один разумный человек не пожелает признать этого. Стало быть, приходится сказать себе, что, хотя меч Франции и силен, политика ее, напротив, слаба; что, имея полное право на уважение, она сносит презрение и позволяет осыпать оскорблениями своего августейшего подопечного.

Нет, никто не сомневается во всемогуществе Франции и правительства императора, но при условии, что политика правительства останется вровень с ее мечом.

Увы, правительство само чересчур хорошо осознает силу производимого им впечатления и как раз для того, чтобы бороться с ним, и было сочтено необходимым придумать объяснения, толкователем которых вы, господин директор ведомства по делам печати, испросили разрешения быть; вот их достоверное краткое изложение:

«Франция вовлеклась в дела Италии против своей воли, в силу обстоятельств. Она вступила туда, исполненная заботы о правах Святого отца. Она обратилась к Австрии с предложением демилитаризовать ее итальянские владения. Австрия совершила ошибку, выведя оттуда свои войска и предоставив население самому себе, и оно восстало. Именно тогда император начал умолять папу провести реформы и пойти на жертвы, а затем предложил ему назначить сардинского короля наместником в папских провинциях Романьи; ни на что из этого папа не согласился. Пьемонтские войска вторглись на территорию Папского государства, в ответ на что правительство императора осудило это насилие, отозвало из Турина своего посла, усилило гарнизон в Риме, но смогло добиться лишь того, что папу, не даровавшего вовремя необходимые реформы, не постигла та же участь, что и великого герцога Тосканского, герцога Моденского, короля Неаполитанского и т. д.»

Вот, господин виконт, суть вашего сочинения, даже если я и позволил себе некоторые едкие намеки и чрезмерные преувеличения.

Не мне, сударь, защищать австрийцев: это не соответствует ни моей роли, ни моим пристрастиям. Однако мне вполне позволено взглянуть на карту и, будучи уверенным, что ни один военный не опровергнет меня, отметить, что, когда мы приблизились к Вероне, австрийцам было крайне трудно оставаться в Болонье и Ферраре. Мне вполне позволено также напомнить, что принц Наполеон, командующий 5-м армейским корпусом, заявил в рапорте, опубликованном в «Вестнике», что его передвижения и его приближение к австрийцам заставили их отступить.

Так что я с удивлением слышу, что вы вините Пия IX в том, что его покинули все, даже австрийцы.

Как бы то ни было, первые беды папы восходят к нашему вступлению в Италию.

Правда ли, что, даровав тогда реформы, можно было сгладить эти первые беды и предотвратить те, что последовали за ними?

Но, честно говоря, кого г-н де Ла Геронньер заставит поверить, будто святой и добродетельный папа, восседавший в то время на престоле святого Петра, являлся врагом всякой реформы? Год 1847-й не так уж далек от нас. То, в чем либеральные европейские политики упрекали тогда Пия IX (и в чем упрекать его я воздержусь), состоит вовсе не в том, что он не даровал достаточного количества реформ, а в том, что, выказывая безграничную широту своей искренней души, он, возможно, превысил их меру. Об этих реформах судили по их результатам. Он взял на себя смелость учредить в Ватикане две парламентские палаты, и на пороге одной из них был убит его министр. Так стоит ли удивляться, что после этой жуткой благодарности он глубоко задумался? Стоит ли удивляться, что он сделал то, что сделали все европейские монархи, что сделала Франция, отступив после 1848 года крайне далеко от тех общественных установлений, какие ей вздумалось отвергнуть, и отступив от них и задумавшись на такое долгое время, что лишь 24 ноября прошлого года император решился восстановить в стране малую часть ее прежних установлений?

Не прошло еще и трех месяцев с тех пор, как мы сами получили эти весьма умеренные свободы, а вы негодуете, господин виконт, что у папы нет чего-то вроде Люксембургского дворца и Пале-Бурбона, которые оглашались бы шумными прениями его народа!

Вы удивляетесь, что ко всем финансовым усовершенствованиям, сделавшим бюджет его государства одним из наиболее контролируемых в Европе, и к административным и юридическим усовершенствованиям, уже осуществленным, он не добавил новых политических уступок; но о каком времени, о каком моменте идет речь? О моменте, когда восстание, подпитываемое пьемонтской политикой, только что отняло у папы одну из его провинций.

Я взываю к прямодушию императора: если бы в Нанте, Лионе или Страсбурге вспыхнуло восстание, выбрал бы он такой момент для того, чтобы выпустить указ от 24 ноября? И вы сами, господин виконт, попросили бы у министра внутренних дел разрешения дать императору подобный совет?

Однако, сударь, говорите ли вы правду, утверждая, что понтифик отказался от реформ?

Вот ответ на этот вопрос.

Пятого ноября 1859 года, накануне подписания Цюрихского мирного договора, граф Валевский писал всем нашим дипломатическим сотрудникам:

«Правительство императора полностью уверено в том, что Святой отец ждет лишь благоприятного момента, чтобы объявить о реформах, которые он решил даровать своему государству…»

В числе этих реформ министр называет «преимущественно светское управление и руководство финансами, правосудием и всем прочим посредством выборного собрания».

Да и сам Цюрихский договор своей 20-й статьей неопровержимо удостоверяет те же факты. Эта статья говорит о принятии в Церковном государстве «системы, приспособленной к нуждам населения и согласующейся с великодушными намерениями, уже выказанными понтификом».

За четыре месяца перед тем, то есть в начале июля 1859 года, Святой отец выказывал те же самые настроения.

«На другой день после подписания перемирия в Виллафранке граф Валевский сказал лорду Коули, что “без всякого давления извне папа заявил о готовности следовать советам, которые пожелает дать ему Франция”.

В сентябре герцог де Грамон передал курии полный план реформ. Послу ответили, что Его Святейшество готов согласиться с этими реформами, если ему предоставят гарантию в том, что, одобрив их, он сохранит принадлежащее Церкви государство».

Откуда у нас эти сведения? Из источника, не вызывающего особых подозрений: сборника дипломатических документов, переданных английским кабинетом министров в Палату общин.

«Святой отец, — говорите вы, — поставил условием принятия реформ совершенно неприемлемое требование».

На это вам ответит само правительство:

«Государство, которому советуют изменить определенные общественные установления, соглашается с этими советами лишь ПРИ УСЛОВИИ, РАЗУМЕЕТСЯ, ЧТО ЕМУ БУДЕТ ГАРАНТИРОВАНА ЕГО ЦЕЛОСТНОСТЬ».

Так заявил 12 апреля 1860 года на заседании Законодательного корпуса председатель Государственного совета.

Стало быть, папа не отказывался от реформ.

Но прошу вас, скажите искренне, разве реформы хоть что-нибудь успокоили бы?

Кто оказался первым свергнутым государем? Великий герцог Тосканский. А ведь в Европе, как все знают, не было правления мягче тосканского. До свободы, полнейшей свободы, ему недоставало лишь формальных установлений. И великий герцог решил даровать их своей стране. Он поручил маркизу ди Лаятико подготовить конституцию, и, когда этот министр отправился за своими будущими коллегами, за каким занятием ему довелось их застать? Они составляли заговор, собравшись у сардинского посла Буонкомпаньи. Спустя несколько дней Тосканы более не существовало.

И разве короля Неаполитанского спасла дарованная им конституция? Какой был от нее прок? Звучали слова, что она послужит лишь для того, чтобы созвать парламент, которому будет поручено объявить о низложении короля. Он опоздал с принятием конституции? Но можно ли осуждать двадцатидвухлетнего монарха, оглушенного первым же донесшимся до него шумом, шумом восстания, и ставить ему в вину минутную нерешительность, которую он проявил перед тем, как обессмертить себя героической обороной?

Реформы? Да разве речь идет о реформах и счастливых народах! Тут нужны короны и бунтующие народы, дабы срывать эти короны с головы венценосцев и увенчивать ими другого человека, но кого?

Да будет позволено мне сказать, что это вовсе не исключительный гений наподобие Наполеона I, естественным образом возвысившийся над другими людьми и из солдата сделавшийся королем.

Нет, это государь, на счету которого лишь его происхождение, принадлежность к династии и который, не видя ничего страшного в том, чтобы разгромить и ограбить равных себе, собственного племянника, вдову, ребенка, старика, всячески поощрял демагогов, дабы сделаться завоевателем.

Да уж, реформ они хотели! Они хотели заполучить Рим и всю Италию целиком. У кого сегодня могут быть сомнения на этом счет?

Для Пьемонта и его сообщников реформы были всего лишь предлогом.

Разве мы не слышали, как в 1849 году они неосмотрительно заявляли это в «Национальной газете»:

«Что бы ни сделал Пий IX, те свободы, какие он дарует, мы примем лишь для того, чтобы свергнуть его».

И они сдержали свое слово.

Разве вы забыли, что на Парижском конгрессе, в том знаменитом протоколе, который одна пьемонтская газета назвала «искрой неудержимого пожара», а г-н де Ламартин так метко именует «объявлением войны под видом подписания мира, перевязным камнем грядущего европейского хаоса, концом публичного права в Европе», г-н ди Кавур провозгласил коренную невозможность реформ в папском государственном управлении и охарактеризовал его как «позор и опасность для Европы», дойдя в своих высказываниях до того, что поставил под сомнение честность благочестивого понтифика, и добавляя, что «если он и одобрит реформы, то лишь для видимости и дабы сделать их несбыточными на практике».

Много говорилось о том, что Пий IX вполне мог бы пожертвовать одной из провинций, коль скоро на такое пошел Пий VI. Но как же отличается нынешнее положение дел от того, что было тогда! Папа Пий VI, да простит меня христианский мир за то, что я заговорю сейчас как французский гражданин, совершил ошибку, объявив войну Франции. Попытав счастья в войне, он испытал на себе ее последствия.

Генерал Бонапарт потребовал у Пия VI провинцию, и тот уступил ее. Но это была всего лишь провинция. У Пия IX, который войны не объявлял, провинцию потребовали во имя принципа, угрожавшего всей остальной его власти. Пьемонт жаждал заполучить все; короткое время спустя появилась известная брошюра «Папа и Конгресс», автор которой директору ведомства по делам печати, вероятно, знаком и по поводу которой лорд Джон Рассел заявил (24 декабря 1860 года), что она лишила папу более половины его государства, и в этой брошюре предлагалось оставить в светской власти Святого престола только Рим и Ватиканские сады. Так что в предложенном папе соглашении по поводу Романьи было нечто подразумеваемое. Никогда прежде папа не оказывался перед лицом предложения, причем сделанного вполне откровенно, пожертвовать провинцией, всего лишь одной, чтобы сохранить все остальное. Вы желаете иметь этому доказательство? Взгляните на итоги. Пьемонт не прекратил требовать Рим — слышите, Рим, а не только Романью.

О, меня не удивляет, что некая газета, которую я не называю, которая возглавляет подобную политику и которую, сударь, мы видим в первых рядах тех, кто рукоплещет вашей брошюре, после оккупации Романьи воскликнула: «Это всего лишь первый этап!», а затем, поглядывая на Рим, добавила: «На втором этапе мы продвинемся дальше!» Другая газета заявила: «Это первый, но великий шаг!»

С того времени все шло как нельзя лучше; все этапы уже пройдены, и остается лишь отважиться на последний шаг.

Во всей этой истории есть только один человек без обиняков, а именно Гарибальди. Он, по крайней мере, ясно заявил:

«Необходимо искоренить в Италии язву папства… Необходимо истребить эти черные сутаны.

Именно в Риме, именно с высоты Квиринала, должно быть провозглашено Итальянское королевство, и т. д., и т. д.»

И лишь вслед за Гарибальди прозвучала, наконец, с трибуны Туринского парламента решительная клятва н е останавливаться на этом славном пути. Лишь после того, как при Кастельфидардо безнаказанно пролилась французская кровь, г-н ди Кавур смог, наконец, воскликнуть:

«Мы хотим иметь столицей Вечный город, и мы будем там через полгода!»

Но уже на том знаменитом заседании, когда он заставил парламент рассудить его спор с Гарибальди, г-н ди Кавур, почти дойдя до цели, отважился произнести:

«Эти достопамятные события явились неизбежным следствием нашей политики — и длившейся не полгода, а двенадцать лет!»

И после всего этого, сударь, вы смеете говорить нам, обвиняя папу, что вопрос был исключительно в реформах и что именно отказ от них не позволил папе завоевать людские симпатии! И вот среди всех этих итальянцев, зараженных революционной чумой, именно папа оказывается самым виноватым, именно его следует принести в жертву!

Правда, правительство императора предложило систему наместничества Виктора Эммануила. Я мог бы спросить вас, сударь, посоветуете ли вы императору назначить принца де Жуанвиля наместником Алжира? Но это явно ни к чему. В «Желтой книге», комментарием к которой служит ваше сочинение, я прочитал депешу, где г-н ди Кавур отвергает данную систему. Предложить ее папе, когда вся Италия этого не желала, было не чем иным, как злой насмешкой.

За всем этим стоит другой план, впервые представший нашим глазам, план гарантий со стороны католических держав. Этот план представляется более разумным; однако ответ папы, который вы называете любопытным, кажется мне еще более разумным. Он сводится к следующему:

«Каким образом вы можете гарантировать мне сохранение одной части государства, если ваша гарантия не уберегла меня от потери другой его части? Чего стоят эти гарантии перед лицом противника, уверенного в своей безнаказанности, когда он их нарушает. Я хочу реформ, но реформ добровольных. Я хочу материальной помощи, если она может иметь хотя бы видимость правовой основы, но не хочу случайной милостыни. Я хочу иметь армию, но предпочитаю набирать ее самостоятельно; я хочу видеть рядом с собой защитников, но не охранников: итальянцев и католиков-волонтеров, но не стоящих гарнизоном иностранцев. Я согласен быть под защитой, но предпочитаю пытаться быть независимым».

Если это и была иллюзия, то, согласитесь, иллюзия благородная.

Денежного займа, армии, добровольных реформ, короче, верховенства самодовлеющего общего права — вот чего желал папа, вот к чему он стремился, прежде чем получить подаяние и гарнизоны иностранных держав.

Он потерпел неудачу, скажете вы. Вовсе нет: ему удалось собрать денежные средства, привлечь на свою сторону одного из лучших европейских генералов и сделать все необходимое для того, чтобы позволить Франции как можно быстрее покинуть пределы его владений, не оставив там почвы для революции.

Вот в этом, сударь, вы прежде всего и видите торжество партийного духа.

Вы с пренебрежением говорите о наших бретонцах, ибо они родом из края, где преданность прежней монархии продолжает жить вместе с верой. По вашим словам, в Риме устроен новый Кобленц. Вы это серьезно? Ручаюсь, вы не сможете доказать, будто что-то предпринималось там против Франции! Напротив, я знаю легитимистов, оскорбленных дурным приемом, который им оказали, настолько римское правительство было озабочено необходимостью избежать всего того, что могло примешать неуместные политические воспоминания к благородному религиозному порыву. Ну да, в армии папы были легитимисты, это правда, чему тут удивляться? Но разве не поразительнее видеть, как об этом, судя по вашим словам, с прозорливой бдительностью сигнализирует герцог де Грамон (стр. 44)?

Вы говорите, что это имя придает ценности документу, и тут вы правы.

У вас находятся резкие слова и для генерала де Ламорисьера, которого «Франция не видела под своими орлами в наших героических битвах в Италии и в Крыму» (стр. 46). Да, сударь, его там не было, поскольку он был в это время в Брюсселе; но кто его туда выслал и почему? Приходится напомнить вам это. Вы называете его «политиком, отмежевавшимся от правительства своей страны» (стр. 47), но точнее было бы сказать: воином, отмежеванным от своей страны ее правительством. Я убежден, сударь, что в глубине души вы уважаете генерала де Ламорисьера за все, что он сделал, ну а я, со своей стороны, всегда буду благодарен императору за то, что он позволил ему совершить это.

Папа, прилагая все силы, чтобы обладать войсками и материальными средствами, пытался возвратиться в то положение, какое в другом месте вы сами называете «обычными пределами человеческих возможностей, с которыми в своем мирском существовании вынуждено считаться римское правительство» (стр. 23). Отдав предпочтение генералу и добровольцам из нашей страны, он воздал нам должное. Национальная политика и национальная гордость имели бы повод для радости, если бы папу, которого не защищает более Франция, по-прежнему защищали французы.

Одним словом, господин государственный советник, я не понимаю вашей упертости в отношении реформ. Если только у вас нет желания грубейшим образом разжигать пошлые предрассудки, признайте как очевидное, что папа ничего не имеет против реформ, что ни одна из них не спасла бы его, что все потешались над этими реформами, что все питали неприязнь к его власти и что под этими так называемыми соглашениями о пожертвовании одной из провинций всегда таился заранее разработанный план захватить все; и что с тех пор, не имея более причин доверять каким бы то ни было защитникам, кроме Бога и самого себя, он поступал правильно, стремясь обходиться собственными средствами, и, возможно, преуспел бы в этом, не случись этого неслыханного вторжения пьемонтцев, которое вы, сударь, упоминаете лишь вскользь, тогда как я считаю своим долгом поговорить о нем подробно.

4

По вашим словам (стр. 51), вторжение в папские провинции явилось, с точки зрения Пьемонта, открытым нападением на реакционные силы, очагом которых был Рим.

И вот тут вы целиком и полностью ошибаетесь, сударь. Вот что писал в своей депеше от 18 октября 1860 года, помещенной в «Желтую книгу» (стр. 162), его превосходительство министр иностранных дел, г-н Тувнель, обращаясь ко всем дипломатическим агентам Франции:

«Его Величество соблаговолил дать мне разрешение без обиняков говорить о том, что произошло в Шамбери между ним и посланцами короля Виктора Эммануила — г-ном Фарини и генералом Чальдини… Господин Фарини, сопровождавший генерала Чальдини, описал императору положение, одновременно затруднительное и пагубное, в какое триумф революции, в определенном смысле олицетворяемой Гарибальди, угрожает поставить правительство Его Величество короля Сардинии. Король Неаполя даже не попытался оказать противнику сопротивление; Гарибальди намеревается беспрепятственно продолжить свой путь, следуя через Папское государство и поднимая население на восстание, и, как только этот последний этап будет им преодолен, предотвратить нападение на Венецию станет совершенно невозможно. Туринский кабинет министров видел лишь один способ упредить подобную возможность: как только приближение Гарибальди вызовет волнения в провинциях Марке и Умбрия, вступить туда, дабы восстановить там порядок, но не посягая при этом на власть папы, и, если понадобится, дать бой революции на неаполитанской территории, после чего немедленно передать некоему конгрессу заботу о том, как решить судьбу Италии».

Такова, сударь, официальная версия, весьма отличная от вашей.

Но, вполне искренне спрашиваю вас, как же могло случиться, что Франция, так заинтересованная в том, чтобы сохранять в Риме главу ее религии, Франция, так много сделавшая для того, чтобы возвратить его туда, и до сих пор оберегающая его там, как же могло случиться, что Франция позволила убедить себя, будто некий генерал Гарибальди, тот самый, кого она изгнала из Рима, главарь повстанческих банд, вот-вот нападет на Рим и преодолеет этот этап, где находимся мы, сударь, где реет наше знамя и где стоят наши солдаты?! Уступая этому страху, она опускает свой меч, дает согласие Чальдини, и он переходит границу! Скажите мне, господин виконт, скажите, прошу вас, вы, стало быть, верили, что Гарибальди — это некий великан и что ему оставалось сделать лишь один шаг и нанести лишь один удар, чтобы захватить Рим вопреки воле Франции и переправиться через Минчо вопреки воле Австрии?

Простите, но я вынужден прибегнуть к слову, не подобающему ни епископу, ни политику, слову обиходному и грубому, но только оно одно способно передать мою мысль: нас одурачили!

Да, одурачили и дважды обманули: обманули в отношении сил Гарибальди, обманули в отношении намерений Пьемонта; взгляните на итоги, взгляните на факты.

Гарибальди даже не смог переправиться через Гарильяно; если бы пьемонтцы не напали на королевскую армию с тыла, если бы сардинский посол не отправил на помощь ему батальоны берсальеров, Гарибальди был бы разгромлен, отброшен в Калабрию и вскоре, возможно, считался бы пиратом и нарушителем международного права.

Но это еще не все. Вместо того чтобы дать бой революции на неаполитанской территории, пьемонтцы разгромили защитников папы на его собственной территории и бросили свои батальоны, уже давно накапливавшиеся, на горстку французов, итальянцев, бельгийцев и ирландцев.

Вы, господин виконт, очень легковесно говорите об этом героическом сражении, в ходе которого французская кровь, пролитая руками наших союзников, обагрила землю Италии. Я не буду пересказывать эту горестную историю. Знаете ли вы, однако, какую великую услугу оказало нам данное сражение? Оно не только в очередной раз показало, чего стоит французская кровь, но и, прежде всего, выявило истинный характер действий Пьемонта. Да, после Кастельфидардо, после Анконы и вплоть до Гаэты, все то, что прежде украшали словами национальное движение, вновь обрело свое настоящее имя: это завоевание, это вторжение. Подсчитайте количество бомб и избирательных голосов: Пьемонт метнул бомб больше, чем собрал голосов.

Ограничимся пока повторением утверждения, что вторжение пьемонтцев довершило беды папы, и, как вы понимаете, оно явилось следствием огромного заблуждения с нашей стороны. Мы полагали, что Чальдини намерен защищать папу, а Гарибальди собирается напасть на нас в Риме, а затем двинуться на Венецию.

Но знаете, сударь, что вызывает у меня самое большое удивление? То, что вы, получая такое превеликое удовольствие от того, что приводите нам депеши г-на де Грамона и обвиняете папу и католиков, не находите ни единого слова негодования против ужасов пьемонтского вторжения. Я повторяю: ужасов, ибо у меня нет другого слова для того, чтобы хладнокровно выразить свою мысль.

И в самом деле, что же мы увидели?

Обращенное к Святому отцу требование разоружить его защитников, причем в тот самый момент, когда захватчики призвали его народ к оружию;

трусливое нападение, без объявления войны; ультиматум, предъявленный уже после вторжения на чужую территорию;

нарушение самого естественного права суверена, который обороняется, и оскорбление национального чувства;

обвинения в использовании иностранных войск, в то время как сами призвали под свои знамена целые легионы венгров, англичан и поляков; упреки в бунтах, которые сами же возбудили, и в репрессиях, которые сами же спровоцировали;

прокламации, в которых грубейшие оскорбления сочетались с приказами о погублении людей;

брошенные в адрес французских добровольцев слова «негодяи», «наемные убийцы», «жадные до золота грабители»;

разговоры короля и его первого министра о «папских полчищах под командой Ламорисьера»;

нападение врасплох на небольшую армию, предпринятое в десять раз более многочисленной армией;

победные сводки, в которых Чальдини осмеливается писать: «Они убивали моих солдат кинжалами, а их раненые закалывали стилетами тех из наших, кто спешил оказать им помощь»;

победителя, похваляющегося тем, что он «обратил в бегство Ламорисьера»;

надругательства над пленными французами, которых волокли по итальянским городам;

двенадцать часов бомбардирования, вопреки всем законам войны и чести, капитулировавшей крепости, которую не защитил парламентерский флаг;

вторжение в союзное королевство в самое что ни на есть мирное время; погрузку вооруженных людей в портах Пьемонта средь бела дня; открытую вербовку бойцов во всех городах;

дипломатическую комедию, разыгранную министром, который, пока успех вторжения остается сомнительным, бесстыдно отрицает свою причастность к нему;

высадку Гарибальди, которую прикрывают английские корабли;

расстрел пленников в Милаццо, дабы преподать «целительный урок»;

обнародование аграрного закона, раздача общественной земельной собственности «противникам и жертвам прежней тирании»;

полторы тысячи каторжников в Кастелламмаре, «отпущенных на свободу под их честное слово»;

все еще действующий указ, который провозглашает «священной» память убийцы, Аджесилао Милано;

наконец, повсеместные зверства, как выражались даже в английском парламенте, и гнусное зрелище анархии и грабежей;

ну а в Неаполе — молодого короля, тщетно протягивавшего Пьемонту свою честную руку;

просившего помощи у европейских монархов, чью честь только он один и поддерживал, и получавшего от них лишь пустые советы и какие-то там наплечные орденские ленты; объявившего амнистию, провозгласившего благороднейшие общественные установления, поднявшего итальянский флаг, но повсюду видевшего вокруг себя лишь измену в пользу Пьемонта: во флоте, в армии, в кабинете министров, который ему навязали, и даже в собственной семье;

дядю короля, обвинившего его перед лицом всей Италии;

некоего генерала Нунцианте, перешедшего на сторону врага и склонявшего своих солдат к дезертирству;

некоего дона Либорио Романо, являющего собой редкостный тип предателя, который получил от Франциска II министерство внутренних дел, дабы учинить там всякого рода измену, и провозгласил Франциска II своим «августейшим повелителем», а вскоре после этого сочинил приветственное обращение, адресованное «непобедимейшему генералу Гарибальди, освободителю Италии», и вполне заслуженно получил из рук Гарибальди подобающее почетное оружие — тот самый министерский портфель, что доверил ему Франциск II;

и, наконец, помощь, оказанную пьемонтской артиллерией непобедимому Гарибальди, разгромленному в сражении при Вольтурно.

Затем, в тот момент, когда молодой неаполитанский король, избавившись от присущей ему доверчивости и положившись на собственное мужество, намеревается решительно сражаться с революционными войсками, пьемонтский король лично, без объявления войны, пока послы обоих монархов еще были аккредитованы при том и другом дворе, приходит на помощь Гарибальди, и лживое подразумеваемое соучастие уступает в итоге место откровенному братству по оружию, ибо публичное право ничего более не защищает;

затем эта встреча революционера и короля, который протягивает ему руку и, обращаясь к нему, говорит: «Спасибо!» — он, кто в минуту опасности отрекся от него перед лицом всей Европы; он, сын того самого Карла Альберта, который отказался от незаконно предложенной ему сицилийской короны;

затем торжественный въезд в Неаполь, бок о бок, в одной карете, дерзкого пирата, облаченного в блузу, и короля;

затем голосование с тремя избирательными урнами, под страхом штыков и стилетов;

осадное положение в провинции, дабы удостоверить единодушное волеизъявление голосовавших;

всякое противодействие пропьемонтскому движению карается смертью;

возглас «Да здравствует Франциск Второй!» карается смертью;

солдат Франциска II, единственно за то, что они верны своему королю, предают смерти;

пьемонтские войска бросают во все концы страны, дабы они сеяли там страх и смерть;

звучат чудовищные распоряжения;

Чальдини дает приказ «безжалостно расстреливать крестьян», поскольку они верны своему государю, папе, своей религии и своей стране;

Пинелли, отличающийся еще большей свирепостью, заявляет:

«Необходимо уничтожить этого святейшего упыря… Будьте неумолимы, как судьба… Жалость к таким врагам есть преступление…»;

как следствие — чудовищные расстрелы;

после расстрелов — бомбардирования;

после бомбардирования Анконы — бомбардирование Капуи, затем бомбардирование Гаэты, которое в истории осад будут упоминать как одно из самых чудовищных: бомбы нарочно нацеливали на жилые дома, церкви и больницы;

офицеры, состоявшие прежде в неаполитанском флоте, были преданы пьемонтскому трибуналу, ибо сохранившийся у них остаток чести не позволил им бомбардировать их короля и молодую королеву;

предательство, следствием которого стал взрыв пороховых погребов, положило конец этому ужасу и этой героической обороне.

Вот, сударь, часть зверств, происходивших у нас на глазах; я упомянул далеко не все, да это и невозможно сделать.

А у вас, сударь, такого сурового в отношении папы и его защитников, нет ни единого слова обо все этом!

Позвольте, однако, спросить вас: что, Пьемонт, куда более невосприимчивый к нашим советам, нежели папа, купил всем этим право на пренебрежение к нашим словам?

Следует ли нам прощать ему подобную безнаказанность?

Господин де Ламартин, имеющий некоторое право на восхищение со стороны г-на де Ла Геронньера, воскликнул недавно с красноречием, идущим из глубин возмущенного разума и взволнованной совести:

«Следует ли нам прощать Пьемонту попрание всего, что доныне составляло у цивилизованных обществ совокупность правил, именуемых публичным правом, международным правом: соблюдение договоров, нерушимость границ, законную преемственность исконных владений и неприкосновенность народов, с которыми вы не состоите в войне?

Следует ли нам прощать Пьемонту присвоение себе исключительного права вторгаться в любые нейтральные провинции и любые столицы, куда честолюбивая прихоть влечет его от имени пресловутой народности, которую он превозносит у себя, одновременно попирая ее у других?

Следует ли нам прощать Пьемонту запруживание своими штыками, причем без объявления войны и без всякого на то основания, любых княжеств в Северной Италии, какие пришлись ему по вкусу?

Следует ли нам прощать Пьемонту внезапное вторжение его стотысячной армии в Папское государство, с которым он не находился в состоянии войны, причем в то время, когда наши собственные войска одним своим присутствием в Риме, казалось бы, должны были обеспечить, по крайней мере де-факто, неприкосновенность этих территорий? Сталкивался ли когда-нибудь французский флаг с такой дерзкой непочтительностью, да еще не со стороны врагов, а со стороны близких союзников, которым мы только что оказали столь неоспоримые услуги, как Маджента и Сольферино?

Следовало ли нам прощать Пьемонту постыдную высадку его армии на Сицилии, пока пьемонтские послы заверяли короля Неаполя в своем уважении к его государству, а неаполитанские послы везли в Турин братскую конституцию в качестве залога мира и союза?

Следовало ли нам, наконец, прощать королю Пьемонта безнаказанно присвоенное им право идти во главе королевской армии, чтобы преследовать, осаждать и бомбардировать в Гаэте, его последнем убежище, молодого неаполитанского короля, которому сама его юность, невиновная в деспотизме его отца, не позволила совершить те проступки, какие вызывают ненависть со стороны врага и порицание со стороны народа? И сделалось ли право обрушивать ядра и бомбы на головы королей, женщин, детей, юных принцесс королевского дома, с которым ты не состоишь в войне, правом королей действовать так же против королей из собственной семьи? Неужели для государя, желающего создать единую монархию, это и есть братство престолов?

Нет, ничего из этого нам не следует прощать королю Пьемонта, даже если, стремясь оправдать свои монархические дикости, он использовал в качестве благовидного предлога свободу, которую надо нести народам…

И какая дипломатия, если оставить в стороне английскую дипломатию, способна заставить Францию одобрить подобные дерзкие нарушения международного права?…»

5

Такова, сударь, печальная история невзгод папы и событий в Италии. Мы вступили в эту страну, чтобы изгнать оттуда австрийцев, но одновременно позволили подняться там революционному духу, который свергнул как тех государей, кто пошел на уступки ему, так и тех, кто воспротивился ему, ибо не перемен с их стороны он желал, а их ухода, дабы возвести на обломках павших династий Савойскую династию, послужившую орудием в его руках.

Хотелось ли вам, только ответьте прямо, хотелось ли вам, чтобы Франция сделалась врагом Италии, которую она только что освободила? Возможно ли было вести войну против нее, после того как мы воевали за нее?

Ответ прост, и тут прежде всего меня поражает некое сопоставление. Почему французская армия вступила в Италию? Потому что Австрия, ничего нам не обещавшая, вторглась на территорию Пьемонта, нашего союзника. Но раз так, то почему, когда Пьемонт, пообещав нам прямо противоположное, вторгся во владения папы, который был для нас не просто союзником, мы выказали себя куда менее чувствительными?

Дело в том, что война была не нужна; на наш взгляд, влияние правительства сильнее, чем полагаете вы, сударь. Хватило бы твердого и ясного слова. Никто не сомневается в этом, никто не может сомневаться в этом.

Разве для того, чтобы оправдать свое вторжение, генералу Чальдини не пришлось сказать, что оно было согласовано, да еще не с кем-нибудь, а с нами? Что останавливает теперь Гарибальди и не позволяет ему обрушиваться на Венецию? Наше слово. Правительство императора заявило, что оно рассорится с Пьемонтом, если будет совершено нападение на Австрию. Пьемонт принял это к сведению и остановился. Неужели сдержать Чальдини было труднее, чем неукротимого Гарибальди?

И такое слово необходимо было произнести. Но говорилось нечто другое. Не надо быть глубоким политиком, достаточно здравого смысла опытного человека или рассудительности пастыря, дабы без труда уяснить себе разгадку невозмутимой дерзости Пьемонта.

Мы укрепили его в мысли о собственной безнаказанности словом «невмешательство». Это означало помешать всем честным людям Европы воспротивиться действиям Пьемонта, это означало шепнуть ему на ухо: «Что бы вы ни затеяли, я, возможно, и пожурю вас, но мешать вам не будут!» По крайней мере, было бы справедливо, провозгласив на другой день после подписания перемирия в Виллафранке политику невмешательства, принудить к ней всех.

Однако мы проявляли особую снисходительность к Пьемонту.

Вы обвиняете, сударь, римскую курию в необоримом упрямстве. Но позвольте: если кардинал Антонелли кажется вам упрямцем, то г-н ди Кавур — упрямец не в меньшей степени. В Италии два упрямца, а не один. Рим отвергает ваши советы, но Турин отвергает их нисколько не меньше. Вы посоветовали ему не захватывать Романью, а он захватил ее; не занимать Тоскану, а он занял ее; не вторгаться в Марке и Умбрию, а он вторгся в них; не завладевать Неаполитанским королевством, а он завладел им.

Что же касается нас, то, соглашусь, мы упрямыми не были. Мы протестовали, затем уступили; затем снова протестовали, и опять уступили.

Таким образом, по мере того как папская власть уменьшалась, падала и роль Франции; вначале мы оберегали все права папы, затем часть его прав, затем крошечный остаток его прав, а в итоге — лишь его особу, и, ступень за ступенью, наше порука превращалась всего лишь в караул, наша армия — всего лишь в конвой.

Да, на каждой из этих ступеней папа оказывал сопротивление, но император уступал. Каждый удар, нанесенный по правам одного, бил по ручательствам другого. Знаете, сударь, что делает упрямство Рима более заметным, чем вам хотелось бы обозначить? Это его контраст с покладистостью Франции. Рим, с его слабой силой, не уступает ни за что; Франция, с ее огромной мощью, уступает всегда. Кому, спросите вы? Пьемонту, который не уступает никогда; Англии, которая не уступает никогда; революции, которая не уступает никогда.

Терпимость правительства к Пьемонту и к итальянской революции и его заблуждение в отношении Гарибальди — вот две причины, две истинные причины всего того, что произошло в Италии, и всего того, что заставляло страдать папу.

Таковы причины; ну а каковы следствия?

Глава нашей религии унижен, оболган, удручен жестокими испытаниями и пребывает в преддверии еще более тяжких невзгод; в общественном сознании царят страх и растерянность; духовенство, по вашим собственным словам, поневоле отстранилось от правительства, не зная, как согласовать его обещания с его действиями; сердца всех честных людей наполнены скорбью, а рукоплещут всему этому пособники, не имеющие привычки основывать династии; весь христианский мир пребывает в тревоге.

Помимо того, если события приведут к возведению чего-то отличного от временных подмостей, итальянцы, сделавшись едиными, повернутся лицом к Англии, чьим советам они следовали, отвергая наши советы, и обретут в ней своих союзников и вдохновителей. Как же так?! Вы рассчитываете на их признательность, а они уже проявляют неблагодарность. Но это аксиома политики и адвокатского дела: люди ведут тяжбы исключительно со своими соседями и должниками. Требуя признательности, сталкиваешься с обидчивостью, и вспыхивает ссора. Вот какой опасности подвергает нас итальянское единство, которое очень скоро вызовет к жизни крайне грозное немецкое единство.

Впрочем, я воздержусь от обсуждения грядущих политических последствий, ибо это не входит в мою роль.

Тем не менее сказано еще не все. Франция, которая определенно дорожила Пьемонтом больше, чем папой, еще может защитить папу. Но вот захочет ли она этого?

Скажите нам это, сударь; разорвите завесу, скрывающую ваши последние слова, откройте эту непристойную тайну, перестаньте прятаться за этими неясными фразами и недостойными вас двусмысленностями.

Какими? Ну вот, вы говорите: «Италия и светское папство еще не обрели условий для взаимного равновесия».

Либо, сударь, эти слова не имеют смысла, либо они позволяют предположить бог знает какую интригу, считающуюся невозможной.

Речь уже не идет о том, как это предлагалось в брошюре «Папа и Конгресс», оставить папе Рим с Ватиканскими садами. Пьемонт требует Рим, чтобы сделать его местопребыванием своего парламента, Виктор Эммануил — своей резиденцией. В итоге папе останутся лишь его сады и его дом. Иными словами, светская власть Святого престола будет упразднена, а папа и кардиналы получат денежное содержание и крышу над головой. Вы не делаете, сударь, этого вывода, но за вас его извлечет из вашего сочинения любой читатель.

Господин виконт, вы знаете историю. Карл Великий не пожелал, чтобы папа был его духовником; папа не пожелал быть духовником великого Наполеона, а вы полагаете, что папа соблаговолит сделаться духовником Виктора Эммануила!

Эту власть, которую Франция создала, которую Франция восстановила, которую чтили на протяжении веков, независимый престол понтифика всего человечества, Святой престол, который Париж не пожелал бы уступить Вене, Вена — Мадриду, а Мадрид — Мюнхену, вы предлагаете превратить в пьемонтскую пребенду!

И, поскольку эту власть, которую вы хотите упразднить, мы считаем необходимой для сохранения нашей веры, вы обвиняете нас в смешении светского с духовным! Мол, мы пристрастны, а римская курия ведома и упряма! Вы советуете ей нечто неприемлемое, а потом обвиняете ее в том, что она отвергает ваши советы. Будьте искренни и последовательны, сударь. Доходите в ваших рассуждениях до конца. Возможны два вывода. Тот и другой в вашем распоряжении. Решайтесь.

Если вы желаете поддерживать суверенитет Святого престола, прямо советуйте правительству императора следовать этой линии.

Если же ваш выбор состоит в том, чтобы упразднить древнюю светскую власть папы, если в эти печальные времена, когда общественная мораль получает у нас порой столь жестокие удары, когда высочайший представитель христианской веры и нравственности должен быть принесен в жертву, так и скажите; если это ваше мнение, отстаивайте его. Но в тот момент, когда ваше сочинение может переполнить чашу незаслуженных бед папы; в тот момент, когда можно побудить Францию оставить беззащитной светскую власть Святого престола и склонить Пьемонт к решению поднять на него руку, ах, хотя бы не одалживайте ему слов, которыми он будет оскорблять свою жертву!

Соблаговолите принять и т. д.

† Феликс, епископ Орлеанский.

II

ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВУ МОНСЕНЬОРУ ДЮПАНЛУ, ЕПИСКОПУ ОРЛЕАНСКОМУ

Его преосвященство монсеньор епископ Орлеанский, г-н Дюпанлу, недавно ответил пространным обличительным посланием религиозного толка на брошюру г-на де Ла Геронньера, которая явилась пробным шаром, пущенным правительством императора Наполеона III.

Монсеньор епископ Орлеанский с присущими ему превосходнейшим художественным стилем и великолепным литературным языком, намного превосходящими, отдадим ему должное, стиль и язык его противника, сожалеет о том, что он поставлен перед необходимостью вести спор на ристалище будничного и скоротечного общественного мнения.

Вот строки, в которых он обрисовывает сложившуюся ситуацию:

«Положение, в которое вы ставите епископов, сударь, мучительно вдвойне.

К нашему сожалению, мы вынуждены следовать вашим путем, прибегая к той форме полемики, какая вызывает у нас глубокую неприязнь, — к брошюре, убогой находке самой пошлой политической литературы, предназначенной для публики, у которой нет ни терпения читать, ни мужества спорить лицом к лицу, ни желания глубоко вникать в спорные вопросы. Мы вынуждены говорить о нашем понтифике, нашем отце, не как епископы, не как сыновья, а как журналисты, в расчете на газеты. Однако делать это необходимо, ибо наш долг заставляет нас не пренебрегать душами тех, кто читает ваши сочинения, и не предавать дела того, на кого вы нападаете».

* * *

Позвольте нам, монсеньор, ответить на эту жалобу, которая, на наш взгляд, несколько высокомерна для смиренного сына Церкви. Правда, вы прелат, один из сановников Церкви, один из ее князей. Правда, вы желаете, чтобы вас величали вашим преосвященством в ожидании того времени, когда вас надо будет величать вашим высокопреосвященством. Правда, столько всего произошло за последние тысячу восемьсот лет, что пелена пыли, поднятой событиями минувших дней, скрыла от вас начало начал и вы несколько подзабыли мытаря Матфея, рыбака Петра и даже сына плотника Иосифа — Иисуса из Назарета, бедного уличного проповедника, который никогда не имел ни мраморной кафедры, ни гранитного храма, ни порфирового алтаря и которого мы называем Господом, при том что ему никогда не приходило в голову желать, чтобы его величали монсеньором; но что поделаешь, папы злоупотребляли соборами; если я правильно подсчитал, за все время они созвали восемнадцать соборов, и это не учитывая Иерусалимского собора; то есть на протяжении тысячи восьмисот лет по одному собору в столетие: согласитесь, что это более чем достаточно.

Папы злоупотребляли церковным отлучением — этой крайней угрозой со стороны Григория VII, заставившей императора Генриха IV перейти через Альпы и в течение трех дней босым стоять на снегу у входа в замок Каноссу; этой ватиканской молнией Григория IX, заставившей Фридриха II предпринять крестовый поход, во время которого Иерусалим был куплен за несметные деньги, а не захвачен силой оружия; этим пылающим мечом Иннокентия III, разрубившим супружеские узы Агнессы Меранской, которая в итоге умерла от горя! Но угроза, ватиканская молния, пылающий меч — все это ослабло, угасло, затупилось и сломалось в руках Бонифация VIII — вы ведь знаете, монсеньор, этого понтифика из Ананьи, о котором народ, великий и правдивый историк коронованных особ, сказал: «Он вскочил на Святой престол как лис, правил как лев и умер как собака» — в руках Бонифация VIII, повторяю, которому Филипп Красивый нанес пощечину физически, рукой Колонны, и морально, рукой палача, отомстив в его лице за королевскую власть во всех странах, на протяжении четырехсот лет попираемую епископами Рима, так что, когда Пий IX поднял с земли это старое папское оружие, чтобы нанести им удар Виктору Эммануилу, просроченная молния мало того что не поразила того, в кого ее метнули, но и взорвалась в руках того, кто ее метнул.

Дело в том, что, пока происходили приливы и отливы столетий, поток времени принес с собой нового властелина, настолько же неизвестного до прошлого века нашему старому миру, насколько Христофор Колумб, принесенный волнами океана, неизвестен был американцам.

Этим новым властелином, этим новым дознавателем, этим верховным судьей является народ.

Он хочет все видеть и все знать, ибо призван все обсудить, все выяснить, все решить; в течение восемнадцати столетий делами заведовали дурные управители.

И потому в 1789 году он постановил, что впредь будет заниматься своими делами сам, и так и делал.

Вот почему, монсеньор Дюпанлу, вместо того чтобы заседать на соборе или поддерживать папское отлучение, вот почему, словно обычный адвокат, не хуже и не лучше всех прочих адвокатов, а если и превосходящий их чем-то, то исключительно талантом, вы вынуждены удостаивать своим присутствием народный суд, но не для того, чтобы защищать в нем самого себя, как вам это пришлось делать в истории с Руссо, а чтобы защищать в нем дело вашего августейшего клиента Пия IX, на которого нападает грозный обвинитель, зовущийся общественным сознанием.

Итак, повторяю, вы выступили с защитительной речью, монсеньор. Она чрезвычайно выразительна, чрезвычайно красива, но, позвольте мне сказать вам это, не всегда искренна.

Роль адвоката вы взяли на себя без должной подготовки, и это сыграло с вами дурную шутку: не следует в буквальном смысле слова, монсеньор, понимать высокое звание защитника вдов и сирот, которое присваивают себе адвокаты, ибо, если отдельные адвокаты и защищают вдов и сирот, то происходит это потому, что непременно есть другие адвокаты, нападающие на них.

Еще одно слово по поводу той части вашей жалобы, что служит укором правительству, позволяющему низводить до уровня толпы важнейшие политические и религиозные вопросы.

Неужели вам не хватает наблюдательности, монсеньор, и вы не изучили эпохи, в которой мы живем, и государя, который правит нами?

Государь, который правит нами, монсеньор, и в лести по отношению к которому никто меня не обвинит, является, и вы не станете оспаривать это, человеком выдающимся, но склонным скорее к наблюдениям, чем к починам: неудачи, тюремное заключение и изгнание заставили его много размышлять, а размышления многому его научили. Изгнание, в частности изгнание в Англию, научило его, что одна из главнейших сил незыблемого английского правления состоит в умении учитывать, прощупывать, если вы позволите употребить более выразительное слово, настроение народа, используя такое средство, как газеты.

Когда г-н де Лессепс пришел к императору за разрешением пробить канал через Суэцкий перешеек, тот ответил ему:

— Надавите на меня посредством газет.

Все французские газеты принялись кричать: «Надо пробить Суэцкий перешеек!» Англия тщетно твердила: «Не хочу, чтобы пробивали перешеек»; теперь мы пробиваем его, и Англия будет взирать на наши действия, не отваживаясь при этом ни на какие шаги, хотя средиземноморская волна, устремившись в Красное море, должна снести Аден и Перим.

Вся политика императора Наполеона в этом и состоит: «Надавите на меня, и я сделаю то, что хочу сделать».

Именно так, по его желанию, н а него надавили, чтобы он начал войну в Италии; именно так на него надавили, чтобы он отказался от помощи герцогствам; именно так на него надавили, чтобы он поспобствовал падению Франциска II.

Именно так, по его желанию, г-н де Ла Геронньер взялся теперь надавить на него, чтобы он отказался поддерживать светскую власть папы.

«Господин де Ла Геронньер взялся надавить на Наполеона III?!» — с удивлением спросите вы меня.

Исполина, не желающего защищаться, монсеньор, способен сразить карлик.

Нет нужды говорить вам, не правда ли, кто из них исполин — г-н де Ла Геронньер или Наполеон III?

Таково положение дел: оно совершенно ясное, определенное, четко обозначенное. В соответствии с этой точкой зрения я и буду иметь честь отвечать вашему преосвященству.

* * *

Мы продолжаем цитировать вас, монсеньор, и отвечать на приведенные цитаты. Хотелось бы воспроизвести подобным образом все ваше обличительное послание, разобрав его по косточкам: это явилось бы для нас поучительным исследованием превосходного художественного стиля и искусного красноречия.[35]

Итак, вы говорите, монсеньор:

«Конкордат предусматривает, что, помимо государя, который есть у нас в Париже, другого государя мы имеем в Вечном городе, и согласовывает наши обязанности по отношению к ним обоим. Никогда мы не изменяли им и никогда не изменим; мы граждане, преданные отечеству, и одновременно священники, преданные Церкви. И вот теперь глава Церкви несчастен: он побежден, он унижен, ему угрожают; меч Франции не защищает его более от нападений со стороны недостойных союзников. Так неужели все наши заботы, наши чаяния, наши молитвы, наши усилия не должны быть нацелены на того, кто слаб и находится в опасности?»

* * *

Мы не обсуждаем, монсеньор, хотя и находим его еще более опасным для ваших душ, чем для вас самих, это двойное подчинение, которое Конкордат предоставляет вам, хотя мы чуть было не сказали: «предписывает вам», ибо подчиняться двум господам, не предавая ни одного, ни другого, задача трудная, доказательством чему служат слова Иисуса Христа, приведенные святым Матфеем (глава VI, стих 24):

«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне».

Согласитесь, монсеньор, что задача стала бы намного легче, если бы один государь был светским, а другой — лишь духовным.

К несчастью, оба они являются светскими государями, чьи светские интересы вечно пребывали, пребывают и будут пребывать во взаимной борьбе.

ПРЕБЫВАЛИ.

Возьмем, к примеру, Людовика Святого; он ведь не язычник, он никого не свергает со Святого престола и не сажает на него, как это сделал Филипп Красивый, заключивший в лесу Анжели сделку с Бертраном де Го; нет, это самый что ни на есть христианнейший король, который предпринимает два крестовых похода, в одном из них попадает в плен, а в другом умирает мученической смертью.

Мы находимся в 1227 году, монсеньор.

Григорий IX, отлучивший от Церкви императора Фридриха II, старается склонить Людовика Святого к тому, чтобы он объявил войну своему противнику: папа дает королю слово, что, свергнув с трона Фридриха II, он заслужит большего, чем если вырвет Святую землю из рук неверных, и, когда видит, что его настоятельные просьбы отвергнуты, пытается прельстить Людовика IX, предлагая ему императорскую корону для его брата Роберта Артуа.

На сей раз король Франции приходит в негодование и говорит:

«Да как же папа осмеливается низложить такого великого государя, коему нет равных среди христиан? Какое преступление совершил он против нас? Он всегда вел себя как добрый сосед, мы видели, что он всегда проявлял верность как в мирских делах, так и в делах католической веры, и, пока он подвергал себя опасностям заморской войны, дабы освободить Святую землю, папа, вместо того чтобы защищать его владения, силился ограбить их во время его отсутствия. Мы не будем, с целью угодить римлянам, вести войну с государем, на стороне которого справедливость. Папа старается подчинить себе Фридриха лишь для того, чтобы по собственной прихоти попирать других государей».

Ну и что вы скажете о Людовике Святом, монсеньор? Вы еще не воспринимали его под таким углом зрения, и не стоит ли нам исключить его из списка святых как запятнанного хулением понтифика? Сделать это будет нетрудно, ведь канонизирован он был довольно жалким папой — Бонифацием VIII.

ПРЕБЫВАЮТ.

Ну а теперь, монсеньор, займемся политикой, политикой бесхитростной, если такое бывает: в чем заключается интерес Франции, самого могущественного из трех королевств, составляющих латинскую расу?

Усилить, насколько возможно, своего итальянского союзника и создать вместе с Италией и Испанией лигу против белокурой расы, то есть против Англии, Пруссии, Австрии и России.

Вы скажете мне, что Франция, Италия и Испания не одолеют Англию, Пруссию, Австрию и Россию.

Конечно, монсеньор, но не забывайте о нашем неукротимом союзнике:

РЕВОЛЮЦИИ.

Стало быть, вы полагаете, что светская власть папы, присутствие папы в Риме, короче, интересы папы Пия IX нисколько не мешают интересам императора французов?

Вы ошибаетесь, монсеньор, и я уверен, что император французов отдал бы многое, чтобы не держать двадцать тысяч солдат в Риме или же держать их там подле Виктора Эммануила, короля Италии, а не подле Пия IX, верховного понтифика.

О, будь Италия единой, о, будь Рим столицей Италии, о, будь Виктор Эммануил популярным государем Рима вместо Пия IX, государя непопулярного, — как быстро покончили бы мы с Австрией, при первой же возможности возобновив отложенную партию Сольферино с того места, на котором нам пришлось ее прервать, и, трехсоттысячной армией атаковав с фронта Ломбардский четырехугольник, одновременно бросили бы двести тысяч солдат через Равенну и Римини в прорыв между Вероной и Венецией!

И Итальянский вопрос, с которым все равно рано или поздно придется покончить, разрешится немедленно, Венеция будет освобождена, Рим возвысится до положения столицы, и, поверьте мне, монсеньор, это выведет из серьезного затруднения не только императора Наполеона III, но и всю Европу.

Есть две державы, монсеньор, обреченные на гибель: одна — за содеянные преступления, другая — за содеянные глупости; первая — это Австрийская империя, вторая — Турецкая империя.

Их падение — дело лишь времени.

Господь оставил их, и они неизбежно падут.

Можете оплакать их, монсеньор, и даровать им предсмертное благословение.

БУДУТ ПРЕБЫВАТЬ.

Предположим, монсеньор, что, исчерпав запасы покорности, римляне, вместо того чтобы устраивать мирные демонстрации, как они это делали на днях по поводу падения Гаэты, потеряют терпение и взбунтуются; предположите, что между народом и нашими солдатами случится столкновение; предположите, что восстание охватит провинции и Гарибальди, полагая, будто настал час сдержать свои обещания, в одно прекрасное утро высадится в Террачине, как он высадился в Марсале, — и вот уже налицо военные действия против Италии, начатые победителем при Монтебелло, Мадженте и Сольферино. Так вот, я спрашиваю вас, монсеньор, верите ли вы — не с материальной точки зрения, а с моральной — верите ли вы, что возможна война между Францией и Италией, между Наполеоном III и Виктором Эммануилом, то есть между двумя представителями одной и той же идеи — свободы мира и прогресса человечества?

Разумеется, нет, ибо то была бы нечестивая, кощунственная, братоубийственная война, способная лишить Европу благих плодов семидесятилетней самоотверженной борьбы: Бог этого не попустит!

Так вот, повторяю то, что сказал выше: светские интересы любого короля Франции, зовется ли этот король Людовиком Святым или Наполеоном III, и любого папы, зовется ли этот папа Григорием IX или Пием IX, вечно ПРЕБЫВАЛИ, ПРЕБЫВАЮТ И БУДУТ ПРЕБЫВАТЬ во взаимной борьбе.

Стало быть, одному из двоих предстоит пасть, и падет, естественно, тот, чья власть порочна в своей основе, то есть папа.

И в самом деле, монсеньор, на чем зиждется папская власть?

На Евангелии.

Так вот, Евангелие не только не обосновывает существования светской власти подле духовной власти, но и, напротив, отвергает его.

Возможно, нет ничего плохого в том, чтобы предъявить вам, монсеньор, эти отправные изречения, о которых вы, господа главные сановники Церкви, говорите так редко, что может возникнуть мысль, будто евангелий никогда не существовало или вам никогда не доводилось читать их.

Ну а я, будучи, возможно, плохим католиком, но хорошим христианином, знаю евангелия наизусть; дело в том, что для меня, республиканца — как видите, мне не приходит в голову притворяться, — так вот, для меня, республиканца, это чтение не только привычное, но и любимое.

Стало быть, монсеньор, есть надежда, что жаловаться вы не станете, ведь войну вам объявляют не с мирским оружием в руках, а с евангелиями, и не с королем Виктором Эммануилом, Гарибальди, Чальдини или Фанти вам предстоит сражаться, отражая их удары, а со святым Матфеем, святым Марком, святым Лукой и святым Иоанном.

К бою, монсеньор, святой Матфей уже близко!

Евангелие от святого Матфея

В ПОЛЬЗУ ДУХОВНОЙ ВЛАСТИ,

НО В ОСУЖДЕНИЕ ВЛАСТИ СВЕТСКОЙ.

Глава VI, стих 19. «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут».

20. «Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль ни ржа не истребляют и где воры на подкапывают и не крадут».

21. «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

Если это верно, монсиньор кардинал Антонелли, то не находится ли ваше сердце скорее в банкирском доме г-на Торлониа, чем в Ватикане?

Святой Матфей, а точнее, Иисус Христос продолжает:

26. «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницу; и отец наш небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?»

И далее, в главе XIX, стих 23.

«Иисус же сказал ученикам своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное».

24. «И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольныя уши, нежели богатому войти в Царство Божие!»

Ну же, г-н Антонелли, еще есть время, подайте милостыню, а вернее, возвратите беднякам свои двадцать пять или тридцать миллионов — верблюд вновь сделается кончиком нити, и вы пройдете сквозь то игольное ушко, что называют дверью в Царство Божие!

Не хотите? Вы предпочитаете сохранить ваши миллионы? Тем хуже для вас, но тем лучше для Неба.

Вернемся, однако, к святому Матфею.

Глава VIII, стих 19. «Тогда один книжник подошед сказал ему: Учитель! Я пойду за тобою, куда бы ты ни пошел».

20. «И говорит ему Иисус: лисицы имеют норы и птицы небесные гнезда, а сын человеческий не имеет, где приклонить голову».

Кто бы сказал Иисусу, когда он произносил эти поэтические слова, что преемники его апостолов будут владеть роскошными виллами, великолепными дворцами и что римский епископ по имени Пий IX, оставаясь сам в Ватикане, в царском жилище, среди своего двора и своей гвардии, сможет оказать в Квиринале гостеприимство свергнутому королю?

Несомненно, Иисус посчитал бы этого человека лжепророком и обманщиком — он, кто, посылая своих двенадцать апостолов, «как овец среди волков», сказал им (глава X, стих 8):

«Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте».

9-10. «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха. Ибо трудящийся достоин пропитания».

24. «Ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего».

И Божественный посланец добавляет (глава XX, стих 25): «Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими».

26. «Но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть бблыиим, да будет вам слугою».

27. «Кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом».

28. «Так как сын человеческий не для того пришел, чтобы ему служили, но чтобы послужить».

Что скажете об этом, ваше преосвященство монсеньор Дюпанлу?

По правде говоря, прелаты совершают ошибку, не читая более евангелий, а особенно евангелие от святого Матфея: там много прекрасных наставлений.

Продолжим и перейдем к главе XXIII, к стиху 5. «Все дела свои фарисеи и книжники делают с тем, чтобы видели их люди. Филактерии носят все шире, а кисточки на краях одежды все длиннее».

6. «Также любят они предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах».

7. «И приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: Учитель! Учитель!»

8. «А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель — Христос, все же вы — братья».

11. «Больший из вас да будет вам слуга».

12. «Ибо кто возвышает себя, тот унижен будет; а кто унижает себя, тот возвысится».

Что говорят об ЭТОМ ИХ ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕНСТВА?

И обратите внимание, монсеньор Дюпанлу, что, опасаясь, как бы его ученики не забыли эти уроки смирения, Христос добавляет (глава XXIV, стих 35, все в том же грозном евангелии от святого Матфея):

«Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут».

Нет, Божественный искупитель мира, нет, совершенный наставник рода человеческого, если одни и забывают твои слова, то, как видишь, другие помнят их.

Перейдем, однако, к святому Марку.

* * *

Евангелие от святого Марка

В ПОЛЬЗУ ДУХОВНОЙ ВЛАСТИ,

НО В ОСУЖДЕНИЕ ВЛАСТИ СВЕТСКОЙ.

Мы должны признать, монсеньор, что святой Марк не будет для нас столь могущественным союзником, как святой Матфей, с которым мы пока еще не расстаемся, и предоставит весьма мало доводов в нашу пользу, но вот в вашу пользу не предоставит ни одного.

Только что мы показали вам, насколько трудно войти в Царство Божие богатым; сейчас святой Марк покажет вам, насколько легко войти туда безгрешным.

Глава X, стих 13. «Приносили к нему детей, чтобы он прикоснулся к ним; ученики же не допускали приносящих».

14. «Увидев то, Иисус вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царство Божие».

15. «Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него».

Как вы полагаете, монсеньор, сколько пап предстали перед Всевышним, словно эти малые дети, то есть в одеяниях безгрешности?

Был ли в их числе сириец Григорий III, отлучивший от Церкви иконоборцев?

Стефан II, сфальсифицировавший Пипинов дар?

Лев III, сочинивший подложные декреталии?

Григорий IV, выступивший против Людовика Благочестивого и поддержавший его сыновей?

Иоанн X, любовник Теодоры, свергнутый ее дочерью Марозией?

Сергий III, избранный под нажимом той же Марозии, которая была беременна от него?

Анастасий III, перешедший с ее ложа на престол святого Петра?

Ландон, проделавший тот же путь?

Иоанн XI, ее сын от Сергия III, назначенный ею папой, когда ему было двадцать пять лет?

Иоанн XII, по требованию императора Оттона низложенный собором, который объявил его виновным во всякого рода святотатствах?

Бонифаций VII, то ли отравивший, то ли удавивший в тюрьме Бенедикта VI, чтобы занять престол святого Петра?

Иоанн XV, сын священника Льва, изгнанный патрицием Кресцентием?

Григорий V, убивший Иоанна XVI?

Иоанн XVIII, сын священника Орео, избранный в 1003 году и принужденный отречься в 1009 году?

Григорий VI, купивший сан понтифика и, не зная грамоты, вынужденный взять себе помощника?

Григорий VII, протеже княгини Матильды, отлучивший от Церкви императора Генриха IV и умерший в Салерно, хуля Бога словами: «Я возлюбил справедливость, возненавидел беззаконие и потому умираю в изгнании»?

Иннокентий III, наложивший на Францию интердикт в связи с разводом Филиппа Августа, короновавший Оттона и предавший его анафеме, отлучивший от Церкви короля Иоанна Безземельного и предложивший его королевство тому самому Филиппу Августу, которого предал анафеме; проповедовавший крестовый поход против альбигойцев, учредивший инквизицию и назначивший Доминика — позднее тот был канонизирован Григорием IX — первым инквизитором?

Григорий IX, уже упоминавшийся нами и заклейменный письмом Людовика IX?

Бонифаций Vili, побывавший лисом, львом и собакой, если верить его эпитафии?

Бертран де Го, готовый, дабы стать папой, поцеловать копыто Сатане, но ограничившийся целованием стопы Филиппу Красивому; отлучивший от Церкви венецианцев, истязавший евреев и уничтоживший тамплиеров?

Иоанн XXII, которого пригрозил сжечь Филипп де Валуа и который оставил в своей казне двадцать пять миллионов флоринов, собранных, по словам Флёри, за счет предприимчивости Его Святейшества?

Климент VI, купивший Авиньон у Джованны Неаполитанской и, по словам Виллани, при назначении новых кардиналов не принимавший во внимание ни учености, ни добродетели; будучи архиепископом, не соблюдавший никакой меры в связях с женщинами и заходивший еще дальше в связях с молодыми людьми, а став папой, не желавший ни сдерживаться в этом отношении, ни таиться, так что в его покои хаживали как прелаты, так и знатные дамы, и среди прочих некая графиня де Тюренн, которую он осыпал милостями; заболев, не позволявший прикасаться к нему никаким рукам, кроме женских, и за несколько дней до кончины получивший от Джованни Висконти, архиепископа Миланского, послание следующего содержания:

«Левиафан, князь Тьмы, папе Клименту, своему наместнику…

Ваша мать Гордыня приветствует Вас, Ваши сестры Алчность и Бесстыжесть благодарят Вас за доброжелательство, позволяющее им преуспевать!»?

(Заметим попутно, что Климент VI — первый папа, возведенный в достоинство светского суверена и независимого монарха. Император Карл IV получил от него императорскую корону и взамен признал в 1355 году полную независимость светской власти пап. До Климента VI папы были вассалами Империи; со времен Иннокентия VI, воспользовавшегося этой уступкой, они являются независимыми монархами. Чтобы добиться этого, папству пришлось потрудиться тысячу триста пятьдесят пять лет.)

Бенедикт XIII, причисляемый к антипапам из опасения, как бы он не замарал всех тех достойных людей, что предшествовали ему или шли вслед за ним?

Пий II, писавший Мехмеду II:

«Хотите стать самым могущественным из смертных? Чтобы стать им уже завтра, Вам, в сущности, понадобится совсем немногое, то, чего и искать не надо: несколько капель крестильной воды. Государь, немного воды, и мы провозгласим Вас императором греков и Востока, да и Запада, если в этом есть нужда»?

Александр VI, любовник своей дочери Лукреции, убивавший, подобно императорам Древнего Рима, чтобы завладеть наследством убитых; чьи сыновья поубивали друг друга из ревности к своей сестре, которую они делили со своим отцом, желавшим, чтобы на ночных пирах ему прислуживали нагие женщины, и умершим от отравленного вина, приготовленного им для кардиналов Касановы, Мельхиора Кописа и Адриано да Корнето?

Закончим наш список этим понтификом, поскольку никого чудовищнее нам не найти после него, как никого чудовищнее мы не нашли до него, хотя, слава Богу, в годы с 1508-го по 1861-й можно было бы отыскать еще немало любопытного на плодородной ниве разнузданности, разврата и нечестия.

Как видите, монсеньор, сам по себе святой Марк предоставил нам не так уж много доводов в нашу пользу, однако благодаря ему у нас есть возможность предъявить вам славного папу Николая III[36], которому Данте, встретив его в Аду поверженным вниз головой, адресует следующие грозные слова:

«Deh, or mi dì: quanto tesoro volle

Nostro Segnore in prima da san Pietro

ch’ei ponesse le chiavi in sua balìa?

Certo non chiese se non «Viemmi retro».

Né Pier né li altri tolsero a Matia

oro od argento, quando fu sortito

al loco che perdé l’anima ria.

Però ti sta, ché tu se’ ben punito;

e guarda ben la mal tolta moneta

ch’esser ti fece contra Carlo ardito.

E se non fosse ch’ancor lo mi vieta

la reverenza delle somme chiavi

che tu tenesti ne la vita lieta,

io userei parole ancor più gravi;

ché la vostra avarizia il mondo attrista,

calcando i buoni e sollevando i pravi.

Di voi pastor s’accorse il Vangelista,

quando colei che siede sopra l’acque

puttaneggiar coi regi a lui fu vista;

quella che con le sette teste nacque,

e da le diece corna ebbe argomento,

fin che virtute al suo marito piacque.

Fatto v’avete dio d’oro e d’argento;

e che altro è da voi a l’idolatre,

se non ch’elli uno, e voi ne orate cento?[37]»

В дополнение ко всему святой Марк рассказывает историю о фарисеях, которые показали Иисусу Христу динарий и спросили его, позволительно ли платить дань кесарю.

«Чье это изображение и надпись? — спрашивает Христос, показывая на динарий. — «Кесаревы», — молвят фарисеи. Иисус говорит им в ответ: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу».

Со всей ясностью это означает, что он, Иисус Христос, состоит в общении с Богом, владыкой Неба, но не с кесарем, светским властителем земли.

Святой Лука уделяет вопросу о светской власти еще меньше слов, чем святой Марк, и касается его лишь в двух случаях, причем для того, чтобы уйти от ответа на него.

Глава XII, стих 13. «Некто из народа сказал ему: Учитель! Скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство».

14. «Он же сказал человеку тому: кто поставил меня судить или делить вас?»

Затем, когда Иисус уже на кресте, один из разбойников говорит ему (глава XXIII, стих 42): «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!»

43. «И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе: ныне же будешь со мною в раю».

Это ясно указывает на то, что Царство Христово находится на небе, а не на земле.

Впрочем, святой Иоанн, любимый ученик Иисуса, снял бы все наши сомнения по этому поводу, если бы они у нас еще оставались.

Глава XVIII, стих 33. «Тогда Пилат опять вошел в преторию, и призвал Иисуса, и сказал ему: “Ты Царь Иудейскии?”»

36. «Иисус отвечал: царство мое не от мира сего; если бы от мира сего было царство мое, то служители мои подвизались бы за меня, чтобы я не был предан иудеям; но ныне царство мое не отсюда».

Почему же Пий IX не поступил так, как поступил Иисус Христос? Почему не велел Петру вложить меч в ножны, сказав ему прекрасные слова Христа: «Ибо все, взявшие меч, мечом погибнут!» Почему позволил своим служителям подвизаться за него?

Правда, подвизались они плохо; но это не так уж и важно. Почему не последовал вероисповедному, а главное, христианскому правилу: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую; и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку»?

Никогда Иисус не выглядел величественнее, чем в тот час, когда под ударами бичей был весь залит кровью; никогда Иисус не был ближе к Богу Отцу, чем в ту минуту, когда палачи делили по жребию его одежды.

Но затем все стало иначе. Сделавшись светским государем, папа пожелал пользоваться светским оружием. Церковь, питающая отвращение к кровопролитию, стала проливать кровь — вот почему Церковь шатается, вот почему папа-король катится в бездну.

Правда, преемник святого Петра, викарий Христа, духовный глава Церкви по-прежнему держится и всегда будет держаться крепко.

«И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он не упал, потому что основан был на камне».

Это касается духовной власти — так что воздайте хвалу Господу, монсеньор.

«А всякий, кто слушает сии слова мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке».

Это касается светской власти — так что смиритесь, монсеньор.

Иисус сказал: «Кто соблюдет слово мое, тот не увидит смерти вовек».

Папство забыло слово Иисуса, и папство умирает.

* * *

Ну а теперь, монсеньор, поскольку со священными писаниями в руках мы доказали вам, что евангелия не только не узаконивают светскую власть папы, но и отрицают ее правомерность, позвольте напомнить вам о том, что как ученый вы знаете не хуже нас, но как прелат вроде бы и не ведаете, а именно, что эта светская власть была подло, тайно и бесстыдно узурпирована.

Нам придется ненадолго покинуть вас, монсеньор, чтобы совершить экскурс в историю, но будьте покойны: мы к вам возвратимся. Вы чересчур сильный и достойный противник, чтобы мы не почитали за честь сражаться с вами до конца.

Так вот, продолжая евангелия, святой Павел сказал:

«Противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение».

Подтверждая слова святого Павла, Тертуллиан изрек:

«Выше власти царей и императоров одна лишь власть Бога».

Комментируя «Послание к Римлянам», святой Иоанн Златоуст написал:

«В подчинении царям находятся все священнослужители, левиты, первосвященники, благовестники и даже пророки».

Между тем святой Амвросий провозгласил принцип:

«Церковь не должна обладать ничем, кроме веры».

Между тем Григорий Турский писал Хильперику:

«Если кто из нас, о король, сойдет с пути справедливости, покарать того сможешь лишь ты; но если ты назначишь наказание чрезмернее проступка, кто покарает тебя, кто накажет тебя самого, как не тот, кто возвестил: “Я есмь справедливость”»?

Нет и не может быть более спора о светской власти понтификов, ибо она не зиждется ни на одном из священных писаний.

Так что вплоть до Константина и даже после него, ибо Григорий Турский, которого мы только что процитировали, писал около 577 года, христианские церкви являют собой всего лишь отдельные сообщества, почти всегда гонимые и всегда чуждые политической системе той страны, в какой они обретаются.

В те времена папы не притязали на то, чтобы управлять провинциями, они притязали лишь на то, чтобы быть добродетельными безнаказанно.

И вот урок: за исключением Новациана и Урбана, антипап, все папы от святого Петра до святого Анастасия, то есть за период в четыреста девяносто шесть лет, были канонизированы, а насчитывается их пятьдесят.

В 321 году Константин разрешает церквам владеть земельной собственностью, а частным лицам — обогащать их посредством дарений и завещания им имущества.

Президент Эно полагает, что именно этот указ впоследствии был превращен в дарственный акт.

Мы сказали: «превращен в дарственный акт», ибо общеизвестно, что самого дарственного акта никогда не существовало.

Но именно то, что общеизвестно, следует доказывать снова и снова, тем более, что Церковь, наш противник, — понятно, какую Церковь мы подразумеваем, — может опираться, отстаивая подлинность Константинова дара, на то, что в 1478 году в Страсбурге сожгли христиан, которые в ней усомнились.

Данте, веривший в подлинность этого акта, предает его проклятию:

Ahi, Costantin, di quanto mal fu matre,

non la tua conversion, ma quella dote

che da te prese il primo ricco patre![38]

Ариосто, не веривший в нее, высмеивает Константинов дар в своих стихах — Астольф во время путешествия на Луну обнаруживает его среди вещей, которых никогда не существовало на Земле:

Di vari fiori a un gran monte passa,

Ch’ebbe già buono odore or puzza forte;

Questo era il dono (se però dir lece)

Che Costantino al buon Silvestro fece.[39]

Ho, спросит логически мыслящий читатель, если в 1478 году в Страсбурге сожгли христиан, осмелившихся усомниться в подлинности Константинова дара, то как могло случиться, что спустя всего лишь тридцать пять лет после этого Ариосто опубликовал в Италии, на глазах у пап, поэму, где этот дар обличен в том, что от него смердит?

Объясняется это тем, что оба папы, в понтификат одного из которых, Юлия II, Ариосто написал «Неистового Роланда», а в понтификат другого, Льва X, опубликовал, были папами-философами и людьми умными, которые верили в подлинность Константинова дара нисколько не больше, чем он, иписьменно дали ему полное право язвительно отзываться о документе, утратившем всякое доверие.

И в самом деле, достаточно изложить суть этого подложного дарственного акта, чтобы дать представление о его полной нелепости.

Вот несколько выдержек оттуда:

«Мы наделяем престол святого Петра всем величием, всем блеском и всем могуществом, какие присущи империи…

Помимо того, мы дарим Сильвестру и его преемникам наш Латеранский дворец, бесспорно самый красивый дворец на свете.

Мы дарим ему наш венец, нашу митру, нашу диадему и все наши императорские одеяния.

Мы вверяем ему императорское достоинство и командование конницей…

Мы безвозмездно передаем святому понтифику город Рим и все западные города Италии, равно как и западные города прочих стран.

Мы уступаем ему место, отказываемся от власти над всеми провинциями, покидаем Рим и переносим столицу нашей империи в Византий, ибо негоже, чтобы земной правитель сохранял хоть малейшую власть там, где Бог водворил главу христианской веры».

Подумать только, человеческие существа, люди, которые жили, чувствовали, страдали, имели отцов, матерей, сестер, братьев, жен и друзей, были сожжены четыреста лет тому назад за то, что усомнились в подлинности подобного документа! Поистине, это делает великую честь Сиксту IV, в понтификат которого они были сожжены. Правда, будучи суровым по отношению к христианам, он, этот добрый Сикст IV, был ласков по отношению к своим племянникам: двух из них он назначил кардиналами, третьему, Джироламо Риарио, подарил города Имолу и Форли, а четвертому, Джованни делла Ровере, — Сору и Сенигаллию; наконец, он опередил Пия IX, издав буллу, которой учреждался праздник Непорочного зачатия Девы Марии.

Возвратимся, однако, к Константинову дару, который мы оставили бы в бутыли, где его обнаружил Астольф, если бы на него не опиралась светская власть пап, не имеющая возможности опираться на евангелия.

Так вот, папа Сильвестр, командир конницы, которому, согласно дару Константина, принадлежат Рим и западные провинции Италии, равно как и другие западные города прочих стран, вместо того чтобы захватить Флоренцию, Милан и Геную, переправиться через Средиземное море и захватить Марокко, перейти через Альпы и захватить Францию, перейти через Пиренеи и захватить Испанию, переправиться через Ла-Манш и захватить Англию, то есть завоевать все области, расположенные к западу от Рима, вместо всего этого, причем без малейших возражений, позволяет Константину II, старшему сыну Константина, завладеть Галлией, Испанией и Великобританией, а Константу I, третьему сыну Константина, — Италией и Африкой. Что же касается Констанция II, второго сына Константина, то против него никаких возражений выдвигать не приходилось, поскольку он завладел лишь Востоком и Грецией.

Так что добрый папа Сильвестр, как называет его Данте, хранит молчание, и только в 776 году папа Адриан извлекает пользу из Константинова дара, упоминая его в увещании, обращенном к Карлу Великому.

Папа Стефан II, вероятно, не знал об этом даре, ибо в 755 году, когда Айстульф, король лангобардов, захватывает Рим и Стефан прибегает к помощи Пипина, вместо того чтобы воспользоваться даром Константина, что было проще всего, он пишет от имени святого Петра письмо, которое, будучи не менее любопытным, чем Константинов дар, не должно было бы замалчивать этот документ.

Вот упомянутое письмо:

«Петр, призванный к апостольскому служению Иисусом Христом, сыном Бога живого и т. д.

Поскольку через мое посредство Римская церковь, епископом коей является Стефан, основана на скале… заклинаю вас, трех королей, сиятельных Пипина, Карла и Карломана, и заодно с вами епископов, аббатов, священников и монахов, равно как герцогов, графов и простой народ… заклинаю вас, и Дева Мария, ангелы, мученики и иные святые совокупно со мною умоляют вас не допустить, чтобы мой город Рим и мой народ — тут самое место было бы упомянуть дар Константина — оставались долее жертвой лангобардов… Если незамедлительно послушаетесь меня, вы получите великую награду в этой жизни, одолеете ваших врагов, проживете долгие годы, будете вкушать земные блага и, сверх того, обретете жизнь вечную; если не послушаетесь меня, то знайте, что властью Святой Троицы и моего апостольского служения вы будете лишены Царства Божьего».

Как вам нравится эта фраза?

«Сверх того, обретете жизнь вечную».

То есть обретете в придачу, вдобавок — короче, сверх того.

И потому бедный аббат Флёри, автор «Церковной истории», человек честный и эрудированный, хотя он не был ни епископом, ни архиепископом, ни кардиналом, и в силу своей добросовестности вынужденный привести этот документ, не смог удержаться и снабдил его таким комментарием:

«Печально видеть, как далеко могли заходить в вымысле самые обстоятельные люди той эпохи, когда они полагали его полезным».

Скоро мы увидим, являются ли реальностью дары Пипина и Карла Великого.

В 753 году папа Стефан приезжает во Францию и, выступая в роли посланца греческого императора, дарует Пипину, равно как и его сыновьям, титул римского патриция, которым в свое время был наделен Карл Мартелл, и взамен получает дар от Пипина: провинции, захваченные Айстульфом, королем лангобардов, и являющиеся предметом притязаний со стороны греческого императора, их истинного владетеля.

Пипину ровным счетом ничего не стоило передать в дар эти провинции, ни государем, ни обладателем, ни завоевателем которых он тогда еще не был; более того, в ту пору он еще ничего толком о них не знал и никакой надежды когда-либо царствовать там у него не было.

Тем не менее в 754 году он переходит через Альпы, осаждает Павию и, как утверждают, добивается от Айстульфа обещания вернуть Равеннский экзархат и Пентаполь, но не императору Константинополя, которому они принадлежали, а святому Петру, Церкви и Римской республике, которым они не принадлежали.

Обещание это, если только оно существовало, оказалось не очень надежным, поскольку всего лишь год спустя Айстульф осаждает Рим, и, вместо того, чтобы сообщить королю франков о даре Константина или напомнить ему о его собственном даре, делавшем дар Константина совершенно бесполезным, его святейшество полагает себя вынужденным сфабриковать адресованное Пипину поддельное письмо за подписью святого Петра.

Но где же все-таки Пипинов дар? Мы знаем, что Константинов дар находится на Луне, и потому отыскать его невозможно; согласитесь, однако, монсеньор епископ Орлеанский, что Стефан II был весьма заинтересован в том, чтобы не терять Пипинов дар, а для преемников папы было крайне важно отыскать этот документ, если они его потеряли.

Правда, Анастасий, который через сто тридцать лет после смерти Стефана II составлял историю пап, утверждает, что видел Пипинов дар; однако известно, что даже в случае самой мелкой тяжбы, решаемой мировым судьей, одного свидетеля недостаточно: «Testis unus, testis nullus[40]» — гласит старая судебная поговорка; тем более одного свидетельства недостаточно, если речь идет о целом королевстве.

Но если со времен Константина папы были независимыми светскими государями, то почему тогда они продолжали помечать свои документы годами правления константинопольских императоров и называть императоров своими сеньорами и господами? Это можно заметить в письме Стефана II, которое написано в 757 году, то есть незадолго до его смерти, и которое вы, монсеньор, найдете в «Древних грамотах аббатства святого Дионисия» (книга II, глава 3); в грамоте, подписанной в том же году Павлом I, и в послании, отправленном императору все тем же Павлом в 772 году и содержащем судебный приговор касательно преступления, которое было совершено в Римском герцогстве.

Так что перед нами светский государь, который вершит правосудие в собственных владениях не самолично, а руками другого государя.

Ну а теперь продолжение истории с дарами. Призванный Адрианом выступить против Дезидерия, короля лангобардов, Карл Великий берет в осаду Павию и в 774 году, находясь в Риме, заменяет Пипинов дар новым.

Но если он заменяет его новым, то, выходит, предыдущие два потеряны; ну уж этот-то будут хранить куда бережнее, его поместят в архив, запрут под замок — и, согласитесь, монсеньор, дело того стоит, ведь ко всему тому, что не так давно подарил Пипин, и ко всему тому, что в свое время подарил Константин, Карл Великий, не ограничиваясь более городами и областями, расположенными к западу от Рима, добавляет Корсику, Сардинию, Лигурию, Сицилию, Венецию и Беневенто, что несколько больше Итальянского королевства, только что завоеванного с помощью меча Гарибальди королем Виктором Эммануилом.

Куда была помещена грамота Карла Великого, известно: ее положили в гробницу святых апостолов Петра и Павла. Ну и где же теперь эта грамота, посредством которой Карл Великий дарит те области, какими он не владеет и на какие у него нет ни наследственного права, ни права верховной власти, ни права завоевателя?

И подобное беззаконие, такое злоупотребление властью, такое посягательство на собственность приписывают автору капитуляриев!

Да будь даже такая грамота у нас перед глазами, подписанная его монограммой и скрепленная навершием его меча, мы не поверили бы в ее подлинность.

С тем большим основанием мы не верим тому, что папы допустили оплошность, позволив этой грамоте затеряться, подобно двум предыдущим.

Нет, вплоть до VIII века и даже позднее, папы мало того что не считали себя светскими государями, но и вели себя как обычные вассалы, признавая своими верховными повелителями императоров Востока и Запада, да и наместников, экзархов и патрициев, а порой, когда их одолевал чересчур сильный страх, даже и лангобардских королей.

Но это не означает, монсеньор, что папы не подготавливали исподволь, со всей ловкостью, на какую они были способны, свою будущую светскую власть.

И прежде всего в царствование Людовика Благочестивого — читай: Людовика Слабоумного — папство находит способ, каким образом можно расширить и укрепить власть, до того крайне шаткую.

Проследить весь путь этого несчастного государя, с учетом всех оскорблений, какие ему пришлось снести от собственных сыновей, и всех унижений, в какие ввергла его Церковь, заняло бы слишком много времени: у него силой вырывают четвертую дарственную грамоту, отыскать которую не легче, чем три предыдущие, и, разговаривая с ним от имени епископов, в лицо ему заявляют, что Константин якобы сказал: «Господь дал епископам право судить королей и императоров. Господь поставил их выше светской власти, словно богов. Не подобает человеку судить богов, такое надлежит лишь тому, о ком написано: “Бог воссел в сонме богов, и среди богов произнес суд”».

Так что нет более двух властей, впредь есть лишь одна.

Вместо того чтобы отдавать кесарю кесарево, а Богу Божие, Церковь забирает все; вместо того чтобы прийти, как Иисус, дабы послужить, а не требовать, чтобы ему служили, папы и даже епископы воспринимают императоров и королей как слуг.

И в самом деле, именно Григорий IV, без разрешения императора Востока приехавший во Францию, разбирает в Эльзасе спор между отцом и двумя его сыновьями; он отправляется в лагерь Людовика, проводит там трое суток, и в ту самую ночь, когда он покидает лагерь, в войске старого императора начинается дезертирство.

Равнина, где проходили эти переговоры, расположенная между Страсбургом и Базелем, по сей день именуется Полем лжи.

Все же следует признать, что народы — это беспощадные историки, не правда ли, монсеньор? Вот так Григорий IV прокладывает дорогу Григорию VII, на которой разверзнется бездна и куда скатится Бонифаций VIII.

Итак, мы покончили с дарами Константина, Пипина, Карла Великого и Людовика Благочестивого, с дарами, от которых ровным счетом ничего не осталось; перейдем теперь к дару графини Матильды, единственному дару, действительно существовавшему и оставившему после себя след.

Современником графини Матильды был папа Григорий VII, и два их имени неразделимы: политическая история и скандальная хроника того времени связывают их воедино. Григорию VII приписывают двадцать семь положений, которые составляют законченную доктрину светского и духовного суверенитета римских понтификов; положения эти полностью противоречат евангелиям и воззрениям отцов Церкви.

Именно с графини Матильды ведет начало первый по-настоящему важный дар Святому престолу; даров с ее стороны было даже два, но, говоря точнее, в 1102 году она подтвердила тот, что был сделан ею в 1077 году. Графиня Матильда подарила Святому престолу все владения, каких она незаконно лишила своего второго мужа Вельфа II, герцога Баварского.

Любопытнее всего, что эти владения, единственные, на которые папы имеют подлинную дарственную грамоту, суть как раз те, какими они никогда не пользовались, — Тоскана и Ломбардия; Пиза, Флоренция, Пистойя, Сиена, Лукка, Милан, Павия, Кремона, Модена и т. д. сделались республиками, и, за исключением нескольких клочков Южной Тосканы, попавших в руки пап, завещание графини Матильды не имело никаких последствий.

Но даже если бы все эти безумные дары, от Константина Великого до Людовика Благочестивого, в самом деле существовали, разве это причина для того, чтобы земли, города и их обитатели оставались всецело подчинены, словно крепостные, самому неразумному, самому неуступчивому, самому коварному, самому тираническому, самому жестокому, самому косному из всех правлений? Правлению, которое взяло за правило не подчиняться законам всеобщего развития, не признавать гелиоцентрическую систему мира, по-прежнему придерживаться феодального строя XII века и законодательства XV века; которое в противовес всем, наряду с одной лишь Австрией, сохранило инквизицию, carcere duro[41], пытки, неравенство в системе наказаний и преследование религиозных сект; для которого всякий, кто не принадлежит к римско-католической церкви, является врагом и должен претерпевать соответствующее обращение; при котором еврей заключен в гетто, откуда он не может выйти ранее десяти часов утра и куда обязан вернуться в восемь часов вечера, а если ему случилось заболеть, вправе рассчитывать на помощь врача-католика, лишь отступив от своей веры; при котором разбой учиняет сама полиция; при котором убивают на дорогах и грабят на улицах; правлению, которое всегда было таким, каким оно является сегодня, и о котором Данте говорил в XIII веке:

«Quelli ch’usurpa in terra il luogo mio,

il luogo mio, il luogo mio, che vaca

ne la presenza del Figliuol di Dio,

fatt’ ha del cimitero mio cloaca

del sangue e de la puzza; onde ‘l perverso

che cadde di qua sù, là giù si placa».

«Non fu la sposa di Cristo allevata

del sangue mio, di Lin, di quel di Cleto,

per essere ad acquisto d’oro usata…»[42]

И о котором Петрарка говорил в XIV веке:

Nido di tradimenti, in cui si cova

Quanto mal per lo mondo oggi si spande:

De vin serva, di letti, e di vivande;

In cui lussuria fa l’ultima prova.

Per le camere tue fanciulle, e vecchi

Vanno trescando, e Belzebub in mezzo

Co’ mantici, e col foco, e con gli specchi,

Già non fostu nudrita in piume al rezzo,

Ma nuda al vento, e scalza fra gli stecchi:

Or vivi sì ch’a Dio ne venga il lezzo.[43]

То есть во времена, когда еще не было таких пап, как Александр VI, Павел IV, Климент XIII и Григорий XVI.

И таких кардиналов, как АНТОНЕЛЛИ.

* * *

Вы говорите, монсеньор, о «громадных, всеобщих манифестациях в пользу главы Церкви, внезапно вспыхнувших не только во Франции, но и во всех концах света — в Ирландии, в Англии, в Испании, в Бельгии, в Швейцарии, в Пруссии, в Баварии, во всей Германии, в Савойе, в самом Пьемонте и во всей Италии, и не только в Европе, но и в Америке, в Соединенных Штатах, в Мексике, в Бразилии — словом, повсюду».

Простите, монсеньор, я не оспариваю, что как духовный властитель Пий IX царствует не только во всех тех странах, что вы назвали, но и во всем остальном мире, ибо его папское благословение простирается на Urbi et Orbi[44].

Но как светский властитель он царствует лишь в Риме и в той части соседних земель, какая сохранилась у него благодаря присутствию там французской армии; однако осмелюсь сказать, что Рим и та часть соседних земель, где папа царствует в светском плане, настолько устали от своего светского властителя, что готовы отдаться любой из названных стран, которая в порыве воодушевления дойдет до того, чтобы предъявить на них требование. Есть нечто в высшей степени нелепое — и мне с сожалением приходится говорить вам это, монсеньор, — есть нечто в высшей степени нелепое в изъявлении сочувствия к государю, правление которого осуждает, проклинает и ненавидит все население, над каким он властвует. Разве Ирландия, Англия, Испания, Бельгия, Пруссия, Бавария, Германия, Савойя, Пьемонт, Америка, Соединенные Штаты и Мексика находились на протяжении целых веков под тяжким папским гнетом, ни в чем не уступающим гнету Тиберия? Разве их разорили налоги? Разве их население сократили путем изгнания? Разве там массово казнили на эшафотах и расстреливали? Разве там управлял министр, чей отец и дядя были каторжниками? Разве там полицией руководил человек, приговоренный к каторге? Разве там, выйдя из своего дома, ты непременно наткнешься на штык? Разве там, если ты произнесешь хоть слово, к тебе непременно потянется рука сбира? Разве там матерей приговаривают к тюремному заключению за то, что они приносят цветы на могилу своих сыновей? Разве там расстреливают детей перед тем, как расстрелять отца, да еще прямо у него на глазах, чтобы ужесточить его смерть, как поступили с Чичеруаккьо? Разве там сдирают кожу с тонзуры и с пальцев священника, ведя его на расстрел, как поступили с Уго Басси? Разве полковников, когда они предают разграблению город и убивают его обитателей, там производят в генералы, как поступили с г-ном Шмидом после захвата им Перуджи?

О, да если папа проделает все это в Ирландии, Англии, Испании, Швейцарии, Пруссии, Баварии, Германии, Савойе, Пьемонте, Америке, Соединенных Штатах и Мексике и после этого Мексика, Соединенные Штаты, Америка, Пьемонт, Савойя, Германия, Бавария, Пруссия, Швейцария, Испания, Англия и Ирландия по-прежнему будут охвачены тем же сочувствием и той же непоколебимой любовью к Пию IX, то из этого бесспорно воспоследует, что римляне ошибаются, а другие народы правы; но до тех пор я буду настаивать, что другие народы весьма необдуманно порицают римлян.

«Как?! — восклицаете вы, монсеньор. — О происходящем говорят французские епископы и епископы во всем мире, священники и верующие присоединяют свои голоса к нашему голосу, а вы не в состоянии подняться до понимания этого биения наших сердец, этого солидарного трепета католических душ и того, что один ирландский епископ так удачно назвал “естественным и благородным движением телесных членов, которые инстинктивно взметаются вверх, дабы защитить оказавшуюся под угрозой голову”?»

Прежде всего, монсеньор, позвольте сказать вам, что сравнение это, по нашему мнению, верное, но неудачное: все телесные члены, устремляющиеся на помощь голове, подчиняются чувству не столько благородному, сколько эгоистичному; они прекрасно сознают, что sensorium commune[45] обретается в мозгу и что смертельный удар, который поразит мозг, убьет и их тоже.

В этом и заключается подлинная суть вопроса, которую вы раскрыли, сами того не желая. Господа французские епископы, господа епископы во всем мире, вы всего лишь члены некоего тела, и, если вашей голове нанесут удар и с нее свалится корона мирской власти, не будет у вас больше ни титулов «монсеньор» и «ваше преосвященство», ни митры, ни епископского дворца, ни фиолетовой мантии, ни кружевного стихаря, ни богатого жалованья, ни золоченых карет, ни всего того, что Иисус порицает, ни всего того, что евангелия запрещают; останутся лишь смирение, бедность и аскетизм раннехристианской церкви!

Ах, господа французские епископы, ах, господа епископы во всем мире, вы же видели у себя перед глазами, совсем рядом с вами, католический народ, истребляемый еретическим народом, вы слышали отчаянные крики матерей, сестер, дочерей, жен, детей, и происходило все это при свете дня Господня, в 1830 году, то есть вчера, и ни один из вас не возвысил голос, никому из вас не пришло в голову выступить с пасторским посланием в пользу несчастной Польши, никто из вас не почувствовал этого биения сердец, не ощутил этого трепета католических душ, и, когда бездушный министр произнес в бессердечной палате депутатов достопамятные слова: «В Варшаве царит порядок!», ни один из вас не издал у изголовья Польши, убитой царями, крика, подобного возгласу Боссюэ у изголовья мадам Генриетты, отравленной фаворитами ее мужа, и не воскликнул: «Польша умирает, Польша умерла!»

Дело в том, что, когда Польша рушилась, когда Польша умирала, она, в отличие от рушащейся светской власти папы, не увлекала в свое падение и в свою могилу ваше богатство, ваши саны и ваши почести!..

Я не могу ответить на все пункты вашего письма, монсеньор, к тому же некоторые из них касаются личного спора между вашим преосвященством и г-ном де Ла Геронньером, и у меня нет желания вникать в эти распри. Мне неизвестно, что велит г-ну де Ла Геронньеру его совесть, но я, прожив десять лет в Италии и семь раз побывав в Риме, знаю, что велит мне моя совесть.

А она велит мне продолжать вести наступление и сражаться с великой блудницей, по словам Данте,

Quella che con le sette teste nacque.[46]

Так что продолжим.

Стремясь убедить своего противника, вы, монсеньор, ссылаетесь на вашего второго повелителя, кесаря.

Однако это кесарь Запада, никоим образом не притязающий на верховную власть над Италией.

Вы говорите:

«Накануне войны в Италии сам император торжественно произнес следующие слова:

“У нас нет намерения разжигать в Италии беспорядки и низлагать государей, равно как и расшатывать власть Святого отца, которого мы восстановили на престоле”.

И еще:

“Цель войны — возвратить Италию самой себе, а не заставить ее сменить своего властителя”.

И вновь, уже после войны, желая в третий раз успокоить встревоженные души католиков, император повторил при открытии сессии Законодательного корпуса это заявление:

“Факты говорят сами за себя. На протяжении одиннадцати лет я поддерживал власть Святого отца в Риме, и прошлое должно быть порукой будущего”».

Таковы, по вашим словам, монсеньор, заявления императора. О заявлениях его правительства речь пойдет дальше. Всегда есть два обстоятельства, которые необходимо держать в равновесии, если иметь в виду обещания, данные монархами.

На одной чаше весов — желание исполнить данное обещание; на другой чаше — политическая необходимость.

У императора не было намерения «разжигать в Италии беспорядки и низлагать государей, равно как и расшатывать власть Святого отца», которого он восстановил на престоле.

Это по поводу желания.

Император оставался верен своей декларации, ибо после заключения перемирия в Виллафранке герцоги Модены, Пармы и Тосканы должны были вернуться на принадлежавшие им троны и г-н Валевский, глава нашей дипломатии, до последнего часа поддерживал восстановление их власти. Император оставался верен своей декларации, ибо, поддерживая Святого отца на протяжении одиннадцати лет вплоть до 1859 года, он поддерживает его и в 1861 году, то есть по прошествии еще двух лет.

Но настал черед Необходимости, богини с железными клиньями.

Необходимость изрекла: дабы возвратить Италию самой себе, нужно, чтобы Италия сменила повелителя, ибо ни один из государей, властвующих над ней, не ЯВЛЯЕТСЯ ИТАЛЬЯНЦЕМ.

Двое происходят из Австрийской династии.

Один — из Испанской династии.

Так что Необходимость простерла к императору французов свою ладонь, предъявляя ему итоги трех единодушных голосований, которые от имени Италии низвергали с тронов герцога Пармского, герцога Моденского и великого герцога Тосканского, то есть иностранных государей, противившихся тому, чтобы Италия была возвращена самой себе.

Перед лицом итогов всеобщего голосования, основы его собственной власти, император французов попросту склонился, ибо одна из самых непреложных и самых чтимых во Франции истин состоит в том, что глас народа — это глас Божий.

Необходимость изрекла:

«Сир, посмотрите на то, что происходило во Франции с 1815 по 1830 год; конгресс королей, в первой статье своего заключительного акта провозгласивший, что ни один Наполеон никогда более не взойдет ни на один европейский трон, постановил, что во Франции впредь будут царствовать Бурбоны; и заметьте, сир, что постановили это не уполномоченные какого-то одного короля, а представители Австрии, Англии, России, Пруссии и Испании, то есть пяти великих держав, то есть Европы. И, точно так же как вы ввели оккупационную армию в Рим, чтобы навязать Святого отца римлянам, этот нечестивый союз, провозгласивший себя Священным, на три года оставил во Франции оккупационную армию, чтобы навязать Бурбонов французам. Напрасные хлопоты: в 1830 году была свергнута с престола старшая ветвь, в лице Карла X, а в 1848 году — младшая ветвь, в лице Луи Филиппа. Ну и что сказали в ответ на это Австрия, Англия, Россия, Пруссия и Испания? Да ничего. Что они сделали в ответ на это? Тоже ничего.

Наконец, всеобщее голосование привело на трон вас, носителя имени Наполеон — то есть одного из тех, кому договорами 1815 года было навсегда запрещено занимать престол!

То же молчание. То же бездействие.

Ну и почему они смолчали, почему ничего не сделали? Дело в том, что я, Необходимость, начертала на стенах их пиршественных залов три роковых слова:

ТАК ПОЖЕЛАЛ НАРОД.

Сир, то же, что было сказано мною этим людям, поклявшимся в вечности царствования Бурбонов и в вечности изгнания Бонапартов, и чью волю я, Необходимость, сломила, словно тростинку, я пришла сказать вам смиренно, по-христиански, по-братски от имени римского народа.

Он взывает к вам:

— Что из содеянного нами, римлянами, лишило нас того счастья, каким наслаждаются наши братья, еще два года назад бывшие рабами? Повсюду свобода, радость, счастье! Почему только нам выпала мрачная доля рабства, печали и скорби? Что из содеянного нами лишило нас права участвовать — либо посредством разума, либо посредством меча — в великих битвах, готовящихся во имя искупления народов? Разве Бог сказал Свободе, словно морю, положив ей пределами Террачину и Перуджу: доселе дойдешь и не перейдешь? Сир, либо светская власть папы справедлива, и тогда отнимать у него Эмилию и Романью было неправильно, либо она несправедлива, и тогда было неправильно оставлять ему даже одного-единственного человека, ибо в глазах Господа один-единственный человек столь же велик, как и целый народ. Разве не сказал Иисус: “Не две ли малыя птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли отца вашего”?»

Вот в каком положении, монсеньор, находится ныне император французов, вот что заставляет его колебаться, ибо он сомневается в себе самом и говорит себе: противопоставляя себя целому народу, вправе ли я так поступать, разумно ли мне так поступать, должно ли мне так поступать?

Выше было сказано, что, оценив заявления императора, мы перейдем к заявлениям его правительства, и момент для этого настал:

«Желание императора заключается в том, чтобы установить на прочном фундаменте общественный порядок и уважение к верховной власти в итальянских государствах».

Министр добавил:

«Государь, возвративший Святого отца в Ватикан, желает, чтобы главу Церкви ЧТИЛИ ВО ВСЕХ ЕГО ПРАВАХ СВЕТСКОГО СУВЕРЕНА».

Председатель Государственного совета, со своей стороны, в стенах Законодательного корпуса заявил:

«Правительство примет все необходимые меры для того, чтобы безопасность и независимость Святого отца были обеспечены». (30 апреля 1859 года.)

Годом позже г-н Барош повторил эти слова буква в букву. (12 апреля 1860 года.)

Помимо того, председатель Государственного совета вновь, причем в следующих выражениях, изложил намерения правительства:

«Французское правительство рассматривает светскую власть Святого престола как непременное условие его независимости…

Светская власть Святого престола не может быть уничтожена. Она должна осуществляться на надежных основах. Именно для восстановления этой власти и была предпринята экспедиция в Рим в 1849 году. Именно для сохранения этой власти французские войска вот уже одиннадцать лет держат в оккупации Рим: их задача состоит в том, чтобы оберегать одновременно светскую власть, независимость и безопасность Святого отца». (12 апреля 1860 года.)

Мы могли бы дать императору и его министрам один и тот же ответ.

Первая статья заключительного акта Конгресса звучала так:

«Ни один член семьи Наполеона никогда не взойдет ни на один европейский трон.

Дабы обеспечить царствование Бурбонов, во Франции останется оккупационная армия».

И что же? Наполеон III находится на троне, а оккупационная армия служит европейским монархам для того, чтобы подавлять восстания в их собственных государствах.

Но нам хочется сказать вам, монсеньор, еще кое-что, ведь отвечаем мы именно вам.

Просим вас обратить внимание на даты этих двух обязательств, взятых на себя правительством:

30 апреля 1859 года. 12 апреля 1860 года.

Никаких обязательств, датированных более поздним числом, не существует.

Это наблюдение, как вы скоро увидите, имеет огромное значение.

Двенадцатого апреля 1860 года спокойно происходит присоединение Центральной Италии к Пьемонту. Подчиняясь силе обстоятельств, император французов отстраняет от руководства иностранными делами г-на Валевского, который служил опорой герцога Пармского, герцога Моденского и великого герцога Тосканского, скомпрометировал себя ради них и был скомпрометирован ими, и назначает на его место г-на Тувнеля, человека нового и не имеющего ни перед кем никаких обязательств.

Но заметьте вот что: 12 апреля 1860 года единая Италия все еще остается сновидением Мадзини, которое вышло в 1834 году через ворота из слоновой кости, то есть ворота несбыточных снов.

В Неаполе, воссев на трон своего отца, царствует Франциск II; он заявил, что в государственном управлении, существовавшем при Фердинанде II, Франциске I и Фердинанде I, ничего меняться не будет; следственно, править он будет посредством трех «F», которые, являясь инициалами трех королевских имен, одновременно служат первыми буквами тех трех слов, с помощью каких, по словам сына Карла III, можно будет править Неаполем вечно:

Farina — Feste — Forca.

(Хлеб — Праздники — виселица.)

Стало быть, нет никаких шансов, что Королевство обеих Сицилий присоединится к Италии с согласия своего монарха, и нет никаких шансов, что его принудит к этому присоединению начавшееся восстание. Десять или двенадцать восстаний в Калабрии, случившихся в царствование его отца, были подавлены, а восстание в Сицилии, случившееся уже при нем, только что потоплено в крови.

Для Рима вопрос пока не стоит столь остро, поскольку потребность в столице появится у Италии лишь в тот момент, когда все народы Апеннинского полуострова объединятся в один народ и все именования жителей отдельных провинций — генуэзцы, пьемонтцы, миланцы, моденцы, пармцы, тосканцы, венецианцы, неаполитанцы, калабрийцы — сольются в одно-единственное именование: итальянцы.

Внезапно происходит неожиданное, невероятное, неслыханное событие.

Какой-то человек с отрядом из тысячи бойцов отплывает вечером 5 мая из Генуи и 11 мая высаживается с этим отрядом в Марсале.

Имея под своим командованием эту тысячу бойцов, он от имени Италии, от имени прогресса, от имени независимости, от имени человечества объявляет войну королю Неаполя и его ста сорока тысячам солдат.

«Это флибустьер, который подпадает под действие общего закона о пиратах и которого можно без всякого суда повесить на рее его собственного судна», — заявляет газета «Отечество».

Однако «Отечество» ошибается: этот человек — апостол, освободитель, мессия.

Ни Франция, ни император не ошибаются на его счет.

Его победному маршу хотят противостоять.

«Не мешайте этому человеку действовать, — произносит в ответ Наполеон III. — У него есть МИССИЯ».

И миссия эта, в самом деле, успешно свершается; менее чем за пять месяцев Сицилия, Калабрия и Неаполь завоеваны, и династия, правившая сто двадцать шесть лет, рушится, сделав в Гаэте короткую остановку на пути от трона к изгнанию.

Вы верите в Бога, монсеньор? Если вы верите в него, то он в этот час явно на стороне Италии. Но если Бог на стороне Италии, то те, кто против Италии, выступают против Бога.

Гарибальди заявил:

«Папа — это Антихрист».

Но разве, откровенно говоря, Гарибальди не прав?

Папа благословляет Везувий, и с того дня Везувий не перестает извергать пламя и лаву.

Папа благословляет По, и случается то, чего не бывало никогда: в течение шести зим По замерзает четыре раза.

Папа благословляет Ламорисьера и его армию; в итоге Ламорисьер разбит, а его армия уничтожена.

Папа отлучает от Церкви короля Виктора Эммануила, но тому все удается.

У Наполеона пристальный и глубокий взгляд, монсеньор; и если все это вижу я, то почему бы и ему этого не увидеть?

Почему бы ему не увидеть, что в этих новых обстоятельствах, сложившихся после 12 апреля 1860 года, папа является не только помехой, но и чем-то совершенно невозможным!..

Позвольте мне, подобно тому, как вы идете строка за строкой вслед за г-ном де Ла Геронньером, идти абзац за абзацем вслед за вами.

Вы пишете, монсеньор:

«Первые беды папы восходят к нашему вступлению в Италию».

О каком вступлении вы говорите? Если о том, что произошло в 1848 году, вы правы.

Если о том, что произошло в 1859 году, вы ошибаетесь.

Поверьте, монсеньор, было бы счастьем, если бы французы не осадили Рим и силой, вопреки общим чаяниям, не восстановили папу на престоле: возвратившись в обозе наших войск в Рим, Пий IX оказался в положении Бурбонов старшей ветви, возвратившихся в казацком обозе во Францию. В чем у нас нет никакого желания лишний раз убеждаться, так это в том, что, точно так же, как другие народы чужды нам, мы чужды другим народам. Так вот, для римлян двенадцать тысяч солдат нашего гарнизона являются не только чужеземцами, но и угнетателями, поскольку мы навязываем им управление, которое они отвергают. К счастью, чутье подсказывает им, что с той стороны, откуда пришло угнетение, придет и избавление, и они воспринимают наших солдат как своих заблудившихся братьев, навстречу которым предстоит протянуть руки в тот день, когда французы и римляне сделаются одной семьей.

Я говорю, что беды Пия IX восходят к нашему первому вступлению в Италию, ибо, если бы мы не возвратили тогда Пия IX в Рим, не было бы ужасающей реакции 1849 года; белое одеяние понтифика не обагрилось бы кровью Чичеруаккьо и его сыновей, Уго Басси и Ливраги; Перуджа не была бы потоплена в собственной крови, как во времена триумвирата, и по обвинению в убийстве г-на Росси, о котором у нас скоро пойдет речь, не были бы казнены два невиновных человека, от которых просто хотели избавиться, в то время как настоящий убийца был прекрасно известен.

Это огромная беда, монсеньор, для верховного понтифика, для преемника Петра, Лина и Анаклета, да и всех этих мирных людей, — отдать приказ расстрелять отца семейства и двух его сыновей, если одному из них лишь девятнадцать лет, а другому — одиннадцать; это огромная беда для верховного понтифика — приговорить к смерти священника, единственным преступлением которого было то, что он утешал умирающих на поле боя, и, под предлогом лишения священного сана, сдирать у него кожу с тонзуры и с трех пальцев, которыми он творил крестное знамение; это огромная беда для верховного понтифика — награждать генеральским чином полковника, который разрушил целый город, разграбил его дома и расстрелял его жителей; это огромная беда для верховного понтифика — позволить, чтобы два невиновных человека были казнены вместо виновного, которого не пожелали признать таковым, и я нахожу, что утрата папой светской власти, при всей огромности этой беды, не может сравниться с упомянутыми бедами.

Вы продолжаете, монсеньор:

«Кого г-н де Ла Геронньер заставит поверить, будто святой и добродетельный папа, восседавший в то время на престоле святого Петра, являлся врагом всякой реформы? Год 1847-й не так уж далек от нас. То, в чем либеральные европейские политики упрекали тогда Пия IX (и в чем упрекать его я воздержусь), состоит вовсе не в том, что он не даровал достаточного количества реформ, а в том, что, выказывая безграничную широту своей искренней души, он, возможно, превысил их меру».

Вы позволите, монсеньор, дать вам представление о том, каково было положение дел в Риме, когда умер Григорий XVI, папа, у которого, как говорили, «евангелиями были вино и женщины, а скипетром — топор палача»!

За двадцать пять лет тирании Рим превратился в бурлящий вулкан и подошел к тому критическому моменту, когда все — даже изгнание, даже тюрьма, даже смерть — предпочтительнее неумолимой и вечной угрозы Дамоклова меча.

Желаете знать, монсеньор, как описывает это положение Миралья да Стронголи, автор ценнейшей «Истории Римской революции»?

Сейчас я приведу вам несколько строк из этой книги:

«Когда Пий IX вступил на Святой престол, глухой шорох, нечто вроде голоса, звучащего из-под земли, прокатился от Генуэзских Альп до Палермо, и это вовсе не фигура речи, а зловещая действительность: виселицы и эшафоты перегораживали дороги, зияли ворота тюрем, поглощая жертвы, число которых никто даже не удосужился подсчитать; шпион был судьей, мысль каралась, а позади виселиц и эшафотов, в мрачной тени тюрем грозно высился призрак народа. Чаша терпения переполнилась, час настал, и по воле двадцати шести миллионов человек свершилась революция».

Вот таким было положение в Риме. Если бы новый папа пошел по стопам прежнего, его понтификат не продлился бы и двух недель.

Пий IX осознал насущные потребности момента; он объявил всеобщую амнистию политическим узникам, предоставил определенную свободу печати, учредил две палаты, создал гражданскую гвардию и заявил народу, попранному деспотизмом его предшественника и рычащему, словно Сатана на дне бездны, готовый вырваться оттуда:

«Остановись! Разве ты не видишь, что я либеральный папа?!»

Народ остановился, отчасти обрадованный, отчасти удивленный; в итоге радость взяла верх, Пия IX нарекли Ангелом Италии, в нем увидели зачинателя новой эпохи; перед лицом его славы померкли все прочие славы, и, как единственный образец подлинного величия после стольких веков позора и стыда, глазам Европы на мгновение предстал новый папа, чей лоб был осиян божественным ореолом.

На какое-то время, словно Адам, Пий IX оказался между демоном и ангелом, то есть между прежним деспотизмом и новой свободой.

Никогда еще ни у одного человека не было более благоприятных возможностей для того, чтобы завоевать себе славу, выше которой была бы лишь слава Иисуса.

Если он хотел быть светским монархом, ему следовало бросить взгляд на Апеннинский полуостров, увидеть, что настали новые времена, провозгласить священную войну и проповедовать крестовый поход за независимость.

Если он хотел быть лишь духовным властителем, ему следовало решительно сорвать личину со лжи, занявшей место религии, и, с Евангелием в руке, призвать христианство к его изначальному аскетизму; ему следовало, наконец, разорвать постыдный союз, на протяжении стольких лет со всей очевидностью связывающий между собой духовенство и деспотизм.

Но, слабый, нерешительный, лишенный убеждений, ничего из этого он не сделал; перед лицом великой эпохи и великих событий, он остался пигмеем, метавшимся между иезуитами и либералами; он позволил революциям увлечь его в их головокружительные вихри и явил миру позорное зрелище верховного понтифика, который возвращается на свой престол под охраной штыков четырех иноземных армий, следуя по дороге, усеянной трупами и пропитанной кровью.

Вам должно быть известна, монсеньор, обращенная к кардиналам торжественная речь Пия IX на тайной консистории 29 апреля 1848 года; она послужила причиной первого разочарования в нем римского народа, которое было огромным. Вот те несколько строк, что низвергли папу с вершины возложенных на него упований:

«Поскольку некоторые желали бы, чтобы мы вместе с другими народами и государями Италии предприняли войну против австрийцев, полагаем своим долгом прямо и ясно заявить здесь, что подобное крайне далеко от наших помыслов, ибо, при всей нашей недостойности, мы занимаем на земле место Того, Кто есть Миротворец и Человеколюбец, и, верные божественным заповедям нашего высшего апостольского служения, объемлем единой отеческой любовью все народы и все нации. Но коль скоро среди наших подданных есть немало тех, кого увлекает пример других итальянцев, то какими средствами, по-вашему, могли бы мы обуздать их пыл?»

Вы скажете мне, монсеньор, что именно такие слова должен был произнести любящий отец, дабы сберечь кровь своих подданных; но тогда я хотел бы спросить: осуждаете ли вы, ваше преосвященство, Урбана II, проповедовавшего первый крестовый поход, Евгения III, проповедовавшего второй, Климента III, проповедовавшего третий, Иннокентия III, проповедовавшего четвертый, Гонория III, проповедовавшего пятый, и, наконец, Иннокентия IV и Климента IV, проповедовавших пятый и шестой? Вы скажете мне, монсеньор, что эти крестовые походы имели целью освобождение Гроба Христова и что враги, с которыми крестоносцы намеревались сражаться, были сарацинами. Отвечу вам, монсеньор, что Свобода есть дочь Христова и что итальянцы желали не только освободить гроб Свободы, но и добиться от Бога воскресения сей Божественной девы; что же касается сарацин, которых Италия знала лишь по нескольким набегам на ее берега, то в глазах итальянцев они куда менее вероломные, нечестивые и гнусные, нежели австрийцы, которые уже более века попирают их, избивают их, забирают у них хлеб изо рта, деньги из кармана и воздух из груди.

И потому, когда раздались эти странные и неожиданные слова, весь римский народ охватило глубочайшее волнение. Вечный город содрогнулся до оснований своих величественных сооружений, до праха в своих древних гробницах: из-под руин двух его цивилизаций, где уже начала пускать ростки идея грядущей третьей цивилизации, донесся скорбный стон; современный Рим, уже начавший возводить триумфальные арки в честь Пия IX как вождя освященной революции, как символа религии и прогресса, Рим при появлении этой роковой энциклики внезапно очнулся, встревоженный, обеспокоенный, угрожающий, готовый воскликнуть: «К оружию!» и расточающий смертельные угрозы в адрес прелатов, которых подозревали в том, что они давали дурные советы верховному понтифику; не было ни одной улицы, ни одной площади, ни одного перекрестка, где во всеуслышание не рассуждали бы о смене формы правления, о смене главы государства. И все это не я говорю вам, монсеньор: это говорит Миралья, то есть историк, это говорит Мамиани, то есть министр!

Бросьте взгляд на Европу, монсеньор, и вы увидите, каким лихорадочным возбуждением она была охвачена.

Париж только что провозгласил республику, Берлин только что провозгласил республику, Вена только что провозгласила республику, Сицилия только что провозгласила республику, в Милане только что совершилась славная пятидневная революция.

Калабрия и Чиленто были в огне, Неаполь был в огне. Все народы Западной Европы одновременно и с общего согласия рвали на баррикадах уложения монархий и акты мирных конгрессов.

Разумеется, Пий IX мог бы сделать и больше, но вот сделать меньше он никак не мог.

Как раз это время он выбрал для того, чтобы назначить Пеллегрино Росси своим министром.

Вернемся к вашей брошюре, монсеньор; вы замечаете, говоря о Пие IX:

«Он взял на себя смелость учредить в Ватикане две парламентские палаты, и на пороге одной из них был убит его министр. Так стоит ли удивляться, что после этой жуткой благодарности он глубоко задумался?»

Я вижу, монсеньор, что вы все еще разделяете распространенное заблуждение и верите, что г-н Росси был убит республиканцами. Здесь, в Неаполе, где нам приходится ежедневно сталкиваться с его убийцей, мы осведомлены намного лучше вас, монсеньор. На свете есть храбрый молодой человек, отличный офицер, ни за что не ставший бы служить с убийцами своего отца: это г-н Эдоардо Росси, которого я знавал лейтенантом корпуса Альпийских охотников. Напишите ему, монсеньор, вам это не составит труда, а для него станет честью; напишите ему, поинтересуйтесь у него, что он думает об убийстве своего отца, и попросите его сказать вам, чья рука, по его мнению, нанесла роковой удар: была это рука республиканца или роялиста, рука человека или правительства, рука фанатика или сбира.

Господин Эдоардо Росси непременно ответит вам, монсеньор, у меня нет в этом сомнений. Ну а покамест я скажу вам вот что: та самая рука, что нанесла г-ну Бренье удар по голове, нанесла и удар Пеллегрино Росси в сердце, и, что достоверно наравне с тем, что мы оба люди честные, то была рука сбира, состоявшего на службе Фердинанда II.

Так что верховный понтифик — да вы и сами, монсеньор, признаете это — раскаялся в том, что даровал свободы своему народу; он отобрал их у народа, вернул его под прежнее иго и добавил к этим тяготам кардинала Антонелли и начальника жандармерии Нардони.

Но, по вашим словам, когда Франция, сознавая, что целый народ притесняют в материальном, нравственном и духовном плане, предъявила папе требование провести реформы, г-н Валевский поручился за Его Святейшество:

«Правительство императора полностью у верен о в том, что Святой отец ждет лишь благоприятного момента, чтобы объявить о реформах, которые он решил даровать своему государству…»

В числе этих реформ, добавляете вы, «министр называет преимущественно светское управление и руководство финансами, правосудием и всем прочим посредством выборного собрания».

Данный циркуляр был выпущен 5 ноября 1859 года, то есть четырнадцать месяцев тому назад.

Вы добавляете еще вот что:

«Да и сам Цюрихский договор своей 20-й статьей неопровержимо удостоверяет те же факты. Эта статья говорит о принятии в Церковном государстве “системы, приспособленной к нуждам населения и согласующейся с великодушными намерениями, уже выказанными понтификом”».

Все это весьма туманно для народа, который корчится, словно под колоколом пневматической машины, испытывая недостаток в воздухе, просвещении и свободе.

Прошло четырнадцать месяцев со дня выхода циркуляра г-на Валевского, прошел год со дня подписания Цюрихского договора.

Ну и как исполнены обещания, данные Святым отцом? Впереди чудился мираж, дивные озера, тенистые оазисы, журчащие родники; но затем, когда этот несчастный караван, зовущийся народом, завершил свой долгий и мучительный дневной переход, он увидел кругом лишь песок, один песок, все тот же песок.

Когда Моисей, ведя евреев по пустыне, увидел, что они вот-вот упадут от усталости и жажды, он ударом жезла иссек из скалы воду, люди утолили жажду, набрались терпения и на другой день снова двинулись в путь.

Неужели вы верите, что, если бы Моисей отказал своему народу в этой капле воды, он довел бы его до Земли обетованной?

Но погодите, вот нечто более определенное:

«На другой день после подписания перемирия в Виллафранке граф Валевский сказал лорду Коули, что “без всякого давления извне папа заявил о готовности следовать советам, которые пожелает дать ему Франция”».

Монсеньор, вы лучше других знаете, что у Франции не было недостатка в советах Его Святейшеству и что Его Святейшество предпочитал не следовать им.

«В сентябре герцог де Грамон передал курии полный план реформ. Послу ответили, что Его Святейшество готов согласиться с этими реформами, если ему предоставят гарантию в том, что, одобрив их, он сохранит принадлежащее Церкви государство».

Так что перед нами Его Святейшество, не одаряющий более реформами свое государство, хотя все еще готовый осуществить свои великодушные намерения и по-прежнему расположенный следовать тем советам, какие могла бы дать ему Франция, но на условии, что Франция заставит вернуться в его юрисдикцию отложившиеся от него народы и, из пастыря сделавшись мясником, поведет заблудших овец не в овчарню, а на бойню.

Ах, Ваше Святейшество, Ваше Святейшество! Иисус посылал своих агнцев среди волков, вы же посылаете своих волков среди агнцев.

Франция этого не сделала: честь и хвала Франции!

Она предоставила несчастной Романье и несчастной Эмилии самим распоряжаться своей судьбой, и Романья и Эмилия поспешили ввериться Виктору Эммануилу.

Ну а вы, Ваше Святейшество, воздержались от дальнейших реформ.

«Но скажите искренне, — добавляете вы, монсеньор, — разве реформы хоть что-нибудь успокоили бы?»

Нет, монсеньор, ибо реформы должны быть даны добровольно, а не вырваны силой; тот, кому его государь дает меч и кто обращает этот меч против своего государя, — предатель; тот, кто вырывает его силой, имеет право нанести им удар государю.

«Но разве короля Неаполитанского спасла дарованная им конституция?» — спрашиваете вы.

Да само Провидение, монсеньор, повторяет вам ответ, который я только что дал вашему преосвященству.

Нет, монсеньор, ибо эта конституция не была дана им добровольно, она была силой вырвана у него захватом Палермо.

Нет, монсеньор, ибо он даровал эту конституцию лишь после того, как увидел на стенах пиршественного зала огненное сияние трех слов пророка Даниила:

МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС!

Мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему;

Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким;

Фарес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам.

Ведь таково же толкование этих пылающих письмен, монсеньор, не правда ли? Так вот, сейчас мы дадим вам более короткий их перевод.

Эти три слова означают: «слишком поздно».

Людовик XVI увидел их огненное сияние 10 августа на стенах Лувра.

Карл X увидел, как они вновь появились 29 июля.

Луи Филипп прочитал их 24 февраля.

Это рука Господа начертала их, монсеньор.

И теперь они написаны на стенах Ватикана.

* * *

«Реформы? — пишете вы, монсеньор. — Да разве речь идет о реформах и счастливых народах! Тут нужны короны и бунтующие народы, дабы срывать эти короны с головы венценосцев и увенчивать ими другого человека, но кого?

Да будет позволено мне сказать, что это вовсе не исключительный гений наподобие Наполеона I, естественным образом возвысившийся над другими людьми и из солдата сделавшийся королем.

Нет, это государь, на счету которого лишь его происхождение, принадлежность к династии и который, не видя ничего страшного в том, чтобы разгромить и ограбить равных себе, собственного племянника, вдову, ребенка, старика, всячески поощрял демагогов, дабы сделаться завоевателем».

Простите, монсеньор, но вам недостает философского взгляда в отношении Наполеона I и справедливости в отношении Виктора Эммануила.

Мыслимо ли, что предопределенная Промыслом Божьим миссия Наполеона ускользает от такого проницательного взгляда, как ваш?

Наполеон I причинил много вреда Франции, но сделал много добра Европе.

По его вине Франция утратила свои прежние физические границы, которые, как вы понимаете, монсеньор, можно возвратить, однако он превратил всю Европу в духовного вассала Франции и продвинул ее умозрительные границы куда дальше, чем это сделали в отношении своих держав Август и Карл Великий.

Когда 18 брюмера Наполеон взял в свои руки Францию, она все еще пребывала в лихорадке гражданской войны, и в одном из горячечных приступов ее бросило так далеко вперед, что остальные народы уже не могли поспевать за ней; равновесие общего прогресса наций оказалось нарушено чрезмерностью прогресса одной из них. По мнению королей, Франция обезумела от свободы, и свободу это следовало заковать в цепи, чтобы исцелить Францию.

Наполеон с его склонностью как к деспотизму, так и к рати, с его двойственной натурой, простонародной и одновременно аристократичной, оказался позади умонастроения Франции, но впереди умонастроения Европы, став ретроградом в отношении внутренних дел государства, но прогрессистом в отношении внешнего мира.

Безрассудные короли объявили ему войну! Тогда Наполеон взял у Франции самых чистых, самых умных, самых передовых ее сынов; он сформировал из них армии и разослал эти армии по всей Европе; повсюду они несли смерть королям и дыхание жизни народам. Везде, где проносился дух Франции, следом гигантскими шагами шла свобода, разбрасывая горстями революции, как сеятель разбрасывает зерна пшеницы.

Наполеон пал в 1815 году, но не прошло и десяти лет, как нива уже созрела и была готова для жатвы.

1818 год. Великое герцогство Баденское и Бавария требуют конституции и добиваются ее.

1819 год. Вюртемберг требует конституции и добивается ее.

1820 год. Революция и принятие конституции кортесами Испании и Португалии.

1820 год. Революция и принятие конституции в Неаполе и Пьемонте.

1821 год. Восстание греков против Турции.

1823 год. Учреждение сословных собраний в Пруссии.

Один единственный народ, вследствие самого своего географического положения, избежал прогрессивного влияния Франции, будучи чересчур удаленным от нас, чтобы мы могли помыслить хоть когда-нибудь ступить на его территорию; Наполеон, вынужденный не спускать с него глаз, в конце концов свыкается с разделяющим нас расстоянием. Сначала ему стало казаться, что преодолеть его возможно, затем — что сделать это легко; довольно предлога, и мы завоюем Россию, как уже завоевали Италию, Египет, Германию, Испанию и Австрию. Предлог не заставил себя ждать: английский корабль входит в какой-то из балтийских портов, что нарушает обязательства России соблюдать континентальную блокаду, и Наполеон Великий немедленно объявляет войну своему брату Александру, царю всея Руси.

И на первый взгляд кажется, будто Провидение Божье терпит неудачу в борьбе против склонности человека к деспотизму. Франция проникает в самое сердце России. Однако свобода и рабство не соприкоснутся. Никакое семя не прорастет на этой ледяной земле, ибо перед нашими армиями отступают не только вражеские войска, но и местное население: мы вторгаемся в пустынную страну, в наши руки попадает уничтоженная пожаром столица, и, когда мы вступаем в Москву, она не только пуста, но и объята пламенем.

Итак, миссия Наполеона исполнена, и наступает час его падения, ибо теперь его падение будет столь же полезно свободе, как некогда полезно ей было его возвышение. Царь, столь осторожный перед лицом победоносного врага, выкажет себя, возможно, смельчаком перед лицом побежденного врага; отступив перед завоевателем, он, возможно, будет преследовать беглеца.

Бог отводит десницу свою от Наполеона, и, дабы на сей раз небесное вмешательство было явным, теперь не люди сражаются с людьми; порядок времен года нарушается, раньше срока выпадает снег и наступают холода: стихия губит армию.

И тогда свершается предвиденное мудростью Божьей. Париж не смог принести цивилизацию в Москву, и Москва сама придет за ней в Париж.

Через два года после пожара своей столицы Александр вступит в нашу; однако его пребывание там будет чересчур коротким: его солдаты едва успеют прикоснуться к французской почве; наше солнце, которое должно было озарить их разум, лишь ослепило их.

Господь вновь призывает своего избранника, и Наполеон появляется снова; гладиатор, еще весь истекающий кровью после своего последнего поражения, выходит на арену, но не сражаться, а подставить горло под меч при Ватерлоо.

И тогда Париж вновь открывает свои ворота царю и его дикому войску; на сей раз оккупация удержит на три года на берегу Сены этих людей с Невы, Днепра, Волги, Дона и Урала. Затем, неся на себе отпечаток новых и странных идей и с запинкой произнося незнакомые слова «цивилизация» и «освобождение», они нехотя возвратятся в свою варварскую страну, и восемь лет спустя в Санкт-Петербурге вспыхнет республиканский заговор.

Полистайте необъятную книгу прошлого, монсеньор, и добавьте к революциям, упомянутым нами, революцию в Бельгии в 1830 году, революцию во Франции в 1848 году, революцию в Парме, Модене и Тоскане в 1859 году и, наконец, революцию в Неаполе в 1860 году. Скажите, в какие другие времена можно было увидеть столько шатающихся тронов и такое множество королей, наследных принцев и претендентов на престол, убегающих на глазах у всех; дело в том, что, проявляя крайнюю неосмотрительность, они заживо погребли своего недобитого врага, и новоявленный Энкелад сотрясает мир каждый раз, когда ворочается в могиле.

Вот что касается Наполеона, монсеньор, ну а теперь перейдем к королю Виктору Эммануилу.

По правде говоря, монсеньор, вы уделяете ему чересчур мало места в вашем послании; история предоставит ему куда большее место на земле, а Господь, надеемся, самое лучшее место на Небе.

Вы говорите, что своим положением он обязан лишь принадлежностью к династии и единственная его достоинство состоит в происхождении.

На сей раз вы полностью ошибаетесь, монсеньор; если что и могло помешать популярности короля Виктора Эммануила, так это как раз то, что он сын Карла Альберта и племянник Карла Феликса.

Он был вынужден, напротив, заставить всех забыть о своей принадлежности к Савойской династии и возобладать над своим происхождением.

Доставило же Виктору Эммануилу популярность то, что в момент, когда все итальянские монархи нарушали свои клятвы, он один сдержал свои обещания; то, что в момент, когда герцог Модены и великий герцог Тосканы бежали без боя, он, лучший солдат Италии, бросился под пули и штыки, словно последний из своих берсальеров или наших зуавов; то, что, пока остальные монархи домогались титулов «Великий», «Август», он домогался лишь титула «Король-джентльмен», а особенно способствовало его популярности то, что прозвищем этим наградил его в высшей степени честный человек, лучший итальянец Италии, человек, имя которого сделалось символом мужества, самоотверженности, верности, бескорыстия и патриотизма — Гарибальди.

Это говорю вам я, монсеньор, и вместе со мной это говорит вам вся Италия. И если народы тянутся к Виктору Эммануилу, словно железо к магниту, то происходит это вовсе не потому, что Виктор Эммануил происходит из Савойской династии, и вовсе не потому, что он сын Карла Альберта и племянник Карла Феликса.

Происходит это потому, что, зная его как честного человека, все уверены, что он сдержит свои обещания, чего не сделали ни герцог Пармы, ни герцог Модены, ни великий герцог Тосканы, ни Фердинанд II, ни Пий IX.

* * *

Вы упрекаете французских публицистов, монсеньор, за то, что они хотят оставить в светской власти папы только Рим и Ватиканские сады.

Ну что ж, мы проявим еще большую скупость, чем они.

Почему Рим, самый проклятый из всех городов, и двести тысяч его обитателей обречены и дальше сносить иго, которое сбрасывают с себя все остальные города Италии? Почему он должен вечно видеть процессии монахов на той священной дороге, где проходили триумфальные шествия Помпея, Цезаря и Августа? Почему, бывши прежде властелином мира, он один сделался личным рабом самодержца, который, хоть и с Евангелием в руках, является всего лишь узурпатором светской власти?

Нет, дворец, подобающий верховному понтифику, это монастырь на Голгофе, а сад, подобающий преемнику святого Петра, это Масличный сад, где Христос исходил кровавым потом.

Поверьте, монсеньор, в Масличном саду и в своем монастыре на Голгофе папа будет куда более великим, свободным и могущественным, чем в своем Квиринальском дворце и Ватиканских садах.

Давайте объявим подписку, чтобы построить на Святой земле дворец для верховного понтифика, и я первый подпишусь на пятьсот франков.

Вы восклицаете, монсеньор:

«Во всей этой истории есть только один человек без обиняков[47], а именно Гарибальди. Он, по крайней мере, ясно заявил:

“Необходимо искоренить в Италии язву папства… Необходимо истребить эти черные сутаны.

Именно в Риме, именно с высоты Квиринала, должно быть провозглашено Итальянское королевство”».

О, сейчас вы увидите, монсеньор, что однажды ему довелось выразиться еще яснее.

Случилось это в день освящения венгерских знамен. Как вы понимаете, в Неаполе царило огромное воодушевление; в безбожии вам Неаполь не обвинить, набожность неаполитанцев доходит порой до суеверия.

Гарибальди, сильно уставший, возвратился в Палаццо делла Форестерия, как вдруг этот народ, который не мог насмотреться на него, принялся кричать: «Гарибальди! Гарибальди!»

Гарибальди появился на балконе.

«Диктатор, диктатор, — кричал народ, — скажи пару слов!»

Когда Гарибальди, этот поэт-завоеватель, говорит, все сердца прикованы к его устам. Как у античной статуи красноречия, из них исходят золотые цепи.

Но в тот день Гарибальди не хотелось говорить.

Народ настаивал.

Гарибальди слегка наклонился вперед и, как если бы внезапно решил сбросить с себя душивший его груз, заговорил:

«Великодушный народ! Тебе неведом эгоизм, а между тем до сей поры ты был игрушкой эгоизма, и не просто его игрушкой, а его жертвой! Но поскольку понятно, что в основе твоего чистосердечия лежат чувства справедливости и честности, я не хочу, чтобы ты и долее позволял ослеплять себя кучке негодяев, которые торгуют тобой на торжище своего честолюбия.

Народ! Не надо позволять обманывать себя в будущем, как это происходило в прошлом: независимо от того, исходит обман от отдельных лиц или от целых государств, эгоизм есть преступление; но сегодня ты дал доказательство, что он не был твоим личным преступлением, ибо сегодня ты принял за основу всякого общественного установления братство народов; сегодня, несмотря на огромное расстояние, разделяющее вас, ты пожал руку этой доблестной нации, стремящейся сбросить с себя иго врага, который является и твоим врагом тоже. Венгры проливали свою кровь за тебя в дни твоего угнетения, ты протянешь им руку в день, когда они соберут силы для своего освобождения, и этой рукой поможешь им сражаться с вашим общим врагом, ибо день грядущей битвы уже близок.

Но прежде ты должен будешь сражаться с другими могущественными эгоистами, угрожающими тебе изнутри Италии. Я назову тебе лишь одного из них, но главного: ПАПУ.

Папа — это враг Италии, это язва религии, это до его ушей должны доноситься самые страшные проклятия».

Если бы только вы слышали, господин епископ Орлеанский, какая буря восторженных возгласов, какой шквал одобрительных криков вырвался из всех уст и, не соблаговолив и на мгновение остановиться подле ушей светского властителя Рима, поднялся ввысь, дабы обвинить его у подножия престола Божьего!

Именно так львы выказывают одобрение льву: рычанием.

Диктатор подал знак, что ему надо сказать еще кое-что, и, словно по волшебству, установилась тишина.

«Как только люди, — продолжал он, — стали сохранять память о событиях прошлого, они осознали, что всегда подчинялись двум началам: добру и злу; так вот, папа является для Италии воплощением зла, он ее враг, ее беда, ее несчастье, ее злой дух, зло, исполненное всех зол.

Он не христианин, он не человек, он дьявол. Я же, — продолжил диктатор, ударяя себя в грудь, — взгляни на меня, народ, я христианин, я человек, я радетель веры. И когда в Судный день он склонит голову перед лицом Всевышнего, я высоко подниму чело, поскольку в этой груди живет сознание, что, в отличие от папы, я следую зову искупления, и, в то время как папа отверг Христа, я исповедую его; что его мораль и его евангелия являются единственными правилами человеколюбия, единственными законами спасения души, единственными основами общественной совести. Да, я христианин, поскольку верю в Иисуса, бога или законодателя, это не суть важно, ибо поклоняюсь ему, причем по убеждению, и, в то время как другие просто используют его и злоупотребляют им, обращаюсь к нему с молитвой и говорю ему: “Господи, возьми мою кровь для искупления человечества, если твоей оказалось недостаточно”.

Папа же, напротив, всеми силами противится освобождению Италии. Папа — это враг, это дьявол, это антихрист!»

И в этот раз его вновь прервали единодушные, бешеные, исступленные аплодисменты. Находясь в тот момент рядом с диктатором, я не мог прийти в себя от изумления! Что до такой степени изменило неаполитанцев? Четыре революции, два месяца свободы.

Гарибальди продолжал:

«Решусь сказать, что я кое-чего заслужил своими усилиями и своими делами. Так вот, я прошу лишь одной награды, но не милости, а права: права говорить правду. И эту правду я говорю тебе, неаполитанский народ, я говорю ее тебе перед лицом Европы, при лучезарном сиянии Божьего света; по твоим аплодисментам я вижу, что ты понял меня; возьмись же за работу, народ, ты обязан исполнить свой долг; стань поборником правды, и пусть благодаря тебе она дойдет до всех, кто, не будучи здесь, не мог слышать моих слов, и, если тебе удастся превратить невежественные классы в просвещенных людей, лишь тогда Италия станет по-настоящему свободной, по-настоящему единой!»

Монсеньор, я не слышал, как Иисус предавал проклятию книжников и фарисеев, и не видел, как он изгонял из храма торговцев, но я видел и слышал, как Гарибальди отлучил от Церкви папу Пия IX, и мне никогда не забыть того, что я видел и слышал.

* * *

В этом последнем разделе, монсеньор, мы повторили для вашего сведения речь Гарибальди, в которой перед лицом Бога диктатор-христианин обвинил папу-антихриста в том, что он враг Италии.

Позвольте, монсеньор, с учебником истории в руках доказать вам, что у Италии, начиная с первых светских пап, то есть со Стефанов и Адрианов, никогда не было врагов хуже, чем папы.

И в самом деле, какое самое жестокое и самое унизительное из бедствий может навлечь на свою страну государь? Иноземное нашествие.

Докажем, что, стремясь удовлетворить свои интересы, свое честолюбие или свою ненависть, папы, со времен Пипина и вплоть до Наполеона III, только и делали, что навлекали на Италию иноземные нашествия.

Пипин, призванный Стефаном II, преодолевает Альпы, вступает в Италию и берет в осаду Павию.

Карл Великий, призванный Адрианом I, в свой черед преодолевает Альпы и осаждает Павию.

Арнульф, король германцев, призванный Формозом бороться против императора Гвидо Сполетского, императора-итальянца, вступает в Италию.

Людовик, король Прованса, призванный Иоанном IX бороться против Беренгара, вступает в Италию.

После всех этих войн, опустошавших Италию на протяжении двух столетий, она получает передышку лет на шестьдесят.

Это время царствования женщин.

Теодора, Марозия и Теодора Младшая, мать и две ее дочери, три куртизанки из благородной семьи — они были родственницами Адальберта II, маркграфа Тускии, иначе именуемой Тосканой (слово Туския происходит от древнего названия тусков, то есть этрусков) — взяли на себя труд назначать и свергать пап; они владели ключами от замка Святого ангела, аристократию они держали в руках посредством своей родни, народ — посредством мягкости своего управления, пап — посредством своих пороков; своих любовников они переводили из своей постели на папский престол или в тюрьму. Эти папы придерживались нравов сарацин, которым они платили дань, и почти все умерли отравленными или удавленными, как и подобает героям сераля. Один из них, Иоанн XII, внук Марозии, человек, запятнавший себя кровосмешениями и прелюбодеяниями, рукополагал священников в сан в конюшне и в шутку взывал к Венере и Вакху, будучи настоящим язычником, в чем упрекает его в одном из своих писем император Оттон. Умер он от ударов молотом, нанесенных ему каким-то ревнивым мужем.

Все это не придумано нами, а взято из книги Ланфре «Политическая история пап»; мы не цитируем вам Гиббона, ведь он язычник.

Желаете познакомиться с образчиком стиля вашего предшественника Арнульфа, епископа Орлеанского, как и вы, монсеньор?.. Вот он, причем из разряда самых красноречивых.

Слова эти были произнесены на церковном соборе в Реймсе:

«О Рим, как много всего тебе надо оплакивать и какая густая тьма наступила вслед за благостным светом, который ты проливал на наши сердца. Там возвысились папы, носившие имена Лев, Григорий, Геласий, и тогда Церковь могла называть себя вселенской. Почему же столько епископов, прославленных своей ученостью и своими добродетелями, должны подчиняться сегодня чудовищам, которые бесчестят ее?»

Так что обычный епископ, ваш предшественник, восседавший на той же кафедре, что и вы, монсеньор, пошел дальше Гарибальди.

Правда, епископ Пуатье пошел дальше вас, монсеньор.

Вернемся, однако к речи епископа Арнульфа, которого еще не называли вашим преосвященством:

«Если у человека, восседающего на высочайшем престоле, недостает милосердия, он антихрист».

Не читал ли, случаем, Гарибальди речь епископа Арнульфа на Реймском соборе? Это маловероятно; подобные тексты читаем лишь мы, романсты, и вряд ли читали их историки, но, точно так же, как существует пословица, гласящая: «Великие умы сходятся», есть и пословица в отношении честных людей, которые в определенных вопросах морали сходятся во мнении точь-в-точь, как великие умы.

Послушаем, что еще скажет ваш предшественник:

«Если ему недостает не только милосердия, но и мудрости — он ИДОЛ; с таким же успехом можно было бы спрашивать совета у куска мрамора. С кем же нам советоваться, если у нас появится потребность в совете по поводу божественных дел? Мы обратимся в сторону Бельгии и Германии, где сияют славой столько епископов, светочей религии, и воззовем к их суду, ибо суд Рима продается за золото и принадлежит тому, кто больше заплатит, так что если, выставляя в качестве довода против нашего суждения пример Геласия, кто-нибудь вознамерится сказать нам, что Римская церковь является естественным судьей всех церквей, то давайте ответим ему: “Для начала поставьте в Риме непогрешимого папу!”»

Вернемся, однако, к привычке пап призывать на помощь себе иноземцев; тот призыв, о каком далее пойдет речь, имеет немалое значение в истории.

Оттон Великий, призванный Иоанном XII бороться против Беренгара, маркграфа Ивреи, низлагает Беренгара, подчиняет себе Ломбардию, коронуется королем Италии и навеки присоединяет Италию к Германской империи.

Что вы скажете, монсеньор, о признательности, которую Италия должна питать к Иоанну XII?

Погодите, мы подходим к Григорию VII.

Генрих IV, разгневанный покаянием, наложенным на него в Каноссе, вступает вместе с немцами в Италию и берет в осаду Рим.

Дабы дать отпор императору-иноземцу, Генриху IV, нашествие которого на Италию он сам же и навлек, Григорий VII призывает другого иноземца, норманна Роберта Гвискара, герцога Калабрии, который захватывает Рим, пролив там реки крови.

Погодите: после отца придет сын, Генриха IV сменит Генрих V, Григория VII — Пасхалий II.

Призванный Пасхалием II, Генрих V прибывает в Рим, дабы короноваться в Вечном городе, но там между двумя государями вспыхивает ссора по поводу инвеституры; Генрих V задерживает Пасхалия II, берет его под стражу вместе с двенадцатью кардиналами, обвязывает их веревками, чтобы тащить, словно скот, который ведут на рынок, покидает Рим и, с разбитыми в кровь ногами, приводит папу и кардиналов в Сабину.

Пасхалий II подчиняется, уступает право инвеституры и коронует Генриха V, который после этого возвращается в Германию.

Но Пасхалий II хочет заполучить владения графини Матильды.

Это не устраивает Генриха V, ее наследника. Генрих V возвращается в Италию, вступает в Рим, вновь изгоняет Пасхалия II и назначает антипапу Григория VIII, который, со своей стороны, посредством булл сражается с Геласием II.

Заметим попутно, что завещание графини Матильды, единственная подлинная дарственная, на которую могут ссылаться папы, включает лишь земельную собственность и не уступает никакого права, ни ленного, ни суверенного, то есть не отдает людей вместе с этими землями.

Поскольку мы всегда доказываем то, что утверждаем, но слово наше далеко не так свято, как ваше, монсеньор, и, следственно, никто не обязан верить нам на слово, приведем текст завещания, на котором основывается наше высказывание:

«Ego Mathilda, Dei gratia Comitissa, pro remedio animae meae et parentum meorum dedi et obtuli Ecclesiae sancti Petri, per interventum Domini Gregorii Papae VII omnia bona mea, jure proprietario tam que tunc habueram, quam ea, quae in antea acquisitura eram, etc».[48]

В разгар этих распрей между папством и Империей итальянское единство не могло развиваться, поскольку папы против любой светской власти, способной соперничать с их собственной властью, и формировались лишь небольшие городские республики: одни были гвельфские, другие — гибеллинские.

Подлинным историком той эпохи является Данте.

Соперничество этих маленьких республик стало великим счастьем для искусства и поэзии, но явилось великой бедой для итальянской нации. Одна лишь Ломбардская лига, на протяжении четырех лет оказывавшая сопротивление Барбароссе, самим своим существованием свидетельствует о том, на что была бы способна единая Италия, тогда как, разделенная на маленькие республики, которые разъединяла взаимная ненависть, она делалась тем артишоком, который, по словам Чезаре Борджа, можно съесть листок за листком.

Тем временем приобретают известность Абеляр и Арнольд Брешианский, которые до такой степени настраивают римлян против папской симонии, что римляне прогоняют папу и провозглашают республику.

Луций II пишет германскому королю, призывая его на помощь, и, желая побудить его к этому шагу, сообщает ему, что приказал починить Мульвиев мост, дабы облегчить немецким войскам вступление в Рим.

Тем временем папа собирает небольшую армию — вероятно, это была первая армия, имевшаяся у пап, — и, видя, что германский король медлит, осаждает Капитолий, где укрылся народ.

Народ нападает на папскую армию, забрасывая ее камнями, и в числе убитых оказывается и сам папа.

Это заставляет Евгения III задуматься.

На императорский трон вступает Фридрих Барбаросса; он пишет папе, предлагая ему сделку: Фридрих и немцы войдут в Рим и восстановят Евгения III на престоле, а Евгений III изгонит Арнольда Брешианского и коронует Фридриха.

Барбаросса вторгается в Италию, тратит четыре года на то, чтобы сокрушить Ломбардскую лигу, и, вступив в Рим, обнаруживает на Святом престоле не Евгения III, а Адриана IV, его преемника.

Они на компанейских началах сжигают на костре Арнольда Брешианского и развеивают его прах по ветру, после чего понтифик коронует императора в базилике святого Петра.

Барбаросса оказывается девятым иноземным государем, призванный в Рим папами, а мы подошли пока всего лишь к 1153 году.

Но вскоре дело пойдет еще живее.

Я не буду напоминать вам, монсеньор, о втором приходе Барбароссы в Рим, в понтификат Александра III, поскольку на сей раз он явился туда по собственному почину и вопреки воле понтифика.

Тем временем на трон Королевства обеих Сицилий взошел человек, наделенный выдающимися способностями: это Манфред, внебрачный сын императора Фридриха II, предававшегося анафеме чаще всех других императоров, если не брать в расчет Генриха IV; он владел Сицилией, владел Неаполем и, вероятно, намеревался овладеть всей остальной Италией и восстановить единое королевство, как вдруг на пути у него встал Иннокентий IV.

То, чего папы боялись более всего на свете, это единое королевство Италии.

Неаполь был предложен сначала Ричарду Корнуоллскому; затем Эдмунду, сыну короля Генриха III Английского, и, наконец, Карлу Анжуйскому, брату Людовика Святого.

В итоге по призыву Иннокентия IV началось новое французское вторжение в Италию, возглавленное Карлом Анжуйским, который перед началом похода должен был дать папе клятву, что никогда не станет королем Италии.

Последствия этого вторжения известны: смерть Манфреда в битве при Беневенто, смерть Конрадина и Фридриха Австрийского, казненных на площади Нового рынка в Неаполе.

Но вот мы подошли к Бертрану де Го, Клименту V. Папство, будучи покорнейшим слугой Филиппа Красивого, перебирается в Авиньон; наступает момент передышки для Италии, где, ничем не стесненные, развиваются мелкие тирании таких персонажей, как Маттео Висконти, Кан делла Скала, Каструччо Кастракани, Уго делла Фаджола, Лудовико да Гонзага и Аццо д’Эсте.

Риенцо становится римским трибуном, приносит присягу «судить вселенную праведно» и вызывает на свой суд папу и двух императоров, оспаривающих друг у друга корону.

Владычество Риенцо рушится, и он погибает, растерзанный чернью; эпоха людей, подобных Гракхам, заканчивается, и в Италии складывается новая власть.

Речь идет о королеве Джованне, очаровательной плетельщице снурков, продавшей Авиньон папе. Урбан VI опасается увидеть ее королевой всей Южной Италии и призывает Карла Дураццо и его венгров.

Италия сводит знакомство с новым народом.

Сикст IV устраивает убийство Джулиано Медичи в церкви Санта Мария дель Фьоре. Лоренцо, впоследствии получивший прозвище «Великолепный», с трудом спасается, укрывшись в ризнице, и народ задерживает убийц: все они священники.

«Убийцы были выбраны среди духовенства, — говорит историк этого заговора, — дабы их не останавливала святость места».

Один из приспешников убийц вложил кинжал в ножны, узнав, что убийство должно произойти в церкви.

Народ учиняет расправу над убийцами и вешает архиепископа Сальвиати у балкона Палаццо Веккьо.

Сикст IV подстрекает Фердинанда Неаполитанского к войне против Флоренции и, в награду за оказанную им помощь, отменяет подать, которую Неаполь платит Риму.

Иннокентий Vili не желает признавать эту отмену, что приводит его к ссоре с Фердинандом Неаполитанским.

Папа пишет Карлу VIII, напоминая ему, что он является наследником прав Анжуйской династии.

Карл VIII отправляется в дорогу, пересекает Италию, по пути застает в Риме восседающим на папском престоле Александра VI и вынуждает Альфонса Арагонского искать защиты у Святого отца.

Тем временем против Франции образуется лига, в которую входят Венеция, Лодовико Моро, император Германии и Фердинанд Католик: Карл VIII вынужден возвратиться во Францию.

Он умирает, и ему наследует Людовик XII.

Действуя далеко не безвозмездно, Александр VI предоставляет Людовику XII разрешение на развод со старой и нелюбимой женой и заодно признает законность его притязаний на владения Лодовико Моро, на которые он имеет права от лица Валентины Висконти, своей бабки.

Людовик XII вступает в Италию, захватывает Миланское герцогство и, на равных паях с Фердинандом Католиком, Неаполитанское королевство.

Александру VI наследует Юлий II.

Вступив в спор с Венецией по поводу нескольких прибрежных городов Адриатики, он объединяется против нее в союз с Людовиком XII, Фердинандом Католиком, швейцарскими кантонами и императором Максимилианом.

Войска четырех иноземных держав вторгаются в Италию. Венеция вынуждена подчиниться. Папа забирает себе Фаэнцу и Римини, Фердинанд Католик — Неаполь, Людовик XII проигрывает сражение при Равенне и теряет Гастона де Фуа.

Тем временем начинает проповедовать Лютер; часть Германии становится протестантской.

На престол вступает Лев X, императором избирают Карла V.

Одновременно происходит множество событий.

Напуганный распространением протестантизма в Германии, Лев X уступает Италию императору Карлу V.

Именно в понтификат Льва X король Генрих VHI и вся Англия порывают с католицизмом, а часть Франции становится гугенотской.

В течение десяти лет Карл V и Франциск I оспаривают друг у друга Италию.

Вопрос этот решается лишь в царствование Генриха II, в битве при Сен-Кантене.

Целый век проходит без новых вторжений; внезапно три трона в Италии оказываются вакантными:

трон Неаполя, после смерти Карла II, — на него взойдет испанский Бурбон;

трон Тосканы, после пресечения рода Медичи, — на него посадят австрийского эрцгерцога;

трон Пармы и Пьяченцы, после восшествия дона Карлоса на неаполитанский трон, — на него поместят инфанта дона Филиппа.

О, на сей раз папы довольны: Италия как следует раздроблена, расчленена, и нет никакой возможности, что она когда-нибудь соединит вместе свои разделенные части и создаст нечто целое.

Между тем готовится новое вторжение: это кардинал Дюбуа в одиночку захватывает Рим.

Филипп, отец Александра Македонского, говаривал, что нет такого неприступного города, в который нельзя было бы протащить осла, груженного золотом.

Сколько ослов, груженных золотом, протащил Дюбуа в Рим?

Одному лишь Богу это известно, а вернее, одному лишь дьяволу.

Дюбуа подкупает папу, его племянников, его любовниц, половину священной коллегии и из рук Иннокентия XIII получает кардинальскую шапку.

Вскоре путем подкупа будут устроены и выборы Ганганелли.

Вот он уже на престоле, орден иезуитов распущен, и грядущая французская революция застанет дорогу расчищенной.

Наступает 1789 год, революция делает свое дело, правит Пий VI, в Риме убит представитель французского правительства.

Кто его убил? Как и в случае убийства Росси, все знают убийцу, но никто его не называет.

Вину за новое вторжение следует возложить на папство. В этот раз оно отделается лишь утратой Романьи и уступкой Авиньона.

Генерал Дюфо, которому поручена организация армии Цизальпинской республики, находится в Риме. В декабре 1797 года его убивают там прямо во дворце французского посла Жозефа Бонапарта.

На сей раз Пий VI поплатится за повторное преступление.

Бертье идет маршем на Рим. Народ провозглашает республику, папское правление упраздняется, Пия VI задерживают и в качестве то ли заложника, то ли пленника, это уж как вам угодно, вывозят в Баланс.

Неужели и тут скажут, что это республиканцы убили Басвиля и Дюфо?

Пока длится Египетская экспедиция, все здание, возведенное в соответствии с Толентинским мирным договором, рушится; Партенопейская, Транспаданская, Цизальпинская, Леманская, Лигурийская и Римская республики уничтожаются. Понтификат восстанавливается в лице того, кто называл себя гражданином кардиналом Кьярамонте, а взойдя на престол, принял имя Пий VII.

Бонапарт становится императором. Он полагает, что папство нужно ему для того, чтобы перестроить общественное устройство. Ему грезится империя Карла Великого, он нуждается в собственном Адриане I.

Им станет Пий VII.

Подписан Конкордат — Конкордат 1801 года, не надо путать его с Конкордатом 1813 года, скоро мы доберемся и до него.

Все шло хорошо до 1806 года.

В 1806 году Наполеон надумал сделать своего брата Жозефа королем Неаполя, но забыл заручиться согласием Пия VII.

Пий VII разгневался.

Да как можно позволять себе распоряжаться Неаполитанским королевством, не получив на то разрешения Святого престола, всегда имевшего единоличное право распоряжаться им и отдававшего его то одному, то другому узурпатору начиная с Роберта Гвискара и вплоть до герцога де Гиза, о вторжении которого мы забыли упомянуть (оно произошло в 1647 году, в понтификат Иннокентия X), равно, впрочем, как и о вторжении коннетабля Бурбона (в 1527 году, в понтификат Климента VII)?

Вновь вспыхивает спор об инвеститурах, забытый на пятьсот лет.

На сей раз гневается Наполеон, и — слушайте внимательно, монсеньор Дюпанлу! — 17 мая 1809 года выходит указ, который кладет конец светской власти пап.

Захваченный в Риме и перевезенный в Савону, а затем в Фонтенбло, Пий VII подписывает там в 1813 году новый конкордат.

Согласно этому конкордату, Пий VII отказывается от светской власти, делится с архиепископами своим правом назначать епископов, соглашается жительствовать во Франции и смиряется с неизбежностью быть всего лишь должностным лицом Французской империи, получая годовой оклад в два миллиона франков в обмен на утраченные владения.

И подпись под этим документом папа поставил вовсе не потому, что его тащил за седые волосы император Наполеон, как услужливо высказывались роялисты: он сделал это по собственной воле и после зрелого размышления.

После заключения Конкордата 25 января 1813 года вопрос, о котором сегодня поднимают столько шуму, является решенным.

Все оставалось в таком положении вплоть до Лейпцига и Ватерлоо.

Затем австрийские принцы снова набросились на Италию, словно стервятники. Австрия завладела Миланом, Тосканой и Моденой; Мария Луиза — Пармой и Пьяченцей, которые после ее смерти должны были быть возвращены герцогу Луккскому; Фердинанд I получил обратно Неаполь, Пий VII — Рим и Романью.

Вы знаете о революциях, происходивших в Италии начиная с 1820 года и о том, каким образом они были подавлены. На наших с вами глазах Мастаи Ферретти взошел на престол святого Петра. Выше мы говорили о надеждах, какие он подавал, возлагая на голову себе тиару, и как, благословив 5 марта 1848 года, с высоты Квиринала, свою армию, которой предстояло принять участие в освобождении Италии, он подал затем сигнал к предательству и посредством энциклики, датированной 29 апреля, отозвал эти войска назад.

Это нарушение клятвы разъярило народ Рима, и 16 ноября состоялась огромная демонстрация; Пий IX бежал из осажденного Квиринала и укрылся в Гаэте; была провозглашена республика, но тут вмешалась Франция, и Рим, изувеченный, растерзанный и окровавленный, пал после героической обороны. Французы вступают в Рим, и Пий IX возвращается туда вслед за ними.

Это было уже двадцать первое за десять веков иноземное нашествие, которое папы навлекли на Италию.

Впрочем, какие-то наверняка выпали у меня из памяти.

Стало быть, Гарибальди был прав, заявив, что папа является врагом Италии.

* * *

Мы расстаемся с историей, монсеньор, и возвращаемся к вам, ибо вы впадаете в череду ошибок, простительных по причине вашей удаленности от места событий и недостаточной осведомленности о том, что там происходило. Ошибки эти необходимо срочно опровергнуть, поскольку ваши слова чересчур влиятельны, чтобы позволить им укорениться, ведь они невольно и непреднамеренно служат семенем, из которого произрастает сорная трава.

Вы говорите, монсеньор, что не в состоянии сохранять хладнокровие, когда на глазах у вас происходит «вторжение в союзное королевство в самое что ни на есть мирное время; погрузка вооруженных людей в портах Пьемонта средь бела дня; открытая вербовка бойцов во всех городах».

В этих нескольких строках налицо три серьезные ошибки.

Не было никакого вторжения короля Виктора Эммануила в союзное королевство в самое что ни на есть мирное время.

Было оказание помощи сицилийским патриотам, которых десятками — и это не фигура речи, а реальные цифры[49] — расстреливал король Франциск II.

И эта помощь была оказана не регулярными войсками, а отдельными людьми, добровольцами, находившимися под командованием человека, который за полгода перед тем подал в отставку, отказавшись от звания генерал-лейтенанта, и, следственно, никакой должности в королевской армии не имел.

Погрузка происходила не в каком-либо порту Пьемонта, а на пустынном берегу, вблизи виллы Спинола. Два судна, «Пьемонте» и «Ломбардо», были захвачены с помощью смелой и внезапной атаки, предпринятой в порту; судоходная компания, которой они принадлежали, получила возмещение за понесенные убытки, но не за счет средств Пьемонта, а деньгами, собранными с помощью национальной подписки. Лодки с добровольцами причалили к этим судам вне территории Пьемонта, Тосканы или Рима. Это произошло в море, то есть на просторе Божьем.

И, наконец, вербовка в городах не была открытой; будь она открытой, набралось бы тридцать тысяч добровольцев, и Гарибальди, крайне ограниченный в средствах перевозки, не знал бы, что делать с таким количеством людей. Добровольцы, а их оказалось тысяча восемьдесят три, явились со всех концов Италии, Франции и Венгрии, и это свидетельствует о единодушии чувств, которые ими двигали.

Осмелитесь ли вы сказать, монсеньор, что эти чувства были корыстными?

Какую прибыль получили благодаря этому завоеванию те, кто его совершил?

Какую прибыль получил их предводитель? Этот новоявленный Цинциннат, который ворочал и распоряжался миллионами, а в итоге вернулся к своему плугу, имея двенадцать пиастров в кармане.

Какую прибыль получили его ближайшие сподвижники — Тюрр, Сиртори, Козенц, Биксио, Карини, Тюкёри, Дуньов, Орсини, Миссори, Кайроли, Поль де Флотт?

Никакую, совершенно никакую. Тюкёри, Поль де Флотт и Кайроли потеряли в ходе этой экспедиции жизнь, Карини потерял руку, Дуньов — ногу, Биксио и Сиртори покрылись ранами.

Однако продолжим:

«Дипломатическая комедия, разыгранная министром, который, пока успех вторжения остается сомнительным, бесстыдно отрицает свою причастность к нему».

Слава Богу, г-н ди Кавур не входит в число моих друзей, свидетельством чему служит война, которую я веду против него последние четыре месяца, но я не могу позволить, чтобы нечто заведомо ложное говорили даже о моем враге.

Мало того что г-н ди Кавур не выступал за экспедицию на Сицилию, мало того что г-н ди Кавур не способствовал экспедиции на Сицилию, г-н ди Кавур был еще и категорически против нее.

Откуда проистекает враждебность между Гарибальди и г-ном ди Кавуром?

Гарибальди ставит ему в вину два обстоятельства: уступку Ниццы Франции, его противодействие экспедиции на Сицилию.

Приказ остановиться был дан в самом деле, причем дан с благими намерениями — и я могу подтвердить это лично, поскольку видел в Палермо и в Мессине королевских адъютантов, прибывших на Сицилию, чтобы передать Гарибальди этот приказ, — он был дан, повторяю, с благими намерениями, но разве может остановиться тот, кому Бог говорит «Иди!», и разве можно остановить его? И что, по-вашему, мог сделать король Виктор Эммануил перед лицом столь благородного неповиновения? Отправить солдат, чтобы они преградили Гарибальди путь? Но в тот же самый день король Пьемонта утратил бы свою популярность даже в Пьемонте; достаточно было уже того, что он преградил Гарибальди дорогу на Рим!

«Высадка Гарибальди, которую прикрывают английские корабли».

Вы снова впадаете в серьезную ошибку, монсеньор. Когда «Стромболи», «Капри» и фрегат «Партенопа» подошли на расстояние пушечного выстрела от берега, часть бойцов с «Пьемонте» и «Ломбардо» уже высадились в порту. Два первых пушечных выстрела со «Стромболи», единственного неаполитанского судна, успевшего занять боевую позицию, закончились осечкой. Пушки на вооружении у него были не с палительной свечой, а капсюльные.

А знаете, монсеньор, что за капитан, словно с дозволения Небес, командовал «Стромболи»?

Караччоло.

Да, монсеньор, Караччоло, внук адмирала, которого Нельсон приказал повесить на рее «Минервы», которого Фердинанд I не только позволил повесить, но и за повешением которого наблюдал и который два дня спустя, словно призрак-мститель вышел из морской пучины, сделавшейся его могилой, и предстал перед королем-палачом.

Так вот, видя, что его пушки не желают стрелять, внук человека, ставшего жертвой Бурбонов, подумал, что за их упорством кроется десница Господня, и какую-то минуту пребывал в нерешительности.

Гарибальди хватило этой минуты для того, чтобы высадить своих бойцов, и, когда огонь возобновился, он был уже бесполезен, ибо добровольцы оказались за пределами досягаемости пушек.

Все это, монсеньор, известно мне не понаслышке и не вычитано мною в газетах: о том, что тогда произошло, рассказал мне сам Караччоло.

«Расстрел пленников в Милаццо, дабы преподать “целительный урок”».

Еще одна ошибка, монсеньор, причем серьезная. Я находился в Милаццо рядом с освободительной армией не только во время боев, но и в течение двух последующих дней. Так вот — и это такая же правда, как то, что вы католик, а я христианин, — клянусь на распятии, которому мы оба поклоняемся, и на евангелиях, которые вы забыли, а я помню, — ни один человек не был расстрелян в Милаццо. А если я покривил душой, стоит хоть одному голосу уличить меня в неправде, стоит хоть одной семье опровергнуть мои слова, стоит хоть одному отцу, одному сыну, одной жене, одной сестре обвинить меня во лжи — я смирюсь и скажу: «Господи, прости меня!»

«Обнародование аграрного закона, раздача общественной земельной собственности “противникам и жертвам прежней тирании”».

Мне доставляет удовольствие видеть, монсеньор, что вы не разделяете распространенного заблуждения и, благодаря своему цельному и глубокому изучению античности, уяснили, что аграрный закон, предложенный Гракхами, а после них воспроизведенный сначала Катилиной, а затем Цезарем, который ввел его в действие, не предусматривал раздробления земельной собственности римских граждан, а касался лишь раздела ager publicus[50], которая вполне соответствовала бы нашим общинным землям, если бы она управлялась муниципалитетами. Как вы знаете, монсеньор, ager publicus являлась результатом завоеваний, причем треть завоеванных территорий предназначалась римскому народу, но, вследствие злоупотреблений, ее стали сдавать в аренду пользователям не на пять лет, то есть на самый длительный срок, разрешенный законом, а на десять, двадцать, тридцать и даже на девяносто девять лет. В итоге те, что подписывали эти долгосрочные договоры аренды земли, стали считать себя ее собственниками; они дарили ее, продавали, завещали. Принятый в 388 году от основания Рима закон Лициния, ограничивающий 500 югерами, то есть 125 гектарами, размеры земельного надела, который можно было брать в аренду, не работал. Было уже слишком поздно: в ager publicus царил беспорядок, и Гай и Тиберий Гракхи и Катилина поплатились жизнью за предпринятую ими попытку вернуть римскому народу то, что украли у него всадники и нобили.

Вот что такое аграрный закон, и если мне пришлось растолковывать его здесь, то, как вы прекрасно понимаете, монсеньор, разъяснения эти предназначены не вам, а тем, кому Сципионы Назики и Цицероны нашего времени внушили ложные представления.

Я не осведомлен об упомянутом вами указе, монсеньор, однако принимаю на веру то, что вы говорите.

Но что в таком случае удивительного, если в эпоху революции, причем не разрушительной, а восстановительной, патриотам возвращают нечто равноценное тому имуществу, что у них отняли, и дают тем, кто завоевал целое королевство, крышу над головой и кусок земли, чтобы они могли отдохнуть там и там же умереть? Неужели вы забыли, монсеньор, что по возвращении Бурбонов было принято решение о предоставлении эмигрантам миллиарда франков в качестве денежного возмещения? Неужели патриоты, преследовавшиеся королями, не имеют в глазах Всевышнего тех же прав, что и добровольные эмигранты, последовавшие за своим королем, чтобы воевать против собственной страны?

Я уверен, монсеньор, что, поразмыслив над всем этим, вы пересмотрите свое мнение и окажете мне честь, встав на мою сторону.

«Полторы тысячи каторжников в Кастелламмаре, “отпущенных на свободу под их честное слово”».

В тот раз Гарибальди всего лишь последовал примеру, который подали в Палермо полицейские агенты Франциска II.

Однако в Кастелламмаре у каторжников потребовали клятвы, что они вернутся на каторгу в назначенный день. Они дали такую клятву, монсеньор, и, что удивительно, сдержали ее почти все, за исключением двух или трех, бесследно исчезнувших. Поскольку возвратившимся каторжникам можно было поставить в упрек лишь одно преступление, обсуждался вопрос, не следует ли, на основании подобного поступка, неслыханного в истории человеческого общества, даровать им полное помилование.

Понимаю, что в такое трудно поверить, монсеньор, особенно в эпоху, когда столько людей, которые не отбывают каторгу и никогда ее не отбывали, так плохо держат свое слово; однако то, что я вам рассказываю, — это достоверный факт, и мне остается сказать клятвопреступникам всех стран лишь одно: вы свободны, вы богаты, вы осыпаны почестями, а между тем вы презреннее каторжников из Кастелламмаре.

«Все еще действующий указ, который провозглашает “священной” память убийцы, Аджесилао Милано».

Монсеньор, во-первых, вовсе не Гарибальди издал указ, о котором вы говорите, а во-вторых, издан он был не для того, чтобы провозгласить память Аджесилао Милано священной. Он был издан для того, чтобы назначить пенсию матери и сестре Аджесилао Милано, которые, ничего не зная о его замысле, были брошены на три года в тюрьму, причем не в одну и ту же камеру, монсеньор, а раздельно. Тем не менее вы знаете, монсеньор, и, если потребуется, присущий вам дух христианской беспристрастности подтолкнет вас к тому, чтобы заявить это открыто, что, поскольку преступление носит личностный характер, оно не может отражаться ни на судьбе матери, ни на судьбе сестры. Тюремное заключение, которому они подверглись, — это больше, чем несправедливость, это жестокость. Любая несправедливость должна влечь за собой возмещение ущерба, тем более, когда дело касается жестокости.

Помимо прочего, монсеньор, приговор в отношении того рода грандиозных преступлений, что затрагивают все общество и совершаются такими людьми, как Муций Сцевола, Гармодий, Аристогитон, Брут, Тимолеонт, — выносится не отдельным человеком, а людьми в целом, то есть народом. И есть некая причина высшего порядка, заставляющая народ отделять человекоубийство от тираноубийства, злодея от мученика. Разве само Священное писание, которое клеймит и обличает братоубийцу Каина, не прославляет Иудифь и Иаиль? Чем, на ваш взгляд, монсеньор, кол Иаили и меч Иудифи сакральней штыка Милано?

Так вот, монсеньор, если именно народу надлежит разрешать те ужасные вопросы, какие на протяжении трех тысяч лет тревожат порядочных людей, то подобный вопрос был решен неаполитанским народом.

Восьмого ноября прошлого года родственники Аджесилао Милано заказали мессу за упокой души убийцы; обагренные кровью души, монсеньор, более других нуждаются в том божественном милосердии, какого своими молитвами испрашивают живые.

Так вот, монсеньор, церковь была переполнена людьми, чуть ли не вся улица была запружена коленопреклоненными мужчинами и женщинами, и слезы, плачи и рыдания, клянусь вам, были куда горше тех, что слышатся, когда святой Януарий отказывается являть свое чудо.

Монсеньор, готов поспорить, что если завтра во всех церквах Неаполя отслужат мессу по поводу памятной даты 22 мая, то в трехстах церквах Неаполя не наберется и шестисот прихожан.

«В Неаполе — молодого короля, тщетно протягивавшего Пьемонту свою честную руку».

Разве вам неизвестно, монсеньор, о двух письмах, которые король Виктор Эммануил послал королю Франциску II? А ведь это честные письма, монсеньор, письма, предупреждающие неаполитанского короля об опасности, которой он подвергается, и содержащие тот единственный совет, который способен был помочь ему избежать этой опасности. Ну а руку король Франциск II протянул королю Виктору Эммануилу в тот момент, когда он ощутил, что тонет, и когда неминуемо увлек бы его в бездну вместе с собой; отдельные люди вправе уступать подобным порывам самоотверженности, тем более возвышенным, чем они опаснее, но короли на такое право не имеют.

Вы продолжаете, говоря о все том же Франциске II, карателе, бомбардировавшем Палермо и позволившем без всякого законного приговора казнить четырнадцать человек, среди которых были двенадцатилетний ребенок и шестидесятилетний старик.

Вы продолжаете:

«Молодого короля, просившего помощи у европейских монархов, чью честь только он один и поддерживал».

В середине этой фразы я останавливаюсь, монсеньор, но ненадолго.

Спрашивается, с какой это точки зрения, монсеньор, король Франциск II один поддерживал честь европейских монархов?

Не потому ли, что на другой день после смерти Фердинанда II заявил, что будет следовать политике своего отца, то есть человека, о котором лорд Гладстон прямо в парламенте сказал, что его правление было отрицанием Бога?

Не потому ли, что позволил отнять у него Палермо, отдав лишь один приказ — сжечь город?

Не потому ли, что позволил отнять у него Сицилию, не имея мужества обнажить шпагу?

Не потому ли, что позволил отнять у него Калабрию, не имея энергии встать во главе какого-нибудь полка?

Не потому ли, что бежал из Неаполя, когда Гарибальди был еще только в пятнадцати льё от города; бежал, имея подле себя втрое больше солдат, чем имел их в двадцати льё за своей спиной Гарибальди, сопровождаемый лишь четырьмя офицерами?

Не потому ли, что укрылся в Гаэте, которую считали неприступной и на укрепление которой его отец, столь же дальновидный, как Тиберий на Капрее, израсходовал двадцать миллионов?

Не потому ли, наконец, что покинул Гаэту в тот день, когда догадался, что каземат, казавшийся ему надежным укрытием от любых опасностей, уязвим для нарезных пушек?

На самом деле, если ваше преосвященство так восторгается обороной Гаэты, то что вы скажете о том, как Гарибальди оборонял Рим?

«Объявившего амнистию, провозгласившего благороднейшие общественные установления, поднявшего итальянский флаг, но повсюду видевшего вокруг себя лишь измену в пользу Пьемонта: во флоте, в армии, в кабинете министров, который ему навязали, и даже в собственной семье».

Не забывайте дату, когда Франциск II объявляет эту амнистию и провозглашает те общественные установления, какие вам было угодно назвать «благороднейшими», не забывайте и в какой день он поднимает итальянский флаг.

Это происходит 18 июня, то есть когда Палермо уже захвачен, когда Сицилия восстала, когда к восстанию присоединились все города, когда Гарибальди получает из Калабрии письменные обращения, призывавшие его в Козенцу и в Пиццо, а из Базиликаты — прошения, побуждающие его прибыть в Потенцу. И вот когда король Франциск II видит, что Сицилия ускользнула от него, что Калабрия ускользает от него, что Неаполь охвачен протестом, он понимает, что ему остается надеяться лишь на обман, подобный тому, на какой его прадед Фердинанд I пошел в 1812 году, его дед Франциск I — в 1820 году и его отец Фердинанд II — в 1848 году. Но пример из прошлого не стирается бесследно из памяти народов.

Четыре революции, подавленные в крови, послужили уроком для неаполитанского народа. Он не воспринял всерьез конституцию, трижды дарованную и трижды отнятую, и оставался недоверчивым и насмешливым; затем, в день отъезда короля, он разразился неистовым улюлюканьем, а в день вступления Гарибальди — неистовым криком, исполненным радости и любви.

Все это, монсеньор, я подтверждаю вам лично, ибо был тогда в Неаполе; все это подтвердит вам любой очевидец тех событий. Тогдашний исступленный восторг, уверяю вас, невозможно сравнить ни с тем, что последовал за взятием Бастилии в 1789 году, ни с тем, что последовал за взятием Лувра в 1830 году, ни с тем, что последовал за взятием Тюильри в 1848 году.

«Дядю короля, обвинившего его перед лицом всей Италии».

Я уступаю вам дядю, монсеньор.

«Некоего генерала Нунцианте, перешедшего на сторону врага и склонявшего своих солдат к дезертирству».

Я уступаю вам генерала Нунцианте.

«Некоего дона Либорио Романо…»

Но вот Либорио Романо я вам так легко не отдам, и, с вашего позволения, у нас может состояться серьезный разговор на эту тему.

* * *

«Некоего дона Либорио Романо, — говорите вы, — являющего собой редкостный тип предателя, который получил от Франциска II министерство внутренних дел, дабы учинить там всякого рода измену, и провозгласил Франциска II своим “августейшим повелителем”, а вскоре после этого сочинил приветственное обращение, адресованное “непобедимейшему генералу Гарибальди, освободителю Италии”, и вполне заслуженно получил из рук Гарибальди подобающее почетное оружие — тот самый министерский портфель, что доверил ему Франциск II».

Мы не стали бы воспроизводить столь жестокое обвинение, вышедшее из-под вашего пера, монсеньор, если бы не были вынуждены пойти на это, чтобы дать на него ответ.

Вначале, монсеньор, мы сказали, что вам недостает философского взгляда в отношении Наполеона I и справедливости в отношении Виктора Эммануила.

Ну а теперь, монсеньор, позвольте мне сказать, что в отношении Либорио Романо вам недостает одновременно милосердия и беспристрастности.

Милосердия — поскольку вы находите удовольствие в изощренности красочной фразы, забывая при этом о действенности подобной фразы, вышедшей из-под такого пера, как ваше, влиятельного втройне, ибо вы человек духовного звания, человек честный и человек просвещенный.

Ваша фраза облетит весь мир, монсеньор, вы подумали об этом? И что до каких бы краев эта фраза ни долетела, она везде нанесет людям тот ужасный удар, какой наносит острая отравленная стрела: страдание и смерть.

Выходит, поскольку вы знаете силу своего слова, вы недостаточно милосердны, коль скоро используете ее против человека, который не может защитить себя сам и, вызывая у окружающих зависть к его дарованиям, его общественному положению и его богатству, определенно не будет иметь друга, обладающего преданностью или храбростью, чтобы ответить вам.

И потому, как видите, делает это его недруг.

Полагаю, я доказал, монсеньор, что вам недостает милосердия. Позвольте теперь доказать, что вам недостает беспристрастности.

Вы произнесли слово «предатель» и думаете, что этим сказано все.

Однако вы заблуждаетесь, монсеньор; два слова, даже если они написаны одними и теми же буквами и произнесены одним и тем же образом, не всегда имеют одинаковое значение.

Вот почему, высказываясь об одном из своих генералов и полагая, что слово «предатель» недостаточно верно выражает его мысль, Наполеон придумал менее французское, но более выразительное слово «изменщик».

Позвольте мне сказать вам, что предатель предателю рознь.

Бывают предатели, которые предают свою страну ради врага.

И бывают люди — я не хочу использовать в отношении них слово предатели — бывают граждане, если для вас предпочтительнее такое словоупотребление, которые предают своего короля ради своей страны.

Между теми и другими лежит зияющая пропасть.

Первые вызывают отвращение у своих сограждан и презрение у потомства; вторые, преследуемые политической ненавистью, получают в качестве морального возмещения признательность народа, который они освободили, и города, который они спасли от разрушения!

Так вот, Либорио Романо освободил Южную Италию от последнего отпрыска лживой, жестокой и слабоумной династии.

Либорио Романо спас Неаполь от грабежей и бомбардирования.

Никто не может рассказать вам все это лучше меня, монсеньор, ибо я оказался первым, кому доверился Либорио Романо и кто развеял его последние сомнения.

Но вот в чем я могу заверить вас, монсеньор, так это в том, что, вполне вероятно, измена Либорио Романо, ставшая следствием его патриотизма, спасла жизнь десяти тысячам граждан и имущество пятидесяти тысячам.

И сейчас я предоставлю вам неопровержимое доказательство этого утверждения.

Если бы в 1816 году Бурмон и герцог Рагузский, эти два роковых человека, выставили свои кандидатуры на выборах, они не набрали бы и ста голосов французских избирателей.

Дон Либорио Романо выставил свою кандидатуру на выборах в Неаполе и провинциях и был выдвинут кандидатом в депутаты восемь раз.

Давайте проявим дух беспристрастности, монсеньор, перед тем как выказывать нетерпимость. Я люблю дона Либорио Романо не больше, чем вы, и, возможно даже, у меня могли бы быть причины ненавидеть его, если бы я умел испытывать к кому-нибудь ненависть, но никто не скажет, что в тот момент, когда газеты обвиняют его, когда парламент ведет споры о нем, когда друзья покидают его, когда даже просители приходят к нему тайком, — так вот, повторяю, никто не скажет, что убежденный человек не попытался поделиться своими убеждениями с другими.

Называйте Либорио Романо как хотите, монсеньор, но не говорите, что во всей этой таинственной истории с отъездом короля и сдачей Неаполя генералу Гарибальди, он не проявил себя как достойный и, я бы даже сказал, великий гражданин.

Ошибка дона Либорио Романо, на мой взгляд, состоит в том, что он не удовлетворился возможностью оказать отечеству выдающуюся услугу и, когда она была оказана, не вернулся тотчас же к частной жизни. Стремление остаться в политике, сохранить свой министерский портфель, вернуть его себе, после того как утратил, породило в предубежденных умах подозрение, что дон Либорио Романо вполне мог действовать не из патриотических чувств и преданности отечеству, а из корысти и честолюбия.

Однако огранщик, который, подобно вам, непременно хочет отыскать безупречный алмаз, чрезмерно требователен.

Перейдем к другому высказанному вами утверждению, опровергнуть которое не составит никакого труда.

«И, наконец, — говорите вы, монсеньор, — помощь, оказанную пьемонтской артиллерией непобедимому Гарибальди, разгромленному в сражении при Вольтурно».

Это в точности, монсеньор, как если бы вы сказали, что Бонапарта, разгромленного при Маренго, спасла артиллерия императора Марокко.

Гарибальди был разгромлен при Вольтурно?… Да откуда вы почерпнули такие сведения, монсеньор? Сражение при Вольтурно, сражение 1 октября, завершилось одной из самых великих и самых безоговорочных побед Гарибальди.

Именно с этого дня королевские войска были обречены, ибо именно с этого дня, когда они сражались, имея тройное превосходство в живой силе, располагая свежими отрядами и неисчерпаемыми резервами боеприпасов, но, подгоняемые штыками, оказались отброшены до Капуи, им пришлось признать, что Гарибальди непобедим.

Нет, монсеньор, Гарибальди не был разгромлен при Вольтурно, что явилось великим счастьем для Неаполя, ибо иначе города, освобожденного Гарибальди и спасенного доном Либорио Романо, теперь не существовало бы.

А знаете, монсеньор, почему королевские солдаты так упорно сражались 1 октября? Да потому, что король пообещал отдать им Неаполь на разграбление со всеми вытекающими из этого последствиями.

Если бы Гарибальди оказался разгромлен, уже на другой день, подобно воинам Суллы, с мечом в одной руке и с факелом в другой вступившим в Рим, королевские солдаты вступили бы в Неаполь, а вместе с ними туда ворвались бы пятьдесят тысяч крестьян, грабителей, убийц и поджигателей, узнавших от друзей Фердинанда I, от таких людей, как Шарпа, Фра Дьяволо, Маммоне и Руффо, что разбой, насилие и убийства являются похвальными деяниями, когда они совершаются от имени короля и религии.

«Затем, — продолжаете вы, монсеньор, — эта встреча революционера и короля, который протягивает ему руку и, обращаясь к нему, говорит: “Спасибо!” — он, кто в минуту опасности отрекся от него перед лицом всей Европы».

Мы не станем отрицать, что это отречение имело место, монсеньор, поскольку сами констатировали его, но как можно было отвергнуть народ, который отдается тебе душой и телом и, встав на колени и молитвенно сложив ладони, словно перед алтарем Всевышнего, говорит тебе: «Король-джентльмен, избавь нас от лживых, жестоких, вероломных, безбожных и слабоумных королей; мы отдаемся тебе; памятуя о ста годах тирании, убийств, казней, эшафотов, костров, виселиц, тюрем, пыток и каторг, не отвергай нас!»

Ну и как, наконец, можно было не сказать спасибо тому, кто завоевывает для вас и дарит вам десять миллионов человек в качестве подданных, Неаполь — в качестве второй столицы и Палермо — в качестве загородного дома.

Но все это, скажете вы, монсеньор, он отнял у короля Неаполя.

Простите, но Пипин, подаривший Ломбардию, Равеннский экзархат и Пентаполь папе Стефану, отнял эти владения не только у Айстульфа, завоевавшего их, но и у императора Константинополя, у которого лангобардский король их отторгнул.

Карл Великий, подаривший папе Адриану Корсику, Венецию, Лигурию, Беневенто, Сардинию и Сицилию, отнял Сицилию у греков, Сардинию у арабов, Беневенто и Лигурию у лангобардов и, наконец, Венецию и Корсику у них самих.

И разве помешало это папе Адриану и папе Стефану принять предложенные дары и сказать в ответ спасибо?

«Затем торжественный въезд в Неаполь, бок о бок, в одной карете, дерзкого пирата, облаченного в блузу, и короля».

Монсеньор, поскольку вы академик, вам должно быть известно, что Академия издала словарь, за который вы поневоле несете долю ответственности.

Итак, я открываю академический словарь, ваш словарь, монсеньор, на слове «пират» и вот какое определение там нахожу:

«Пират: человек, который промышляет морским разбоем, не имея на то разрешения какого-либо государя, и нападает в равной степени на своих и на чужих.

Тот, кто присваивает себе не принадлежащие ему литературные произведения».

Слово «пират», вышедшее из-под вашего академического пера, монсеньор, представляется тем более суровым, что словарь определяет пирата как человека, который промышляет морским разбоем, не имея на то разрешения, и при этом сами же вполне определенно утверждаете, что Гарибальди имел разрешение Виктора Эммануила. Ну и слова «нападает в равной степени на своих и на чужих» никакого отношения к нашему герою также не имеют. Он много раз нападал на врагов, действуя при этом весьма круто, но я не знаю ни единого случая, когда он нападал на своих.

В той же самой фразе, где вы называете героя Сан-Антонио, Варезе, Комо, Калатафими, Милаццо и Вольтурно дерзким пиратом, вы высказываете удивление по поводу того, что король Виктор Эммануил торжественно въехал в Неаполь бок о бок, «в одной карете, с человеком, облаченным в блузу».

А куда, по-вашему, только честно, монсеньор, королю Виктору Эммануилу следовало поместить Гарибальди, как не бок о бок с собой, в той же карете?

Монсеньор, вам недостает смирения, и вы забываете, что Иисус въехал в Иерусалим не в карете, а верхом на ослице, которую отвязали от виноградного куста и за которой следовал ее осленок.

Так куда, по-вашему, королю Виктору Эммануилу следовало поместить Гарибальди: быть может, позади кареты?..

Монсеньор, вы забываете, что упомянутая карета была триумфальной колесницей и не король Виктор Эммануил посадил в эту триумфальную колесницу Гарибальди, а Гарибальди посадил в нее короля Виктора Эммануила.

Гарибальди, по вашим словам, монсеньор, был в блузе. Предположим, что Гарибальди и в самом деле был в блузе; но блуза, и вы знаете это как никто другой, являлась одеждой наших доблестных предков, древних галлов, и, не в обиду учености вашего преосвященства будет сказано, в современных французах осталось от галлов куда больше, чем от франков. Именно в блузе на плечах, монсеньор, один Бренн, то есть вождь галлов, захватил Дельфы, а другой — Капитолий; именно блузы носили воины галльского легиона Цезаря, того прославленного легиона Жаворонков, что составлял авангард победителя при Фарсале и Мунде, отличался быстротой и распевал в походе, словно птица, чье имя он носил; именно в блузах воины другого галльского легиона пошли на смерть ради Красса и погибли вместе с Крассом на войне с парфянами; наконец, это с помощью галлов, облаченных в блузы, Аэций разгромил Аттилу в битве у Шалона.

Так что, монсеньор, дворянские титулы блузы предшествуют 1399 году и, следственно, дают ей право ехать в королевских каретах.

Но должен честно сказать вам, монсеньор, сказать Франции, Европе и всему свету: Гарибальди был даже не в блузе.

Он был в рубашке.

Боевой униформой Гарибальди, монсеньор, служит красная рубашка, рубашка без карманов. Он покинул Неаполь, облаченный все в ту же рубашку, ничего не оставив себе из двух завоеванных им королевств. Он отдал все, монсеньор: территорию, столицу, население, артиллерию, армию, казну, корабли.

Он отдал бы и свою рубашку, если бы король попросил ее у него; но это героическое рубище, истрепанное на биваках и продырявленное картечью, того не стоило.

Скажите, какой завоеватель, упоминаемый в истории, поступил так же? Что это за человек, который, имея возможность оставить в своем распоряжении десятимиллионное население, Неаполь и Сицилию — не возражайте, монсеньор, мы живем в век солдатских императоров, и в тот день, когда Гарибальди призвал бы к всеобщему голосованию, он безусловно получил бы все голоса, какими располагал король Виктор Эммануил, — что это, повторяю, за человек, который, имея возможность оставить все это в своем распоряжении, оставил себе лишь свою собственную рубашку?

Эта рубашка, монсеньор, того же красного цвета, что и кардинальская сутана и королевская мантия, но ее пурпур никогда не был замаран бесстыдным развратом, как сутана Иоанна XII и Александра VI, и массовыми побоищами, как мантии Карла IX и Людовика XIV.

«Всякое противодействие пропьемонтскому движению карается смертью; возглас “Да здравствует Франциск Второй!” карается смертью».

Вам известно, каким образом мы действовали до сих пор, имея на руках доказательства; продолжим в том же духе.

Никакое противодействие пропьемонтскому движению, монсеньор, смертью не каралось, по той простой причине, что никакого пропьемонтского движения не было, а было революционное движение, причем настолько единодушное, что карать кого-либо смертью не требовалось.

А вот что каралось смертью, монсеньор, так это крестьянский разбой, организованный в Капуе братьями короля и в Гаэте самим королем.

Карались смертью не возгласы «Да здравствует Франциск Второй!» как выражение своего мнения, а возгласы «Да здравствует Франциск Второй!» как сигнал к грабежам, поджогам и насилию.

Чем, по-вашему, следовало ответить жителям целых провинций, как это было с жителями Абруццо, взывавшими о помощи против папских зуавов, против римских банд?

Прийти им на помощь!

И, когда вы увидите сожженные дома, повешенных или заколотых людей, разве не возникнет у вас желания отомстить убийцам и поджигателям за поджоги и убийства?

Самое печальное, монсеньор, но не для сутаны, которую носите вы, ведь сутана французского духовенства белее и чище других, а для рясы тех монахов и облачений тех аббатис, монастыри которых недавно были р а с пуще н ы — я не могу подобрать другого слова, — состоит в том, что эти люди присоединились к бунту, убийствам, безбожию и самому гнусному разврату.

Желаете доказательств, монсеньор? Конечно, нам затруднительно марать бумагу копированием подобных посланий, но, когда обвиняешь, приходится доказывать.

Вот письмо, оригинал которого находится в моем распоряжении; оно было найдено на теле падре Рокко Типальди, монаха-цистерцианца, захваченного с оружием в руках и расстрелянного в Скурколе 23 января нынешнего года.

Оно написано аббатисой соседнего монастыря и украшено изображением сердца, пронзенного двумя стрелами, с именем Иисуса посередине; аббатиса — последовательница святой Марии Алакок, основательницы монастырей Святейшего Сердца Иисуса.

Будь у меня под рукой художник, я поручил бы ему сделать точную копию этого письма посредством автографии, но в крайнем случае могу отправить подлинник во Францию.

«A.M.D.G.[51]

Возлюбленному моему во Иисусе Христе.

До меня дошли слухи о Вашем отъезде.

Если только слухи о том, что он должен произойти, так ранят мне сердце, то нельзя и представить, что случится, когда для нас настанет минута прощания.

Вам не дано знать, какими узами Вы удерживаете мое сердце, а я точно так же не могу понять, отчего мое сердце настолько воспылало к Вам; такого чувства я не испытывала ни к кому, кроме Вас. Это влечение никогда не угаснет в моей душе; будьте уверены, что, хотя Вы и разлучитесь со мной, я всегда буду подле Вас и никогда не смогу забыть Ваше милое лицо. Я чересчур хорошо знаю, насколько Ваше доброе сердце любит меня и насколько Вы привязаны ко мне. И я верю, что Вы точно так же никогда не забудете меня. Я верю в это, ибо мне давно удалось понять, что Ваше милое сердце, искреннее и любезное, смогло полюбить меня настоящей любовью. Так что Вы должны верить мне, и я сделала бы все что угодно, лишь бы удержать Вас. Но, запертая в четырех стенах, я беспомощна. Как я страдала, не в силах осуществить то, что мне хотелось бы сделать, однако Вам хорошо известно мое положение и Вы простите меня за то, что я не помогла Вам должным образом. Надеюсь, что завтра мне удастся хотя бы обнять Вас. Вам следует прийти в половине одиннадцатого, так, чтобы никто Вас не увидел, и мы сможем обменяться поцелуями и… Кроме того, Вам следует сказать мне, правда ли, что Вы уезжаете; скажите мне это сразу же, не наносите этого удара в последний момент, и тогда у меня будет по крайней мере возможность облегчить свое сердце слезами, а иначе я тут же сойду с ума. К чему так страдать на этом свете? Будем уповать на то, что, любя так друга друга теперь, мы окажемся однажды в раю, по-прежнему вместе, и никогда более не разлучимся.

А пока поверьте, что я вся в Вашей власти… и примите от меня самые дружеские приветы, какие я посылаю Вам от всего сердца, а заодно многое другое…

Но пора заканчивать… доброй ночи, спите спокойно и верьте мне.

Безмерно благодарная Вам и безмерно любящая Вас…»

* * *

Как вы понимаете, монсеньор, чувство такта заставило нас убрать подпись.

Падре Рокко Типальди был расстрелян, но достойная аббатиса жива и в Неаполе у нее есть родственники.

Но погодите, монсеньор, в письме есть постскриптум:

«Р.S. Из двух девочек, которых Вы мне прислали, одна была больна! Прошу Вас прислать мне трех других, юных, красивых, а главное, здоровых».

Согласитесь, монсеньор, что, не будь в этом письме упоминаний о больных и здоровых девочках, под ним вполне могла бы стоять подпись Элоизы.

Таковы, монсеньор, бандиты, которые кричат: «Да здравствует Франциск Второй!» и которых расстреливают не потому, что они кричат: «Да здравствует Франциск Второй!», а потому, что они грабят, убивают и устраивают поджоги.

Слава Богу, благодаря тем мерам предосторожности, какие они принимают, им хотя бы не надо никого насиловать.

* * *

От оправдания перейдем к обвинению. Прямо сейчас, в то время как я вам пишу, в Риме совершается ошибка, и даже больше, чем ошибка, — проступок, больше, чем проступок, — преступление.

Преступление против цивилизованной Европы, против художественного мира.

Музей Кампаны, великолепное художественное собрание, способное соперничать с музеями Неаполя, Рима и Парижа; музей Кампаны, размещенный частично во дворце Монте ди Пьета, а частично в огромных помещениях на Виа дель Бабуино, которые примыкают к дому владельца собрания и аренда которых обходилась в три тысячи пиастров, то есть в шестнадцать тысяч франков; собрание, стоимость которого пять лет тому назад аукционисты римских древностей оценили в сумму не менее пяти миллионов и к которому за прошедшие пять лет его владелец добавил драгоценных предметов всякого рода еще примерно на пять миллионов; музей Кампаны, как уверяют, только что был продан Его Святейшеством Пием IX — или, если для вас предпочтительней так полагать, кардиналом Антонелли, но для нас это не суть важно — за сто пятьдесят тысяч римских скуди, то есть за шестьсот двадцать пять тысяч франков.

Проданы, правда, только шедевры собрания, семьсот тридцать предметов разного характера: античные вазы, барельефы, статуи, терракотовые изделия, украшения, но эти шедевры проданы за несколько сотен тысяч франков, а оставшееся не имеет более никакой цены.

Только девять Муз, девять шедевров, самая прекрасная и самая полная на свете коллекция поэтических обитательниц Парнаса, только девять Муз, составляющие часть семисот тридцати проданных предметов, стоят более одного миллиона трехсот тысяч франков.

Так что все остальное, семьсот двадцать один предмет, в число которых входят семьдесят девять статуй, были отданы даром.

Другие предметы — это бюсты, барельефы, саркофаги, вазы и одно золотое украшение.

Англия и Франция предлагали за собрание несколько миллионов, ограничиваясь при этом покупкой нескольких его категорий. За несколько дней до продажи некая частная компания предложила за него шесть миллионов и, вполне вероятно, подняла бы эту сумму до семи миллионов.

Но что поделаешь, монсеньор, политическая злопамятность — а политическая злопамятность духовенства самая глубокая из всех — привела к тому, что папская курия предпочла отдать (и слово отдать здесь самое правильное) лучшую часть собрания Кампаны за шестьсот двадцать пять тысяч франков России, вместо того чтобы продать его целиком за семь миллионов другим государствам.

Ну а теперь, оставляя в стороне запрет на вывоз из Рима шедевров античности и Ренессанса, но имея в виду вернуться к этой теме позднее, зададимся вопросом: имел ли право Пий IX или кардинал Антонелли продать в пять или шесть раз дешевле его настоящей цены собрание, которое не принадлежало ни одному из них и находилось под залогом?

Собственник музея Кампаны предоставил его в качестве обеспечения суммы в пять миллионов, получив заверение, что музей, труд всей его жизни, навсегда останется в Вечном городе, а в случае, если встанет вопрос о продаже этой коллекции, то продадут ее целиком; кроме того, было поставлено условие, что вся разница между продажной ценой и вышеназванной суммой должна перейти к владельцу, то есть маркиз Кампана мог рассчитывать на возврат не менее двух миллионов.

Но оставим в стороне и маркиза Кампану, с которым мы незнакомы; наша цель состоит здесь не в том, чтобы выступать адвокатом человека, оказавшегося ограбленным и ведущего тяжбу с грабителями: мы всего лишь стоим на стороне искусства.

Музей Кампаны являлся уникальной и всеобъемлющей коллекцией, охватывавшей все ветви искусства. Дадим представление о разнообразных шедеврах, которые она включала.

— Три тысячи семьсот девяносто одна ваза, начиная с примитивных образцов азиатского стиля и вплоть до ваз эпохи заката этрусского искусства.

— Семьсот двадцать четыре предмета из бронзы: этрусское и итало-греческое оборонительное и наступательное оружие, канделябры, зеркала, погребальные ложа, этрусские и римские фигурки, предметы домашней утвари, сосуды и печати.

— Тысяча сто сорок шесть украшений из золота и серебра: диадемы, короны, гирлянды, тиары, булавки, серьги, женские и мужские ожерелья, ожерелья с изображением скарабеев, браслеты, нагрудные булавки, богослужебные украшения, талисманы, наборы колец, обычные перстни, жреческие перстни, погребальные перстни, памятные олимпиадные перстни, перстни римских всадников, детские перстни, перстни в форме змей, птиц и гордиевых узлов; перстни, относящиеся к привнесенным в Рим суевериям и культам; перстни, служившие печатями; перстни с изображением этрусских скарабеев; изделия из янтаря и, наконец, коллекция из четырехсот тридцати шести римских золотых монет, начинающаяся со времен Помпея Великого и Юлия Цезаря, включающая эпоху правления первых двенадцати цезарей и заканчивающаяся царствованиями последних византийских императоров.

— Тысяча девятьсот восемь терракотовых предметов, восхитительные образцы италийского, греческого и римского искусства, статуи и фигуры в натуральную величину или чуть меньше; головы, бюсты, барельефы, статуэтки и небольшие скульптурные группы, терракоты из Ардеи и Тосканеллы, Афинского акрополя и других частей Аттики; саркофаги с фигурами в натуральную величину; этрусские погребальные урны, пеласгические и лидийские памятники, найденные в некрополях Агиллы; светильники; украшенные фигурами и разрисованными барельефами вазы из Великой Греции и, наконец, этрусские скульптуры из алебастра и местного камня.

— Четыреста пятьдесят девять предметов из этрусского, римского и финикийского стекла.

— Сорок шесть этрусских, греческих и римских фресок.

— Пятьсот двадцать четыре мраморные скульптуры, большей частью античные статуи мифологического жанра, в том числе Юпитер Олимпийский, копия творения Фидия; Юпитер Серапис, Юнона, Минерва; колоссальных размеров Меркурий; Венера Анадиомена — я упоминаю лишь шедевры — и Венера Прародительница, подлинное чудо; Венера и Купидон, скульптурная группа, принадлежавшая прежде галерее Рондинини: авторство этой группы ученые приписывают Полихарму, а ее подлинность удостоверяет своим упоминанием Плиний; Купидон, натягивающий лук; обнаженный Вакх с кубком в руке; шесть Диан, четыре из которой необычайно красивы; огромная голова Исиды; девять Муз, о которых мы уже говорили; Полигимния, красивее той, что хранится в Парижском музее; Наяда, способная соперничать с ватиканской Данаидой; невероятно изящная скульптурная группа Наяда и лебедь; Гермафродит, соперник Гермафродита Фарнезе; еще один Гермафродит, полуобнаженный, с зеркалом в руке совершающий свой туалет; Кастор, Поллукс; отдыхающий Геркулес; Геркулес, удушающий Антея; Сократ — известны лишь бюсты Сократа, а здесь это целая статуя; сидящий Демосфен; торс Аполлона; фавн, играющий на свирели; Марсий, привязанный к дубу. Да разве всех перечислишь?

Ну а теперь, когда вы осведомлены о том, какие скульптуры мифологических и выдуманных персонажей есть в этом в собрании, желаете узнать о входящих в него скульптурных изображениях героев и великих деятелей Римской республики, изумительных образчиках как греческого искусства, перенесенного в Рим, так и чисто римского искусства? Тогда слушайте, о ком идет речь.

— Консул Гай Марий, Луций Корнелий Сулла, Юлий Цезарь, Август, Ливия, император Тиберий, Брут, Германик, Антония, Сенека, Клавдий, Вителлий, Веспасиан, Тит, Домициан, Адриан, Антиной; Юлия, дочь Тита; Антонин Пий, его жена Фаустина — целый курс римской истории в мраморе.

— Двести бюстов: Нума Помпилий; Марцелл, победитель Сиракуз; Сципион Африканский, Сулла, Цицерон, Антоний, Брут, Помпей, Агриппа, Вергилий, Саллюстий, Октавий, Август, Ливия, Тиберий; Друз, брат Тиберия; Германик, Агриппина Старшая, Калигула. Понятно, что я не могу назвать вам всех персонажей, ведь бюстов двести: это больше, чем есть у нас во Франции, больше, чем имеется в музее Флоренции, и почти столько же, сколько можно увидеть во всем остальном Риме!

Перейдем к саркофагам, барельефам, погребальным урнам, вазам, канделябрам, треножникам, маскам, алтарям и надгробиям.

— Один из этих барельефов, изображающий смерть детей Ниобы, являет собой чудо греческого искусства; другой изображает историю Федры, и одна только перевозка его в Рим с того места, где он был найден, стоила две тысячи франков: чтобы доставить его, пришлось проложить целую дорогу; стало быть, дорога для того, чтобы увезти его, уже готова.

— Наконец, в собрание входит богатая коллекция герм, изображающих богов, философов и знаменитых людей; можно подумать, что ты находишься на улице Гермеса в Афинах.

Хватит, однако, о статуях, бюстах, саркофагах, барельефах, урнах, вазах, надгробиях и алтарях, иначе мы никогда из них не выберемся; счет таких предметов идет на тысячи, и, чтобы перечислить их, газеты здесь недостаточно, нужен целый каталог.

Переходим к картинам, относящимся к периоду от византийской школы до Рафаэля.

— Византийские авторы и тосканская школа — двести шестьдесят одна картина. Двадцать шесть из них созданы художниками, предшествующими Чимабуэ, остальные принадлежат кисти Чимабуэ, Гадди, Джотто, Буффальмакко, Джоттино, Симоне Мемми, Мазолино, Беато Анджелико (в коллекции пять его картин, тогда как Музей Лувра владеет лишь двумя), Беноццо Гоццоли, Мазаччо, фра Филиппо Липпи, Поллайоло, Луки Синьорелли, Гирландайо.

— Венецианская, феррарская и ломбардская школы: Мантенья, Кривелли, Джентиле Беллини, Марко Белло, Джироламо да Санта Кроче — тридцать две картины…

А впереди еще болонская и умбрийская школы. Ограничимся, однако, общим итогом, иначе мы никогда не закончим: четыреста тридцать четыре картины.

— От Рафаэля до Камповеккьо, то есть от начала шестнадцатого века до конца семнадцатого — двести семь картин, три из которых, наряду с восьмью фресками, принадлежат кисти Рафаэля, одна — Джулио Романо, две — Фатторе, три — Бартоломео; среди них и «Мадонна в скалах» Леонардо да Винчи.

— Шестьсот тридцать пять майоликовых росписей, самых красивых и самых ценимых, сделанных самыми знаменитыми мастерами в самых знаменитых итальянских мастерских.

— Входящие в отдельный каталог пятьдесят шесть майоликовых скульптур работы Луки делла Роббио и его учеников, а также мраморных барельефов работы Донателло, Сансовино и Микеланджело.

— Наконец, явно для того, чтобы в этой коллекции можно было отыскать все, она содержит изделия из слоновой кости и образцы резной кости, созданные лучшими мастерами.

Как, по-вашему, монсеньор, могло все это послужить обеспечением четырех или пяти миллионов, которые оказался должен маркиз Кампана?

А теперь как честный человек, положа руку на сердце, ответьте: если разницу между продажной ценой собрания и суммой долга надлежало, по всем правилам справедливости, передать маркизу Кампане и эта разница вполне могла составить два миллиона, поскольку некая частная компания предлагала за коллекцию от шести до семи миллионов, то, на ваш взгляд, имел право продавец, будь то министр, кардинал или папа, продать за шестьсот двадцать пять тысяч лучшую часть подобной галереи?

И как римский гражданин, как гражданин мира, как ценитель искусства, как законовед и, что непременно следует повторить, как честный человек, ответьте: если было дано слово, что коллекция не будет продаваться по частям, и если существует закон, запрещающий вывозить из Рима шедевры античности и Ренессанса, то, на ваш взгляд, мыслимо ли, чтобы министр, кардинал или папа имел право нарушить это слово, нарушить правила справедливости, пренебречь этим законом?

Нет, нет и нет!

Понадобилась гибель Басвиля и Дюфо, понадобились победы при Мондови, Монтенотте, Миллезимо, Арколе, Риволи, Кастильоне, Ровередо, Бассано, понадобилось взятие Мантуи, понадобился, наконец, Толентинский мирный договор, чтобы победоносная рука Бонапарта смогла дотянуться до шедевров, которые перевезли из Рима в Париж в 1797 году и вернули из Парижа в Рим в 1815 году.

Даже в дни самой страшной нужды, когда триумвиры были вынуждены пустить в обращение бумажные деньги, у них не возникло мысли продать не то что целый музей, который им не принадлежал, но даже отдельные картины, статуи и мраморные изделия, принадлежавшие Риму, который они обороняли.

Ах, монсеньор, как раз папы порой делали то, чего не делали варвары.

Свидетельство тому Барберини: когда им понадобилась бронза, чтобы отлить колонны, предназначавшиеся для балдахина внутри собора святого Петра, они выломали бронзовые стропила, поддерживавшие кровлю Пантеона.

Это дало Паскуино повод сказать:

«Чего не сделали варвары, сделали Барберини». («Quod non fecerunt Barbari, fecerunt Barberini».)

Льву XI, в бытность его простым кардиналом, стало известно, что Климент VIII вознамерился похитить из церкви святой Агнессы за городскими стенами четыре колонны из мрамора портасанта и павонацетто, дабы украсить ими принадлежащую его семье часовню в церкви святой Марии над Минервой; кардинал приобрел эти колонны за собственный счет и подарил их Клименту VIII, придав таким образом задуманному папой воровству вид добровольного дарения. Тронутый такой тончайшей предупредительностью, Климент VIII обнял кардинала и, поблагодарив его за то, что он предотвратил похищение, мысль о котором, по словам папы, подали ему министры, подарил своему будущему преемнику сапфировое кольцо с собственного пальца.

Вот превосходный пример для подражания, монсиньор Антонелли: возьмите семь миллионов из тех тридцати двух миллионов, что вы храните у князя Торлониа, купите собрание Кампаны за ту цену, какую оно стоит, и одарите им Рим!

* * *

И вот вы заканчиваете, монсеньор, словами:

«Если же ваш выбор состоит в том, чтобы упразднить древнюю светскую власть папы, если в эти печальные времена, когда общественная мораль получает у нас порой столь жестокие удары, когда высочайший представитель христианской веры и нравственности должен быть принесен в жертву, так и скажите; если это ваше мнение, отстаивайте его. Но в тот момент, когда ваше сочинение может переполнить чашу незаслуженных бед папы; в тот момент, когда можно побудить Францию оставить беззащитной светскую власть Святого престола и склонить Пьемонт к решению поднять на него руку, ах, хотя бы не одалживайте ему слов, которыми он будет оскорблять свою жертву!»

Если общественная мораль получает у нас порой жестокие удары, то признайтесь, монсеньор, что те выдержки, какие мы только что вам привели, в Италии наносят болезненные раны религиозной морали. Именно поэтому, выступая от имени Рима, который вот уже тысячу лет борется против деспотизма, тщеславия, корыстолюбия, алчности, жадности, расточительства, немощности, бездарности, развращенности и безнравственности пап, и от имени Италии, на глазах у которой на протяжении того же времени попирают мораль, изымают земельные владения, захватывают чужую наследственную собственность, оскверняют институт семьи, оскорбляют веру, отрекаются от Евангелия и с помощью монахов и священников насилуют совесть, мы говорим вам то, что не решается сказать вам Франция, где те же напасти уже не повторятся, полностью искорененные галликанскими свободами и революцией:

— Монсеньор, время светской власти пап прошло, папы погубили ее собственными руками: сегодня, с точки зрения разума, прогресса, философии, да и самой религии немыслимо, чудовищно, парадоксально видеть государя, светского и духовного судью одновременно, чьи сбиры, по совместительству доносчики и палачи, арестовывают и выносят приговоры; казнят тела и дают отпущение грехов душам; опошляя надгробные песнопения, хоронят тех, кого сами же предали смерти; опускают их в могилы, которые сами же вырыли, и устанавливают на этих могилах кресты, которые сами же благословили, а затем возвращаются обратно, чтобы разделить имущество тех, кого сами же убили.

Императору Наполеону III остается лишь приспособить указ от 17 мая 1809 года, в основных положениях которого ничего не надо менять и который звучит так:

«Принимая во внимание, что, когда Карл Великий, император французов, наш августейший предшественник, даровал римским епископам несколько областей, он уступил им эти области в качестве лена, желая обеспечить покой своих подданных и не переставая считать Рим частью своей империи;

принимая во внимание, что начиная с того времени соединение двух властей, духовной и светской, было и по сей день остается источником непрерывных раздоров; что верховные понтифики чересчур часто употребляли влияние одной из них лишь для того, чтобы поддерживать притязания другой, и что по этой причине духовные дела, по сути своей непреложные, смешиваются со светскими делами, меняющимися в зависимости от обстоятельств и текущей политики;

наконец, принимая во внимание, что все средства, какие мы предложили для того, чтобы согласовать безопасность наших войск, спокойствие и благополучие наших народов, достоинство и целостность нашей империи, оказались напрасными, постановляем, что светская власть пап упраздняется.

Наполеон I».

К этой единственной статье указа Наполеону III надо добавить лишь следующее:

«В силу декрета, изданного Наполеоном I, нашим августейшим дядей и нашим августейшим предшественником, в свою очередь постановляем:

1) Рим становится столицей Италии начиная с 1 мая сего года;

2) одновременно с этим французские войска покидают Рим;

3) взамен Квиринальского и Ватиканского дворцов будут построены за наш счет два дворца в Иерусалиме, будущем местопребывании преемников святого Петра: один на Голгофской горе, другой — в Масличном саду.

Исполнение настоящего указа поручается нашему военному министру, министру иностранных дел и министру по делам вероисповеданий.

Наполеон III».

После чего, сир, вы поступите так, как поступал Карл Великий, который скреплял изданные им ордонансы навершием своего меча, а почитать их принуждал его острием.

III

ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВО МОНСИНЬОР КАРДИНАЛ АНТОНЕЛЛИ

Его преосвященство кардинал Антонелли направил поверенному в делах Его Святейшества во Франции, монсиньору Мелье, длинную дипломатическую депешу, имеющую целью оспорить брошюру г-на де Ла Геронньера и снять со Святого отца обвинения, которые выдвинул против него государственный советник, директор бюро по делам печати.

Не оспаривая параграф за параграфом депешу его преосвященства, как мы это сделали в отношении письма монсеньора Дюпанлу, ответим на нее лаконично и по существу.

Впрочем, все эти возражения, все эти упреки, все эти призывы свидетельствуют об одном: светская власть папы получила удар в самое сердце и оправиться от этого не в состоянии.

У Франции, которая, провозгласив систему невмешательства, поняла, что она не может вмешиваться в дела Романьи, Пармы, Модены, Тосканы, Сицилии и Неаполя, появилось, наконец, понимание, что вмешиваться в дела Рима она имеет право ничуть не больше, чем в дела названных герцогств и королевства Франциска II.

Ходят слухи, что французское правительство подготовляет папе великолепное убежище в Авиньоне.

Скажем прямо: если французское правительство делает это, оно совершает ошибку.

Не в город черных и белых кающихся, город Менвьеля и Пуантю, Жалабера и Брюна, город Ледяной башни и гостиницы «Пале Рояль»; не в самое сердце Юга, всегда готового натравить католиков против протестантов и протестантов против католиков; не в двух льё от Нима, то есть родины Трестайона, не в двадцати пяти льё от Марселя, места побоища мамлюков, не в четырех льё от Органа, где едва не был убит Наполеон, — не туда следует помещать государя, раздававшего награды за разграбление Перуджи и позволившего казнить Уго Басси и Чичеруаккьо.

Нет, на земле Франции папа окажется во вражеской стране, ибо он сам будет врагом этой страны.

Единственно возможное местопребывание папы — это Иерусалим. Быть может, мне ответят, что Россия не позволит установиться там первенству папы, то есть первенству римско-католической церкви над греческой.

В ответ мы скажем, что этот вопрос уже был разрешен в Севастополе.

* * *

Несколько слов по поводу кардинала Антонелли, которым мы намерены сегодня заняться.

Склонность к беспристрастности, которой мы всегда придерживаемся в нашей писательской работе, не позволяет нам опускаться до оскорблений и незаслуженных упреков. Мы не станем повторять вслед за другими легенду, скорее всего лживую, об отце, который за воровство был приговорен к смерти и сбежал прямо от подножия виселицы; о дяде, который прославился разбоем и, пребывая на каторге в Чивита Веккье, служил предметом любопытства со стороны иностранцев. Мы считаем все подобные обвинения недостойными истории и, являясь прежде всего историком, брезгливо отметаем их подальше от нашего пера.

Выше, в связи с Аджесилао Милано, мы уже говорили, да и до нас это провозгласил уголовный кодекс: точно так же, как преступление или противоправное действие сына не могут отражаться на судьбе его родителей, противоправное действие или преступление отца не должны бросать тень на сына.

Нет, каждому воздается по делам его, и, как это делает Господь, источник и образец любого правосудия, будем судить человека по его делам.

* * *

Кардинал Джакомо Антонелли родился в 1806 году. То есть ему нет еще и пятидесяти пяти лет.

Он появился на свет в деревне Соннино, слывущей пристанищем бандитов.

В семье Антонелли пятеро братьев:

старший, Филиппо, — управляющий банком, компаньон Миреса в делах, связанных со строительством римских железных дорог;

второй, Грегорио, живет в Террачине, занимаясь там торговлей лесом и углем;

третий, Джакомо, — кардинал;

четвертый входит в число главных городских чиновников Рима;

пятый, живущий в Париже, ведет переписку с братом и беззаветно предан ему.

Наделенный превосходным умом и немалыми способностями, кардинал Антонелли, тем не менее, довольно посредственно учился в римской семинарии.

Он среднего роста, худощав, смугл, у него длинный нос и большие живые глаза.

Это что касается внешности.

Характерной чертой его личности является хитрость ловкого торговца, который, позволим себе употребить здесь просторечный оборот, умеет втюхивать свой товар.

Если бы его поставили на второстепенную должность и отправили в Европу распространять идеи римского католицизма, он стал бы ловким коммивояжером по части религии.

Кардинал Антонелли — ловелас: после денег и прежде политики более всего усердствует он по части женщин. Обольщать он пытается главным образом иностранок. В настоящее время он в большой моде среди английских и русских дам. Якобы желая получить наставления касательно догматов католицизма, они добиваются у его преосвященства аудиенции, плавно переходящей в доверительную беседу, после которой почти всегда выходят исполненными новой для них веры если и не в Бога, то хотя бы в ее проповедника.

И в самом деле, уверяют, что кардинал Антонелли обладает неотразимым красноречием и что это красноречие воздействует не только на женщин, но и на мужчин.

Три года тому назад, в тот момент, когда он спускался по лестнице в Ватикане, какой-то простолюдин метнул в него железную кухонную вилку. Орудие пролетело рядом с кардиналом, не задев его.

Человек этот был задержан, предан суду, приговорен к смерти и гильотинирован.

Его казнь произвела очень сильное впечатление в Риме. Все ожидали, что кардинал Антонелли будет ходатайствовать о помиловании преступника и добьется смягчения приговора.

Но священники не знают пощады.

Это что касается морали.

* * *

Родившийся в зажиточной семье, кардинал Антонелли сделался архимиллионером. Общеизвестна забавная история о том, как папа просил банкира Торлониа о ссуде в четыре миллиона римских скуди.

Банкир отвечает Его Святейшеству, что в данную минуту он не в состоянии исполнить его желание, поскольку у него нет в наличии таких денег.

— А не можете ли вы посодействовать в получении этой ссуды у кого-нибудь из ваших коллег? — спрашивает папа.

— Это невозможно, — говорит банкир, — ссуда несколько великовата.

— Но все же, — произносит папа, выказывая ту же настойчивость, какую мог бы проявить Дон Жуан в разговоре с г-ном Диманшем, — не подскажете ли вы какое-нибудь средство?

— Разумеется, Ваше Святейшество, — отвечает Торлониа. — Попросите кардинала Антонелли оказать вам эту услугу.

— Ну вот, — произносит папа, — вы, как и все остальные, клевещете на бедного кардинала!

— Да нет, Ваше Святейшество, — возражает банкир, — я не клевещу на него, и доказательство этому состоит в том, что в данное время у меня хранятся принадлежащие ему шесть миллионов римских скуди, то есть тридцать один миллион франков. Как видите, именно ему надлежит оказать Вашему Святейшеству услугу, в которой, к моему великому сожалению, мне приходится вам отказать.

Затем г-н Торлониа просит у Его Святейшества благословения, откланивается и уходит.

Откуда же взялось такое богатство?

Враги кардинала Антонелли заявляют, что все дело тут в его взяточничестве.

Мы же, питая вражду не к тому или другому человеку, а к его делам, повторим то, что не раз говорили нам люди беспристрастные.

Кардинал Антонелли, по мнению этих беспристрастных людей, скорее не взяточник, а биржевой игрок. Его брат Филиппо, пуская в ход деньги Римского банка, директором которого он является, проворачивает огромные финансовые спекуляции, благодаря властным полномочиям его брата всегда приносящие прибыль.

Находясь в сговоре, братья делят ее между собой.

Стало быть, обвинения сводятся к тому, что кардинал Антонелли и его брат сколотили колоссальные состояния, спекулируя деньгами, которые принадлежат не им, а Римскому банку.

Однако и этого уже вполне достаточно.

Кардинал весьма сластолюбив. Он распорядился устроить в Квиринале — момент для этого, на наш взгляд, выбран крайне неудачно, но я не раз замечал, что государственные люди в большинстве своем невероятно недальновидны, — так вот, повторяю, он распорядился устроить в Квиринале настоящее любовное гнездышко. Атласные занавеси, бархатная мебель, панно из цветов, среди которых проступают аллегорические фигуры. Словом, все на месте.

Для кого наш человеколюбивый кардинал устроил это гнездышко?

Будущее покажет.

* * *

Но вот чего никто не станет оспаривать, так это то, что кардинал Антонелли является одним из тех, кто оказывал самое пагубное влияние на поступки папы и тем самым ускорял упадок папства.

Григорий XVI, которого мне довелось хорошо знать — при случае я расскажу, каким образом и в каких обстоятельствах произошло наше знакомство, — однажды сказал мне:

— Я последний папа, которому суждено оставаться светским правителем и который будет похоронен в соборе святого Петра; к тому же, когда там установят мою гробницу, никому другому места в нем уже не найдется.

(Известно, что, после того как последняя пустая ниша Императорского зала в Ахене оказалась заполнена, римских императоров больше не было.)

Так вот, кардинал Антонелли — один из тех, кто самым действенным образом помог предсказанию Григория XVI осуществиться.

Правда, Пий IX этому не мешал.

Кардинал Антонелли, в своей депеше монсиньору Мелье, и его преосвященство монсеньор Дюпанлу, в своем письме г-ну де Ла Геронньеру, говорят, что борьбу нельзя считать честной, если, не осмеливаясь открыто атаковать государя, всю вину за совершенные им действия сваливают на его министров.

В этом мы полностью согласны с мнением монсеньора Дюпанлу и его преосвященства кардинала Антонелли.

Дело в том, что у плохих монархов и слуги всегда плохие.

У хороших и великих правителей всегда хорошие и великие министры.

Тигеллины и Сеяны подходят Неронам и Тибериям, а не Маркам Аврелиям и Траянам.

У Генриха IV был Сюлли, у Людовика XIV — Кольбер.

В людях есть нечто притягательное для тех, кто на них похож.

Мы не знаем ни одного хорошего государя, у которого были бы плохие министры.

Мы не знаем хороших министров, которые служили бы плохому государю.

К магниту притягивается железо, но не свинец.

Так что мы поступим смелее, чем наши предшественники, и скажем прямо:

если кардинал Антонелли плохой министр, то дело в том, что папа — плохой государь.

Мы критикуем здесь лишь светскую власть, и не стоит забывать, что во всех наших спорах речь идет только о ней.

Именно как светский государь, и вовсе не для спасения душ своих подданных, а для закабаления их самих, Пий IX сохраняет инквизицию.

Именно как светский государь Пий IX душит народ налогами.

Именно как светский государь Пий IX добился французского вторжения.

Именно как светский государь Пий IX утопил Перуджу в крови.

Именно как светский государь Пий IX в последние одиннадцать лет произвел в своем государстве больше смертных казней, чем их можно насчитать в самых многолюдных европейских государствах, за исключением, пожалуй, Австрии.

Именно как светский государь, полагая себя недостаточно хорошо защищенным французами, Пий IX сформировал целую армию и отдал ее под командование генерала Ламорисьера.

Именно как светский государь, полагая, что кардиналу Антонелли более не по плечу возникшие задачи, Пий IX назначил военным министром г-на де Мероде, которому по плечу все.

Именно как светский государь Пий IX отпускает теперь головорезов из тюрем и каторжников с каторжных работ, чтобы освободить место для патриотов.

Именно как светский государь Пий IX не пожелал воевать с Австрией в 1848 году, ссылаясь на то, что все люди приходятся ему братьями; однако это не помешало ему две недели назад благословить пушки, присланные г-ном Состеном де Ларошфуко и предназначенные для того, чтобы стрелять по собственным подданным, которые приходятся ему детьми.

Стало быть, это именно светский государь падает, подталкиваемый кардиналом Антонелли, которого он увлекает вслед за собой в своем падении.

Вот что, на наш взгляд, делает двусмысленным положение Пия IX, который, будучи светским государем и, следственно, испытывая на себе все те потрясения, какие два страшных столетия, восемнадцатый и девятнадцатый, причинили королевским династиям и светским престолам, постоянно взывает о помощи, которую католические государства обязаны оказывать ему как духовному владыке.

И что бы ни делал Пий IX, что бы ни делал кардинал Антонелли, что бы ни делал г-н де Мероде, им никогда не удастся остановить это безудержное движение прогресса против мракобесия, света против тьмы, свободы против тирании, движение, которое будоражит и потрясает теперь весь мир.

И в тот момент, когда даже самые окостенелые, самые невосприимчивые к новым веяниям, но наделенные природным инстинктом самосохранения монархии уже различают проблески уготованного им будущего; когда австрийский император, чувствуя, что Венецианская область ускользает от него, с помощью конституции цепляется за Венгрию; когда сын Николая I, то есть само воплощение самодержавия и деспотизма, провозглашает освобождение русского народа и — подобно тому, как Наполеон I отдавал честь русским раненым на поле битвы при Эйлау, — отдает честь телам поляков, погибших в Варшаве; когда сама земля, вздымая не только огнедышащие горы, но и политические вулканы, становится, похоже, разумным существом, нежной и сострадательной матерью по отношению к своим детям, которых так долго угнетали, — лишь правительство христианское, то есть республиканское в своей основе, правительство священства, то есть доброты и милосердия, правительство духовное, то есть независимое от земных интересов, яростно отстаивает свои земные интересы, становится безжалостным и эгоистичным и, по-прежнему тираническое и беспощадное, остается в одиночестве среди всех других правительств, начавших ослаблять путы материального и духовного гнета, которыми они прежде душили народы.

Подобное правительство мало того что несовместимо с собственными основополагающими началами, но еще и не в ладу с другими правительствами, а потому не имеет права требовать какой-либо материальной поддержки от тех, кто не одобряет как методы, которым оно отдает предпочтение, так и цели, к которым оно стремится.

* * *

Ну а теперь приведем доводы, которыми кардинал Антонелли обосновывает отказ Святого отца даровать конституцию своему народу и в качестве светского правителя уступить часть своего государства.

«Упомянутое согласие было противно совести верховного понтифика, ибо принцип, выдвинутый в качестве обоснования подобной уступки, мог быть по самому своему характеру распространен на оставшуюся часть Папского государства; потенциально такое согласие влекло за собой полный отказ от названного государства. Оно было противно совести верховного понтифика, ибо торжественные клятвы, данные им перед лицом всей Церкви, обязывали его передать своему преемнику целостным это государство, которое принадлежит самой Церкви и в целостности которого заинтересован весь католический мир, о чем свидетельствуют массовые и повсеместные манифестации католиков».

Кардинал Антонелли, верховный понтифик и все поборники светской власти папы один за другим, словно бараны Панурга, прыгают в одну и ту же пропасть или, если угодно, впадают в одну и ту же ошибку.

Коль скоро Его Святейшество является светским государем, его земное царство подвержено тем же превратностям, что и все земные царства на свете; а раз так, зададимся вопросом, какое земное царство на протяжении восьмисот лет не сокращалось, не расширялось и не переходило из одних рук в другие?

Разве Австрия, эта добрая подруга кардинала Антонелли и Святого отца; Австрия, девиз которой — AEIOU: Austriae Est Imperanda Orbi Universo[52]; Австрия, которая в царствование Карла V действительно правила всем миром и над владениями которой никогда не заходило солнце; разве Австрия не утратила герцогство Барское, Эльзас, Нидерланды, Силезию, Испанию, Неаполь, Восточную и Западную Индии?

Разве Испания не утратила Мексику, Колумбию, Буэнос-Айрес, то есть почти все, что еще оставалось у нее в Америке?

Разве Франция не утратила свои границы по Рейну, которые, вполне вероятно, она вскоре вернет себе; разве Франция не утратила свои границы в Италии, которые она только что вернула себе; разве не утратила она три четверти Канады, почти всю Индию, Иль-де-Франс и Антильские острова?

Разве Англия не утратила Америку и не утрачивает прямо теперь Индию?

Разве Голландия не утратила Бельгию, хотя девиз голландского короля был: «Я сберегу»?

Наконец, разве Карл I и Людовик XVI не утратили свои головы, которыми они дорожили куда больше, чем иные короли дорожили своими провинциями?

Неужели кардинал Антонелли полагает, что Карл X не давал клятвы оставить монархическую Францию в наследство герцогу Бордоскому, а Луи Филипп — конституционную Францию в наследство графу Парижскому?

Наконец, еще один пример, самым тесным образом касающийся Его Святейшества папы Пия IX. Разве два его предшественника, папа Пий VI и папа Пий VII, не получили престол святого Петра на тех же условиях, что и он, и, тем не менее, разве в соответствии с Толентинским мирным договором папа Пий VI не уступил Романью?

И разве папа Пий VII в соответствии с Конкордатом, подписанным 15 января 1813 года, не сделал нечто большее, уступив все и согласившись жить в Париже и быть всего лишь главным среди церковных чиновников?

Монсиньор кардинал Антонелли ответит мне, что Пий VI, давший согласие на уступку Романьи, и Пий VII, подписавший свое отречение, сделали это вынужденно, под давлением.

Я отвечу, что мученичество пап было задумано святым Петром. Следовало явить миру этот великий пример понтифика, умирающего за свою веру.

Все так, но святой Петр умер за духовную веру, и его поддерживал Бог.

Пий VI и Пий VII умерли за мирскую веру, и Бога подле них не было.

Бог всегда судит по справедливости. Если бы Бог хоть раз судил не по справедливости, то, поскольку Бог есть высший судия, В БОГА БОЛЕЕ НЕ СЛЕДОВАЛО БЫ ВЕРИТЬ!

«Это согласие, — продолжает кардинал Антонелли, — было противно совести верховного понтифика, ибо оно означало бы уступить треть своих подданных тирании безнравственной и безбожной шайки, которая обратила бы их в свою жертву за присущую им нравственность и набожность».

Но что скажете вы в ответ на такой довод: Романья, Умбрия, Марке, Патримоний Святого Петра, Рим, устав от безумного и жестокого ига духовенства, желают перейти под конституционное правление Виктора Эммануила?

О чем, по-вашему, печется Его Святейшество, духовный и одновременно светский властитель?

«О спасении душ своих подданных».

Два или три миллиона человек безоговорочно желают быть счастливыми на этом свете, даже ценой того, что, перейдя под скипетр отлученного от Церкви короля, они погубят свою жизнь на том свете.

Но, к счастью, Его Святейшество и кардинал Антонелли не позволят им совершить такое безумство. Души этих людей спасут вопреки их собственной воле. Правда, сами они будут влачить жизнь, исполненную горестей, заточений, изгнаний и беспросветного отупения. Зато, умерев, подданные Его Святейшества прямиком попадут в рай.

И подумать только, подобный вздор высказывают в ходе политических дискуссий в середине XIX века!

* * *

Однако кардинал Антонелли, как и монсеньор Дюпанлу, с которым, само собой разумеется, мы его не сравниваем, в свой длинной депеше, адресованной монсиньору Мелье, на самом деле преследует лишь одну цель — ответить, хотя и косвенно, на брошюру г-на де Ла Геронньера.

И потому он то и дело возвращается к ней.

«Принимая во внимание то, что я кратко изложил здесь Вашему превосходительству, Вы можете понять главную цель этого сочинения. Все, что оно содержит, помимо официальных донесений, не особенно, правда, дипломатического характера, анекдотов и сплетен, собранных в передних, непомерного бахвальства и заявлений религиозного толка в тот момент, когда все поносят и оскорбляют верховного главу Церкви, явно не заслуживает, чтобы я тратил свое время и свои силы, откликаясь на него».

Прежде всего заметим монсиньору Антонелли, что если кто-то распускает сплетни в передних, то виноваты в этом прелаты. Зачем прелатам передние? Во времена Христа ни у Иисуса, ни у апостолов передних не было; это Ирод и Понтий Пилат пользовались подобным излишеством, а сам воздух передних, что тогда, что теперь, был и остается заразным.

Именно в передней у Каиафы апостол Петр отрекся от Иисуса.

Ну и поскольку монсиньор Антонелли беспрестанно возвращается к брошюре г-на де Ла Геронньера, последуем поданному примеру и возвратимся к коллекции Кампаны.

Это вовсе не слухи из передней. Это факт, причем факт, задевающий одновременно мораль, искусство, национальное чувство римлян и благоговейную веру в клятву.

Выше, упоминая договор, в соответствии с которым римское правительство вступило во владение коллекцией Кампаны, мы допустили ошибку, которая, будь она исправлена, способна была бы обратиться в оружие против нас.

Мы незнакомы с маркизом Кампаной, все подробности черпали из газет, освещавших это печальное дело, и, исходя из этого, сказали, что собрание было отдано в залог ссудной кассе Монте ди Пьета и что римское правительство стало его опекуном. До этого момента все так и есть. Кроме того, мы заявили, что был предусмотрен договор между правительством и маркизом Кампаной, и это чистая правда. Однако в чем мы ошиблись и в чем глубоко заблуждались, так это в предположении, что упомянутый договор основывался на принципах справедливости и общественной нравственности, на законности действий и процедур, на свободной воле того, кто продает, и того, кто покупает. В самом деле, я и не подозревал, что под покровительством его преосвященства первого министра и от имени верховного понтифика можно будет настолько превысить власть и совершить вымогательство, а точнее сказать, грабеж. Я не мог вообразить, что в правительстве, которое зиждется прежде всего на справедливости и должно зиждиться на милосердии, осмелятся прибегнуть к тому, чтобы назначить цену за свободу и продиктовать жесточайшие и беззаконные условия человеку, которого держат в тюрьме. Я еще не знал, что в Риме, когда у властей есть желание достичь какой-нибудь нечестной цели, могут применять физическое и моральное принуждение, заставляя подписать договор в присутствии жандармов и используя их в качестве свидетелей, а то и писарей.

Я в это не верил, и я ошибся.

Теперь я знаю, что все произошло именно так, и вот что добавил человек, предоставивший мне эти подробности.

Первый договор, вполне честный, действительно существовал: он был предложен министром финансов Феррари и новым директором ссудной кассы Монте ди Пьета, адвокатом Массани, по личному приказу Его Святейшества и без консультаций с кардиналом Антонелли. Этот договор выражал изначальную и честную волю Его Святейшества. Приобретая коллекцию, папа желал посоперничать в понимании искусства и в щедрости со своими предшественниками, Львом X и Юлием II. Он желал обогатить Ватикан новыми сокровищами. Но Пий IX не хотел и не мог хотеть грабительства, насильственного присвоения и навязанного посредством принуждения, тюремного заключения и кандалов договора; ни как понтифик, ни как светский государь он не мог хотеть этого и не хотел. О договоре, по приказу папы составленном его министром, сообщили прежде всего маркизу Кампане; документ, копии которого разошлись по всему Риму и текст которого был воспроизведен в номере «Омнибуса» от 22 мая 1859 года, удостоверял, что коллекция перешла в качестве залога в руки правительства, предоставившего маркизу Кампане Jus redemendu[53]. Другими словами, это была сделка, которую у нас во Франции называют продажей с правом выкупа в установленные сроки. Разоренный тратами, на которые он шел, чтобы пополнять свою коллекцию, маркиз Кампана не надеялся выкупить ее за счет собственных денежных средств. Однако он знал ее огромную ценность. Он понимал, что не составит труда отыскать покупателя, готового предложить за нее от шести до семи миллионов, возможно даже восемь миллионов, и в этом случае ему удастся не только возместить ссудной кассе Монте ди Пьета те пять миллионов, какие составляют его долг, но еще и получить разницу между продажной ценой и названной суммой.

Упомянутый договор, составленный министром финансов Феррари и устраивавший всех, был представлен маркизу Кампане, который одобрил его, но подписать не смог, поскольку то был черновой набросок документа, а не его окончательный вариант. Точно так же, как он был представлен маркизу Кампане, одобрившему его, договор представили Его Святейшеству, которому оставалось лишь дать свое согласие. Нотариус, директор ссудной кассы Массани, управляющий имуществом маркиза и несколько других лиц ознакомились с документом: он был приемлем для всех; на сей раз, по какой-то случайности и вопреки своему обыкновению, папа действовал по собственному почину; но в тот момент, когда ему предстояло подписать договор и он, так сказать, уже держал в руке перо, Его Святейшество заколебался. Папа не чувствовал в себе ни силы, ни мужества для того, чтобы без посредничества кардинала Антонелли совершить столь важный поступок. Его Святейшество не то что не любит кардинала, Боже упаси нас возвести на него клевету, но побаивается его.

— Ознакомьте кардинала с этим документом, — промолвил он.

С этой минуты все было кончено.

Кардинал Антонелли, в ярости от того, что у папы вдруг шевельнулась в голове робкая мысль вырваться из-под его власти, строго отчитал министра финансов и наложил вето на договор, полностью противоречивший его собственным тайным замыслам. Министр финансов ушел, проклиная папу, который скомпрометировал его в глазах государственного секретаря, подлинного светского государя Рима. По мнению кардинала, тот пожелал освободиться от его всемогущей власти, а это было преступление, которого его преосвященство не прощает.

Получив полную свободу распоряжаться судьбой договора купли-продажи, кардинал принялся за работу; он целиком изменил его условия и честный договор превратил в кабальный, неспособный выдержать критику ни со стороны законов, ни со стороны здравого смысла. Не имея возможности в полной мере отговорить папу от покупки коллекции, он превратил эту покупку в чистый грабеж, устроил так, что у опекуна оказалось больше прав, чем у настоящего собственника, и, стремясь во что бы то ни стало растоптать человека, осмелившегося бороться против него, пустил в ход тюремное заточение и жандармов, нисколько не беспокоясь о том, что такое чудовищное злоупотребление властью наносит ущерб достоинству папского правительства.

Новый договор был представлен маркизу Кампане. Маркиз пытался сопротивляться, отказывался подписывать его, но, перед лицом угрозы остаться в тюрьме до конца жизни, проявил слабость, и документ, заключавший в себе одновременно разорение коллекции и разорение его самого, был подписан.

Правда, лучшие адвокаты Рима уверяли его, что он подписывает абсолютно ничтожный с точки зрения закона договор, который в суде будет непременно аннулирован.

В итоге маркиз скрепил договор своей подписью, рядом с ней поставили свои имена жандармы, достойные свидетели кражи, которую пытались замаскировать видимостью законности, и тюремные ворота перед ним открылись.

* * *

Едва выйдя на свободу, маркиз Кампана решил протестовать. Он намеревался немедленно удостоверить, что всего лишь уступил насилию или, по крайней мере, запугиванию.

Однако его боязливые друзья посоветовали ему подождать.

По их мнению — а они исходили из вероятности событий, которые, отвечая требованиям нравственности, казались им неминуемыми, — так вот, повторяем, по их мнению, вот-вот должно было наступить грандиозное политическое потрясение, способное оздоровить правление, являющееся господством полиции, но не законов.

К тому же сама власть упреждала его страхи: маркиз Кампана получил вполне определенное обещание, что его коллекция ни в коем случае не покинет Рима и, напротив, верховный понтифик почтет за честь достойным образом разместить ее в Ватикане.

И в самом деле, все заставляло поверить в это: Его Святейшество получил официальные поздравления от художественных и научных корпораций Рима, поспешивших отправить к нему депутации с изъявлениями благодарности, от Академии археологии и Академии Святого Луки; все европейские газеты, в особенности «Armonia»[54], орган папского правительства, расхваливали щедрость Пия IX, одарившего Рим великолепным музеем. Уже велись споры вокруг прекраснейших замыслов относительно его размещения. Стоял вопрос о том, чтобы разместить его прямо в Ватикане, построить нечто вроде хрустального дворца в огромном дворе Бельведера; был план отделить этрусскую коллекцию от греческих и римских коллекций, и несколько самых выдающихся археологов Рима уже всерьез занялись этим: для того, чтобы принять ее, выбрали огромный дворец святого Иоанна Латеранского, но даже его сочли недостаточно большим для подобной цели.

Пребывая в этом убеждении, тешившем его самолюбие художника и его гордость коллекционера, маркиз Кампана забыл о том, что ему пришлось претерпеть, и о средствах, которые были использованы для того, чтобы заставить его отказаться от принадлежавших ему сокровищ. Дворцы для армии собранных им статуй, порфировые и мраморные залы для этих бледных теней античности — то была мечта всей его жизни.

И эту мечту, наконец, он вот-вот увидит сбывшейся. Вопрос отстаивания своих прав и защиты своих денежных интересов сделался второстепенным. Он готов был подождать и ожидал справедливости со стороны понтифика, который, будучи одновременно священником и монархом, вдвойне обязан быть справедливым.

Пробуждение было неожиданным и ужасным.

Прекрасную коллекцию маркиза, разодранную на части, продали за сто двадцать пять тысяч пиастров!

Мало того, понадобилось еще изгнать ее из Рима и сослать в Россию!

* * *

По правде сказать, когда в середине XIX века видишь, как в Риме, городе-хранителе искусств, совершается подобный акт вандализма, не имеющий примера в прошлых веках; когда видишь, как папское правительство, естественный защитник всех художественных сокровищ, принимает участие в подобной гнусности; когда видишь, как преемник Юлия И, Льва X и Пия VI обкрадывает тот самый Рим, который его предшественники обогащали, причем обкрадывает самым наглым образом, предосудительным и с точки зрения искусства, и с точки зрения морали, поневоле задаешься вопросом: не причастно ли к подобной жестокости безумие, а если безумие здесь ни при чем, то откуда берется эта жестокость?

Приверженцы правительства назовут причиной текущие нужды, насущные потребности, недостаточность обязательных пожертвований Святому престолу, огромные военные расходы монсиньора де Мероде.

Допустим; но тогда тем больше оснований продать коллекцию Кампаны целиком за семь или восемь миллионов, вместо того чтобы продавать лучшую ее часть за сто двадцать пять тысяч пиастров.

И пусть не говорят, что упомянутая сумма в семь или восемь миллионов была выдумкой; предложение о покупке сделали господа Джисмонди и Буэ, представители некой компании, и названная ими вначале сумма в семь миллионов вполне могла возрасти до восьми миллионов.

Именно так все и обстояло, и мы могли бы назвать прелатов и кардиналов, знавших о начавшихся переговорах, которые были так грубо прерваны из-за предпочтения, отданного России. Правда, государственный секретарь, обеспокоенный этим предложением, которое расстраивало его варварские замыслы, пустил в ход все возможные средства, чтобы сделка провалилась; по слухам, ему даже удалось подкупить одного из участников переговоров.

Кардинал Антонелли пошел еще дальше: понимая, какое прискорбное впечатление, даже в разгар политических тревог, произведет на римлян продажа за бесценок столь великолепной коллекции, он посоветовал русскому посреднику поторопиться, но упаковкой проданных ему предметов заниматься в ночное время и за закрытыми дверями. Все, что оставалось маркизу, изгнанному в Неаполь, это протестовать. И он протестовал официально.

Поясним теперь причины этой грабительской травли, пагубной для всех интересов, даже для интересов самого грабителя.

Кардинал Антонелли обвинял маркиза Кампану в том, что он распоряжался средствами, которые ему не принадлежали, и использовал их для покупок, расходы на которые не соответствовали заимствованным суммам.

Маркиз Кампана настаивал, что его коллекция стоит не менее восьми миллионов, но, даже если оценить ее всего лишь в четыре миллиона, залог намного перекрывал долг.

Если коллекция была бы продана за сумму меньше пяти миллионов, то кардинал Антонелли прав.

Если же коллекция была бы продана за сумму больше пяти миллионов, кардинал Антонелли не прав.

Ну а поскольку первому министру отчасти перепадает непогрешимость верховного понтифика, совершенно необходимо, чтобы первый министр был прав.

Чтобы быть правым, требовалось во что бы то ни стало избавиться от коллекции; но прежде всего требовалось, чтобы продажная цена собрания была несравнимо меньше той суммы, в какую его оценили маркиз и эксперты. В итоге маркиз остался под бременем обвинения в растрате казенных средств, а кардинал Антонелли утолил снедавшую его жажду мести.

Но за что он мстил? Вот в этом мы и намерены разобраться.

* * *

В глазах кардинала Антонелли маркиз Кампана виновен в куда более тяжком преступлении, нежели использование средств ссудной кассы Монте ди Пьета для покупки шедевров искусства.

Маркиз Кампана — либерал, а это преступление, в сравнении с которым поджог, злодейство, отцеубийство ровным счетом ничто.

К несчастью, либералов нельзя всякий раз вешать и гильотинировать, но с помощью тех средств, какими располагает порочное правительство, их всегда можно опозорить.

Знаете, что сделал маркиз? Хочется сказать, подобно Вергилию: «Horresco reference[55]».

Когда в 1848 году Пий IX, поддавшись страху, который вызывало у него сложившаяся обстановка, после долгого размышления, следует отдать ему справедливость, сделал вид, что он готов встать во главе итальянского революционного движения, маркиз Кампана, как и многие другие, был обманут этой личиной, которая спустя полтора месяца спала к великому удивлению и негодованию римлян. С горячим пылом он устремился по новому пути, открытому, как ему казалось, верховным понтификом. Он был одним из самых пламенных сторонников реформ, входил в число тех, кто с особым рвением ратовал за восстановление городского самоуправления, создание национальной гвардии, учреждение двухпалатного парламента — короче, за все то, что неразрывно связано с освобождением отчизны и ее славой. Он без счету тратил деньги на формирование того национального ополчения, которое станет живой стеной и оплотом будущих свобод; его обвиняли даже в том, что он командовал батальоном в тот день, когда папа, переодетый в платье слуги г-жи Шпаур, скрытно покинул Квиринал и бежал из Рима.

Однако политические ошибки маркиза Кампаны на этом не закончились. Он полагал, что конституционная форма правления является самой пригодной для благополучия Италии и самой действенной для сохранения ее свобод. Священники порой прощают республиканцев (порой они и сами становятся республиканцами, как мы это видели у нас во Франции), но никогда не прощают конституционалистов. В своде законов римского абсолютизма конституционализм является крайне тяжким грехом, отпустить который маркизу Кампане не имел власти даже папа (смотри признания, проскользнувшие в «La Civiltà Cattolica»[56]).

Так вот, когда поражение мадзинистской партии открыло папе дорогу в Рим и когда стало известно, что он возвратится туда, окруженный французскими штыками, маркиз Кампана в надежде спасти, если это окажется возможно, какой-нибудь осколок рушащейся свободы, попытался организовать крупную народную демонстрацию, которая, хотя и приветствуя возвращение папы, должна была потребовать определенных конституционных гарантий. Он всей душой взялся за осуществление этой несбыточной мечты и какое-то время надеялся на успех; была напечатана прокламация, заявленная цель которой состояла в том, чтобы, не уязвляя достоинства Пия IX, призвать его к соблюдению данных им обещаний. Однако агенты кардинала Антонелли не дремали; считалось, что необходимо укрепить папское правительство, сопроводив его восстановление той чудовищной реакцией, какой запомнился 1849 год и какая оставит несмываемое кровавое пятно на белом одеянии верховного понтифика. Само собой разумеется, что человек, пытавшийся противодействовать этой реакции, был намечен в качестве одной из будущих жертв.

Однако маркизу Кампане, рядовому конституционалисту, с другого фланга ежеминутно угрожали пылкие республиканцы.

Он ускользнул от республиканцев, но не сумел ускользнуть от кардинала Антонелли.

Избежав когтей льва, он угодил в когти тигра.

Объяснение тайной интриги, давно задуманной и хитроумной западни, в которой оказался сегодня маркиз Кампана, заключается в той популярности, какой он пользовался в Риме, популярностью, сделавшейся для него оборонительным оружием. И в самом деле, маркиз Кампана стал в Риме живым символом искусства и прогресса, то есть воплощением убеждений, прямо противоположных убеждениям правительства, а главное, личным взглядам кардинала Антонелли. Жизнь маркиза была своего рода художественным безумием, жертвой которого он стал; жизнь маркиза была посвящена тому, чтобы облегчить нужду народа, дать работу труженикам, восстановить достоинство искусства и, наконец, напомнить о той выдающейся роли, какую играл Рим в истории этой венценосной власти, вначале языческой, затем католической, на протяжении двух тысячелетий оставлявшей в его руках скипетр мира.

Но все это не что иное, как преступление!

* * *

В свое время Перикл был обвинен афинским народом в том, что он растратил на украшение Афин деньги из государственной казны. В ответ Перикл открыл для всеобщего обозрения Пропилеи и Парфенон.

Народ разразился рукоплесканиями и, вместо того чтобы наказать Перикла, восславил его проступок.

Периклу сильно повезло, что в Афинах не было своего кардинала Антонелли.

* * *

Не стоит удивляться тому, что мы вдруг свернули с главного пути, рискуя заблудиться на дискуссионном поле. Дело маркиза Кампаны если и не последнее, то, по крайней мере, одно из последних злодеяний человека, который постоянно твердит об общественной морали, нарушая при этом все законы чести и личной порядочности. И потому следует делать это достоянием гласности.

Кроме того, это дело касается искусства и, как таковое, затрагивает нас лично.

Ну а теперь подведем итоги.

Монсиньор кардинал Антонелли является одним из тех роковых министров, каких Бог в своем мщении посылает государям, которых он ослепляет и в царствование которых монархии приходят в упадок, скатываются к краю пучины и рушатся в нее. Подобные министры зовутся Оливаресами при Филиппе IV, Годоями при Фердинанде VII, Полиньяками при Карле X, Гизо при Луи Филиппе, Антонелли при Пие IX.

Над ними витает безумие, у ног их зияет бездна.

26 марта 1861 года.

КОММЕНТАРИИ

ГАРИБАЛЬДИЙЦЫ

Очерк Дюма «Гарибальдийцы. Революция на Сицилии и в Неаполе» («Les Garibaldiens. Révolution de Sicile et de Naples»), интересный как с исторической точки зрения, так и с литературной, был издан в Париже, в издательстве «Michel Lévy Frères», в начале февраля 1861 г., то есть всего через несколько месяцев после стремительного захвата Сицилии, Калабрии и Неаполя отрядами гарибальдийцев (11 мая — 7 сентября 1860 г.), всего за несколько дней до капитуляции Гаэты (13 февраля 1861 г.), последнего оплота неаполитанской армии, и всего за несколько недель до провозглашения единого Итальянского королевства (17 марта 1861 г.), в которое после завоевания Ломбардии и аннексии Пармского герцогства, Моденского герцогства, великого герцогства Тосканского, Королевства обеих Сицилий и значительной части Папского государства обратилось Сардинское королевство (Пьемонт).

Дюма довелось оказаться не только свидетелем завоевания Сицилии, Калабрии и Неаполя добровольческой армией Джузеппе Гарибальди, близким другом которого он в те дни стал, но и активным участником упомянутых грандиозных событий, а также их историографом. В этом очерке, который имеет форму дневниковых записей, охватывающих период с 28 мая по 15 ноября 1860 г., описаны важнейшие события похода Гарибальди — начиная с высадки тысячи его бойцов в порту Марсалы на западном берегу Сицилии 11 мая и вплоть до триумфального вступления победоносного генерала в Неаполь 7 сентября. Первые сражения гарибальдийцев на Сицилии (кровопролитная битва при Калатафими и ошеломительный захват Палермо) происходили еще до приезда Дюма в столицу острова (10 июня), и он рассказывает о них с чужих слов, однако весьма обстоятельно, другие (захват Милаццо и капитуляция Мессины) происходили у него на глазах, и он, выступая в новой для него роли военного корреспондента, уже в конце июля — начале августа публикует в итальянских газетах свои репортажи с поля боя, которые под названием «Письма г-на Александра Дюма генералу Карини» тут же перепечатывают ведущие французские газеты; через полгода упомянутые репортажи войдут в его новую книгу «Гарибальдийцы», написанную, таким образом, не просто по горячим следам, а в самый разгар сражений. Английский перевод этой книги, состоящей из двадцати трех глав и эпилога, под названием «The Garibaldians in Sicily» в том же году вышел в Лондоне и Нью-Йорке.

Стоит заметить, что в том же 1861 г. в Палермо был издан итальянский вариант «Гарибальдийцев» — «I Garibaldini» — в качестве приложения к двухтомным «Мемуарам Гарибальди» в обработке Дюма («Memorie di Giuseppe Garibaldi, pubblicate d’Alessandro Dumas sulle note originali fornitegli dallo stesso Garibaldi in Sicilia»; Palermo, Stamperia G.B.Gaudiano); этот вариант значительно отличается от французского: он объемнее (в нем 926 страниц), иначе составлен и имеет на восемь глав больше (среди них — главы «Мой отец», «Добровольное изгнание», «Неаполь и Капрера»).

«Гарибальдийцы» — сочинение документальное, главный акцент в нем сделан на политические и военные события, и его главный герой, личность которого вызывает восхищение у автора, это, безусловно, Гарибальди. Читателю необязательно знать, откуда взялась шхуна «Эмма», на которой 18 мая 1860 г. Дюма приплыл в Геную, и кто сопровождал его в этой поездке; важно как можно скорее приступить к рассказу об экспедиции Тысячи. Так что в определенном смысле книга «Гарибальдийцы» не имеет начала.

Однако спустя год после ее публикации, когда политические страсти немного улеглись, Дюма возвращается к своим дневниковым записям и начинает создавать на их основе еще одну книгу, «Одиссею 1860 года» («Une Odyssée en 1860»), главным героем которой становится он сам и которая из номера в номер публикуется в его газете «Монте-Кристо» с 1 января по 3 октября 1862 г., но, к сожалению, остается незаконченной, поскольку 7 октября газета прекращает существование. В этой книге, в отличие от «Гарибальдийцев» не имеющей конца, Дюма вначале рассказывает с присущей ему самоиронией о том, что предшествовало его участию в сицилийской эпопее Гарибальди, а затем излагает ее основные события, опираясь на те же материалы, какие были использованы им в «Гарибальдийцах»; отсюда неизбежные повторения, местами дословные. Однако, на наш взгляд, русскому читателю, интересующемуся творчеством Дюма, должно быть интересно познакомиться как с очерком «Гарибальдийцы», давно и широко известным читающей публике во всем мире и за последние полтора столетия много раз издававшимся на многих языках, так и с оборванной на полуслове «Одиссеей 1860 года», фактически остававшейся никому неизвестной вплоть до 2002 г. И потому мы сочли разумным включить в состав настоящего Собрания сочинений оба этих произведения.

Предлагаемый вниманию читателя первый перевод «Гарибальдийцев» на русский язык выполнен с упомянутого выше издания: Paris, Michel Lévy Frères, 1861, 12mo, 376 pp.

I

7 … я прибыл в Геную на своей яхте «Эмма»… — Генуя — город в Северной Италии, на берегу Генуэзского залива Лигурийского моря; ныне главный город провинции Генуя и области Лигурия, крупный порт Средиземного моря; в средние века могущественная морская держава (с XII в. — город-республика), соперница Пизы и Венеции; в XV–XVI вв. утратила прежнее положение и с XVI в. находилась в зависимости от Испании; в 1797 г. была завоевана Францией, а в 1805 г. аннексирована ею; решением Венского конгресса (1815) была включена в состав Сардинского королевства и вместе с ним вошла в единую Италию.

«Эмма» — построенная в Ливерпуле яхта водоизмещением 78 т, которую Дюма купил в 1860 г. и на которой он летом того же года отправился в давно задуманное им путешествие по Средиземному морю. 14 декабря 1864 г. яхта, которую писатель предоставил в пользование своему марсельскому другу Маньяну, капитану дальнего плавания, намеревавшемуся отправиться в Африку, затонула во время бури в заливе Фос недалеко от Марселя.

… произвело… сенсацию, способную вызвать зависть у эскадры вице-адмирала Ле Барбье де Тинана, крейсирующей в этих водах! — Ле Барбье де Тинан, Мари Шарль Адельбер (1803–1876) — французский военный моряк, капитан первого ранга (1843), контр-адмирал (1851), вице-адмирал (1855); участвовал в завоевании Алжира и, командуя с 1853 г. морской дивизией Средиземноморского флота, сыграл значительную роль в ходе Крымской войны; позднее командовал эскадрой в Средиземном море и в 1860 г. получил задание наблюдать за развитием событий в Италии.

… я приехал сюда для того, чтобы написать окончание «Мемуаров Гарибальди»… — «Мемуары» Гарибальди в их окончательной редакции, в которой события доведены до кампании во Франции в 1870–1871 гг. и работу над которой итальянский герой завершил в 1872 г., были впервые изданы в 1888 гг. Однако задолго до этого, в январе 1860 г., он передал черновые материалы своих воспоминаний Дюма, который перевел их с итальянского, обработал по своему вкусу и в том же году издал в Париже: «Mémoires de Garibaldi, traduits sur le manuscrit original par Alexandre Dumas», Michel Lévy frères, 12mo, 2 v. Заметим, что в варианте Дюма воспоминания доведены до 2 июля 1849 г. Эта книга была сразу же переведена на русский язык переводчиком Н. Р. Щиглевым и издана в Санкт-Петербурге в 1861 г. под названием «Записки Иосифа Гарибальди».

… Гарибальди отбыл на Сицилию в ночь с 5 на 6 мая. — Гарибальди, Джузеппе (1807–1882) — итальянский революционер, военачальник и политический деятель, убежденный республиканец, ставший одной из ключевых фигур в деле объединения Италии; герой Нового и Старого света, мифологизации образа которого в немалой степени поспособствовал Дюма; уроженец Ниццы, сын капитана небольшого торгового судна, с пятнадцати лет плававший в качестве матроса на торговых судах в Средиземном и Черном морях; в 1833 г. вступил в тайное общество «Молодая Италия», ставившее своей целью освобождение Италии от австрийского владычества, объединение страны и установление в ней республиканской формы правления, и в 1834 г. попытался поднять восстание в Генуе, закончившееся провалом, после чего был заочно приговорен к смертной казни; в 1836 г. эмигрировал в Южную Америку, где в 1837–1841 гг. участвовал в республиканском восстании на юге Бразильской империи, а в 1842–1848 гг. принимал деятельное участие в гражданской войне в Уругвае, сражаясь на стороне либеральной партии; летом 1848 г. вернулся в Европу и принял участие в Итальянской революции 1848–1849 гг., вначале сражаясь на стороне Пьемонта в его войне с Австрией (Первой войне за независимость Италии), потом обороняя Римскую республику, провозглашенную на территории Папской области в феврале 1849 г. и в июле того же года подавленную французским экспедиционным корпусом, а затем предприняв поход в Венецию, где еще в марте 1848 г. была провозглашена республика Сан-Марко, до лета 1849 г. продолжавшая оказывать сопротивление австрийцам; после окончательного подавления Итальянской революции вновь эмигрировал и вернулся на родину лишь в 1854 г., обосновавшись на небольшом скалистом острове Капрера у северного побережья Сардинии; в ходе Австро-итало-французской войны 1859 года (Второй войны за независимость Италии) командовал добровольческим корпусом, входившим в состав сардинской армии, и одержал ряд крупных побед над австрийскими войсками; 6 мая 1860 г., действуя от имени сардинского короля, во главе тысячи добровольцев направился из Генуи на Сицилию, где за месяц до этого вспыхнуло восстание против неаполитанских Бурбонов, жестоко подавленное правительственными войсками, высадился в Марсале, на западе острова, 15 мая одержал при Калатафими победу над трехтысячным неаполитанским отрядом, 27 мая захватил Палермо и провозгласил себя диктатором Сицилии, а к 1 августа, пользуясь поддержкой местных повстанцев, овладел всем островом; 19 августа переправился через Мессинский пролив, высадился в Калабрии, 21 августа вблизи города Реджо одержал победу над неаполитанскими войсками и 7 сентября вступил в Неаполь, откуда накануне бежал неаполитанский король Франциск II; 1 октября в решающем сражении при Вольтурно разгромил неаполитанскую армию; 26 октября, после проведения плебесцита, по итогам которого Южная Италия присоединилась к Сардинскому королевству, сложил с себя диктаторские полномочия и вскоре отбыл на Капреру; летом 1862 г., то есть уже после событий, описанных в настоящей книге, попытался на свой страх и риск предпринять поход на Рим, чтобы завершить объединение страны, но туринским правительством был объявлен мятежником, тяжело ранен в перестрелке с регулярными войсками, высланными ему навстречу, арестован и заключен в тюрьму, где находился вплоть до амнистии, последовавшей осенью того же года; в ходе Австро-прусско-итальянской войны 1866 года (Третьей войны за независимость Италии), одним из важнейших итогов которой стало присоединение Венецианской области к Итальянскому королевству, вновь успешно командовал добровольческими отрядами; осенью 1867 г. предпринял последнюю попытку захватить Рим, но потерпел поражение в бою с папскими войсками, был арестован и сослан на Капреру; во время Франко-прусской войны 1870–1871 гг., после падения Второй империи, с успехом командовал отрядом французских и иностранных добровольцев, сражавшихся на востоке Франции; в марте 1871 г. вернулся на Капреру, где и жил вплоть до смерти, занимаясь литературно-публицистической деятельностью.

… Он отбыл, оставив для меня свои записки в руках нашего общего друга, прославленного историка Векки, и попросив Бертани, Сакки и Медичи словесно дополнить их подробностями, предоставить которые мне у него не было времени. — Векки, Канд идо Аугусто (1814–1869) — итальянский патриот, журналист, историк, военный и политический деятель; начиная с 1848 г. верный сподвижник Гарибальди; участник экспедиции Тысячи; в 1861–1867 гг. депутат парламента Итальянского королевства; автор документального сочинения «Италия, история двух лет, 1848–1849» («La Italia, storia di due anni, 1848–1849»), изданного в Турине в 1851 г., и книги «Гарибальди и Капрера» («Garibaldi е Caprera»; 1862).

Бертани, Агостино (1812–1886) — итальянский врач, журналист и политический деятель; во время Второй войны за независимость хирург в отряде добровольцев Гарибальди; в 1860 г. один из главных организаторов похода Гарибальди на Сицилию, назначенный там продиктатором; в 1861–1886 гг. являлся депутатом парламента Итальянского королевства.

Сакки, Гаэтано (1824–1886) — итальянский патриот, военачальник и политик, уроженец Павии, сподвижник Гарибальди, вместе с ним сражавшийся в Южной Америке и оборонявший Римскую республику; в 1859 г. записался в Альпийские охотники, в 1860 г., командуя бригадой добровольцев, участвовал в завоевании Южной Италии, затем в чине генерал-майора состоял в королевской армии и, получив должность командующего военным округом в Катандзаро, боролся с бандитизмом в Калабрии; в 1876 г. был назначен сенатором.

Медичи, Джакомо (1817–1882) — итальянский военный и политический деятель, патриот, верный соратник Гарибальди со времен обороны Монтевидео; по возвращении в Европу участвовал в обороне Римской республики (1849); в 1859 г. в качестве подполковника в бригаде Альпийских охотников сражался против Австрии; в 1860 г. принимал участие в экспедиции Гарибальди на Сицилию и получил чин дивизионного генерала Сардинской армии; в 1868–1873 гг. был префектом Палермо и военным губернатором Сицилии; в 1861–1865 и 1867–1870 гг. являлся депутатом парламента Итальянского королевства.

… вручил г-ну Дюма биографии Аниты, Даверио, У го Басси… — Анита — Ана Мария ди Жесус Рибейру (1821–1849), жена и боевая подруга Джузеппе Гарибальди, героиня Нового и Старого света, известная под именем Анита Гарибальди; уроженка Бразилии, дочь переселенцев с португальских Азорских островов, в 1835 г., в четырнадцать лет, ставшая женой Мануэля Дуарте ди Агиара (1805 — до 1842), в 1839 г. встретившаяся с Гарибальди и ставшая сначала его любовницей, а затем женой (1842); сражалась бок о бок с ним в Южной Америке, а затем и в Италии, родила мужу двух сыновей и двух дочерей, в 1849 г. вместе с ним участвовала в обороне Римской республики, а после ее падения, пробиваясь вместе с Гарибальди к Венецианской республике и будучи на большом сроке беременности, заболела брюшным тифом и вечером 4 августа 1849 г. умерла на ферме близ селения Мандриоле (к северу от Равенны), где ее вначале и похоронили местные жители; десять лет спустя, в 1859 г., ее останки были перезахоронены в Ницце, в 1931 г. — в Генуе, а в 1932 г. — в Риме, под постаментом ее конного памятника, установленного в том же году на холме Яникул.

Даверио, Франческо (1815–1849) — итальянский инженер, сподвижник Гарибальди со времени его возвращения в Европу, в 1849 г. начальник штаба Римской республики, погибший 3 июня 1849 г. в ходе боев на Яникуле.

Басси, Уго (1801–1849) — итальянский священник, патриот, уроженец города Ченто в Ферраре, соратник Гарибальди, в 1849 г. состоявший в качестве капеллана в рядах защитников Римской республики; арестованный австрийцами, был предан суду и расстрелян 8 августа 1849 г. в Болонье.

8 … обосновавшись двенадцать дней тому назад в гостинице «Франция», я работаю там по шестнадцать часов в сутки… — Гостиница «Франция» располагалась в историческом центре Генуи, на углу площади Пьяцца Банки, в Палаццо Адорни, датируемом XVII в.

… Дабы последовать за Гарибальди, знаменосцем которого он был в Монтевидео… — Монтевидео — портовый город в Южной Америке, на северном берегу залива Ла-Плата Атлантического океана, основанный испанцами в 1726 г. в качестве крепости в южной части исторической области Восточная полоса (территории между восточным берегом реки Уругвай и Атлантическим океаном, за которую спорили между собой испанские колониальные власти и португальская колониальная администрация), и в 1751 г. ставший административным центром испанского губернаторства Монтевидео, которое в 1776 г. вошло в состав испанского вице-королевства Рио-де-Ла-Плата (оно включало территории нынешних Аргентины, Уругвая, Парагвая и Боливии, столицей имело город Буэнос-Айрес, расположенный в 200 км к северо-западу от Монтевидео, на другой стороне залива, и в 1810 г., после провозглашения независимости от Испании, получило название Соединенные провинции Рио-де-Ла-Плата); в 1817 г. территория губернаторства Монтевидео, именовавшееся с 1813 г. Восточной провинцией, была оккупирована Бразилией, а спустя четыре года аннексирована ею и стала бразильской провинцией Сисплатина (букв. «По эту сторону Ла-Платы»), однако в 1828 г., в результате Аргентинобразильской войны 1825–1828 гг., Сисплатина была провозглашена независимым государством Уругвай, столицей которого стал Монтевидео; в 1830 г., после принятия конституции нового государства, его первым президентом был избран генерал Фруктуосо Ривера (1784–1854), который в 1834 г. сложил с себя властные полномочия, однако спустя три года поднял мятеж против нового президента, Мануэля Орибе (1792–1857), дав тем самым толчок к началу гражданской войны в Уругвае, длившейся до 1851 г., и к 1838 г. взял всю страну под свой контроль, что заставило Орибе бежать в Буэнос-Айрес, под защиту диктатора Хуана Мануэля Росаса (1793–1877); в 1842 г., получив военную поддержку Росаса, Орибе вторгся в Уругвай, захватил всю его территорию, за исключением Монтевидео, и управлял страной, разместив свою ставку в городке Серрито, предместье Монтевидео; войска Аргентинской конфедерации и правительства Серрито безуспешно осаждали Монтевидео восемь лет, с 1843 по 1851 г.; оборонять город правительству Монтевидео, которое возглавлял Хоакин Суарес (1781–1868), помогали британские и французские военно-морские силы, а также итальянские добровольцы, в том числе и Джузеппе Гарибальди.

… чтобы… не бросать тень на короля Виктора Эммануила, решил не брать с собой ни одного офицера и ни одного солдата сардинской армии. — Виктор Эммануил II (1820–1878) — король Сардинского королевства (Пьемонта) с 1849 г., ставший одним из отцов-основателей единого Итальянского королевства (1861) и его королем; сын короля Карла Альберта (1798–1849; правил в 1831–1849 гг.), отрекшегося в его пользу после поражения Пьемонта в Австро-итальянской войне 1848–1849 гг.; благодаря победам над Австрией в ходе Второй и Третьей войн за независимость Италии, одержанным его армией и войсками его союзников, присоединил к своему государству Ломбардию (1859) и Венецию (1866), а в 1870 г. захватил Рим, сделав его своей столицей.

9 … доктору Бертани, который вместе с Ла Фариной заведует этими денежными средствами… — Ла Фарина, Джузеппе (1815–1863) — итальянский патриот, историк, журналист и политик, уроженец Мессины; видный деятель Сицилийской революции 1848–1849 гг., министр революционного правительства; затем эмигрант, живший в Париже и Турине; начальник канцелярии премьер-министра Кавура и его сподвижник; летом 1860 г., после первых успехов гарибальдийцев в Сицилии, был отправлен туда Кавуром, чтобы подготовить аннексию острова, но 7 июля был изгнан оттуда Гарибальди; автор многих исторических сочинений; депутат парламента Итальянского королевства в 1861–1863 гг.

10 … наряду с возвращением Наполеона с острова Эльбы станет одним из величайших событий нашего девятнадцатого века… — Наполеон — здесь: Наполеон Бонапарт (1769–1821), французский государственный деятель и полководец, реформатор военного искусства; уроженец портового города Аяччо на западном берегу Корсики; во время Революции — генерал Республики; в ноябре 1799 г. совершил государственный переворот и при формальном сохранении республиканского образа правления получил всю полноту личной власти, установив т. н. режим Консульства; в 1804 г. стал императором под именем Наполеон I; в апреле 1814 г., потерпев поражение в войне против коалиции европейских держав, отрекся от престола и был сослан на остров Эльба в Средиземном море; весной 1815 г. ненадолго вернул себе власть (в истории этот период называется «Сто дней»), но, потерпев окончательное поражение, был сослан на остров Святой Елены, где и умер.

Эльба — остров в Тирренском море, площадью 223 км^2, входящий в Тосканский архипелаг и расположенный у западных берегов Апеннинского полуострова; принадлежит Италии; место первой ссылки Наполеона I (4 мая 1814 г. — 26 февраля 1815 г.), куда он отправился в соответствии с соглашением, заключенным между ним и представителями держав-победительниц 11 апреля 1814 г. Наполеон I тайно покинул Эльбу вечером 26 февраля 1815 г., днем 1 марта высадился в заливе Жуан на южном берегу Франции и всего за двадцать дней, проследовав через Канны, Гренобль, Лион и Макон, триумфально дошел до Парижа, без единого выстрела вступил туда 20 марта и вновь стал главой Франции.

… в последней лодке, отчалившей от берега, находились Гарибальди и Тюрр, его адъютант. — Тюрр, Иштван (1825–1908) — венгерский офицер, военный инженер, в 1849 г. покинувший австрийскую армию и сражавшийся затем в рядах пьемонтской армии; в 1859 г. воевал под командованием Гарибальди, став полковником в его бригаде Альпийских охотников; в следующем году, являясь заместителем Гарибальди, участвовал вместе с ним в завоевании Неаполитанского королевства, получил чин генерал-лейтенанта сардинской армии и должность военного губернатора Неаполя; в 1867 г. вернулся в Венгрию и занялся проектированием судоходных каналов; был одним из авторов проектов строительства Панамского и Коринфского каналов.

… Нино Биксио и три десятка бойцов погрузились в порту Генуи в две лодки… — Биксио, Нино Джероламо (1821–1873) — итальянский военный и политический деятель; сподвижник Гарибальди, командовавший в 1859 г. батальоном Альпийских охотников; один из главных организаторов и участников экспедиции Тысячи; в 1862 г. вступил с генеральским чином в регулярную итальянскую армию и во время Австро-прусско-итальянской войны 1866 г. командовал дивизией; с 1861 г. депутат парламента Итальянского королевства; в 1870 г. стал сенатором.

… одна из них на веслах направилась к «Пьемонте», другая — к «Ломбардо»… — Речь идет о двух исторических парусно-паровых кораблях, на которых отряд Гарибальди переправился из Генуи на Сицилию; оба судна принадлежали генуэзскому судовладельцу Раффаэле Руббатино (1809–1881).

«Ломбардо» («Lombardo»), водоизмещением 729 т, спущенный на воду в Венеции в 1841 г. и использовавшийся в качестве транспортного судна, во время Крымской войны был зафрахтован для перевозки войск союзников; в момент высадки отряда Гарибальди в Марсале сел на мель и попал под огонь кораблей королевского неаполитанского флота, но через короткое время был отбуксирован в порт Палермо и отремонтирован; спустя четыре года, в ночь с 12 на 13 мая 1864 г., потерпел крушение возле острова Сан Домино в Адриатическом море.

«Пьемонте» («Piemonte»), водоизмещением 1512 т, спущенный на воду в Глазго в 1851 г. и использовавшийся в качестве почтового судна, после высадки отряда Гарибальди был брошен гарибальдийцами и, захваченный бурбонским флотом, переправлен в Неаполь; он прослужил там до 1866 г., а затем был отправлен на слом.

11 … Пароходы взяли курс на Таламоне… — Таламоне — приморское селение в Тоскане, в провинции Гроссето, в 275 км к юго-востоку от Генуи.

13 … По прибытии в Таламоне мы будем находиться всего лишь в двенадцати милях от Орбетелло… — Орбетелло — древний городок в Тоскане, в провинции Гроссето, расположенный на узкой косе в середине одноименной лагуны.

14 … нужно, чтобы один из нас отправился в Орбетелло и заговорил зубы коменданту крепости, и комендант крепости предоставит нам то, чего у нас нет. — Заметим, что в марте 1860 г., после проведения плебесцита, Тоскана (равно как Модена, Парма и северная часть Папского государства) была присоединена к Пьемонту, так что старинная тосканская крепость Орбетелло подчинялась в описываемое время военному министерству Сардинского королевства. Комендантом этой крепости, снабдившим добровольцев Гарибальди оружием и боеприпасами, был подполковник Джорджо Джорджини (1816–1894), уроженец Лукки, старший брат известного итальянского юриста и политика Джованни Баттисты Джорджини (1818–1908); сразу же после отъезда из Таламоне экспедиции Гарибальди он был уволен и арестован, но спустя короткое время оправдан военным судом.

15 … возьми калессино… — Калессино — разновидность открытого двухколесного конного экипажа.

… готов потребовать Прозерпину у Плутона… — Прозерпина (гр. Персефона) — в античной мифологии дочь верховного бога Юпитера (гр. Зевса) и богини плодородия и земледелия Цереры (гр. Деметры), похищенная Плутоном, который умчал ее на золотой колеснице, внезапно появившись из расселины земли. Крик похищаемой дочери услышала Церера и, разгневавшись на Юпитера, отдавшего дочь замуж за Плутона, отказалась дарить земле плоды, что заставило Юпитера уговорить Плутона отпускать Прозерпину на две трети года к матери.

Плутон — в античной мифологии владыка несметных богатств подземного мира, отождествлявшийся с владыкой подземного царства душ мертвых, мрачным Аидом.

… Тюрр был красноречив, как Цицерон, и убедителен, как г-н де Талейран. — Цицерон — Марк Туллий Цицерон (106 — 43 до н. э.), древнеримский политический деятель, знаменитый оратор и писатель; претор 66 г. до н. э., консул 63 г. до н. э.

Талейран — имеется в виду выдающийся французский политик и дипломат Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838); до Революции — священник, в 1788–1791 гг. епископ Отёнский, позднее сложивший с себя сан; депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства бальяжа Отёна и присоединившийся к депутатам от третьего сословия; министр иностранных дел Директории в 1797–1799 гг., Наполеона (от которого в 1806 г. получил титул суверенного князя Беневенто) в 1799–1807 гг. и Бурбонов в 1814–1815 гг.; глава правительства с 9 июля по 26 сентября 1815 г.; посол Июльский монархии в Лондоне в 1830–1834 гг.; был известен крайней политической беспринципностью и корыстолюбием; содействовал низложению Наполеона в 1814 г.

… Предоставьте в мое распоряжение надежного человека, который доставит вот эту депешу маркизу ди Трекки, доверенному адъютанту короля. — Трекки, Гаспаре, маркиз ди (1813–1882) — пьемонтский офицер, патриот, участник Первой и Второй войн за независимость Италии, сражавшийся в рядах Альпийских охотников; с декабря 1859 г. адъютант короля Виктора Эммануила II, последовавший за Гарибальди на Сицилию и выступавший в роли посредника между ним и королем; после объединения Италии вернулся в королевскую армию.

17 … Возле Марсалы два неаполитанских фрегата открыли огонь и убили несколько морских разбойников. — Марсала (древн. Лилибей) — город на западе Сицилии, в порту которого 11 мая 1860 г. высадился отряд Гарибальди, начав оттуда свой победоносный поход.

… колонна королевских войск храбро атаковала и разгромила мятежников, которые обратились в бегство, оставив на поле боя одного из своих главарей, Розолино Пило… — Пило, Розолино (1820–1860) — итальянский патриот, уроженец Сицилии, выходец из дворянской семьи; видный деятель Сицилийской революции 1848–1849 гг.; вернувшись на Сицилию за месяц до высадки Гарибальди в Марсале, возглавил добровольческий отряд, двинувшийся к Палермо с востока, и 21 мая 1860 г., в стычке с правительственными войсками, погиб на подступах к сицилийской столице, в селении Сан Мартино делле Скале.

… они были вынуждены оставить свои позиции в Сан Мартино. — Сан Мартино (Сан Мартино делле Скале) — горная деревня в 10 км к юго-западу от Палермо, расположенная на высоте 590 м от уровня моря; название получила от находящегося рядом с ней бенедиктинского аббатства святого Мартина.

… она дала им еще один славный бой, имевший место в Партинико… — Партинико (древн. Партеникон) — город на северо-западе Сицилии, в 14 км к юго-западу от Сан Мартино.

… Итоги сражения при Калатафими оказались неопределенными… — Калатафими (с 1998 г. Калатафими Седжеста) — городок на западе Сицилии, в провинции Трапани, в 40 км к северо-востоку от Марсалы, на пути в Палермо. В сражении при Калатафими 15 мая 1860 г., через несколько дней после высадки в Марсале, Гарибальди одержал победу над трехтысячным неаполитанским отрядом, которым командовал генерал Франческо Ланди (1792–1861).

… неаполитанские войска отступили в Палермо… — Палермо (древн. Панорм) — один из древнейших городов Сицилии; в XI–XIII вв. — столица Сицилийского королевства; в 1799 и 1806–1815 гг. столица короля Фердинанда IV после его бегства из Неаполя; ныне — административный центр одноименной провинции.

… Гарибальди напал на королевские войска и разгромил их при Калатафими, возле Монреале. — Монреале — город на северо-западе Сицилии, в 7 км к юго-западу от исторического центра Палермо; известен своим величественным собором, сооруженным в 1174–1267 гг. Калатафими находится в 43 км к юго-западу от Монреале, то есть достаточно далеко от него.

18 … Королевские войска покинули провинции Трапани и Палермо… — Трапани (древн. Дрепан) — портовый город на северо-западе Сицилии, административный центр одноименной провинции, к которой относится и расположенная в 25 км к юго-западу от него Марсала.

19 … С давних пор, подобно тому как Эрнани находился во вражде с Карлом V, я нахожусь во вражде с неаполитанским королем… — Эрнани — заглавный персонаж романтической драмы В. Гюго «Эрнани, или Кастильская честь» («Hernani, ou ГНоппеиг castillan»; 1830), сын казненного испанского гранда, принц Хуан Арагонский, изгнанник, лишенный титула и поместий, благородный разбойник, наследственный враг короля дона Карлоса, по ходу пьесы провозглашенного императором Карлом V.

Карл V (1500–1558) — император Священной Римской империи с 1519 г., герцог Бургундский с 1506 г., король Испании с 1516 г. (под именем Карлос I); крупнейший государственный деятель Европы первой пол. XVI в.; сын Филиппа IV Красивого (1478–1506), герцога Бургундского с 1482 г., и его супруги с 1496 г. Хуаны I Безумной (1479–1555), королевы Испании с 1504 г.; вел многочисленные войны с Францией, Оттоманской империей и другими государствами, претендуя на создание «всемирного христианского царства»; не справившись с этой миссией, в 1556 г. отрекся от императорского трона в пользу своего брата Фердинанда I (1503–1564) и от испанского трона в пользу своего сына Филиппа II (1527–1598).

… мой отец на обратном пути из Египта был врасплох взят в плен в Таранто и вместе с генералом Манкуром и ученым Доломьё заключен в тюрьму Бриндизи. — Отец Александра Дюма — Тома Александр Дюма Дави де Ла Пайетри (1762–1806), мулат, сын французского дворянина-плантатора с острова Сан-Доминго (соврем. Гаити) и рабыни-негритянки; с 1786 г. солдат королевской армии, с 1792 г. офицер армии Французской республики, с 1793 г. дивизионный генерал; горячий приверженец Республики, участник войн с антифранцузскими европейскими коалициями; командовал Западно-Пиренейской (сентябрь 1793 г.), Альпийской (январь 1794 г.) и Западной (август 1794 г.) армиями; в начале 1798 г., в ходе подготовки Египетской экспедиции, был назначен командующим кавалерией Восточной армии; героически воевал в Египте, однако ставил под сомнение цели экспедиции и ее шансы на успех; в марте 1799 г. с разрешения Бонапарта покинул Египет, но на пути во Францию попал в плен к неаполитанцам и содержался в тюрьме в Бриндизи, а затем в Мессине, где, по-видимому, был отравлен; из тюрьмы вышел 5 апреля 1801 г. тяжелобольным человеком, вернулся на родину и, уволенный из армии из-за своих республиканских убеждений и цвета кожи (сентябрь 1802 г.), через несколько лет умер, когда его сыну не было еще и четырех лет.

Таранто (древн. Тарент) — портовый город в Южной Италии, в Апулии, в глубине одноименного залива Ионического залива.

Манкур, Жан Батист Феликс дю Розуа де (1749–1824) — французский артиллерийский военачальник, бригадный генерал (1798), участник Египетской экспедиции, комендант Александрии; вместе с генералом Дюма отправился во Францию из Египта и вместе с ним попал в плен к неаполитанцам.

Доломьё, Дьёдонне Ги Сильвен Танкред Деодат де Грате де (1750–1801) — французский геолог, вулканолог и минералог, именем которого назван минерал доломит; командор Мальтийского ордена; член Французской академии наук, один из 47 ученых, отправившихся с Бонапартом в Египетскую экспедицию; на пути домой был арестован вместе с генералом Дюма неаполитанцами и находился в заключении до 15 марта 1801 г.; умер вскоре после своего освобождения, 28 ноября того же года.

Бриндизи (древн. Брундизий) — портовый город в Апулии, на побережье Адриатического моря; центр одноименной провинции; находится в 90 км к северо-востоку от Таранто.

… Все трое были отравлены там по приказу прадеда ныне царствующего короля. — Имеется в виду Фердинанд IV (1751–1825) — с 1759 г. король Сицилии (под именем Фердинанд III) и Неаполя (под именем Фердинанд IV) из династии Бурбонов; третий сын испанского короля Карла III (1716–1788; король с 1759 г.) и его жены с 1738 г. Марии Амалии Саксонской (1724–1760); придерживался крайне реакционных взглядов, отличался жестокостью и вероломством; дважды, в 1799 и 1806 гг., во время вторжений французских войск, бежал на Сицилию под защиту английского флота; в 1815 г., после крушения наполеоновской империи, восстановил свою власть в Неаполитанском королевстве и в 1816 г. принял титул короля Соединенного Королевства обеих Сицилий — под именем Фердинанд I.

Ныне царствующий король — Франциск II (1836–1894), последний король Обеих Сицилий (с 22 мая 1859 г. по 13 февраля 1861 г.), сын Фердинанда II (1810–1859; правил с 1830 г.) и его первой супруги (с 1832 г.) Марии Кристины Савойской (1812–1836); правнук Фердинанда IV; 6 сентября 1860 г. бежал из Неаполя в Гаэту, ставшую его последним оплотом на территории Неаполитанского королевства, и после захвата этой крепости 13 февраля 1861 г. пьемонтскими войсками, осаждавшими ее в течение трех месяцев, бежал в Рим; умер в городке Арко в Северной Италии, принадлежавшем в то время Австро-Венгрии.

… В 1835 году, проникнув на Сицилию вопреки воле отца царствующего ныне короля, я вступил в сношения с карбонариями Палермо, в особенности с ученым-историком Амари, ставшим позднее, в 1848 году, министром. — Дюма путешествовал по Сицилии с 26 августа по 12 октября 1835 г.; эта поездка описана им в книге путевых впечатлений «Сперонора» («Le Speronare»; 1842).

Отцом Франциска II был Фердинанд II (1810–1859) — король Обеих Сицилий с 1830 г., внук Фердинанда I, сын Франциска I (1777–1830; правил с 1825 г.) и его второй супруги (с 1802 г.) Изабеллы Испанской (1789–1848); жестоко подавлял революционное движение и за варварское бомбардирование Мессины в сентябре 1848 г. был прозван Королем-бомбой.

Амари, Микеле (1807–1891) — итальянский патриот, историк и государственный деятель, уроженец Палермо, специалист по истории средневековой Сицилии, арабист, автор капитального трехтомного труда «История мусульман в Сицилии» («Storia dei Musulmani di Sicilia»; 1854–1872); участник Сицилийской революции 1848–1849 гг.» министр финансов в революционном правительстве, затем эмигрант; после объединения Италии был министром народного образования (1862–1864) и сенатором (1861–1889).

20 … мне было поручено передать эти документы брату короля, графу Сиракузскому, который короткое время был королевским наместником на Сицилии… — Имеется в виду Леопольдо Бурбон-Сицилий-ский, граф Сиракузский (1813–1860) — третий сын неаполитанского короля Франциска I и Изабеллы Испанской, младший брат короля Фердинанда II, вскоре после воцарения которого на троне (1830) был поставлен им главным наместником Сицилии, проявил себя умелым администратором, завоевал любовь сицилийцев, но затем оказался в немилости и в марте 1835 г. был отозван из Палермо; скончался в Пизе 4 декабря 1860 г.

… встреча с графом Сиракузским произошла ночью, на Ривьере ди Кьяйя, у берега моря… — Ривьера ди Кьяйя — одна из самых богатых и красивых улиц Неаполя, место прогулок; берет начало в западной части Неаполя и тянется на восток параллельно побережью Неаполитанского залива, отделенная от него обширным парком; застроена дворцами и виллами неаполитанской знати.

… попросив меня поинтересоваться у герцога Орлеанского, можно ли будет ему, неаполитанскому принцу, в определенный момент получить убежище при французском королевском дворе… — Герцог Орлеанский — здесь: Фердинанд Филипп Орлеанский (1810–1842), старший сын и наследник короля Луи Филиппа I; до 1830 г. герцог Шартрский; французский военачальник, с 1824 г. полковник, с 1831 г. генерал; принимал участие в подавлении Лионского рабочего восстания 1831 г. и в колониальной войне в Алжире (в 1834–1842 гг.); погиб 13 июля 1842 г. в результате несчастного случая: разбился, выскочив на ходу из коляски, лошади которой понесли.

… И вот недавно этот же самый граф Сиракузский написал своему племяннику письмо, исполненное либеральных суждений и разумных советов… — Имеется в виду открытое письмо Леопольдо, графа Сиракузского, адресованное королю Франциску II; в этом письме он высказывался в пользу объединения Италии и предлагал племяннику достойно покинуть трон, чтобы избежать кровопролития; датированное 3 апреля 1860 г. и помеченное Неаполем, оно было опубликовано во французском переводе в парижской газете «Le Monde» 22 апреля того же года.

… Quos Jupiter perdere vult, dementai. — Дюма приводит здесь высказывание (в русском переводе — «Кого Юпитер хочет погубить, того сначала лишает разума») неизвестного древнегреческого драматурга V в. до н. э., которое часто встречается в виде цитаты у античных авторов.

… о неаполитанской королевской династии можно сказать то же, что в 1808 году Наполеон сказал о династии Браганса: «Отныне династия Браганса перестала царствовать». — Династия Браганса — королевский род, правивший в Португалии в 1640–1853 гг. и в Бразилии в 1822–1889 гг.; ее основателем был Жуан де Браганса (1604–1656), восьмой герцог де Браганса, ставший в 1640 г. королем Португалии и правивший под именем Жуан IV.

27 октября 1807 г. в Фонтенбло был подписан секретный договор между Францией и Испанией о будущем разделе Португалии, которую готовился захватить Наполеон, поскольку ее порты, открытые для британских судов, оставляли огромную брешь в продвигаемой им системе континентальной блокады; согласно этому договору, северную часть (под названием Королевство Северной Лузитании) предполагалось отдать Марии Луизе Испанской (1782–1824), дочери испанского короля Карла IV, вдовствующей королеве Этрурии, взамен принадлежавшей ей Тосканы, центральную часть оставить за Францией, а южную часть (под названием Алгарвское княжество) предоставить в личное владение Мануэлю Годою (1767–1851), испанскому премьер-министру. Вскоре после подписания этого договора, пройдя через территорию Испании, французские войска вторглись в Португалию и 30 ноября 1807 г. вступили в Лиссабон; вся королевская семья бежала в Бразилию и сформировала в Рио-де-Жанейро двор в изгнании.

21 … капитан, бывалый моряк по имени Богран… — Богран (Beaugrand) — никаких биографических сведений об этом персонаже найти не удалось.

II

… Этим утром мы вышли из устья пролива Бонифачо, проследовав по проливу Орео. — Пролив Бонифачо, шириной около 11 км, расположенный между Корсикой и Сардинией и соединяющий Тирренское море со Средиземным, с глубокой древности пользуется у моряков дурной славой из-за своих отмелей, коварных течений и сильных ветров.

Пролив Орео — имеется в виду пролив между мысом Орео на северо-восточном побережье Сардинии (Capo d’Orso — «Медвежий мыс», по названию высящейся на нем скалы La Roccia dell’orso, своей формой напоминающей медведя, и островами Санто Стефано и Капрера, которые относятся к архипелагу Ла Маддалена; ширина этого пролива, известного с глубокой древности и опасного для мореходства, не превышает 2 км.

22 … С левой стороны вырисовывался остров Капрера, владение Гарибальди. — Капрера — скалистый остров площадью 15,7 км^2, второй по величине остров архипелага Ла Маддалена; последнее пристанище Гарибальди.

… Будучи изгнанником и чуть ли не пленником на острове Ла Маддалена, Гарибальди видел простиравшийся перед ним пустынный и скалистый остров Капрера. — Ла Маддалена — самый крупный остров (площадью 20,1 км^2) одноименного архипелага, расположенного у северо-восточного побережья Сардинии, при входе в пролив Бонифачо, и состоящего из 62 островов и островков.

Гарибальди впервые побывал на острове Ла Маддалена в октябре 1849 г., на пути в Танжер, став после окончательного подавления Итальянской революции изгнанником.

… Гарибальди… унаследовал от своего брата сорок тысяч франков. — Джузеппе Гарибальди купил северную половину Капреры 29 декабря 1855 г., получив наследство от своего брата, коммерсанта Феличе Гарибальди (1813–1855); десять лет спустя почитатели героя выкупили и подарили ему южную половину острова.

… прибегнув к помощи своего друга Орригони и своего сына, начал строить тот белый дом, что виден с моря… — Орригони, Феличе (1818–1865) — итальянский патриот, уроженец Варезе, сподвижник и близкий друг Гарибальди, вместе с ним воевавший в Южной Америке, оборонявший Римскую республику и участвовавший в экспедиции Тысячи; командовал судном «Франклин», на котором Гарибальди переправился с Сицилии в Калабрию; после объединения Италии поступил на службу в королевский флот. Сын Гарибальди — имеется в виду Доменико Менотти Гарибальди (1840–1903), итальянский военный и политический деятель, старший сын Джузеппе Гарибальди и Аниты, названный в честь итальянского революционера Чиро Менотти (1798–1831) и принимавший участие во всех военных кампаниях своего отца с 1859 по 1870 г., в том числе и в экспедиции Тысячи; в 1876–1900 гг. депутат парламента Итальянского королевства.

… Так стоит ли сравнивать его с Цинциннатом, отложившим в сторону меч, чтобы вернуться к плугу? — Цинциннат — Луций Квинкций Цинциннат (ок. 519 — ок. 439 до н. э.), древнеримский патриций, консул 460 г. до н. э., который в критические для Рима моменты дважды становился диктатором (в 458 и 439 гг. до н. э.), а затем, после победы над врагом, возвращался к мирной жизни землепашца; в истории остался символом гражданской доблести и личной скромности.

… Остров Гарибальди имеет три гавани: две небольшие, безымянные, и одну более крупную, именуемую Порто Пальма. — Порто Пальма — бухта на южной оконечности Капреры, расположенная примерно в 3 км к югу от дома Гарибальди.

23 … я увидел появившуюся в оконном проеме женскую голову. — Вероятно, имеется в виду Баттистина Равелло (1830–1906) — уроженка Ниццы, служанка и любовница Гарибальди, жившая с ним на Капрере с декабря 1855 г. и родившая от него дочь Анну Марию (1859–1875).

… наша шхуна обогнула остров Порко… — Крошечный островок Порко (Isola del Porco — «Свиной остров»; в оригинале ошибочно Pacco), диаметр которого не превышает 350 м, расположен примерно в 800 м к югу от Капреры.

… Устика, на которую мы держим курс, имеет низкие берега… — Устика — небольшой остров в Тирренском море, площадью 8,65 км^2, расположенный в 420 км к юго-востоку от мыса Орео и в 55 км к северу от Палермо.

… По правую руку от нас лежат острова Мареттимо, Фавиньяна и Леванцо… — Речь идет об Эгадских островах, небольшом архипелаге у западного побережья Сицилии, вблизи города Трапани, общей площадью 37,45 км^2, включающем три крупных острова: Мареттимо — площадью 12,3 км^2; Фавиньяна — площадью 19,8 км^2; Леванцо (Levanzo; у Дюма — Pianezza) — площадью 5,8 км^2, а также несколько мелких.

… впереди нас находится залив Алькамо. — Залив Алькамо (в оригинале — golfe d’Alcamo) — неясно, что здесь имеется в виду: то ли скрытый за мысом Сан Вито и лежащий к востоку от него залив Кастелламмаре, на берегу которого находится селение Алькамо Марина, то ли находящийся к западу от этого мыса небольшой залив Кофано (Golfo di Cofano), видимый со стороны Эгад.

24 … он выходит из-за мыса Сан Вито… — Сан Вито (Capo San Vito) — мыс на северо-западном побережье Сицилии, в 25 км к северо-востоку от Трапани, западный край залива Кастелламмаре; в 1859 г. на нем был установлен маяк.

… Видны два мыса, ограничивающие залив Кастелламмаре… — Залив Кастелламмаре (Golfo di Castellammare) — глубокий залив на северо-западном побережье Сицилии, в 12 км к северу от античной Сегесты; на его берегу, там, где теперь стоит город Кастелламмаре дель Гольфо, некогда находилась якорная стоянка Сегесты. Залив Кастелламмаре ограничивают два мыса: Капо Сан Вито — с запада, Капо Рамо, в 28 км от него, — с востока.

… Впереди просматривается мыс Галло, за которым скрывается Палермо… — Мыс Галло (Capo Gallo), крайняя северная точка Сицилии; расположен в 12 км к северо-западу от исторического центра Палермо; в 1854 г. на нем был сооружен маяк.

26 … Я иду из Мессины. — Мессина — древний город в северо-восточной части острова Сицилия, крупный порт на западном берегу Мессинского пролива, отделяющего Сицилию от материка.

… Справа вырисовывается гора Пеллегрино… — Монте Пеллегрино — гора на северо-западном берегу залива Палермо, высотой 606 м, вторая по высоте вершина т. н. Палермских гор; находится в 5 км к северу от исторического центра Палермо.

… над крепостью Кастеллуччо дель Моло и над крепостью Кастелламмаре развевается неаполитанский флаг. — Кастеллуччо дель Моло — небольшая крепость, построенная ок. 1621 г. при входе в порт Палермо, на его северном берегу; ныне не существует: разрушать ее начали еще в июне 1860 г. по приказу Гарибальди, а окончательно она была снесена в XX в., в ходе работ по расширению порта.

Кастелламмаре (Кастелло а Маре) — мощная крепость в северной части порта Палермо, восходившая к эпохе норманнских завоеваний и являвшаяся его главным оборонительным сооружением; ныне от нее сохранились лишь развалины: частично разрушенная в 1860 г., она использовалась вплоть до 1922 г. в качестве военных казарм и была почти полностью уничтожена в 1940–1943 гг., во время Второй мировой войны, в ходе бомбардировок Палермо авиацией союзников.

27 … Двое моих спутников, самые молодые и самые пылкие из нашего каравана, Эдуар Локруа и Поль Парфе, садятся в корабельную шлюпку… — Локруа, Эдуар Этьенн Антуан (1838–1913) — французский журналист, рисовальщик, политик и государственный деятель; в мае 1860 г. по приглашению Дюма принял участие в его путешествии на Восток, расстался с ним 13 июля 1860 г. на Мальте, после чего обосновался в Сирии, где в течение года занимал должность секретаря, рисовальщика и фотографа при Эрнесте Ренане (1823–1892), французском писателе и историке религии, руководившем в то время археологической экспедицией на территории древней Финикии; по возвращении в Париж сотрудничал в ряде ведущих газет; после падения Второй империи занялся политической деятельностью: депутат Национального собрания в 1871 и 1873–1876 гг., член Палаты депутатов в 1876–1910 гг.; занимал также ряд министерских постов: был министром торговли и промышленности (1886–1887), народного просвещения (1888–1889) и военно-морского флота (1895–1896, 1898–1899); автор ряда сочинений, в том числе книги «Восставший остров» («L’Isle revoltée»; 1877) — истории экспедиции Гарибальди на Сицилию.

Парфе, Поль Леон (1841–1881) — французский журналист и драматург; в 1860 г. участник сицилийской и неаполитанской одиссеи Дюма и его секретарь; по возвращении во Францию сотрудничал в нескольких парижских газетах; автор театральных пьес, а также ряда романов, повестей и антирелигиозных памфлетов.

III

28 … Находясь в комнате губернатора Кастельчикалы и сидя за его собственным письменным столом, я намерен рассказать вам о невероятных событиях, которые только что произошли. — Кастельчикала, Паоло Руффо ди Баньяра, третий князь ди (1791–1866) — неаполитанский государственный деятель и дипломат, посол в Вене (1831) и Санкт-Петербурге (1832); вице-король Сицилии в 1855–1860 гг.

… схожу на берег, готовый поцеловать, подобно Бруту, землю… — Брут — здесь: Луций Юний Брут (ок. 545–509 до н. э.), знатный римлянин, посланный последним римским царем Тарквинием Гордым вопросить оракула о будущем владыке города; получив ответ, что владычествовать будет тот, кто по возвращении первым поцелует свою мать, Брут правильно истолковал эти слова и, вернувшись, поцеловал родную землю, а спустя много лет, в 509 г. до н. э., сыграл главную роль в свержении Тарквиния и установлении в Риме республиканской системы правления, где главную роль играли сенат и два консула, избиравшиеся сроком на год; Брут был избран одним из двух первых римских консулов, но в том же году погиб в сражении с войском Тарквиния, безуспешно пытавшегося с помощью этрусских городов восстановить свою власть над Римом.

29 … Джузеппе Гарибальди. Салеми, 14 мая 1860 года». — Салеми — городок на западе Сицилии, в провинции Трапани, в 28 км к востоку от Марсалы; вошел в историю благодаря тому, что именно там, с подачи членов городского совета, Гарибальди провозгласил себя диктатором Сицилии.

… я вижу, как в этой революции точь-в-точь повторяется Июльская революция 1830 года. — Имеется в виду трехдневная Июльская революция 1830 года во Франции, которая началась 27 июля в Париже и закончилась свержением с престола короля Карла X Бурбона и приходом к власти герцога Луи Филиппа Орлеанского, вначале провозглашенного генеральным наместником королевства (30 июля), а затем, 9 августа, избранного королем французов и правившего вплоть до 1848 г.

… подобно Парижу, у Палермо есть свой Лафайет, победителем вернувшийся из Америки. — Лафайет — Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье (1757–1834), маркиз де Лафайет, французский военачальник и политический деятель, герой Нового и Старого света, участник Американской войны за независимость, Великой французской революции и Июльской революции 1830 года; в 1777–1778 и 1780–1781 гг., получив от Континентального конгресса чин генерал-майора, участвовал в крупных военных операциях американских ополченцев против британской армии и за собственный счет экипировал и вооружил целую дивизию; в 1789 г., пользуясь огромной популярностью, был избран депутатом Генеральных штатов, а после захвата Бастилии стал командующим национальной гвардией; после свержения Людовика XVI (10 августа 1792 г.), будучи сторонником конституционной монархии, пытался поднять войска в защиту короля, но потерпел неудачу и эмигрировал; поскольку в лагере, враждебном Революции, он считался одним из главных ее вождей, был сразу же арестован и несколько лет, вплоть до 1797 г., провел в заключении в Германии и Австрии; после переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 г.) вернулся во Францию, однако при Наполеоне политической роли не играл; во время Реставрации был депутатом, видным деятелем либеральной оппозиции; сыграл заметную роль в Июльской революции 1830 года, поддержав кандидатуру Луи Филиппа Орлеанского на трон, однако вскоре после воцарения нового короля перешел в умеренно-демократическую оппозицию режиму; в последние годы жизни снова пользовался большой популярностью.

… О, я узнаю: это же площадь Четырех Углов! Вон в той гостинице, двадцать пять лет тому назад, я жил под именем Франсуа Гишара. — Площадь Четырех Углов (Piazza Quattro Canti; у Дюма здесь — place des Quatre-Nations, хотя y него же, в книге путевых впечатлений «Капитан Арена», — place des Quatre-Cantons) — небольшая восьмиугольная площадь в самом центре Палермо, на пересечении улиц Корсо Витторио Эмануэле (она же Кассаро, Виа Толедо) и Виа Македа, и имеющая такое оригинальное название потому, что на нее с четырех сторон выходят здания, фасады которых украшены аллегорическими изображениями времен года и статуями испанских королей и святых — покровителей Палермо; спроектирована в 1608–1620 гг. по планам флорентийского архитектора Джулио Лассо (ок. 1565–1617); ее официальное название — Пьяцца Вильена.

В 1835 г. Дюма, которому был запрещен въезд в Неаполитанское королевство, въехал в Неаполь и на Сицилию под чужим именем, позаимствовав паспорт у своего приятеля, французского художника Жозефа Бенуа Гишара (1806–1880), в то время ученика Французской академии живописи в Риме (Римской школы). В Палермо писатель находился с 16 сентября по 4 октября 1835 г. Заметим, что имя Франсуа Гишар носит главный герой повести Дюма «Папаша Горемыка» («Le Père la Ruine»), печатавшейся в газете «Век» с 21 марта по 4 мая 1860 г.

… перед нами дворец Сената. — Имеется в виду Палаццо Преторио, дворец в центре Палермо, на Виа Македа, в нескольких шагах от площади Пьяцца Куаттро Канти, сооруженный в 1470–1478 гг. (и не раз после этого перестраивавшийся) в качестве резиденции городской администрации, которую возглавляли претор (председатель) и шесть выборных сенаторов; ныне является мэрией Палермо; в этом дворце после захвата города в мае 1860 г. повстанцами размещалось диктаторское правительство Гарибальди.

… те же люди… кто в Сан-Антонио-дель-Сальто сражался один против восьмерых. — Сан-Антонио — селение на северо-западе Уругвая, в департаменте Сальто, в 18 км к востоку от города Сальто, стоящего на реке Уругвай, и в 420 км к северо-западу от Монтевидео.

8 февраля 1846 г. в бою у Сан-Антонио итальянский легион Джузеппе Гарибальди одержал трудную победу над дивизией бывшего президента Орибе, которой командовал Сервандо Гомес де Кастро-и-Лареда (ок. 1798–1865), уругвайский офицер, бригадный генерал (1837), верный сторонник президента Орибе.

30 … Он только что ушел, намереваясь посетить монастырь Ла Ганча… — Ла Ганча (La Gancia; у Дюма ошибочно La Grancia) — францисканский монастырь в Палермо, в историческом квартала Кальса, основанный в 1430 г. Маттео да Гимера (ок. 1376–1450), епископом Агридженто; 4 апреля 1860 г. стал центром вооруженного восстания, которое при содействии монахов готовила группа заговорщиков во главе с Франческо Ризо (см. примеч. к с. 39) и было жестоко подавлено правительственными войсками: двадцать мятежников были убиты, тринадцать взяты в плен и затем расстреляны. Эти события подтолкнули Гарибальди к началу военной экспедиции на Сицилию.

… обними меня, дорогой Менотти… — Имеется в виду Менотти Гарибальди (см. примеч. к с. 22).

… Мы спустились вниз и двинулись по улице Толедо. — Улица Толедо (соврем. Корсо Витторио Эмануэле; историческое название — Кассаро) — одна из центральных улиц Палермо; начинается вблизи морского порта и тянется в юго-западном направлении, в сторону кафедрального собора и Королевского дворца, проходя через площадь Пьяцца Куаттро Канти; название получила в честь дона Гарсиа Альвареса де Толедо (1514–1577), четвертого маркиза де Виллафранка, испанского вице-короля Сицилии в 1565–1566 гг., но местные жители продолжали и продолжают называть ее Кассаро.

31 … Мы подошли к великолепному кафедральному собору, построенному королем Рожером… — Кафедральный собор Палермо был построен в 1179–1185 гг. Оффамильо Гуальтьеро (ок. ИЗО — 1190), архиепископом Палермо в 1168–1190 гг., советником короля Вильгельма II Доброго (1153–1189; правил с 1166 г.) на фундаментах старинной византийской церкви, преобразованной в эпоху арабского господства в мечеть; этот готический собор претерпел в течение последующих веков значительные архитектурные перестройки и дополнения; великолепный портал XV в. украшает фасад здания, а его внутреннее убранство поражает роскошью и богатством отделки.

Рожер II (Руджеро; ок. 1095–1154) — граф Сицилийский с 1105 г.; король Сицилии с ИЗО г., объединивший норманнские владения в Южной Италии и Сицилии в единое централизованное государство; дед короля Вильгельма II Доброго.

… Стоявший напротив собора дом неаполитанского консула в Лондоне… обратился в дымящиеся руины. — Речь идет о дворце Карини, владельцем которого был Антонино Франческо Ла Груа (1797–1868), восьмой князь ди Карини, неаполитанский дипломат, посол (а не консул!) в Лондоне. Руины дворца Карини, сгоревшего и обрушившегося после бомбардирования, запечатлел на одной из своих фотографий, сделанных в июне 1860 г., Жан Батист Ле Грей (см. примеч. к с. 34).

… своего новорожденного сына Гарибальди пожелал назвать не именем святого, а именем мученика. — Менотти, старший сын Гарибальди, был назван в честь Чиро Менотти (1798–1831), итальянского революционера, борца за объединение Италии, который стал организатором восстания в Модене 3 февраля 1831 г., а после его подавления был приговорен к смертной казни и повешен (23 мая 1831 г.).

… А Манин? — Манин, Джорджо (1831–1882) — итальянский патриот, уроженец Венеции, сын Даниэле Манина (1804–1857), президента республики Сан Марко, провозглашенной в Венеции 22 марта 1848 г.; с 1849 г. вместе с отцом находился в эмиграции, во Франции; участник экспедиции Тысячи, раненный в сражении при Калатафими; в 1861 г. в чине подполковника поступил на службу в регулярную армию Итальянского королевства.

32 … Площадь, на которую дворец обращен фасадом, имела чрезвычайно своеобразный вид со своим фонтаном, украшенным головами животных… — Имеется в виду Фонтана Преториа — одна из главных достопримечательностей Палермо, стоящий перед дворцом Палаццо Преторио монументальный фонтан, украшенный сорока восьмью скульптурными изображениями нагих мифологических персонажей и головами различных животных; созданный в 1554 г. во Флоренции скульптором Франческо Камильяни (1530–1586) и стоявший в саду дона Луиса Альвареса де Толедо (? - 1597), младшего брата герцогини Элеоноры Толедской (1522–1562), он в 1574 г. был продан городским властям Палермо, разобран на 664 части, перевезен в столицу Сицилии и установлен на площади Пьяцца Преториа; однако во время транспортировки часть фигур была повреждена, часть — пропала, и на протяжении нескольких лет их восстанавливал скульптор Микеланджело Наккерино (1550–1622).

… нам недоставало лишь нашего бедного Телеки. — Телеки, Шандор, граф (1821–1892) — знатный венгерский дворянин, друг поэта Шандора Петефи (1823–1849), патриот, принимавший участие в Венгерской революции 1848 года и в чине полковника сражавшийся в рядах армии генерала Юзефа Бема (1794–1850); после поражения революции жил в Париже, откуда в декабре 1851 г. уехал на остров Джерси, а затем, вместе с В. Гюго, на Гернси; в 1860 г. участвовал в походе Гарибальди в Южную Италию; автор мемуаров, опубликованных в 1870–1880 гг.

33 … Ченни — начальник штаба Гарибальди. — Ченни, Гульельмо (1817–1885) — итальянский патриот и офицер, уроженец города Комаккьо в провинции Феррара, сподвижник Гарибальди, участник обороны Римской республики, офицер штаба Альпийских охотников, адъютант Гарибальди в ходе экспедиции Тысячи, затем полковник королевской армии.

… У тебя есть свободные покои в Королевском дворце? — Королевский дворец (Палаццо Реале) — резиденция королей Сицилии, находящаяся в западной части Палермо, примерно в одном километре от Палаццо Преторио; возведенный еще в период арабского владычества, в IX в., он достраивался при норманнских королях, в XII–XIII вв., а отдельные его части видоизменялись в более поздние времена; к моменту захвата города гарибальдийцами служил резиденцией вице-короля.

34 … у меня теперь есть капеллан, падре Джованни. — Падре Джованни — Джованни Панталео (1832–1879), итальянский священник, уроженец сицилийского города Кастельветрано; 13 мая 1860 г., узнав о высадке гарибальдийцев в Марсале, покинул монастырь Санта Мария дельи Анджел и в Салеми, где читал в это время проповеди, и присоединился к Гарибальди, став его капелланом; в 1864 г. сложил с себя духовный сан; в 1866 г. участвовал в Третьей войне за независимость Италии; в январе 1871 г. под началом Гарибальди сражался на востоке Франции; последние годы жизни провел в бедности и умер в Риме.

… это настоящий Петр Пустынник! — Петр Пустынник (ок. 1053–1115) — французский проповедник, один из вдохновителей и вождей первого крестового похода (1096–1099).

… Лучший парижский фотограф; короче: Ле Грей. — Ле Грей, Жан Батист Гюстав (1820–1884) — выдающийся французский фотограф, внесший ряд важных технических новшеств в искусство фотографии; один из основателей Французского общества фотографии (1854); официальный фотограф императорской семьи (1852–1860); преследуемый кредиторами, был вынужден закрыть свое роскошное ателье на бульваре Капуцинок и в мае 1860 г. отправился вместе с Дюма в задуманное им путешествие на Восток, стал свидетелем захвата гарибальдийцами Палермо, но, после того как великий романист решил присоединиться к экспедиции Гарибальди, расстался с ним и вскоре навсегда обосновался в Египте, где пользовался покровительством Исмаил-паши (1830–1895; правил в 1863–1879 гг.); автор известного фотопортрета Гарибальди (Палермо, июль 1860 г.).

… с 1835 года прошло много времени, и фонтан заменила статуя Филиппа IV… — Имеется в виду многоярусная скульптурная группа (Teatro Marmoreo) из белого тосканского мрамора, установленная на Дворцовой площади Палермо (соврем. Пьяцца делла Виктория) в 1662 г. в честь сороковой годовщины коронации испанского короля Филиппа IV Габсбурга (1605–1665; правил с 1621 г.), прозванного королем Планеты (el Rey Pianeta), поскольку его владения, включавшие и Сицилию, охватывали четыре континента; во время Сицилийской революции 1848–1849 гг. это монументальное сооружение, авторами которого являлись скульпторы Гаспаре Гверчо (1611 — ок. 1670), Карло д’Априле (1621–1668) и Гаспаре Серпотта (1634–1670), было сильно повреждено, а венчавшая его скульптура Филиппа IV уничтожена; в 1856 г. оно подверглось реставрации, и на его вершине была установлена созданная скульптором Нунцио Морелло (1806–1878) фигура испанского короля Филиппа V (1683–1746; правил с 1700 г.), родоначальника династии неаполитанских Бурбонов.

35 … Складывалось впечатление, что по образцу спартанцев всем здесь подают одну и ту же черную похлебку. — Имеется в виду любимая спартанцами похлебка из свиного мяса и свиной крови, заправленная уксусом и солью. Плутарх сообщает о ней следующее: «Из спартанских кушаний самое знаменитое — черная похлебка. Старики даже отказывались от своей доли мяса и уступали ее молодым, а сами вволю наедались похлебкой» («Ликург», XII).

IV

36 … Уже в начале войны 1859 года нетрудно было заметить, что в глубины Сицилии проникает сильное брожение… — Имеется в виду Австро-итало-французская война 1859 года (26 апреля — 12 июля), в ходе которой австрийцы, владевшие огромной областью на севере Италии — т. н. Ломбардо-Венецианским королевством, созданным в 1815 г. по решению Венского конгресса и управлявшимся австрийским вице-королем, — потерпели ряд крупных поражений от франко-сардинских войск: у Монтебелло (20 мая), у Варезе (26 мая), при Палестро (30 мая), при Мадженте (4 июня) и, наконец, были разгромлены при Сольферино (24 июня), после чего покинули Ломбардию; позднее, в 1866 г., в результате Австро-прусско-итальянской войны 1866 года (14 июня — 23 августа) Австрийская империя лишилась и Венецианской области.

… Начальником полиции был тогда Сальваторе Манискалько, снискавший позднее столь печальную известность. — Манискалько, Сальваторе (1813–1864) — неаполитанский административный деятель, уроженец Сицилии, начавший свою военную карьеру в 1833 г. в качестве жандарма; с 1851 г. начальник полиции Сицилии, ревностно преданный Бурбонам, жесточайшим образом боровшийся как с революционным движением, так и с мафией и создавший разветвленную систему осведомителей; после захвата Палермо гарибальдийцами бежал в Неаполь, а затем уехал в Марсель, где и скончался четыре года спустя.

… это был любимчик министра Дель Карретто… — Дель Карретто, Франческо Саверио, маркиз (1777–1861) — неаполитанский военный и государственный деятель, с 1827 г. командующий жандармерией Королевства обеих Сицилий, в 1831–1848 гг. министр полиции, жестоко подавлявший любые попытки восстаний в государстве.

… На Сицилию он прибыл вместе с князем ди Сатриано, сыном знаменитого Филанджери… — Князь ди Сатриано — Карло Филанджери (1784–1867), князь ди Сатриано (1819) и герцог ди Таормина (1849), неаполитанский военный и государственный деятель, генерал-лейтенант; сын Гаэтано Филанджери; в 1803–1806 гг. служил во французской армии, затем перешел на службу в неаполитанскую армию и был адъютантом Мюрата; после изгнания французов из Италии поступил на службу к Бурбонам; с 1848 г. являлся главнокомандующим на Сицилии и руководил подавлением восстания, а в 1849–1855 гг. исполнял должность наместника Сицилии; с 8 июня 1859 г. по 16 марта 1860 г. являлся председателем совета министров и военным министром, а затем вышел в отставку.

Филанджери, Гаэтано (1753–1788) — итальянский правовед, экономист, публицист и мыслитель европейского масштаба, представитель знатного неаполитанского рода Филанджери; автор капитального труда «Наука законодательства» («La scienza della Legislazione»; 1780–1785).

… в тот момент, когда проявления общественного брожения, вызванного победами при Монтебелло и Мадженте, особенно сильно всколыхнули аристократию… — Монтебелло (соврем. Монтебелло делла Батталья) — селение в Ломбардии, в 20 км к югу от Павии. 20 мая 1859 г, во время Австро-итало-французской войны 1859 г., за полтора месяца до битвы при Мадженте, близ Монтебелло произошло сражение, в ходе которого 6-тысячные франко-пьемонтские войска под командованием французского дивизионного генерала Эли Фредерика Форе (1804–1872) одержали победу над 18-тысячным австрийским корпусом, которым командовал фельдмаршал-лейтенант Филипп Франц Штадион (1799–1868).

Маджента — селение в Северной Италии, в Ломбардии, в провинции Милан, в 24 км к западу от Милана, вблизи реки Тичино. 4 июня 1859 г., во время Австро-итало-французской войны 1859 г., близ Мадженты произошло сражение, в ходе которого 59-тысячные франко-сардинские войска под командованием Наполеона III и генерала Патриса де Мак-Магона (1808–1893) одержали победу над 62-тысячной австрийской армией, которой командовал фельдмаршал-лейтенант Ференц Дьюлаи (1798–1868).

37 … Это было то самое время, когда наших генералов производили в маршалы и присваивали им титулы в честь одержанных ими побед. — Имеются в виду французские генералы, произведенные в маршалы Наполеоном III: 12 сентября 1855 г. маршалом стал Амабль Жан Жак Пелисье (1794–1864), позднее, 22 июля 1856 г., получивший победный титул герцог Малаховский; 5 июня 1859 г. — Мари Эдм Патрис Морис де Мак-Магон (1808–1893), в тот же день получивший титул герцог Маджентский.

… вооруженное восстание вспыхнуло в Санта Флавии, небольшом городке в одиннадцати милях от Палермо. — Санта Флавия — городок в 17 км к востоку от Палермо.

… Манискалько падает, испустив крик… — Покушение на Манискалько, которого пытался убить мафиозо Вито Фарина по прозвищу Фаринелла, произошло в воскресенье 27 ноября 1859 г.

… все полагают, что он убит, как это произошло с Росси… — Росси — Пеллегрино Луиджи Эдоардо Росси (1787–1848), видный итальянский экономист, правовед, дипломат и государственный деятель, уроженец Моденского герцогства, начавший свою карьеру в царствование неаполитанского короля Иоахима Мюрата и после его падения переехавший в Швейцарию, а затем во Францию (1833), где получил французское гражданство, графский титул (1845) и стал пэром Франции (1839); с 1845 г. был французским послом в Риме, остался там после Февральской революции 1848 года, лишившей его этой должности, и 15 сентября того же года стал членом нового правительства Папского государства, заняв посты министра внутренних дел и министра финансов, но спустя ровно два месяца, 15 ноября, был заколот перед входом в Палаццо делла Канчеллерия, где должен был выступить перед новоизбранным парламентом, группой заговорщиков.

… Король Неаполя залечивает рану Манискалько… годовой рентой в двести золотых унций. — Унция — здесь: сицилийская золотая монета весом 4,4 г, чеканившаяся с XVIII в. и находившаяся в обращении до 1860 г.; в одной унции было 30 тари, в одном тари — 20 грано.

… Это Нарцисс в эпоху Нерона, это Оливье Ле Ден в эпоху Людовика XI. — Нарцисс — возможно, имеется в виду Тиберий Клавдий Нарцисс (? - 54), вольноотпущенник императора Клавдия (10 до н. э. — 54 н. э.; правил с 41 г. н. э.), являвшийся его секретарем и имевший на него огромное влияние; однако он был казнен вскоре после смерти Клавдия и потому никакой роли в царствование Нерона не играл.

Нерон (Нерон Клавдий Цезарь Август; 37–68) — римский император с 54 г., носивший до своего усыновления императором Клавдием и провозглашения наследником престола имя Луций Домиций Агенобарб; отличался чудовищной жестокостью и развращенностью, казнил множество своих приближенных, действительных и мнимых врагов и просто богатых римлян, чтобы завладеть их имуществом; в конце концов был свергнут с престола и покончил жизнь самоубийством.

Оливье Ле Ден («Оливье Дьявол»; собственное имя — Оливье Некер; ок. 1428–1484) — фаворит Людовика XI, выполнявший его важные поручения и ставший одним из самых влиятельных лиц в период его царствования; уроженец города Тилт во Фландрии, сын цирюльника, с 1457 г. брадобрей и лакей дофина, будущего Людовика XI; в 1473 г. был возведен в дворянское достоинство, а в 1477 г. получил титул графа де Мёлана; после смерти короля был арестован, судим, обвинен в многочисленных преступлениях и повешен (21 мая 1484 г.).

Людовик XI (1423–1483) — король Франции с 1461 г.; старший сын Карла VII (1403–1461; король с 1422 г.) и его жены с 1422 г. Марии Анжуйской (1404–1463); деспотичный, коварный и умелый политик, заложивший основы абсолютной монархии и сделавший Францию экономически сильной и могущественной державой; стремясь к централизации государства и укреплению короны, не брезговал в борьбе с противниками, в основном крупными феодалами, ни обманом, ни террором, ни подкупом, ни клятвопреступлением.

38 … В это время складывается подлый триумвират, который составляют капитан полевой полиции Кинничи, комиссар Малато и жандармский полковник Де Симоне. — Имеются в виду подручные Сальваторе Манискалько:

Джорджо Кинничи (Chinnici; у Дюма — Chinicce) — капитан полевой полиции;

Франческо Малато (Malato; у Дюма — Nealato) — полицейский инспектор;

Джузеппе Де Симоне — жандармский капитан.

… Они изобретают ангельское орудие и скуфью молчания. — Имеются в виду орудия пытки, применявшиеся на Сицилии во времена Бурбонов: Strumento angelico и Cuffia del silenzio.

… аристократия… строила заговоры против правительства, которое, по словам одного англичанина, взяло за правило полное отрицание Бога. — Имеется в виду лорд Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) — английский государственный деятель и писатель, премьер-министр Великобритании в 1868–1874, 1880–1885, 1886 и 1892–1894 гг.

В 1850–1851 гг. лорд Гладстон посетил Неаполь и в своих письмах, адресованных Джорджу Гамильтону-Гордону (1784–1860), графу Абердину, премьер-министру Великобритании в 1852–1855 гг., и опубликованных в 1851 г. («Two Letters to the Earl of Aberdeen, on the State Prosecutions of the Neapolitain governement»), обрисовал положение политических заключенных в Неаполитанском королевстве. Фраза «This is the negation of God erected into a system of governement» содержится в первом из этих писем, датированном 7 апреля 1851 г.

39 … Ломбардия, Тоскана, герцогства Моденское и Пармское и папские провинции Романьи вступили в эру мира и благоденствия, присоединившись к Пьемонту… — Ломбардия — историческая область на севере Италии, между Альпами и долиной реки По, главный город — Милан; с 1815 г. входила в состав Ломбардо-Венецианского королевства, образованного по решению Венского конгреса и составившего одну из коронных земель Австрийской империи; по условиям Цюрихского договора (10–11 ноября 1859 г.), закрепившего итоги Австро-итало-французской войны 1859 года, была уступлена Франции, которая, в свой черед, передала ее Пьемонтскому королевству.

В августе 1859 г. бывшее Великое герцогство Тосканское, бывшее герцогство Пармы и бывшее герцогство Модены, откуда в ходе народных восстаний бежали их государи, а также соседствующая с ними северная часть Папского государства, т. н. Легация Романьи (Legazione delle Romagne), включавшая провинции Болонья, Ферpapa, Форли и Равенна, составили временное государственное образование, т. н. Объединенные провинции Центральной Италии, которое фактически находилось под управлением Сардинского королевства, а уже 8 декабря 1859 г. было аннексировано им; аннексию закрепили итоги плебисцитов, проведенных на этих территориях 11–12 марта 1860 г.

… Звали его Ризо. — Ризо, Франческо (1826–1860) — сицилийский патриот, житель Палермо, мастер-водопроводчик, участник нескольких заговоров против Бурбонов; руководитель восстания 4 апреля 1860 г., тяжело раненный в ходе его подавления правительственными войсками; умер в больнице 1 мая того же года.

40 … Манискалько тотчас же бросается к генералу Сольцано, коменданту гарнизона… — Сольцано (Solzano; у Дюма ошибочно Saisano) — Джованни Сольцано (1790–1865), неаполитанский военачальник, генерал-лейтенант, весной 1860 г. комендант гарнизона Палермо; последний главнокомандующий неаполитанской армией (с 23 октября по 11 ноября 1860 г.).

41 … Он приказывает арестовать отца Ризо… — Имеется в виду Джованни Ризо (1802–1860).

… Все четырнадцать были расстреляны 5 апреля. — Тринадцать (так!) участников восстания в монастыре Ла Ганча были расстреляны 14 апреля. Вот полный список казненных: Себастьяно Каммароне, 39 лет, уроженец Палермо, бакалейщик; Доменико Куччинотти, 34 лет, уроженец Палермо, каменщик; Пьетро Вассало, 40 лет, уроженец Паллавичино, поденщик;

Микеле Фанара, уроженец селения Бокка ди Фалько, то ли 15, то ли 22 лет;

Андреа Куффаро, 60 лет, уроженец Багерии, поденщик;

Джованни Ризо, 58 лет, уроженец Палермо, водопроводчик;

Франческо Вентимилья, 24 лет, уроженец Мизильмери, поденщик; Микеланджело Бароне, 30 лет, уроженец Меццоджузо, угольщик; Либорио Валлоне, 44 лет, уроженец Алькамо, конопатчик;

Никола ди Лоренцо, 34 лет, уроженец Палермо, конопатчик;

Коно Канджери, 34 лет, уроженец Палермо, конопатчик;

Гаэтано Каландра, 34 лет, уроженец Палермо, конопатчик; Джузеппе Торези, 24 лет, уроженец Фальсомеле, сторож.

42 … В Багерии были атакованы две роты солдат, стоявшие там гарнизоном; Мизильмери изгнало небольшой местный гарнизон, оттеснив его до Адмиральского моста; Альтавилла и Кастельдачча послали два отряда вооруженных крестьян, а Карини… подняло знамя объединенной Италии. — Речь идет о селениях в окрестностях столицы Сицилии, ставших ныне городками: Багерия — находится в 15 км к юго-востоку от исторического центра Палермо;

Мизильмери — в 14 км к юго-юго-востоку от него;

Альтавилла (Альтавила Милича) — в 19 км к юго-востоку от него; Кастельдачча (Casteldaccia; у Дюма ошибочно Castellanza) — в 17 км к юго-востоку от него;

Карини — в 15 км к западу от него.

Адмиральский мост (Ponte deH’Ammiraglio) — средневековый каменный мост в юго-восточной части Палермо, переброшенный через речку Орето; построен в 1131 г. по приказу Георгия Антиохийского (ок. 1090–1151), адмирала короля Рожера II (1095–1154; правил с ИЗО г.); именно по этому мосту в ночь с 26 на 27 мая 1860 г. отряды гарибальдийцев вступили в Палермо.

43 … своего рода штаб-квартира революции была создана в Джибильроссе… — Джибильросса (Gibilrossa; у Дюма ошибочно Gibilrosa) — небольшое селение в 10 км к юго-востоку от исторического центра Палермо, расположенное на высоте около 400 м над уровнем моря.

… Этими вожаками были кавалер Стефано ди Сант’Анна, маркиз ди Фирматури, Кортеджани, Пьетро Пьедискальци, Маринуцци и Луиджи Ла Порта… — Сант’Анна, Стефано Триоло ди (1817–1895) — сицилийский патриот, уроженец Алькамо, дворянин из рода баронов ди Сант’Анна, возглавивший отряд повстанцев из Алькамо (городок в 40 км к юго-западу от Палермо), которые 7 апреля 1860 г. двинулись на помощь восставшим в Палермо; после высадки Гарибальди в Марсале присоединился к его отрядам и в чине полковника участвовал в боях на территории Сицилии; в 1861 г. был принят на службу в королевскую армию.

Маркиз Фирматури (Firmaturi; у Дюма опечатка: Fimatore) — Фердинандо Фирматури (1838 —?), маркиз ди Кьози; комендант Корлеоне, своего родного города, в период диктатуры Гарибальди; депутат парламента Итальянского королевства с 1882 г.

Кортеджани, Доменико (1830–1904) — сицилийский патриот, уроженец Палермо, фармацевт, член революционного комитета Палермо, предводитель отряда из Мизильмери и Виллабате, двинувшегося вечером 3 апреля 1860 г. на помощь Франческо Ризо и его товарищам.

Пьедискальци (Piediscalzi, у Дюма ошибочно Pediscalre) — Пьетро Пьедискальци (1825–1860), сицилийский патриот, потомок албанских переселенцев, уроженец селения Пьяна деи Гречи (с 1941 г. — Пьяна дельи Альбанези) в 16 км к юго-западу от Палермо, командир отряда повстанцев, погибший в боях за Палермо 21 мая 1860 г.

Маринуцци (Marinuzzi; у Дюма — Marinuzzo) — Джованни Баттиста Маринуцци (?-?), сицилийский патриот, уроженец Палермо, член революционного комитета, готовившего восстание в монастыре Ла Ганча; в объединенной Италии занимал пост директора администрации государственной лотереи.

Ла Порта, Луиджи (1830–1894) — итальянский патриот и политический деятель, уроженец Палермо, участник Сицилийской революции 1848–1849 гг.; в мае 1860 г. присоединился к гарибальдийцам, доблестно сражался во время захвата Палермо, с 27 июня по 17 июля 1860 г. занимал пост министра общественной безопасности в диктаторском правительстве Сицилии, участвовал в битве при Вольтурно; депутат парламента Итальянского королевства в 1861–1892 гг., затем сенатор.

… произошли стычки в Джибильроссе и Виллабате… — Виллабате (Villabate; у Дюма опечатка: Villabole) — селение в 2 км к северо-востоку от Джибильроссы.

44 … Это был Розолино Пило. — См. примеч. к с. 17.

… Другой патриот, Джованни Коррао, делал, со своей стороны, то же, что и Розолино Пило. — Джованни Коррао (Соггао, у Дюма — Correo; 1822–1863) — сицилийский патриот, уроженец Палермо, по профессии плотник, участник Сицилийской революции 1848–1849 гг., затем эмигрант; в апреле 1860 г. вместе с Розолино Пило вернулся на Сицилию; примкнув к гарибальдийцам, сражался при Калатафими и Вольтурно; в 1861 г. был принят на службу в королевскую армию, получив чин полковника, но вскоре покинул ее в знак протеста против политики, проводившейся на Сицилии пьемонтским правительством; 3 августа 1863 г. был убит в Палермо неизвестными лицами.

… Ma ни сколько приказал арестовать, связать и препроводить в тюрьму, словно грабителей, князя ди Пиньятелли, князя ди Нишеми, князя ди Джардинелли, кавалера ди Сан Джованни, падре Оттавио Ланца, барона Ризо и старшего сына герцога ди Чезаро. — Речь идет о членах революционного комитета Палермо, представителях знати, арестованных 7 апреля 1860 г.

Князь ди Пиньятелли — здесь: Антонио Пиньятелли д’Арагона Кортес (1827–1881), сын Джузеппе Пиньятелли (1795–1859), четырнадцатого князя ди Пиньятелли, с 1880 г. шестнадцатый князь ди Пиньятелли и герцог ди Монтелеоне.

Князь ди Нишеми — здесь: Коррадо Вуальгарнера (1838–1903), седьмой князь ди Нишеми (с 1879 г.), сын Джузеппе Вуальгарнеры (1797–1879), шестого князи ди Нишеми.

Князь ди Джардинелли — здесь: Франческо Саверио Старабба (1838–1914), шестой князь ди Джардинелли (с 1854 г.), племянник Антонио Стателлы (1785–1864), князя ди Кассаро, председателя совета министров Королевства обеих Сицилий с 16 марта по 25 июня 1860 г., то есть в момент высадки гарибальдийцев в Марсале. Заметим, что в революционном комитете состоял и его двоюродный брат Антонио Старабба (1839–1908), унаследовавший в 1866 г. титул маркиза ди Рудини, будущий премьер-министр Италии (в 1891–1892 и 1896–1898 гг.).

Кавалер ди Сан Джованни — Эмануэле Нотарбартоло ди Сан Джованни (1834–1893), четвертый сын Леопольдо Нотарбартоло, маркиза ди Сан Джованни (1787–1846), офицер, будущий административный деятель и финансист; в июне 1860 г. присоединился к гарибальдийцам и участвовал в сражении при Милаццо, затем, до 1864 г., служил в королевской армии; в 1873–1876 гг. был мэром Палермо, а в 1876 г. занимал пост управляющего Банком Сицилии; бескомпромиссный борец с мафией, зверски убитый 1 февраля 1893 г.

Оттавио Ланца (?-?) — итальянский священник-ораторианец, один из вдохновителей восстании в монастыре Ла Ганча, выходец из рода князей ди Трабия-Бутера; с 27 июня по 10 июля 1860 г. министр по делам религии в диктаторском правительстве Сицилии, с 1861 г. депутат парламента Итальянского королевства, избранный от округа Серрадифалько.

Барон Ризо — здесь: Джованни Ризо (1836–1901), барон ди Колобрия, будущий депутат парламента Итальянского королевства (1870–1874).

Старший сын герцога ди Чезаро (Cesato; у Дюма опечатка: Legiaro) — здесь: Калоджеро Габриэле Колонна (1841–1878), сын Джованни Колонна Романо Филинджери (1810–1869), герцога ди Чезаро, префекта Палермо в 1860–1862 гг., унаследовавший отцовский титул в 1869 г.; будущий дипломат, журналист и политик, депутат парламента Итальянского королевства (1870–1878).

45 … от такого-то до такого-то часа все должны прогуливаться по улице Македа. — Виа Македа (другое название — Страда Нуова) — одна из важнейших улиц Палермо, проложенная в 1577–1599 гг. и названная в честь Бернардино де Карденаса (1553–1601), третьего герцога де Македа, испанского вице-короля Сицилии в 1598–1601 гг.; пересекает всю историческую часть города в направлении с юга на север, образуя при пересечении с Виа Толедо (Кассаро) знаменитый перекресток Куаттро Канти.

46 … Подобно стене, на которой Валтасар увидел таинственные письмена: «Мене, текел, фарес»… — Валтасар — старший сын и соправитель Набонида, последнего властителя Нововавилонского царства в 556–539 гг. до н. э., внук царя Навуходоносора, библейский персонаж; согласно ветхозаветной Книге пророка Даниила, во время пира во дворце Валтасара невидимая рука начертала на стене таинственные письмена: «Мене, текел, фарес», что пророк Даниил, находившийся при его дворе, объяснил так: «Мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; Фарес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам» (Даниил, 5: 26–28). В ту же ночь Валтасар был убит, а царство его было захвачено персидским царем Дарием.

V

47 … затем они приблизились к Фавиньяне, и начались приготовления к высадке, местом которой была намечена Марсала. — Фавиньяна — самый крупный из Эгадских островов, площадью 19,8 км^2, и ближе всего расположенный к Марсале (он находится в 14 км к северо-западу от нее).

… Капитан Бассини должен был вместе с 8-й ротой, которой он командовал, произвести в свой черед высадку… — Бассини, Анджело (1815–1889) — итальянский патриот, уроженец Павии, участник трех войн за независимость Италии; в ходе экспедиции Тысячи командир 8-й роты, состоявшей из жителей Бергамо.

50 … То был монах из монастыря Санта Мария дельи Анджели в Салеми… — Здания этого францисканского монастыря и его церкви, построенной в 1615–1761 гг. и служившей главной церковью Салеми, были обращены в руины катастрофическим землетрясением, которое произошло в ночь с 14 на 15 января 1968 г.

… Вы будете нашим Уго Басси. — Уго Басси — см. примеч. к с. 7.

51 … Еще не перевелись такие люди, как Уго Басси, Верита, Гусмароли и Бьянки… — Верита, дон Джованни (1807–1885) — итальянский священник, уроженец города Модильяна, до 1926 г. входившего в состав Тосканы; патриот, спасавший от преследований многих патриотов, в том числе и Гарибальди, который скрывался в его доме в августе 1849 г.; капеллан гарибальдийцев (1859), а затем, вплоть до 1866 г., капеллан королевской армии.

Гусмароли, Луиджи (1801–1872) — итальянский патриот, уроженец Мантуи, приходский священник, сложивший с себя сан и ставший одним из ближайших сподвижников Гарибальди, с которым не расставался до конца своей жизни; участник экспедиции Тысячи.

Бьянки, Фердинандо (1797–1866) — итальянский священник, патриот и заговорщик, уроженец селения Бьянки в Калабрии; участник экспедиции Тысячи, подготавливавший вторжение гарибальдийцев в Калабрию и формировавший отряды местных повстанцев; 7 января 1866 г. при загадочных обстоятельствах был убит в Неаполе.

… за обедом, происходившим в доме маркиза ди Торральта, где разместился весь штаб, генерал посадил падре Джованни по правую руку от себя. — Маркиз ди Торральта (Torralta; у Дюма — Torre Alta) — Гаэтано Эмануэле ди Торральта (ок. 1808–1891), сицилийский аристократ, чуждый революциям, в доме которого, в Палаццо Торральта, находящемся в центре Салеми и датируемом XVI в., 13 мая 1860 г. ночевал Гарибальди вместе со своим штабом.

… падре Джованни уехал в Кастельветрано, свой родной город… — Кастельветрано (Castelvetrano; у Дюма ошибочно Castelveterano) — старинный город на западе Сицилии, в провинции Трапани, в 16 км к югу от Салеми.

… По прибытии в деревню Вита, то есть не доходя трех миль до Калатафими, они видят перед собой, у выхода из теснины, превосходные позиции. — Вита — селение на западе Сицилии, в провинции Трапани, в 6 км к северо-востоку от Салеми, расположенное на высоте 480 м, у подножия горы Монте Барония.

52 … вместе с Тюрром и двумя офицерами, майором Тюкёри и капитаном Миссори, взбирается на холм… — Тюкёри, Лайош (1830–1860) — венгерский офицер, участник Венгерской революции 1848–1849 гг., после подавления которой поступил на турецкую службу и участвовал в Крымской войне; во время Второй войны за независимость Италии (1859), находясь в рядах венгерского легиона, сражался против австрийцев; в 1860 г. принял участие в экспедиции Тысячи и, командуя авангардом гарибальдийцев, атаковавшим 27 мая Палермо, был тяжело ранен в ногу; умер спустя десять дней, 6 июня, вследствие гангрены, начавшейся после ампутации ноги.

Миссори, Джузеппе (1829–1911) — итальянский патриот, родившийся в Москве (!), в семье болонского коммерсанта; пламенный республиканец, офицер бригады Альпийских охотников, участник экспедиции Тысячи, командовавший отрядом гидов (конных разведчиков) и спасший Гарибальди жизнь в сражении при Милаццо. … за ними, в качестве поддержки, пойдут 6-я и 9-я роты вместе с пиччотти Сант’Анны и Копполы, которые присоединились к добровольцам в Салеми… — Сант’Анна — см. примеч. к с. 43.

Коппола (Coppola; у Дюма — Cappolo) — Джузеппе Коппола (1821–1902), итальянский патриот, уроженец Эриче; участник Сицилийской революции 1848–1849 гг.; предводитель отряда сицилийских повстанцев, примкнувших к Гарибальди 13 мая 1860 г.; участник сражения при Калатафими и захвата Палермо.

53 … Подобные атаки возглавляют сам генерал, Тюрр, Биксио, Скьяффино. — Скьяффино (Schiaffino; у Дюма — Schiafini) — Симоне Скьяффино (1835–1860), итальянский патриот, уроженец Камольи, моряк, участник Второй войны за независимость Италии и экспедиции Тысячи, героически погибший в сражении при Калатафими 15 мая 1860 г.

54 … Его сын Менотти… тот самый, что родился в Риу-Гранди и кого отец во время восьмидневного отступления нес на груди в своем шейном платке и согревал своим дыханием… — Республика Риу-Гранди — самопровозглашенное государство, существовавшее на юге Бразилии, на территории нынешнего штата Риу-Гранди-ду-Сул, в 1836–1845 гг. и в вооруженной борьбе с Бразильской империей отстаивавшее свою независимость; прекратило существование в результате примирения с имперским правительством. Гарибальди состоял на службе республики Риу-Гранди в 1837–1841 гг., командуя небольшой каперской флотилией.

В «Мемуарах» Гарибальди, отредактированных Дюма, этот трагический эпизод из жизни итальянского героя изложен так: «Анита дрожала от страха при мысли, что мы можем утратить нашего Менотти, спасти которого, впрочем, нам удалось лишь чудом. На самых опасных местах дороги и при переправе через реки я нес бедного ребенка, которому было всего лишь три месяца, у себя на груди в шейном платке и таким образом мог согревать его своим дыханием» (глава XXXV, «La picada das Antas»; в полном варианте «Мемуаров» эпизод фигурирует в главе XXVIII).

… Гид Дамьяни устремляется в толпу солдат и отнимает у них знамя… — Дамьяни, Джованни Мария (1832–1908) — итальянский патриот, уроженец Пьяченцы, участник Первой и Второй войн за независимость Италии; в ходе экспедиции Тысячи офицер отряда гидов, прославившийся в сражении при Калатафими и одним из первых вошедший в Палермо; в 1867 г. участвовал в попытке Гарибальди завоевать Рим; страдая тяжелой болезнью, 7 сентября 1908 г. совершил самоубийство.

… три студента из Павии и один гид бросаются к оставшейся пушке… — Павия — город в Ломбардии, в 35 км к югу от Милана, на реке Тичино; известен своим университетом, одним из старейших в Италии, основанном в 1361 г.

56 … Позднее было обнаружено следующее письмо генерала Ланди к князю ди Кастельчикала… — Ланди, Франческо (1792–1861) — неаполитанский военачальник, бригадный генерал (19 апреля 1860 г.), старый и больной человек, бездарно командовавший королевскими войсками в боевых действиях при Калатафими; умер в Неаполе 2 февраля 1861 г.

57 … отступить в сторону Алькамо. — Алькамо — старинный город на северо-западе Сицилии, в провинции Трапани, расположенный в 40 км к востоку от города Трапани (см. примеч. к с. 18) и в 6 км к юго-востоку от приморского селения Алькамо Марина.

VI

59 … Любой монах, начиная с епископа Реймского, крестившего Хлодвига… считает важным ставить даже не Бога, а священника выше полководца, вождя и короля. — Епископ Реймский — здесь: Ремигий (ок. 437–533), епископ Реймский с 459 г. и до дня смерти; апостол франков, крестивший 25 декабря 498 г. франкского короля Хлодвига I и три тысячи его воинов; почитается как один из святых покровителей Франции.

Хлодвиг — Хлодвиг I (ок. 466–511), король франков с 481 г., принадлежавший к династии Меровингов; сын Хильдерика I (ок. 436–481; правил с 451 г.) и его жены с 463 г. Базины Тюрингской; расширил свои наследственные владения, одержав блистательные победы над римским наместником в Галлии (486), алеманами, вестготами (507); объединил всех франков и ввел на своих землях христианство.

60 … в Партинико они полностью разграбили весь городок… — Партинико (Partinico, у Дюма здесь ошибочно Partanico) — упоминавшийся выше (см. примеч. к с. 17) город на северо-западе Сицилии, в 15 км к северо-востоку от Алькамо.

… генерал добрался до Ренды и разбил там лагерь по обе стороны дороги, выставив сторожевое охранение вплоть до Пьоппо, откуда открывался вид на Монреале и часть Палермо. — Ренда (Renda; у Дюма, как и у многих других авторов, Renna) — здесь: Пьяно ди Ренда, долина на перевале высотой 664 м у горы Монте Ренда (754 м), находящейся в 9 км к востоку от Партинико, вблизи Пьоппо, на пути в Монреале.

Пьоппо (Pioppo; у Дюма ошибочно Picippo) — селение в 10 км к северо-востоку от Партинико.

Монреале (см. примеч. к с. 17) находится в 6 км к северо-востоку от Пьоппо.

… Сан Мартино и окружающие его горы заняты отрядами пиччотти. — Сан Мартино — см. примеч. к с. 17.

… Вечером 20-го вражеская колонна направляется в сторону Мизероканноне. — Мизероканноне (Miserocannone) — вероятно, имеется в виду северная часть селения Пьоппо, образовавшегося за счет слияния двух деревень: Мизилькандоне (Misilcandone) и Вилла Пьоппе (Villa Pioppe).

61 … Гарибальди вместе с генуэскими карабинерами и батальоном берсальеров занимает оборонительную позицию. — Берсальеры — легковооруженные стрелки, подготовленные для боевых действий в труднодоступной горной и лесной местности; первые отряды берсальеров были созданы в пьемонтской армии в 1836 г. и использовались во время Крымской войны.

… в голове у него возникает замысел, который любому другому, кроме него, показался бы безумным: идти на Палермо через Парко, а не через Монреале. — Парко (соврем. Альтофонте) — городок в 4 км к югу от Монреале.

… требовалось… совершить нечто куда более трудное, чем переход через Сен-Бернар… — Сен-Бернар — имеется в виду Большой Сен-Бернар, горный перевал в Альпах, на высоте 2 469 м, у стыка границ Франции, Швейцарии и Италии, через который с древних времен проходил главный путь из Франции в Северную Италию. Здесь имеется в виду труднейший переход через Большой Сен-Бернар, совершенный французской армией под командованием первого консула Бонапарта 15–20 мая 1800 г., во время Второй Итальянской кампании (6 апреля — 15 июня 1800 г.).

62 … Они поехали по дороге, которая ведет из Парко в Пьяну… — Пьяна (Пьяна деи Гречи, а с 1941 г. Пьяна дельи Альбанези) — городок в 5 км к югу от Парко (соврем. Альтофонте); основан в 1488 г. албанцами, бежавшими от османского ига.

… генерал и Тюрр стали взбираться на гору Пиццо дель Фико. — Пиццо дель Фико — имеется в виду Пиццо ди Валле Фико (Pizzo di Valle Fico), гора в 3 км к востоку от Альтофонте, высотой 788 м, откуда открывается вид на Палермо.

… Две роты двинулись по тропе, ведущей к Кастеллаччо… — Кастеллаччо (Кастеллаччо ди Монреале) — крепость на горе Монте Капуто (764 м), в северо-западной окрестности Монреале, построенная в XII в. и господствующая над долиной Орето.

63.. созывает на совет полковников Тюрра, Сиртори и Орсини, а также государственного секретаря Криспи. — Сиртори, Джузеппе (1813–1874) — итальянский патриот, политик и военачальник; уроженец городка Монтичелло в Ломбардии, бывший священник; участник обороны Венеции; избранный в марте 1860 г. депутатом Туринского парламента, присоединился к экспедиции Тысячи, являлся начальником штаба добровольческой армии, 18–22 июля занимал должность продиктатора Сицилии; в 1862 г. в чине генерал-лейтенанта был принят на службу в королевскую армию; в 1861–1874 гг. депутат парламента Итальянского королевства. Орсини, Винченцо Джордано (1817–1879) — итальянский офицер, уроженец Палермо, выпускник военного училища Нунциателла в Неаполе, участник Сицилийской революции 1848–1849 гг., затем изгнанник; в ходе экспедиции Тысячи был назначен командующим артиллерией, а затем военным и морским министром в диктаторском правительстве Сицилии; в 1862 г. поступил на службу в королевскую армию, в которой имел чин генерал-майора; в 1866–1867 гг. был мэром Неаполя, одна из улиц исторической части которого носит его имя.

Криспи, Франческо (1818–1901) — итальянский заговорщик-революционер, адвокат, журналист и государственный деятель; уроженец городка Рибера на юге Сицилии, видный деятель Сицилийской революции 1848–1849 гг., поражение которой заставило его покинуть родину; один из главных вдохновителей похода Гарибальди на Сицилию в 1860 г. и его участник; с 1861 г. депутат парламента Итальянского королевства, премьер-министр Италии в 1887–1891 и 1893–1896 гг.

… Если мы отправим пушки в Корлеоне, то вполне вероятно, что противник, обманутый этим маневром, разделит свои силы… — Корлеоне — городок в 20 км к югу от Пьяна деи Гречи.

64 … Подойдя к этой тропе, уходящей влево от дороги, в сторону Маринео, основные силы гарибальдийцев двинулись по ней… — Маринео — городок в 15 км к юго-востоку от Пьяна деи Гречи.

… чуть левее Большой Медведицы, самая яркая из вон тех трех звезд, это и есть моя; в небесной азбуке она носит имя Арктур. — Арктур (ит. Arturo, фр. Arcturus; в оригинале Arthur) — самая яркая звезда в Северном полушарии, а созвездия Волопаса; ее название происходит от др. — гр. ApXTOvpos — «Страж Медведицы».

… вечером корпус двинулся в Мизельмери… — Мизильмери (см. примеч. к с. 42) находится в 8 км к северу от Маринео.

… Тюрр и полковник Карини приехали туда раньше… — Карини, Джачинто (1821–1880) — итальянский военачальник, журналист и политик, уроженец Палермо, видный деятель Сицилийской революции 1848–1849 гг., затем эмигрант; участник экспедиции Тысячи, командир 6-й роты, с отличием сражавшийся при Калатафими; после объединения Италии поступил на службу в регулярную армию, дослужился до чина генерал-лейтенанта (1871) и был депутатом парламента Итальянского королевства (1861–1880).

… В Мизильмери гарибальдийцы застали… Ла Мазу с двумя или тремя тысячами пиччотти. — Ла Маза, Джузеппе (1819–1881) — итальянский патриот, публицист и политик, уроженец сицилийского городка Трабия; видный деятель Сицилийской революции 1848–1849 гг., начальник штаба конституционной армии, затем эмигрант, живший на Мальте, в Париже и Турине; в ходе экспедиции Тысячи командир 4-й роты, ставший после объединения Италии генерал-майором королевской армии; в 1861–1870 гг. депутат парламента Итальянского королевства.

… Генерал уведомил членов комитета о своем намерении атаковать город ранним утром 27 мая, у ворот Термини. — Ворота Термини (Порта ди Термини) — юго-восточные ворота городской стены Палермо, сооруженной в XI в. после норманнского завоевания Сицилии; они находились на месте пересечения улиц Виа ди Порта Термини (соврем. Виа Джузеппе Гарибальди) и Страдоне ди Сант-Антонино (соврем. Виа Линкольн), проложенной вдоль городской стены, и их снесли еще в 1852 г., за восемь лет до описываемых событий.

65 … Тюрр, зная, что в Палермо находится его соотечественник, полковник Эбер, корреспондент газеты «Таймс», попросил этих господ предупредить его о приближении гарибальдийцев… — Полковник Эбер — Нандор (Фердинанд) Эбер (1825–1885), британский журналист-кондотьер, по происхождению венгр, уроженец Буды, военный корреспондент газеты «Таймс», освещавший события Крымской войны и Второй войны за независимость Италии и принимавший непосредственное участие в военных действиях; в 1860 г. участвовал в экспедиции Тысячи, командуя одним из отрядов иностранных добровольцев, т. н. бригады Эбера. «Таймс» («The Times» — англ. «Времена») — английская ежедневная газета, выходящая под этим названием с 1788 г. и по сей день являющаяся одной из самых известных газет в мире; ее основателем и первым редактором был издатель Джон Уолтер (1738–1812).

… отправился осматривать бивак Ла Мазы, расположенный в Джибильроссе. — Джибильросса (см. примеч. к с. 43) находится в 3 км к северо-западу от Мизильмери.

… три бойца из бригады Альпийских охотников… — Альпийские охотники (ит. Cacciatori delle Alpi) — добровольческая бригада, сформированная Гарибальди в феврале — апреле 1859 г. в Кунео как подразделение национальной гвардии; состояла из пяти полков и двух батальонов и под его командованием успешно воевала с австрийцами в ходе Второй войны за независимость Италии.

VII

66 … Авангард… доходит до Адмиральского моста… — Адмиральский мост — см. примеч. к с. 42.

… один из командиров добровольцев, капитан Пива, с помощью своего шестизарядного револьвера выводит из строя четырех неаполитанских солдат. — Пива, Доменико (1826–1907) — итальянский патриот, уроженец города Ровиго в области Венеция; участник Первой и Второй войн за независимость Италии, сражавшийся в рядах Альпийских охотников Гарибальди; принимал активное участие в экспедиции Тысячи; по завершении экспедиции поступил на службу в регулярную армию, получив чин подполковника.

… Королевские солдаты отступают по улице Страдоне ди Сант’Антонино; эта улица… под прямым углом пересекает Виа ди Порта Термини… — Страдоне ди Сант’Антонино (соврем. Виа Линкольн) — одна из главных улиц Палермо, проложенная с внешней стороны юго-восточной части городской стены в 1632–1637 гг.; получила название по находившемуся рядом с ней францисканскому монастырю Сант’Антонино.

Виа ди Порта Термини (соврем. Виа Джузеппе Гарибальди), начинающаяся там, где до 1852 г. стояли ворота Термини, тянется далее в северо-западном направлении, проходя по кварталу Кальса вплоть до Пьяцца Риволуционе (бывш. Фьера Веккья).

67 … гид Нулло первым пересекает ее, держа в руках знамя… — Нулло, Франческо (1826–1863) — итальянский патриот, уроженец города Бергамо в Ломбардии, участник Пятидневного восстания в Милане, обороны Римской республики, боец бригады Альпийских охотников; в качестве гида участвовал в экспедиции Тысячи, дослужившись до чина полковника; позднее принял участие в Польском восстании 1863–1864 гг. и погиб в бою с правительственными войсками 5 мая 1863 г. у села Кшикавка в Царстве Польском.

… за ним тотчас следуют Дамьяни, Бецци, Манчи, Транкуиллини и Дзасьо. — Дамьяни — см. примеч. к с. 54.

Бецци (Bezzi; у Дюма ошибочно Bozzi) — Эрджисто Бецци (1835–1920), итальянский патриот, непреклонный республиканец, уроженец селения Кузьяно в провинции Тренто; участник экспедиции Тысячи, состоявший в отряде гидов.

Манчи, Филиппо (1836–1869) — итальянский патриот, уроженец селения Пово в провинции Тренто; участник Второй войны за независимость Италии, состоявший в рядах Альпийских охотников, и экспедиции Тысячи, входивший в состав отряда гидов; умер в психиатрической больнице.

Транкуиллини, Филиппо (1837–1879) — итальянский патриот и адвокат, уроженец городка Мори в провинции Тренто; участник экспедиции Тысячи, состоявший в отряде гидов.

Дзасьо, Эмилио Альдерико (1831–1869) — итальянский патриот, уроженец селения Пральбоино в Ломбардии; в 1859 г. сражался в рядах Альпийских охотников, затем участвовал в экспедиции Тысячи, входя в состав отряда гидов; оставил мемуары.

… проникают до Фьера Веккьи, то есть от ворот Термини им удается продвинуться на триста шагов вперед. — Фьера Веккья («Старый базар»; соврем. Пьяцца Риволуционе) — небольшая площадь в центре Палермо, в 350 м к северу от Порта ди Термини, на месте которой в прежние времена находился городской рынок.

… они идут в наступление на Виа Толедо и Виа Македа и оттесняют в сторону Королевского дворца и ворот Македа неаполитанских солдат… — Ворота Македа, построенные ок. 1600 г. в северной части городской стены Палермо, у северного конца Виа Македа (см. примеч. к с. 45), там, где теперь находится Пьяцца Джузеппе Верди, были снесены в 1877 г.

68 … Генерал располагается на площади Пьяцца Болонья. — Пьяцца Болонья (соврем. Пьяцца Болоньи), находящаяся в квартале Альбергерия, в 700 м к западу от Фьера Веккьи, была создана в 1566 г. и получила такое название потому, что одним из стоящих на ней дворцов, старинным Палаццо Алльята ди Виллафранка, владела богатая купеческая семья Беккаделли ди Болонья. Именно в этом дворце 27 мая 1860 г. в течение двух часов находился Гарибальди. … самые жаркие происходят в Альбергерии. — Альбергерия (Albergheria; у Дюма опечатка: Alberghesca) — самый старый квартал Палермо, включающий Королевский дворец.

… Капитан Кайроли, командир 7-й роты, состоящей из студентов, тяжело ранен… — Кайроли — здесь: Бенедетто Кайроли (1825–1889), итальянский патриот, доброволец в составе бригады Альпийских охотников, участник экспедиции Тысячи, командовавший 7-й ротой и получивший серьезное ранение во время захвата Палермо; впоследствии видный политик и государственный деятель, дважды возглавлявший кабинет министров Италии (с 24 марта по 19 декабря 1878 г. и с 14 июля 1879 г. по 29 мая 1881 г.).

… Миссори и капитан Децца оборачивают на пользу себе… взрыв бомбы… — Децца, Джузеппе (1830–1898) — итальянский патриот, военачальник и политический деятель, уроженец города Меленьяно (Мариньяно) в Ломбардии; в 1859 г. сражался в рядах Альпийских охотников Гарибальди, в 1860 г. участвовал в экспедиции Тысячи и дослужился до чина полковника; после объединения Италии поступил на службу в регулярную армию Итальянского королевства, в 1868 г. стал генерал-майором, в 1877 г. получил чин генерал-лейтенанта; в 1876–1882 гг. являлся депутатом парламента; в 1889 г. был назначен сенатором.

… пиччотти захватили пушку у ворот Монтальто. — Ворота Монтальто — южные ворота в городской стене Палермо; построенные в 1637 г. по приказу Луиса Гильена Монкады (1614–1672), седьмого герцога де Монтальто, вице-короля Сицилии в 1635–1639 гг., и названные в его честь, они были снесены в 1888 г.

69 … Миссори отправляется к монастырю Аннунциаты… — Имеется в виду францисканский монастырь Сантиссима Аннунциата а Порта Монтальто, находившийся у ворот Монтальто.

… легионеры и пиччотти выходят из монастыри и укрываются в бастионе Монтальто. — Бастион Монтальто, который датировался XVI в. и рядом с которым в 1637 г. были сооружены ворота Монтальто, снесли в 1885 г.

70 … В этом бою особенно отличились полковник Сиртори, капитаны Децца, Мосто и Миссори. — Мосто, Антонио (1824–1890) — итальянский патриот, уроженец Генуи, основавший в 1850 г. в этом городе стрелковый клуб; участник Второй войны за независимость Италии и экспедиции Тысячи, командир генуэзских карабинеров, отличившийся в сражениях при Милаццо и Вольтурно.

… Своим замечательным самообладанием обратил на себя внимание майор Ачерби… — Ачерби, Джованни (1825–1869) — итальянский патриот и политик, уроженец городка Кастель Гоффредо в 30 км к северо-западу от Мантуи; участник Пятидневной революции в Милане («Cinque giornate di Milano»), которая происходила 18–22 марта 1848 г., а затем обороны Венеции (1848–1849); в 1860 г. был одним из главных организаторов экспедиции Тысячи и ее участником; в 1866 г., в ходе Третьей войны за независимость Италии, сражался бок о бок с Гарибальди; в 1865–1867 гг. являлся депутатом парламента Итальянского королевства.

71 … На четвертый день, действуя через посредство английского адмирала, неаполитанский генерал Летиция предложил начать переговоры о перемирии. — Летиция, Джузеппе (1794–1880) — неаполитанский военачальник, бригадный генерал (1859), командующий корпусом на Сицилии, взявший на себя ведение переговоров с Гарибальди; после краха Королевства обеих Сицилий был принят на службу в сардинскую армию.

Английский адмирал — имеется в виду Джордж Родни Манди (1805–1884), британский морской офицер, контр-адмирал (1857), вице-адмирал (1863), полный адмирал (1869); в 1859–1861 гг. заместитель командующего Средиземноморским флотом, содействовавший успеху экспедиции Гарибальди; автор мемуаров «H.M.S. “Hannibal” at Palermo and Naples, during the Italian Revolution, 1859–1861», опубликованных в 1863 г.

… Переговоры состоялись в каюте английского адмирала, в присутствии самого адмирала, а также французского, американского и неаполитанского адмиралов. — В этих переговорах, происходивших 1 июня 1860 г. на борту британского линейного корабля «Ганнибал», помимо контр-адмирала Манди, участвовали капитан второго ранга Пьер Шарль Фердинан Лефевр (1813–1897), командир французского парового фрегата «Вобан», и капитан второго ранга Джеймс Шедден Палмер (1810–1867), командир американского фрегата «Ирокез», будущий контр-адмирал (1866). Неаполитанскую сторону представляли генерал Летиция и бригадир Карло Луиджи Кретьен (1799–1874), впоследствии вице-адмирал военно-морского флота Итальянского королевства.

72 … Десять или двенадцать дворцов, в том числе дворец князя ди Карини, посла в Лондоне, и дворец князя ди Куто, были разрушены до основания. — О князе ди Карини и его дворце см. примем, к с. 31. Князь ди Куто (Cutò; в оригинале ошибочно Goto) — здесь: Алессандро IV Филанджери (1802–1854), восьмой князь ди Куто, владелец фамильного дворца (Palazzo Filangeri di Cutò), находящегося на улице Виа Толедо, напротив собора; в описываемое время дворец, видимо, принадлежал вдове князя, Терезе Мерли Клеричи (1816–1897).

… Весь квартал, расположенный возле ворот Кастро, был разграблен… — Ворота Кастро, входившие в состав городской стены Палермо и находившиеся близ южного фасада Королевского дворца, были сооружены в 1620 г. и названы по имени Франсиско Руиса де Кастро (1579–1637), вице-короля Сицилии в 1616–1621 гг.; от этих ворот, снесенных в 1879 г., начиналась улица Виа деи Тедески (соврем. Виа Порта ди Кастро).

73 … отбирает ее у капрала и отводит в дом маркиза ди Мило. — Маркиз ди Мило — возможно, имеется в виду Франческо Мило-Гуд-жино (ок. 1812 — ок. 1870), маркиз ди Кампобьянко, сицилийский патриот, революционер, публицист и романист.

… Солдаты врываются в дом призрения цыганок… — Дом призрения цыганок (Ritiro degli Zingari; у Дюма опечатка: maison de retraite de Diugari) — приют, основанный в 1749 г. в Палермо, в квартале Альбергерия, священником Изидоро дель Кастилло (1712–1774) и предназначавшийся для исправления сбившихся с пути молодых цыганок (в Палермо была большая цыганская община).

… Неаполитанцы поджигают три женских монастыря: Санта Катерина, Бадия Нуова и Сетт’Анджели… — Санта Катерина — основанный в XIV в. женский доминиканский монастырь, находившийся рядом с Палаццо Преторио; 29 мая 1860 г. значительно пострадал в ходе бомбардирования города; в 2014 г. был закрыт и превращен в музей.

Бадия Нуова («Новое аббатство») — иное название женского клариссинского монастыря Санта Мария ди Монте Оливето, основанного в 1512 г. вблизи кафедрального собора Палермо; монастырская церковь, дошедшая до нашего времени, находится у северо-восточного угла собора.

Монастырь Сетт’Анджели («Семи Ангелов»), находившийся с восточной стороны кафедрального собора, был основан в 1529 г. Этторе Пиньятелли (? - 1535), вице-королем Сицилии в 1517–1534 гг., и назван в честь старинной фрески, найденной за тринадцать лет до этого на стене древней церкви, которая стояла там прежде, и изображавшей семь архангелов; монастырь, сильно пострадавший в ходе бомбардирования в мае 1860 г., был впоследствии снесен, и ныне на его месте располагается обширная площадь Пьяцца Сетт’Анджели.

… Майор Полицци заправлял поджогами в Колли и Сан Лоренцо и разграблением виллы Спина… — Неясно, что это за майор Полицци (Polizzi). Что же касается поджогов, то, вероятно, они происходили в Борго Сан Лоренцо аи Колли, северном предместье Палермо, районе богатых загородных вилл, одной из которых была вилла Спина: ее владельцем в описываемое время был известный палермский адвокат Филиппо Сантоканале (1798–1884), министр юстиции в диктаторском правительстве Гарибальди (с 27 июня по 10 июля 1860 г.), депутат парламента Итальянского королевства в 1861–1865 гг.

74 … Бартелеми Барж, живший в квартале Аккуа Санта, решил, что он обезопасит свой дом, повесив на нем трехцветный французский флаг… — Аккуа Санта — северо-восточный квартал Палермо, прилегающий к морскому берегу и известный тем, что близ него находился карантинный лазарет (Lazzaretto al Molo).

… Господин Фиро, учитель французского языка, пребывает в том же заблуждении… — Фиро (Firaux; у Дюма — Fuirand) — Марсьяль Фиро (? - 1860), француз, учитель французского языка, живший в Палермо, на улице Виа Порта ди Кастро, и убитый неаполитанскими солдатами 27 мая 1860 г.

… Все это происходит на глазах нашего консула, г-на Флюри, — Флюри (Flury; у Дюма ошибочно Fleury) — Ипполит Флюри (1814–1876), французский карьерный дипломат, консул в Палермо в 1859–1861 гг.

VIII

75 … в Веллетри, находясь под командованием Даверио, она творила чудеса. — Имеются в виду события периода Римской республики 1849 г., в обороне которой самое активное участие принимал Гарибальди и против которой, по призыву римского папы, одновременно выступили французский экспедиционный корпус под командованием дивизионного генерала Никола Шарля Удино (1791–1863), австрийский корпус фельдмаршала Йозефа Радецкого (1766–1858), испанский экспедиционный корпус генерала Фернандо Фернандеса де Кордова (1809–1883), а также неаполитанская армия под начальством короля Фердинанда II. Удино предпринял первый штурм Рима 30 апреля 1849 г., но был вынужден отступить, и лишь 3 июля, после тридцатидневной осады и ожесточенных боев, сумел вступить в город. Между тем, отразив первую попытку Удино захватить Рим, Гарибальди предпринял вылазку из осажденного города и два раза подряд нанес поражение наступавшей с юга неаполитанской армии: 9 мая при Палестрине (город в 35 км к востоку от Рима), а 19 мая при Веллетри (город в 20 км к юго-западу от Палестрины), что вынудило Фердинанда II прекратить наступление и отступить к Гаэте.

О Даверио см. примеч. к с. 7.

… Чудится, будто вернулись времена Лиги. — Во времена Религиозных войн во Франции (1562–1598) под названием «Лига» были известны две организации воинствующих католиков: Католическая лига (1576) и ее преемница Парижская лига (1585); обе они возглавлялись герцогом Генрихом I де Гизом (1550–1588) и вели войны против гугенотов и их вождя Генриха Наваррского, ставшего французским королем в 1589 г.

76 … Говорливость пиччотти приводит в отчаяние славного английского полковника, поступившего на службу в войско Гарибальди и взявшегося обучить двести или триста рекрутов. — Имеется в виду Джон Уильям Данн (ок. 1828–1906) — британский офицер, капитан 44-го пехотного полка, участник Крымской войны, примкнувший к экспедиции Гарибальди незадолго до захвата Палермо и в чине полковника командовавший т. н. Британским легионом; позднее принимал участие в Прусско-датской войне 1864 г.

77 … кажется, что ты находишься в Сан-Франциско, в золотые дни Калифорнии… — Сан-Франциско — город на тихоокеанском побережье США, в Калифорнии, на берегу залива Сан-Франциско; основанный возле испанской католической миссии святого Франциска испанцами, первоначально назывался Йерба-Буэна; 30 января 1847 г., после аннексии Калифорнии американцами, был переименован в Сан-Франциско; в 1848 г., с началом золотой лихорадки, стал бурно расти; в настоящее время является одним из крупнейших городов штата Калифорния.

Калифорния — территория на тихоокеанском побережье Северной Америки; начала осваиваться испанскими колонизаторами в XVIII в.; в результате Американо-мексиканской войны 1846–1848 гг. ее северная часть (Верхняя Калифорния) отошла к США, и в 1850 г. образованный на ее территории штат был принят в состав США, а южная часть (Нижняя Калифорния) осталась в составе Мексики. В начале 1848 г. в Верхней Калифорнии были открыты богатые россыпи золота, и к следующему году она оказалась охвачена золотой лихорадкой: туда хлынули сотни тысяч людей из США, Европы и Латинской Америки: кто-то из этих золотоискателей составил себе в короткие сроки огромное состояние, а кто-то — и таких, разумеется, было большинство — вернулся домой с пустыми руками; вот этот период ее истории Дюма и называет золотыми днями Калифорнии.

… в Палермо фунт содержит всего двенадцать унций. — Унция — здесь: старинная мера веса, имевшая разные значения в разных странах; во Франции — 1/16 часть парижского фунта (489,5 г), то есть 30,6 г; в Королевстве обеих Сицилий — 1/12 часть неаполитанского фунта (320,8 г), то есть 26,7 г.

… вот за это пришлось отдать целое тари! — Тари — здесь: сицилийская серебряная монета весом 4,39 г, чеканившаяся в 1826–1859 гг.

… фра Джованни объясняет им это на свой лад, заявляя, что Пий IX — Антихрист, а Гарибальди — Мессия. — Пий IX (в миру — Джованни Мария Джамбаттиста Пьетро Пеллегрино Исидоро Мастаи-Ферретти; 1792–1878) — римский папа с 16 июня 1846 г., последний папа, обладавший светской властью над Римом и окончательно утративший ее в 1870 г., после поражения Наполеона III, считавшегося покровителем Папского государства, во Франкопрусской войне.

… ходят упорные слухи, что королевские войска покинули Катанию; если это правда, у них осталось лишь два опорных пункта в Сицилии: Сиракуза и Мессина. — Катания (древн. Катана) — портовый город на восточном побережье Сицилии, у подножия вулкана Этна, на полпути между Сиракузой и Мессиной (см. примеч. к с. 26); административный центр одноименной провинции.

Сиракуза — древний портовый город на юго-востоке Сицилии, административный центр одноименной провинции; по преданию, основан коринфянами в 734 г. до н. э.

78 … Шхуна, пройдя через Мессинский пролив, будет ждать нас в Джирдженти. — Джирдженти — местное сицилийское название города Агридженто на южном берегу Сицилии, основанного в 582 г. до н. э. греческими колонистами из соседнего города Гелы, которые дали ему имя Акрагант, и вскоре превратившегося в крупнейший торговый центр благодаря вывозу вин и масла в Карфаген; в 211 г. до н. э. город попал под власть римлян, называвших его Агригентом; после захвата его в 828 г. арабами назывался Керке нт; официальное название «Агридженто» получил в 1927 г.

79 … Это Молино, тот самый сбир, который вечером 4 апреля вместе с двумя монахами, фра Игнацио и фра Микеле, донес на Ризо. — Одним из этих доносчиков был Микеле да Сант’Антонио, монах монастыря Ла Ганча, участник заговора Ризо.

80 … Двух главных сбиров зовут Соррентино и Дуке. — Полицейские агенты Соррентино (Sorrentino) и Дуке (Duché) фигурируют в списке подручных Манискалько.

… Маркиза ди Сан Мартино рассказала мне вчера достаточно любопытную историю… — Возможно, имеется в виду герцогиня ди Сан Мартино — супруга Джулио Бенсо Делла Вердура (см. примеч. к с. 82), герцога ди Сан Мартино, Мария Анна Джованна Микела Ирена Элеонора Де Каро (1816 —?).

81 … Генерал Летиция… является однажды к герцогине ди Вилла Роза… — Вероятно, имеется в виду Франческа Паола Луккези Палли (1826–1861), с 1844 г. жена Франческо Родорико Нотар-бартоло (1818–1882), пятого герцога ди Виллароза, либо ее свекровь, Мария Констанца Монкада (1792–1876), вдова Пьетро Нотарбартоло (1779–1843), четвертого герцога ди Виллароза.

… Цель экспедиции генерала Летиции состояла всего лишь в ограблении загородного дома маркиза ди Паскуалино. — Возможно, речь идет о вилле Мариетта Паскуалино, находившейся у западной окраины Палермо, в деревне Пассо ди Ригано, и принадлежавшей семье Франческо Паскуалино (1754–1845), маркиза ди Маринео, сицилийского юриста и литератора.

… Они соскочили с постели; двое из них в наряде Юнии, трое других — в наряде Британика, Нерона и Нарцисса… — Здесь явно имеются в виду персонажи трагедии французского драматурга Жана Расина (1639–1699) «Британию» («Britannicus»; 1669): Нерон — римский император, пасынок императора Клавдия, сын его четвертой жены Агриппины Младшей и его преемник;

Британик — юный сын императора Клавдия и его третьей жены Мессалины, отстраненный от престолонаследия Агриппиной Младшей и затем отравленный по приказу Нерона;

Нарцисс — воспитатель Британика;

Юния (Junie; хотя, следует заметить, у Дюма здесь la Juive) — возлюбленная Британика.

Воспылав страстью к Юнии, Нерон приказывает легионерам похитить ее среди ночи, и она полуодетой предстает перед его взором:

Belle, sans ornements, dans le simple appareil

D’une beauté qu’on vient d’arracher au sommeil (II, 2: 389–390).

В переводе Э. Линецкой:

Был прерван сон ее в глухой полночный час,

И как она была красива без прикрас!

82 … Я бегу будить майора Ченни… — Майор Ченни — см. примеч. к с. 33.

… у его дверей я застаю герцога Делла Вердуру, городского претора… — Делла Вердура, Джулио Бенсо (1816–1904) — герцог ди Сан Мартино, итальянский административный и политический деятель; участник Сицилийской революции 1848–1849 гг., городской претор (гражданский правитель) Палермо с 27 мая 1860 г. по 11 июля 1861 г., назначенный на этот пост генералом Гарибальди; сенатор (1862), председатель провинциального совета Палермо в 1863–1867 гг., мэр Палермо в 1885–1886 и 1887–1890 гг.; директор Сицилийского банка (1891–1894).

… сегодня утром я завтракал у контр-адмирала Жеана… — Жеан, Эмабль Констан (1799–1863) — французский военный моряк, капитан первого ранга (1846), контр-адмирал (1855), участник завоевания Алжира (1830) и Крымской войны; в 1856–1858 гг. морской префект Лорьяна; в ноября 1858 г. по декабрь 1860 г. командующий учебной эскадрой в Средиземном море.

83 … Луиджи Ла Порта, народный герой, прославленный партизанский вожак… — Луиджи Ла Порта — см. примеч. к с. 43.

84 … во главе всех прыгал и плясал какой-то священник, изображая царя Давида перед ковчегом завета Господня… — Царь Давид — библейский персонаж, вифлеемлянин из колена Иуды, отважный воин, зять царя Саула, ставший после его гибели царем единого Израильско-Иудейского царства; отец царя Соломона. Завоевав Иерусалим и сделав его своей столицей («городом Давида»), Давид вознамерился сделать его также и религиозным центром и приказал перенести туда ковчег завета (ларец, в котором хранились две каменные скрижали с Десятью Заповедями), находившийся перед тем в городе Кириаф-Иарим, к северо-западу от Иерусалима. Это праздничное действо описано в Ветхом Завете так: «Тогда Давид пошел и с радостью перенес Божий ковчег из дома Овид-Эдома в Город Давида. Через каждые шесть шагов, которые делали несущие ковчег Господа, он приносил в жертву быка и упитанного теленка. Одетый в льняной эфод Давид изо всех сил плясал перед Господом. Так он и весь дом Израиля перенесли ковчег Господа с радостными криками под звуки бараньих рогов» (2 Царств, 12: 15).

85 … Ах, если бы вы оба были со мною здесь… вы, кого я ношу в своем сердце, дорогой Ламартин и дорогой Виктор Гюго… — Ламартин, Альфонс де (1790–1869) — французский поэт-романтик, писатель, драматург, историк, журналист и политический деятель; член Палаты депутатов (1833–1848), а затем Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний, прославленный оратор; после отречения Луи Филиппа (24 февраля 1848 г.) решительно восстал против регентства герцогини Орлеанской и предложил учредить временное правительство и созвать национальное собрание; в новом правительстве занимал пост министра иностранных дел (с 24 февраля по 11 мая 1848 г.).

Гюго, Виктор Мари (1802–1885) — знаменитый французский писатель, поэт, драматург, публицист и политический деятель; глава и теоретик французского романтизма, друг Дюма; член Французской академии (1841); пэр Франции (1845), депутат Учредительного собрания (1848–1849), депутат Законодательного собрания (1849–1851); через неделю после государственного переворота 2 декабря 1851 г. покинул Францию и вплоть до сентября 1870 г. находился в изгнании (сначала в Брюсселе, с августа 1852 г. на острове Джерси, а с октября 1855 г. на острове Гернси).

… И это вам в моем лице рукоплещут повсюду от Эльбруса до Этны. — Эльбрус — высочайшая вершина Кавказа, 5 642 м.

Этна — вулкан на востоке Сицилии, самый высокий из действующих в Европе вулканов (в настоящее время его высота составляет примерно 3 357 м.).

86 … Жена одного из них, баронесса Ризо, — дочь моего старого и верного друга Дю Алле, арбитра во всех делах чести. — Баронесса Ризо — Эмилия Терезия дю Алле-Коэткен (1834–1914), супруга барона Джованни Ризо (см. примеч. к с. 44), отцом которой был маркиз Жан Жорж Шарль Фредерик дю Алле-Коэткен (1799–1867), французский офицер, в годы Реставрации капитан полка конных гренадер королевской гвардии, признанный арбитр в вопросах дуэльного права.

… то была голова короля Фердинанда I! — Фердинанд I — см. примеч. к с. 19.

… Ощущает ли что-нибудь из этого, покоясь в своей королевской гробнице, тот, кто руководил резней в 99 году, на чьих глазах повесили Караччоло, Пагано, Чирилло и Элеонору Пиментель, на чьих глазах отрубили голову Этторе Карафе… — Караччоло, Франческо, герцог ди Бриенца (1752–1799) — неаполитанский военный моряк, адмирал, представитель знатного дворянского рода, один из создателей флота Неаполитанского королевства; после установления в Неаполе Партенопейской республики (21 января 1799 г.) принял на себя командование остатками неаполитанского флота; после падения республики был обвинен в измене и 30 июня 1799 г. по приговору военного суда под председательством адмирала Нельсона повешен на рее собственного флагманского фрегата «Минерва».

Пагано, Франческо Марио (1748–1799) — неаполитанский юрист, философ, литератор, профессор юриспруденции Неаполитанского университета, главный судья Адмиралтейства; видный деятель Партенопейской республики (21 января — 22 июня 1799 г.), член Временного правительства и президент Законодательной комиссии; автор проектов республиканской конституции; 29 октября 1799 г., после разгрома республики, был казнен.

Чирилло, Доменико Леоне (1739–1799) — неаполитанский врач, ботаник, профессор Неаполитанского университета, автор многочисленных научных работ, высоко ценившихся многими известными европейскими учеными; входил в состав Временного правительства Партенопейской республики и возглавлял Законодательную комиссию; был казнен 29 октября 1799 г.

Элеонора Пиментель — Элеонора Анна Мария Пиментель де Фонсека (1752–1799), неаполитанская поэтесса, журналистка и революционерка; видная деятельница Партенопейской республики, основательница и редактор газеты «Неаполитанский вестник» («Monitore Napolitano»), официального органа республиканского правительства; была казнена 20 августа 1799 г.

Карафа, Этторе, граф ди Руво (1767–1799) — неаполитанский аристократ, офицер, один из основателей Партенопейской республики, в чине полковника республиканской армии участвовавший во многих военных экспедициях; по приговору королевского суда был обезглавлен 4 сентября 1799 г.

87 … приведем здесь официальный документ, который предоставил нам швейцарский консул, г-н Хирцель. — Хирцель, Ганс Конрад (Джованни Коррадо; 1805–1895) — швейцарский негоциант, уроженец Цюриха, обосновавшийся в Палермо в 1827 г.; почетный вице-консул в Палермо в 1840–1860 гг., почетный консул в 1861–1895 гг.

… Это письменное обращение к генералу Ланце, второму по властным полномочиям человеку в Палермо… — Ланца, Фердинандо (1788–1865) — неаполитанский военачальник, получивший генеральский чин (ит. maresciallo di campo) в 1848 г., в возрасте шестидесяти лет; в мае 1860 г., после сражения при Калатафими, был назначен королевским наместником Сицилии и командовал 20-тысячной армией, безуспешно оборонявшей Палермо от отрядов Гарибальди.

… на улице, ведущей от площади Пьяцца Балларо к воротам Кастро… — Пьяцца Балларо (Ballarò; у Дюма — Ballerò) — площадь в квартале Альбергерия, вблизи Порта Кастро, на которой издавна располагается городской продовольственный рынок.

… эта многочисленная семья была препровождена в монастырь белых бенедиктинцев, заперта в трапезной и заживо сожжена… — Этот монастырь (Convento benedettini dei bianchi di Monte Oliveto) находился в квартале Альбергерия, на улице Виа деи Бенедеттини, вблизи Королевского дворца.

IX

89 … Виллафрати, 22 июня. — Виллафрати — городок в 28 км к юго-востоку от Палермо, на дороге в Джирдженти, на высоте 500 м от уровня моря, сложившийся в середине XVIII в. рядом с усадьбой аристократической семьи Филанджери.

… Первую остановку после Палермо нашему отряду предстояло сделать в Мизильмери. — Напомним, что городок Мизильмери (см. примеч. к с. 42) находится в 14 км к юго-юго-востоку от Палермо.

… Подписано: полковник Джулио Санто Стефано из рода маркизов делла Черда. — Возможно, имеется в виду Фулько (Fulco, а не Giulio, как у Дюма) Санто Стефано делла Черда (1802–1882), кавалерийский офицер, полковник.

90 … Сколь отличен от этого возглас, вырвавшийся из нутра одного из наших маршалов: «Полагающееся мне жалованье отнимут у меня лишь вместе с моей жизнью!» — Эти слова приписывают маршалу Сульту.

Сульт, Никола Жан де Дьё (1769–1851) — французский военачальник и государственный деятель; начав военную службу в 1785 г. рядовым, участвовал в революционных и наполеоновских войнах; бригадный генерал (1794), дивизионный генерал (1799), маршал Империи (1804); отличился в битве при Аустерлице; получил от императора титул герцога Далматинского (1807); с 1808 г. командовал армией в Испании; потерпев в 1813 г. несколько поражений, отступил в Юго-Западную Францию, где в апреле 1814 г. заключил перемирие с Веллингтоном и заявил о признании Бурбонов; после отречения Наполеона в 1814 г. перешел на службу к Бурбонам и с 3 декабря 1814 г. по 11 марта 1815 г. был военным министром, однако во время Ста дней поддержал Наполеона и стал начальником его главного штаба; отличался большим честолюбием и политической беспринципностью: служил всем режимам кон. XVIII — первой пол. XIX вв. во Франции; военный министр Июльской монархии в 1830–1834 гг.; председатель Совета министров (1832–1834, 1839–1840, 1840–1847).

91 … станьте главой республики, умрите бедным, как Вы и жили, и величием Вы превзойдете Вашингтона и Цинцинната. — Вашингтон, Джордж (1732–1799) — американский военный и государственный деятель, участник Войны за независимость, главнокомандующий ополчением американских колонистов; отец-основатель и первый президент США (1789–1797).

Цинциннат — см. примеч. к с. 22.

… граф Таска, один из самых богатых помещиков Палермо, пожелал самолично показать нам Сицилию… — Таска, Лучо Кармело Гаэтано Мастроджованни (1820–1892) — итальянский политический деятель и предприниматель, первый граф д’Альмерита (с 1846 г.); участник Сицилийской революции 1848–1849 гг., депутат парламента Итальянского королевства в 1861–1864 гг., сенатор (с 1889 г.); с 1843 г. владелец огромного поместья Регалеали на границе между провинциями Палермо и Кальтаниссетта, основатель крупнейшего на Сицилии винодельческого предприятия Таска д’Альмерита; с 1840 г. супруг Беатриче Ланца Бранчифорте (1825–1900), княгини ди Трабия; прадед итальянского писателя Томази ди Лампедуза (1896–1957), автора знаменитого романа «Леопард» («Il Gattopardo»).

92 … Председателем комитета был избран дон Винченцо Румболо. — Винченцо Румболо (Rumbolo; у Дюма ошибочно Ramolo;? - 1865) — сицилийский врач, председатель повстанческого комитета городка Мизильмери, впоследствии мэр этого города, убитый преступниками 8 сентября 1865 г.

… Заместителем председателя стал синьор Джузеппе Фидучча… — Никаких сведений об этом персонаже (Giuseppe Fiduccia) найти не удалось.

93 … Виллафрати издали дает о себе знать благодаря небольшому норманнскому замку, который местные жители называют замком Дианы… — Замок Дианы — норманнский замок XII–XIV вв., развалины которого находятся в 2 км к северо-западу от Виллафрати, на горе Кьяра Стелла высотой 668 м, рядом с деревней Чефала Диана, которую ок. 1684 г. основал барон Николо Диана.

… внизу, в долине, позади крестьянского дома, находятся арабские купальни с сероводородной водой, — Арабские купальни (Bagni di Cefala) — расположенный вблизи замка Дианы комплекс древних терм, питаемых горячими сероводородными водами; датируются X в., когда Сицилией владели арабы.

… С нами вполне могло произойти то, что случилось с Ипполитом на пути в Микены… — Ипполит — персонаж древнегреческой мифологии, сын великого героя Тесея, царя Афин; отверг любовь своей мачехи Федры, за что та оклеветала его перед отцом; проклятый и изгнанный Тесеем, юноша трагически погиб на пути в Микены: кони его колесницы понесли, и он погиб, разбившись о скалы. Микены — античный город в Пелопоннесе, в Арголиде, в 90 км к юго-западу от Афин; являлся одним из главных экономических и политических центров древнегреческой цивилизации; погиб в эпоху греко-персидских войн, и руины его находятся рядом с небольшим селением Микинес.

… до дома маркиза ди Сан Марко, самого высокого здания в городе… было не более сотни шагов… — Имеется в виду т. н. Бальо ди Сан Марко — находящаяся в северной части Виллафрати феодальная усадьба семьи Филанджери, члены которой носили много титулов, в том числе и титул графов ди Сан Марко; в описываемое время усадьбой владела донья Виттория Филанджери (1814–1865), 14-я графиня ди Сан Марко, баронесса ди Виллафрати; в этом комплексе зданий, построенном в 1750–1760 гг., ныне располагаются городской театр и городская библиотека.

94 … Перед фасадом дома, увенчанным бюстами римских императоров и императриц, изготовленными в Фаэнце, простирается широкая терраса… — Фаэнца — древний город в центральной части Италии, в области Эмилия Романья, в 50 км к юго-востоку от Болоньи, который со средних веков являлся крупным центром производства керамики (по его имени получил свое название фаянс).

95 … Ла Мазе, родившемуся в Трабии, лет тридцать пять… — Трабия — приморский городок в 28 км к юго-востоку от Палермо.

… Высоты Роккамены, 17 мая 1860 года. — Роккамена — селение в 35 км к юго-западу от Палермо.

97 … граф… сообщил мне, что мы находимся в тех самых местах, где орудовал знаменитый Фра Дьяволо. — Заметим, что единственным источником сведений о сицилийском разбойнике Антонино Борцетта (Antonino Borzetta), носившем, как и Микеле Пецца (1771–1806), его неаполитанский собрат по ремеслу, прозвище Фра Дьяволо, является рассказ Дюма, который по ошибке отождествляет здесь двух этих персонажей.

… желание собрать самые подробные сведения, касающиеся этого разбойника, которого либретто Скриба и музыка Обера сделали популярным во Франции… — Имеется в виду «Фра Дьяволо, или Постоялый двор в Террачине» («Fra Diavolo ou L’Hôtellerie de Terracine») — трехактная комическая опера французского композитора Даниэля Франсуа Эспри Обера (1782–1871), либретто французского драматурга Эжена Скриба (1791–1862), впервые поставленная в парижском театре Опера-Комик 28 января 1830 г.

98 … Близилась ярмарка в Кастро Джованни, а перед ней должна была состояться ярмарка в Лентини. — Кастроджованни (с 1927 г. — Энна) — город в центральной части Сицилии, расположенный на перекрестке главных торговых путей, в 105 км к юго-востоку от Палермо, на высоте 931 м над уровнем моря; административный центр провинции.

Лентини — город на восточном краю Сицилии, в 180 км к юго-востоку от Палермо.

… Джузеппе и Бенедетто Дави из Торретты и Витали из Чинизи… — Торретта — городок в 10 км к западу от Палермо.

Чинизи (Cinisi; у Дюма ошибочно Cinesi) — городок в 23 км к северо-западу от Палермо.

… бандиты добрались до горы Кьяра Стелла… — Кьяра Стелла — гора высотой 668 м, находящаяся к северо-западу от Виллафрати.

… выслушал проповедь капуцинского монаха Инноченцо из Бизаккуино… — Бизаккуино — селение в 30 км к северо-западу от Виллафрати.

… из Меццоджузо прибыла жандармерия. — Меццоджузо (Mezzojuso; у Дюма ошибочно Merzoìero) — селение в 45 км к юго-востоку от Палермо, основанное в XV в. выходцами из Албании.

99 … Антонио Орландо из Леркары Фридди… — Леркара Фридди (Lerсага Friddi; у Дюма ошибочно Lercasa Fredde) — селение в 20 км к юго-востоку от Виллафрати.

100… она была выставлена в железной клетке, подобно голове его не менее известного собрата по ремеслу Паскуале Бруно, историю которого я рассказал почти двадцать лет тому назад. — Паскуале Бруно (ок. 1780–1803) — легендарный сицилийский разбойник, уроженец городка Баузо (соврем. Виллафранка Тиррена), главный герой романтической повести Дюма «Pascal Bruno» (1837).

X

… графу Таске принесли номера «Официальной газеты Сицилии» за 22 и 23 июня. — «Официальная газета Сицилии» («Giornale officiale di Sicilia») — ежедневная палермская газета, первый номер которой вышел 7 июня 1860 г., вскоре после захвата Палермо гарибальдийцами; ее издателем и директором был журналист Джироламо Ардиццоне (1824–1893); с 1 августа 1863 г. и по сей день она носит название «Giornale di Sicilia».

101 … Королевские гарнизоны Трапани, Термини, Аугусты, Джирдженти, Катании и часть гарнизона Палермо прибыли в Мессину… — Термини (Термини Имерезе) — приморский город в 35 км к юго-востоку от Палермо.

Аугуста — приморский город на юго-востоке Сицилии, в провинции Сиракуза, на берегу одноименного залива, один из важнейших портов Италии; его название связано с титулом «август» императора Фридриха II, основавшего этот город в 1232 г.

… Италия — это страна, которая протянулась от гор Монте Ченизио до вод Сицилии… — Монте Ченизио (фр. Мон-Сени) — горный массив на границе между Северо-Западной Италией и Юго-Восточной Францией, известный горным перевалом Мон-Сени (ит. Колле дель Монченизио), расположенным на высоте 2 081 м; иное название — Северные Котские Альпы.

… Храбрецы, воевавшие при Варезе и Комо, пришли помочь вам, а вы сражаетесь против них! — Речь идет о серии успешных военных операций Гарибальди в ходе Австро-итало-французской войны 1859 года (Второй войны за независимость Италии).

Варезе — город в Ломбардии, административный центр одноименной провинции, расположенный в 50 км к северо-западу от Милана. 26 мая 1859 г. в сражении у Варезе бригада Альпийских охотников, созданная Гарибальди, одержала победу над войсками австрийского фельдмаршал-лейтенанта Карла фон Урбана (1805–1877) и после этого продвинулась в сторону Комо.

Комо — город в Ломбардии, у юго-западной оконечности озера Комо, в обрамлении предгорий Альп, в 20 км к востоку от Варезе; центр одноименной провинции. Гарибальди триумфально вступил в Комо 27 мая, выбив оттуда австрийцев, а затем двинулся на восток, освобождая по пути другие города Ломбардии (Бергамо — 8 июня, Брешию — 14 июня).

102 … Господь сказал Каину: “Проклятый! Что сделал ты с братом своим?” — Имеется в виду библейская легенда об убийстве сына Адама и Евы пастуха Авеля его братом-земледельцем Каином.

Зависть и гнев привели к братоубийству, и Авель стал первой жертвой среди людей (Бытие, 4: 3–8).

103… в комнату вошел майор Спангаро. — Спангаро, Пьетро (1813–1894) — итальянский патриот, уроженец Венеции; офицер австрийской армии, в 1848 г. дезертировавший из нее и поступивший на службу Венецианской республики; затем эмигрант, десять лет проживший в Египте и с успехом занимавшийся там коммерческой деятельностью; в ходе экспедиции Тысячи дослужился до чина полковника, а в 1862–1863 гг. командовал одним из гренадерских полков королевской армии.

… вы поняли, Карбоне? — Карбоне, Франческо (1840–1914) — итальянский патриот, уроженец Генуи; участник экспедиции Тысячи, офицер отряда генуэзских карабинеров, отличавшийся безрассудной храбростью; после объединения Италии вступил в королевскую армию, где в 1879 г. дослужился до чина майора.

105 … Ты получил его, пытаясь ограбить городскую кассу в Санта Маргерите. — Санта Маргерита — вероятно, имеется в виду городок Санта Маргерита ди Беличе, находящийся в 26 км к юго-западу от Корлеоне (см. примеч. к с. 63).

… я тебя знаю, ты Санто Мели. — Санто Мели (ок. 1832–1860) — сицилийский патриот, предводитель отряда повстанцев, принимавший участие в революционном движении в окрестностях Палермо в апреле — мае 1860 г. и прославившийся своими бесчинствами, сподвижник Луиджи Ла Порты; в июне того же года был арестован гарибальдийцами и спустя два месяца, 1 октября, расстрелян по приговору суда.

106… он ограбил городскую кассу в Санта Маргерите, убил ювелира в Корлеоне и сжег деревню Каламинья… — Каламинья (Calamigna; у Дюма — Calaminia; официальное название — Вентимилья ди Сицилия) — селение в 30 км к юго-востоку от Палермо.

… никто здесь от Катании до Трапани и от Джирдженти до Фаро не осмеливается высунуть нос из дому. — Фаро — имеется в виду Пунта дель Фаро (или Капо Пелоро), северо-восточная оконечность Сицилии, мыс у северного входа в Мессинский пролив; на этом мысе находится селение Фаро Инферьоре (Торре Фаро).

… Гарибальди берет взаймы карлино, чтобы подать милостыню нищему… — Карлино (по имени неаполитанского короля Карла I Анжуйского) — здесь: мелкая серебряная монета, чеканившаяся в Королевстве обеих Сицилий вплоть до 1859 г. и имевшая номинал 10 грано (И тари).

107 … Санто Мели родом из деревни Чиминна… — Чиминна — селение в 7 км к востоку от Виллафрати.

… свидетельство чему — популярность Нерона в Риме, Мандрена во Франции и Фра Дьяволо в Сицилии. — Мандрен, Луи (1725–1755) — знаменитый французский разбойник, пользовавшийся любовью и поддержкой простого народа; главарь шайки контрабандистов, орудовавших в Дофине; был схвачен отрядом французских солдат на территории Савойи и колесован 26 мая 1755 г. на главной площади Баланса.

… граф Таска, молодой палермский поэт Ди Мария и я… — Никаких сведений об этом персонаже (Di Maria) найти не удалось.

112 … прикажите приготовить для меня сельский дом в Помпеях. — Помпеи — древний италийский город на берегу Тирренского моря, в 20 км к юго-востоку от Неаполя, у склонов вулкана Везувий; 24 августа 79 г. вместе с соседним Геркуланумом погиб при извержении Везувия: Геркуланум был поглощен огромными потоками раскаленной грязи, состоявшей из размокшей породы и вулканического пепла, а Помпеи были засыпаны толстым слоем пепла; оказавшись изолированными от внешней среды и защищенными от пожаров, позднейших перестроек и разрушений, эти города великолепно сохранились в своем каменном плену и с нач. XVIII в. стали местом археологических раскопок.

113 … Мы выезжаем сегодня… в Викари… — Викари (Vicari; у Дюма — La Vicaria) — небольшой городок в 12 км к юго-востоку от Виллафрати, на горе высотой 640 м.

XI

… На борту «Эммы», вблизи Милаццо, 21 июля… — Милаццо — город на северо-восточном берегу Сицилии, в провинции Мессина; расположен на узком и длинном мысе, который на 6 км выступает в море. 20 июля 1860 г. в сражении при Милаццо отряды Гарибальди разбили крупный неаполитанский отряд, которым командовал полковник Фердинандо Беневентано дель Боско (см. примеч. ниже), а 24 июля заняли городскую крепость.

… Я пишу вам прямо под огнем крепостной артиллерии, которая стреляет по пароходу «Город Эдинбург»… — На самом деле, имеется в виду «Сити оф Абердин» («City of Aberdeen» — «Город Абердин») — деревянный колесный пароход водоизмещением 877 т, построенный в 1835 г. на верфи города Гринок на западе Шотландии, вплоть до 1858 г. принадлежавший компании «Aberdeen & London Steam Navigation Company», которая базировалась в городе Абердин на северо-востоке Шотландии, и сменивший за свою жизнь несколько собственников; в 1855 г., во время Крымской войны, служил транспортным судном; летом 1860 г. был зафрахтован у его третьего владельца, Т. С. Бегби из Лондона, и использовался для перевозки гарибальдийских добровольцев из Генуи в Палермо, а затем для доставки подкрепления краснорубашечников в Милаццо; в 1860 г. был приобретен сицилийским диктаторским правительством и переименован в «Розолино Пило»; в 1871 г. был пущен на слом.

… Пока Боско впустую сжигает порох, у нас есть время побеседовать. — Боско, Фердинандо Беневентано дель (1813–1881) — неаполитанский офицер, уроженец Палермо, выпускник Королевской академии Нунциателла; майор (1857), полковник (10 июня 1860 г.), бригадный генерал (август 1860 г.); один из немногих неаполитанских командиров, давших серьезный отпор отрядам Гарибальди и в июле 1860 г. оборонявший крепость Милаццо; после захвата Неаполя гарибальдийцами участвовал в обороне Гаэты, а затем эмигрировал.

… я покинул Сицилию, намереваясь отправиться прямо на Мальту, а с Мальты — на Корфу… — Мальта — остров в центральной части Средиземного моря, между Африкой и Сицилией, площадью 246 км^2; в 1800 г. был оккупирован англичанами и с 1814 по 1964 г. входил в состав Британской империи; расположен в 85 км к югу от Сицилии.

Корфу (Керкира) — греческий остров площадью 585 км^2, самый северный из Ионических островов, расположенных в Ионическом море; бывшее венецианское владение; в 1815–1864 гг. входил в состав Ионической республики, находившейся под протекторатом Великобритании.

… в небольшом порту Аликаты, где мы остановились, чтобы запастись продовольствием, меня охватило нечто вроде угрызений совести. — Аликата — местное сицилийское название древнего портового города Ликата, находящегося на южном побережье Сицилии, в устье реки Сальсо, в 40 км к юго-востоку от Агридженто.

115 … покинув 18 июля Палермо, 19-го генерал прибыл в лагерь Мери… — Мери (Meri; у Дюма — Miri) — селение в 6 км к югу от Милаццо, с 12 июля 1860 г. служившее местом расположения отряда Медичи. … Маленкины командовал левым крылом, генералы Медичи и Козенц — центром… — Маленкини, Винченцо (1813–1881) — итальянский патриот, военный и политический деятель, уроженец Ливорно; в 1859 г. военный министр во временном правительстве Тосканы; в 1860 г., в ходе экспедиции Гарибальди на Сицилию, командир отряда тосканских добровольцев; депутат парламента Итальянского королевства с 1861 по 1874 г.; с 1876 г. сенатор.

Козенц, Энрико (1820–1898) — итальянский военачальник и политик, уроженец Гаэты, профессиональный военный, артиллерийский офицер, выпускник Королевской академии Нунциателла; участник экспедиции генерала Гульельмо Пепе в Ломбардию, оборонявший вместе с ним Венецию; в 1859 г. командир 1-го полка Альпийских охотников; прибыв в Палермо 5 июля 1860 г, участвовал в битве при Милаццо и захвате Калабрии, а после вступления гарибальдийцев в Неаполь был назначен военным министром в диктаторском правительстве и получил чин генерал-лейтенанта; затем вступил в регулярную армию, сохранив тот же чин, и в 1881–1893 гг. был начальником генерального штаба армии Итальянского королевства; в 1861–1872 гг. депутат парламента Итальянского королевства, с 1872 г. сенатор.

116 … на дорогу выдвинулись Миссори и капитан Стателла с пятьюдесятью бойцами… — Стателла, Винченцо (1825–1866) — итальянский патриот, сицилийский дворянин, граф, уроженец городка Спаккафорно (с 1934 г. — Испика) на юго-востоке Сицилии, в марте — апреле 1849 г. участник обороны Римской республики; в 1859 г. один из офицеров бригады Альпийских охотников; в 1860 г., во время экспедиции Гарибальди на Сицилию, его адъютант; затем в чине подполковника вступил в регулярную армию и героически погиб в сражении при Кустодзе 24 июня 1866 г., в ходе Третьей войны за независимость Италии.

… Рядом с ним был убит майор Бреда… — Никаких сведений об этом персонаже (Breda) найти не удалось.

117 … генерал обращается к полковнику Данну с просьбой прислать под крепление из нескольких рот пиччотти… — Данн (Dunne; у Дюма ошибочно Donon) — см. примеч. к с. 76.

118 … в этом заливе стоял фрегат «Тюкёри», прежде носивший название «Быстрый». — «Тюкёри» («Tukòry») — имеется в виду итальянский колесный пирофрегат с удивительной историей; построенный в 1848 г. в Англии, в городе Каус на севере острова Уайт, и предназначавшийся для пассажирских рейсов, он был приобретен 18 июля того же года, еще на этапе строительства, революционным правительством Сицилии, которое дало ему название «Indipendenza» («Индипенденца» — «Независимость»), однако на пути из Англии на Сицилию, в Марселе, по требованию неаполитанских властей судно было задержано французскими властями, после чего его отбуксировали в Неаполь, и 9 июля 1849 г. под названием «Veloce» («Велоче» — «Быстрый») оно вошло в состав военно-морского флота Королевства обеих Сицилий; спустя всего три недели, 30 июля, оно было захвачено повстанцами, вернувшими ему прежнее название «Indipendenza», но после подавления сицилийского восстания вернулось в руки Бурбонов (1 января 1850 г.) и снова стало называться «Veloce»; летом 1860 г., после высадки гарибальдийцев в Марсале, фрегат использовался для перевозки королевских войск, однако 8 июля его капитан Амилькаре Ангуиссола (1820–1901), перейдя на сторону восстания, привел судно в порт Палермо, где оно было немедленно переименовано в «Тюкёри», в честь Лайоша Тюкёри (см. примеч. к с. 52), скончавшегося за месяц до этого, вошло в ядро военно-морского флота диктаторского правительства и участвовало в военных операциях, в том числе в захвате крепости Милаццо; в марте 1861 г. фрегат вошел в состав флота Итальянского королевства и оставался в нем вплоть до ноября 1870 г.

XII

120 … Эти славные люди, подобно спартанцам Леонида, полагали, что их собственные тела явятся заслоном, способным остановить врага. — Леонид I (ок. 540–480 до н. э.) — царь Спарты с 489 г. до н. э.; в сентябре 480 г. до н. э., в ходе Греко-персидской войны 480–479 гг. до н. э., во главе трехсот спартанских воинов героически оборонял Фермопилы — узкий горный проход между Северной и Средней Грецией, представлявший собой в древности единственную дорогу из Фессалии в Локриду; царь и все его воины погибли после героического сопротивления, а Фермопилы остались в истории как пример стойкости и мужества.

121… это и вправду невозмутимость отдыхающего льва, как сказал Данте. — Дюма имеет в виду образ из «Божественной комедии» Данте («Чистилище», песнь VI, 66): «a guisa du leon quando si posa» (в переводе M. Лозинского — «С осанкой отдыхающего льва»).

122 … Газета, которую мой друг Дюма хочет основать в Палермо, будет носить прекрасное название “Независимая”… — «Независимая» (точнее, «Независимый» — фр. «L’Indépendant», ит. «L’Indipendènte») — политическая и литературная ежедневная газета, которую Дюма основал в Неаполе и которая выходила при его непосредственно участии с 11 октября 1860 г. по 15 мая 1861 г., а затем, после годового перерыва, с 15 мая 1862 г. по март 1864 г.

125 … Договоритесь о кредите с Депретисом. — Депретис, Агостино (1813–1887) — итальянский политический и государственный деятель, адвокат и журналист; с 22 июля по 14 сентября 1860 г. продиктатор Сицилии, пытавшийся примирить политику Кавура с политикой Гарибальди; впоследствии несколько раз занимал различные министерские посты и трижды возглавлял кабинет министров Италии (с 25 марта 1876 г. по 24 марта 1878 г., с 19 декабря 1878 г. по 14 июля 1879 г. и с 29 мая 1881 г. по 29 июля 1887 г.); депутат парламента Итальянского королевства с 1861 по 1886 г.

… С собой я взял молодого артиллерийского офицера, г-на Роньетту, сына известного врача, носившего то же имя. — Роньетта, Франческо (1800–1857) — известный итальянский врач, хирург, офтальмолог, фармаколог и токсиколог, долгие годы живший и работавший в Париже; автор многих научных трудов.

Его сын, Франческо Бенедетто Роньетта (? — 1912), был видным итальянским инженером и предпринимателем.

… Он должен был отправиться в Льеж и закупить там револьверы… — Льеж — город на востоке Бельгии, центр одноименной провинции; в 972 — 1795 гг. столица духовного княжества Льеж, входившего в состав Священной Римской империи; был одним из европейских центров оружейной промышленности и, в частности, местом производства револьверов системы Лефошё образца 1858 г. (их изготавливали на оружейной фабрике Tanner & Söhne).

XIII

126 … впереди, у мыса Разокольмо, показались фонари парохода. — Мыс Разокольмо (Capo Rasocolmo) — самая северная точка Сицилии; находится в 28 км к северо-востоку от Милаццо.

127 … На другой день после моего отъезда из Милаццо на его рейде бросил якорь французский винтовой пароход «Протис», находившийся под командованием капитана Сальви. — «Протис» («Protis») — французский торговый винтовой пароход, построенный в 1856 г. в Англии и летом 1860 г. зафрахтованный неаполитанским правительством; пострадал от пожара в порту Марселя 16 декабря 1886 г. Капитан Сальви — возможно, имеется в виду французский моряк, капитан торгового флота Луи Тома Бартелеми де Сальви (1804 — после 1864).

128 … В тот же вечер в Милаццо бросили якорь «Карл Мартелл», большой французский винтовой клипер, и пароход «Стелла»… — Летом 1860 г., сомневаясь в лояльности собственного военно-морского флота, одного из самых больших в Европе, неаполитанское правительство зафрахтовало для перевозки солдат, боеприпасов и продовольствия восемь французских торговых судов; в их число входили упомянутый выше «Протис», а также пароходы «Карл Мартелл» («Charles Martel») и «Стелла» («Stella»).

… утром 23 июля на рейде в свой черед встало на якорь сторожевое судно «Чайка» под командованием капитана Буайе, прибывшее из Неаполя. — Буайе, Жозеф Эмманюэль Проспер (1815–1886) — французский военный моряк, капитан второго ранга (1856), капитан первого ранга (1865); в 1859–1862 гг. командир сторожевого судна «Чайка».

«Чайка» («La Mouette») — колесный пароход водоизмещением 512 т, построенный на верфях города Ла-Сейн в 1848 г. и находившийся в составе военно-морского флота Франции до 1867 г.

14 февраля 1861 г., поднявшись на борт этого судна в капитулировавшей накануне Гаэте, неаполитанский король Франциск П отправился в изгнание.

130… получил приказ незамедлительно отправиться в Мессину и присоединиться там к пароходам «Карл Мартелл», «Стелла», «Императрица Евгения» и прочим… — «Императрица Евгения» («L’Imperatrice Eugenie») — здесь: один из восьми французских торговых кораблей, зафрахтованных неаполитанским правительством летом 1860 г.; построенный в Шотландии в 1856 г. и названный в честь супруги Наполеона III, в 1871 г. сменил имя на «Paul Riquet» и служил вплоть до 1886 г.

… генерал Клари приказал военным кораблям, стоявшим в порту Мессины, сменить якорную стоянку… — Клари, Томмазо (1798–1878) — неаполитанский военачальник, бригадный генерал, командующий гарнизоном Мессины, без сопротивления сдавший город гарибальдийцам; после падения Королевства обеих Сицилий эмигрировал в Рим.

131 … она стояла пришвартованной у Терра Новы. — Терра Нова — равнина у южного берега Мессинского порта.

… Двадцать пятого июля, в семь часов вечера, произошел незначительный бой между неаполитанскими аванпостами и отрядом партизанского вожака Интердонато… — Интердонато, Джузеппе (1813–1889) — сицилийский патриот, уроженец городка Роккалумера близ Мессины, участник Сицилийской революции 1848–1849 гг.; летом 1860 г. командовал ротой добровольцев, которая 27 июля вступила в Мессину; с 1865 г. мэр города Ницца-ди-Сицилия, до 1863 г. носившего название Сан Фердинандо.

132 … В воскресенье 29 июля я отправился в Марсель на «Позиллипо», паровом судне Императорского пароходного общества. — «Позиллипо» («Pausilippe») — французский пассажирский пароход водоизмещением 864 т, построенный в 1857 г. на верфях города Ла-Сьота и входивший в состав флота Императорского пароходного общества; вплоть до 1871 г. совершал регулярные рейсы между Марселем и портовыми городами Италии; в 1872 г. был отправлен на слом.

Императорское пароходное общество (Compagnie des Messageries Impériales) — французская судоходная компания, созданная 8 июля 1851 г. по инициативе марсельского судовладельца и банкира Альбера Ростана (1818–1891) и до 28 февраля 1853 г. называвшаяся Национальным пароходным обществом (с 1 августа 1871 г. она стала именоваться Морским пароходным обществом); компания выполняла как пассажирские, так и субсидировавшиеся правительством почтовые перевозки; вначале она обслуживала лишь средиземноморские линии (Италия, Левант, Египет и Греция), но затем ее суда (портом их приписки был Марсель, и к 1860 г. их насчитывалось 48) стали выполнять и трансатлантические рейсы.

XIV

133 … Вас, автора «Корриколо», «Сперонары», «Капитана Арены»! — Книга путевых впечатлений «Капитан Арена» («Le Capitaine Arena»), в которой Дюма продолжает рассказывать о своем путешествии на Сицилию и в Калабрию в 1835 г., представляет собой, по существу говоря, вторую часть его книги «Сперонара»; впервые она печаталась с 13.05.1842 по 05.07.1842 в газете «Пресса»; ее первое книжное издание: Paris, Dolin, 1842.

… На днях в театре Флорентийцев играли вашего «Монте-Кристо»… — Театр Флорентийцев (Teatro dei Fiorentini) — знаменитый театр в Неаполе, основанный в 1618 г.; находился рядом с церковью Сан Джованни деи Фьорентини, от которой и получил свое название; на его сцене ставились в основном комические оперы самых знаменитых неаполитанских композиторов; с 1838 г. его директором был Адамо Адальберта (1809–1885); в 1941 г., во время Второй мировой войны, здание театра сильно пострадало в результате бомбардировки и после войны было снесено.

135 … Наш мелкий тиран, действуя по наущению королевы-матери, 15 июля отважился на небольшое ответное действие. — Королева-мать — мачеха Франциска II, Мария Тереза Австрийская (1816–1867), старшая дочь знаменитого австрийского военачальника, эрцгерцога Карла Людвига (1771–1847), герцога Тешенского, и его супруги с 1815 г. Генриетты Нассау-Вейльбургской (1797–1829); с 1837 г. вторая жена Фердинанда II, родившая мужу двенадцать детей и после его смерти сохранившая большое влияние при дворе.

… Единственным наказанием, которому подвергли полк, стала его отправка в Портичи. — Портичи — портовый город на побережье Неаполитанского залива, в 8 км к юго-востоку от Неаполя, у подножия вулкана Везувий.

… Однако наказанием, которому подвергнут короля, будет, вероятно, его отправка в Триест. — Триест — крупный итальянский портовый город на восточном берегу Триестского залива Адриатического моря, административный центр одноименной провинции; был известен еще во времена античности (древн. Тергест); с 1382 г. принадлежал Австрии (за исключением 1797–1805 и 1809–1813 гг., когда им владели французы); в 1918 г., после Первой мировой войны, отошел к Италии.

… Она совпала с тезоименитством королевы-матери… — Вдове короля Фердинанда II, родившейся 31 июля 1816 г., в 1860 г. исполнилось сорок четыре года.

… Изгнанники возвратились с наказами, данными, как предполагают, г-ном Кавуром… — Кавур, Камилло Бенсо, граф ди (1810–1861) — итальянский политик и государственный деятель, выходец из аристократической среды, сторонник либерально-буржуазного строя, развития промышленности, сельского хозяйства, транспорта и банков; премьер-министр Сардинского королевства (с 4 ноября 1852 г. по 19 июля 1859 г. и с 21 января 1860 г. по 23 марта 1861 г.), ратовавший за сближение с Францией и сыгравший важнейшую роль в объединении Италии; первый премьер-министр единого Итальянского королевства (23 марта — 6 июня 1861 г.).

136 … Двести пятьдесят арестованных отправили на Капрею… — Капрея (соврем. Капри) — небольшой гористый остров в Тирренском море, площадью 10,5 км^2, в 30 км к югу от Неаполя.

… В Авеллино швейцарцы и баварцы напали на пост национальной гвардии. — Авеллино — город на юге Италии, в Кампании, в 48 км к северо-востоку от Неаполя; административный центр одноименной провинции.

… Пять из этих крупных газет перепечатывают «Мемуары Гарибальди», опубликованные в «Веке»… — «Мемуары Гарибальди» в редакции Дюма печатались в газете «Век» с 31 мая по 5 сентября 1860 г. (с перерывом).

«Век» («Le Siècle») — ежедневная парижская газета, выходившая с 1 июля 1836 г. по 28 июня 1932 г. и имевшая подзаголовок «Политическая, литературная и социально-экономическая газета»; до Февральской революции 1848 года придерживалась конституционно-монархического направления, затем поменяла его на республиканское; вершины своей популярности достигла в годы Второй империи (1852–1870), когда ее директором был Леонор Жозеф Авен (1799–1868).

XV

137 … я был вынужден обратиться к моему другу Зауэ… — Зауэ, Жорж (настоящая фамилия — Zhavin; 1813–1875) — известный марсельский оружейник, сын египетского эмигранта, владелец основанной в 1841 г. оружейной фирмы, у которого в августе 1860 г. Дюма закупил крупную партию оружия для отрядов Гарибальди.

… Встретившиеся вчера на рейде Чивита Веккьи два судна… являли собой весьма своеобразное зрелище. — Чивитавеккья — старинный город в центральной части Италии, в области Лацио, на берегу Тирренского моря, в 80 км к северо-западу от Рима, являющийся его главным морским портом; в описываемое время входил в состав папских владений.

… «Квиринал», то есть судно, шедшее из Неаполя, увозило оттуда Филанджери, герцога ди Сангро, князя Цурло; Винченцо Цурло, большого друга князя д’Акуилы; сицилийского реакционера Сабону, маркиза Томмази (не путать с доктором Томмази), князя ди Чентола Дориа, герцога ди Сан Чезарио и, наконец, г-жу Тадолини. — «Квиринал» («Le Quirinal») — французский колесный пакетбот, построенный на верфях города Ла-Сейн, с 1858 г. входивший в состав флота Императорского пароходного общества и вплоть до 1871 г. совершавший регулярные рейсы между Марселем и портовыми городами Италии; являлся судном того же класса, что и «Позиллипо».

Филанджери — здесь: Карло Филанджери (см. примеч. к с. 36), князь ди Сатриано.

Герцог ди Сангро — Риккардо ди Сангро (1803–1861), третий герцог ди Сангро, неаполитанский генерал, до последнего дня своей жизни оставшийся верным королю Франциску II; умер от тифа 5 февраля 1861 г. в Гаэте, во время обороны этого города. Князь ди Цурло — Джованни Антонио Цурло (1821–1885), неаполитанский патриций, седьмой князь ди Капече Цурло (с марта 1860 г.); умер в эмиграции, в Париже.

Кавалер Винченцо Цурло (? —?) — неаполитанский аристократ из рода князей Капече Цурло, покровитель композитора Саверио Меркаданте (1795–1870), посвятившего ему несколько своих произведений.

Князь д’Акуила — имеется в виду Луиджи Бурбон-Сицилийский (1824–1897), граф д’Акуила, младший (пятый) сын короля Франциска I, дядя Франциска II; вице-король Сицилии в январе 1848 г.; вице-адмирал, председатель Совета адмиралтейства; 17 августа 1860 г., подозреваемый в попытке захватить власть и объявить себя регентом, был выслан из Неаполя.

Сабона (Sabona) — никаких сведений об этом персонаже найти не удалось.

Маркиз Томмази — вероятно, имеется в виду Феличе Томмази (1819–1885), маркиз ди Казаликкьо.

Томмази, Сальваторе (1813–1888) — известный итальянский врач и политический деятель, патолог, профессор медицинской клиники университета Неаполя (1864–1888), ректор университета (1869–1871); в 1848 г., будучи руководителем одной из кафедр медицинской клиники в Неаполе, по политическим причинам был уволен, подвергся тюремному заключению, а затем выслан из Неаполитанского королевства и находился в изгнании вплоть до 1860 г.; депутат парламента Итальянского королевства (с 1861 г.), затем сенатор (с 1864 г.).

Князь ди Ментола Дориа — Франческо Дориа (1797–1874), неаполитанский аристократ, третий князь ди Ментола, девятый князь д’Ангри, девятый герцог д’Эболи.

Князь ди Сан Чезарио — Карло Марулли (1819–1877), неаполитанский аристократ, седьмой герцог ди Сан Чезарио.

Госпожа Тадолини — Эуджения Саворани (1809–1872), итальянская оперная певица-сопрано, ученица и супруга (в 1827–1834 гг.) композитора Джованни Тадолини (1789–1872); пела во всех ведущих оперных театрах Италии, а также в Париже, Лондоне и Вене; накануне захвата Неаполя гарибальдийцами бежала оттуда во Францию; умерла в Париже.

… «Позиллипо», то есть судно, шедшее в Неаполь, везло туда, одновременно со мной, Луиджи Меццакапо, пьемонтского генерала; Франческо Матараццо, пьемонтского полковника; доктора Томмази (не путать с маркизом Томмази), кавалера Андреа Аккуавива, кавалера Капечелатро; Джузеппе Натоли, бывшего министра сицилийского правительства, и, наконец, историка и романиста Ла Чечилью. — Меццакапо, Луиджи (1814–1885) — итальянский генерал и государственный деятель, уроженец Трапани; профессиональный военный, участник обороны Римской республики; с 1859 г. генерал-майор пьемонтской армии; в 1860 г. участвовал в экспедиции пьемонтской армии в Королевство обеих Сицилий; военный министр Итальянского королевства в 1876–1878 гг.; сенатор (с 1870 г.).

Матараццо, Франческо (1811–1893) — итальянский офицер, уроженец калабрийского города Самбиазе, начавший военную карьеру в 1827 г.; участник борьбы за объединение Италии, с 1859 г. полковник пьемонтской армии, затем генерал-майор (1867).

Кавалер Андреа Аккуавива (Andrea Acquaviva) — неясно, кто здесь имеется в виду.

Кавалер Капечелатро (Capecelatro) — неясно, кто здесь имеется в виду.

Джузеппе Натоли (Natoli; в оригинале опечатка: Rotoli, исправленная в итальянских газетах, которые оперативно перепечатывали данную заметку Дюма) — Джузеппе Натоли (1815–1867), итальянский политик, государственный деятель и предприниматель; уроженец Мессины, член известной аристократической семьи; государственный секретарь по иностранным делам (министр) в диктаторском правительстве Гарибальди с 27 июня по 10 июля 1860 г., занимавший впоследствии ряд министерских постов в правительстве единого Итальянского королевства: министр сельского хозяйства, промышленности и торговли (23 марта — 12 июня 1861 г.), министр народного образования (30 сентября 1864 г. — 31 декабря 1865 г.), министр внутренних дел (1 сентября — 31 декабря 1865 г.); депутат парламента в 1861–1865 гг.

Ла Чечилья, Джованни Баттиста (1801–1880) — итальянский писатель, политик и революционер, уроженец Неаполя, карбонарий, двадцать семь лет проведший в тюрьмах и изгнаниях; в Неаполь окончательно вернулся в 1860 г.; автор исторических романов «Самниты» (1828), «Мазаньелло» (1848) и четырехтомного исторического сочинения «Тайная история королевских династий, или Тайны личной жизни французских, испанских, пармских и неаполитанских Бурбонов, а также династии Габсбургов» («Storie segrete delle famiglie reali о Misteri della vita intima dei Borboni di Francia, di Spagna, di Parma, di Napoli, e della famiglia Absburgo»; 1860–1861).

138 … Затем уезжают мерзавцы высокого ранга: Айосса, министр полиции… — Айосса, Луиджи (1810–1878) — неаполитанский административный и государственный деятель, уроженец Калабрии, министр полиции Королевства обеих Сицилий с 28 сентября 1859 г. по 13 июня 1860 г., проводивший жесткую политику репрессий.

… Меренда, вербовщик санфедистов… — Меренда, Никола (1802–1873) — комиссар неаполитанской полиции, племянник Николы Интонти (1775–1839), министра полиции Королевства обеих Сицилий в 1824–1831 гг.

… Манискалько, сицилийский Торквемада… — Манис кальке — см. примем, к с. 36.

Торквемада, Томас (1420–1498) — доминиканский монах, духовник королевы Изабеллы Кастильской, жестокий религиозный фанатик, основатель испанской королевской инквизиции, первый великий инквизитор Кастилии и Арагона (с 1483 г.), вдохновитель преследования мавров и евреев в Испании.

… Кампанья, истязатель калабрийца Аджесилао Милано… — Джузеппе Кампанья (?-?) — комиссар неаполитанской полиции, официально уволенный 5 октября 1860 г.

Аджесилао Милано (1830–1856) — неаполитанский солдат, уроженец калабрийского селения Сан Бенедетто Уллано, попытавшийся 8 декабря 1856 г., во время смотра войск, убить короля Фердинанда II штыковым ударом; был арестован, подвергнут жестоким шестичасовым пыткам и 13 декабря повешен на Рыночной площади Неаполя.

… Нунцианте, сын того генерала, что приказал расстрелять Мюрата, сегодня вынужден покинуть свои серные рудники на острове Вулькано и свой прекрасный новехонький дворец на площади Санта Мария а Каппелла. — Нунцианте — здесь: Алессандро Нунцианте (1815–1881), герцог ди Миньяно (с 1845 г.), неаполитанский военачальник и политический деятель, близкий друг Фердинанда II и советник юного Франциска II; бригадный генерал (1855); сын генерала Вито Нунцианте; летом 1860 г. вынашивал планы поднять в Неаполе восстание в пользу короля Виктора Эммануила, чтобы опередить захват города войсками Гарибальди; после аннексии Неаполя вступил в пьемонтскую армию, получив чин генерал-лейтенанта (1860); в 1867–1880 гг. был депутатом парламента, а затем сенатором.

Нунцианте, Вито Никола (1775–1836) — неаполитанский военачальник, государственный деятель и предприниматель, генерал-майор (1807), генерал-лейтенант (1819); с 1815 г. военный губернатор Калабрии; с декабря 1820 г. командующий сицилийской армией; с 1830 г. наместник Сицилии, а затем главнокомандующий армией Королевства обеих Сицилий; получив от правительства право на эксплуатацию природных богатств острова Вулькано, входящего в Липарский архипелаг, наладил там чрезвычайно эффективную и прибыльную добычу серы и квасцов, и созданное им предприятие унаследовали его сыновья.

Мюрат, Иоахим Наполеон (1767–1815) — французский военный деятель, маршал Империи (1804), герцог Бергский, Юлихский и Клевский (в 1806–1808 гг.), король Неаполитанский (с 1 августа 1808 г.); выдающийся кавалерийский военачальник, ближайший сподвижник Наполеона, с 1800 г. муж его сестры Каролины; сын трактирщика, начавший службу солдатом; участник подавления восстания роялистов в Париже в 1795 г.; с 1796 г. генерал; участвовал во всех наполеоновских войнах; в 1808 г. подавил восстание в Мадриде; во время похода на Россию командовал резервной кавалерией и потерпел поражение при Тарутине; после отъезда Наполеона во Францию командовал отступавшей наполеоновской армией; в 1813 г. участвовал в сражениях под Дрезденом и Лейпцигом; в январе 1814 г. как король Неаполитанский вступил в тайный союз с Австрией и Великобританией, обязавшись начать вооруженную борьбу против Наполеона, однако, не получив поддержки на Венском конгрессе, в период Ста дней начал военные действия против Австрии и был разгромлен при Толентино (2–3 мая 1815 г.); после потери армии бежал из Неаполя (21 мая), попытался присоединиться к Наполеону, но тот отказался принять его, считая его предателем; 25 августа 1815 г. во главе небольшого отряда высадился на Корсике, где были сильны бонапартистские настроения, и больше месяца провел на этом острове, пользуясь поддержкой населения; 28 сентября 1815 г. с отрядом в 200 человек отправился в Неаполь, чтобы вернуть себе престол, но попал в шторм, высадился с горсткой людей в Калабрии, был арестован в городке Пиццо и 13 октября 1815 г. расстрелян там по решению военного суда, назначенного генералом Вито Нунцианте.

В 1855 г. в центре Неаполя, в квартале Кьяйя, на площади Пьяцца Санта Мария а Каппелла (ныне Piazza dei Martiri — площадь Мучеников), миланский архитектор Эррико Альвино (1809–1876), выполняя заказ генерала Алессандро Нунцианте, построил монументальный дворец, дошедший до наших дней и носящий название Палаццо Нунцианте; его и имеет здесь в виду Дюма.

… метнул парфянскую стрелу в военного министра, Филанджери… сына знаменитого публициста Гаэтано Филанджери. — О Гаэтано Филанджери см. примеч. к с. 36.

… Карло Филанджери и его брат приехали в Париж и явились к первому консулу Бонапарту, определившему их на бесплатное обучение в Пританей. — У Гаэтано Филанджери было два сына: Карло (1784–1867) и Роберто (1786–1856).

Пританей (Prytanée National Militaire) — французское военное училище, созданное в 1802 г. по решению первого консула и размещавшееся вначале в Сен-Сире, а затем, в 1808 г., переведенное в город Ла-Флеш на западе Франции, в помещения бывшего иезуитского коллежа.

… Карло сражался при Аустерлице… — Аустерлиц (нем. Austerlitz, соврем. Slavkov u Вгпа — Славков-у-Брна) — город на юго-востоке Чехии, в Моравии, на реке Литтава (нем. Littava, чеш. Litava), в 20 км к востоку от города Брюнна (соврем. Брно); близ него 2 декабря 1805 г. армия Наполеона нанесла сокрушительное поражение союзным войскам Австрии и России, следствием которого стал мирный договор, заключенный 26 декабря 1805 г. в Пресбурге (соврем. Братислава) между Францией и Австрией и предопределивший роспуск Священной Римской империи 6 августа 1806 г.

… был ранен в битве при Панаро… — Панаро — река на севере Италии, длиной 148 км, правый приток реки По.

3 апреля 1815 г., в ходе Австро-неаполитанской войны, длившейся всего два месяца (с 15 марта по 20 мая 1815 г.) и закончившейся в итоге поражением армии Мюрата, неаполитанские войска одержали победу в сражении при Панаро, в 6 км к юго-востоку от Модены, заставив австрийцев отступить за реку По. В тот же день Мюрат присвоил Карло Филанджери, раненному в этом сражении, чин генерал-лейтенанта.

139 … переходит в стан реакции, делая это из зависти к Пепе, посланному вместо него в Ломбардию. — Пепе, Гульельмо (1783–1855) — неаполитанский военачальник, уроженец калабрийского городка Скуиллаче, один из самых видных вождей итальянского карбонаризма; в 1815 г., в конце царствования Мюрата, получил чин генерал-лейтенанта и сохранил его после реставрации Бурбонов; в июле 1820 г. возглавил восстание против короля Фердинанда I, приведшее к установлению в Королевстве обеих Сицилий конституционного строя, а весной следующего года командовал одним из корпусов, сражавшихся против австрийских интервентов; после поражения революционных войск в битве при Риети (7 марта 1821 г.) бежал за границу и был заочно приговорен к смертной казни; в 1848 г. вернулся в Неаполь и получил под свое командование неаполитанский корпус, который был отправлен в Ломбардию на помощь сардинскому королю Карлу Альберту, объявившему 24 марта 1848 г. войну Австрии; отказался подчиниться приказу короля Фердинанда II, отозвавшего этот корпус с театра военных действий, и в 1849 г., во время осады Венеции австрийцами, командовал войсками осажденного города, а после его захвата удалился в Пьемонт; умер в Турине.

… После 15 мая 1848 года, дня торжества реакции в Париже, Вене и Неаполе, он открыто становится на ее сторону… — 15 мая 1848 г., через два с половиной месяца после Февральской революции, в Париже состоялась 150-тысячная манифестация, направленная против Учредительного собрания, которое начало работу 4 мая и большинство в котором составляли консервативные республиканцы; манифестация переросла в крупные беспорядки, сопровождавшиеся захватом Бурбонского дворца, где заседало Собрание, и Ратуши; однако вскоре национальная гвардия освободила правительственные здания и арестовала зачинщиков мятежа.

В этот же самый день, 15 мая 1848 г., неаполитанский король Фердинанд II произвел государственный переворот: он разогнал только что избранный парламент, отказавшийся присягать ему на верность, распустил национальную гвардию и объявил в Неаполе осадное положение.

День 15 мая 1848 г. в охваченной революцией Вене ознаменовался восстанием, которое было вызвано всеобщим недовольством предложенной правительством конституции и его попыткой распустить центральный комитет национальной гвардии.

… князь ди Кастельчикала, храбрый солдат, которому из-за раны, полученной при Ватерлоо, приходится носить на темени серебряную скуфью, — сын человека, исполнявшего в 1799 году обязанности инквизитора. — Ватерлоо — селение (ныне город) в Бельгии, в 16 км к югу от Брюсселя, на дороге в Шарлеруа, получивший мировую известность после того как 18 июня 1815 г. примерно в 5 км к югу от него, между населенными пунктами Монт-Сен-Жан и Бель-Альянс, состоялась битва, в ходе которой англо-голландская армия герцога Веллингтона и прусская армия фельдмаршала Блюхера разгромила французскую армию под командованием Наполеона, что привело к его вторичному отречению четыре дня спустя, и которая получила в истории название битвы при Ватерлоо, поскольку в этом селении находилась штаб-квартира Веллингтона. В битве при Ватерлоо князь ди Кастельчикала (см. примеч. к с. 28), будущий вице-король Сицилии, сражался под английскими знаменами, в чине лейтенанта 6-го драгунского полка.

Отцом вице-короля был Фабрицио Руффо ди Баньяра (1763–1832), князь ди Кастельчикала, неаполитанский дипломат и государственный деятель, посол в Лондоне (1790–1793) и Париже (1815–1832); в 1795–1798 гг. председатель государственного следственного совета (presidente della giunta Inquisitoria di Stato), предназначенного для раскрытия заговоров и надзора над политическими диссидентами, а с 1798 г. — государственный секретарь департамента верховной полиции (dipartimento di Grazia e Giustizia, Stato e Alta Polizia della città e regno).

… отличается на этом посту пресловутым указом о нечистотах, скопившихся перед театром Сан Карло. — Театр Сан Карло — оперный театр в Неаполе, открывшийся 4 ноября 1737 г., в царствование Карла III Бурбона (1716–1788), неаполитанского короля в 1734–1759 гг.; старейший оперный театр Европы, здание которого, находящееся на Виа Сан Карло, было построено по планам архитектора Джованни Антонио Медрано (1703–1760) и впоследствии много раз перестраивалось.

… позавчера Гарибальди ночевал в Реджо… — Реджо (Реджо ди Калабрия) — город в Калабрии, на восточном берегу Мессинского пролива, напротив Мессины; административный центр одноименной провинции.

140 … партия еще менее многочисленная — партия принца Наполеона… — Принц Наполеон — здесь: Люсьен Шарль Наполеон Мюрат (1803–1878), второй сын Иоахима Мюрата и Каролины Бонапарт, племянник Наполеона I; до 1848 г. жил в эмиграции, в Америке; вернувшись во Францию после Февральской революции 1848 года, был избран депутатом Учредительного собрания (1848–1849), а затем Законодательного (1840–1851); в 1849–1850 гг. посол в Турине; с 1852 г. сенатор Второй империи; с 1847 г., после смерти старшего брата, титулярный принц Неаполя, притязавший на трон Королевства обеих Сицилий, но не получивший в этом поддержки у Наполеона III.

… Она заставляет солдат маршировать взад-вперед между Мизенским мысом и Салерно… — Мизенский мыс, ограничивающий Неаполитанский залив с запада, находится в 18 км к юго-западу от исторического центра Неаполя.

Салерно — портовый город в 45 км к юго-востоку от Неаполя, на берегу Салернского залива; с кон. XI в. один из опорных пунктов норманнских завоевателей, вошедший затем в состав Неаполитанского королевства; в средние века важный центр ремесел и торговли, а также медицинской науки; ныне главный город одноименной провинции в области Кампания.

… поручает г-ну Миччо закупить револьверы в Марселе… — Миччо (Miccio) — неясно, о ком идет речь.

… Все взоры обращены в сторону Гарибальди, этого новоявленного колосса Родосского, который уже поставил одну ногу на Везувий, а другую — на Позиллипо и между ногами которого проходят все суда, следующие из Рима и Мессины. — Колосс Родосский — бронзовая статуя бога Солнца Гелиоса, сооруженная у входа в гавань острова Родос ок. 285 г. до н. э. скульптором Харетом из Линда; высота ее составляла 37 м, а каркас был сделан из железа и камня; эта статуя, причислявшаяся в древности к семи чудесам света, была разрушена землетрясением спустя полвека; согласно более поздним преданиям, между ног колосса могли проплывать корабли, входившие в гавань.

Везувий — действующий вулкан на Апеннинском полуострове, близ Неаполитанского залива, в 15 км к востоку от центра Неаполя; высота его 1 281 м.

Позиллипо — западное предместье Неаполя, вошедшее в городскую черту в 1925 г.; расположено в холмистой местности на берегу Неаполитанского залива, в 4 км от центра города.

… Жители Неаполя убеждены, что неделю назад он был в порту, на борту «Марии Аделаиды», что у него была встреча с послом Вилламариной… — «Мария Аделаида» («Maria Adelaide») — винтовой пирофрегат, построенный в 1859 г. в Генуе, на верфи Фоче; 11 марта 1860 г. вошел в состав сардинского военного флота, а спустя год — флота единого Итальянского королевства; в январе — феврале 1861 г. принимал участие в осаде Гаэты; с 1894 г. использовался как учебное судно, а в 1900 г. был продан и разобран.

Вилламарина, Сальваторе Раймондо Пес, маркиз ди (1808–1877) — итальянский дипломат и политик, пьемонтский посол во Флоренции (1848–1852), Париже (1853–1859) и Неаполе (1860–1861).

… Миссори погрузился на судно у мыса Фаро, пересек пролив, высадился на берег между селениями Шилла и Вилла Сан Джованни и тотчас же устремился в горы. — Шилла (Сцилла) — небольшой город на калабрийском побережье Тирренского моря, при входе в Мессинский пролив; относится к провинции Реджо ди Калабрия; расположен в 6 км к юго-востоку от мыса Фаро.

Вилла Сан Джованни — городок на восточном берегу Мессинского пролива, в Калабрии, в провинции Реджо ди Калабрия, напротив селения Паче, в 8 км к юго-западу от Шиллы.

141 … Весть об этой высадке принес королю военный министр Пьянелль… — Пьянелль, Джузеппе Сальваторе (1818–1892) — неаполитанский военачальник и государственный деятель, генерал-майор (1860); с 14 июля 1860 г. военный министр в кабинете Спинелли, затем дивизионный генерал армии Итальянского королевства, сенатор (1871).

… Франциск II немедленно вызвал к себе г-на Бренье… — Бренье де Ла Ренодьер, Александр Анатоль Франсуа Анри, барон (1807–1865) — французский дипломат, министр иностранных дел с 24 января по 10 апреля 1851 г.; с июня 1859 г. чрезвычайный и полномочный посол в Неаполе; сенатор (1861).

… Либорио Романо первым взял слово и заявил… — Романо, Ливорно (1794–1867) — итальянский политический деятель, уроженец городка Пату в Апулии, адвокат, принимавший участие в революции 1848 г., после ее подавления находившийся в тюремном заключении, а затем изгнанный из Неаполитанского королевства; в 1854 г. получил разрешение вернуться в Неаполь и в 1860 г., после введения конституции, по предложению графа д’Акуилы был назначен префектом полиции, а затем и министром внутренних дел (14 июля); занимая эту должность и поддерживая тайные сношения с Кавуром и Гарибальди, всячески способствовал окончательному распаду Королевства обеих Сицилий; после высадки Гарибальди в Калабрии посоветовал Франциску II покинуть Неаполь, чтобы избежать смуты и людских потерь, и в течение короткого времени возглавлял сформированное им временное правительство; в 1861–1867 гг. являлся депутатом Итальянского парламента, но никакой политической роли более не играл.

… Спинелли, председателю совета министров, было поручено безотлагательно довести до сведения короля это мнение. — Спинелли, Антонио ди Скалеа (1795–1884) — неаполитанский государственный деятель, с 25 июня по 7 сентября 1860 г. председатель правительства.

142 … Де Мартино и Гарофало присоединились к нему; Спинелли, Ландзилли и Пьянелль высказались против. — Де Мартино, Джакомо (1811–1879) — неаполитанский дипломат и государственный деятель, министр иностранных дел в кабинете Спинелли, затем депутат парламента Итальянского королевства (1865–1879).

Гарофало, Франческо Саверио, маркиз (1780–1866) — неаполитанский военный моряк и государственный деятель, вице-адмирал, военно-морской министр с 27 июня по 3 сентября 1860 г. Ландзилли, Томмазо Антонио (1801–1878) — неаполитанский юрист и государственный деятель, министр юстиции с 20 июля по 7 сентября 1860 г.; в 1863–1869 гг. председатель Кассационного суда Палермо, с 1864 г. сенатор Итальянского королевства.

… Генерал де Бенедектис, отец капитана инженерных войск, первым перешедшего на сторону Гарибальди, прислал из Джулиа Новы депешу, в которой говорилось, что, будучи извещен телеграммой из Бриндизи о том, что некий итальянский флот движется вдоль берегов Апулии и направляется к Абруццо, он изменил стратегическое положение вверенных ему войск, переместив их в Пескару… — Бенедиктис, дон Луиджи де (1793 —?) — неаполитанский военачальник, уроженец Фоджи, выпускник Нунциателлы, бригадный генерал, командующий войсками в Абруццо; в сентябре 1860 г. вместе со своими сыновьями перешел на сторону Пьемонта, за что был заочно приговорен бурбонским правительством к смертной казни; 27 июня 1861 г. в чине генерал-майора поступил на службу в армию единого Итальянского королевства.

Самым известным из его сыновей был военный инженер Бьяджо де Бенедиктис (1832–1920), капитан, ставший первым перебежчиком из неаполитанской армии, дослужившийся позднее до чина генерал-лейтенанта и занимавший пост директора военно-географического института в 1894–1897 гг.

Джулиа Нова (Джулианова) — городок в средней части Италии, в области Абруццо, в провинции Терамо, расположенный на берегу Адриатического моря.

Бриндизи — см. примеч. к с. 19.

Апулия — историческая и административная область на юго-востоке Италии, омываемая водами Адриатического и Ионического морей и образующая каблук «итальянского сапога»; главный город — Бари.

Абруццо — гористая область в средней части Италии, примерно в 100 км к востоку от Рима; административный центр — город Л’Акуила.

Пескара — приморский город в области Абруццо, административный одноименной провинции; расположен в 37 км к юго-востоку от Джулиановы.

… В другой пришедшей вчера депеше, помеченной Пальми и подписанной генералом Мелендесом, сообщалось, что фрегат под командованием Салазара, крейсировавший между Вилла Сан Джованни и Реджо, воспрепятствовал пятидесяти лодкам с вооруженными отрядами на борту отчалить от Фаро. — Пальми (Palmi; у Дюма ошибочно Palma) — приморский городок в Калабрии, в провинции Реджо ди Калабрия, на берегу залива Джоя, в 16 км к северо-востоку от Шиллы.

Мелендес, Никола (1797–1878) — неаполитанский артиллерийский офицер, бригадный генерал (1860); 16 мая 1861 г. отправлен в отставку.

Салазар, Винченцо (1798–1873) — неаполитанский морской офицер, капитан первого ранга, затем бригадный генерал; 9 июня 1861 г. отправлен в отставку.

143 … Третья депеша, от капитана торгового судна «Везувий», находящегося на службе у неаполитанского правительства… сообщала… — «Везувий» («Vesuvio») — почтово-пассажирский пароход, принадлежавший Пароходной компании Королевства обеих Сицилий и совершавший регулярные рейсы между Неаполем и Мессиной.

… генерал Бартоло Марра… был по приказу короля арестован и препровожден в крепость Сант’Эльмо… — Марра, Бартоло (1810 —?) — неаполитанский военачальник, бригадный генерал, уроженец Мессины; во время захвата Палермо гарибальдийцами командовал королевскими войсками, оборонявшими ворота Термини; в конце июля 1860 г. был поставлен командовать бригадой, размещенной в Реджо и призванной противодействовать высадке Гарибальди в Калабрии, но уже 2 августа вступил в открытый конфликт с министром обороны Пьянеллем, обвиняя его в предательстве, вследствие чего был вызван в Неаполь и по приказу министра заключен в замок Сант’Эльмо, где провел неделю; после освобождения ушел в отставку.

Сант’Эльмо (Castel Sant’Elmo) — средневековый замок в Неаполе, стоящий на холме в районе Вомеро; построен в 1329–1343 гг. и реконструирован в 1537–1546 гг.; в описываемое время служил тюрьмой.

… у ворот города, в квартале Гранили… — Гранили — квартал в восточной части Неаполя, где в 1779–1790 гг. было построено огромное зернохранилище (ит. Deposito granario, от grano — «зерно»), длиной 560 м и высотой 30 м, в 1846 г. превращенное в казарму, а в 1953 г. снесенное.

… все еще находятся в Ночере. — В Кампании, в провинции Салерно, есть два городка с таким названием: Ночера Суперьоре и расположенный в 3 км западнее Ночера Инферьоре.

… сформировались два избирательных комитета: один во дворце Калабритто, под председательством Пьетро Леопарди, другой на Вико делле Кампана а Толедо, под председательством знаменитого натуралиста Оронцо Косты. — Палаццо Калабритто — монументальное здание в центральной части Неаполя, на одноименной улице, которое начал строить ок. 1720 г. дон Винченцо Туттавилла (1692–1731), седьмой герцог ди Калабритто, и которое впоследствии перестраивали его наследники; в описываемое время в нем проводили собрания члены Комитета порядка (Comitato dell’Ordine), объединявшего представителей умеренно-либерального дворянства, которые выступали за безоговорочное присоединение Южной Италии к Пьемонту, в то время как их идеологические противники, представители Комитета содействия (Comitato dell’Azione), были согласны на присоединение лишь при выполнении определенных условий.

Пьетро Леопарди — имеется в виду Пьер Сильвестро Леопарди (1797–1870), итальянский патриот, журналист и политик, долгие годы находившийся в изгнании; по возвращении в Неаполь в 1860 г. занял пост председателя Комитета порядка; в 1861–1865 гг. являлся депутатом парламента Итальянского королевства, в 1865 г. был назначен сенатором.

Вико делле Кампана — небольшая улица в центральной части Неаполя, шедшая от Виа Толедо в восточном направлении, к замку Кастель Нуово; квартал, через который она проходила, испокон веков пользовался дурной славой; ныне на ее месте находится торговый пассаж Умберто I, построенный в 1887–1890 гг., в ходе реконструкции города.

Коста, Оронцо Габриеле (1787–1867) — неаполитанский врач, зоолог и политический деятель; в 1861–1865 гг. депутат парламента Итальянского королевства, член Королевской академии наук Италии.

XVI

144 … Два неаполитанских парохода, «Громоносный» и «Танкред», крейсируют в проливе… — «Громоносный» («Fulminante») — колесный пароход, построенный в Англии, на верфи Блэкуолла, в 1848 г.; планировался для пассажирских перевозок в индийском направлении и на этапе строительства носил название «Бомбей», однако в июле 1848 г. был куплен временным правительством Сицилии, пожелавшим переделать его во фрегат, и переименован в «Руджеро Сеттимо»; в 1851 г., после подавления Сицилийской революции, вошел в состав военно-морского флота Королевства обеих Сицилий и переименован в «Громоносный»; 17 ноября 1860 г. был включен в состав флота Сардинского королевства, а 17 марта 1861 г. — флота единого Итальянского королевства; в 1872 г. был отправлен на слом.

«Танкред» («Tancredi») — итальянский паровой фрегат, построенный в 1843 г. в Англии, на верфях Грейвзенда, и вплоть до 17 ноября 1860 г. входивший в состав военно-морского флота Королевства обеих Сицилий; 17 марта 1861 г был включен в состав флота единого Итальянского королевства, а в 1868 г. пущен на слом.

… новость достоверна и стала известна ему от французского консула, г-на Булара. — Булар-Пуквиль, Шарль Юг Матюрен (1812–1878) — французский дипломат, в 1849–1867 гг. консул (вначале вице-консул) в Мессине, а затем в Анконе (1868–1870).

145 … И как это судно называется? — «Вашингтон». — Осознавая необходимость наладить регулярное сообщение между Палермо и Генуей, диктаторское правительство Гарибальди летом 1860 г. приобрело в Марселе три старых парохода, которые составили ядро сицилийского флота и с разрешения Уильяма Паттерсона, в 1859–1861 гг. американского консула в Генуе, ходили под американским флагом: «Гельвецию» («Helvetia», деревянный пароход Императорской пароходной комании), переименованный в «Вашингтон» («Washington»); «Бельзюнс» («Belzunce», железный колесный пароход судовладельца Пикассо), переименованный в «Орегон», и «Амстердам» («Amsterdam», деревянный колесный пароход компании Фрассине), получивший новое название «Бенджамен Франклин» («Beniamino Franklin»).

… Светоний, рассказывая о Цезаре, говорит: «Никогда не предупреждал он ни о дне похода, ни о дне сражения… — Светоний — Гай Светоний Транквилл (ок. 70 — ок. 140), древнеримский писатель, автор сочинения «Жизнеописание двенадцати цезарей» («De vita XII Caesarum»), начинающегося с биографии Юлия Цезаря. Дюма дает здесь вольный пересказ раздела LXV биографического очерка «Божественный Юлий» Светония.

… Ну а теперь займемся «Мёрси». — «Мёрси» («Mersey») — винтовой пароход, построенный 1854 г. в Глазго в качестве транспортного судна для перевозки английских солдат в ходе Крымской войны и названный в честь небольшой реки, которая находится на северо-западе Англии, протекает через Ливерпуль и впадает в Ирландское море; в январе 1855 г. был приобретен Императорским пароходным обществом и использовался на средиземноморских линиях; в 1876 г. был отправлен на слом.

146 … дабы не пересекать со своим шеститысячным войском всю Калабрию, он высадится в Сапри или в Салерно. — Сапри — приморский городок в Кампании, в провинции Салерно, в 100 км к юго-востоку от города Салерно (см. примеч. к с. 140).

… чем ближе Гарибальди был к Чиленто или к Базиликате, тем ббльшим должен был быть его интерес в том, чтобы все полагали, будто он отбыл в Геную. — Чиленто — гористая область в Кампании, в южной части провинции Салерно, прилегающая к Тирренскому морю.

Базиликата — одна из южных областей Италии, расположенная у залива Таранто Ионического моря; главный город — Потенца; территория области носит преимущественно гористый и холмистый характер.

147… я должен был перед отъездом нанести два дружеских визита: один — в деревню Паче, навестив капитана Арену, некогда командовавшего небольшой сперонарой, на которой в 1835 году я совершил путешествие на Сицилию… — Паче — приморское селение в 6 км к северу от Мессины.

Арена, Джузеппе (?-?) — сицилийский моряк, ставший заглавным персонажем книги Дюма «Капитан Арена» (см. примеч. к с. 133).

… другой — в деревню Фаро, навестив моего старого друга Поля де Флотта… — Поль де Флотт (1817–1816) — французский военный моряк, уроженец Бретани, изобретатель, революционер и политик; в 1836–1840 гг. участник двух кругосветных путешествий; капитан-лейтенант (1846); участник Июньского восстания 1848 г. в Париже; с 10 марта 1850 г. депутат Законодательного собрания, вынужденный эмигрировать после государственного переворота 2 декабря 1851 г.; в 1860 г. принял участие в завоевательном походе Гарибальди и погиб в бою 22 августа.

150 … Неделю спустя он был смертельно ранен в бою у Солано… — Солано (Solano; у Дюма ошибочно Selano) — селение в Калабрии, расположенное между городом Баньяра Калабра и горами Аспромонте, в 7 км к востоку от Шиллы; состоит из двух частей: Солано Инферьоре, где установлен скромный памятник Полю де Флотту, и Солано Суперьоре.

151 … Поль Рене Гастон де Флотт, по материнской линии потомок адмирала Буленвилье, родился в 1817 году в Ландерно, учился в Ла-Флеше и Вандоме… — Буленвилье де Круа, Анри Луи де (1721–1797) — французский военный моряк, командир эскадры (1780), участник Американской войны за независимость, член ордена Цинцинната.

Его внучка, Жозефа Мария Луиза Сильвия де Буленвилье (1785–1853), ставшая в 1816 г. супругой кавалерийского полковника Франсуа Бонавантюра де Флотта (1786–1820), была матерью Поля де Флотта, родившегося в 1817 г.

Ландерно (Landerneau; у Дюма опечатка: Landernau) — городок на северо-западе Франции, в Бретани, в департаменте Финистер, в 20 км к северо-востоку от Бреста.

Ла-Флеш — город на западе Франции, в департаменте Сарта; известен Национальным военным училищем, основанным Наполеоном в 1808 г. и вплоть до 1982 г. носившим название Пританей (см. примеч. к с. 138).

Вандом — старинный город в центральной части Франции, в департаменте Луар-и-Шер, на реке Луар, левом притоке Сарты; столица исторической области Вандомуа.

… Одно из первых своих плаваний он в качестве мичмана проделал на борту фрегата «Венера», под командованием Дюпти-Туара отправленного в Тихий океан. — Дюпти-Туар, Абель Обер (1793–1864) — французский военный моряк, мореплаватель и исследователь; капитан второго ранга (1827), капитан первого ранга (1836), контр-адмирал (1841), вице-адмирал (1846); сыграл важную роль в подготовке Алжирской экспедиции 1830 г.; в 1836–1839 гг. совершил кругосветное плавание, командуя фрегатом «Венера»; в 1841 г. был назначен командующим морской дивизией в Океании, захватил Маркизские острова и в сентябре 1842 г. добился от Помаре IV (1813–1877), таитянской королевы с 1827 г., признания французского протектората над Таити, подняв тем самым французский флаг над островами Общества; в 1849–1851 гг. был депутатом Законодательного собрания; в 1858 г. вышел в отставку.

«Венера» — 52-пушечный французский фрегат, построенный в Лорьяне в 1820–1823 гг. и участвовавший в блокаде Кадиса в 1823 г. и в Алжирской экспедиции 1830 г.; в 1836–1839 гг. капитан Дюпти-Туар совершил на нем кругосветное путешествие (Вальпараисо — Кальяо — Гонолулу — Камчатка — Сан-Франциско — Маркизские острова — Таити — Австралия — остров Бурбон — остров Святой Елены), детально описанное в его десятитомном сочинении «Voyage autour du monde sur la frégate la Vénus, pendant les années 1836–1839»; в 1840–1841 гг. служил учебным судном в Тулоне, а в 1846 г. был списан.

… На обратном пути он повстречался с экспедицией капитана Дюмон д’Юрвиля, совершавшего кругосветное плавание… и проделал на борту корвета «Ретивый» долгий путь на родину. — Дюмон д’Юрвиль, Жюль Себастьян Сезар (1790–1842) — французский морской офицер, капитан первого ранга (1829), контр-адмирал (1840); мореплаватель и ученый, совершивший в 1822–1825, 1826–1829 и 1837–1840 гг. три кругосветных путешествия; исследователь Океании, берегов Новой Зеландии и Антарктиды; вместе с женой и сыном трагически погиб 8 мая 1842 г. во время крупнейшей железнодорожной катастрофы, произошедшей в Медоне, на линии Париж — Версаль.

«Ретивый» («La Zélée») — французский корвет, спущенный на воду в Тулоне в 1812 г. и находившийся в составе военно-морского флота до 1863 г.; участвовал в третьем кругосветном плавании Дюмон д’Юрвиля, которое описано им в книге «Voyage au Pôle Sud et dans l’Océanie sur les corvettes l’Astrolabe et la Zélée: pendant les années 1837–1838 — 1839–1840, sous le commandement de J.Dumont d’Urville».

… Поль де Флотт находился в Париже, когда разразилась революция 1848 года… — Имеется в виду Февральская революция во Франции, начавшаяся 22 февраля 1848 г., приведшая к падению Июльской монархии, отречению короля Луи Филиппа, который пытался уничтожить свободу печати, объявил войну оппозиционной прессе и фактически лишил граждан права на свободу собраний, и провозглашению 25 февраля Второй республики, которая просуществовала до 1852 г. и сменилась Второй империей (1852–1870).

… разразилось Июньское восстание, спровоцированное предложением Фаллу… — Имеется в виду вооруженное восстание в Париже 23–26 июня 1848 г., вызванное решением правительства Второй республики закрыть т. н. национальные мастерские, которые были созданы вскоре после Февральской революции и имели целью смягчить массовую безработицу в стране; восстание, в котором приняли участие около сорока тысяч рабочих и ремесленников, было жесточайшим образом подавлено правительственными войсками: несколько тысяч его участников были убиты, около четырех тысяч депортированы в Алжир.

Решение о закрытии национальных мастерских, принятое 21 июня, основывалось на докладе правительственной комиссии, которую возглавлял их ярый противник — граф Фредерик Альфред Пьер де Фаллу (1811–1886), французский историк, писатель и политик, член Французской академии (1856), член Палаты депутатов в 1846–1848 гг., депутат Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний; министр народного просвещения и культов с 20 декабря 1848 г. по 31 октября 1849 г.

… он вскоре без всякого суда оказался сосланным на остров Бель-Иль-ан-Мер. — Бель-Иль-ан-Мер (краткое название — Бель-Иль) — французский остров в Бискайском заливе Атлантического океана, у берегов Бретани, площадью 84 км^2; относится к департаменту Морбиан.

… Пока длились его депутатские полномочия, Поль де Флотт написал и опубликовал книгу «О суверенитете народа»… — Имеется в виду сочинение Поля де Флотта «Суверенитет народа: очерки о духе революции» («La souveraineté du peuple: essais sur l’esprit de la révolution»), изданное в Париже в 1851 г.

… События 2 декабря сделали его изгнанником. — В ночь на 2 декабря 1851 г. Луи Наполеон Бонапарт, племянник императора Наполеона I, за два года до этого, 10 декабря 1849 г., демократически избранный президентом Французской республики, совершил государственный переворот, распустив Национальное собрание и Государственный совет и установив авторитарный полицейский режим, а ровно год спустя, 2 декабря 1852 г., провозгласил себя императором под именем Наполеон III. Попытки протестовать против самовластного поступка президента привели к кровопролитным баррикадным боям, многочисленным арестам, массовым ссылкам на каторгу, в Кайенну, и повальной эмиграции.

… Подписано: Карно, Авен, Этьенн Араго, Ш. Бесле, Корбон, Делестр, Таксиль Делор, Ад. Геру, Гинар, Эд. Юэ, Фр. Юэ, Ф. Жоббе-Дюваль, Анри Мартен, Морнан, Т. Мутар, Леон Пле, Ришар. — Карно, Лазар Ипполит (1801–1888) — французский публицист, политик и государственный деятель, сенсимонист, активный участник Июльской революции; член Палаты депутатов (1839–1848); в 1848 г. министр народного просвещения во Временном правительстве (с 24 февраля по 5 июля), депутат Учредительного собрания (1848–1849), депутат Законодательного собрания (1849–1851), депутат Законодательного корпуса (в 1852 и в 1857–1869 гг.), член Национального собрания (1871–1876); отец Сади Карно (1837–1894), президента Франции в 1887–1894 гг.

Авен, Леонор Жозеф (1799–1868) — французский юрист, политик, журналист и административный деятель, член Палаты депутатов в 1831–1848 и 1863–1868 гг., в 1848 г. комиссар Временного правительства в департаменте Манш; директор газеты «Век» в годы Второй империи.

Араго, Этьенн (1802–1892) — французский драматург, политик, журналист и административный деятель; младший брат выдающегося ученого Франсуа Араго (1786–1853) и драматурга Жака Араго (1790–1854); автор водевилей, комедий и мелодрам, в 1829–1840 гг. директор театра Водевиль; участник Июльской революции 1830 года и Февральской революции 1848 года; в 1848 г. директор почтового департамента; в 1848–1849 гг. депутат Учредительного собрания; в 1849–1859 гг. эмигрант; после падения Второй империи мэр Парижа (с 4 сентября по 15 ноября 1870 г.). Весле, Шарль Виктор (1795–1878) — французский инженер, предприниматель и политик; друг экономиста Пьера Жозефа Прудона (1809–1865), на протяжении многих лет пытавшийся воплотить его идеи о союзе капитала и труда; член Палаты депутатов в 1831–1837 гг.; в 1848 г. комиссар Временного правительства в департаменте Морбиан; в 1848–1849 гг. депутат Учредительного собрания; в 1870 г. член Парижской коммуны.

Корбон, Клод Антим (1808–1891) — французский политик, журналист и скульптор; в 1848–1849 гг. депутат Учредительного собрания; в 1870–1871 гг. мэр XV-ro округа Парижа; в 1871–1876 гг. член Палаты депутатов; с 1876 г. пожизненный сенатор. Делестр, Жан Батист (1800–1871) — французский художник, историк искусства и администратор; в 1848 г. мэр XII-го округа Парижа.

Делор, Таксиль (1815–1877) — французский журналист, историк и политик; в 1849–1858 гг. главный редактор газеты «Шаривари», затем литературный критик в газете «Век»; депутат Национального собрания в 1871–1876 гг.; автор шеститомной «Истории Второй империи» (1869–1876).

Геру, Адольф Жорж (1810–1872) — французский журналист, литератор, дипломат и политик; приверженец сенсимонизма; в 1857–1859 гг. главный редактор газеты «Пресса»; основатель ежедневной политической газеты «Национальное мнение» (1859), быстро ставшей чрезвычайно влиятельной; депутат Законодательного корпуса в 1863–1869 гг.

Гинар, Жозеф (1799–1874) — французский политический деятель, карбонарий, горячий республиканец, участник баррикадных боев в дни Июльской революции; за участие в заговоре против Июльской монархии был приговорен к тюремному заключению, но в 1835 г. сумел бежать в Англию и вернулся во Францию лишь спустя тринадцать лет, в феврале 1848 г.; после Февральской революции был назначен заместителем мэра Парижа и стал депутатом Учредительного собрания (1848–1849).

Эд. Юэ — возможно, это Эдмон Шарль Юэ (1827–1906), французский инженер, начальник департамента строительных работ города Парижа, один из создателей парижского метро.

Фр. Юэ — возможно, это Франсуа Юэ (1814–1869), французский философ и университетский профессор, проповедовавший идеи христианского социализма; с 1850 г. жил и работал в Париже. Жоббе-Дюваль, Феликс Арман Мари (1821–1889) — французский художник и политик, приверженец фурьеризма, активный участник Февральской революции 1848 года; в 1870 г. заместитель мэра XV-ro округа Парижа.

Мартен, Анри (1810–1883) — французский историк, романист, журналист и политик; член Французской академии (1878); активный участник Июльской революции 1830 года; в 1870 и 1880–1883 гг. мэр XVI-ro округа Парижа, в 1871–1876 гг. депутат Национального собрания, с 1876 г. пожизненный сенатор; автор пятнадцатитомной «Истории Франции» (1833–1836) и крайне тенденциозного сочинения «Россия и Европа» (1866).

Морнан, Феликс (1815–1867) — французский писатель, журналист, переводчик и литературный критик; активный участник Февральской революции 1848 года, комиссар Временного правительства в ряде департаментов; с 1859 г. один из ведущих сотрудников газеты «Национальное мнение».

Т. Мутар — возможно, это Теодор Флорантен Мутар (1827–1901), французский горный инженер и математик.

Пле, Леон (1815–1879) — французский писатель и журналист, многолетний сотрудник газеты «Век».

Ришар, Жюль Франсуа (1810–1868) — французский юрист, журналист, писатель, политик и администратор; воинствующий католик; в 1848–1849 гг. депутат Учредительного собрания; в 1866–1868 гг. мэр городка Ла-Мот-Сент-Эре; автор романов, исторических и биографических сочинений.

XVII

154 … епископ Салерно, уроженец Марсалы, оказался земляком и соучеником фра Джованни. — Архиепископом Салерно в это время, с 1857 по 1872 г., был Антонио Саломоне (1803–1872), уроженец Авеллино (см. примеч. к с. 136), примас Королевства обеих Сицилий в 1857–1860 гг.; вскоре после прихода гарибальдийцев в Салерно ему пришлось бежать в Неаполь, а оттуда он был изгнан в Рим, где находился вплоть до 1866 г.

… надену красные чулки и встану во главе мятежников. — Красные чулки — элемент облачения католических прелатов.

… он целиком отбыл в Потенцу, где вспыхнуло восстание и было убито несколько жандармов. — Потенца — старинный город на юге Италии, в области Базиликата, административный центр одноименной провинции.

155… генерал Скотти не настолько легковерен. — Скотти, Дуглас Луиджи (1796–1880) — неаполитанский военачальник, генерал-майор (1859); 25 апреля 1861 г. был отправлен в отставку.

… он вывел из города весь гарнизон и двухкилометровой дугой, от дворца Интендантства до железной дороги, построил его в боевой порядок. — Имеется в виду Палаццо Сант’Агостино — дворец в центре Салерно, вблизи Триестской набережной; перестроенное в первой половине XIX в. здание старинного монастыря Сант’Агостино, служащее резиденцией центральной администрации провинции Салерно.

… Дом генерала Романо иллюминирован, как и все прочие… — Неясно, о ком здесь идет речь.

… я вынимаю из винной кладовой шампанское Фоллье-Луи и Грено… — Фоллье-Луи (F.H.Folliet-Louis;? -?) — владелец крупного винодельческого дома, производивший шампанские вина в селении Аи вблизи Реймса и поставлявший их во многие европейские страны, прежде всего в Германию.

Грено, Нарцисс (1810–1892) — французский предприниматель и благотворитель, производитель шампанских вин в Реймсе, совладелец торгового дома Поммери & Грено, созданного в 1856 г.

156 … Гарибальди и Медичи, то есть Цезарь и Лабиен, находятся в другом месте. — Лабиен — Тит Лабиен (ок. 99–45 до н. э.), древнеримский военачальник и политик, во время Галльской войны легат Юлия Цезаря и его ближайший помощник; народный трибун 63 г. до н. э., претор 59 г. до н. э., пропретор Цизальпинской Галлии в 51–49 гг. до н. э.; в самом начале гражданской войны 49–45 гг. до н. э., отказавшись переходить Рубикон вместе с Цезарем, покинул его войско и встал на сторону Помпея, затем сражался при Фарсале и погиб в битве при Мунде (17 марта 45 г. до н. э.).

… с десяти часов утра происходит сражение у мыса Капо делл’Арми, то есть вблизи Реджо. — Капо делл’Арми (древн. Левкопетра) — мыс на юго-западном побережье Калабрии, у южного входа в Мессинский пролив, в 17 км к югу от Реджо.

… Генерал Флорес пишет из Бари, что 18 августа жители Фоджи и сто двадцать конных драгун из местного гарнизона принялись кричать: «Да здравствует Виктор Эммануил!» — Генерал Флорес — здесь: Филиппо Флорес (1809–1867), неаполитанский военачальник, генерал-майор, в 1860 г. командующий войсками в Апулии; 17 марта 1861 г. отправлен в отставку.

Бари — крупный портовый город на юго-востоке Италии, на берегу Адриатического моря, столица Апулии; административный центр провинции (с 2015 г. метрополии) Бари.

Фоджа (Foggia; у Дюма опечатка: Proggia) — город на юго-востоке Италии, в Апулии; административный центр провинции Фоджа; находится в 115 км к северо-западу от Бари.

… Генерал Салазар, командующий морской станцией в Мессине, пишет… правительству, что к Гарибальди только что пришел пароход «Королева Англии», доставивший ему восемнадцать пушек и восемнадцать тысяч нарезных карабинов. — Генерал Салазар — имеется в виду Винченцо Салазар (см. примеч. к с. 142). «Королева Англии» («Queen of England») — торговое судно, приобретенное в Англии агентами Гарибальди и предназначавшееся для перевозки добровольцев и военного снаряжения.

… Был дан приказ отправить к нему фрегат «Бурбон»… — «Бурбон» («Borbone») — винтовой паровой фрегат неаполитанского военно-морского флота, построенный на верфях Кастелламмаре ди Стабия и торжественно спущенный на воду 18 января 1860 г. в присутствии членов королевской семьи; на другой день после бегства Франциска II из Неаполя перешел на сторону Сардинского королевства и, войдя в состав его военно-морского флота, был переименован в «Гарибальди»; затем участвовал в осаде Гаэты, а 17 марта 1861 г. вошел в состав военно-морского флота единого Итальянского королевства; в 1893 г. был превращен в плавучий госпиталь, а в 1899 г. разобран.

… на площади Потенцы собрался отряд жандармерии численностью около четырехсот человек, ведомый капитаном Кастаньей… — Кастанья, Сальваторе (? - 1861) — капитан неаполитанской жандармерии, отправленный 18 августа 1860 г. на подавление восстания в Потенце.

157 … В перестрелке были легко ранены три национальных гвардейца, в числе которых оказался и отважный Доменико Ассельта. — Ассельта, Доменико (Domenico Assetta; у Дюма ошибочно Dominico Alcesta; 1817–1873) — итальянский патриот и политический деятель, уроженец городка Лауренцана в провинции Потенца, богатый землевладелец, командир национальной гвардии Потенцы, ставший одним из организаторов восстания в этой провинции в августе 1860 г.; депутат парламента в 1867–1868 гг.

… Подписано: полковник Больдони, Манья на, адвокат. — Больдони, Камилло (1815–1898) — итальянский патриот, артиллерийский офицер, уроженец города Барлетта в области Апулия, выпускник Королевского военного училища Нунциателла; в 1848 г. оказался в числе офицеров неаполитанского экспедиционного корпуса генерала Гульельмо Пепе и в 1848–1849 гг. участвовал в обороне Венеции, после капитуляции которой десять лет провел в изгнании; в 1859 г. командовал одним из добровольческих полков, сражавшихся с австрийцами; 15 июля 1860 г., исполняя поручение Кавура, под вымышленным именем прибыл в Неаполь и в августе принял на себя командование всеми повстанческими силами в Базиликате; депутат парламента Итальянского королевства (1861–1865).

Адвокат Маньяна (Magnana) — никаких сведений об этом персонаже найти не удалось.

XVIII

159 … когда я покидал Салерно, на его рейд пришло французское судно «Прони». — «Прони» («Ргопу») — французский колесный корвет, построенный в Бресте в 1847 г.; в состав военно-морского флота вошел в 1849 г. и был назван в честь французского математика и инженера-гидравлика Гаспара Клера Франсуа Мари Риша (1755–1839), барона де Прони; 5 ноября 1861 г. потерпел крушение.

… Господин де Миссьесси, командующий этим судном, вышел из себя… — Миссьесси, Анри Гаэтан Лоранде Бюрг де (1818–1892) — французский военный моряк, капитан второго ранга (1854), командир «Прони» с 1 мая 1859 г. по 18 мая 1861 г.

… заявил доктору Вейландту… — Вейландт (Weylandt; у Дюма — Wielandt) — вероятно, имеется в виду Никола Вейландт (1802 — ок. 1870), французский врач-офтальмолог, уроженец департамента Мозель на северо-востоке Франции, бывший военный хирург, автор многих сочинений.

160 … Этими советниками были Фердинандо Тройя, Скорца, Розика и Карафа. — Тройя, Фердинандо (ок. 1786–1861) — неаполитанский юрист и государственный деятель, председатель совета министров с 19 января 1852 г. по 12 июня 1859 г., реакционер, верный сторонник династии Бурбонов.

Скорца (Scorza; у Дюма ошибочно Scousa) — Франческо Скорца (1806–1870), неаполитанский юрист и государственный деятель, директор министерства по делам духовенства и народного просвещения в 1852–1860 гг.

Розика (Rosica; в оригинале — Rossica) — имеется в виду Акилле Розика (1808–1865), неаполитанский юрист и государственный деятель, в 1857–1859 гг. интендант Базиликаты, затем министр внутренних дел в кабинете Карло Филанджери, с 8 июня 1859 г. по 16 марта 1860 г.

Карафа ди Траетто, Луиджи (1797–1871) — неаполитанский дипломат и государственный деятель, министр иностранных дел в 1852–1860 гг., верный исполнитель королевской воли.

161 … он решил обследовать калабрийское побережье от мыса Ватикано до Паолы. — Мыс Ватикано (Capo Vaticano) — мыс на западном побережье Калабрии, вблизи городка Рикади, омываемый водами Тирренского моря.

Паола — приморский город в Калабрии, в провинции Козенца; расположен в 85 км к северо-востоку от мыса Ватикано.

… генерал направился на Сардинию, в залив Аранчи… — Залив Аранчи (Golfo Aranci; у Дюма — Arancio) — глубокий залив на северо-восточном побережье Сардинии.

… Добровольцы, доставленные туда на борту парохода «Изер», взбунтовались… — «Изер» («Isère») — французский пакетбот, принадлежавший марсельской судоходной кампании Фрассине, летом 1860 г. зафрахтованный диктаторским правительством Сицилии для перевозки волонтеров из Генуи.

… он зашел в порт Кальяри… — Кальяри — древний портовый город на юге Сардинии, на берегу одноименного залива Тирренского моря, основанный финикийцами в VIII в. до н. э.; столица острова, административный центр области Сардиния.

… перейдя с «Вашингтона» на «Амазонку», он направился в Милаццо… — «Амазонка» («Amazon») — английский торговый пароход, летом 1860 г. зафрахтованный диктаторским правительством Сицилии у лондонского судового брокера Генри Бейка.

… Там он еще раз сменил судно, перейдя на «Черного дельфина»… — В разных источниках этот английский торговый пароход, летом 1860 г. зафрахтованный диктаторским правительством, называется по-разному: либо «Черный принц» («Black Prince»), либо «Черный дельфин» («Black Fish»).

… «Турин», пришедший из Генуи и доставивший в Палермо часть добровольцев Бертани, и «Франклин», забравший бойцов в Палермо, получили приказ обогнуть Сицилию, проследовав через Марсалу и Джирдженти и ждать в Таормине генерала, который должен был прибыть туда, проследовав через Чефалу, Фаро и Мессину. — «Турин» («Torino») — итальянский винтовой пароход, построенный в 1856 г. в Англии, на верфях города Блэкуолл на Темзе, для генуэзской компании «Трансатлантика»; зафрахтованный в июле 1860 г. сицилийским диктаторским правительством, вечером 19 августа, участвуя в высадке гарибальдийского десанта в Мелито, сел на мель, после чего был уничтожен огнем неаполитанских кораблей и затонул. «Франклин» — см. примеч. к с. 145.

Таормина (древн. Тавромений) — древний приморский город на восточном побережье Сицилии, в провинции Мессина, в 45 км к северо-востоку от Катании, основанный греческими колонистами.

Чефалу — портовый город на северном побережье Сицилии, в провинции Палермо, в 60 км к востоку от города Палермо.

162 … «Франклином» командовал Орригони, старый друг Гарибальди, его товарищ по изгнанию, а «Турином» — капитан Берлинджери. — Орригони — см. примеч. к с. 22.

Берлинджери — вероятно, имеется в виду Бернардо Берлинджери (? -?), впоследствии капитан-лейтенант итальянского военно-морского флота.

… Эти корабли должен был конвоировать сардинский пароход «Монцамбано». — «Монцамбано» («Monzambano»; у Дюма опечатка: «Mozambano») — итальянский паровой корвет, по заказу неаполитанского правительства построенный в английском городе Блэкуолл в 1841 г. и первоначально, под названием «Монджибелло», служивший торговым судном; в мае 1848 г. был приобретен сардинским правительством, переименован в «Монцамбано», в честь победы пьемонтской армии над австрийцами у ломбардского городка Монцамбано (9 апреля 1848 г.), и до 1861 г. состоял в военно-морском флоте Сардинского королевства; участвовал в Крымской войне; в 1861 г. вошел в состав военно-морского флота единого Итальянского королевства.

… исчез вблизи мыса Сан Вито. — Мыс Сан Вито — см. примеч. к с. 24.

… В лодке находился полковник Эберхардт, начальник экспедиции «Турина». — Эберхардт, Карл (1825–1906) — венгерский офицер, бывший школьный учитель, участник Венгерской революции 1848–1849 гг.; в ходе Крымской войны майор турецкой армии; с августа 1860 г. полковник армии Гарибальди, участвовавший в завоевании Неаполитанского королевства; с 1862 г. полковник регулярной армии Итальянского королевства; в 1871 г. вышел в отставку и вернулся в Венгрию.

… Полковник предложил Орригони произвести высадку в Ното, а не в Таормине… — Ното — вероятно, имеется в виду Лидо ди Ното, селение на восточном берегу Сицилии, в 30 км к юго-востоку от Сиракузы, приморская часть городка Ното.

… все побережье от Скалетты до Таормины стерегут крейсирующие неаполитанские корабли. — Скалетта (с 1988 г. Скалетта Дзанклея) — приморский городок на восточном берегу Сицилии, в 28 км к северо-востоку от Таормины, напротив Реджо.

163 … Корабли покинули Таормину… и взяли курс на Мелито, небольшой городок, расположенный между мысом Капо делл’Арми и мысом Капо ди Спартивенто на южной оконечности Калабрии. — Мелито (Мелито ди Порто Сальво) — город на юге Калабрии, на берегу Ионического моря, в провинции Реджо ди Калабрия, в 28 км к юго-востоку от города Реджо ди Калабрия; в историю вошел как место высадки гарибальдийской армии на берег Калабрии в ночь с 19 на 20 августа 1860 г. Спустя два года, 25 августа 1862 г., Гарибальди с двухтысячным отрядом своих сторонников во второй раз высадился в Мелито, намереваясь двинуться в поход на Рим, но 29 августа был остановлен правительственными войсками в горах Аспромонте, вблизи селения Санто Стефано, тяжело ранен в ногу и взят в плен.

Мыс Капо делл’Арми — см. примеч. к с. 156.

Капо ди Спартивенто — мыс на юго-восточной оконечности Калабрии, в 25 км к востоку от Мелито.

164 … он оказался между двумя неаполитанскими крейсерами, «Громоносным» и «Орлом». — «Громоносный» — см. примеч. к с. 144.

«Орел» («Aquila») — итальянский колесный пароход, спущенный на воду в Англии в 1841 г.; первоначально принадлежал судовладельцу Виченцо Флорио (1799–1869), назывался «Палермо» и служил коммерческим судном; в первой половине 1848 г. был куплен революционным правительством Сицилии, в августе того же года был захвачен бурбонцами и вошел в состав военно-морского флота Королевства обеих Сицилий, в 1854 г. подвергся модернизации, был переименован в «Орел» и служил вестовым судном; после падения Бурбонов вошел в состав флота Сардинского королевства, а в марте 1861 г. — флота единого Итальянского королевства; в 1875 г. был пущен на слом.

165 … два продиктатора, Миньонья и Альбини, подписывают постановления, необходимые для организации сопротивления. — Миньонья, Николо Катальдо (1808–1870) — итальянский патриот, уроженец города Таранто в Апулии, участник экспедиции Тысячи, являвшийся ее казначеем; в августе 1860 г., накануне высадки пятитысячного отряда гарибальдийцев в Калабрии (19 августа), был отправлен Гарибальди в Базиликату с целью поднять там восстание, возглавил учрежденное в Потенце 17 августа революционное временное правительство, провозгласившее независимость Базиликаты от Бурбонов, и успешно руководил боевыми действиями повстанцев против неаполитанской армии.

Альбини, Джачинто (1821–1884) — итальянский патриот и политический деятель, уроженец Неаполя; один из главных организаторов антибурбонского восстания в Базиликате в августе 1860 г., назначенный Гарибальди продиктатором этой области; депутат парламента Итальянского королевства в 1861–1864 гг.; в 1876–1878 гг. мэр городка Монтемурро в провинции Потенца.

166 … у дона Пеппино своих пушек не было… — Так неаполитанские простолюдины называли Гарибальди.

167 … Вышла газета под названием «Гарибальди». — Точных сведений об этой газете, выходившей в Неаполе с 20 июля 1860 г., найти не удалось.

… один из Козенцы, другой из Палермо. — Козенца (древн. Консенция) — старинный город в Калабрии, административный центр одноименной провинции.

168 … судья Наварра вынес ему приговор… — Наварра, Доменико Антонио (? - 1852) — неаполитанский судья, председатель Верховного уголовного суда, послушный исполнитель королевской воли, прославившийся своими жестокими приговорами.

… из Калабрии вернулся генерал Виаль… — Генерал Виаль — здесь: Джованни Баттиста Виаль де Матон, барон ди Сан Розалия (?-?), неаполитанский военачальник, генерал-майор (с 19 апреля 1860 г.), командующий войсками в Калабрии; его отцом был неаполитанский генерал-лейтенант Пьетро Карло Мария Виаль де Матон (1777–1863), уроженец Ниццы.

… Генерал Галлотти капитулировал… — Галлотти, Карло (ок. 1789 —?) — неаполитанский военачальник, бригадный генерал, начальник гарнизона Реджо, капитулировавший 21 августа 1860 г. … близ Козенцы, куда мы только что отправили патриота Мошаро, пожертвовавшего в пользу объединения Италии свое состояние, формируется крупный лагерь повстанцев. — Мошаро (Mosciaro; во французском оригинале ошибочно Masciero) — Джованни Мошаро (?-?), итальянский патриот и политический деятель, депутат Итальянского парламента в 1861–1867 гг.

… В округе Кастро Виллары разоружили жандармерию… — Кастро Виллари (Кастровиллари) — городок в Калабрии, в 60 км к северу от Козенцы.

… самым значительным событием является новое письмо графа Сиракузского… — Это письмо, датированное 24 августа 1860 г., уже 1 сентября было опубликовано во французском переводе в парижской газете «Пресса».

169 … гражданская война… приведет династию к той окончательной гибели, какую козни порочных советников уже давно уготовили потомству Карла III Бурбона. — Карл III — имеется в виду Карл Бурбон (1716–1788), сын испанского короля Филиппа V (1683–1746; правил в 1700–1724 и 1724–1746 гг.) и его второй жены (с 1714 г.) Елизаветы Фарнезе (1692–1766), в 1731–1735 гг. герцог Пармы и Пьяченцы (под именем Карл I), в 1734–1759 гг. король Неаполя и Сицилии (под именами соответственно Карл VII и Карл V), а в 1759–1788 гг. король Испании (под именем Карл III).

… Последуйте благородному примеру Пармы, нашей царственной родственницы, которая в тот момент, когда там разразилась гражданская война, освободила своих подданных от принесенной ими клятвы верности… — В июне 1859 г., в ходе Второй войны за независимость Италии, в Пармском герцогстве, где в то время правила пармская ветвь Бурбонов, произошла революция: 9 июня регентша Луиза Мария Тереза Бурбон-Французская (1819–1864), внучка французского короля Карла X, племянница неаполитанского короля Фердинанда II, вдова пармского герцога Карла III (1823–1854; герцог с 1849 г.), правившая от имени своего малолетнего сына, герцога Роберта I (1848–1907), покинула престол, после чего временное правительство провозгласило присоединение Пармы к Пьемонту.

170 … Кава, 25 августа 1860 года. — Кава — имеется в виду Кавадеи Тиррени, городок в 7 км к северо-западу от Салерно; расположен в долине, замкнутой двумя горными цепями (итальянское слово «cava» означает «яма», «пещера»).

… все это не помешало двум десяткам молодых людей отправиться в Валло ди Диано. — Валло ди Диано (Вальдиано) — плодородная долина на юге Кампании, на границе с Базиликатой, в 75 км к юго-востоку от Салерно.

… Электрический телеграф в Сале вышел из строя. — Сала (Сала Консилина) — городок в области Кампания, в 80 км к юго-востоку от города Салерно, у восточного края долины Валло ди Диано.

XIX

172… ко мне явился славный малый по имени Муратори, которого я знавал во Франции. — Муратори, Кристофоро (ок. 1816–1881) — итальянский патриот, участник Сицилийской революции 1848–1849 гг., после падения которой четыре с половиной года находился в тюремном заключении; эмигрант, значительную часть своей жизни проживший во Франции и в Англии и умерший в Париже; химик, разработавший ряд новых технологий и внедривший их в производство, изобретатель и успешный финансист; накануне краха неаполитанских Бурбонов находился в Неаполе и выступал в роли доверенного лица Либорио Романо, что доставило ему сомнительную славу секретного агента.

… Он пришел от имени Либорио Романо, с которым я состоял в переписке по поводу оружия, с моей подачи захваченного у графа ди Трани. — Граф ди Трани — Луиджи Мария Бурбон-Сицилийский (1838–1886), принц неаполитанского королевского дома, сводный брат короля Франциска II, сын Фердинанда II и его второй жены Марии Терезы Австрийской, наследник престола.

173 … важнейшими из них стали действия принца Луиджи, направленные на восстановление старых порядков, и нападение на неаполитанский фрегат в Кастелламмаре. — Принц Луиджи — имеется в виду Луиджи Бурбон-Сицилийский (см. примем, к с. 137), граф д’Акуила.

Кастелламмаре (с 1912 г. Кастелламмаре ди Стабия) — портовый город на берегу Неаполитанского залива, в 25 км к юго-востоку от Неаполя; крупный судостроительный центр; расположен на месте древнего города Стабия, разрушенного извержением Везувия вместе с Геркуланумом и Помпеями в 79 г.

Здесь речь идет о предпринятой 12 августа 1860 г. попытке гарибальдийцев захватить неаполитанский фрегат «Монарх», которая закончилась провалом; Дюма подробно рассказывает о ней в книге «Одиссея 1860 года» (глава XLCII).

… Был назначен комендант крепости, которым стал генерал-майор Вилья. — Вилья, Микеланджело (1817–1878) — неаполитанский военачальник, генерал-майор, начальник гарнизона Неаполя в августе 1860 г.

… Заправилами этой реакции… были королева-мать, благодаря влиянию Либорио Романо уже отстраненная от двора и сосланная в Гаэту, а также братья короля и его дяди — граф ди Трапани, граф д’Акуила и принцы Карло и Луиджи. — Гаэта (древн. Кайета) — портовый город в Италии, на берегу одноименного залива Тирренского моря, в 70 км к северо-западу от Неаполя.

Граф ди Трапани — Франческо Бурбон-Сицилийский (1827–1892), граф ди Трапани, принц неаполитанского королевского дома, сын короля Франциска I, родной брат графа д’Акуилы (см. примеч. к с. 137), дядя короля Франциска II, бригадный генерал (1850), генерал-лейтенант (8 октября 1860 г.); умер в эмиграции, в Париже.

Принц Карло — неясно, кто здесь имеется в виду. Принц Карло Фердинандо (1811–1862), дядя короля Франциска II, женившийся в 1836 г. на простолюдинке Пенелопе Смит (1815–1882) и отвергнутый королевской семьей, был вынужден всю оставшуюся жизнь провести в изгнании, вне Неаполя.

Принц Луиджи — вероятно, подразумевается граф ди Трани (см. примеч. к с. 172).

175 … Карбонелли и Миньонья, два сподвижника Гарибальди, были отправлены им устраивать революцию в Базиликате… — Карбонелли ди Летино, Винченцо (1822–1901) — итальянский патриот и политический деятель, уроженец Секондильяно, северного предместья Неаполя; участник революции 1848 г. в Неаполе; в мае 1860 г. участвовал в высадке гарибальдийцев в Марсале; в период с августа по сентябрь 1860 г. стоял во главе повстанческих сил, действовавших в районах Авеллино и Беневенто; в 1865–1880 гг. являлся депутатом парламента Итальянского королевства. Миньонья — см. примеч. к с. 165.

… снабдил револьвером, доставшимся мне от г-жи Ристори… — Ристори, Аделаида (1822–1906) — знаменитая итальянская трагедийная актриса, известная своими патриотическими настроениями; с 1847 г. супруга Джулиано Капраники, маркиза дель Грилло (1824–1891); много гастролировала по Европе, выступая на лучших сценах Парижа, Берлина, Лондона и Вены; Дюма был большим поклонником ее артистического дарования.

… револьвер, который Эмиль де Жирарден подарил Александру Дюма Первому. — Жирарден, Эмиль де (1802–1884) — французский журналист, публицист, писатель и политический деятель, отличавшийся крайней беспринципностью в политике; основатель, владелец и редактор ряда прибыльных периодических газет, в том числе основанной им в 1836 г. ежедневной газеты «Пресса» («La Presse»), издание которой произвело революцию во французской журналистике; член Палаты депутатов в 1834–1839 и 1842–1848 гг., депутат Законодательного собрания в 1850–1851 гг., член Палаты депутатов в 1877–1881 гг.

… при помощи Коццолонго, моего секретаря. — Коццолонго, Джованни (?-?) — член неаполитанской преступной организации Каморра, бывший гостиничный лакей, секретарь дона Либорио Романо, назначенный полицейским комиссаром второго ранга 31 августа 1860 г.

176… я поднялся на борт «Ганнибала» и осведомился об адмирале Манди. — «Ганнибал» («Hannibal») — британский 91-пушечный линейный корабль второго ранга, построенный на верфях Дептфорда и спущенный на воду в январе 1854 г.; участвовал в Крымской войне; в 1874 г. был превращен в блокшив, а в 1904 г. продан на слом.

О ночном визите Дюма на борт «Ганнибала» адмирал Манди (см. примеч. к с. 71) упоминает в главе XVHI своих мемуаров.

… пока он отсутствовал, меня принимал капитан корабля. — Командиром «Ганнибала» был в это время капитан Мэттью Коннолли (1816–1901).

177 … Он появился на свет в одной из деревень области Teppa д’Отранто в 1798 году, то есть в том самом славном и роковом году, на который пришлись рождение революции в Неаполе и провозглашение Партенопейской республики… — Teppa д’Отранто — историкогеографический район на юге Италии, с центром в городе Отранто, расположенном на тыльной стороне «каблука Итальянского сапога»; соответствует нынешней провинции Лечче.

Либорио Романо родился 27 октября 1794 г. в деревне Пату, находящейся в Teppa д’Отранто, в 35 км к югу от Отранто.

Партенопейская республика (от древнего названия Неаполя — Партенопея) — государственное образование, провозглашенное 21 января 1799 г. республиканцами Неаполя, который накануне был оккупирован французской армией генерала Жана Этьенна Шампионне (1762–1800) и откуда еще за месяц до того бежали король Фердинанд IV, его семья и его двор, и просуществовавшее всего пять месяцев, до 22 июня 1799 г., когда, после того как почти все французские войска были вынуждены покинуть Неаполь, он был захвачен роялистской добровольческой армией кардинала Фабрицио Руффо (1744–1827); в ходе чудовищных репрессий, начавшихся после возвращения Фердинанда IV в Неаполь и восстановления монархической власти, девяносто девять республиканцев были казнены, около пятисот подверглись тюремному заключению и несколько сотен были депортированы.

… первые крики младенца смешались с последними вздохами таких людей, как Караччоло, Этторе Карафа, Пагано и Мантоне. — Караччоло, Этторе Карафа и Пагано — см. примеч. к с. 86.

Мантоне (Manthoné; у Дюма ошибочно Mentone) — Габриэле Мантоне (1764–1799), неаполитанский артиллерийский офицер, видный деятель Партенопейской республики, член Временного правительства, с 18 апреля 1799 г. военный и морской министр; был казнен 24 сентября 1799 г.

… Литературу и философию он изучал в Лечче, под началом Франческо Бернардино Чикалы, известного литератора, имя которого упомянуто Синьорелли в его «Истории неаполитанской культуры». — Лечче — город на юго-востоке Италии, в Апулии, административный центр одноименной провинции.

Чикала, Франческо Бернардино (Cicala, у Дюма ошибочно Carcala; 1765–1815) — итальянский драматург и поэт, уроженец Лечче, автор трагедий; в 1799 г. примкнул к Партенопейской республике и после ее подавления подвергся тюремному заключению и изгнанию; на родину вернулся лишь после воцарения Жозефа Бонапарта на неаполитанском троне (1806).

Наполи-Синьорелли, Пьетро (1731–1815) — неаполитанский писатель, драматург, историк культуры и педагог; деятель Партенопейской республики, в 1799–1806 гг. находившийся в изгнании; автор множества сочинений, в том числе многотомной «Истории культуры Обеих Сицилий» («Vicende della Cultura nelle Due Sicilie»; 1810–1811), которая и имеется здесь в виду.

… Наставниками Либорио Романо в изучении права были неаполитанские юристы Сарно, Джерарди и Джунти… — Аббат Доменико Сарно; Франческо Джерарди, один из основателей неаполитанской палаты адвокатов, и некто Джунти — преподаватели Неаполитанского университета, у которых учился Либорио Романо.

… в 1819 году, успешно сдав выпускные экзамены, он установил тесные отношения с ректором Неаполитанского университета, Феличе Паррилли… — Паррилли, Феличе, барон (1767–1827) — неаполитанский юрист, ректор Неаполитанского университета.

178 … первого из них заключили в тюрьму Санта Мария Аппаренте… — Санта Мария Аппаренте — неаполитанская тюрьма, предназначавшаяся исключительно для политических заключенных; находилась в центре города, вблизи замка Сант’Эльмо.

… в темных закоулках тогдашней политики разыгралась драма, похожая на трагическую историю Этеокла и Полиника. — Этеокл и Полиник — в древнегреческой мифологии родные братья, сыновья царя Эдипа и его матери Иокасты, фиванской царицы. Когда им стало ясно, что они сыновья собственной бабки, братья потеряли всякое уважение к отцу и начали издеваться над ним. За это Эдип проклял их, предсказав, что они будут с оружием в руках делить наследство, пока не убьют друг друга. И тогда братья договорились править Фивами поочередно, по году каждый, но Этеокл отказался передать трон Полинику и изгнал его. Тот вернулся с войском, и в единоборстве у стен осажденного Полиником и защищаемого Этеоклом родного города оба брата погибли.

… Орацио Мацца, вначале заместитель интенданта, затем интендант и в конечном счете начальник полиции, учинил донос на своего собственного брата, Джеремию Маццу… — Мацца, Орацио (Mazza, у Дюма опечатка: Marsa;? -?) — неаполитанский административный и государственный деятель, интендант провинции Верхняя Калабрия, затем министр полиции (с 4 ноября 1852 г. по 14 сентября 1855 г.).

Мацца, Джеремия (? — 1840) — неаполитанский журналист, подвергшийся политическим преследованиям.

… полиция, которую возглавлял тогда Пеккенеда, не могла долее позволять честному и независимому профессору свободно заниматься адвокатской практикой. — Гаэтано Пеккенеда (Peccheneda; у Дюма ошибочно Pecchenida; 1779–1852) — префект неаполитанской полиции в 1849–1851 гг., установивший в столице чудовищный полицейский террор; бывший якобинец и карбонарий.

… его товарищами по заключению оказались в этот раз Шалойя и Вакка, ставшие его коллегами по изысканиям в области экономики… — Шалойя, Антонио (1817–1877) — итальянский юрист, экономист, политик и государственный деятель; уроженец одного из предместий Неаполя; с 3 апреля по 15 мая 1848 г. министр сельского хозяйства и торговли в конституционном правительстве Неаполитанского королевства, подвергшийся после начала репрессий 1849 г. аресту, а затем изгнанию; до 1860 г. находился в Пьемонте; после захвата Неаполя занял пост министра финансов в диктаторском правительстве; депутат парламента Итальянского королевства в 1861–1865 гг., сенатор; министр финансов Итальянского королевства в 1865–1867 гг., министр народного просвещения в 1872–1874 гг.

Вакка, Джузеппе (1810–1878) — итальянский юрист, политик и государственный деятель; в 1848 г. заместитель министра внутренних дел в конституционном правительстве Неаполитанского королевства; после отмены конституции был арестован, а в 1850 г. приговорен к изгнанию; депутат парламента Итальянского королевства в 1861–1865 гг., сенатор, министр юстиции Итальянского королевства в 1864–1865 гг.

179 … там он написал небольшое сочинение о призвании четырех классических поэтов Италии. — Имеется в виду литературное эссе Либорио Романо «Della civile missione dei quattro poeti classici Italiani» (1850).

… изучая в Монпелье естественные науки, обогатил свой ум и поднялся на уровень мировой культуры… — Монпелье — город на юге Франции, в исторической провинции Лангедок; административный центр департамента Эро; известен университетом, одним из старейших во Франции, основанным в 1289 г. (входящий в него факультет естественных наук был созддн в 1838 г.).

… такие знаменитости, как Гизо, Ламенне, Огюстен Тьерри, сделались его друзьями… — Гизо, Франсуа (1787–1874) — французский историк, политик, дипломат и государственный деятель; в период Июльской монархии неоднократно занимал министерские посты: министр внутренних дел (1830), министр просвещения (трижды) в 1832–1837 гг., министр иностранных дел в 1840–1848 гг.; с февраля по октябрь 1840 г. посол в Лондоне; 18 сентября 1847 г. возглавил кабинет министров и после свержения его Февральской революцией 1848 года в большой политике не участвовал; оставил богатое и чрезвычайно разнообразное научное, научно-педагогическое, мемуарное и публицистическое наследие; был видным деятелем протестантской церкви во Франции.

Ламенне, Фелисите Робер де (1782–1854) — французский священник, философ, публицист и политический деятель, один из основоположников христианского социализма; член Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний.

Тьерри, Жак Никола Огюстен (1795–1856) — французский историк, один из основателей романтического направления во французской историографии; автор многих трудов, в том числе «Истории завоевания Англии нормандцами» (1825) и «Писем по истории Франции» (1827).

… разорвали в клочки архивы Айоссы, Кампаньи, Маддалони и Морбилло… — Джузеппе Кампанья (Campagna; у Дюма здесь ошибочно Сатрапа), Джузеппе Маддалони и Луиджи Морбилло (Morbillo; у Дюма ошибочно Marbilla) — полицейские комиссары, подручные Айоссы (см. примеч. к с. 138), официально уволенные 5 октября 1860 г.

181… Гражданин Джузеппе Де Марко. — Джузеппе де Марко (1821–1882) — итальянский патриот, уроженец селения Паупизи в области Кампания; в августе 1860 г. командир крупного отряда добровольцев («Cacciatori Irpini»), член временного правительства Беневенто.

… Мы ни слова не говорим о его бабке и прабабке, Мессалине и Сафо, дабы не вгонять в краску наших жен и дочерей. — Бабка Франциска II — Мария Изабелла Испанская (1789–1848), младшая дочь испанского короля Карла IV (1748–1819; правил в 1788–1808 гг.) и его жены с 1765 г. Марии Луизы Бурбон-Пармской (1751–1819); с 1802 г. вторая жена неаполитанского короля Франциска I, своего двоюродного брата, родившая от него двенадцать детей; овдовев в сорок один год, имела несколько любовников, а в 1839 г., с разрешения сына, короля Фердинанда II, вступила в морганатический брак с графом Франческо дель Бальзо (1805–1882), который был моложе ее на шестнадцать лет.

Прабабка Франциска II — Мария Каролина Габсбургская (1752–1814), дочь австрийской императрицы Марии Терезии и сестра французской королевы Марии Антуанетты; с 1768 г. жена короля Фердинанда IV, родившая восемнадцать детей, многие из которых умерли в младенчестве, и при этом слывшая лесбиянкой; отличалась неукротимой ненавистью к Французской республике и передовым идеям; была вдохновительницей антифранцузской политики своего королевства и расправы с неаполитанскими республиканцами.

Мессалина Валерия (ок. 20–48) — дочь Марка Валерия Мессалы Барбата (12 до н. э. — 20 н. э.) и Домиции Лепиды Младшей (ок. 10 до н. э. — 54 н. э.), с 39 г. н. э. третья жена императора Клавдия (10 до н. э. — 54 н. э.; правил с 41 г. н. э.), мать двух его детей; снискала репутацию необузданно распутной, властной, коварной и жестокой женщины; была казнена с согласия Клавдия за участие в заговоре против него.

Сафо (ок. 640 — ок. 570 до н. э.) — древнегреческая поэтесса с острова Лесбос, с именем которой связывают женскую однополую любовь; стояла во главе содружества девушек из знатных семей и воспевала красоту и любовь своих подруг.

182 … Кутрофьяно назначили начальником гарнизона, а Искителлу — командующим национальной гвардией. — Кутрофьяно — Раффаэле д’Арагон (1802–1868), герцог ди Кутрофьяно, неаполитанский военачальник, генерал-майор, один из немногих высших офицеров, до конца остававшихся верным королю Франциску II; 1 сентября 1860 г. сменил генерала Вилью в должности начальника гарнизона Неаполя.

Искителла — Франческо Пинто и Мендоса (1788–1875), князь д’Искителла, неаполитанский военачальник и государственный деятель; адъютант Мюрата, участвовавший в 1812 г. в Русском походе; генерал-майор (1815), до 1848 г. остававшийся не у дел; военный и морской министр в 1848–1855 гг., занимавшийся реорганизацией армии и флота; генерал-лейтенант (1855); с 12 июля по 6 сентября 1860 г. командующий национальной гвардией Неаполя, тщетно противившийся решению Франциска II покинуть столицу; автор мемуаров, опубликованных в 1864 г.

… В этом заговоре участвовал апостольский нунций, имея в качестве своих главных пособников епископа Гаэты и епископа Нолы. — В 1858–1860 гг. апостольским нунцием (то есть папским послом) в Неаполе был католический прелат Пьетро Джанелли (1807–1881), будущий кардинал (1875).

Епископом Гаэты в 1854–1876 гг. был Филиппо Каммарота (1809–1876).

Епископом Нолы в 1855–1890 гг. был Джузеппе Формизано (1811–1890).

183 … ну а когда вера будет разрушена, установить на ее обломках республиканское правление под жестокой диктатурой некоего Мадзини… — Мадзини, Джузеппе (1808–1872) — итальянский политический деятель, патриот, писатель, журналист и философ; пылкий республиканец, создавший в 1831 г. революционную подпольную организацию «Молодая Италия» и сыгравший важную роль в деле объединения Италии.

… Сын досточтимой Марии Кристины готов проявить трусость, оставив нас во власти своего врага?! — Мария Кристина — Мария Кристина Савойская (1812–1836), младшая дочь сардинского короля Виктора Эммануила I (1759–1824; правил в 1802–1821 гг.) и его жены с 1789 г. Марии Терезы Австрийской (1773–1832); с 1832 г. первая супруга неаполитанского короля Фердинанда II, мать короля Франциска II, умершая через несколько дней после его рождения; прославилась в Неаполе своими благочестием и милосердием; в 2013 г. была причислена к лику блаженных Римско-католической церкви.

XX

185 … Орригони последовал за генералом в Монтевидео… — Монтевидео — см. примеч. к с. 8.

… он сопровождал его в дни горестного отступления, в ходе которого умерла Анита. — Анита — см. примеч. к с. 7.

… он вновь присоединился к нему в Танжере… — Танжер — портовый город в Северо-Западной Африке, на берегу Гибралтарского пролива, в составе Марокко; основан в IV в. до н. э.

Гарибальди жил в Танжере, где он нашел приют в доме своего друга, сардинского консула Джованни Баттисты Карпенетти (? -?), с октября 1849 г. по июнь 1850 г.

… из Мексиканского залива — в Лиму. — Лима — город на тихоокеанском побережье Южной Америки, основанный испанскими колонистами в 1535 г.; столица республики Перу.

Гарибальди посетил Лиму в октябре 1851 г. и жил там в доме семьи Малагрида.

… Гарибальди был в Никотере. — Никотера — городок в Калабрии, в провинции Вибо Валентин, в 20 км к юго-западу от города Вибо Валентин, вблизи залива Джоя.

… Он все дальше продвигался по Калабрии, стирая следы, оставленные кардиналом Руффо, и вынуждая оробелую свободу идти тем самым путем, какой за пятьдесят лет перед тем был проложен деспотизмом. — Руффо, Фабрицио Диониджи (1744–1827) — неаполитанский государственный деятель, уроженец Калабрии, сын герцога ди Баранелло; племянник кардинала Томмазо Руффо (1663–1753), кардинал (1791), пользовавшийся благосклонностью папы Пия VI; с 1785 по 1794 гг. генеральный казначей Апостольской палаты; обвиненный в растрате находившихся в его ведении средств, вынужден был переехать в Неаполь, где стал управляющим королевского дворца в Казерте; после начала революции в Неаполе уехал вместе с королевской семьей в Палермо, но 25 января 1799 г. был назначен генеральным викарием Неаполитанского королевства, 8 февраля с несколькими единомышленниками высадился в Калабрии и, провозгласив лозунг «Вера и король», начал создавать «Христианское королевское войско», куда призвал вступить всех защитников Святой веры (ит. Santa fede), в итоге собрал сорокатысячную армию санфедистов, как стали называть его сторонников, 13 июня 1799 г. при поддержке русского флота вступил в Неаполь, упразднил Партенопейскую республику и восстановил на престоле свергнутого короля. Грабежи и убийства, начавшиеся в Неаполе после вступления туда санфедистской армии, состоявшей из калабрийских крестьян и неаполитанских лаццарони, заставили Руффо искать пути к прекращению военных действий и установлению порядка. Согласно акту о капитуляции Неаполя от 23 июня 1799 г., сторонникам республики была гарантирована амнистия, но английский адмирал Нельсон, прибывший на следующий день, не признал ее. Начались жестокие репрессии, в результате которых погибло около четырех тысяч человек. Руффо не сделал ни единой попытки изменить судьбу республиканцев, однако сам факт подписания капитуляции вызвал раздражение двора, и Руффо утратил милость короля; последние годы жизни он провел в Неаполе, занимаясь изучением военного искусства, экономики и сельского хозяйства.

186 … Комитет содействия прислал ко мне г-на Агрести и еще двух своих членов. — Агрести, Филиппо (1797–1862) — итальянский патриот, уроженец Неаполя; бывший офицер неаполитанской армии, карбонарий; в 1860 г. вице-председатель Комитета содействия; после падения Бурбонов отказался от предложенной ему должности директора почтового ведомства и был заместителем мэра одного из муниципальных районов Неаполя.

… председателем этого временного правительства предполагалось сделать г-на Либертини, а членами — Риччарди, Агрести и др. — Либертини, Джузеппе (1823–1874) — итальянский патриот, революционер и политик; уроженец Лечче; участник баррикадных боев в Неаполе в 1848 г.; в 1851–1860 гг. эмигрант; в 1860 г. председатель Комитета содействия; в 1861–1865 гг. депутат парламента Итальянского королевства.

Риччарди, Джузеппе Наполеоне (1808–1882) — итальянский патриот, политик, литератор и издатель; неаполитанский дворянин, граф ди Камальдоли; видный деятель Неаполитанской революции 1848 г.; в 1848–1860 гг. эмигрант; в 1861–1870 гг. депутат парламента; автор многочисленных сочинений.

187 … Орригони… принял на борт своего судна неаполитанского патриота и изгнанника, двадцативосьмилетнего Алессандро Сальвати. — Сальвати, Алессандро (ок. 1832 —?) — итальянский патриот, неаполитанский дворянин из рода баронов Сальвати; в марте 1861 г. возглавлял неаполитанскую депутацию, которая отправилась на Капреру к Гарибальди, чтобы призвать его продолжить дело объединения Италии.

188 … высадиться можно в любой точке Чиленто, ибо весь тамошний берег нисколько не хуже любого другого, но вот берег Амальфи для высадки не годится, — Чиленто — см. примеч. к с. 146.

Амальфи — город в Южной Италии, в провинции Салерно, на берегу Салернского залива Тирренского моря; в средние века столица могущественной морской республики, занимавшей в X — нач. XI в. господствующее положение в средиземноморской торговле; ок. 1135 г. был захвачен императором Лотарем III (1075–1137; император с 1133 г.), которому оказывали помощь пизанцы, и после этого пришел в упадок.

189 … Если Вы произведете высадку в Чиленто, в заливе Поликастро или в заливе Салерно… — Поликастро — залив Тирренского моря, который расположен на юго-западном побережье Апеннинского полуострова, к юго-востоку от залива Салерно, и воды которого омывают побережье трех провинций Южной Италии: Салерно, Потенцы и Козенцы.

… лично для себя я не буду просить Вас ни о чем, за исключением разрешения охотиться в парке Капо ди Монте и продолжать раскопки в Помпеях. — Капо ди Монте (Каподимонте) — летняя резиденция неаполитанских Бурбонов, расположенная в одноименной холмистой местности у северных окраин Неаполя и окруженная обширным парком, который служил королевским охотничьим заказником; строительство резиденции было начато в 1738 г. и продолжалось многие десятилетия.

О Помпеях см. примеч. к с. 112.

190 … молюсь за Вас тому же Богу, какому молилась Ваша мать. — Мать Джузеппе Гарибальди — Мария Роза Николетта Раймонди (1776–1852), дочь рыбака из приморского селения Лоано в Лигурии.

… около полудня причалил в Сан Лучидо, недалеко от Паолы. — Сан Лучидо — приморский городок в Калабрии, в провинции Козенца, в 18 км к западу от города Козенца и в 5 км к югу от Паолы (см. примеч. к с. 161).

… в городе подняли трехцветный флаг с савойским крестом… — Имеется в виду государственный флаг Сардинского королевства в 1851–1861 гг.: прямоугольное полотнище, которое состояло из трех равновеликих вертикальных полос — зеленого, белого и красного — и на белой полосе которого был помещен увенчанный королевской короной геральдический щит герба Савойской династии (серебряный крест в червленом поле).

… судно прибыло в кровавой памяти Пиццо. — Пиццо — небольшой город в Калабрии, в провинции Вибо Валентия, на берегу залива Санта Эуфемия, место расстрела Мюрата (13 октября 1815 г.); за содействие жителей города аресту Мюрата король Фердинанд IV особым указом от 18 октября 1815 г. даровал ему звание «Преданнейший город» («Citta Fedelissima») и освободил от ряда налогов.

… По слухам, он должен был быть в Катандзаро. — Катандзаро — город в Калабрии, административный центр одноименной провинции; расположен в 42 км к северо-востоку от Пиццо.

… неутомимый Гарибальди, с легкостью преодолевающий горы, уже отправился в Маиду. — Маида — городок в Калабрии, в провинции Катандзаро, в 25 км к западу от города Катандзаро.

191 … Сальвати продолжил путь и достиг Тириоло… — Тириоло — городок в Калабрии, в провинции Катандзаро, в 17 км к северо-востоку от Маиды.

… прибавив ходу, тот догонит диктатора в Соверии Маннелли, где гарибальдийцам предстояло столкнуться с войсками генерала Гио и вступить с ними в бой. — Соверия Маннелли (Soveria Mannelli; в оригинале Savaria Manelli) — селение в Калабрии, в провинции Катандзаро, в 20 км к северо-западу от Тириоло.

Гио, Джузеппе (1818–1875) — неаполитанский генерал, выпускник военного училища Нунциателла; 30 августа 1860 г., командуя десятитысячным войском, без боя сдался в Соверии Маннелли гарибальдийцам, после чего Гарибальди назначил его комендантом неаполитанской крепости Сант’Эльмо; 17 марта 1861 г., в сорок два года, был отправлен в отставку; 24 января 1875 г. был найден мертвым на окраине Неаполя, и осталось неясным, то ли он покончил с собой, то ли был убит.

… Он застал его в доме Стокко… — Стокко, Франческо, барон (1806–1880) — итальянский военачальник и политик, выходец из аристократической семьи, родившийся в городке Деколлатура в Калабрии, в провинции Катандзаро, крестник наследного принца Франческо, герцога Калабрийского, будущего неаполитанского короля Франциска I; участник революционных событий в Калабрии весной 1848 г., затем изгнанник; во время экспедиции Тысячи командир 3-й роты, отличившийся в сражении при Калатафими; с 1862 г. генерал королевской армии; депутат парламента Итальянского королевства в 1861–1867 гг.

192 … отдал своих лошадей… полковнику Аугусто Марико… — Никаких сведений об этом персонаже (Augusto Marico) найти не удалось.

… в тот самый день, когда было обнародовано письмо графа Сиракузского, принц послал ко мне г-на Тесту, своего врача… — Теста, Джузеппе (1819–1894) — неаполитанский врач, руководитель одной из лучших хирургических клиник в Неаполе, с 1876 г. профессор хирургии в Неаполитанском университете, член Медико-хирургической королевской академии.

193 … Людовик Шестнадцатый показал нам путь к эшафоту, Карл Десятый — дорогу к изгнанию… — Людовик XVI (1754–1793) — король Франции в 1774–1792 гг., внук Людовика XV; в начале Великой Французской революции, после мятежа 5–6 октября 1789 г. (т. н. Похода женщин на Версаль), был принужден покинуть ненавистный народу Версаль и вместе со своей семьей переселиться во дворец Тюильри, где вплоть до восстания 10 августа 1792 г., ознаменовавшегося захватом Тюильри и в итоге приведшего к низвержению монархии (21 сентября), находился, по существу говоря, на положении пленника; 13 августа 1792 г. был вместе с женой, сестрой и детьми заключен в донжон Тампля, который стал его последним жилищем, и, приговоренный Конвентом к смертной казни, 21 января 1793 г. взошел на эшафот.

Карл X — Шарль Филипп Бурбон (1757–1836), младший брат Людовика XVI и Людовика XVIII, французский король в 1824–1830 гг. под именем Карл X, последний из старшей ветви династии Бурбонов; до вступления на престол носил титул графа д’Артуа; стремился к восстановлению дореволюционного королевского абсолютизма; летом 1830 г. предпринял попытку ликвидировать конституционные гарантии, установленные Хартией 1814 года, что вызвало 27 июля восстание в Париже — т. н. Июльскую революцию, вынудившую его отречься от престола и эмигрировать, после чего власть в государстве перешла к младшей ветви Бурбонов — Орлеанам.

194 … Гарибальдийское судно называлось «Ферруччо», и командовал им капитан Орландини. — Вероятно, имеется в виду граф Луиджи Орландини (? -?), морской офицер, капитан третьего ранга, в апреле 1861 г. произведенный в капитаны второго ранга.

«Ферруччо» («Ferruccio») — паровое посыльное судно, летом 1860 г. входившее в состав диктаторского флота, а затем, вплоть до 1868 г., — флота единого Итальянского королевства.

… во Флоренции… на Виа Рондинелли. — Виа деи Рондинелли — одна из центральных улиц Флоренции, служащая естественным продолжением фешенебельной улицы Виа деи Торнабуони.

195 … неаполитанец, которого вместе с одним из его товарищей попросил меня приютить на борту шхуны падре Гавацци… — Гавацци, Алессандро (1809–1889) — итальянский политический и религиозный деятель, католический священник, обратившийся в евангелическую веру; ярый противник папства, знаменитый проповедник, один из вождей национально-освободительного движения в Италии; постоянный спутник Гарибальди во всех его военных походах и капеллан его армии.

… Я англичанин… но происхожу из итальянской семьи; меня зовут Пилотти, и я командую небольшим паровым судном; вот мое каперское свидетельство, выданное Гарибальди… — Пилотти, Паоло (ок. 1835 —?) — английский военный моряк, по происхождению итальянец, который в августе 1860 г. зафрахтовал в Генуе небольшой британский колесный пароход «Оруэлл» («Orwell») 1839 г. постройки, якобы для перевозки в Южную Италию восьмидесяти пяти добровольцев разных национальностей, а затем, 22 августа, вместе со своим товарищем Раффаэле Сеттембрини (1837–1904), будущим контр-адмиралом итальянского военно-морского флота, захватил этот пароход прямо в порту Генуи, намереваясь использовать его как каперское судно в борьбе с неаполитанскими военными кораблями. Захват английского парохода, который, кстати говоря, по пути зашел на остров Монте Кристо (!) и учинил там грабеж в поместье британского подданного Джорджа Ватсона-Тейлора (1816–1865), вызвал страшный скандал, и уже 29 августа «Оруэлл», находившийся в этот момент под командованием Сеттембрини (Пилотти, по непонятным причинам, сошел на берег в Ливорно и добирался затем до Неаполя самостоятельно), был по приказу английского контр-адмирала Манди задержан в Мессине британским корветом. В итоге Пилотти и Сеттембрини, обвиненные в пиратстве, были арестованы и отданы под трибунал, который, однако, вскоре оправдал их.

196 … Мое судно укрывается недалеко от Кум. — Кумы — античный город в 18 км к западу от исторического центра Неаполя, на побережье Тирренского моря, греческая колония, основанная, по преданию, в XI в. до н. э.; ныне сохранились лишь ее развалины.

197 … Ему предстояло сесть на небольшое судно с Искьи, курсировавшее между Неаполем и этим островом… — Искья (древн. Энария) — вулканический остров в Тирренском море, площадью 46 км^2, в 28 км к юго-западу от Неаполя.

199 … некто Франческо Диана, подручный печатника, служащий в типографии Ферранте, явился к полицейскому комиссару Антонио Давино и заявил ему, что часом ранее некий француз по имени Эркюль де Соклиер распорядился перевезти в свое жилище на площади Ларго Санта Тереза, № 6, большое количество печатных материалов, которые он, Диана, считает подрывающими безопасность государства… — Эркюль де Соклиер (Sauclières; у Дюма ошибочно Souchères;? -?) — французский священник-легитимист и публицист, поборник светской власти папы, автор ряда полемических сочинений, печатавшихся с 1860 по 1871 г.; участник антиконституционного заговора в Неаполе в конце августа 1860 г.; никаких биографических сведений о нем, как ни странно, найти не удалось.

Соклиер, который, «за счет своего необычного одеяния и длинной-предлинной седой бороды производил впечатление вдохновенного Богом», упоминается в первой части «Политических мемуаров Либорио Романо» («Memorie politiche di Liborio Romano», Napoli; 1873); там же, в приложении, содержится текст письма Соклиера, которое датировано 29 августа 1860 г. и которое Дюма приводит ниже.

Площадь Ларго Санта Тереза а Кьяйя своим названием была обязана находящейся рядом с ней одноименной церкви, построенной в XVII в.; Эркюль де Соклиер жил в гостинице, находившейся на этой улице.

Типография Франческо Ферранте находилась в центральной части Неаполя, на площади Ларго Санта Анна ди Палаццо.

Антонио д’Авино, полицейский комиссар 2-го ранга, 18 декабря 1860 г., то есть через три месяца после описанных событий, был отправлен в отставку.

… в ответ Диана сказал, что познакомился с Соклиером сравнительно недавно, когда тому понадобилось напечатать брошюру под названием «Неаполь и революционные газеты»… — «Неаполь и революционные газеты Европы» («Naples et les journaux révolutionnaires d’Europe») — памфлет Эркюля Соклиера, в 1860 г. изданный на французском языке в Амстердаме. Заметим, что во второй главе этого крайне реакционного сочинения упоминается Александр Дюма — разумеется, в негативном ключе.

200 … В полночь к г-ну де Соклиеру явился префект полиции Бардари… — Бардари, Джузеппе (1817–1861) — итальянский юрист, писатель и административный деятель; близкий друг Либорио Романо; с 19 августа по 7 сентября 1860 г. префект полиции Неаполя.

201 … Австрийский император и герцог Моденский поздравили меня в связи с выходом моей книги. — Австрийский император — Франц Иосиф! (1830–1916), австрийский император со 2 декабря 1848 г., племянник императора Фердинанда I (1793–1877; правил в 1830–1848 гг.), отрекшегося в его пользу в ходе революции 1848–1849 гг. в Австрийской империи; получил корону во многом благодаря помощи русских войск, подавивших Венгерское восстание, однако во время Крымской войны оказался в стане противников императора Николая I; в итоге войны с Пьемонтом в 1849 г. утратил Ломбардию, а в результате поражения в Австро-прусско-итальянской войне 1866 г. потерял и Венецию; после преобразования в 1867 г. единой Австрийской империи в дуалистическую Австро-Венгрию именовался императором Австрии и королем Венгрии; царствовал в общей сложности шестьдесят восемь лет и умер в разгар Первой мировой войны, приведшей к краху его империи.

Герцог Моденский — Франческо V д’Эсте (1819–1875), герцог Модены в 1846–1859 гг.; старший сын Франческо IV (1779–1846; герцог с 1814 г.) и его супруги с 1812 г. Марии Беатриче Савойской (1792–1840); в 1859 г., после того как в ходе плебисцита население герцогства высказалось за присоединение к Сардинскому королевству, уехал в Вену, где безбедно жил до самой смерти.

… свой первый визит, после посещения Святого Отца и церкви святой Марии над Минервой… я нанесу Вам. — Церковь святой Марии над Минервой (Санта Мария сопра Минерва), один из главных храмов доминиканского ордена, находится в центральной части Рима, на площади Пьяцца делла Минерва, вблизи Пантеона, на месте античного храма, посвященного богине Минерве.

… она жаждет устроить им новую Варфоломеевскую ночь. — Варфоломеевская ночь — ночь с 23 на 24 августа (день святого Варфоломея) 1572 г., когда воинствующими католиками во главе с герцогом Гизом были истреблены две тысячи гугенотов, собравшихся в Париже на свадьбу их вождя Генриха Наваррского с Маргаритой Валуа; вслед за Парижем волна избиения гугенотов прокатилась по другим городам Франции, в результате чего погибли до тридцати тысяч французских протестантов.

… Ламорисьер занял место в рядах нашей армии, дабы командовать ею в первой же битве, которая вот-вот произойдет и от которой будет зависеть судьба неаполитанской монархии, папы, религии и всей Италии… — Ламорисьер, Кристоф Луи Леон Жюшо (1806–1865) — французский военачальник, политик и государственный деятель; службу начал простым офицером в Алжире в 1830 г. и сделал блестящую военную карьеру; в 1840 г. был произведен в бригадные генералы и назначен командующим дивизии в Оране; в 1843 г. получил чин дивизионного генерала; с 1 сентября 1845 г. по 6 июля 1847 г. исполнял обязанности генерал-губернатора Алжира; в 1846–1848 гг. член Палаты депутатов; после Февральской революции депутат Учредительного, а затем Законодательного собраний; с 29 июня по 20 декабря 1848 г. занимал пост военного министра; после государственного переворота 2 декабря 1851 г. был арестован и выслан из Франции; в 1860 г. безуспешно командовал папской армией: в битве при Кастельфидардо (18 сентября 1860 г.) был разбит пьемонтскими войсками и бежал в Анкону.

202 … если не считать нескольких добродетельных особ, к коим я отношу короля и королеву. — Королева — Мария София Амелия Баварская (1841–1925), баварская принцесса из рода Виттельсбахов, с 1859 г. супруга короля Франциска II; во время осады Гаэты пьемонтскими войсками, длившейся с 5 ноября 1860 г. по 13 февраля 1861 г., проявила необычайную стойкость и мужество.

… Напомните обо мне славному аббату Лупри и передайте мою благодарность синьору Левиву. — Написание имен этих персонажей крайне сомнительно: у Дюма — Laprit и Scuive, в мемуарах Ливорно Романо — Lupri и Le Vive.

… Достопочтеннейшему падре Антонио дель Кармело, для синьора де Соклиера, монастырь Сан Паскуале а Кьяйя, Неаполь. — Монастырь Сан Паскуале а Кьяйя, находившийся в центре Неаполя, был возведен в 1749 г. по воле короля Карла Бурбонского и его супруги с 1738 г., королевы Марии Амалии Саксонской (1724–1760), в благодарность святому Пасхалию за рождение у них наследника мужского пола; монастырская церковь дошла до нашего времени.

203 … оно подвергало опасности графа ди Трани и графа ди Казерта, составивших текст прокламации. — Граф ди Трани — см. примеч. к с. 172. Граф ди Казерта — Альфонсо Бурбон-Сицилийский (1841–1934), граф ди Казерта, третий сын короля Фердинанда II.

204 … один из наших друзей, Стеффеноне, брат знаменитой артистки, оказался рядом. — Стеффеноне, Бальбина (1825–1896) — знаменитая итальянская певица-сопрано, с триумфом выступавшая на главных театральных сценах Европы, а также Северной и Южной Америки; уроженка Турина.

… Вы знакомы с герцогом ди Лаурито? — Имеется в виду Альфредо Монтефорте (1831–1907), герцог ди Лаурито (с 1849 г.).

206 … Но кого Неаполь знал, так это святого Януария и Мадонну. — Святой Януарий (Сан Дженнаро; ок. 272 — ок. 305) — католический святой, епископ города Беневенто, во время великого гонения при императоре Диоклетиане претерпевший мученическую смерть в городке Путеолы (соврем. Поццуоли близ Неаполя); почитается как главный покровитель Неаполя. Всемирной известностью пользуется чудо, связанное с кровью святого Януария, которое на протяжении многих веков ежегодно повторяется 19 сентября (в день принятия им мученичества) и в ряде других случаев; чудо заключается в переходе крови, хранящейся в тщательно закупоренных ампулах, из твердого состояния в жидкое вне зависимости от температуры во внешней среде; ампулы хранятся в специальном ларце с двумя хрустальными стенками, отделанными металлом; ларец находится на строгом попечении канцелярии архиепископа Неаполя и совета, состоящего из двенадцати знатных граждан города.

207 … Единственным важным событием этого дня стало отправление сардинского парового корвета «Говерноло»… — «Говерноло» («Governolo»; у Дюма ошибочно «Governor») — итальянский паровой колесный фрегат, построенный в 1848–1849 гг. на верфях английского города Нортфлит, в 1850 г. вошедший в состав военно-морского флота Сардинского королевства и участвовавший в Крымской войне; в апреле — мае 1860 г. патрулировал побережье Сардинии и Сицилии; с 1861 г. входил в состав военно-морского флота Итальянского королевства; в 1882 г. был списан и пущен на слом.

… великану, способному, подобно Милону Кротонскому, принести на собственной спине быка, зарезать его и за один день съесть… — Милон Кротонский — знаменитый атлет VI в. до н. э. из греческого города Кротон на юге Италии, обладавший невероятной силой и шесть раз становившийся победителем на Олимпийских играх, семь раз — на Пифийских, девять — на Немейских и десять — на Истмийских.

… отправился на поиски Кола-Колы. — Кола-Кола — прозвище, которое носил Никола Лауриано (? —?), бывший политический каторжник, ставший осенью 1860 г. унтер-офицером неаполитанской полиции.

XXI

208 … Порт Пишотты, 5 сентября. — Пишотта (Pisciotta; у Дюма ошибочно Picciotta) — приморское селение в Кампании, в провинции Салерно, в 80 км к юго-востоку от города Салерно.

… Он пришел сообщить ему, что в Беневенто начались сильные беспорядки… — Беневенто — один из главных городов области Кампания, административный центр одноименной провинции, расположенный в 55 км к северо-востоку от Неаполя; с 1077 по 1860 г. главный город папского анклава на территории Неаполитанского королевства (за исключением периода с 5 июня 1806 г. по февраль 1814 г., когда он являлся столицей княжества Беневенто, созданного Наполеоном и пожалованного им Талейрану).

210 … Подиматас, дружище, подойдите-ка сюда и со всем вниманием выслушайте то, что скажет вам этот господин. — Подиматас, Апостолис (1833–1893) — греческий моряк, с весны 1859 г. состоявший на службе у Дюма.

213 … Пожалуй, скоро вы увидите, что это я сбросил с трона неаполитанского короля и сделался Америго Веспуччи эпохи Гарибальди! — Америго Веспуччи (1454–1512) — итальянский мореплаватель, участник испанских и португальских экспедиций (точно установленные — в 1499–1504 гг.); возможно, хотя это и оспаривается рядом исследователей, в 1497 г. открыл побережье Центральной Америки, первым высадившись на собственно американский континент (Колумб к этому времени достиг только островов в Карибском море); в своих письмах впервые употребил выражение «Новый Свет», т. е. как бы заявил, что новооткрытые земли не Азия, как упорно считал Колумб, но новая, неизвестная часть света. Именно поэтому лотарингский картограф Мартин Вальдземюллер (ок. 1470–1522) в 1507 г. предложил назвать эту часть света Америкой, в честь Америго (в латинизированной форме — Americus) Веспуччи.

215 … Я следил глазами за четырьмя лодками, чей вид нисколько не опровергал мнения г-на Деламарра, ибо казалось, будто они действительно заполнены флибустьерами. — Деламарр, Теодор Казимир (1797–1870) — французский банкир, политический деятель и журналист; регент банка Франции в 1834–1846 гг., депутат Законодательного корпуса в 1852–1857 гг., с 1844 г. владелец нескольких печатных изданий, в том числе проправительственной газеты «Отечество» («La Patrie»), в которой Гарибальди и его сподвижников называли пиратами.

… Единственным судном, находившимся на рейде, был «Орегон». — См. примеч. к с. 145.

XXII

216 … он принимал лишь Пьянелля, Искителлу, Кутрофьяно и флотского офицера Капечелатро. — Капечелатро — скорее всего, здесь имеется в виду капитан первого ранга Микеле Капечелатро (1810–1869), маркиз ди Рипа Лимозано, 5 августа 1860 г. назначенный директором ведомства военно-морского флота и 18 октября того же года, после аннексии Неаполя, отправленный в отставку.

… министру Спинелли было поручено написать прощальное обращение короля, адресованное неаполитанскому народу. — Спинелли — см. примем, к с. 141.

219 … его сопровождали господа Де Мартино, Капечелатро и Карафа. — Де Мартино — см. примем, к с. 142.

Карафа — здесь: Луиджи Карафа ди Траетто (см. примем, к с. 160). … Он поднялся на борт судна «Саетта», которым командовал капитан Крискуоло, старый моряк, пользовавшийся доверием короля Фердинанда II. — Король Франциск II покинул Неаполь вечером 6 сентября 1860 г., в половине шестого, поднявшись на борт парового посыльного судна «Гонец» («Messaggero»), которым командовал капитан неаполитанского военно-морского флота Винченцо Крискуоло (? -?). Его сопровождали два парохода: «Молния» («Saetta»; у Дюма ошибочно «Sajetta»), которым командовал капитан второго ранга Раффаэле Крискуоло (1794–1881), отец Винченцо Крискуоло (Criscuolo; у Дюма опечатка: Criscuola), и «Дельфин» («Delfino»), и многие в те дни полагали, что король отплыл на «Молнии», на которой, кстати сказать, еще в июле 1860 г. отбыла в Гаэту вдовствующая королева Мария Тереза.

… судно отчалило, увозя в Гаэту последнего правившего потомка Генриха IV и Людовика Святого. — Генрих IV (1553–1610) — французский король с 1589 г., основатель династии Бурбонов; сын Антуана де Бурбона (1518–1562), герцога Вандомского, и его жены Жанны д’Альбре (1528–1572), королевы Наваррской с 1555 г.; король Наваррский с 1572 г., вождь гугенотов, унаследовавший от бездетного короля Генриха III Валуа (1551–1589; правил с 1574 г.) французский престол, но не признанный католической частью Франции; в 1593 г. перешел в католичество и утвердился на престоле, предоставив затем своим бывшим единоверцам значительные религиозные и политические права (Нантский эдикт 1598 г.), что вызвало ненависть крайних католиков, возглавляемых иезуитами, и в 1610 г. был заколот фанатиком Франсуа Равальяком (1578–1610).

Людовик IX Святой (1214–1270) — король Франции с 1226 г.; сын Людовика VIII (1187–1226; правил с 1223 г.) и его жены с 1200 г. Бланки Кастильской (1187–1252); проводил политику централизации власти, что способствовало развитию торговли и ремесел; возглавлял Седьмой (1248–1254) и Восьмой (1270) крестовые походы; умер от дизентерии во время последнего похода, находясь в Тунисе; канонизирован в 1297 г.

XXIII

220 … приняли решение послать к Гарибальди мэра Неаполя, князя ди Алессандрия, и генерала де Соже, дабы провести с ним переговоры о его вступлении в столицу. — Князь ди Алессандрия — Джузеппе Пиньоне дель Карретто (1813–1894), 8-й князь ди Алессандрия, с 27 января 1857 г. по 7 сентября 1860 г. мэр Неаполя.

Генерал де Соже (Sauget; в оригинале Sazepano) — Роберто де Соже (1786–1872), итальянский военачальник и государственный деятель, по происхождению француз; генерал-лейтенант неаполитанской армии (1859), в декабре 1860 г. назначенный председателем совместной пьемонтско-неаполитанской комиссии, которой было поручено отобрать бывших офицеров армии Бурбонов для включения их в пьемонтскую армию; 27 июня 1861 г. был принят на службу в армию единого Итальянского королевства, а в следующем году стал сенатором.

… было решено отправить вперед них адвоката Эмилио Чивиту, чей брат состоял в армии Гарибальди… — Чивита, Эмилио (ок. 1823–1872) — неаполитанский адвокат и политик; летом 1860 г. сотрудник министра внутренних дел Либорио Романо; с 26 января по 4 апреля 1861 г. начальник ведомства внутренних дел; в 1864 г. депутат Итальянского парламента.

Его брат, Луиджи Маттео Чивита (1830–1889), офицер военно-морского флота Королевства обеих Сицилий, служивший на пирофрегате «Veloce» (см. примеч. к с. 118), оказался в числе тех членов его экипажа, которые 8 июля 1860 г. вместе с капитаном Ангуиссолой перешли на сторону Гарибальди; 14 сентября 1860 г. получил под свое командование пароход «Танкреди» и принимал участие в боевых действиях во время осады Гаэты; свою военную карьеру продолжил во флоте Итальянского королевства и вышел в отставку в чине контр-адмирала.

… на встречу явились Либорио Романо, Ландзилли и директора Де Чезаре, Карафа, Джакки и Миралья. — Ландзилли — см. примеч. к с. 142.

Де Чезаре, Карло (1824–1882) — неаполитанский юрист, экономист, литератор, политик и административный деятель; в 1860 г. директор финансового ведомства в кабинете министров, возглавлявшемся Спинелли; в 1861–1870 гг. депутат парламента Итальянского королевства; автор многих важных законов в области сельского хозяйства.

Джакки, Микеле (1805–1892) — неаполитанский адвокат и политик; участник Неаполитанской революции 1848 г., в 1860 г. сотрудник министра Либорио Романо, своего давнего друга; сенатор Итальянского королевства (1876).

Миралья, Джузеппе (1816–1901) — неаполитанский юрист и политик; начальник ведомства юстиции (с 23 июля по 17 октября 1860 г.); сенатор Итальянского королевства (1865); председатель Кассационного суда в Риме (1876–1891).

223 … В полдень поезд прибыл на железнодорожный вокзал. — Имеется в виду вокзал Наполи аль Кармине, находившийся на северо-восточной окраине Неаполя, на улице Виа деи Фосси (соврем. Корсо Гарибальди), вблизи городских ворот Порта дель Кармине, конечная станция железнодорожной линии Неаполь — Салерно, первой на Апеннинском полуострове железнодорожной магистрали, строительство которой началось в 1836 г. и завершилось в мае 1866 г.; заметим, что к 31 июля 1860 г. эта линия, проложенная французским инженером Арманом Жозефом Байяром (1805–1875) и созданной им компанией, была доведена лишь до городка Вьетри суль Маре, находящемся в 3 км к западу от Салерно. Историческое здание вокзала, на который 7 сентября 1860 г. прибыл Гарибальди (оно перестало служить вокзалом уже в 1866 г.), сильно пострадало во время Второй мировой войны и землетрясения 23 ноября 1980 г., по сей день лежит в руинах, и судьба его находится под вопросом.

… У Гран Гуардии офицер дал приказ открыть огонь… — Имеется в виду’ главная кавалерийская кордегардия (Gran Guardia di Cavalleria), полукруглое здание в историческом центре Неаполе, стоявшее на том месте, которое ныне включает в себя площадь Пьяцца дель Муничипио (Ратушная); построенное в 1790 г. по планам архитектора Франческо Сикуреццы (1746–1826) и примыкавшее к крепости Кастель Нуово, оно было снесено в 1870–1875 гг.

… кортеж направился к Паллацо д’Ангри, где в свое время жили Шампионне и Массена. — Палаццо д’Ангри — имеется в виду дворец Дориа д’Ангри в историческом центре Неаполя, на площади Пьяцца Сетте Сеттембре (бывшей Ларго делло Спирито Санто), построенный в 1760–1778 гг. и принадлежавший представителям знатной неаполитанской семье Дориа д’Ангри, владетелям княжества Ангри; 7 сентября 1860 г. с балкона этого дворца диктатор Гарибальди объявил об аннексии Королевства обеих Сицилий.

Шампионне, Жан Этьенн Вашье (1762–1800) — французский военачальник, сторонник Революции и Республики, дивизионный генерал (1794); внебрачный сын крупного судейского чиновника, начавший службу рядовым солдатом в Испании в 1780 г.; избранный командиром батальона волонтеров, принимал участие в сражениях войны с первой антифранцузской коалицией европейских государств; 6 февраля 1794 г. был произведен в бригадные генералы, а 10 июня того же года — в дивизионные; в ноябре 1798 г. принял командование армией, предназначенной защитить Римскую республику от угроз со стороны Неаполитанского королевства и английского флота, но при этом недостаточно укомплектованную и плохо вооруженную; под давлением 50-тысячной неаполитанской армии, которой командовал австрийский фельдмаршал-лейтенант Карл Макк фон Лейберих (1752–1828), был вынужден оставить Рим (27 ноября), но вскоре, приведя свою армию в боевое состояние, разгромил Макка в сражении при Чивита-Кастеллана (5 декабря), очистил Рим (14 декабря), а затем, продолжив наступление, 21 января 1799 г. вступил в Неаполь, откуда за месяц до этого король Фердинанд IV и его семья бежали на Сицилию, и содействовал созданию там Партенопейской республики, но, вступив в конфронтацию с военными комиссарами Директории, был обвинен в превышении полномочий и восстании против правительства, арестован (24 февраля) и подвергнут тюремному заключению; выйдя на свободу, получил командование Альпийской армией (21 июля 1799 г.), однако осенью того же года потерпел несколько поражений от австро-русских войск, что способствовало его добровольной отставке (30 декабря), после которой он вскоре умер от тифа (9 января 1800 г.).

Массенá, Андре (1758–1817) — французский полководец, один из самых талантливых военачальников Республики и Наполеона, маршал Франции (1804); герцог Риволи (1808), князь Эсслингский (1810); сын лавочника, начавший военную службу в 1775 г. простым солдатом; в августе 1793 г. был произведен в бригадные генералы, а в декабре того же года — в дивизионные (за Тулон); в 1799 г., получив командование войсками в Швейцарии, остановил вторжение в нее русских войск; в 1806 г. командовал французской армией, вторгшейся в Неаполитанское королевство 6 февраля и 14 февраля захватившей Неаполь, который еще 23 января покинул Фердинанд IV и королем которого 30 марта Наполеон I поставил своего брата Жозефа Бонапарта (1768–1844).

эпилог

224 … Палаццо Кьятамоне, 15 ноября 1860 года. — Королевский дворец Кьятамоне (Casino Reale del Chiatamone) — особняк в историческом центре Неаполя, на берегу Неаполитанского залива, в нескольких шагах от крепости Кастель д’Ово, на улице Виа Кьятамоне, датируемый XVIII в. и изначально принадлежавший дону Микеле Империале (1719–1782), князю ди Франкавилла и маркизу д’Ориа, а после его смерти перешедший в собственность неаполитанских Бурбонов; в сентябре 1860 г. Джузеппе Гарибальди предоставил этот особняк в пользование Александру Дюма, который поселился в нем и там же разместил редакцию своей газеты «Независимая»; позднее здание было превращено в гостиницу и много раз перестраивалось.

… она швыряла нас из стороны в сторону в треугольнике, заключенном между побережьем Сицилии, побережьем Калабрии и островом Стромболи. — Стромболи (древн. Стронгила) — остров из группы Липарских островов, площадью 12,6 км^2, на котором находится одноименный действующий вулкан высотой 926 м.

225 … попали там в мертвый штиль, удерживавший нас между гротом Арно и мысом Кампанелла. — Грот Арно (Grotta d’Arno) — неясно, что здесь имеется в виду. Возможно, речь идет о пещере Гротта делл’Арко (Grotta dell’Arco) на южном берегу острова Капри.

Мыс Кампанелла (Punta Campanella) — южная оконечность полуострова Сорренто, ограничивающего Неаполитанский залив с восточной стороны; от восточного берега острова Капри его отделяет пролив Бокка Пиккола шириной около 5 км.

… я разглядел следовавшее вдоль побережья Сорренто судно, и наш капитан распознал в нем пароход «Пифей». — Сорренто (древн. Суррент) — приморский город в Кампании, на берегу Неаполитанского залива, в 24 км к юго-востоку от Неаполя.

«Пифей» («Pytheas») — французское паровое судно, которое носило имя древнегреческого купца, мореплавателя и географа Пифея (ок. 380 — ок. 310 до н. э.), происходившего из Массалии (соврем. Марсель), и принадлежало компании «Альтарас, Кон и Кº»; построенное в 1856 г. в Лондоне, оно впоследствии дважды меняло владельцев, а 19 октября 1897 г. потерпело крушение во французском средиземноморском порту Пор-Вандр.

… Это был один из пароходов, зафрахтованных у компании «Альтарас» королем Франциском II. Командовал им капитан Фачи. — «Альтарас, Кон и Кº» — марсельская судоходная компания, существовавшей в 1856–1877 гг. и занимавшейся морскими перевозками и морским страхованием.

Капитан Фачи (Faci) — написание имени этого персонажа представляется сомнительным.

226 … завтра я пришлю тебе через посредство Каттабени разрешение… — Каттабени, Винченцо (1820–1864) — итальянский патриот, уроженец города Сенигаллия на адриатическом побережье Италии; в ходе экспедиции Тысячи адъютант Гарибальди, а в 1862 г. участник его провалившегося похода на Рим, арестованный в горах Аспромонте и подвергшийся тюремному заключению.

… В гостиницу Крочелле, находящуюся по другую сторону улицы, поступило распоряжение ежедневно доставлять мне обед и ужин… — Неаполитанская гостиница Крочелле (Albergo delle Croccile, по названию соседней церкви) находилась вблизи дворца Кьятамоне, на той же улице Виа Кьятамоне; там останавливались многие знаменитости: Джакомо Казанова, Александр Гумбольдт, Фенимор Купер, Джакомо Верди и др.

227 … Господин Н***, желавший заполучить должность директора раскопок и музеев… обратился к Гарибальди с жалобой против меня. — Вероятно, имеется в виду неаполитанский археолог Джузеппе Фьорелли (1823–1896), профессор археологии Неаполитанского университета, в 1863–1875 гг. директор Национального музея и инспектор раскопок, руководивший раскопками в Помпеях и поставивший их на строго научную основу.

ПАПА ПЕРЕД ЛИЦОМ ЕВАНГЕЛИЙ, ИСТОРИИ И ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РАЗУМА

«Папа перед лицом Евангелий, истории и человеческого разума» («Le Pape devant les Évangiles, l’histoire et la raison humaine») — опубликованный в Неаполе, в марте 1861 г., то есть почти одновременно с «Гарибальдийцами», политический памфлет, в котором Дюма, выступая на сей раз в роли публициста, остро полемизирует с Феликсом Дюпанлу, епископом Орлеанским, главой французских либеральных католиков, по вопросу о светской власти пап, ставшему чрезвычайно злободневным после аннексии Королевства обеих Сицилий и в преддверии полной аннексии Папской области; это полемическое сочинение, в котором автор доказывает, что светская власть пап противоречит евангельским истинам и с исторической точки зрения является не чем иным, как откровенной узурпацией, римская курия немедленно внесла в индекс запрещенных книг, и вновь оно было издано лишь в 1960 г. в Париже, в издательстве Gallimard.

Памфлет состоит из трех частей:

— полного текста открытого письма епископа Орлеанского, поборника светской власти пап, который полемизирует с брошюрой «Франция, Рим и Италия» высокопоставленного французского чиновника виконта де Ла Геронньера, выступающего в качестве рупора итальянской политики императора Наполеона III;

— критического разбора этого письма, который Дюма проводит с цитатами из Евангелий и весьма подробным изложением истории происхождения светской власти пап и пагубного влияния, которое на протяжении тысячи лет она оказывала на судьбу Италии, препятствуя ее объединению (заметим, что вначале, с 4 по 18 марта 1861 г., эта главная часть памфлета печаталась на итальянском языке в газете «L’Indipendènte», которую Дюма издавал в Неаполе); особый интерес здесь вызывают доводы Дюма в ответ на те обвинения, какие Феликс Дюпанлу высказывает в связи с завоевательным походом Гарибальди и аннексией Королевства обеих Сицилий;

— нелицеприятного изложения деятельности кардинала Джакомо Антонелли, государственного секретаря Святого престола и подлинного вершителя его политики (эта заключительная часть памфлета первоначально печаталась в газете «L’Indipendènte» с 22 по 29 марта 1861 г.).

Заметим, что, излагая историю светской власти пап, Дюма пользовался главным образом двумя сочинениями:

«Исторический очерк о светской власти пап» («Essai historique sur la puissance temporelle des papes»; 1810) французского политического деятеля, архивариуса и историка Пьера Клода Франсуа Дону (1761–1840); «Политическая история пап» («Histoire politique des papes»; 1860) французского писателя и политика Пьера Ланфре (1828–1877).

Вниманию читателя предлагается первый перевод памфлета «Папа перед лицом Евангелий» на русский язык, выполненный специально для настоящего Собрания сочинений с упомянутого выше первого издания: Naples, Imprimerie de Androsio, in-8Q, 1861.

I

231 … Письмо г-ну виконту де Ла Героиньеру от монсеньора епископа Орлеанского. — Ла Геронньер, Луи Этьенн Артюр дю Брёй-Эльон, виконт де (1816–1875) — французский журналист, публицист, административный деятель, дипломат и политик; в годы Второй империи генеральный директор бюро по делам книгоиздания и печати, входившего в состав министерства внутренних дел и ведавшего цензурой; автор статей и брошюр, отстаивавший политику Наполеона III и писавший под его диктовку; посол в Брюсселе (1868–1870) и Константинополе (1870–1871); депутат Законодательного корпуса в 1852–1854 гг., сенатор Второй империи (с 1861 г.).

Епископ Орлеанский — здесь: Феликс Дюпанлу (1802–1878), французский прелат, проповедник, писатель и политический деятель; епископ Орлеанский с 1849 г., сотрудник ряда клерикальных журналов, член Французской академии с 1854 г., глава либеральных католиков; в 1871–1875 гг. депутат Национального собрания, с 1875 г. пожизненный сенатор; автор многочисленных сочинений в защиту светской власти римского папы, в том числе и 32-страничной брошюры «Lettre à М. le Vte de La Guéronnière en réponse à la brochure “La France, Rome et l’Italie” par Mgr l’Évêque d’Orléans» (Paris, Charles Douniol, 1861), которую Дюма приводит здесь полностью, чтобы подвергнуть затем критическому разбору.

… Я только что прочел ваше новое сочинение «Франция, Рим и Италия»… — 64-страничная брошюра «La France, Rome et l’Italie» виконта де Ла Геронньера, с которым полемизирует епископ Орлеанский, была опубликована в Париже 15 февраля 1861 г. книгоиздателем Э. Дантю.

… Вы директор ведомства по делам печати и пишете с разрешения и, стало быть, с согласия министра внутренних дел. — Заметим, что министром внутренних дел во Франции в это время, с 5 декабря 1860 г. по 23 июня 1863 г., был Жан Жильбер Виктор Фиален (1808–1872), герцог де Персиньи, один из главных теоретиков и строителей наполеоновского режима.

232 … Мы вынуждены говорить о нашем понтифике, нашем отце, не как епископы, не как сыновья, а как журналисты… — Имеется в виду римский папа Пий IX (см. примеч. к с. 77).

… Во Франции есть некий закон, некое достойное уважения установление, дело рук основателя династии наполеонидов, действующий поныне закон, порожденный требованиями времени и переживший уже столько революций, а именно Конкордат. — Конкордат — соглашение между римским папой Пием VII (в миру — Грегорио Луиджи Барнаба Кьярамонти; 1742–1823; папа с 1800 г.) и Францией в лице первого консула Наполеона Бонапарта, которое определило взаимоотношения между Святым престолом и Французским государством; в соответствии с данным соглашением, заключенным 15 июля 1801 г. в Париже, католицизм признавался религией большинства французов и Франция фактически возвращалась в лоно католической церкви, но при этом вся церковная деятельность попадала под контроль светских властей и церковь отказывалась от притязаний на возвращение своих земель, конфискованных в ходе Революции.

234 … пьемонтский государь, наш союзник и наш должник, на протяжении двенадцати лет ведет ожесточенную войну против Церкви… — Имеется в виду король Виктор Эммануил II (см. примеч. к с. 8).

… Все эти бездоказательные обвинения вы позаимствовали у «Века». — «Век» — см. примеч. к с. 136.

… Среди католиков-мирян есть несколько особо преданных, особо известных; признательность со стороны Церкви и уважение со стороны общественного мнения в один голос называют двух из них: это г-н де Монталамбер и г-н де Фаллу. — Монталамбер, Шарль Форб Рене, граф де (1810–1870) — французский журналист, историк, писатель, оратор и политический деятель, теоретик либерального католицизма; пэр Франции (1831–1848), депутат Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний, депутат Законодательного корпуса (1852–1857); член Французской академии (1852).

Господин де Фаллу — см. примеч. к с. 151.

235 … император смог триумфально пройти сквозь строй тех самых набожных бретонцев, над которыми так мило подшучивает в своих депешах герцог де Грамон. — Герцог де Грамон — здесь: Антуан X Альфред Аженор де Грамон (1819–1880), десятый герцог де Грамон (с 1855 г.), французский дипломат и государственный деятель; посол при Святом престоле в 1857–1861 гг., затем посол в Вене (1861–1870); министр иностранных дел с 15 мая по 10 августа 1870 г. Здесь речь идет о датируемой 10 апреля 1861 г. депеше герцога де Грамона, наделавшей много шуму во французской прессе; в ней он в ироничной форме рассказывает о присутствии в Ватикане бретонцев, приехавших туда, дабы с оружием в руках защищать Святой престол, и выражавших свое несогласие с политикой французского императора в отношении Рима.

236 … вы говорите о союзе сыновей крестоносцев и сыновей Вольтера. — Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель, поэт, драматург, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения, воинствующий антиклерикал; член Французской академии (1746).

237 … Министр вероисповеданий… счел своим долгом обратиться с особым циркуляром ко всему французскому епископату… — Имеется в виду Гюстав Рулан (1808–1878) — французский юрист, политик и государственный деятель, занимавший на протяжении своей долгой карьеры целый ряд важных постов; министр просвещения и вероисповеданий в 1856–1863 гг.; член Палаты депутатов (1846–1848), сенатор Второй империи (1859–1870), пожизненный сенатор (с 1876 г.).

… подтверждены в стенах Законодательного корпуса председателем Государственного совета. — Имеется в виду Пьер Жюль Барош (1802–1870) — французский адвокат, политик и государственный деятель; член Палаты депутатов (1847–1848), депутат Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний; министр внутренних дел (1850–1851), министр иностранных дел (1851), министр без портфеля (1860–1863), министр просвещения и вероисповеданий (1863–1869); председатель Государственного совета с 30 декабря 1852 г. по 23 июня 1863 г.; сенатор Второй империи (1863–1870).

… депутат-католик, виконт Анатоль Лемерсье… — Лемерсье, Жан Луи Анатоль, граф (1820–1897) — французский политический деятель, депутат Законодательного корпуса в 1852–1863 гг., член Палаты депутатов в 1889–1897 гг.

238 … г-н Жюль Фавр счел возможным заявить, что уже давно и всеми своими действиями император осудил светскую власть папства… — Фавр, Жюль Клод Габриель (1809–1880) — французский адвокат, журналист, политический и государственный деятель, депутат Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний; депутат Законодательного корпуса в 1858–1870 гг., один из немногих членов либеральной оппозиции, глава республиканской партии; в последние месяцы существования Второй империи стал инициатором многих противоправительственных предложений и сыграл важную роль в ее падении; министр иностранных дел с 4 сентября 1870 г. по 2 августа 1871 г.; депутат Национального собрания в 1871–1876 гг., затем пожизненный сенатор; член Французской академии (1867).

… французское правительство не желало бы проводить в ближайшее время тот опыт, о котором некогда говорил господин Росси… — Росси — см. примеч. к с. 37.

239 … До Мадженты и Сольферино пьемонтцы были никем… — Маджента — см. примеч. к с. 36.

Сольферино — селение на севере Италии, в 30 км к северо-западу от Мантуи; 24 июня 1859 г. близ него произошло решающее сражение Второй итальянской войны за независимость, в ходе которого объединенные войска Франции и Сардинского королевства разгромили австрийскую армию.

240 … предложил ему назначить сардинского короля наместником в папских провинциях Романьи… — См. примеч. к с. 39.

… отозвало из Турина своего посла… — Французским послом в Турине, столице Сардинского королевства, был в то время, в конце 1859 г., барон Шарль Анжелик де Талейран-Перигор (1821–1896).

… постигла та же участь, что и великого герцога Тосканского, герцога Моденского, короля Неаполитанского… — Великий герцог Тосканский — здесь: Леопольд II Габсбург (1797–1870), эрцгерцог Австрии, великий герцог Тосканский с 18 июня 1824 г. по 21 июля 1859 г., сын великого герцога Фердинанда III (1769–1824; правил в 1790–1801 и 1814–1824 гг.) и его первой супруги (с 1790 г.) Марии Луизы Бурбон-Сицилийской (1773–1802), последний монарх Тосканы, самый либеральный из всех итальянских правителей того времени; во время восстания, начавшегося в апреле 1859 г. в Тоскане, покинул страну и спустя три месяца отрекся от престола в пользу своего сына Фердинанда IV (1835–1908), номинально правившего с 21 июля 1859 г. по 22 марта 1860 г.

Герцог Моденский — здесь: Франческо V д’Эсте (см. примеч. к с. 201).

Король Неаполитанский — здесь: Франциск II (см. примем, к с. 19). … когда мы приблизились к Вероне, австрийцам было крайне трудно оставаться в Болонье и Ферраре. — Верона — старинный город в Северной Италии, на реке Адидже, в области Венето, в 105 км к западу от Венеции; центр одноименной провинции; с 1405 г. входил в состав Венецианской республики, в 1815–1866 принадлежал Австрии; в 1866 г., в ходе Третьей войны за независимость Италии, перешел под власть единого Итальянского королевства.

Болонья — древний город в Северной Италии, в области Эмилия Романья, административный центр одноименной провинции; стоит на реке Рено, в предгорьях Апеннин, в 110 км к югу от Вероны; с 1507 г. входил в состав Папского государства, в 1859 г. был аннексирован Сардинским королевством и в 1861 г. вместе с ним вошел в состав единого Итальянского королевства.

Феррара — город в Северной Италии, в области Эмилия Романья, в дельте реки По, в 80 км к юго-востоку от Вероны; административный центр одноименной провинции; известен с VII в., с 1471 г. стал герцогством, в 1598 г. отошел к Папскому государству; в средние века являлся крупным торговым и культурным центром; в 1860 г. был аннексирован Сардинским королевством.

… принц Наполеон, командующий 5-м армейским корпусом, заявил в рапорте, опубликованном в «Вестнике», что его передвижения и его приближение к австрийцам заставили их отступить. — Принц Наполеон — здесь: Наполеон Жозеф Шарль Поль Бонапарт (1822–1891), французский политический деятель и военачальник; племянник Наполеона I, второй сын Жерома Бонапарта (1784–1860), короля Вестфалии, и его второй жены (с 1807 г.) Екатерины Вюртембергской (1783–1835); двоюродный брат Наполеона III; депутат Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний; член Палаты депутатов в 1876–1877 гг.; посол в Испании (1849), сенатор Второй империи (с 1852 г.), дивизионный генерал (1853); во время Крымской войны командовал дивизией и участвовал в сражении на Альме (20 сентября 1854 г.); министр по делам Алжира и колоний (1858–1859); зять сардинского короля Виктора Эммануила II, с 30 января 1859 г. женатый на его старшей дочери Клотильде Савойской (1843–1911), горячий сторонник единства Италии и антиклерикал, в ходе Второй войны за независимость Италии командовавший 5-м корпусом французской армии.

«Вестник» — имеется в виду «Национальная газета, или Всеобщий вестник» («Gazette nationale ou le Moniteur universel»), ежедневная французская газета, выходившая в Париже с 24 ноября 1789 г. по 30 июня 1901 г.; с 1799 г. и вплоть до конца 1868 г. была официальным правительственным органом; с 1811 г. стала именоваться просто «Всеобщим вестником».

241 … лишь 24 ноября прошлого года император решился восстановить в стране малую часть ее прежних установлений… — 24 ноября 1860 г. был обнародован императорский декрет о реформе Конституции 1852 года, ознаменовавший некоторую либерализацию режима Второй империи.

… вы негодуете… что у папы нет чего-то вроде Люксембургского дворца и Пале-Бурбона, которые оглашались бы шумными прениями его народа! — Люксембургский дворец, расположенный на левом берегу Сены, в юго-восточной части Парижа, был построен архитектором Соломоном де Броссом (1571–1626) в 1615–1625 гг. по распоряжению вдовствующей королевы Марии Медичи (1575–1642); в 1814–1848 гг. служил местом заседания Палаты пэров, в годы Второй империи — Сената; в настоящее время там заседает сенат Французской республики.

Пале-Бурбон (Бурбонский дворец), находящийся в левобережной части Парижа, на набережной Орсе, напротив площади Согласия, был построен в 1722–1728 гг. для герцогини Луизы Франсуазы Бурбонской (1673–1673), мадемуазель де Нант, узаконенной дочери Людовика XIV и маркизы де Монтеспан, с 1685 г. супруги Луи III де Бурбон-Конде (1668–1710), герцога Бурбонского, шестого принца де Конде, и вплоть до Великой Французской революции находился в собственности принцев Конде; в 1791 г. был национализирован, с 1798 г. служил местом заседания Совета пятисот, с 1827 г. — Палаты депутатов, в годы Второй империи — Законодательного корпуса; ныне в нем заседает Национальное собрание Франции.

… Пятого ноября 1859 года, накануне подписания Цюрихского мирного договора, граф Валевский писал всем нашим дипломатическим сотрудникам… — Мирный договор, подписанный 10 ноября 1859 г. в швейцарском городе Цюрихе, закрепил итоги Австро-итало-французской войны 1859 года.

Валевский, Александр Флориан Жозеф (1810–1868) — французский дипломат и государственный деятель, внебрачный сын Наполеона I и его любовницы Марии Лончиньской (1786–1817), польской дворянки, в первом браке (с 1804 г.) супруги королевского камергера Анастазия Валевского (ок. 1737–1815); граф Империи (1812); посол в Копенгагене (1848), Флоренции (1849), Неаполе (1850), Мадриде (1851), Лондоне (1851–1855); министр иностранных дел Франции (1855–1860).

242 … На другой день после подписания перемирия в Виллафранке граф Валевский сказал лорду Коули… — Виллафранка (Виллафранка ди Верона) — город на севере Италии, в провинции Верона области Венеция. 11 июля 1859 г. в Виллафранке, входившей в то время в Ломбардо-Венецианское королевство, было заключено перемирие между Францией и Австрией, завершившее Австро-итало-французскую войну 1859 года.

Лорд Коули — Генри Ричард Чарльз Уэлсли (1804–1884), первый граф Коули, племянник герцога Веллингтона; британский дипломат, посол во Франции в 1852–1867 гг.

243 … Он поручил маркизу ди Лаятико подготовить конституцию… — Лаятико, Нери Корсики, маркиз ди (1805–1859) — тосканский государственный и военный деятель; губернатор Ливорно в 1840–1847 гг.; министр иностранных дел и военный министр в 1847 и 1848 гг.; отправленный в отставку, долгие годы после этого находился в опале, являясь сторонником сближения с Пьемонтом; в апреле 1859 г., в разгар восстания в Тоскане, был вновь призван ко двору и получил предложение возглавить новый кабинет министров, но через короткое время дал великому герцогу Леопольду II совет отречься от престола.

… Они составляли заговор, собравшись у сардинского посла Бонкомпаньи. — Карло Бонкомпаньи ди Момбелло (1804–1880) — итальянский юрист, публицист, дипломат и государственный деятель; в 1848 г. министр просвещения Сардинского королевства, в 1852 г. министр юстиции; с 26 декабря 1856 г. по 11 мая 1859 г. пьемонтский посол в Великом герцогстве Тосканском, затем чрезвычайный комиссар при временном правительстве Тосканы, способствовавший ее аннексии Сардинским королевством; с 3 декабря 1859 г. по март 1860 г. генерал-губернатор Соединенных провинций Центральной Италии; в 1861–1874 гг. депутат парламента единого Итальянского королевства; с 1874 г. сенатор.

… в 1849 году они неосмотрительно заявляли это в «Национальной газете»… — «Национальная газета» («Le National») — парижская ежедневная газета, основанная при финансовой поддержке банкира Жака Лаффита (1767–1844) группой единомышленников во главе с Адольфом Тьером (1797–1877) и выходившая с 3 января 1830 г. вплоть до государственного переворота 2 декабря 1851 г., когда она была запрещена; в период с 1848 по 1851 г. являлась органом умеренных республиканцев; возобновленная в 1869 г., выходила затем до 1924 г.

244 … на Парижском конгрессе, в том знаменитом протоколе, который одна пьемонтская газета назвала «искрой неудержимого пожара», а г-н де Ламартин так метко именует «объявлением войны под видом подписания мира, перевязным камнем грядущего европейского хаоса, концом публичного права в Европе», г-н ди Кавур провозгласил коренную невозможность реформ в папском государственном управлении… — Парижский конгресс — международные дипломатические переговоры, проходившие в Париже с 25 февраля 1856 г. с целью завершения Крымской войны и увенчавшиеся подписанием Парижского мирного договора (30 марта 1856 г.). В переговорах участвовали представители воюющих государств (России, Франции, Британии, Турции и Сардинского королевства), а также Австрии и Пруссии; председательствовал на конгрессе, работа которого продолжалась до 16 апреля 1856 г., граф Александр Валевский, министр иностранных дел Франции.

Кавур (см. примеч. к с. 135), премьер-министр Сардинского королевства, принимавший участие в работе конгресса, выступил на его заседаниях с резкими нападками на правительство Папского государства и впервые поставил перед европейскими державами вопрос о необходимости объединения Италии.

Говоря о пьемонтской газете, епископ Орлеанский имеет в виду ежедневную туринскую газету «Il Risorgimento» («Возрождение»), основанную Кавуром и выходившую с 16 декабря 1847 г. по 31 декабря 1852 г., а затем, в возобновленном виде, являясь рупором сардинского правительства, с 1 апреля 1856 г. по 31 марта 1857 г.

Приведенные слова А. Ламартина (см. примеч. к с. 85) взяты из его «Общедоступного курса литературы» («Беседа LUI», глава XI; 1860).

… Пий IX вполне мог бы пожертвовать одной из провинций, коль скоро на такое пошел Пий VI. — Пий VI (в миру — Джованни Анджело Браски; 1717–1799) — римский папа с 15 февраля 1775 г. по 29 августа 1799 г.; в результате первого Итальянского похода Бонапарта оказался в подчинении у французской Директории и был вынужден подписать перемирие с Французской республикой (1796), а затем, в соответствии с условиями Толентинского мира (19 февраля 1797 г.), согласиться с потерей Авиньона, Венессенского графства, Романьи, Болоньи и Феррары и выплатить большую денежную контрибуцию; после провозглашения Римской республики (15 февраля 1798 г.) был перевезен французами в Сиену, затем в картезианский монастырь Чертоза ди Галуццо вблизи Флоренции, а весной следующего года в Баланс, где и умер 29 августа 1799 г.

… короткое время спустя появилась известная брошюра «Папа и Конгресс», автор которой директору ведомства по делам печати, вероятно, знаком и по поводу которой лорд Джон Рассел заявил (24 декабря 1860 года), что она лишила папу более половины его государства… — «Папа и Конгресс» («Le Pape et le Congrès») — 48-страничная брошюра Артюра де Ла Геронньера, опубликованная 22 декабря 1859 г. парижским книгоиздателем Э. Дантю.

Рассел, Джон, первый граф Рассел (1792–1878) — британский государственный деятель, лидер вигов, премьер-министр в 1846–1852 и 1865–1866 гг., государственный секретарь по иностранным делам в 1852–1853 и 1859–1865 гг.; дед знаменитого философа Бертрана Рассела (1872–1970).

Приведенные слова лорда Джона Рассела, сочувственно относившегося к освободительному движению в Италии и являвшегося в то время государственным секретарем по иностранным делам, взяты из его депеши к лорду Коули, британскому послу в Париже (она датирована 24 декабря 1860 г.).

245 … Во всей этой истории есть только один человек без обиняков, а именно Гарибальди. — О Гарибальди см. примеч. к с. 7.

… Именно в Риме, именно с высоты Квиринала, должно быть провозглашено Итальянское королевство… — Квиринал — самый высокий из семи римских холмов, который находится на северо-востоке исторического центра города и на котором стоит построенный в 1573 г. Квиринальский дворец, вплоть до 1870 г. являвшийся официальной папской резиденцией, а после присоединения Рима к единому Итальянскому королевству ставший королевской резиденцией (с 1946 г. он является официальной резиденцией президентов Итальянской республики).

… Лишь после того, как при Кастельфидардо безнаказанно пролилась французская кровь, г-н ди Кавур смог, наконец, воскликнуть… — Кастельфидардо — городок в Центральной Италии, в области Марке, в провинции Анкона, в 18 км к югу от города Анкона.

18 сентября 1860 г. в сражении при Кастельфидардо 40-тысячные пьемонтские войска генерала Чальдини разгромили 10-тысячную папскую армию, которой командовал генерал Ламорисьер и в которой состояло много французских добровольцев; эта победа позволила пьемонтцам оккупировать области Марке и Умбрию, а затем соединиться с войсками Гарибальди, незадолго до этого захватившими Южную Италию.

… уже на том знаменитом заседании, когда он заставил парламент рассудить его спор с Гарибальди, г-н ди Кавур, почти дойдя до цели, отважился произнести… — Речь идет о заседании пьемонтского парламента 2 октября 1860 г.

… посоветуете ли вы императору назначить принца де Жуанвиля наместником Алжира? — Жуанвиль, Франсуа Фердинанд Филипп Луи Мари Орлеанский, принц де (1818–1900) — третий сын короля Луи Филиппа I; морской офицер, в 40-х гг. участник завоевания Алжира, адмирал, теоретик парового флота; после Февральской революции 1848 года эмигрировал в Англию; в 60-х гг. участвовал в гражданской войне за освобождение негров в США (1861–1865) на стороне северян; оставил мемуары.

… В «Желтой книге»… я прочитал депешу, где г-н ди Кавур отвергает данную систему. — «Желтая книга» — здесь: опубликованный министерством иностранных дел Франции сборник дипломатических документов, относящихся к 1860 г. («Ministère des affaire étrangères. Documents diplomatiques, 1860». Paris: imprimerie impériale, 1861); содержит материалы, относящиеся к аннексии Центральной Италии, вопросу Савойи и Ниццы, положению дел в Риме и в Южной Италии.

Упомянутая депеша графа ди Кавура, адресованная Константино Нигре (1828–1907), сардинскому посланнику в Париже, датирована 1 марта 1860 г. и помечена Турином.

246 … По вашим словам, в Риме устроен новый Кобленц. — Кобленц — старинный город на западе Германии, в земле Рейнланд-Пфальц; в 1690–1801 гг. был резиденцией архиепископов-курфюрстов Трирских, а в 1801–1814 гг. — столицей французского департамента Рейн-и-Мозель; решением Венского конгресса был передан Пруссии; во время Великой Французской революции служил главным сборным пунктом французских эмигрантов.

248 … Вот что писал в своей депеше от 18 октября 1860 года… его превосходительство министр иностранных дел, г-н Тувнель, обращаясь ко всем дипломатическим агентам Франции… — Тувнель, Эдуар Антуан (1818–1866) — французский дипломат и государственный деятель; посол в Оттоманской империи (1855–1860); министр иностранных дел с 24 января 1860 г. по 15 октября 1862 г., покровительствовавший объединению Италии и добившийся присоединения Ниццы и Савойи к Франции; сенатор (с 1859 г.).

… Его Величество соблаговолил дать мне разрешение без обиняков говорить о том, что произошло в Шамбери между ним и посланцами короля Виктора Эммануила — г-ном Фарини и генералом Чальдини. — Шамбери — город в Южных Альпах, столица исторической области Савойя, присоединенной к Французской республике в 1792 г.; в 1794–1815 гг. являлся административным центром французского департамента Монблан; решением Венского конгресса был возвращен Сардинскому королевству, а в 1860 г. вновь вошел в состав Франции и ныне является административным центром департамента Савойя.

Фарини, Луиджи Карло (1812–1866) — итальянский врач, журналист, историк, политик и государственный деятель, один из самых видных сторонников политики Кавура; в 1851–1852 гг. министр народного просвещения Пьемонта, с января по октябрь 1860 г. министр внутренних дел, затем, с 6 ноября по 2 января 1861 г., королевский наместник в Неаполе; премьер-министр Италии (с 8 декабря 1862 г. по 24 марта 1863 г.).

Чальдини, Энрико (1811–1892) — итальянский военачальник, политик и дипломат, генерал-лейтенант (1859); в ходе Крымской войны командовал бригадой в составе сардинского корпуса; в сентябре 1860 г. стоял во главе пьемонтской армией, вторгшейся на территорию Марке и Умбрии; затем участвовал в осаде Гаэты, после капитуляции которой получил титул герцога Гаэтского, и в подавлении бандитизма в Южной Италии, не гнушаясь при этом самыми жестокими методами; в 1861–1864 гг. был депутатом парламента Итальянского королевства, затем стал сенатором; в 1876–1879 и 1880–1881 гг. являлся послом во Франции.

4 сентября 1860 г. в Шамбери, где проходили тогда празднества по случаю присоединения Савойи к Франции, Наполеон III встретился с генералом Чальдини и министром Фарини, и ровно через неделю после этой встречи пьемонтская армия вторглась на территорию Папского государства.

… предотвратить нападение на Венецию станет совершенно невозможно. — Венеция — город и порт в Северной Италии, административный центр области Венето; расположена на островах лагуны Адриатического моря; в X в. формально получила статус самостоятельной республики; в средние века играла большую роль в политической жизни Европы и в ее торговле с Востоком; в результате войн Французской республики и наполеоновской империи отошла к Австрии (1797–1805), затем до 1814 г. была в составе наполеоновского Итальянского королевства, после чего снова стала австрийским владением; в 1866 г. вошла в состав объединенного Итальянского королевства.

… как только приближение Гарибальди вызовет волнения в провинциях Марке и Умбрия, вступить туда… — Марке (от «le marche di Ancona», то есть «пограничные земли Анконы») — историческая область на адриатическом побережье Италии; столица — город Анкона; вплоть до 1860 г. входила в состав Папского государства. Умбрия — историческая область в Средней Италии, населенная в древности италийским племенем умбров и ставшая одним из очагов цивилизации этрусков; столица — город Перуджа; вплоть до 1860 г. входила в состав Папского государства.

249 … ему оставалось сделать лишь один шаг и нанести лишь один удар, чтобы захватить Рим вопреки воле Франции и переправиться через Минчо вопреки воле Австрии… — Минчо — река на севере Италии, вытекающая из озера Гарда; в древности впадала в Адриатическое море близ города Адрия, но в результате катастрофического наводнения 17 октября 589 г. поменяла русло и превратилась в левый приток реки По, имеющий длину 73 км. В описываемое время река Минчо служила западной границей австрийских владений в Северной Италии.

… Гарибальди даже не смог переправиться через Гарильяно… — Гарильяно — река в Центральной Италии, в провинции Казерта, на границе областей Лацио и Кампания, длиной 38 км, образующаяся при слиянии рек Гари и Лири; впадает в Гаэтанский залив Тирренского моря; в древности называлась Л ирис; в новое время служила южной границей Папского государства.

… если бы сардинский посол не отправил на помощь ему батальоны берсальеров, Гарибальди был бы разгромлен… — Сардинский посол — имеется в виду маркиз ди Вилламарина (см. примеч. к с. 140).

В критический момент битвы при Вольтурно (см. примеч. к с. 251), в ночь на 2 октября, маркиз ди Вилламарина, в нарушение приказа Кавура сохранять нейтралитет, отправил на помощь Гарибальди две пьемонтские стрелковые роты, предназначавшиеся для охраны порядка в Неаполе и находившиеся под командованием полковника Эудженио Деросси Помароло ди Санта Роза (1817–1879); они участвовали в завершающей фазе битвы и содействовали победе гарибальдийцев.

… после Кастельфидардо, после Анконы и вплоть до Гаэты, все то, что прежде украшали словами национальное движение, вновь обрело свое настоящее имя: это завоевание… — Анкона — древний портовый город в Италии, на берегу Адриатического моря, административный центр одноименной провинции; с 1532 г. находился под властью пап; 29 сентября 1860 г., после десятидневной осады, был захвачен пьемонтскими войсками и в следующем году вошел в состав единого Итальянского королевства.

Гаэта (см. примем, к с. 173), где после своего бегства из Неаполя укрылся Франциск II, 5 ноября 1860 г. была осаждена 16-тысячными пьемонтскими войсками и, несмотря на упорную оборону 12-тысячного гарнизона, 13 февраля 1861 г. была вынуждена капитулировать.

250 … обратил в бегство Ламорисьера… — О генерале Ламорсьере см. примеч. к с. 201.

251 … расстрел пленников в Милаццо… — О захвате Милаццо гарибальдийцами см. примеч. к с. 113.

… полторы тысячи каторжников в Кастелламмаре, «отпущенных на свободу под их честное слово»… — Имеется в виду Кастелламмаре ди Стабия (см. примеч. к с. 173).

… все еще действующий указ, который провозглашает «священной» память убийцы, Аджесилао Милано… — Об Аджесилао Милано см. примеч. к с. 138.

… генерала Нунцианте, перешедшего на сторону врага и склонявшего своих солдат к дезертирству… — Имеется в виду Алессандро Нунцианте (см. примеч. к с. 138).

… некоего дона Либорио Романо, являющего собой редкостный тип предателя… — Либорио Романо — см. примеч. к с. 141.

… помощь, оказанную пьемонтской артиллерией непобедимому Гарибальди, разгромленному в сражении при Вольтурно. — Вольтурно — река в Южной Италии, длиной 175 км; начинается в области Молизе, протекает по Кампании и к северу от Неаполя впадает в Гаэтанский залив Тирренского моря.

2 октября 1860 г., в последний день семидневного сражения на берегах Вольтурно, в 30 км к северу от Неаполя, куда Гарибальди триумфально вступил еще 7 сентября, его войска одержали трудную победу над сорокатысячной неаполитанской армией, которой командовал генерал Джозуэ Ритуччи (1794–1870).

252 … сын того самого Карла Альберта, который отказался от незаконно предложенной ему сицилийской короны. — Карл Альберт (Карло Альберто; 1798–1849) — король Сардинского королевства (Пьемонта) с 1831 г.; сын Карла Эммануила Савойского (1770–1800), принца Кариньяно, и его жены с 1797 г. Марии Кристины Саксонской (1779–1852); в 1848 г. упразднил абсолютную монархию, утвердив либеральную и демократическую конституцию, и начал войну с Австрией в поддержку национального движения в Северной Италии; потерпев поражение весной 1849 г., отрекся от престола в пользу своего сына Виктора Эммануила II, ставшего двенадцать лет спустя королем единой Италии, и покинул королевство; в том же году умер в Португалии.

В ходе революции, начавшейся на Сицилии в январе 1848 г., сицилийский парламент принял декрет об отстранении от власти Бурбонов, объявил Сицилию независимым королевством и 10 июля призвал на трон двадцатипятилетнего Фердинанда Савойского (1822–1855), второго сына короля Карла Альберта, однако принц отказался от короны, дабы не наносить оскорбления неаполитанскому королю Фердинанду II.

… Пинелли, отличающийся еще большей свирепостью, заявляет… — Пинелли, Фердинандо Аугусто (1810–1865) — итальянский военачальник, политик и военный историк, генерал-майор (1860); принимал участие в захвате Марке и Умбрии, отличился при взятии Анконы; жестокость его была такова, что даже спустя десятилетия имя его вызывало ужас; 2 февраля 1861 г. обратился к своим солдатам с прокламацией, в которой назвал папу «наместником Сатаны, а не Христа» («Vicario non di Cristo, ma di Satana») и «святейшим кровопийцей» («sacerdotal vampiro»); в 1861–1865 гг. депутат парламента Итальянского королевства; автор изданной в 1854–1855 гг. трехтомной «Военной истории Пьемонта».

253 … Господин де Ламартин, имеющий некоторое право на восхищение со стороны г-на де Ла Героннъера, воскликнул недавно… — Далее следуют выдержки из «Общедоступного курса литературы» А. Ламартина («Беседа LXI», главы XIX и XXIII; 1861).

В годы, предшествовавшие Февральской революции, Ламартин был политическим и литературным наставником Ла Геронньера.

255 … кардинал Антонелли кажется вам упрямцем… — Антонелли, Джакомо (1806–1876) — итальянский прелат, куриальный кардинал (с 1847 г.), государственный секретарь Святого престола с 10 марта по 3 мая 1848 г. и с 6 декабря 1848 г. по 6 декабря 1876 г., вершивший его политику.

257 … Карл Великий не пожелал, чтобы папа был его духовником… — Карл Великий (742–814) — король франков с 768 г., император Запада с 800 г.; сын Пипина Короткого (ок. 714–768; король франков с 751 г.) и его жены Бертрады Ланской (ок. 720–783), давший свое имя королевской и императорской династии Каролингов; в результате многочисленных завоевательных походов расширил пределы своего королевства и создал огромную державу, в состав которой входили различные племена и народности.

II

260… вы несколько подзабыли мытаря Матфея, рыбака Петра и даже сына плотника Иосифа — Иисуса из Назарета, бедного уличного проповедника… — Матфей — один из двенадцати апостолов, ближайших учеников Иисуса Христа, автор Евангелия от Матфея; до призвания к апостольскому служению был мытарем, то есть сборщиком пошлин.

Петр (греч. перевод арамейского слова «кефа» — «скала») — один из любимых учеников и апостолов Иисуса Христа, до встречи с ним носивший имя Симон и промышлявший рыбной ловлей; согласно церковному преданию, был первым римским епископом и претерпел мученическую смерть во время гонения на христиан при Нероне.

Иосиф — муж Марии, матери Иисуса; плотник, научивший, вероятно, своему ремеслу Иисуса.

Назарет — древний город на севере Израиля, в Галилее, стоявший на торговом пути из Дамаска в Египет; там, согласно Евангелию, прошли детство и юность Иисуса Христа.

… они созвали восемнадцать соборов, и это не учитывая Иерусалимского собора… — Иерусалимский собор — упоминаемое в Новом завете (Деяния, 15: 1 — 34) церковное собрание с участием апостолов, которое состоялось ок. 49 г. в Иерусалиме и на котором решался спор об обязательности для христиан соблюдать закон Моисея (и, в частности, выполнять обрезание).

… Папы злоупотребляли церковным отлучением — этой крайней угрозой со стороны Григория VII, заставившей императора Генриха IV перейти через Альпы и в течение трех дней босым стоять на снегу у входа в замок Каноссу… — Григорий VII (ок. 1015–1085) — римский папа с 22 апреля 1073 г. по 25 мая 1085 г.; до избрания на папский престол носил имя Гильдебранд и был настоятелем римского монастыря Сан Паоло Фуори ле Мура, уже с 1059 г. руководя политикой Ватикана; провозглашал верховенство духовной власти над светской, стремился поставить государей Европы и все духовенство на местах под свой исключительный контроль и был непримиримым врагом императора Генриха IV; их борьба достигла апогея, когда в январе 1076 г. на рейхстаге в Вормсе император призвал низложить папу, и в ответ на это спустя месяц был отлучен им от Церкви, что освобождало князей империи от обязанности повиноваться ему; в конце января следующего года император был вынужден униженно вымаливать у папы снятие отлучения, и тот в конце концов снял с него опалу, однако враги так и не примирились, и борьба между ними продолжилась; в итоге папа был изгнан из Рима вместе с норманнскими воинами, которых он в 1084 г. призвал для защиты от императора и которые подвергли Город разорению, и вскоре умер в в Салерно.

Генрих IV (1050–1106) — германский король с 1056 г. и император Священной Римской империи с 1084 г. вплоть до своего вынужденного отречения в 1105 г.; представитель Салической династии; сын Генриха III Черного (1017–1056; король с 1039 г., император с 1046 г.) и его второй жены (с 1043 г.) Агнессы де Пуату (ок. 1024–1077); боролся с претендентами на его престол (в том числе и с собственными сыновьями) и находился в затяжном конфликте, связанном с правом инвеституры, с папой Григорием VII; в конце 1105 г. был взят под стражу собственным сыном, будущим императором Генрихом V, и 31 декабря 1105 г. силой принужден отречься в его пользу, однако вскоре бежал из Ингельгейма, где происходила церемония отречения, в Льеж, под защиту своего вассала и ярого сторонника князя-епископа Отберта (правил в 1091–1119 гг.), тем самым поставив империю на грань новой гражданской войны, однако через несколько месяцев умер. В начале 1077 г. отлученному от церкви Генриху IV, против которого восстали немецкие князья, пришлось явиться в замок, расположенный в селении Каносса, в 18 км к юго-востоку от итальянского города Реджо нелл’Эмилия, и принадлежавший ярой стороннице папы маркграфине Матильде Тосканской (1046–1115), и униженно вымолить у скрывавшегося там Григория VII прощение. Эти события происходили 25–27 января 1077 г., и лишь утром 28 января император был допущен к папе. Хождение императора Генриха IV в Каноссу стало символом крайнего унижения и вошло в поговорку.

… этой ватиканской молнией Григория IX, заставившей Фридриха II предпринять крестовый поход, во время которого Иерусалим был куплен за несметные деньги, а не захвачен силой оружия… — Григорий IX (в миру — Уголино деи Конти ди Сеньи; ок. 1170–1241) — римский папа (с 19 марта 1227 г. по 22 августа 1241 г.), понтификат которого ознаменовался долгим и глубоким конфликтом с императором Фридрихом II; основатель инквизиции (1231).

Фридрих II Гогенштауфен (1194–1250) — король Сицилии с 1197 г. и император Священной Римской империи с 1212 г., сын Генриха VI (1165–1197; император с 1191 г., король Сицилии с 1194 г.) и его жены с 1186 г. Констанции Норманнской (1154–1198); полагал центром своих владений Италию и за влияние там вел постоянную борьбу со Святым престолом; 29 сентября 1227 г. был отлучен Григорием IX от Церкви, поскольку медлил с исполнением данного им еще в 1215 г. обета отправиться в крестовый поход; возглавил Шестой крестовый поход (1228–1229) и заключил сделку с египетским султаном Аль-Камилем (1177–1238; правил с 1218 г.) о передаче под опеку христиан Вифлеема, Назарета и Иерусалима, вызвав условиями этой сделки недовольство у значительной части крестоносцев, а затем, 18 марта 1229 г., возложил на себя в храме Гроба Господня корону короля Иерусалимского.

… этим пылающим мечом Иннокентия III, разрубившим супружеские узы Агнессы Меранской, которая в итоге умерла от горя! — Иннокентий III (в миру — Лотарио деи Конти ди Сеньи; ок. 1161–1216) — римский папа с 8 января 1198 г. по 16 июля 1216 г., боровшийся за верховенство Святого престола над светской властью; первым из понтификов начал систематическую борьбу с ересями и в 1208 г. провозгласил крестовый поход против альбигойцев.

Агнесса Меранская (ок. 1172–1201) — дочь герцога Бертольда IV Меранского (ок. 1152–1204) и его супруги Агнессы Рохлицкой (1152–1195); третья жена (с 1 июня 1196 г.) французского короля Филиппа II Августа (1165–1223; король с 1180 г.), женившегося на ней после аннулирования 5 ноября 1293 г. своего предыдущего брака с Ингеборгой Датской (1174–1236), которую он по неясным причинам отверг на следующий день после первой брачной ночи; однако Святой престол постановил, что развод был незаконным, и 6 декабря 1199 г. папа Иннокентий III отлучил Филиппа II Августа от Церкви, что вынудило французского короля признать в 1200 г. Ингеборгу своей женой и отдалить Агнессу Меранскую, которая родила к тому времени двух детей, ждала третьего ребенка и 19 июля 1201 г. скончалась при родах.

… все это ослабло, угасло, затупилось и сломалось в руках Бонифация VIII… этого понтифика из Ананьи, которому Филипп Красивый нанес пощечину физически, рукой Колонны… — Бонифаций VIII (в миру — Бенедетто Каэтани; ок. 1235–1303) — римский папа с 24 декабря 1294 г. по 11 октября 1303 г.; чтобы занять престол, устранил своего предшественника папу Целестина V (в миру — Пьетро Анджелари дель Мурроне; 1215–1296; папа с 5 июля по 13 декабря 1294 г.; канонизирован в 1313 г.), для чего изобразил ночью с помощью рупора «глас с Небес», который повелевал папе, прежде монаху-отшельнику, оставить кафедру и которому тот подчинился (после чего умер в заточении 19 мая 1296 г., будто бы успев предсказать своему преемнику: «Ты вскочил на Святой престол как лис, править будешь как лев, а умрешь как собака»); в ноябре 1302 г. в булле «Unam Sanctam», направленной непосредственно против французского короля Филиппа IV Красивого, провозгласил верховенство пап над светской властью; в ответ на это Филипп IV осенью 1303 г. отправил своего советника Гийома де Ногаре (ок. 1260–1313), под началом которого находилось войско численностью в 1 600 человек, в город Ананьи (в Церковной области), родовое поместье Бонифация VIII, чтобы захватить папу и силой привезти его во Францию; помогать Гийому де Ногаре в этой операции взялся римский аристократ Джакомо Колонна (1270–1329) по прозвищу Шарра, семье которого папа нанес тяжелую обиду; 8 сентября 1303 г., после короткой, но кровавой стычки папа был захвачен и, как утверждали, избит; вскоре, правда, римляне освободили 68-летнего старика, но он не пережил унижения и через месяц скончался.

Филипп IV Красивый (1268–1314) — старший сын Филиппа III Смелого (1245–1285; король с 1270 г.) и его первой жены (с 1262 г.) Изабеллы Арагонской (1247–1271), французский король с 1285 г., правление которого укрепило влияние Франции в Европе.

261 … насколько Христофор Колумб… неизвестен был американцам. — Колумб, Христофор (1451–1506) — испанский мореплаватель, по рождению итальянец; пытался найти кратчайший путь в Индию, плывя в западном направлении; в 1492–1504 гг. совершил четыре путешествия, во время которых открыл Антильские острова и часть побережья Южной и Центральной Америки; в истории географических открытий считается первооткрывателем Америки, хотя он до самой смерти так и не узнал, что открыл Новый Свет, и был убежден, что достиг восточных берегов Азии.

… вы вынуждены удостаивать своим присутствием народный суд, но не для того, чтобы защищать в нем самого себя, как вам это пришлось делать в истории с Руссо… — Руссо — здесь: Клод Луи Руссо (1735–1810), французский прелат, конституционный епископ Орлеанский в 1807–1810 гг.

3 февраля 1860 г., в разгар острой полемики по поводу светской власти папы, парижская газета «Конституционалист» опубликовала датированное 1810 г. письмо Руссо («Lettre pastorale de Mgr l’Evêque d’Orléans au supérieur et aux directeurs de son Petit-Séminaire»), из которого следовало, что взгляды, каких придерживался в отношении этой острой политической проблемы один из предшественников Феликса Дюпанлу на посту руководителя Орлеанской епархии, были диаметрально противоположны его мнению. Уже на другой день, в своем пространном письме на имя главного редактора «Конституционалиста», Дюпанлу остро отреагировал на эту публикацию, обвинив Руссо в незнании истории, непонимании истинных принципов галликанской церкви и в отсутствии епископской чести, в ответ на что наследники Руссо и редакция газеты «Век», в свой черед, обвинили Дюпанлу в диффамации и затеяли против него судебный процесс, который привлек к себе огромное внимание и завершился 19 марта 1860 г. признанием жалобы истцов недостаточно обоснованной.

262 … г-н де Лессепс пришел к императору за разрешением пробить канал через Суэцкий перешеек… — Фердинан де Лессепс (1805–1894) — французский дипломат и предприниматель, родственник французской императрицы Евгении (1826–1920), супруги Наполеона III; организатор и руководитель строительства Суэцкого канала, заслуживший прозвище «Великий француз».

Суэцкий перешеек, соединяющий Азию (Синайский полуостров) и Африку, одновременно отделяет Средиземное море от Красного моря, имея в самом узком своем месте ширину 116 км. В 1859–1869 гг. через него был проложен бесшлюзовый канал длиной 160 км, который соединил портовый город Порт-Саид на Средиземном море с городом Суэц (араб. Ас-Сувайс), стоящим у северной оконечности Суэцкого залива Красного моря, и избавил морские суда от необходимости огибать мыс Доброй Надежды на пути из Европы в Азию. Грандиозные работы по сооружению этого канала (его торжественное открытие состоялось 17 ноября 1869 г.) были выполнены французской акционерной «Всеобщей компанией Суэцкого морского канала», во главе которой стоял Фердинан де Лессепс.

… средиземноморская волна, устремившись в Красное море, должна снести Аден и Перим. — Аден — древний портовый город на юге Аравийского полуострова, в Йемене, на берегу Аденского залива Аравийского моря; в 1839 г. был захвачен англичанами и оставался под их властью вплоть до 1967 г., являясь важной перевалочной базой на пути в Индию.

Перим — остров площадью 13 км^2, который расположен в Баб-эль-Мандебском проливе, соединяющем Красное море с Аденским проливом Аравийского моря, и имеет важное стратегическое значение; в 1857 г. был оккупирован Великобританией и находился под ее властью вплоть до 1967 г.; в настоящее время принадлежит Йемену.

263 … Возьмем, к примеру, Людовика Святого; он ведь не язычник, он никого не свергает со Святого престола и не сажает на него, как это сделал Филипп Красивый, заключивший в лесу Анжели сделку с Бертраном де Го… — Людовик IX Святой — см. примеч. к с. 219. Бертран де Го — Раймон Бертран де Го (ок. 1264–1314), французский прелат, архиепископ Бордоский с 1299 г., под давлением французского короля Филиппа IV Красивого (см. примеч. к с. 260) избранный 5 июня 1305 г. папой, принявший имя Климент V и в политическом отношении полностью привязавший папство к французскому двору; в марте 1309 г. перенес папскую курию в Авиньон, положив начало т. н. Авиньонскому пленению Церкви, которое длилось до 1377 г. и привело к полной потере ее самостоятельности и престижа.

Согласно недостоверному преданию, незадолго до своего избрания Бертран де Го тайно встречался с французским королем в лесу близ аббатства Сен-Жан-д’Анжели на юго-западе Франции, в исторической области Сентонж.

264 … пытается прельстить Людовика IX, предлагая ему императорскую корону для его брата Роберта Артуа. — Роберт Артуа — Роберт I (1216–1250), младший брат Людовика IX Святого, с 1237 г. граф Артуа; участник Седьмого крестового похода, погибший 9 февраля 1250 г. в крепости Мансуры, куда он вместе со своим отрядом ворвался на плечах египтян.

265… атаковав с фронта Ломбардский четырехугольник, одновременно бросили бы двести тысяч солдат через Равенну и Римини в прорыв между Вероной и Венецией! — Ломбардский четырехугольник (ит. Quadrilatero) — укрепленный район в Ломбардско-Венецианском королевстве, между реками Минчо, По и Адидже, существовавший в 1815–1866 гг. и включавший четыре сильные крепости: Пескьеру, Верону, Леньяго и Мантую.

Равенна — город в Италии, близ побережья Адриатического моря, в области Эмилия Романья, основанный, по преданию, в VI в. до н. э.; входил в состав многих рабовладельческих и феодальных государств, в XIX в. вместе с Папской областью вошел в Итальянское королевство; в раннем средневековье являлся одним из крупнейших художественных центров Европы.

Римини (древн. Аримин) — портовый город в Италии, на берегу Адриатического моря, в 50 км к югу от Равенны, основанный римлянами в 268 г. до н. э. в устье одноименной реки (соврем. Мареккья), служивший им в качестве плацдарма для завоевания Паданской равнины и являвшийся важным транспортным центром, который связывал Центральную Италию с Северной; с 395 г., после окончательного раздела Римской державы, входил в состав Западной Римской империи вплоть до ее крушения в 476 г.; затем был захвачен готами, с 553 г. принадлежал Равеннскому экзархату Византийской империи, с 754 г. — Папскому государству (в 1295–1500 гг. находился под властью могущественного княжеского рода Малатеста); в 1861 г. вошел в состав Итальянского королевства; в настоящее время является одним из крупнейших европейских курортов.

Верона (см. примеч. к с. 240) расположена в 100 км к западу от Венеции (см. примеч. к с. 248).

266 … Гарибальди, полагая, будто настал час сдержать свои обещания, в одно прекрасное утро высадится в Террачине… — Террачина (древн. Таррацина) — древний портовый город в области Лацио, на берегу Тирренского моря, в 90 км к юго-востоку от Рима, на пути в Неаполь.

267… не с королем Виктором Эммануилом, Гарибальди, Чальдини или Фанти вам предстоит сражаться… — Фанти, Манфредо (1806–1865) — итальянский военачальник, политик и государственный деятель, военный инженер, генерал-лейтенант; в 1848 г. член комитета обороны Милана, в чине генерал-майора принятый в том же году на службу в сардинскую армию; участвовал в Крымской войне, во время Второй войны за независимость Италии командовал дивизией; в конце 1859 г. был назначен главнокомандующим вооруженными силами Объединенных провинций Центральной Италии, включавших Тоскану, Парму, Модену и Романью, и способствовал присоединению этого временного государственного образования к Пьемонту; с 21 января 1860 г. по 22 марта 1861 г. являлся военным министром Сардинского королевства, а затем, вплоть до 6 июня 1861 г., — Итальянского королевства; в 1849–1860 гг. был депутатом парламента Сардинского королевства, а с 1861 г. — сенатором Итальянского королевства.

… Если это верно, монсиньор кардинал Антонелли, то не находится ли ваше сердце скорее в банкирском доме г-на Торлониа, чем в Ватикане? — Господин Торлониа — здесь: Алессандро Раффаэле Торлониа (1800–1886), итальянский банкир, владелец «Банко Торлониа», который был основан его отцом Джованни Раймондо Торлониа (1754–1829), несметно богатым банкиром, управлявшим финансами Ватикана, в 1794 г. возведенным в дворянское достоинство, в 1809 г. ставшим римским патрицием, а в 1814 г. — князем ди Чивителла-Чези.

269 … Перейдем, однако, к святому Марку. — Святой Марк — иудео-христианин из Иерусалима, ученик и сподвижник апостола Петра, евангелист, автор одной из первых четырех книг Нового завета (Евангелие от Марка).

… Был ли в их числе сириец Григорий III, отлучивший от Церкви иконоборцев? — Григорий III (690–741) — римский папа с 18 марта 731 г. по 28 ноября 741 г., уроженец Сирии; активный противник иконоборчества (иконоборцы считали почитание священных изображений идолопоклонством и уничтожали иконы, мозаики, фрески и статуи), ставшего официальной государственной и церковной доктриной в Византии в 730 г.; в ноябре 731 г. созвал в Риме синод, объявивший анафему всякому, кто оскверняет и хулит иконы.

… Стефан II, сфальсифицировавший Пипинов дар? — Стефан II (Стефан III; 715–757) — римский папа с 26 марта 752 г. по 26 апреля 757 г., главной проблемой понтификата которого явилось наступление лангобардов в Италии; стремясь обрести опору в лице франков, он прибыл в 754 г. в Париж и заключил союз с Пипином Коротким, вторично помазал его на царство и объявил защитником Христианской церкви; 14 апреля 754 г. между ними был заключен договор, согласно которому франкский король обязался отвоевать некоторые территории, захваченные лангобардами, а затем передать их папе; в виде документа этот договор («Пипинов дар»), служивший юридической основой создания Папского государства и дававший папе власть светского правителя, не сохранился.

Заметим, что Стефан II часто именуется Стефаном III, поскольку у него был предшественник, который носил то же тронное имя Стефан II, но занимал Святой престол всего три дня, с 23 по 25 марта 752 г., и на третий день после своего избрания умер от апоплексического удара, не успев пройти положенного обряда посвящения.

Пипин Короткий (ок. 714–768) — франкский король с 751 г., основатель династии Каролингов, отец императора Карла Великого; сын майордома Франкского государства Карла Мартелла (ок. 688–741) и его первой жены Ротруды Трирской (ок. 690–724); будучи с 741 г. майордомом при Меровингах, он в 751 г. сместил последнего из них, добился своего избрания на королевский престол и получил на это санкцию римского папы Захарии, предшественника Стефана II; в 754 и 756 гг., в ответ на просьбы Стефана II, совершил военные походы в Италию и передал часть отвоеванных им земель папе, положив начало Папской области.

… Лев III, сочинивший подложные декреталии? — Лев III (750–816) — римский папа с 27 декабря 795 г. по 12 июня 816 г., послушный союзник франкского короля Карла Великого, возложивший на него 25 декабря 800 г. императорскую корону.

Подложные декреталии — вероятно, имеются в виду т. н. Лжеиси-доровы декреталии, сборник постановлений различных церковных соборов и папских посланий, частью подлинных, частью подложных, созданный в сер. IX в. (то есть уже после понтификата Льва III) неизвестным автором и направленный на укрепление власти папы римского.

… Григорий IV, выступивший против Людовика Благочестивого и поддержавший его сыновей? — Григорий IV (? - 844) — римский папа с 20 декабря 827 г. по 25 января 844 г.; в 833 г., в разгар ссоры императора Людовика Благочестивого с его сыновьями, вылившейся в настоящую войну, безуспешно пытался выступить в роли посредника и миротворца.

Людовик I Благочестивый (778–840) — последний единовластный правитель Франкского государства, сын Карла Великого и его третьей жены (с 771 г.) Хильдегарды Винцгау (ок. 758–783); король Аквитании с 781 г.; император Запада с 814 г., последние годы царствования которого прошли в войнах против собственных сыновей, не раз поднимавших против него мятежи и даже лишавших его верховной власти, и держава которого вскоре после его смерти распалась на несколько независимых государств, ставших предшественниками Германии, Италии и Франции.

У Людовика I Благочестивого было четыре сына — трех первых родила ему первая жена (с 794 г.) Ирменгарда Хеспенгау (ок. 778–818), а четвертого произвела на свет его вторая жена (с 819 г.) Юдифь Баварская (ок. 805–843):Лотарь I (795–855) — император Запада с 817 г. (до 840 г. как соправитель отца); в 814–817 гг. король Баварии, в 818–855 гг. король Италии, в 843–855 гг. король Срединного королевства;Пипин I (797–838) — король Аквитании с 814 г., первым поднявший мятеж против отца (830 г.);Людовик II Немецкий (ок. 805–876) — король Баварии в 817–843 гг., король Восточно-Франкского королевства с 843 г.;Карл II Лысый (823–877) — король Западно-Франкского королевства с 843 г.; с 875 г. император Запада.

… Иоанн X, любовник Теодоры, свергнутый ее дочерью Марозией? — Иоанн X (в миру — Джованни Ченчи да Тоссиньяно; 860 — ок. 929) — римский папа с марта 914 г. по 28 мая 928 г., четвертый понтифик едва ли не самого позорного периода папства, т. н. Темного века (лат. Saeculum obscurum), именуемого также порнократией и продолжавшегося три десятилетия, с 904 по 935 г.; в эти годы папы находились под сильнейшим влиянием могущественной семьи Теофилактов: Теофилакта, графа Тускулумского, его жены Теодоры и его дочери Марозии, имевших репутацию бесстыдных блудниц и назначавших пап по своей воле; к концу своего правления вступил в конфликт с Марозией и ее мужем Гвидо Тосканским, был низложен и заключен в темницу, где спустя какое-то время то ли был убит, то ли умер вследствие дурных условий тюремного содержания.

Теодора (ок. 870–916) — супруга Теофилакта (ок. 860 — ок. 924), графа Тускулумского, римского сенатора, наряду с ним контролировавшая власть в Вечном городе.

Марозия (ок. 892–936) — дочь Теофилакта и Теодоры, отличавшаяся красотой и любострастием; в первом браке жена Альбериха I (? - 924), герцога Сполето; во втором — Гвидо (? — ок. 930), маркграфа Тосканского; в третьем — Гуго Арльского (ок. 880–947), короля Италии в 926–945 гг.; в 932 г. была заключена в тюрьму собственным сыном Альберихом II Сполетским (911–954), захватившим власть в Риме, и умерла в заточении.

… Сергий III, избранный под нажимом той же Марозии, которая была беременна от него? — Сергий III (? - 911) — римский папа с 29 января 904 г. по 14 апреля 911 г., первый в череде понтификов эпохи порнократии; дальний родственник Теофилакта, обеспечившего его избрание и щедро вознагражденного им за это содействие; любовник Марозии, родившей от него сына, будущего папу Иоанна XI.

… Анастасий III, перешедший с ее ложа на престол святого Петра? — Анастасий III (ок. 865–913) — римский папа с 14 апреля 911 г. по июнь 913 г., второй понтифик эпохи порнократии.

… Лондон, проделавший тот же путь? — Ландон (? - 914) — римский папа с 7 июля 913 г. по 6 февраля 914 г., третий понтифик эпохи порнократии.

… Иоанн XI, ее сын от Сергия III, назначенный ею папой, когда ему было двадцать пять лет? — Иоанн XI (ок. 910–936) — римский папа с марта 931 г. по декабрь 935 г., седьмой понтифик эпохи порнократии, внебрачный сын Марозии и Сергия III.

… Иоанн XII, по требованию императора Оттона низложенный собором, который объявил его виновным во всякого рода святотатствах? — Иоанн XII (в миру — Октавиан; 937–964) — римский папа с 16 декабря 955 г. по 4 декабря 963 г. и с февраля по 14 мая 964 г., запятнавший Святой престол всевозможными пороками и злодеяниями и заслуживший репутацию самого аморального понтифика за всю историю папства; сын Альбериха II Сполетского и Альды Арльской, дочери Гуго Арльского, внук Марозии; в 961 г., пытаясь обезопасить себя от внутренних политических интриг и внешних угроз, обратился за помощью к германскому королю Оттону I; провозгласив себя защитником папского престола, 31 января 962 г. Оттон I вступил в Вечный город, и 2 февраля Иоанн XII возложил на него императорскую корону; тем не менее летом следующего года, возмущенный поведением начавшего интриговать против него папы и его распутной жизнью, император захватил Рим и собрал синод, который 4 декабря 963 г. низложил понтифика, к тому времени бежавшего из города; в феврале 964 г., после того как Оттон I покинул Рим, папа вернулся туда и в свой черед созвал синод, признавший его низложение неканоническим, но спустя три месяца скончался.

Оттон I Великий (912–973) — германский король с 936 г., сын Генриха I Птицелова (ок. 876–936; король с 919 г.) и его второй жены (с 909 г.) Матильды Вестфальской (ок. 895–968); первый император основанной им в 962 г. Священной Римской империи, которая рассматривалась как прямое продолжение античной Римской империи и франкской империи Карла Великого.

… Бонифаций VII, то ли отравивший, то ли удавивший в тюрьме Бенедикта VI, чтобы занять престол святого Петра? — Бонифаций VII (в миру — Франко Ферруччи;? — 985) — антипапа, католический прелат, кардинал-дьякон, занявший Святой престол в июне 974 г., через год после смерти императора Оттона I, в результате поднятого противниками императора восстания, в ходе которого был низложен и заключен в тюрьму папа Бенедикт VI; спустя всего два месяца сторонники императорской власти взяли верх, и Бонифацию VII пришлось бежать в Константинополь, но через десять лет, после смерти императора Оттона II (955–983; император с 961 г.), сына и преемника Оттона I, он вернулся и вновь вступил на Святой престол, с которого низвергли папу Иоанна XIV (правил с 10 декабря 983 г. по апрель 984 г.), ставленника императора, и правил вплоть до 20 июля 985 г., когда он был убит при неясных обстоятельствах.

Бенедикт VI (? - 974) — римский папа с 22 сентября 972 г. по июнь 974 г., ставленник Оттона I, низложенный в результате восстания противников императора и заключенный в тюрьму, где вскоре был то ли задушен, то ли отравлен.

… Иоанн XV, сын священника Льва, изгнанный патрицием Кресцентием? — Иоанн XV (в миру — Джованни ди Галлина Альба;? - 996) — римский папа с августа 985 г. по 1 апреля 996 г., сын римского пресвитера Льва, занявший престол после насильственной смерти антипапы Бонифация VII и находившийся под покровительством императрицы Феофано (ок. 960–991), вдовы Оттона II, регентши при малолетнем Оттоне III (980 — 1002; император с 983 г.), своем сыне; умер естественной смертью, от лихорадки.

Кресцентий — здесь: Кресцентий Младший (? - 998), предводитель римской аристократии, ярый противник императорской власти, который при поддержке своих сторонников получил после смерти Бонифация VII полный контроль над Римом, провозгласил себя римским патрицием и, всячески притесняя папу Иоанна XV, вынудил его на какое-то время покинуть Рим и укрыться в Тоскане. В 996 г., через несколько месяцев после вступления на Святой престол Григория V, ставленника императора Оттона III и преемника Иоанна XV, Кресцентий поднял мятеж в Риме, изгнал папу и посадил на престол антипапу Иоанна XVI, но весной 998 г., после вступления в Вечный город императорских войск, был взят в плен и 29 апреля казнен.

… Григорий V, убивший Иоанна XVI? — Григорий V (в миру — Бруно Каринтийский; ок. 973–999) — римский папа с 3 мая 996 г. по 18 февраля 999 г., сын герцога Каринтии, капеллан и близкий родственник императора Оттона III, по воле которого в двадцатитрехлетнем возрасте стал преемником Иоанна XV, оказавшись первым немцем на Святом престоле; 21 мая 996 г. короновал Оттона III императорской короной; осенью 996 г. был свергнут мятежным Кресцентием Младшим и бежал из Рима, но после подавления восстания вновь воссел на престоле и занимал его вплоть до своей преждевременной смерти, явившейся следствием то ли малярии, то ли отравления.

Иоанн XVI (в миру — Иоанн Филагатос; ок. 945 — ок. 1001) — антипапа в 997–998 гг., католический прелат, бывший духовник императрицы Феофано и крестный отец Оттона III, архиепископ Пьяченцы в 989–997 гг., посаженный Кресцентием Младшим на Святой престол после бегства Григория V; в феврале 998 г., при вступлении в Рим императорских войск, бежал, но был схвачен и подвергнут мучениям (ему отрезали язык, нос, уши и выкололи глаза), после чего сослан в Фульдское аббатство в Германии, где он и умер.

… Иоанн XVIII, сын священника Орео, избранный в 1003 году и принужденный отречься в 1009 году? — Иоанн XVIII (в миру — Джованни Фазано;? - 1009) — римский папа с 25 декабря 1003 г. по июнь 1009 г.; сын пресвитера Орео Фазани, избранный понтификом под нажимом Джованни Кресцентия III (? - 1012), сына Кресцентия Младшего; по некоторым сведениям, в июне 1009 г. он отрекся от престола и удалился в монастырь, где вскоре и умер. … Григорий VI, купивший сан понтифика и, не зная грамоты, вынужденный взять себе помощника? — Григорий VI (в миру — Джованни Грациано;? - 1048) — римский папа с 1 мая 1045 г. по 20 декабря 1046 г.; пресвитер, отличавшийся глубоким невежеством и купивший сан понтифика у своего крестника Бенедикта IX (ок. 1012 — ок. 1056), который трижды занимал Святой престол (с 21 октября 1032 г. по сентябрь 1044 г., с 10 марта по 1 мая 1045 г. и с 8 ноября 1047 г. по 16 июля 1048 г.). Между тем у Григория VI имелся конкурент в лице Джованни Кресцентия (ок. 1000 — ок. 1062), епископа Сабинского, который был избран папой 20 января 1045 г. взамен изгнанного в сентябре предыдущего года Бенедикта IX и принял имя Сильвестр III, но уже 10 марта был низложен тем же Бенедиктом IX, вернувшимся в Рим; вскоре ситуация осложнилась еще и тем, что Бенедикт IX передумал отказываться от своих полномочий и в Риме установилось троевластие; желая покончить с этим положением, в дело вмешался Генрих III (1016–1056; император с 1046 г.), повелевший собрать 20 декабря 1046 г. синод, на котором оба конкурента Григория VI были низложены, а ему самому пришлось отречься от престола.

… Григорий VII, протеже княгини Матильды, отлучивший от Церкви императора Генриха IV и умерший в Салерно, хуля Бога словами: «Я возлюбил справедливость, возненавидел беззаконие и потому умираю в изгнании»? — Григорий VII — см. примеч. к с. 260.

Матильда (1046–1115) — маркграфиня Тосканская, графиня Феррары, Мантуи, Модены и Реджо, дочь и наследница Бонифация III Тосканского (ок. 985 — 1052), самого могущественного правителя в Ломбардском королевстве, владевшего почти всей Северной Италией; проводила политику поддержки папства, которому она завещала свои владения, и активно участвовала в междоусобиях итальянских феодалов; в итоге ее маркграфство, самое крупное владение Италии, распалось на городские республики.

Приведенные Дюма слова (лат. «Dilexi iustitiam, odivi iniquitatem, propterea morior in esilio!») начертаны на гробнице Григория VII, умершего в Салерно (см. примеч. к с. 140) и погребенного в местном кафедральном соборе.

… Иннокентий III, наложивший на Францию интердикт в связи с разводом Филиппа Августа, короновавший Оттона и предавший его анафеме, отлучивший от Церкви короля Иоанна Безземельного и предложивший его королевство тому самому Филиппу Августу, которого предал анафеме; проповедовавший крестовый поход против альбигойцев, учредивший инквизицию и назначивший Доминика — позднее тот был канонизирован Григорием IX — первым инквизитором? — Иннокентий III (см. примеч. к с. 260), 6 декабря 1199 г. отлучивший короля Филиппа II Августа от Церкви, спустя месяц, 13 января 1200 г., наложил на Францию интердикт, то есть ввел запрет на осуществление всех церковных действий и треб (миропомазания, исповеди, бракосочетаний, евхаристии и т. п.).

Оттон — здесь: Оттон IV Брауншвейгский (ок. 1175–1218), германский король с 1198 г., император Священной Римской империи в 1209–1215 гг.; третий сын Генриха Льва (1129–1195), герцога Саксонии в 1142–1180 гг. и Баварии в 1156–1180 гг., и его второй жены (с 1168 г.) Матильды Плантагенет (1156–1189), племянник английского короля Иоанна Безземельного; в период своей долгой борьбы за императорскую корону получил поддержку со стороны Иннокентия III и 4 октября 1209 г. был коронован им в Риме, однако не сдержал обещаний, данных папе, и 18 ноября 1210 г. был отлучен им от Церкви; в итоге потерпел сокрушительное поражение от французского короля Филиппа II Августа в битве при Бувине (27 июля 1214 г.) и вскоре был вынужден отречься от престола.

Иоанн I Безземельный (1167–1216) — король Англии с 1199 г., правление которого считается одним из самых катастрофических за всю историю страны; младший сын Генриха II Плантагенета (1133–1189; правил с 1154 г.) и его жены с 1152 г. Алиеноры Аквитанской (ок. 1122–1204); прозвище «Безземельный» получил потому, что король Генрих II, распределяя между своими сыновьями в 1169 г. обширные земельные владения во Франции, оставил младшего сына, как еще слишком юного, без удела; в 1202–1204 гг., в ходе неудачных для него военных действий, утратил значительную часть английских владений на континенте; в 1207 г. вступил в конфликт с Иннокентием III, отказавшись признать назначенного папой нового архиепископа Кентерберийского, 8 ноября 1209 г. был отлучен им от Церкви и в итоге покорился папе, признав себя его вассалом.

Альбигойцы — здесь: приверженцы ереси XI–XIII вв., получившей название от южнофранцузского города Альби, в Лангедоке; придерживались дуалистических воззрений, весь материальный мир считали созданным Дьяволом и освобождение от зла представляли себе только как полное преодоление плоти; проповедовали крайний аскетизм, отрицали церковную иерархию, Ветхий Завет и таинства; подвергались преследованиям со стороны Церкви, но были весьма популярны, ибо, помимо всего прочего, в их учении содержались элементы социального протеста; в Лангедоке укрепились во многом потому, что их поддерживали местные владетели — графы Тулузские, видевшие в них опору в борьбе против королей Франции и феодалов Севера; распространение альбигойства и конфликты с католиками послужили поводом к крестовому походу против альбигойцев в 1209–1229 гг., следствием которого стало полное крушение всей южнофранцузской цивилизации.

Доминик де Гусман Гарсес (1170–1221) — испанский католический монах, основатель (1215) и первый глава нищенствующего ордена братьев-проповедников (по имени основателя их обычно называют доминиканцами), главной целью которого была проповедь ортодоксальной веры, направленная против альбигойцев, и которому была поручена организация инквизиции, учрежденной папой Иннокентием III; 3 июля 1234 г., в понтификат Григория IX, был причислен католической церковью к лику святых.

… Григорий IX, уже упоминавшийся нами и заклейменный письмом Людовика IX? — Григорий IX — см. примеч. к с. 260.

… Бонифаций VIII, побывавший лисом, львом и собакой, если верить его эпитафии? — Бонифаций VIII — см. примеч. к с. 260.

… Бертран де Го, готовый, дабы стать папой, поцеловать копыто Сатане, но ограничившийся целованием стопы Филиппу Красивому; отлучивший от Церкви венецианцев, истязавший евреев и уничтоживший тамплиеров? — Тамплиеры (или храмовники) — военномонашеский орден рыцарей Храма (фр. Temple); был основан в Палестине ок. 1119 г. французскими рыцарями во главе с Гуго де Пейном (ок. 1070–1136) и свое название получил от построенного царем Соломоном храма, вблизи которого находилась резиденция тамплиеров. Целью ордена была борьба с мусульманами; устав его был очень строг: рыцари приносили обеты послушания, бедности, целомудрия и т. п. Вместе с тем, орденом были собраны огромные богатства, он занимался банковской деятельностью, а его члены были известны своим беспутством и интересом к восточной магии. В XIII в., после изгнания крестоносцев с Востока, орден переместился в Европу, где в 1307 г. был разгромлен во Франции королем Филиппом IV Красивым (см. примеч. к с. 260), желавшим захватить его богатства, а в 1312 г. распущен папой Климентом V, Бертраном де Го (см. примеч. к с. 263).

271 … Иоанн XXII, которого пригрозил сжечь Филипп де Валуа и который оставил в своей казне двадцать пять миллионов флоринов, собранных, по словам Флёри, за счет предприимчивости Его Святейшества? — Иоанн XXII (в миру — Жак Дюэз; 1244–1334) — римский папа с 7 августа 1316 г. по 4 декабря 1334 г., второй понтифик периода Авиньонского пленения (1309–1377); уроженец южнофранцузского города Каор, епископ Авиньона с 1310 г., кардинал-епископ Порту с 1313 г.; был избран папой после долгих споров между французскими и итальянскими кардиналами и прочно утвердил Авиньон в качестве местопребывания папского престола.

Филипп де Валуа — Филипп VI Валуа (1293–1350), французский король с 1 апреля 1328 г., старший сын графа Карла Валуа (1270–1325) и его первой жены (с 1290 г.) Маргариты Анжуйской (1273–1299), племянник Филиппа IV Красивого, основатель королевской династии Валуа. Он интересовался вопросами теологии, и его угроза сжечь (фр. le faire ardre) папу Иоанна XXII прозвучала в пылу богословского спора.

Флёри (Fleury; в оригинале опечатка: Henry) — Клод Флёри (1640–1723), французский священник, адвокат и церковный историк; член Французской академии (1696); с 1689 г. наставник внуков Людовика XIV; духовник Людовика XV; автор многих сочинений, в том числе двадцатитомной «Церковной истории» («Histoire ecclésiastique»; 1691), над которой он работал в течение тридцати лет.

… Климент VI, купивший Авиньон у Джованны Неаполитанской и, по словам Виллани, при назначении новых кардиналов не принимавший во внимание ни учености, ни добродетели… — Климент VI (в миру — Пьер Роже де Бофор; 1291–1352) — римский папа с 1342 г., четвертый понтифик периода Авиньонского пленения; в 1347 г. выкупил у королевы Джованны Неаполитанской, графини Прованса, Авиньон и прилегающие к нему земли.

Авиньон — старинный город на юго-востоке Франции, на левом берегу Роны, административный центр департамента Воклюз; с XIV в. вплоть до Великой Французской революции был владением римских пап, а в 1309–1377 гг. местом их постоянного пребывания; в сентябре 1791 г. город и прилегающая к нему область, т. н. Венесеннское графство, принадлежавшее папам с 1274 г., были на основании волеизъявления местных жителей аннексированы Францией.

Джованна I (1326–1382) — неаполитанская королева, графиня Прованса и Форкалькье, дочь Карла Калабрийского (1298–1328), неаполитанского наследного принца, и его второй жены (с 1323 г.) Марии Валуа (1309–1332), унаследовавшая королевский трон в 1343 г. после смерти своего деда Роберта Анжуйского (ок. 1278–1343; правил с 1309 г.); в 1333 г., когда ей было семь лет, она, вследствие династических соображений, была помолвлена с принцем Андреем Венгерским (1327–1345), а весной 1342 г. стала его женой; после того как в 1345 г. в результате заговора и с ее ведома семнадцатилетний Андрей был задушен, она в 1346 г. вышла замуж за главу этого заговора, своего любовника Людовика Тарантского (1320–1362); однако вскоре в Неаполь явился брат Андрея, венгерский король Людовик I Великий (1326–1382; правил с 1342 г.), обвиняя королеву в убийстве мужа, и ей пришлось бежать в Прованс (январь 1348 г.); обвинение в убийстве было снято с нее папой Климентом VI, но в обмен на это она продала ему Авиньон; после смерти своего второго мужа она еще дважды выходила замуж: в 1363 г. за Хайме IV (1336–1375), титулярного короля Мальорки, а в 1376 г. за немецкого князя Оттона Брауншвейгского (1320–1399); не имея прямых наследников ни в одном из этих четырех браков, она в 1369 г. объявила наследницей свою племянницу Маргариту Дураццо (1347–1412), выдав ее в том же году замуж за Карла Дураццо, будущего неаполитанского короля Карла III (1345–1386; правил с 1382 г.), и усыновив его; однако, опасаясь других претендентов на неаполитанский престол, Карл Дураццо решил еще при жизни Джованны I отвоевать Неаполитанское королевство и, вступив в Неаполь, в 1381 г. отстранил ее от власти, и год спустя она по его приказу была задушена в замке Муро Лукано в Базиликате, в провинции Потенца, с помощью подушек, чтобы не были слышны ее крики.

Виллани — здесь: Маттео Виллани (ок. 1283–1363), флорентийский летописец, продолживший «Новую хронику» («La Nuova Cronica»), труд своего старшего брата Джованни Виллани (ок. 1280–1348), умершего в 1348 г. от чумы.

… в его покои хаживали как прелаты, так и знатные дамы, и среди прочих некая графиня де Тюренн, которую он осыпал милостями… — Графиня де Тюренн — здесь: Алиенора де Комменж (ок. 1329–1402), дочь Бернара Vili (ок. 1285–1336), графа де Ком-менжа и виконта де Тюренна, младшая сестра Сесиль де Комменж (ок. 1320–1384), с 1336 г. супруги Хайме I (1320–1347), графа Урхельского, унаследовавшей после смерти отца и брата виконт-ство Тюренн и в 1349 г. продавшей его папе Клименту VI, который, в свой черед, подарил это владение своему племяннику Гийому III Роже де Бофору (1332–1395), женив его в 1350 г. на Алиеноре, что принесло ей титул виконтессы де Тюренн и позволило занять чрезвычайно важное положение при папском дворе.

… за несколько дней до кончины получивший от Джованни Висконти, архиепископа Миланского, послание следующего содержания… — Висконти, Джованни (ок. 1290–1354) — итальянский католический прелат, кардинал, в 1339–1354 гг. архиепископ Миланский и правитель Милана, вначале правивший совместно со своим братом, кондотьером Лукино Висконти (ок. 1292–1349), а с 1349 г. — единолично.

Авторство знаменитого сатирического «Люциферова послания» («Epistola Luciferi»), появившегося в начале 1352 г., вызвавшего настоящий переполох в Авиньоне и быстро ставшего средневековым бестселлером, по сей день остается предметом дискуссий.

… Император Карл IV получил от него императорскую корону и взамен признал в 1355 году полную независимость светской власти пап. — Карл IV Люксембургский (1316–1378) — король Богемии с 1346 г., император Священной Римской империи с 1349 г., утвердившийся на императорском престоле после трудной борьбы с князьями и с разрешения папы Иннокентия VI, преемника Климента VI, коронованный в Риме 5 апреля 1355 г.; сын богемского короля Иоанна II (1296–1346; король с 1310 г.) и его жены с 1310 г. Елизаветы Богемской (1292–1330); полагал центром своих земель Богемию, объявленную наследственным владением Люксембургов, и проводил там политику укрепления королевской власти, поощрял ремесла и торговлю, открыл университет в Праге (1348); в Германии стремился расширить свои наследственные земли.

… со времен Иннокентия VI, воспользовавшегося этой уступкой, они являются независимыми монархами. — Иннокентий VI (в миру — Этьенн Обер; ок. 1282–1362) — римский папа с 18 декабря 1352 г. по 12 сентября 1362 г.; пятый понтифик периода Авиньонского пленения.

… Бенедикт XIII, причисляемый к антипапам из опасения, как бы он не замарал всех тех достойных людей, что предшествовали ему или шли вслед за ним? — Бенедикт XIII (в миру — Педро Мартинес де Луна; 1328–1423) — авиньонский антипапа, занимавший престол с 28 сентября 1394 г. по 23 мая 1423 г., в период Великого западного раскола, который начался в 1378 г., после смерти Григория XI (в миру — Пьер Роже де Бофор; 1329–1378; папа с 1370 г.), вернувшего в январе 1377 г. папский престол из Авиньона в Рим: часть кардиналов, недовольных образом действий нового папы Урбана VI (в миру — Бартоломео Приньяно; ок. 1318–1389), избранного в Риме 8 апреля 1378 г., выбрало 31 октября 1378 г. в итальянском городе Фонди другого понтифика, Климента VII (в миру — Роберт Женевский; 1342–1394), в итоге обосновавшегося в Авиньоне; его преемником и стал Бенедикт XIII — второй авиньонский антипапа, которому, однако, в 1403 г. пришлось бежать из Авиньона в Перпиньян; конец расколу положил Констанцский собор (1414–1418), избравший в 1417 г. папу Мартина V (в миру — Оддоне Колонна; 1368–1431), низложивший Бенедикта XIII и отлучивший его от Церкви; тем не менее упрямый старец не смирился со своим поражением и, укрывшись в замке Пеньискола в Валенсии, до самой смерти продолжал считать себя папой.

… Пий II, писавший Мехмеду II: «Хотите стать самым могущественным из смертных?…» — Пий II (в миру — Эней Сильвио Пикколомини; 1405–1464) — римский папа с 19 августа 1458 г. по 14 августа 1464 г.

Мехмед II Фатих («Завоеватель»; 1432–1481) — могущественный турецкий султан с 1451 г., сын и наследник султана Мурада II; выдающийся полководец, завершивший завоевание Византийской империи, начатое его отцом, и в ходе многочисленных войн, которые он вел на протяжении всего своего царствования, значительно расширивший турецкие владения в Европе; 29 мая 1453 г., после трехнедельной осады, захватил Константинополь и вскоре сделал его своей столицей.

Письмо Мехмеду II («Epistola a Maometto»), написанное Пием II в 1461 г. и содержащее обещание признать османского завоевателя императором Востока, если он обратится в католичество и защитит Церковь, не было отправлено адресату.

272 … Александр VI, любовник своей дочери Лукреции, убивавший, подобно императорам Древнего Рима, чтобы завладеть наследством убитых; чьи сыновья поубивали друг друга из ревности к своей сестре, которую они делили со своим отцом… умершим от отравленного вина, приготовленного им для кардиналов Касановы, Мельхиора Кописа и Адриано да Корнето? — Александр VI (в миру — Родриго Борджа; 1431–1503) — римский папа с 11 августа 1492 г. по 18 августа 1503 г., известный развратной жизнью и преступлениями, в том числе тайными убийствами своих противников.

Лукреция Борджа (1480–1519) — незаконная дочь Александра VI и его многолетней любовницы Ваноццы деи Каттанеи (1442–1518), известная своей скандальной жизнью; современниками обвинялась в кровосмесительных связях с собственным отцом и со своими родными братьями; в третьем браке (с 1502 г.) супруга Альфонсо I д’Эсте (1476–1534), герцога Феррары, Модены и Реджо с 1505 г., герцогиня Феррарская, покровительствовавшая поэтам и художникам.

Родными братьями Лукреции были Чезаре Борджа (ок. 1474–1507), Джованни Борджа (ок. 1475–1497) и Джоффре Борджа (ок. 1481 — ок. 1517). Джованни был убит в Риме в ночь на 14 июня 1497 г., и, согласно одной из многих версий, его убийцей являлся Чезаре, соперничавший с ним в постели Лукреции.

На последней трапезе Александра VI присутствовали испанский кардинал Хайме де Касанова (ок. 1435–1504), немецкий кардинал Мельхиор Копие фон Меккау (1440–1509) и итальянский кардинал Адриано Кастеллези да Корнето (1461–1521).

… у нас есть возможность предъявить вам славного папу Николая III, которому Данте, встретив его в Аду поверженным вниз головой, адресует следующие грозные слова… — Николай III (в миру — Джованни Гаэтано дельи Орсини; ок. 1216–1280) — римский папа с 25 ноября 1277 г. по 22 августа 1280 г.

Данте в своей «Божественной комедии» помещает его в восьмой круг Ада как виновного в симонии.

… что же касается меня, то, как говорится, моя осада уже закончена! — «Моя осада уже закончена!» («Mon siège est fait!») — вошедшие в поговорку слова, приписываемые французскому историку аббату Рене Оберу де Верто (1655–1735), автору «Истории Мальтийского ордена» (1726), где рассказывается об осаде Родоса (1522): утверждают, что он произнес их, когда ему указали на любопытные документы, касающиеся этой осады, и предложили внести изменения в его сочинение.

274 … Святой Лука уделяет вопросу о светской власти еще меньше слов, чем святой Марк… — Святой Лука — сподвижник апостола Павла, христианский святой, почитаемый как автор третьего евангелия (Евангелие от Луки) и новозаветной книги Деяния святых апостолов.

… святой Иоанн, любимый ученик Иисуса, снял бы все наши сомнения по этому поводу, если бы они у нас еще оставались. — Святой Иоанн — двоюродный брат Иисуса и один из его первых учеников, вошедший в число двенадцати апостолов; христианский святой, почитаемый как автор четвертого евангелия (Евангелие от Иоанна) и новозаветной Книги Апокалипсис.

276 … продолжая евангелия, святой Павел сказал… — Святой Павел — христианский святой, «апостол язычников»; в молодости истовый иудей и гонитель первых христиан, уверовавший в Христа и ставший миссионером и богословом, автор четырнадцати Посланий, составляющих значительную часть Нового завета. Дюма приводит здесь стих из его «Послания к римлянам» (13: 20).

… Подтверждая слова святого Павла, Тертуллиан изрек… — Тертуллиан — Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан (ок. 160 — ок. 240) — раннехристианский богослов и писатель, один из основателей западного латинского богословия; уроженец Карфагена, юрист, в зрелом возрасте обратившийся в христианство и рукоположенный в пресвитеры; автор нескольких десятков трактатов. Здесь, возможно, имеется в виду положение, высказанное Тертуллианом в его послании к Скапуле, проконсулу Африки: «Поэтому мы почитаем и императора так, как нам позволено и как ему полезно, как человека, который выше всех после Бога, который получил от Бога все, что он есть, и который ниже одного только Бога».

… Комментируя «Послание к Римлянам», святой Иоанн Златоуст написал… — Иоанн Златоуст (ок. 347–407) — христианский богослов и проповедник, отличавшийся выдающимся красноречием; автор многих богословских трудов, почитаемый как один из отцов Церкви; архиепископ Константинопольский в 398–404 гг.

Здесь имеется в виду его сочинение «Толкование на Послание к Римлянам».

… святой Амвросий провозгласил принцип… — Святой Амвросий (ок. 340–397) — христианский проповедник и богослов, епископ Медиолана (соврем. Милан) в 374–397 гг., один из четырех великих латинских учителей Церкви.

… Григорий Турский писал Хильперику… — Григорий Турский (ок. 538–594) — франкский церковный деятель и историк, епископ Турский, святой католической церкви; выходец из знатной галлоримской семьи, в 573 г. унаследовавший от своего двоюродного дяди епископство Турское; рьяный поборник интересов Церкви, оспаривавший их у королей; автор большого количества догматических работ и описаний жизни святых, а также важнейшего исторического труда, законченного им ок. 590 г., — «Истории франков» («Historia Francorum»), хроники в 10 книгах, дающей богатейшие сведения о жизни высокопоставленного общества эпохи раннего средневековья. Дюма приводит далее неточную цитату из пятой книги этого сочинения.

Хильперик — здесь: Хильперик I (ок. 534–584), король Суассонского королевства (Нейстрии) в 561–584 гг., принадлежавший к династии Меровингов; сын Хлотаря II (ок. 498–561; король с 511 г.) и его третьей жены Арнегунды (ок. 516 — ок. 574); царствование его ознаменовалось кровопролитными династическими войнами, а сам он заслужил крайне резкую оценку со стороны Григория Турского.

… вплоть до Константина и даже после него… христианские церкви являют собой всего лишь отдельные сообщества… — Имеется в виду Константин I Великий (Флавий Валерий Аврелий Клавдий Константин; ок. 272–337) — римский император с 306 г., сын императора Констанция Хлора (ок. 250–306; август с 305 г.) и его первой жены святой Елены (ок. 250 — ок. 330); был провозглашен августом после смерти отца; после многолетней борьбы утвердился в качестве единоличного правителя; проводил политику веротерпимости, издав в 313 г. Миланский эдикт, уравнявший христианство в правах с другими исповеданиями; поддерживал официальную церковь и христиан, но крещение принял лишь на смертном одре; провел гражданские и военные реформы; вел успешные войны на границах империи; перенес столицу из Рима в Византий.

… за исключением Новациана и Урбана, антипап, все папы от святого Петра до святого Анастасия, то есть за период в четыреста девяносто шесть лет, были канонизированы… — Новациан (ок. 200–258) — римский антипапа в 251–258 гг., соперник папы Корнилия (? - 253; папа с 251 г.), отлученный им от Церкви и учредивший собственную общину; считается вторым антипапой в истории католической церкви.

Урбан (Urbain) — неясно, о ком здесь идет речь: антипапы с таким именем никогда не было; скорее всего, имеется в виду антипапа Урсин (Ursin;? — ок. 384), занимавший Святой престол в 366–367 гг.; соперник Дамасия I (ок. 300–384), понтифика в 366–384 гг.

Святой Анастасий — Анастасий II (? - 498), римский папа с 24 ноября 496 г. по 19 ноября 498 г., пытавшийся наладить взаимоотношения с Византийской церковью; второй из понтификов — после Либерия (? - 366; папа с 352 г.), — оставшийся неканонизированным католической церковью.

277 … Президент Эно полагает, что именно этот указ впоследствии был превращен в дарственный акт. — Президент Эно — Шарль Жан Франсуа Эно (1685–1770), французский писатель, историк и драматург; президент Первой палаты прошений Парижского парламента в 1710–1731 гг.; член Французской академии (1723);

… Церковь… может опираться, отстаивая подлинность Константинова дара, на то, что в 1478 году в Страсбурге сожгли христиан, которые в ней усомнились. — Константинов дар (лат. «Donatio Constantini») — подложная дарственная грамота, согласно которой император Константин I Великий передавал верховную власть над Западной Римской империей папе Сильвестру I (? - 335; папа с 314 г.) и его преемникам; изготовленная, как считается, во второй пол. Vili в., она с сер. XI в. служила основой притязаний римских пап на верховную власть в Церкви и на сюзеренитет в Европе. Страсбург — старинный город в среднем течении Рейна, столица Эльзаса; ныне является административным центром французского департамента Нижний Рейн.

О казни двух жителей Страсбурга, мужчины и женщины, усомнившихся в подлинности Константинова дара, упоминается в нескольких источниках, но о том, что это произошло в 1478 г., говорит лишь Вольтер в десятой главе своего сочинения «Опыт о нравах и духе народов» (1756).

… Ариосто, не веривший в нее, высмеивает Константинов дар в своих стихах — Астольф во время путешествия на Луну обнаруживает его среди вещей, которых никогда не существовало на Земле… — Ариосто, Лудовико (1474–1533) — итальянский поэт, автор рыцарской поэмы «Неистовый Роланд» (ит. «Orlando furioso»; 1516–1532).

Астольф — персонаж поэмы «Неистовый Роланд», французский рыцарь, двоюродный брат Роланда, заглавного героя, один из двенадцати паладинов Карла Великого, совершающий немыслимое количество подвигов; узнав, что Роланд наказан безумием за любовь к язычнице Анджелике, он решает вернуть ему потерянный рассудок и летит на Луну, где обретается все, что смертные теряют на Земле (песнь XXXIV).

278 … оба папы, в понтификат одного из которых, Юлия II, Ариосто написал «Неистового Роланда», а в понтификат другого, Льва X, опубликовал, были папами-философами… — Юлий II (в миру — Джулиано делла Ровере; 1443–1513) — римский папа с 1 ноября 1503 г. по 21 февраля 1513 г., племянник Сикста IV; опытный политик, активно вмешивавшийся в дела европейских государств; просвещенный человек и покровитель искусств (при нем был заложен собор святого Петра в Риме); вместе с тем государь-тиран, получивший от современников прозвище «Грозный».

Лев X (в миру — Джованни деи Медичи; 1475–1521) — римский папа с 11 марта 1513 г. по 1 декабря 1521 г., преемник Юлия II; второй сын Лоренцо Медичи Великолепного, родившийся 11 декабря 1475 г., получивший блестящее образование и 8 марта 1489 г., в возрасте тринадцати лет, ставший кардиналом; умный политик, необычайно просвещенный человек, покровитель искусств и литературы, обогативший Ватиканскую библиотеку и реорганизовавший Римский университет.

… мы дарим Сильвестру и его преемникам наш Латеранский дворец… — Латеранский дворец (Палаццо дель Латерано) — здесь: располагавшийся в юго-восточной части Рима, за пределами Аврелиановой стены, на Латеранском холме, древнеримский дворец, принадлежавший некогда консулу Плавтию Латерану (? - 65), а после его казни конфискованный и ок. 313 г. подаренный римскому епископу; с этого времени и вплоть до начала авиньонского пленения пап (1309–1377), то есть почти тысячу лет, служил резиденцией понтификов и многократно перестраивался; в 1586 г. обветшавший дворцовый комплекс был почти целиком снесен, и в 1586–1589 гг. на его месте архитектор Доменико Фонтана (1543–1607) построил в качестве летней папской резиденции новый Латеранский дворец, дошедший до нашего времени.

… переносим столицу нашей империи в Византий… — Византий — древнегреческий город-государство у стыка пролива Босфор, залива Золотой Рог и Мраморного моря, который был основан дорийскими колонистами в VII в. до н. э., в 74 г. до н. э. попал под власть римлян, а в 330 г., по решению Константина I Великого, стал новой столицей Римской империи и получил официальное название Новый Рим, сменившееся впоследствии на Константинополь (с 1930 г. — Стамбул).

… это делает немалую честь Сиксту IV, в понтификат которого они были сожжены, — Сикст IV (в миру — Франческо делла Ровере; 1414–1484) — римский папа с 9 августа 1471 г. по 12 августа 1484 г., неустанно радевший об интересах собственной семьи, но при этом покровительствовавший наукам и искусствам (по его имени получила название Сикстинская капелла в Ватикане).

… он, этот добрый Сикст IV, был ласков по отношению к своим племянникам: двух из них он назначил кардиналами, третьему, Джироламо Риарио, подарил города Имолу и Форли, а четвертому, Джованни делла Ровере, — Сору и Сенигаллию… — Кардинальскую шапку получили: Пьетро Риарио (1445–1474), сын Бьянки делла Ровере (1421–1473), сестры Сикста IV, и ее мужа Паоло Ровере, кардинал (22 декабря 1471 г.), титулярный латинский патриарх Константинополя (1472), архиепископ Флоренции (1473–1474); и Джулиано делла Ровере (1443–1513), будущий папа Юлий II (см. примеч. к с. 278), сын Раффаэлло делла Ровере (1423–1477), младшего брата Сикста IV, и гречанки Феодоры Манироло, назначенный кардиналом 16 декабря 1471 г.

Джироламо Риарио (1443–1488) — племянник папы Сикста IV, брат Пьетро Риарио, ставший сеньором Имолы после женитьбы в 1473 г. на десятилетней Катерине Сфорца (ок. 1463–1509), внебрачной дочери миланского герцога Галеаццо Мария Сфорца (1444–1476; правил с 1466 г.), а в 1480 г. получивший во владение город Форли; главнокомандующий папской армией; намереваясь завладеть Флоренцией, стал вдохновителем и организатором заговора против Медичи, а спустя десять лет, 14 апреля 1488 г., был сам убит заговорщиками.

Имола — старинный город на севере Италии, в провинции Болонья, в 35 км к юго-востоку от города Болонья, на реке Сантерно. Форли — древний город на севере Италии, административный центр провинции Форли-Чезена; расположен в 30 км к юго-востоку от Имолы.

Джованни делла Ровере (1457–1501) — племянник папы Сикста IV, брат папы Юлия II, итальянский кондотьер, префект Рима (с 1475 г.), главнокомандующий папскими войсками (1484–1489), герцог Соры (с 1475 г.), синьор Сенигаллии (с 1474 г.).

Сора — город в центральной части Италии, в области Лацио, в провинции Фрозиноне, в 95 км к юго-востоку от Рима.

Сенигаллия — портовый город на берегу Адриатического моря, в области Марке, в провинции Анкона, в 26 км к северо-западу от города Анкона.

… он опередил Пия IX, издав буллу, которой учреждался праздник Непорочного зачатия Девы Марии. — Версия непорочного зачатия была официально закреплена догматом папы Пия IX 8 декабря 1854 г., но еще в 1476 г. праздник Непорочного зачатия (8 декабря) учредил папа Сикст IV.

279 … позволяет Константину II, старшему сыну Константина, завладеть Галлией, Испанией и Великобританией, а Константу I, третьему сыну Константина, — Италией и Африкой. Что же касается Констанция II, второго сына Константина, то… он завладел лишь Востоком и Грецией. — Имеются в виду сыновья Константина I Великого:

Константин II (ок. 316–340) — римский император в 337–340 гг., после смерти отца разделивший власть с двумя своими младшими братьями и получивший при разделе земли к западу от Альп: Галлию, Испанию, Британию; спустя три года, в 340 г., начал войну с Константом I, вторгся в Италию, попал в засаду вблизи Аквилеи и был убит.

Констант I (ок. 320–350) — римский император в 337–350 гг., при разделе отцовской империи получивший в управление Италию, Африку и Паннонию, а после гибели Константина II завладевший и его землями; был убит заговорщиками 18 января 350 г. Констанций II (317–361) — римский император в 337–361 гг., при разделе отцовских владений получивший в управление Азию, Сирию и Египет; после гибели Константа I был провозглашен единодержавным императором всей Римской империи.

… в 776 году папа Адриан извлекает пользу из Константинова дара, упоминая его в увещании, обращенном к Карлу Великому. — Адриан I (? — 795) — римский папа с 1 февраля 772 г. по 25 декабря 795 г.; верный союзник короля франков Карла Великого.

… Папа Стефан II, вероятно, не знал об этом даре, ибо в 755 году, когда Айстульф, король лангобардов, захватывает Рим и Стефан прибегает к помощи Пипина, вместо того чтобы воспользоваться даром Константина, что было проще всего, он пишет от имени святого Петра письмо… — Айстульф (? - 756) — лангобардский король с 749 г., преемник короля Ратхиса (? - 749; правил с 744 г.), своего брата; в 751 г. захватил Равеннский экзархат, прогнав последнего экзарха Евтихия (правил в 728–751 гг.), и пытался подчинить своей власти Рим: дважды, в 754 и 756 гг., потерпел поражение от короля Пипина Короткого, который передал значительную часть отвоеванных у него бывших византийских владений папе Стефану II, положив тем самым начало т. н. Патримонию святого Петра.

… заклинаю вас, трех королей, сиятельных Пипина, Карла и Карломана… — Карл — старший сын Пипина Короткого, будущий Карл Великий.

Карломан I (751–771) — младший брат Карла Великого, второй сын Пипина Короткого; король франков с 768 г., владения которого включали Австразию, Алеманию и Тюрингию и ранняя смерть которого позволила Карлу Великому вновь объединить Франкское государство и начать экспансию в соседние страны.

280 … В 753 году папа Стефан приезжает во Францию… — Стефан II приехал к Пипину Короткому зимой 753/754 гг., 28 июля 754 г. повторно короновал его вместе с сыновьями в базилике Сен-Дени и в том же году вместе с ним и его войском вернулся в Италию.

… дарует Пипину, равно как и его сыновьям, титул римского патриция, которым в свое время был наделен Карл Мартелл… — Карл Мартелл (688–741) — отец Пипина Короткого, сын Пипина Геристальского (ок. 635–714), майордома Франкского королевства, и его наложницы Альпаиды, в результате долгой борьбы занявший в 717 г. должность майордома; носил титул герцога франков и самовольно распоряжался престолом; одержал ряд блестящих побед, важнейшей из которых стала победа в сражении при Пуатье 10 октября 732 г., приостановившая продвижение арабов в Западную Европу.

… в 754 году он переходит через Альпы, осаждает Павию и, как утверждают, добивается от Айстульфа обещания вернуть Равеннский экзархат и Пентаполь… — Павия (см. примеч. к с. 54) в 572–774 гг. была столицей Лангобардского королевства. Равеннский экзархат — византийская провинция на северо-востоке Италии, с центром в городе Равенна, созданная византийским императором Маврикием (539–602; правил с 582 г.) как форпост против наступления варваров и управлявшаяся наместником (экзархом); захваченный в 751 г. лангобардами, был отвоеван Пипином Коротким во время его походов 754 и 756 гг., после чего передан им папе Стефану II.

Пентаполь (Пятиградие) — византийская провинция к югу от Равеннского экзархата, охватывавшая часть побережья Адриатического моря, между устьями рек Мареккья и Музоне, и включавшая пять адриатических портовых городов: Римини, Пезаро, Фано, Сенигаллию и Анкону; впоследствии составляла Анконскую марку.

281 … Анастасий, который через сто тридцать лет после смерти Стефана II составлял историю пап, утверждает, что видел Пипинов дар… — Анастасий — здесь: Анастасий Библиотекарь (ок. 817 — ок. 879), церковный и политический деятель, историк и переводчик, папский библиотекарь; в августе — сентябре 855 г. антипапа под именем Анастасий III, неудачливый конкурент папы Бенедикта III (? - 858; папа с 29 сентября 855 г.).

… в грамоте, подписанной в том же году Павлом I… — Павел I (ок. 700–767) — римский папа с 29 мая 757 г. по 28 июня 767 г., усилия которого были направлены на укрепление отношений с франками и улучшение отношений с лангобардами и Константинополем; старший брат папы Стефана II и его преемник.

… Призванный Адрианом выступить против Дезидерия, короля лангобардов, Карл Великий берет в осаду Павию и в 774 году, находясь в Риме, заменяет Пипинов дар новым. — Дезидерий (ок. 710 — ок. 786) — последний лангобардский король, правивший в 756–774 гг.; объединил большую часть Италии, но потерпел поражение в борьбе с Карлом Великим, в результате чего Лангобардское королевство пало, а сам он, лишившись трона, окончил жизнь в монастыре.

Осада Павии, столицы Дезидерия, войсками Карла Великого длилась с сентября 773 г. по июнь 774 г. и закончилась капитуляцией города и низложением лангобардского короля.

282 … И… такое посягательство на собственность приписывают автору капитуляриев! — Капитулярий — в эпоху Каролингов королевский указ, оглашавшийся на собрании высших должностных лиц; подразделялся на небольшие главы — лат. capitula, — с чем и связано происхождение этого слова. Принято считать, что в годы своего царствования Карл Великий издал пятьдесят шесть капитуляриев, важнейшим из которых является «Капитулярий о поместьях» («Capitulare de villis»).

283… именно Григорий IV… разбирает в Эльзасе спор между отцом и двумя его сыновьями… — Григорий IV — см. примеч. к с. 269. Эльзас — историческая область на востоке Франции, граничащая с Германией и Швейцарией, главный город — Страсбург; в течение многих веков служила яблоком раздора между Германской империей и Францией и была передана последней по условиям Вестфальского мира (1648).

… Равнина, где проходили эти переговоры, расположенная между Страсбургом и Базелем, по сей день именуется Полем лжи. — Базель — город на северо-западе Швейцарии, на Рейне, у границы Франции и Германии; ныне административный центр немецкоязычного кантона Базель-Штадт, крупный речной порт; находится в 115 км к югу от Страсбурга.

Здесь имеется в виду равнина Ротфельд (Rothfeld — нем. «Красное поле») в Эльзасе, в нескольких километрах к северо-западу от города Кольмара (расположен на полпути между Базелем и Страсбургом), на которой с весны 833 г. стояли лагерем войска старших сыновей Людовика Благочестивого, восставших против отца; 30 июня того же года, после того как его собственные войска, которые император привел туда, изменили ему, он был вынужден отдаться на милость сыновей, после чего эту местность стали называть Люгенфельд (Liigenfeld — нем. «Поле предательства»).

… Графиня Матильда подарила Святому престолу все владения, каких она незаконно лишила своего второго мужа Вельфа II, герцога Баварского. — В 1070 г. графиня Матильда вышла замуж за сына своего отчима от его первого брака, герцога Нижней Лотарингии Готфрида III Горбатого (ок. 1040–1076), но брачный союз их оказался неудачным и они расстались, а в 1089 г., из политических соображений, вступила в брак с юным Вельфом (ок. 1073–1120), наследником герцогства Баварского (герцогом, под именем Вельф II, он стал только в 1101 г.), с которым она развелась в 1095 г. Заметим, что в год свадьбы жениху было около шестнадцати лет, а невесте — сорок три года. Развод произошел во многом потому, что Матильда была сторонницей папы, и Вельф, узнав, что она составила завещание в пользу папства, лишился всякой надежды унаследовать ее владения.

284 … Пиза, Флоренция, Пистойя, Сиена, Лукка, Милан, Павия, Кремона, Модена и т. д. сделались республиками… — Пиза — древний город в Центральной Италии, в Тоскане, на реке Арно, в 10 км от места ее впадения в Лигурийское море; с 1085 г. — городская республика, получившая благодаря участию в крестовых походах большие торговые привилегии на Востоке; вела борьбу против других торговых центров Италии; в кон. XV — нач. XVI в. попала под власть Флоренции, позднее — герцогства Тосканского, вместе с которым в 1861 г. вошла в единое Итальянское королевство. Флоренция — древний город в Центральной Италии, ныне главный город области Тоскана; основана ок. 200 г. до н. э.; с XI в. начала становиться крупным международным центром, а в 1115 г. превратилась в фактически независимую городскую республику, в которой с 1293 г. власть принадлежала торговым и финансовым цехам; с 1532 г. столица Тосканского герцогства; в 1807–1814 гг. входила в состав наполеоновской империи; в 1859 г. присоединилась к королевству Пьемонт; в 1865–1871 гг. была столицей единого Итальянского королевства.

Пистойя — город в Тоскане, в 37 км к северо-западу от Флоренции, центр одноименной провинции; был основан как римская колония во II в. до н. э.; в 1177 г. провозгласил себя свободной коммуной; с 1254 г. находился под властью Флоренции.

Сиена — город в Тоскане, административный центр одноименной провинции, находящийся в 50 км к югу от Флоренции; был основан римлянами в I в. до н. э.; в 1147 г. провозгласил себя свободной коммуной; в XIII в. стал крупным ремесленным и финансовым центром; с 1555 г. в. входил в состав Великого герцогства Тосканского.

Лукка — город в Тоскане, в 60 км к северо-западу от Флоренции, известный с древнейших времен; с 1160 г. городская республика, враждовавшая с Пизой и Флоренцией; в 1815 г. стал центром герцогства Лукка, присоединенного в 1847 г. к Тоскане, и вместе с нею вошел в 1861 г. в единое Итальянское королевство.

Милан — город на севере Италии, центр Ломбардии; с 1045 г. городская республика, с 1395 г. столица самостоятельного герцогства; в 1535 г. попал под власть Австрии; в 1797 г. стал столицей зависимых от Франции Цизальпинской и Итальянской республик и Итальянского королевства (с перерывом в 1799–1800 гг., когда он был занят русско-австрийскими войсками); в 1815 г. снова попал под австрийское иго; в 1859 г. вошел в состав Сардинского, а в 1861 г. — единого Итальянского королевства.

Павия (см. примеч. к с. 54) обрела статус независимой коммуны в 1164 г.

Кремона — старинный город в Ломбардии, в 75 км к юго-востоку от Милана, на левом берегу реки По, административный центр одноименной провинции; в 1093 г. вступила в союз, направленный против императора, что стало первым проявлением независимости ее коммуны.

Модена — город на севере Италии, в области Эмилия Романья, в 35 км к северо-западу от Болоньи, административный центр одноименной провинции; с 1135 г. независимая коммуна, с 1452 г. столица Моденского герцогства, в 1859 г. присоединившегося к Сардинскому королевству.

285… во времена, когда еще не было таких пап, как Александр VI, Павел IV, Климент XIII и Григорий XVI. — Александр VI — см. примеч. к с. 272.

Павел IV (в миру — Джованни Пьетро Карафа; 1476–1559) — римский папа с 23 мая 1555 г. по 18 августа 1559 г., до избрания понтификом возглавлявший верховный инквизиционный трибунал; с необычайной жестокостью преследовал еретиков, протестантов, иудеев (пытки, сожжение на костре стали в его понтификат обычным явлением); при нем был составлен и впервые опубликован (1559) «Индекс запрещенных книг».

Климент XIII (в миру — Карло делла Торре Реццонико; 1693–1769) — римский папа с 6 июля 1758 г. по 2 февраля 1769 г.; ярый противник идей Просвещения, внесший в «Индекс запрещенных книг» сочинения К. Гельвеция, Ж. Ж. Руссо и «Энциклопедию» Ж. Д’Аламбера и Д. Дидро.

Григорий XVI (в миру — Бартоломео Альберто Капеллари; 1765–1846) — римский папа со 2 февраля 1831 г. по 1 июня 1846 г., крайний реакционер; подавлял с помощью Австрии народные движения в Папской области; защищал монархический строй как идеальную модель управления общества, обеспечивающую католической церкви господство над людьми.

… И таких кардиналов, как Антонелли. — См. примеч. к с. 255.

286 … находились на протяжении целых веков под тяжким папским гнётом, ни в чем не уступающим гнету Тиберия… — Тиберий (Тиберий Цезарь Август; 42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император с 14 г. н. э.; пасынок Августа, до усыновления им в 4 г. н. э. носивший имя Тиберий Клавдий Нерон; мрачный и подозрительный тиран, отличавшийся патологической жестокостью; в 27 г. н. э. поселился на Капрее, где вел уединенный образ жизни, управляя империей и руководя римским сенатом путем переписки.

… Разве там управлял министр, чей отец и дядя были каторжниками? — Доменико Антонелли (1769–1845), отец кардинала Джакомо Антонелли, не был каторжником: преуспевающий делец из городка Соннино в 75 км к юго-востоку от Рима, оставшийся в период французской оккупации верным папской власти, он был в 1811 г. обвинен в разбое и отдан под трибунал, но в итоге добился оправдания.

… Разве там расстреливают детей перед тем, как расстрелять отца, да еще прямо у него на глазах, чтобы ужесточить его смерть, как поступили с Чичеруаккьо? — Чичеруаккьо — прозвище, которое носил Анджело Брунетти (1800–1849), итальянский патриот; уроженец Рима, занимавшийся извозным промыслом; в 1846–1847 гг. один из организаторов выступлений народных масс Рима, вынудивших Пия IX пойти на некоторые либеральные реформы; во время революции 1848–1849 гг. активный участник обороны Римской республики, член городского совета; после падения республики (4 июля 1849 г.) отправился на помощь революционной Венеции, осажденной австрийскими войсками, но по пути был вместе со своими сыновьями Луиджи (ходили слухи, что именно он убил графа Росси) и тринадцатилетним Лоренцо схвачен австрийским отрядом и 10 августа 1849 г. вместе с ними расстрелян в селении Ка Тьеполо, в 50 км к югу от Венеции.

… Разве там сдирают кожу с тонзуры и с пальцев священника, ведя его на расстрел, как поступили с Уго Басси? — Уго Басси — см. примеч. к с. 7.

… Разве полковников, когда они предают разграблению город и убивают его обитателей, там производят в генералы, как поступили с г-ном Шмидом после захвата им Перуджи? — Шмид, Антон Мария (1792–1880) — швейцарский административный и военный деятель, уроженец Альтдорфа, католик; офицер на французской службе в 1815–1830 гг.; ландман (глава исполнительной власти) кантона Ури в 1834–1838 гг., командующий войсками кантона в 1839–1847 гг. и 1850–1852 гг.; с 1855 г. состоял на папской службе, командуя швейцарским полком папской гвардии, и получил прозвище «палач Перуджи» из-за резни, которая сопровождала взятие восставшего города этим полком 29 июня 1859 г., что не помешало полковнику получить вскоре генеральский чин.

288 … бездушный министр произнес в бессердечной палате депутатов достопамятные слова: «В Варшаве царит порядок!»… — Имеется в виду Орас Франсуа Бастьен Себастьяни (1772–1851) — французский военачальник, дипломат и государственный деятель; уроженец Корсики, участник республиканских и наполеоновских войн, дивизионный генерал (1805), граф Империи (1809); посол в Константинополе (1806–1808); в 1808–1811 гг. сражался в Испании, в 1812 г. участвовал в походе на Россию; во время Ста дней сражался на стороне Наполеона, затем эмигрировал в Англию, но уже в мае 1816 г. вернулся во Францию; в 1819–1823 и 1827–1848 гг. был членом Палаты депутатов; принимал активное участие в Июльской революции; с 11 августа по 17 ноября 1830 г. военно-морской министр, а затем, вплоть до 11 октября 1832 г., — министр иностранных дел; в 1835–1840 гг. посол в Лондоне; в 1840 г. получил звание маршала Франции.

Ставшие знаменитыми слова «L’ordre règne à Varsovie!» («В Варшаве царит порядок!») министр Себастьяни произнес на заседании Палаты депутатов 16 сентября 1831 г., высказываясь о положении дел в Польше, где 8 сентября 1831 г., в ходе жесточайшего подавления царскими войсками Польского восстания (29 ноября 1830 г. — 21 октября 1831 г.), была штурмом взята Варшава.

… ни один из вас не издал у изголовья Польши, убитой царями, крика, подобного возгласу Боссюэ у изголовья мадам Генриетты, отравленной фаворитами ее мужа, и не воскликнул: «Польша умирает, Польша умерла!» — Боссюэ, Жак Бенинь (1627–1704) — французский писатель и церковный деятель, выдающийся проповедник; в 1669–1671 гг. епископ Кондома, с 1671 г. наставник дофина, сына короля Людовика XIV, с 1681 г. епископ Mo; автор сочинений на исторические и политические темы, в том числе трактата «Рассуждение о всеобщей истории» («Discours sur l’histoire universelle»; 1681), и снискавших всемирную славу надгробных речей, которые он произносил на протяжении 1656–1687 гг.; член Французской академии (1671).

Мадам Генриетта — здесь: Генриетта Анна Английская (1644–1670), младшая дочь английского короля Карла I Стюарта (1600–1649, правил с 1625 г.) и его жены с 1625 г. Генриетты Марии Французской (1609–1669), с 1661 г. супруга своего двоюродного брата герцога Филиппа I Орлеанского (1640–1701), родившая от него трех детей; во время Английской революции жила в эмиграции при французском дворе; способствовала подписанию 1 июня 1670 г. секретного Дуврского договора, скрепившего англофранцузский альянс, и скоропостижно умерла 30 июня того же года, через две недели после своего возвращения из Лондона, в возрасте двадцати шести лет (при дворе ходили слухи об отравлении, но, по-видимому, причиной смерти стал перитонит).

Дюма имеет здесь в виду слова «Мадам умирает, Мадам умерла!» из речи Боссюэ над гробом принцессы Генриетты Анны Английской. В этой речи оратор, акцентируя внимание на скоротечности болезни, которая унесла принцессу в могилу, намекал на ее отравление. Приведенный возглас Боссюэ вошел во французский язык в качестве крылатого выражения, указывающего на быстроту свершения какого-либо события.

290 … конгресс королей, в первой статье своего заключительного акта провозгласивший, что ни один Наполеон никогда более не взойдет ни на один европейский трон, постановил, что во Франции впредь будут царствовать Бурбоны… — Имеется в виду Венский конгресс, который проходил в Вене в сентябре 1814 — июне 1815 г. и завершил войны коалиций европейских держав с республиканской и наполеоновской Францией; в нем участвовали представители всех европейских стран, кроме Турции; ведущая роль принадлежала России, Англии и Австрии; главными его задачами было восстановление прежних порядков, реставрация свергнутых династий, борьба с революционными и национально-освободительными движениями, создание гарантий против возобновления Францией завоевательных войн, передел Европы в интересах победителей; существовавшие вначале резкие разногласия между союзниками (приведшие, в частности, к подписанию 3 января 1815 г. тайного договора между Англией, Австрией и Францией, направленного против России и Пруссии) уступили место сближению участников конгресса в результате возвращения Наполеона во Францию с Эльбы; была образована новая (седьмая) антинаполеоновская коалиция, и 9 июня 1815 г. состоялось подписание заключительного акта. Согласно решениям конгресса, Франция была лишена всех ее недавних завоеваний; Бельгия и Голландия объединены в Нидерландское королевство; большая часть Великого герцогства Варшавского перешла к России; Познань осталась за Пруссией, получившей также почти половину территории Саксонии, Рейнскую провинцию и Вестфалию; в Италии восстановили Сардинское королевство, вернув ему Савойю и Ниццу; из девятнадцати швейцарских кантонов образовалась Швейцарская конфедерация; германские государства и немецкая часть австрийских владений вошли во вновь организованный Германский союз; Норвегию отторгли от Дании и передали Швеции; Англия получила большую часть захваченных ею в войне территорий, в том числе Мальту, Ионические острова, Цейлон и т. д.

… в 1830 году была свергнута с престола старшая ветвь, в лице Карла X, а в 1848 году — младшая ветвь, в лице Луи Филиппа. — Карл X — см. примеч. к с. 193.

Луи Филипп I (1773–1850) — французский король в 1830–1848 гг.; представитель Орлеанской ветви дома Бурбонов, старший сын герцога Филиппа Орлеанского (1747–1793) и его жены с 1769 г. Луизы де Бурбон-Пентьевр (1753–1821), с рождения носивший титул герцога Шартрского, а в 1793 г. унаследовавший отцовский титул; во время Великой Французской революции в составе революционных войск участвовал в сражениях против войск первой антифранцузской коалиции; в 1793 г. перешел на сторону австрийцев; был в эмиграции в ряде европейских стран и в США; после падения Империи получил обратно конфискованное у него во время Революции имущество и стал одним из богатейших людей Франции; в период Реставрации поддерживал связи с оппозиционно настроенными кругами буржуазии; после Июльской революции 1830 года был провозглашен королем французов; его правление отмечено господствующим положением финансовой аристократии, во внешней политике — сближением с Англией, а также колониальной войной в Алжире; был свергнут в результате Февральской революции 1848 года и бежал в Англию.

291 … Разве Бог сказал Свободе, словно морю, положив ей пределами Террачину и Перуджу: доселе дойдешь и не перейдешь? — Террачина (см. примеч. к с. 266), расположенная в 90 км к юго-востоку от Рима, до сентября 1870 г. входила в состав Папского государства, являясь самой южной его точкой.

Перуджа (древн. Перузия) — главный город области Умбрия в Средней Италии, расположенный в 125 км к северу от Рима и на протяжении многих веков находившийся под властью пап; был аннексирован Сардинским королевством в ноябре 1860 г.

Здесь намек на библейские стихи: «Кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева, когда я облака сделал одеждою его и мглу пеленами его и утвердил ему мое определение, и поставил запоры и ворота, и сказал: доселе дойдешь и не перейдешь, и здесь предел надменным волнам твоим?» (Книга Иова, 38: 8 — 11).

… Годом позже г-н Барош повторил эти слова буква в букву. — Барош — см. примеч. к с. 237.

292 … император французов отстраняет от руководства иностранными делами г-на Валевского… и назначает на его место г-на Тувнеля… — Валевский (см. примеч. к с. 241) был смещен с министерской должности 4 января 1860 г., и спустя три недели, 24 января, его место занял Тувнель (см. примеч. к с. 248).

293 … Единая Италия все еще остается сновидением Мадзини, которое вышло в 1834 году через ворота из слоновой кости, то есть ворота несбыточных снов. — О Мадзини см. примеч. к с. 183.

По представлениям древних, в царство сновидений ведут двое ворот: через ворота из слоновой кости выходят лживые сны, те, что не сбываются, через роговые ворота — правдивые, те, что сбываются.

… он заявил, что в государственном управлении, существовавшем при Фердинанде II, Франциске I и Фердинанде I, ничего меняться не будет… — То есть существовавшем на протяжении ста лет, с 1759 по 1859 г., — при отце, деде и прадеде короля Франциска II.

Франциск I (1777–1830) — король Обеих Сицилий с 1825 г. сын короля Фердинанда I (см. примеч. к с. 19), отец короля Фердинанда II (см. примеч. к с. 19).

… служат первыми буквами тех трех слов, с помощью каких, по словам сына Карла III, можно будет править Неаполем вечно… — Карл III (см. примеч. к с. 169) был отцом короля Фердинанда I.

… Какой-то человек с отрядом из тысячи бойцов отплывает вечером 5 мая из Генуи и 11 мая высаживается с этим отрядом в Марсале. — Имеется в виду высадка гарибальдийцев в Марсале (см. примеч. к с. 17) 11 мая 1860 г.

294… заявляет газета «Отечество». — «Отечество» («La Patrie») — консервативная ежедневная парижская газета, издававшаяся с 1841 по 1937 г. и в годы Второй империи неукоснительно поддерживавшая правительственный курс; с 1844 г. владельцем газеты был банкир и депутат Теодор Казимир Деламарр (см. примеч. к с. 215), вложивший в нее все свое состояние и к 1861 г. поднявший ее тираж до 35 000 экземпляров.

… Папа благословляет Везувий… — Везувий — см. примеч. к с. 140. … Папа благословляет По… — По — крупнейшая река в Италии, длиной 652 км, которая берет начало на севере страны, в Котских Альпах, протекает через области Пьемонт, Ломбардию и Венето и впадает в Адриатическое море, образуя заболоченную дельту.

295 … белое одеяние понтифика не обагрилось бы кровью Чичеруаккьо и его сыновей, Уго Басси и Ливраги… — Ливраги, Джованни (1807–1849) — итальянский патриот, уроженец Милана, сподвижник Гарибальди, в составе Итальянского легиона сражавшийся под его командованием в Монтевидео (1843) и участвовавший в обороне Римской республики (1849); 2 августа 1849 г. вместе с Уго Басси был захвачен в городке Комаккьо, в 80 км к югу от Венеции, австрийцами, перевезен в Болонью и 8 августа расстрелян.

… Перуджа не была бы потоплена в собственной крови, как во времена триумвирата… — Имеются в виду события т. н. Перузинской войны (осень 41 — февраль 40 до н. э.) — вооруженного конфликта между триумвиром Октавианом (63 до н. э. — 14 н. э.), будущим императором Августом, и сторонниками триумвира Марка Антония (ок. 80–30 до н. э.): его женой Фульвией (ок. 83–40 до н. э.) и его младшим братом Луцием Антонием (ок. 81 — после 40 до н. э.); в ходе этой войны Перузия (соврем. Перуджа) была осаждена войсками Октавиана и после долгой осады была вынуждена капитулировать; в назидание тем, кто пожелал бы противостоять Октавиану в будущем, его солдаты разграбили и сожгли Перузию.

… по обвинению в убийстве г-на Росси… не были бы казнены два невиновных человека, от которых просто хотели избавиться… — Следствие по делу об убийстве графа Росси возобновилось в 1849 г., после восстановления в Риме папской власти, и спустя пять лет, в мае 1854 г, двое из восьми обвиняемых были приговорены к смертной казни: сорокалетний офицер Луиджи Грандони и двадцативосьмилетний скульптор Санте Константину первый из них не стал дожидаться казни и 30 июня 1854 г. повесился в тюремной камере, а второй был обезглавлен 22 июля того же года.

… Это огромная беда, монсеньор, для верховного понтифика, для преемника Петра, Лина и Анаклета… — Лин (? — ок. 79) — второй епископ Рима (ок. 67 — ок. 79), преемник святого Петра; пострадал во время воздвигнутых Нероном гонений на христиан.

Анаклет (Клет;? — ок. 88) — третий епископ Рима (ок. 79 — ок. 88), преемник Лина; никаких достоверных сведений о нем не существует.

296… все — даже изгнание, даже тюрьма, даже смерть — предпочтительнее неумолимой и вечной угрозы Дамоклова меча, — Дамокл — любимец сиракузского тирана Дионисия Старшего (ок. 430–367; правил с 405 до н. э.), завидовавший богатству, власти и счастью своего повелителя. По преданию, чтобы показать непрочность своего положения, во время пира Дионисий посадил Дамокла на свое место, но при этом велел повесить над его головой меч, привязанный к конскому волосу; увидев меч, Дамокл понял призрачность счастья и благополучия тирана.

… Желаете знать, монсеньор, как описывает это положение Миралья да Стронголи, автор ценнейшей «Истории Римской революции»? — Миралья, Бьяджо (1823–1885) — итальянский священник, поэт, писатель, журналист и патриот; уроженец калабрийского городка Стронголи, участник революционного движения в Калабрии; в 1849 г. главный редактор газеты «Il Monitore», официального органа Римской республики; после падения республики укрылся в Генуе, где в декабре 1849 г., то есть по горячим следам, опубликовал свою «Историю Римской революции» («Storia della Rivoluzione Romana»); в объединенной Италии занимал должности директора Государственного архива Рима (1871–1877), префекта Пизы (1877–1881) и Бари (1881–1883).

298 … осуждаете ли вы, ваше преосвященство, Урбана II, проповедовавшего первый крестовый поход, Евгения III, проповедовавшего второй, Климента III, проповедовавшего третий, Иннокентия III, проповедовавшего четвертый, Гонория III, проповедовавшего пятый, и, наконец, Иннокентия IV и Климента IV, проповедовавших пятый и шестой? — Урбан II (в миру — Эд де Шатильон; ок. 1042–1099) — римский папа с 12 марта 1088 г. по 29 июля 1099 г., инициатор первого крестового похода (1096–1099), целью которого было освобождение Святой земли от мусульман и во время которого крестоносцы овладели Иерусалимом (июль 1099 г.) и создали т. н. Первое Иерусалимское королевство, просуществовавшее до 1187 г.

Евгений III (в миру — Бернардо Паганелли; ок. 1080–1153) — римский папа с 15 февраля 1145 г. по 8 июля 1153 г., инициатор второго крестового похода (1147–1149), имевшего целью возвратить Эдессу (город на юго-востоке Малой Азии, соврем. Шанлы-урфа), которая была захвачена крестоносцами в 1098 г., во время первого крестового похода, но в 1144 г. отнята у них мусульманами, что создало угрозу Иерусалимскому королевству, и закончившегося полным провалом.

Климент III (в миру — Паоло Сколари; ок. 1130–1191) — римский папа с 19 декабря 1187 г. по 20 марта 1191 г., организатор третьего крестового похода (1189–1192), цель которого состояла в том, чтобы вернуть Иерусалим, захваченный мусульманами в октябре 1187 г., но в итоге достигнута не была.

Иннокентий III (см. примеч. к с. 260), римский папа с 8 января 1198 г. по 16 июля 1216 г., выступил организатором четвертого крестового похода (1202–1204), заявленной целью которого было возвращение контроля над Святой землей, но во время которого, не дойдя до Иерусалима, крестоносцы захватили и разграбили христианский Константинополь (апрель 1204 г.), что повлекло за собой распад Византийской империи и создание т. н. Латинской империи, имевшей столицей Константинополь и просуществовавшей до 1261 г.

Гонорий III (в миру — Ченчо Савелли; ок. 1155–1227) — римский папа с 18 июля 1216 г. по 18 марта 1227 г., преемник Иннокентия III, организатор нового, пятого по счету крестового похода (1217–1221), имевшего целью восстановление христианского господства на Святой земле и закончившегося неудачей, а затем вдохновителем шестого крестового похода (1228–1229), который протекал уже после его смерти, в понтификат Григория IX, и завершился выкупом Иерусалима в марте 1229 г. императором Фридрихом II Гогенштауфеном (см. примеч. к с. 260) у мусульман, которые, однако, пятнадцать лет спустя, в 1244 г., захватили и разрушили священный город.

Иннокентий IV (в миру — Синибальдо Фиески из рода графов ди Лаваньи; ок. 1195–1254) — римский папа с 25 июня 1243 г. по 7 декабря 1254 г., по призыву которого начался седьмой крестовый поход (1248–1254), возглавлявшийся французским королем Людовиком IX и завершившийся поражением армии крестоносцев и пленением короля; заметим, что пятый и шестой крестовые походы протекали задолго до его понтификата.

Климент IV (в миру — Ги Фульк; ок. 1190–1268) — римский папа с 5 февраля 1265 г. по 29 ноября 1268 г., в чей понтификат началась подготовка к очередному, восьмому крестовому походу (1270), который также возглавлял Людовик IX и который закончился смертью короля.

299 … это говорит Миралья, то есть историк, это говорит Ма-миани, то есть министр! — Мамиани делла Ровере, Теренцио (1799–1885) — итальянский философ, писатель, журналист, политик и государственный деятель; министр внутренних дел (с 4 мая по 12 июля 1848 г.) и министр иностранных дел (с 20 ноября по 29 декабря 1848 г.) Папского государства; министр народного просвещения Сардинского королевства (с января 1860 г. по март 1861 г.); депутат парламента (1861–1864) и сенатор (с 1864 г.) единого Итальянского королевства.

Дюма пересказывает здесь слова Мамиани, которые приводит в своей книге Миралья (часть I, глава 4).

… Париж только что провозгласил республику, Берлин только что провозгласил республику, Вена только что провозгласила республику, Сицилия только что провозгласила республику, в Милане только что совершилась славная пятидневная революция. — Имеются в виду события т. н. Весны народов — череды революций и вооруженных восстаний в странах Европы в 1848–1849 гг.; заметим, однако, что республики в тот бурный период были провозглашены лишь во Франции, в Риме, Венеции и Флоренции.

Пятидневная революция в Милане («Cinque giornate di Milano»), происходившая 18–22 марта 1848 г., стала поводом для начала Первой войны за независимость Италии (23 марта 1848 г. — 22 августа 1849 г.)>

… Калабрия и Чиленто были в огне, Неаполь был в огне. — Чиленто — см. примеч. к с. 146.

… это г-н Эдоардо Росси, которого я знавал лейтенантом бригады Альпийских охотников. — Эдоардо Франческо Оскар Росси (ок. 1826 —?) — младший сын графа Пеллегрино Росси и его жены с 1820 г. Жанны Шарлотты Мелли (1800–1878).

Альпийские охотники — см. примеч. к с. 65.

300 … та самая рука, что нанесла г-ну Бренье удар по голове, нанесла и удар Пеллегрино Росси в сердце… — 26 июня 1860 г. на французского посла в Неаполе, барона Бренье (см. примеч. к с. 141), ехавшего в коляске по улице Толедо, напали неизвестные и тяжелой тростью ударили его по голове.

… добавил к этим тяготам кардинала Антонелли и начальника жандармерии Нардони. — Нардони, Филиппо (1791–1864) — начальник римской жандармерии и тайной полиции в 1850–1860 гг.; изобретательный и беспринципный полицейский, имевший подмоченную репутацию: в 1812 г., в возрасте двадцати лет, он был приговорен к пяти годам каторжных работ за совершенную им кражу со взломом.

301 … Когда Моисей, ведя евреев по пустыне, увидел, что они вот-вот упадут от усталости и жажды, он ударом жезла иссек из скалы воду… — Моисей (XIII в. до н. э.) — пророк, вождь и законодатель еврейского народа, основатель иудейской религии, освободитель евреев от египетского рабства, после сорока лет странствований по пустыне приведший своих соплеменников к Земле Обетованной; согласно библейскому преданию, получил от Господа десять заповедей и другие законы («Синайское законодательство»); считается автором первых пяти книг Ветхого Завета.

Во второй книге Пятикнижия Моисеева рассказывается, как посреди пустыни, в местности Рефидим, где евреи расположились станом на пути к Синаю, Моисей ударом жезла иссек воду из скалы (Исход, 17: 1–7).

302 … увидел на стенах пиршественного зала огненное сияние трех слов пророка Даниила: МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС! — См. примеч. к с. 46.

… Людовик XVI увидел их огненное сияние 10 августа на стенах Лувра. Карл X увидел, как они вновь появились 29 июля. Луи Филипп прочитал их 24 февраля. — 10 августа — имеется в виду народное восстание 10 августа 1792 г. в Париже, один главных эпизодов Великой Французской революции, день падения французской монархии, когда был свергнут с трона и взят под стражу король Людовик XVI (см. примем, к с. 193).

29 июля — имеется в виду 29 июля 1830 г., третий, кульминационный день Июльской революции, вынудившей Карла X (см. примем. к с. 193) отречься от престола (2 августа), день захвата Тюильри и Лувра.

24 февраля — имеется в виду 24 февраля 1848 г., третий день Февральской революции, в который король Луи Филипп (см. примем, к с. 290) отрекся от престола.

303 … он превратил всю Европу в духовного вассала Франции и продвинул ее умозрительные границы куда дальше, чем это сделали в отношении своих держав Август и Карл Великий. — Август — Гай Октавий (63 до н. э. — 14 н. э.), внучатый племянник и приемный сын Юлия Цезаря, принявший в 44 г. до н. э. по акту усыновления имя Гай Юлий Цезарь Октавиан, единолично правивший Римом с 31 г. до н. э. и именовавшийся с 27 г. до н. э. императором Цезарем Августом; эпоха его правления — «век Августа» — считалась «золотым веком», временем умиротворения и отдохновения страны после кровопролитных гражданских войн, периодом расцвета искусств. Карл Великий — см. примем, к с. 257.

… Когда 18 брюмера Наполеон взял в свои руки Францию, она все еще пребывала в лихорадке гражданской войны… — Имеется в виду государственный переворот во Франции, который произошел 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799 г.) и привел к разгону Совета пятисот и Совета старейшин, ликвидации власти Директории и созданию нового правительства во главе с Бонапартом.

304 … 1818 год. Великое герцогство Баденское и Бавария требуют конституции и добиваются ее. — Баден — государство в Западной Германии, с XI в. входившее в состав Священной Римской империи и с 1718 г. имевшее столицей город Карлсруэ; в 1806 г., благодаря союзу с Наполеоном, значительно расширило свою территорию и получило статус великого герцогства (до этого с ИЗО г. было маркграфством); в 1871 г. вошло в Германскую империю. После падения наполеоновской империи великий герцог Карл Людвиг Фридрих (1786–1818; правил в 1811–1818 гг.), шурин императора Александра I, один из реакционных германских монархов, отказался от введения представительных учреждений и установил в своих владениях абсолютистский режим, несмотря на требования конституционных гарантий со стороны населения. Конституция была дарована им 22 августа 1818 г., незадолго до его смерти (8 декабря 1818 г.), как под давлением народных требований, так и с целью обеспечить целостность своих владений, поскольку он не имел наследников мужского пола и на некоторые его земли притязала Бавария.

Бавария — государство в Южной Германии, со столицей в Мюнхене; с VIII в. фактически самостоятельное герцогство в составе Священной Римской империи; в конце XVIII в. участвовала в войнах против Французской революции, но в 1801 г. заключила союз с Францией. В 1806 г. Максимилиан I (1756–1825), курфюрст Баварии с 1799 г., получил от Наполеона королевский титул и затем значительно расширил свои владения. Бавария с конца XVII в. являлась абсолютистской монархией, однако конституционалистское движение, развернувшееся в Южной Германии после падения Наполеона и возглавляемое местными либералами, а также стремление укрепить самостоятельность королевства побудили короля Максимилиана I даровать 26 мая 1818 г. конституцию, вводившую в стране двухпалатный ландтаг (парламент), который имел на деле совещательный голос, законодательное равенство граждан и определенные гражданские свободы. Однако уже его преемник король Людвиг I (1786–1848; правил с 1825 г.) воспользовался господством реакции в Европе, чтобы фактически восстановить в своей стране абсолютизм.

… 1819 год. Вюртемберг требует конституции и добивается ее. — Вюртемберг — до вхождения в 1871 г. в Германскую империю самостоятельное государство в Юго-Западной Германии; с XIII в. — графство, с конца XV в. — герцогство со столицей в Штутгарте; в начале XIX в. в результате союза с Наполеоном и участия в его войнах значительно расширил свою территорию и получил статус королевства (1806 г.). 25 августа 1819 г. Вильиельм I (1781–1864), король Вюртемберга с 1816 г., даровал конституцию, которая в основном отвечала интересам дворянства и в соответствии с которой старое земское сословное представительство было заменено парламентом.

… 1820 год. Революция и принятие конституции кортесами Испании и Португалии. — Революция в Испании началась в январе 1820 г. восстаниями в воинских частях, готовившихся для отправки на подавление национально-освободительных движений в испанских колониях в Южной Америке. Мятежники провозгласили восстановление либеральной конституции 1812 г., выработанной во время войны против наполеоновского вторжения и отмененной королем Фердинандом VII (1784–1833; правил в 1808 и с 1814 г.) в 1814 г. В итоге 9 марта 1820 г. конституция была восстановлена, к лету революция победила во всей стране, королевский абсолютизм был уничтожен, созваны кортесы, начали проводиться буржуазные преобразования. Однако испанская революция сильно встревожила европейскую реакцию и в 1823 г. была подавлена французскими войсками с помощью местных роялистов.

Кортесы — первоначально средневековые органы сословного представительства в государствах Пиренейского полуострова; в начале XIX в. они передали свое название парламентам Испании (в 1810 г.) и Португалии (в 1820 г.).

Революция в Португалии, имевшая целью борьбу против феодальной реакции и господства Великобритании, которая оккупировала страну в 1811 г., во время военных действий против наполеоновской армии на Пиренейском полуострове, началась, как и в Испании, с восстания в армии. Летом 1820 г. было образовано временное правительство, созвавшее кортесы. Новая либеральная конституция, выработанная по образцу испанской, была утверждена 23 сентября 1822 г. Согласно этой конституции, Португалия превращалась в конституционную монархию, феодальный строй был отменен, инквизиция — упразднена, управление преобразовано, церковные имущества пущены в продажу.

… 1820 год. Революция и принятие конституции в Неаполе и Пьемонте. — Революция в Неаполе (в Королевстве обеих Сицилий) началась в июле 1820 г. под влиянием испанской революции, приняв форму восстания воинских частей, которыми командовали офицеры-карбонарии. В королевстве была введена конституция, составленная по образцу испанской конституции 1812 г. Однако Неаполитанская революция носила поверхностный, чисто политический характер и не удовлетворяла интересам широких народных масс. В итоге, когда в начале 1821 г. в страну вторглись австрийские войска, народ не поддержал сопротивление конституционного правительства и в стране была восстановлена абсолютная монархия.

Сходной по характеру была и революция в Пьемонтском королевстве, вспыхнувшая в марте 1821 г. Ее причинами было недовольство реакционной политикой правительства и всеобщая враждебность к Австрии, которая после падения Наполеона присоединила к себе значительные земли в Северной Италии и подчинила своему влиянию ряд мелких итальянских государств. Пьемонтскую революцию, как и революцию в Королевстве обеих Сицилий, возглавляли карбонарии — представители либеральной буржуазии, дворянства и интеллигенции. Начавшиеся студенческие и народные волнения были поддержаны восстанием в армии, обеспечившим недолгую победу революции и введение конституции по образцу испанской, однако уже в апреле австрийские войска и пьемонтские полки, оставшиеся верными старому порядку, подавили революцию и восстановили абсолютную монархию.

… 1821 год. Восстание греков против Турции. — Народно-освободительное восстание в Греции, начавшееся в марте 1821 г., имело своими причинами национальное и религиозное угнетение со стороны Турции, хотя определенное влияние возымели и идеи Французской революции. Восстание, охватившее всю континентальную Грецию и острова Эгейского моря, вызвало огромное сочувствие среди передовых людей европейских стран, однако после первых успехов греки потерпели ряд крупных поражений, к 1826 г. страна была занята турецкими войсками, которые зверски расправлялись с восставшими. Тем не менее поддержка со стороны России и оказанная ею дипломатическая и военная помощь, в которой приняли участие Англия и Франция, опасавшиеся усиления русского влияния на Балканах, помогли греческому восстанию одержать победу. После Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., окончившейся разгромом Турции, Греция официально обрела независимость (1830 г.).

… 1823 год. Учреждение сословных собраний в Пруссии. — В Пруссии 5 июня 1823 г. был обнародован закон о созыве время от времени в каждой из провинций королевства собраний представителей земских чинов (то есть общественных сословий — дворянства, духовенства, горожан и т. д.) — провинциальных ландтагов. Эти собрания имели только совещательный голос, и их ведению подлежали главным образом дела местного самоуправления. Закон был принят, чтобы заглушить общественное недовольство, вызванное отказом короля Фридриха Вильгельма III (1770–1840; правил с 1797 г.) от исполнения своего обещания ввести в стране конституцию, данного в 1815 г., во время борьбы с Наполеоном. В действительности создание ландтагов 1823 г. не имело ничего общего с введением подлинных конституционных принципов, и Пруссия продолжала оставаться самодержавной монархией.

… английский корабль входит в какой-то из балтийских портов, что нарушает обязательства России соблюдать континентальную блокаду, и Наполеон Великий немедленно объявляет войну своему брату Александру, царю всея Руси. — Имеется в виду Александр I (1777–1825) — российский император с 1801 г., старший сын Павла I, внук Екатерины II, вступивший на престол в результате дворцового переворота и убийства Павла I в ночь на 12 (24) марта 1801 г.; начало его правления ознаменовалось некоторой либера-лизацией прежнего режима, стремлением провести реорганизацию управления, что проявилось в расширении прав Сената, образовании министерств и пр.; развитие России он представлял себе в чисто европейских формах, планировал введение конституции, отмену крепостного права, а в области внешней политики стремился к расширению границ Российской империи, упрочению ее положения в Европе; при нем к империи были присоединены: Восточная Грузия (1801), Западная Грузия (1804), Финляндия (1809), Бессарабия (1812), Северный Азербайджан (1813) и часть территории бывшего герцогства Варшавского (1815). Александр I активно участвовал почти во всех антинаполеоновских коалициях, и военные победы русской армии в 1812–1814 гг. сделали его вершителем судеб Европы; он настоял на заграничном походе и окончательном разгроме армии Наполеона, был одной из ключевых фигур на Венском конгрессе 1814–1815 гг., который подвел черту под периодом наполеоновских войн; император стал одним из инициаторов создания Священного союза европейских монархов — своеобразного договора о взаимопомощи против революционных и национально-освободительных движений. С 1815 г. в его царствовании начался новый период, характеризуемый усилением реакции; с этого же времени в его личных настроениях возобладали религиозный мистицизм, пессимизм и подозрительность. Умер он 19 ноября (1 декабря) 1825 г. в Таганроге, заболев лихорадкой во время поездки в Крым.

305 … выходит на арену, но не сражаться, а подставить горло под меч при Ватерлоо. — Ватерлоо — см. примеч. к с. 139.

… новоявленный Энкелад сотрясает мир каждый раз, когда ворочается в могиле. — Энкелад — в древнегреческой мифологии один из гигантов, сыновей Геи-Земли, вступивших в борьбу с богами-олимпийцами за власть над миром; был сражен богиней Афиной, которая придавила его Сицилией; согласно преданию, когда Энкелад шевелится, на этом острове происходит землетрясение.

306 … если что и могло помешать популярности короля Виктора Эммануила, так это как раз то, что он сын Карла Альберта и племянник Карла Феликса. — Карл Феликс (Карло Феличе; 1765–1831) — король Пьемонта в 1821–1831 гг., четвертый сын Виктора Амедея III (1726–1796; король с 1773 г.) и его жены с 1750 г. Марии Антонии Испанской (1729–1785), занявший престол в 1821 г., после того как его старший брат Виктор Эммануил I (1759–1824 г.; правил с 1802 г.) отрекся от власти, и с помощью австрийских войск жестоко подавивший революцию.

Карл Альберт (см. примеч. к с. 252), унаследовавший трон после смерти Карла Феликса, приходился ему дальним родственником.

… он, лучший солдат Италии, бросился под пули и штыки, словно последний из своих берсальеров или наших зуавов… — Берсальеры — см. примеч. к с. 61.

Зуавы — части легкой пехоты во французских колониальных войсках, комплектовавшиеся главным образом из жителей Северной Африки и добровольцев-французов; первые два батальона зуавов были созданы в октябре 1830 г.

… он домогался лишь титула «Король-джентльмен»… — Виктор Эммануил получил от своих подданных лестное прозвище «Il Re galantuomo» — «Король-джентльмен», «Король-рыцарь», то есть король честный, верный и мужественный.

307 … Почему он должен вечно видеть процессии монахов на той священной дороге, где проходили триумфальные шествия Помпея, Цезаря и Августа? — Помпей — Гней Помпей Великий (106 — 48 до н. э.), древнеримский полководец и политический деятель; консул 70 г. до н. э.; в 66–64 гг. до н. э. одержал победу над понтийским царем Митридатом VI Евпатором; в 60 г. до н. э. заключил политический союз с Марком Лицинием Крассом и Юлием Цезарем, известный как триумвират и сосредоточивший в своих руках полную власть над Римом; в 55 г. до н. э. снова стал консулом, после чего получил в управление Испанию, но командовал своими легионами через заместителей, оставаясь в Италии; после смерти своей жены Юлии Цезарис (54 г. до н. э.) и гибели Красса (53 г. до н. э.) вступил в открытую вражду с Цезарем; в 52 г. до н. э., в связи с волнениями в Риме, вызванными убийством Клодия, был назначен единоличным консулом и успел провести законы, ущемлявшие интересы Цезаря; в начале января 49 г. до н. э. стал верховным главнокомандующим над войсками партии сената и, когда Цезарь, объявленный сенатом врагом государства, начал гражданскую войну, безуспешно пытался противодействовать его войскам, вторгшимся в Италию; в марте 49 г. до н. э. бежал в Грецию и 9 августа 48 г. до н. э. потерпел от Цезаря сокрушительное поражение в битве при Фарсале, после чего бежал в Египет и был там предательски убит. Цезарь, Гай Юлий (ок. 100 — 44 до н. э.) — древнеримский полководец, политический деятель и писатель; консул 59, 48, 46, 45 и 44 гг. до н. э., диктатор в 49, 48–46 и 45 гг. до н. э., а с 44 г. до н. э. — пожизненно; великий понтифик с 63 г. до н. э.; в 58–51 гг. до н. э. завоеватель Галлии; автор «Записок о галльской войне» и «Записок о гражданской войне»; был убит заговорщиками-республиканцами.

… дворец, подобающий верховному понтифику, это монастырь на Голгофе, а сад, подобающий преемнику святого Петра, это Масличный сад, где Христос исходил кровавым потом. — Голгофа (от арамейского gulgultà — «череп») — небольшой холм у северных ворот древнего Иерусалима; согласно Евангелию, место распятия Иисуса Христа.

Здесь имеется в виду Гефсиманский сад у подножия Масличной (Елеонской) горы, где Иисус совершал накануне ареста молитвенное борение: «И находясь в борении, прилежнее молился, и был пот его, как капли крови, падающие на землю» (Лука, 22: 44).

… Случилось это в день освящения венгерских знамен. — Упомянутая церемония, на которой Гарибальди выступил с яркой речью, происходила в Неаполе 31 октября 1860 г.

… Гарибальди, сильно уставший, возвратился в Палаццо делла Форестерия… — Палаццо делла Форестерия — дворец в центре Неаполя, на площади Ларго ди Палаццо (соврем. Пьяцца дель Плебешито), построенный в 1815 г. архитектором Леопольдо Лаперутой (1771–1858); изначально предназначался для размещения иностранцев, прибывавших к королевскому двору (ит. foresteria — «гостевой дом»); ныне в нем размещается префектура Неаполя.

… Как у античной статуи красноречия, из них исходят золотые цепи. — Вероятно, имеется в виду статуя Гермеса, в древнегреческой мифологии бога торговли, хитрости, воровства и красноречия: он нередко изображался со свисающими с его уст золотыми цепями, которыми приковано к нему внимание слушателей.

310 … Пипин, призванный Стефаном II, преодолевает Альпы, вступает в Италию и берет в осаду Павию. — См. примеч. к с. 280.

… Карл Великий, призванный Адрианом I, в свой черед преодолевает Альпы и осаждает Павию. — Адриан I — см. примеч. к с. 279.

… Арнульф, король германцев, призванный Формозом бороться против императора Гвидо Сполетского, императора-итальянца, вступает в Италию. — Арнульф Каринтийский (ок. 850–899) — побочный сын Карломана (830–880), короля Баварии (с 876 г.) и Италии (с 877 г.); маркграф Каринтии с 876 г., король Восточно-Франкского королевства с 887 г., император Запада с 896 г.; один из последних представителей немецкой линии династии Каролингов, праправнук Карла Великого; в 894 и 895–896 гг. совершил два завоевательных похода в Италию, принял титул короля Италии и 22 февраля 896 г. был коронован императорской короной.

Формоз (816–896) — римский папа с 6 октября 891 г. по 4 апреля 896 г., основной задачей своего понтификата полагавший избавление папского престола от ига Гвидо Сполетского и с этой целью призвавший в Италию короля Арнульфа Каринтийского.

Гвидо Сполетский (? - 894) — праправнук Карла Великого, маркграф Камерино с 876 г., герцог Сполето с 882 г., король Италии с 889 г. и император Запада с 891 г.; в течение многих лет вел борьбу с маркграфом Беренгаром Фриульским за власть над Италией.

… Людовик, король Прованса, призванный Иоанном IX бороться против Беренгара, вступает в Италию. — Людовик III Прованский (ок. 882–928) — король Прованса с 890 г., король Италии в 900–902 гг., император Запада с 901 по 905 г.; прапраправнук Карла Великого, сын короля Бозона V Прованского (ок. 844–887; правил с 879 г.); в 900 г. совершил поход в Италию, захватил Павию, изгнал короля Беренгара Фриульского и сам короновался королем Италии (12 октября 900 г.), а затем и императорской короной (22 февраля 901 г.), однако летом 902 г. был изгнан из Италии вернувшимся туда Беренгаром; спустя три года по призыву феодальной знати возвратился в Италию, но был взят в плен Беренгаром, который ослепил его и выслал обратно в Прованс. Иоанн IX (ок. 840–900) — римский папа с 18 января 898 г. по 5 января 900 г.

Беренгар I Фриульский (ок. 850–924) — правнук Карла Великого, на протяжении пятидесяти лет являвшийся одним из главных участников политической борьбы в Итальянском королевстве; маркграф Фриуля с 874 г., король Италии в 888–889, 898–900 и 902–922 гг., двумя злейшими врагами и соперниками которого были Гвидо Сполетский и Людовик III Прованский; император Запада с 915 г.; был убит в результате заговора.

… Теодора, Марозия и Теодора Младшая, мать и две ее дочери, три куртизанки из благородной семьи — они были родственницами Адальберта II, маркграфа Тускии… взяли на себя труд назначать и свергать пап… — Теодора Младшая (ок. 897–950) — дочь Теодоры, сестра Марозии (см. примеч. к с. 270), не имевшая, в отличие от матери и сестры, репутации блудницы.

Адальберт II (? — 915) — маркграф Тосканы с 886 г., один из самых богатых и могущественных сеньоров Италии, во владения которого входили Тоскана, Лигурия и Корсика; сын маркграфа Адальберта I (ок. 846 — ок. 886) и его второй жены Ротхильды Сполете кой, племянник Гвидо Сполетского.

… они владели ключами от замка Святого ангела… — Замок Святого ангела — монументальный мавзолей римского императора Адриана (76 — 138; правил со 117 г.), расположенный на правом берегу Тибра, в центре Рима; построен в 135–139 гг.; в средние века — крепость, затем — тюрьма.

311 … Иоанн XII, внук Марозии, человек, запятнавший себя кровосмешениями и прелюбодеяниями, рукополагал священников в сан в конюшне и в шутку взывал к Венере и Вакху, будучи настоящим язычником, в чем упрекает его в одном из своих писем император Оттон. — Иоанн XII — см. примеч. к с. 270.

Император Оттон — имеется в виду Оттон I Великий (см. примеч. к с. 270), которого в 962 г. короновал молодой Иоанн XII.

… Все это не придумано нами, а взято из книги Ланфре «Политическая история пап». — Ланфре, Пьер (1828–1877) — французский историк, политик и дипломат, автор книги «Политическая история пап» («Histoire politique des papes»; 1860) и пятитомной «Истории Наполеона I» (1867–1875); депутат Национального собрания (1871–1875), пожизненный сенатор (с 1875 г.), посол в Берне (1871–1873).

… мы не цитируем вам Гиббона, ведь он язычник. — Гиббон, Эдуард (1737–1794) — английский историк, автор шеститомного труда «Истории упадка и разрушения Римской империи» («The History of the Decline and Fall of the Roman Empire»; 1776–1788), который охватывает не только историю Римской империи в период со 180 по 1453 г., но и историю католической церкви с 98 по 1590 г.

… Желаете познакомиться с образчиком стиля вашего предшественника Арнульфа, епископа Орлеанского… — Арнульф I (? - 997) — епископ Орлеанский в 972–997 гг., верный сторонник короля франков Гуго Капета (ок. 940–996; король с 987 г.).

… Слова эти были произнесены на церковном соборе в Реймсе… — Имеется в виду церковный собор, созванный Гуго Капетом и проходивший в Реймсе (точнее, в королевском аббатстве Сен-Баль в 15 км к юго-востоку от него) 17 июня 991 г.; центральным событием собора, при открытии которого епископ Орлеанский выступил с яркой речью, обличая пороки современного ему папства, стало решение о смещении с должности Арнульфа (? - 1021), архиепископа Реймского с 989 г., находившегося во вражде с королем и плененного им, и назначении на его место Герберта Аврилакского (ок. 946 — 1003), будущего понтифика Сильвестра II (с 999 г.).

Реймс — старинный город на северо-востоке Франции, в 130 км к северо-востоку от Парижа, в департаменте Марна; место крещения короля Хлодвига I и миропомазания французских королей.

… епископ Пуатье пошел дальше вас, монсеньор. — Имеется в виду Луи Эдуар Франсуа Дезире Пье (1815–1880) — французский прелат, епископ Пуатье (1849–1880), кардинал (1879), легитимист, глава французских ультрамонтанов (сторонников верховной светской власти пап над светскими государями Европы).

… Там возвысились папы, носившие имена Лев, Григорий, Геласий, и тогда Церковь могла называть себя вселенской. — Здесь явно имеются в виду: Лев I Великий — папа в 440–461 гг., Григорий I Великий — папа в 590–604 гг., Геласий I — папа в 492–496 гг.

312 … Оттон Великий, призванный Иоанном XII бороться против Беренгара, маркграфа Иереи, низлагает Беренгара, подчиняет себе Ломбардию, коронуется королем Италии… — Беренгар II Иерейский (ок. 900–966) — внук императора Беренгара I Фриульского, маркграф Ивреи с 923 г., король Италии в 950–961 гг., низложенный германским королем Оттоном I, который сам короновался королем Италии, а 2 февраля 962 г. — императором.

… Погодите, мы подходим к Григорию VII. — Григорий VII — см. примеч. к с. 260.

… Генрих IV, разгневанный покаянием, наложенным на него в Каноссе, вступает вместе с немцами в Италию и берет в осаду Рим. — Император Генрих IV (см. примеч. к с. 260) трижды осаждал Рим и сумел овладеть им лишь после семимесячной осады, 3 июня 1083 г. Папа Григорий VII укрылся в этот момент в замке Святого ангела.

… Григорий VII призывает другого иноземца, норманна Роберта Гвискара, герцога Калабрии, который захватывает Рим, пролив там реки крови. — Роберт Отвиль, по прозвищу Гвискар («Хитрец»; ок. 1016–1085) — один из сыновей нормандского барона Танкреда де Отвиля (ок. 980 — 1041), предводителей наемников, участвовавших в междоусобных войнах в Южной Италии и завладевших там огромными областями; с 1059 г. герцог Апулии и Калабрии; в 1061 г. вместе с младшим братом Рожером (ок. 1031–1101) приступил к завоеванию Сицилии; 27 мая 1084 г., явившись на помощь Григорию VII, захватил Рим, освободил папу и отдал Вечный город на разграбление своим воинам; однако после трех дней грабежей и насилия горожане восстали против захватчиков, и норманны едва успели покинуть Рим, предав его перед этим огню и забрав с собой папу.

… Генриха IV сменит Генрих V, Григория VII — Пасхалий II. — Генрих V (1086–1125) — король Германии с 1106 г., император Священной Римской империи с 1111 г.; второй сын императора Генриха IV и его жены с 1066 г. Берты Савойской (1051–1087), последний представитель Салической династии; в 1104 г. перешел в стан врагов своего отца, в декабре 1105 г. с помощью хитрости арестовал его, держал в тюремном заключении, вынудил отречься от престола, а 6 января 1106 г. в Майнце получил от него императорские регалии; умер, не оставив потомства.

Пасхалий II (в миру — Раньеро Бьеда;? - 1118) — римский папа с 13 августа 1099 г. по 21 января 1118 г.; преемник папы Урбана II, дважды вступавший в острый конфликт с Генрихом V: первый раз (в 1111 г.) — по поводу его права на инвеституру, второй раз (в 1115 г.) — по поводу его притязаний на выморочные владения маркграфини Матильды Тосканской.

… приводит папу и кардиналов в Сабину. — Сабина — историческая область в центре Италии, к северо-востоку от Рима, населенная в древности италийским племенем сабинян; ее территория охватывает, главным образом, земли нынешней провинции Риети и, частично, провинций Рим, Умбрия и Абруццо.

… Пасхалий II хочет заполучить владения графини Матильды. — Графиня Матильда — см. примеч. к с. 270.

313 … Генрих Vвозвращается в Италию, вступает в Рим, вновь изгоняет Пасхалия II и назначает антипапу Григория VIII, который, со своей стороны, посредством булл сражается с Геласием II. — Григорий VIII (в миру — Морис Бурден;? - 1137) — антипапа с 10 марта 1118 г. по 22 апреля 1121 г., в период понтификатов пап Геласия II и Кали кета II; архиепископ Браги (с 1109 г.), переметнувшийся на сторону императора Генриха V.

Геласий II (в миру — Джованни Гаэтано; ок. 1060–1119) — римский папа с 24 января 1118 г. по 29 января 1119 г.; избранный после смерти Пасхалия II и не признанный Генрихом V, ббльшую часть своего короткого понтификата был вынужден провести в изгнании.

… формировались лишь небольшие городские республики: одни были гвельфские, другие — гибеллинские. — Гибеллины и гвельфы — политические группировки в Италии XII–XV вв., возникшие в ходе борьбы императоров Священной Римской империи с папством и ожесточенно враждовавшие между собой: гвельфы оспаривали императорскую власть, гибеллины поддерживали ее.

… Подлинным историком той эпохи является Данте. — Данте Алигьери (1265–1321) — великий итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка, автор «Божественной Комедии».

… Одна лишь Ломбардская лига, на протяжении четырех лет оказывавшая сопротивление Барбароссе, самим своим существованием свидетельствует о том, на что была бы способна единая Италия, тогда как, разделенная на маленькие республики, которые разъединяла взаимная ненависть, она делалась тем артишоком, который, по словам Чезаре Борджа, можно съесть листок за листком. — Ломбардская лига — военный союз шестнадцати городов Северной Италии, созданный в 1167 г. для борьбы с гегемонистскими устремлениями императора Фридриха I Барбароссы; в битве при Леньяно (29 мая 1176 г.) ополчение Лиги наголову разбило войска императора, что заставило его начать мирные переговоры и в конечном счете признать вольности ломбардских городов.

Фридрих I Барбаросса («Рыжебородый»; ок. 1125–1190) — германский король с 1152 г. из династии Гогенштауфенов, племянник германского короля Конрада III (1093–1152; правил с 1138 г.), император Священной Римской империи с 1155 г.; прославленный полководец, пытавшийся возродить былое могущество империи Карла Великого и совершивший пять походов в Италию; значительно укрепил императорскую власть в Германии, но потерпел поражение в борьбе с Ломбардской лигой (1176); погиб во время Третьего крестового похода (1189–1192), утонув при переправе через реку Салеф (соврем. Гёксу) в Малой Азии.

Борджа, Чезаре (ок. 1474–1507) — сын кардинала Родриго Борджа (с 1492 г. папа Александр VI) и его любовницы Ваноццы деи Каттанеи; с юности готовился к церковной карьере, в 1493 г. стал кардиналом, но в 1498 г. отказался от духовного сана и вскоре получил от французского короля титул герцога Валантинуа; после этого занялся политикой и встал на военное поприще; в 1500 г. был назначен командующим папской армией, а в 1501 г. получил титул герцога Романьи; руководя политикой папы, стремился создать на территории Италии крупное централизованное государство, однако эта попытка закончилась неудачей; в 1503 г., после смерти отца, утратил Романью и надолго лишился свободы; в 1506 г. бежал из тюрьмы и стал кондотьером на службе у короля Наварры, своего шурина; погиб в одном из сражений.

314 … Тем временем приобретают известность Абеляр и Арнольд Брешианский, которые до такой степени настраивают римлян против папской симонии, что римляне прогоняют папу и провозглашают республику. — Абеляр, Пьер (1079–1142) — выдающийся французский философ и теолог, известный своим свободомыслием и трагической судьбой, изложенной в его автобиографии «История моих бедствий» (лат. «Historia Calamitatum»; 1132).

Арнольд Брешианский (ок. 1100–1155) — итальянский религиозный проповедник, сторонник радикальной реформы Церкви, ученик Абеляра; осуждал обмирщение духовенства и симонию (продажа церковных должностей и священнодействий), отрицал подлинность Константинова дара и выступал против светской власти пап, за что не раз подвергался изгнанию; присоединившись в 1145 г. к созданной незадолго перед тем Римской республике, стал ее идеологом; в 1155 г. бежал из Рима, попавшего под папский интердикт, в Тоскану, но был схвачен императором Фридрихом Барбароссой и передан папе; осужденный как еретик, он был повешен, тело его сожгли, а пепел бросили в Тибр.

Римская республика (ит. Comune di Roma) была создана в противовес власти папы и высшей знати поздней осенью 1143 г. в результате восстания под предводительством знатного римлянина Джордано Пьерлеони (? -?) и просуществовала в той или иной форме до 1193 г.; горожане учредили сенат, состоявший из пятидесяти шести сенаторов, которые избрали патрицием Пьерлеони; после безуспешной попытки захвата Капитолия папским войском конфликт городских властей с папством продолжался еще полвека и завершился восстановлением папского контроля над городом.

… Луций II пишет германскому королю, призывая его на помощь, и, желая побудить его к этому шагу, сообщает ему, что приказал починить Мульвиев мост, дабы облегчить немецким войскам вступление в Рим. — Луций II (в миру — Джерардо Каччанемичи дель Орео; 1079–1145) — римский папа с 12 марта 1144 г. по 15 февраля 1145 г.; побуждаемый сторонниками Арнольда Брешианского отказаться от светской власти, собрал небольшое войско и двинулся на Капитолий, где заседал сенат Римской республики, но был смертельно ранен в ходе предпринятого им штурма.

Германский король — здесь: Конрад III (1093–1152), король с 1138 г., первый из династии Гогенштауфенов.

Мульвиев мост (лат. Pons Mulvius) — один из самых древних мостов через Тибр, построенный в 109 г. до н. э. цензором Марком Эмилием Скавром (ок. 162 — ок. 90 до н. э.) на Фламиниевой дороге, в конце Марсова поля, в 3 км к северу от центра Рима; этот 136-метровый шестипролетный каменный мост шириной около 9 м сохранился до нашего времени и в 1978 г. стал пешеходным.

… Это заставляет Евгения IIIзадуматься. — Евгений III (в миру — Бернардо Паганелли;? - 1153) — римский папа с 15 февраля 1145 г. по 8 июля 1153 г., преемник Луция II, за все время своего понтификата так и не сумевший надолго обосноваться в Риме, который продолжал пребывать в состоянии анархии.

… вступив в Рим, обнаруживает на Святом престоле не Евгения III, а Адриана IV, его преемника. — Адриан IV (в миру — Николас Брейкспир; ок. 1110–1159) — римский папа с 4 декабря 1154 г. по 1 сентября 1159 г., преемник Анастасия IV (ок. 1073–1154, папа с 8 июля 1153 г.), единственный англичанин на папском престоле; наложив в 1155 г. интердикт на Рим и благодаря этому добившись изгнания Арнольда Брешианского и его сторонников, сумел бескровным путем восстановить папскую власть над городом.

… понтифик коронует императора в базилике святого Петра. — Коронация Фридриха Барбароссы происходила 18 июня 1155 г. в старой базилике святого Петра, построенной в первой половине IV в. на том месте, где ныне стоит собор святого Петра, сооруженный в 1596–1626 гг.

… Я не буду напоминать вам, монсеньор, о втором приходе Барбароссы в Рим, в понтификат Александра III… — Александр III (в миру — Орландо Бандинелли; 1105–1181) — римский папа с 7 сентября 1159 г. по 30 августа 1181 г., в понтификат которого произошел очередной церковный раскол, продлившийся двадцать лет; преемник Адриана IV, сумевший обосноваться в Риме, откуда он был вынужден бежать сразу после своего избрания, лишь поздней осенью 1165 г.; в союзе с Ломбардской лигой и Сицилийским королевством противостоял императору Фридриху Барбароссе, который в борьбе с ним поддерживал вначале антипапу Виктора IV (в миру — Оттавиано ди Монтичелли; 1095–1164; антипапа в 1159–1164 гг.), затем его преемника Пасхалия III (в миру — Гвидо да Крема; ок. 1100–1168; антипапа в 1164–1168 гг.), своих ставленников, и, предприняв весной 1167 г. очередной поход в Италию, в июле того же года захватил Рим, что заставило папу вновь бежать из Вечного города, куда он вернулся лишь спустя одиннадцать лет, после поражения Фридриха Барбароссы в битве при Леньяно (29 мая 1176 г.) и примирения с ним, состоявшегося в Венеции в июле 1177 г. и ставшего страшным унижением для императора.

… на трон Королевства обеих Сицилии взошел человек, наделенный выдающимися способностями: это Манфред, внебрачный сын императора Фридриха II… — Манфред (ок. 1232–1266) — сын императора Фридриха II Гогенштауфена (1194–1250; император с 1212 г., король Сицилии с 1197 г.) и его любовницы Бьянки Ланча д’Альяно (ок. 1210 — ок. 1243), которого отец узаконил в свои предсмертные часы; сводный брат Конрада IV (1228–1254; король Германии с 1237 г., король Сицилии с 1250 г.), ставший после его смерти в 1254 г. регентом Сицилийского королевства и возложивший на себя королевскую корону в 1258 г., вследствие ложных слухов о смерти малолетнего Конрадина, законного наследника престола; вел длительную борьбу с папством, в этой борьбе столкнулся с французским претендентом на сицилийский престол Карлом Анжуйским и погиб в сражении.

… на пути у него встал Иннокентий IV. — Иннокентий IV — см. примеч. к с. 298.

315 … Неаполь был предложен сначала Ричарду Корнуоллскому; затем Эдмунду, сыну короля Генриха III Английского, и, наконец, Карлу Анжуйскому, брату Людовика Святого. — Ричард Корнуоллский (1209–1272) — английский принц из династии Плантагенетов, второй сын короля Иоанна Безземельного (1167–1216; правил с 1199 г.) и его второй жены (с 1200 г.) Изабеллы Ангулемской (ок. 1188–1246); граф Корнуолла с 1227 г., король Германии в 1259–1272 гг.; отказался от короны Сицилии, предложенной ему в 1252 г. Иннокентием IV, ответив папе: «С таким же успехом вы могли сказать: “Дарю тебе Луну — ступай на небо и спусти ее вниз”».

Генрих III (1207–1272) — король Англии с 1216 г., старший брат Ричарда Корнуоллского.

Эдмунд Горбатый (1245–1296) — английский принц, второй сын Генриха III и его жены с 1236 г. Элеоноры Прованской (1223–1291); граф Лестер (с 1265 г.), верховный лорд-стюард (с 1265 г.); в 1254–1255 гг. являлся претендентом на сицилийский престол.

Карл I Анжуйский (1227–1285) — младший сын короля Людовика VIII Французского, брат Людовика IX, граф Прованса и Форкалькье (с 1246 г.), граф Анжу (с 1246 г.), король Сицилии (в 1266–1282 гг.) и Неаполя с 1266 г., под влиянием которого с 1268 г. находилась почти вся Италия, однако его деспотическая власть вызвала в Сицилии знаменитое восстание «Сицилийская вечерня» (1282), после чего остров был завоеван Арагоном.

… Последствия этого вторжения известны: смерть Манфреда в битве при Беневенто, смерть Конрадина и Фридриха Австрийского, казненных на площади Нового рынка в Неаполе. — В кровопролитном сражении, состоявшемся 26 февраля 1266 г. близ города Беневенто (см. примеч. к с. 208), сицилийский король Манфред потерпел поражение от Карла Анжуйского и погиб в бою, после чего Карл завладел Сицилией.

Конрадин — Конрад V, прозванный Конрадином (1252–1268), последний из Гогенштауфенов, единственный сын германского короля Конрада IV и его жены с 1246 г. Елизаветы Баварской (1227–1273), племянник Манфреда, воспитывавшийся при дворе Людвига II Баварского (1229–1294; герцог с 1253 г.), своего дяди; герцог Швабский с 1254 г., король Сицилии в 1254–1258 и 1268 гг.; попытался отвоевать Сицилию и Неаполь, бывшие владения своего отца, у захватившего их Карла Анжуйского; на шестнадцатом году жизни был призван в Италию партией гибеллинов (т. е. сторонников германских императоров) и отправился туда вместе со своим столь же молодым другом маркграфом Фридрихом I Баденским (1249–1268), унаследовавшим в 1250 г. титул герцога Австрийского; не испугавшись папского отлучения, он завладел Римом и, одерживая победы на суше и на море, продвигался к Неаполю, но 23 августа 1268 г. в решающем сражении при Тальякоццо был разбит Карлом Анжуйским, вскоре попал к нему в плен, вместе с Фридрихом Баденским был предан суду, специально собранному из послушных Карлу дворян, и с восемью ближайшими своими соратниками приговорен к казни, состоявшейся в Неаполе, на площади Пьяцца Меркато, 29 октября 1268 г. при большом стечении народа.

… Но вот мы подошли к Бертрану де Го, Клименту V. — См. примеч. к с. 263.

… Папство, будучи покорнейшим слугой Филиппа Красивого, перебирается в Авиньон… — Так называемое «Авиньонское пленение пап» началось в 1309 г.

… наступает момент передышки для Италии, где, ничем не стесненные, развиваются мелкие тирании таких персонажей, как Маттео Висконти, Кан делла Скала, Каструччо Кастракани, Уго делла Фаджола, Лудовико ди Гонзага и Аццо д’Эсте. — Маттео I Висконти (1250–1322) — внучатый племянник Оттоне Висконти (1207–1295), архиепископа Миланского с 1262 г. и единоличного правителя Милана в 1277–1287 гг., основателя миланской династии Висконти; капитан народа (командир городского ополчения) и синьор Милана в 1287–1302 гг., получивший власть из рук своего престарелого двоюродного деда; имперский викарий Милана с 1311 г.

Кан Гранде делла Скала (1291–1329) — знаменитый итальянский кондотьер, правитель Вероны с 1311 г.; друг и покровитель Данте, возлагавшего на него большие надежды как на будущего устроителя Италии.

Каструччо Кастракани (1281–1328) — итальянский кондотьер из рода Антельминелли, предводитель гибеллинов, талантливый и успешный военачальник; с 1320 г. имперский викарий Лукки, с 1325 г. герцог Лукки и Пистойи, с 1327 г. имперский викарий Пизы.

Угуччоне делла Фаджола (ок. 1250–1319) — известный итальянский кондотьер, подеста и сеньор Ареццо в 1295 г. и Луго в 1297 г., в 1311–1312 гг. имперский викарий Генуи, в 1313 г. подеста Пизы. Лудовико I Гонзага (1268–1360) — капитан народа и синьор Мантуи с 1328 г., имперский викарий Мантуи с 1329 г., оставивший власть в наследство своему сыну Гвидо Гонзага (1290–1369); родоначальник княжеской династии Гонзага.

Имя Аццо д’Эсте носили несколько персонажей итальянской истории; здесь, скорее всего, имеется в виду Аццо VIII д’Эсте (ок. 1263–1308) — синьор Феррары, Модены и Реджо с 1293 г.

… Риенцо становится римским трибуном, приносит присягу «судить вселенную по правде» и вызывает на свой суд папу и двух императоров, оспаривающих друг у друга корону. — Имеется в виду Кола ди Риенцо (полное имя — Никола ди Лоренцо Габрини; 1313–1354) — вождь римского народного движения, простолюдин, сын римского кабатчика; с детства увлекаясь чтением древних авторов и печалясь из-за бедственного положения родного города, он возмечтал об установлении в Риме некоего нового государственного устройства, основанного на древних доблестях и социальной справедливости и, выдвинувшись как оратор, в 1344 г. получил должность нотариуса Апостольской палаты, после чего на протяжении трех лет готовился к восстанию; в полночь 19 мая 1347 г. он двинулся с толпой приверженцев и в сопровождении папского викария на Капитолий, где зачитал указы, вводившие новую систему управления; созванное народное собрание утвердило эти указы, Рим стал республикой, а Кола ди Риенцо принял титул «Николай, волею всемилостивейшего Господа Иисуса Христа строгий и милостивый трибун свободы, мира и справедливости и освободитель Священной Римской республики». Ему удалось организовать городское ополчение, смирить римских баронов, обеспечить правосудие и создать исправно функционирующее правительство, однако его влекла более высокая цель: объединение Италии и установление главенства Рима над всем миром. Он созвал съезд представителей всех городов Италии, вызвал на свой суд императора Людовика IV Баварского (1282–1347; император с 1328 г.) и его соперника, будущего императора Карла IV Люксембургского (см. примеч. к с. 271), объявил Италию объединенной, выпустил монеты с надписью «Рим — глава мира», возвел сам себя в рыцарское достоинство, возложил на себя корону из шести венцов и появился со скипетром и державой, явно теряя чувство реальности и живя в вымышленном мире. Народ был на его стороне, несмотря на увеличивавшиеся налоги, но знать его ненавидела и 20 ноября 1347 г. подняла восстание, которое было подавлено, однако мятеж 15 декабря оказался успешнее. Риенцо бежал, долго скрывался, пока после скитаний не появился в 1350 г. в Авиньоне. Иннокентий VI (см. примем, к с. 271), пятый папа периода авиньонского пленения, задумал подчинить Рим своей власти и решил сделать Риенцо орудием этого замысла; он назначил его сенатором Рима, то есть своего рода главой городской администрации, и в середине августа 1354 г. в сопровождении небольшого наемного войска бывший глава Римской республики возвратился в некогда подвластный ему город. Он сломил сопротивление баронов, казнив некоторых из них, после чего стал вести себя как заурядный тиран, правил самовластно, истощил казну, повысил налоги и окружил себя сильной охраной, которая, впрочем, ему не помогла: 8 октября 1354 г. в Риме вспыхнул мятеж, Риенцо пытался бежать, но был схвачен и растерзан; его обезображенный труп римская чернь с гиканьем волокла по городу, потом сожгла, а пепел развеяла по ветру.

«Судить вселенную по правде» — слова из ветхозаветной книги Псалтирь (9: 9; 95: 13).

… эпоха людей, подобных Гракхам, заканчивается… — Имеются в виду братья Гракхи — Тиберий Семпроний Гракх (ок. 163–133 до н. э.), народный трибун 133 г. до н. э., и Гай Семпроний Гракх (ок. 154–121 до н. э.), народный трибун 123 и 122 гг. до н. э., — древнеримские политические деятели из плебейского рода Семпро-ниев, которые пытались провести аграрные реформы, расширяющие права мелких землевладельцев и ограничивающие владычество аристократии; оба погибли в ходе борьбы с политическими противниками.

… Речь идет о королеве Джованне, очаровательной плетельщице снур ко в, продавшей Авиньон папе. — Имеется в виду неаполитанская королева Джованна I (см. примеч. к с. 271), с ведома которой был удавлен ее первый муж, юный принц Андрей Венгерский.

… Урбан VI опасается увидеть ее королевой всей Южной Италии и призывает Карла Дураццо и его венгров. — Урбан VI (в миру — Бартоломео Приньяно; 1318–1389) — римский папа с 8 апреля 1378 г. по 15 октября 1389 г., отличавшийся крайне деспотической натурой, что привело в сентябре 1378 г. к очередному церковному расколу, продолжавшемуся до 1417 г.

Карл Дураццо — Карл III (1345–1386), король Неаполя с 1382 г. и Венгрии с 1385 г.; троюродный брат королевы Джованны Неаполитанской, сын графа Людовика ди Гравина (1324–1364) и его супруги с 1343 г. Маргариты ди Сансеверино; воспитывался при венгерском дворе и получил в управление Далмацию и Хорватию; с 1369 г. муж Маргариты Дураццо (1347–1412), племянницы королевы Джованны, дочери ее младшей сестры Марии Калабрийской (1329–1366), в первом браке (с 1343 г.) супруги Карла ди Гравина (1323–1348), герцога Дураццо (соврем. Дуррес в Албании) с 1335 г., и официальный наследник неаполитанского престола; после того как в 1381 г. папа Урбан VI, вступивший в борьбу с Джованной, объявил ее низложенной, Карл Дураццо, к этому времени отстраненный ею от наследования престола, во главе сильной армии вторгся в Неаполитанское королевство, сверг королеву с престола, заключил ее в тюрьму, где впоследствии она была задушена, и провозгласил себя королем Неаполя.

… Сикст IVустраивает убийство Джулиано Медичи в церкви Санта Мария дель Фьоре. — Сикст IV (см. примеч. к с. 278) всячески содействовал знаменитому заговору, составленному членами знатного флорентийского рода Пацци и имевшему целью физическое устранение Лоренцо Медичи и его брата Джулианой Медичи, правителей Флоренции, которая вместе с Венецией и Миланским герцогством образовала союз, направленный против Папского государства и Неаполитанского королевства.

Джулиано Медичи (1453–1478) — младший брат Лоренцо Великолепного и его соправитель; отец Джулио Медичи, будущего папы Климента VII; был убит 26 апреля 1478 г. в результате заговора Пацци.

Кафедральный собор Санта Мария дель Фьоре во Флоренции был воздвигнут в 1296–1436 гг. по проекту архитектора Арнольфо ди Камбио (ок. 1245 — ок. 1302), а грандиозный восьмигранный купол собора был сооружен в 1420–1436 гг. архитектором Филиппо Брунеллески (1377–1446).

… Лоренцо, впоследствии получивший прозвище «Великолепный», с трудом спасается, укрывшись в ризнице… — Лоренцо Медичи, по прозванию Великолепный (1449–1492) — с 1469 г. правитель Флоренции, при котором она стала одним из самых влиятельных городов-государств Италии, центром культуры Возрождения; покровительствовал наукам и искусствам и сам был видным поэтом.

… «Убийцы были выбраны среди духовенства, — говорит историк этого заговора, — дабы их не останавливала святость места». — Имеется в виду Антонио Галло (ок. 1440 — ок. 1509) — генуэзский хронист, секретарь генуэзского банка Сан Джорджо, автор сочинения «Записки о генуэзских делах и плавании Колумба» («Commentarii de rebus Genuensium et de navigatione Columbi»), датируемого 1499 г.

… Народ учиняет расправу над убийцами и вешает архиепископа Сальвиати у балкона Палаццо Веккьо. — Франческо Сальвиати (1443–1478) — итальянский прелат, родственник папы Сикста IV, который назначил его после смерти Филиппо деи Медичи (1426–1474), архиепископа Пизанского с 1461 г., на освободившуюся должность, что встретило противодействие со стороны флорентийской Синьории; участник заговора Пацци, повешенный в день его провала.

Палаццо Веккьо («Старый дворец») — здание на правом берегу реки Арно, на площади Синьории, построенное в 1299–1314 гг. по планам Арнольфо ди Камбио; первоначально резиденция Синьории, в 1540–1565 гг. резиденция герцога Козимо I, позднее — городского совета.

… Сикст IVподстрекает Фердинанда Неаполитанского к войне против Флоренции… — Фердинанд I (1423–1494) — король Неаполя с 1458 г., внебрачный сын Альфонса V (1396–1458), короля Арагона, Сицилии и Сардинии с 1416 г. и Неаполя с 1442 г., получивший престол по завещанию отца; в 1478 г., когда провалившийся заговор Пацци и его подавление привели к открытой войне между папой Сикстом IV и Флорентийской республикой, выступил союзником папы и его войска, которыми командовал наследный принц Альфонс (1448–1495), будущий король Альфонс II (в 1494–1495 гг.), нанесли флорентийцам ряд серьезных поражений, что вынудило Лоренцо Великолепного лично явиться в декабре 1479 г. в Неаполь и подписать там в марте следующего года мир с Неаполитанским королевством, направленный на предотвращение экспансии Папского государства.

316 … Иннокентий УШ не желает признавать эту отмену… — Иннокентий VIII (в миру — Джованни Баттиста Чибо; 1432–1492) — преемник Сикста IV, римский папа с 29 августа 1484 г. по 25 июля 1492 г., одним из главных событий понтификата которого стали его военные и политические действия против неаполитанского короля Фердинанда I.

… Папа пишет Карлу VIII, напоминая ему, что он является наследником прав Анжуйской династии. — Карл VIII (1470–1498) — король Франции с 1483 г., сын Людовика XI (1423–1483; король с 1461 г.) и его второй жены (с 1451 г.) Шарлотты Савойской (1440–1483); предъявив претензии на т. н. Анжуйское наследство, т. е. Неаполитанское королевство, до 1435 г. принадлежавшее французской Анжуйской династии, — претензии молодого короля основывались на том, что его бабка, Мария Анжуйская (1404–1463), супруга французского короля Карла VII (1403–1461; коронован в 1429 г.), была родной сестрой законного наследника неаполитанского престола, РенеДоброго (1409–1480), проигравшего в борьбе со своим соперником, арагонским королем Альфонсо V, — предпринял в 1494 г. поход в Неаполь, положивший начало Итальянским войнам 1494–1559 гг.

… Карл VIII отправляется в дорогу, пересекает Италию, по пути застает в Риме восседающим на папском престоле Александра VI и вынуждает Альфонса Арагонского искать защиты у Святого отца. — Александр VI — см. примеч. к с. 272.

Альфонс II Арагонский (1448–1495) — король Неаполя в 1494–1495 г., сын Фердинанда I и его жены с 1444 г. Изабеллы Тарантской (1424–1465); 23 января 1495 г., вскоре после вступления войск Карла VIII в Рим (1 декабря 1494 г.), отрекся от престола в пользу своего сына Фердинанда II (1469–1496) и бежал на Сицилию, где и умер в том же году, 19 ноября 1495 г.

… против Франции образуется лига, в которую входят Венеция, Лодовико Моро, император Германии и Фердинанд Католик… — Лодовико Моро — Лодовико Мария Сфорца (1452–1508), итальянский государственный деятель, второй сын герцога Франческо I Сфорца (1401–1466; герцог с 1450 г.) и его жены с 1441 г. Бьянки Марии Висконти (1425–1468), носивший прозвище Моро; младший брат герцога Галеаццо Мария Сфорца (1444–1476; герцог с 1466 г.), убитого 26 декабря 1476 г.; вначале, с 1480 г., регент в годы малолетства его племянника Джан Галеаццо Сфорца (1469–1494; герцог с 1476 г.), а после его смерти, с 21 октября 1494 г., герцог Милана; подталкивая французского короля Карла VIII к захвату Неаполитанского королевства, втянул Миланское герцогство в Итальянские войны, но затем предал своего союзника, подняв против него оружие, что в конечном счете предопределило его собственное падение: за несколько дней до захвата Милана 6 сентября 1499 г. войсками французского короля Людовика XII он был вынужден бежать из города, затем, 5 февраля 1500 г., после того как миланцы восстали против оккупантов, на короткое время вернул себе власть, но уже 10 апреля попал в плен к французам, был увезен во Францию и умер там в заточении, в замке Лош.

Император Германии — здесь: Максимилиан I Габсбург (1459–1519), старший сын императора Фридриха III Габсбурга (1415–1493; император с 1452 г.) и его жены с 1452 г. Элеоноры Португальской (1436–1467); муж герцогини Марии Бургундской (1457–1482) с 1477 г.; король Германии с 1486 г., эрцгерцог Австрийский с 1493 г., император Священной Римской империи с 1508 г.; дед императора Карла V.

Фердинанд II Католик (1452–1516) — король Арагона с 1479 г., Кастилии в 1474–1504 гг. (под именем Фердинанд V), Неаполя с 1504 г. (под именем Фердинанд III); с 1504 г. регент Кастилии; с 1469 г. супруг Изабеллы I Католички (1451–1504), будущей королевы Кастилии (с 1474 г.); в 1479 г. по унии, заключенной между супругами, Кастилия и Арагон объединились в одно государство. Упомянутый пятерной военно-политический союз (в него входило также Папское государство), направленный против Франции и заключенный 31 марта 1495 г., получил название Венецианской лиги.

… Он умирает, и ему наследует Людовик XII. — Людовик XII (1462–1515) — король Франции с 1498 г.; представитель Орлеанской ветви династии Валуа, сын герцога Карла I Орлеанского (1394–1465) и его третьей жены (с 1440 г.) Марии Клевской (1426–1487); с 1476 г. муж Жанны де Валуа (1464–1505), старшей сестры Карла VIII, после смерти бездетного короля (7 апреля 1498 г.) взошедший на французский престол; предъявив притязания на герцогство Миланское, равно как и на Неаполитанское королевство, продолжил завоевательные войны в Италии, начатые его предшественником: на эпоху его царствования пришлись Вторая (1499–1500), Третья (1501–1504) и Четвертая (1508–1514) итальянские войны.

… Александр VI предоставляет Людовику XIIразрешение на развод со старой и нелюбимой женой и заодно признает законность его притязаний на владения Лодовико Моро, на которые он имеет права от лица Валентины Висконти, своей бабки. — Имеется в виду первая жена Людовика XII — Жанна Французская (1464–1505), дочь короля Людовика XI, болезненная и хромая, по требованию отца ставшая в 1474 г., в 12- летнем возрасте, женой 14-летнего герцога Людовика Орлеанского, который спустя двадцать два года, едва вступив на престол, объявил этот брак неконсумированным, добился от папы Александра VI разрешения на развод (17 декабря 1498 г.) и спустя три недели, 8 января 1499 г., женился на герцогине Анне Бретонской (1477–1514; герцогиня с 1488 г.), молодой и красивой вдове Карла VIII; после развода 34-летняя Жанна получила титул герцогини Беррийской, поселилась в Бурже и основала там в 1501 г. женский католический орден Благовещения Пресвятой Девы Марии; в 1950 г. она была канонизирована папой Пием XII.

Валентина Висконти (ок. 1371–1408) — дочь Джан Галеаццо Висконти (1351–1402), первого герцога Милана (с 1395 г.), и его первой жены (с 1360 г.), французской принцессы Изабеллы Валуа (1348–1372), дочери короля Иоанна II Доброго (1319–1364; правил с 1350 г.); одна из самых богатых невест Европы; с 1386 г. супруга герцога Людовика I Орлеанского (1372–1407), младшего брата французского короля Карла VI Безумного (1368–1422; король с 1380 г.), получившая в приданое город Асти и права на наследование Милана, которые, впрочем, спустя год были отменены; бабка короля Людовика XII.

… Александру VI наследует Юлий II. — Юлий II — см. примеч. к с. 278.

… он объединяется против нее в союз с Людовиком XII, Фердинандом Католиком, швейцарскими кантонами и императором Максимилианом. — Здесь имеется в виду т. н. Камбрейская лига — военнополитический союз, направленный против Венецианской республики и заключенный 10 декабря 1508 г. в городе Камбре на севере Франции; папа Юлий II примкнул к этой лиге в марте 1509 г., однако уже в следующем году, встревоженный успехами Людовика XII в начавшейся войне, перешел на сторону Венеции и заключил с ней военный союз.

Максимилиан I Габсбург — см. примеч. выше.

… Папа забирает себе Фаэнцу и Римини… — Фаэнца — см. примеч. к с. 94.

Римини — см. примеч. к с. 265.

… Людовик XII проигрывает сражение при Равенне и теряет Гастона де Фуа. — 11 апреля 1512 г., в ходе Четвертой Итальянской войны, Людовик XII одержал в кровопролитном сражении при Равенне (см. примеч. к с. 265) победу над испанскими войсками, находившимися под командованием Рамона де Кардоны (1467–1522), вице-короля Неаполя, но вскоре был вынужден отступить в Пьемонт.

Гастон де Фуа (1489–1512) — племянник Людовика XII, сын его старшей сестры Жанны Орлеанской (1457–1493), герцог Немурский (с 1507 г.); молодой и необычайно талантливый военачальник, успешно командовавший французской армией в Италии в 1511–1512 гг., одержавший победу над испанцами в сражении при Равенне и погибший во время преследования разгромленного неприятеля.

… Тем временем начинает проповедовать Лютер… — Лютер, Мартин (1483–1546) — немецкий христианский богослов, основоположник Реформации в Германии, начало которой положило его выступление в 1517 г. в городе Виттенберг с тезисами против основных догматов католицизма; основатель одного из течений протестантизма — лютеранства.

… На престол вступает Лев X, императором избирают Карла V. — Лев X (см. примеч. к с. 278) вступил на Святой престол 11 марта 1513 г.

Карл V (см. примеч. к с. 19) был избран императором 28 июня 1519 г.

… Лев Xуступает Италию императору Карлу V. — В мае 1521 г., за полгода до своей смерти, Лев X заключил с Карлом V союзнический договор для борьбы против турок и еретиков, а также против Франции и Венеции, предусматривавший изгнание французских войск из Италии и раздел сфер влияния: было решено, что Милан и Генуя отойдут к Священной Римской империи, а Парма и Пьяченца будут присоединены к Папскому государству.

… Именно в понтификат Льва X король Генрих VIII и вся Англия порывают с католицизмом, а часть Франции становится гугенотской. — Генрих VIII Тюдор (1491–1547) — английский король с 1509 г., сын Генриха VII (1457–1509; король 1485 г.) и его жены с 1486 г. Елизаветы Йоркской (1466–1503), в годы правления которого укрепилась неограниченная монархия; в 1537 г. власти короля были подчинены сохранявшие до этого времени определенную независимость пять северных графств и Уэльс; в 1524 г. ввел в Англии протестантизм: на основании специального акта принял титул главы английской церкви, что сделало ее независимой от римского папы; по указам короля проводилась конфискация церковных земель, за бесценок переходивших в руки дворянства и буржуазии; политическая и религиозная борьба в годы его правления сопровождалась массовыми и жестокими казнями. Во Франции, куда идеи Реформации проникали как из Германии, так и из франкоязычной части Швейцарии, первые протестанты появились в начале 1520-х гг., но гугенотами (от нем. Eidgenosse — «союзник») их стали называть позднее, не ранее 1552 г. Несмотря на запреты, преследования и массовые казни, гугенотская община Франции быстро росла, причем очаги протестантизма были рассеяны по всей территории страны.

… В течение десяти лет Карл V и Франциск I оспаривают друг у друга Италию. — Франциск I (1494–1547) — король Франции с 1515 г., основатель Ангулемской ветви династии Валуа; сын графа Карла Ангулемского (1459–1496) и его жены с 1488 г. Луизы Савойской (1476–1531), зять короля Людовика XII, женатый с 1514 г. на его дочери Клод Французской (1499–1524); видный представитель абсолютизма XVI в.; вел длительную борьбу с императором Карлом V из-за спорных владений, а также за политическое влияние в Европе; сыграл заметную роль в развитии французской культуры эпохи Возрождения.

… Вопрос этот решается лишь в царствование Генриха II, в битве при Сен-Кантене. — Генрих II (1519–1559) — французский король с 1547 г., второй сын Франциска I и его жены с 1514 г. Клод Французской (1499–1524); его царствование отмечено возобновлением войны с Габсбургами и суровым преследованием гугенотов. Сен-Кантен — город на северо-востоке Франции, в Пикардии, в департаменте Эна, столица исторической области Вермандуа. 10 августа 1557 г., в ходе т. н. Одиннадцатой Итальянской войны (1557–1559), испанские войска под начальством герцога Эммануила Филиберта Савойского (1528–1580) разгромили близ Сен-Кантена, закрывавшего дорогу на Париж, французскую армию, которой командовал коннетабль Анн де Монморанси (1492–1567).

317… внезапно три трона в Италии оказываются вакантными: трон Неаполя, после смерти Карла II, — на него взойдет испанский Бурбон; трон Тосканы, после пресечения рода Медичи, — на него посадят австрийского эрцгерцога; трон Пармы и Пьяченцы, после восшествия дона Карлоса на неаполитанский трон, — на него поместят инфанта дона Филиппа. — Карл II (1661–1700) — король Испании с 1665 г., последний Габсбург на испанском троне, из-за дурной наследственности отличавшийся крайней болезненностью и физическим уродством; сын Филиппа IV (1605–1665; король с 1621 г.) и его второй жены (с 1649 г.) Марианны Австрийской (1634–1696); оба его брака — на французской принцессе Марии Луизе Орлеанской (1662–1689) в 1679 г. и на пфальцской принцессе Марии Анне Нойбургской (1667–1740) в 1689 г. — остались бездетными, и смерть короля, так и не оставившего потомства, привела к войне за Испанское наследство (1701–1714), в результате которой на испанском престоле утвердились французские Бурбоны в лице Филиппа V (1683–1746; правил с 1700 г.), внука Людовика XIV и правнука Филиппа IV, но почти все свои итальянские владения Испания утратила: Неаполь (равно как Милан и Сардиния) отошел к австрийским Габсбургам и, оставаясь в их владении вплоть до 1734 г., управлялся австрийскими вице-королями; Сицилия отошла к Савойской династии, однако в 1720 г., в итоге войны Четверного союза (1718–1720), вызванной реваншистскими настроениями Испании и ставшей продолжением войны за Испанское наследство, этот остров достался австрийцам, а герцог Савойский получил в качестве компенсации куда менее богатую и менее населенную Сардинию.

Трон Тосканы стал вакантным в 1737 г., после смерти бездетного Джованни Гастоне Медичи (1671–1737), великого герцога Тосканского с 1723 г., последнего Медичи, правившего Тосканой, и его преемником стал австрийский эрцгерцог Франциск Стефан Лотарингский (1708–1765) — сын герцога Леопольда I Иосифа Лотарингского (1679–1729) и его жены с 1698 г. Елизаветы Шарлотты Орлеанской (1676–1744), племянницы Людовика XIV; герцог Лотарингский и Барский в 1729–1737 гг. под именем Франциск III; в 1737–1765 гг. великий герцог Тосканский под именем Франческо II; с 1745 г. император Священной Римской империи под именем Франц I Стефан, супруг императрицы Марии Терезии (1717–1780).

Дон Карлос — сын испанского короля Филиппа V Бурбона, будущий испанский король Карл III (см. примеч. к с. 169), сводный брат испанского короля Фердинанда VI (1713–1759; правил с 1746 г.), правнук Людовика XIV, благодаря усилиям своей матери, Елизаветы Фарнезе, принцессы Пармской, ставший в 1731 г. герцогом Пармы и Пьяченцы, однако вынужденный уступить эти владения Габсбургам, после того как в мае 1734 г., воспользовавшись большой европейской войной за т. н. Польское наследство (1733–1735), а фактически за гегемонию в Европе, он овладел Неаполем, а позднее и Сицилией.

Инфант дон Филипп — Филипп I Бурбон (1720–1765), младший брат Карла III, основатель Пармской линии Бурбонов, который получил титул герцога Пармы и Пьяченцы в 1748 г., в соответствии с условиями Ахенского мира, завершившего войну за Австрийское наследство (1740–1748).

… кардинал Дюбуа в одиночку захватывает Рим. — Дюбуа, Гийом (1656–1723) — французский политический деятель и кардинал; сын аптекаря, аббат, ставший наставником юного герцога Филиппа II Орлеанского (1674–1723), племянника Людовика XIV, и призванный своим учеником к власти, когда тот стал регентом (1715); продажный, распутный, беспринципный, лицемерный интриган оказался чрезвычайно ловким дипломатом; в 1717 г. он заключил союз Франции с Англией и Голландией, направленный против Испании, в 1718 г. стал министром иностранных дел, а в 1722 г. — первым министром; архиепископ Камбре (1720), кардинал (1721), член Французской академии (1722).

… Филипп, отец Александра Македонского, говаривал… — Филипп II Македонский (382–336 до н. э.) — царь Македонии с 359 г. до н. э., отец Александра Великого, создавший сильную, закаленную в боях армию и укрепивший Македонское государство.

Александр Македонский (356–323 до н. э.) — царь Македонии с 336 г. до н. э., сын Филиппа II и его жены, эпирской царевны Олимпиады (ок. 375–316 до н. э.); покоритель Греции, Малой Азии, Палестины, Египта, части Индии и других стран; создатель обширной империи, распавшейся после его смерти.

… из рук Иннокентия XIII получает кардинальскую шапку. — Иннокентий XIII (в миру — Пьетро Микеланджело деи Конти; 1655–1724) — римский папа с 8 мая 1721 г. по 7 марта 1724 г., в понтификат которого, на консистории 16 июля 1721 г., министр Дюбуа был возведен в сан кардинала.

… Вскоре путем подкупа будут устроены и выборы Ганганелли. — Ганганелли — имеется в виду Климент XIV (1705–1774), римский папа с 19 мая 1769 г. по 22 сентября 1774 г., в миру Лоренцо Джованни Винченцо Антонио Ганганелли, который был избран понтификом благодаря поддержке со стороны Бурбонов и важнейшим деянием которого стал роспуск ордена иезуитов, на протяжении двух столетий служивший главной опорой папства.

… Вот он уже на престоле, орден иезуитов распущен… — Папский указ об упразднении ордена иезуитов, по первым своим словам носящий название «Dominus ас Redemptor» (лат. «Господь и Искупитель»), датирован 21 июля 1773 г.

… Наступает 1789 год, революция делает свое дело, правит Пий VI, в Риме убит представитель французского правительства. — 13 января 1793 г., в понтификат папы Пия VI (см. примем, к с. 244), в Риме был тяжело ранен разъяренной толпой и на другой день умер от полученных ранений Никола Жан Жозеф Югу де Басвиль (1753–1793), французский журналист и дипломат, с ноября 1792 г. дипломатический представитель в Риме; ответственность за его смерть Конвент возложил на папу, и одна из статей Толентинского мирного договора предусматривала выплату Святым престолом денежного возмещения в размере трехсот тысяч франков семье погибшего.

… Генерал Дюфо, которому поручена организация армии Цизальпинской республики, находится в Риме. В декабре 1797 года его убивают там прямо во дворце французского посла Жозефа Бонапарта. — Дюфо, Леонар Матюрен (1769–1797) — французский военачальник и дипломат, бригадный генерал (30 марта 1797 г.); в ноябре 1797 г. вошел в состав французского посольства при Святом престоле и 28 декабря, накануне своего бракосочетания с Дезире Клари (1777–1869), свояченицы Жозефа Бонапарта и будущей королевы Швеции, был убит в Риме папскими солдатами, пытаясь остановить кровопролитное столкновение между ними и мятежной толпой; его убийство стало предлогом для вторжения французских войск на территорию Папского государства в феврале 1798 г.; имя генерала высечено на Триумфальной арке.

Цизальпинская республика на севере Италии, созданная 29 июня 1797 г. путем объединения Циспаданской и Транспаданской республик, ликвидированная после вступления русско-австрийских войск в Милан 28 апреля 1799 г. и восстановленная 21 июня 1800 г. после битвы при Маренго, 26 января 1802 г. была переименована в Итальянскую республику, а 17 марта 1805 г. обратилась в Итальянское королевство, просуществовавшее до 1814 г.

Бонапарт, Жозеф (1768–1844) — старший брат Наполеона I; французский политик, дипломат и государственный деятель; по образованию юрист; в 1797 г. военный комиссар при Итальянской армии; в 1797–1799 гг. член Совета пятисот, в 1799–1800 г. член Законодательного корпуса; в 1797 г. посол в Парме, а затем в Риме; в качестве уполномоченного Франции подписал Люневильский (1801) и Амьенский (1802) мирные договоры; с 1804 г. принц Империи; дивизионный генерал (1806); король Неаполя (1806–1808) и Испании (1808–1813); после падения Империи жил в эмиграции (с 1815 г. — в США, с 1832 г. — в Англии, с 1841 г. — в Тоскане).

Прибыв в Рим 31 августа 1797 г., Жозеф Бонапарт арендовал для размещения посольства роскошный дворец Корсини, находящийся в квартале Трастевере и с 1736 г. принадлежавший кардиналу Нери Корсики (1685–1770), племяннику Климента XII.

… Бертье идет маршем на Рим. — Бертье, Луи Александр (1753–1815) — французский военный и государственный деятель, маршал Империи (1804), владетельный князь Невшательский (1806) и князь Ваграмский (1809); королевский офицер, в чине подполковника примкнувший в 1789 г. к Революции; бригадный генерал (1792), дивизионный генерал (1795); с 1795 г. начальник штаба Альпийской и Итальянской армий; в 1799–1807 гг. военный министр; до 1814 г. оставался бессменным начальником главного штаба Наполеона и в этом качестве принимал участие в походе на Россию в 1812 г.; был одним из разработчиков стратегических планов Наполеона; после отречения императора перешел на службу к Бурбонам; во время Ста дней эмигрировал в Баварию, в город Бамберг, где вскоре умер от разрыва сердца (по другим сведениям, покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна замка); имя его высечено на Триумфальной арке.

318 … Пия VI задерживают и в качестве то ли заложника, то ли плен ника… вывозят в Баланс. — Баланс — старинный город на юго-востоке Франции, в 480 км к юго-востоку от Парижа, на левом берегу Роны, административный центр департамента Дром.

… Пока длится Египетская экспедиция, все здание, возведенное в соответствии с Толентинским мирным договором, рушится; Партенопейская, Транспаданская, Цизальпинская, Леманская, Лигурийская и Римская республики уничтожаются. — Египетская экспедиция, предпринятая французской армией в 1798–1801 гг. по инициативе и под командованием Наполеона Бонапарта (сам он оставался там до 23 августа 1799 г.), имела целью завоевание новой колонии, защиту интересов французских коммерсантов в Восточном Средиземноморье и создание плацдарма для борьбы с Англией на Востоке, прежде всего для дальнейшего наступления на главную английскую колонию — Индию. Французам удалось завоевать Египет и утвердиться там, но дальнейшие их попытки продвинуться в Азию были остановлены Турцией и Англией; в 1798 г., после уничтожения французской эскадры английским флотом, армия Бонапарта оказалась заблокированной в Египте, а в 1801 г. была вынуждена сложить оружие и вслед за подписанием условий капитуляции и эвакуации вывезена на английском флоте.

Толентинский мирный договор между Французской республикой и Папским государством, подписанный 19 февраля 1797 г. в итальянском городке Толентино (провинция Мачерата области Марке), определил условия капитуляции Папской области.

Дюма перечисляет здесь т. н. дочерние республики на территории Италии и Швейцарии, созданные при покровительстве Франции в 1796–1799 гг.:

Партенопейская республика — см. примеч. к с. 177;

Транспаданская республика (Transpadana, то есть лежащая «по ту сторону реки По», к северу от нее), провозглашенная 26 октября 1796 г. и имевшая столицей Милан, и соседняя с ней Циспаданская республика (Cispadana, то есть лежащая «по эту сторону реки По», к югу от нее), созданная чуть раньше, 17 сентября того же года, и имевшая столицей Болонью, были объединены 29 июня 1797 г. в Цизальпинскую республику (см. примеч. к с. 317);

Леманская республика (Леман — другое название Женевского озера) — дочерняя республика, существовавшая с 24 января по 12 апреля 1798 г. на западе Швейцарии (франкоязычный кантон Во, столицей которого является Лозанна) и в апреле того же года, при образовании Гельветической республики, вошедшая в ее состав;

Лигурийская республика, созданная 14 июня 1797 г. на территории бывшей Генуэзской республики и имевшая столицей Геную, просуществовала до 4 июня 1805 г., когда она была аннексирована Французской империей и разделена на четыре департамента (Апеннины, Монтенотте, Генуя, Приморские Альпы).

Римская республика, провозглашенная на территории Папской области 15 февраля 1798 г., через четыре дня после вступления в Рим французских войск под командованием генерала Бертье, просуществовала до 30 сентября 1799 г., когда ее ликвидировали войска Неаполитанского королевства.

… Понтификат восстанавливается в лице того, кто называл себя гражданином кардиналом Кьярамонте, а взойдя на престол, принял имя Пий VII. — Пий VII (в миру — Грегорио Луиджи Барнаба Кьярамонти; 1742–1823) — римский папа с 14 марта 1800 г. по 20 августа 1823 г.; 15 июля 1801 г. заключил с Францией конкордат, одной из статей которого стал отказ Церкви от претензий на церковные имущества, конфискованные в ходе Революции; в 1804 г. участвовал в коронации Наполеона I, однако обострившиеся вскоре противоречия между папой и французским императором привели к тому, что в мае 1809 г. Папское государство было ликвидировано, а папа 6 июля того же года был арестован и увезен в город Савону на севере Италии, где его содержали под домашним арестом; 19 июня 1812 г., перед началом Русского похода, он был перевезен в Фонтенбло и содержался там под строгим надзором; лишь весной 1814 г., после военных поражений Наполеона, папе было позволено вернуться в Рим, куда он въехал 24 мая 1814 г.

… не надо путать его с Конкордатом 1813 года… — Пий VII под давлением Наполеона I подписал в Фонтенбло новый конкордат (25 января 1813 г.), отказавшись от светской власти над Папским государством, однако по совету кардинала Эрколе Консальви (1757–1824), папского дипломата, уже 24 марта 1813 г. денонсировал его.

… вплоть до герцога де Гиза, о вторжении которого мы забыли упомянуть (оно произошло в 1647 году, в понтификат Иннокентия X), равно, впрочем, как и о вторжении коннетабля Бурбона (в 1527 году, в понтификат Климента VII)… — Имеется в виду Генрих II де Гиз (1614–1664) — пятый герцог де Гиз (с 1641 г.), второй сын Карла I Лотарингского (1571–1640), четвертого герцога де Гиза, и его жены с 1611 г. Генриетты Екатерины де Жуайёз (1585–1656); архиепископ Реймский в 1629–1640 гг.; в 1647 г. отправился в Италию, чтобы поддержать неаполитанцев, поднявших мятеж против испанского владычества, был провозглашен главнокомандующим восставших (15 ноября) и герцогом Неаполитанской республики (19 декабря); взяв в свои руки управление Неаполем, одержал победу над испанскими войсками, но, преданный своими неаполитанскими сподвижниками, 6 апреля 1648 г. был взят в плен испанцами и отправлен в Испанию, где находился в заключении до 1652 г.; после освобождения обосновался в Париже и в 1654–1658 гг. был великим камергером.

Иннокентий X (в миру — Джованни Баттиста Памфили; 1574–1655) — римский папа с 15 сентября 1644 г. по января 1655 г.

Коннетабль де Бурбон — Карл III, граф де Монпансье и де Ла Марш (1490–1527), французский военачальник, коннетабль Франции (1515), могущественный феодал, ставший в 1505 г., благодаря браку с Сюзанной Бурбонской (1491–1521), герцогом Бурбонским; герой битвы при Мариньяно (1515), одержавший победу над войсками герцога Миланского; в 1516 г. был поставлен наместником Милана, но в 1517 г. король Франциск I отстранил его от этой должности, опасаясь его влияния, а позднее, после смерти в 1521 г. герцогини Сюзанны, предпринял попытки лишить его владений, полученных им в наследство от умершей супруги; в ответ коннетабль вступил в тайные сношения с императором Карлом V и английским королем Генрихом VIII и, после того как это стало известно Франциску I, в 1523 г. бежал в Италию; в 1524 г. возглавлял неудачное вторжение имперцев во Францию, а в 1525 г. взял в плен в битве при Павии короля Франциска I; в начале мая 1527 г. начал осаду Рима, но 6 мая, во время штурма города, был убит на его крепостных стенах.

Климент VII (в миру — Джулио Медичи; 1478–1534) — римский папа с 19 ноября 1523 г. по 25 сентября 1534 г., понтификат которого стал непрерывной чередой поражений и неудач; внебрачный сын Джулиано Медичи, убитого 26 апреля 1478 г. во время заговора Пацци, и его любовницы Фьоретты Горини (? — 1478), племянник Лоренцо Великолепного; стал архиепископом Флорентийским и кардиналом в 1513 г., после того как Лев X (см. примеч. к с. 278), его двоюродный брат, сын Лоренцо Великолепного, занял Святой престол.

… Захваченный в Риме и перевезенный в Савону, а затем в Фонтенбло, Пий VII подписывает там в 1813 году новый конкордат. — Савона — приморский город на северо-западе Италии, в Лигурии, административный центр одноименной провинции; расположен в 35 км к юго-западу от Генуи. Пий VII находился под домашним арестом в Савоне три года, с июля 1809 г. по 9 июня 1812 г. Фонтенбло — старейшая загородная резиденция французских монархов, расположенная в 55 км к юго-востоку от Парижа. Пребывание папы во дворце Фонтенбло длилось с 19 июня 1812 г. по 20 апреля 1814 г.

319 … Все оставалось в таком положении вплоть до Лейпцига и Ватерлоо. — Лейпциг — город на востоке Германии, в федеральной земле Саксония, на реке Вайсе-Эльстер, в 100 км к северо-западу от Дрездена.

16 — 19 октября 1813 г. под Лейпцигом произошло решающее сражение кампании 1813 г., которое вошло в историю под названием Битва народов и в ходе которого Наполеон во главе французской армии, включавшей итальянские, польские, голландские и бельгийские контингенты, а также войска немецких союзников, удерживал Лейпциг, оказывая упорное сопротивление силам коалиции — австрийцам и русским под командованием фельдмаршала Карла Шварценберга (1771–1820), пруссакам под командованием генерала Гебхарда Блюхера (1742–1819) и шведам под командованием маршала Жана Батиста Бернадота (1763–1844); это масштабное и кровопролитное сражение закончилось отступлением французов, потерявших 58 тысяч убитыми, ранеными и пленными; потери союзников составили 54 тысяч человек. Ватерлоо — см. примеч. к с. 139.

… Австрия завладела Миланом, Тосканой и Моденой; Мария Луиза — Пармой и Пьяченцей, которые после ее смерти должны были быть возвращены герцогу Луккскому… — Мария Луиза Австрийская (1791–1847) — старшая дочь Франца II (1768–1835), последнего императора Священной Римской империи (1792–1806) и первого императора Австрии (1804–1835), и его второй жены (с 1790 г.) Марии Терезы Бурбон-Неаполитанской (1772–1807); 1 апреля 1810 г. стала второй женой Наполеона I, который 16 декабря 1809 г. развелся с 46-летней Жозефиной Богарне, неспособной более к деторождению, и 20 марта 1811 г. родила ему наследника (Римского короля); императрица Франции в 1810–1814 гг.; в марте 1813 г. была назначена Наполеоном регентшей на время его отсутствия; уехала из Парижа в марте 1814 г. и присоединилась к своему отцу; в 1815 г. получила титул герцогини Пармы, Пьяченцы и Гвасталы; любовница, а позднее морганатическая супруга (1821) австрийского фельдмаршала Адама Альберта фон Нейпперга (1775–1829), родившая от него трех детей, а после его смерти, с 1834 г., — жена графа Шарля Рене де Бомбеля (1785–1856), камергера Венского двора.

Герцог Луккский — Карл Людовик Бурбон-Пармский (1799–1883), внук Фердинанда I (1751–1802), герцога Пармского в 1765–1802 гг.; король Этрурии (под именем Людовик II) в 1803–1807 гг., герцог Лукки (под именем Карл I) в 1824–1847 гг., герцог Пармский (под именем Карл II) в 1847–1849 гг., восстановленный на праотеческом троне Пармского герцогства после смерти императрицы Марии Луизы (17 декабря 1847 г.) и присоединения Лукки к Великому герцогству Тосканскому.

… На наших с вами глазах Мастаи Ферретти взошел на престол святого Петра. — Имеется в виду кардинал Джованни Мастаи Ферретти, избранный папой 16 июня 1846 г. и принявший тронное имя Пий IX.

320 … Вот имена расстрелянных 14 апреля 1860 года без всякого суда и, добавим, без всякой вины: Себастьяно Камарроне из Палермо, Коно Канджери из Палермо, Никола ди Лоренцо из Палермо, Эль Монтан, двенадцатилетний подросток Микеле Фанара из Бокка ди Фалько, Джованни Вальдоза из Абителло, Пьетро Вольпи, Карло Валькаренги, Доменико Тукаль, Франческо Ризо, Джованни Ризо-отец, Энрико Рекьедеи, Клементе Мартинелли и Алессио Маирони. — Дюма объединил здесь имена пяти участников восстания в монастыре Ла Ганча, расстрелянных 14 апреля 1860 г. (см. примеч. к с. 41), с именами известных участников экспедиции Тысячи; поясним, что это были за люди:

Вальдоза, Джованни (1842–1860) — участник экспедиции Тысячи, смертельно раненный в сражении при Калатафими;

Вольпи, Пьетро (1843–1911) — уроженец Бергамо, юный школьник, принявший участие в экспедиции Тысячи и сражавшийся в рядах 8-й роты; был тяжело ранен в сражении при Калатафими, но уже осенью вернулся в строй; впоследствии закончил медицинский факультет Павийского университета и стал врачом;

Валькаренги, Карло (1838–1860) — уроженец селения Торната в провинции Кремона, студент-медик, сражавшийся в рядах 7-й роты; был смертельно ранен 15 мая в сражении при Калатафими и умер 7 июня в Палермо;

Тукаль, Доменико (1836–1860) — уроженец Венеции, смертельно раненный в сражении при Калатафими;

Рекьедеи, Энрико (1833–1860) — уроженец городка Сало в провинции Брешиа, участник Второй войны за независимость (1859), капитан бригады Альпийских охотников; в следующем году принял участие в экспедиции Тысячи, отличился в битве при Калатафими и был убит 30 мая пушечным ядром во время баррикадных боев в Палермо;

Мартинелли, Клементе (1837–1860) — уроженец Милана, служащий, участник экспедиции Тысячи, сражавшийся в рядах 7-й роты; был смертельно ранен в сражении при Калатафими и скончался 18 июня;

Маирони, Алессио (1841–1860) — уроженец Бергамо, студент, участник экспедиции Тысячи, сражавшийся в рядах 8-й роты; был смертельно ранен в сражении при Калатафими и умер 30 мая.

Напомним, что Франческо Ризо (см. примеч. к с. 39), руководитель восстания, скончался от полученных ран 1 мая 1860 г. в больнице.

Что же касается Эль Монтана (El Montan), то неясно, о ком здесь идет речь.

… Погрузка происходила не в каком-либо порту Пьемонта, а на пустынном берегу, вблизи виллы Спинола. — Вилла Спинола — старинная вилла в восточном предместье Генуи, Куарто аль Маре (ныне Куарто деи Милле), недалеко от морского берега, которую с 1856 г. арендовал Кандидо Аугусто Векки, соратник Гарибальди, и в которой размещался штаб Гарибальди, готовивший экспедицию Тысячи; именно оттуда она началась вечером 5 мая 1860 г.; ныне там размещается местный музей Гарибальди.

… Два судна, «Пьемонте» и «Ломбардо», были захвачены с помощью смелой и внезапной атаки… — См. примеч. к с. 10.

321 … новоявленный Цинциннат, который распоряжался миллионами, а в итоге вернулся к своему плугу, имея двенадцать пиастров в кармане. — Цинциннат — см. примеч. к с. 22.

… Какую прибыль получили его ближайшие сподвижники — Тюрр, Сиртори, Козенц, Биксио, Карини, Тюкёри, Дуньов, Орсини, Миссори, Кайроли, Поль де Флотт? — Тюрр — см. примеч. к с. 10.

Сиртори — см. примеч. к с. 63.

Козенц — см. примеч. к с. 115.

Биксио — см. примеч. к с. 10.

Карини — см. примеч. к с. 64.

Тюкёри — см. примеч. к с. 52.

Дуньов, Стефан (1816–1889) — венгерский офицер, по происхождению болгарин; участник Венгерской революции 1848–1849 гг.; с июля 1860 г. принимал участие в экспедиции Тысячи, в чине полковника командуя одним из добровольческих отрядов; в битве при Вольтурно был тяжело ранен в левую ногу, и ее пришлось ампутировать.

Орсини — см. примеч. к с. 63.

Миссори — см. примеч. к с. 52.

Кайроли — здесь, видимо, подразумевается Бенедетто Кайроли (см. примеч. к с. 68), тяжело раненный во время штурма Палермо. Поль де Флотт — см. примеч. к с. 147.

… г-н ди Кавур не входит в число моих друзей… — Кавур — см. примеч. к с. 135.

322 … «Стромболи», «Капри» и фрегат «Партенопа» подошли на расстояние пушечного выстрела от берега… — «Стромболи» («Stromboli») — паровой корвет неаполитанского военно-морского флота, водоизмещением 580 т, построенный на верфях английского города Нортфлит в 1844 г. и вооруженный двумя 60-фунтовыми пушками, четырьмя 20-фунтовыми гаубицами и двумя 12-фунтовыми; в мае 1860 г. входил в состав небольшой эскадры, патрулировавшей берега Сицилии и попытавшейся воспрепятствовать высадке гарибальдийцев в порту Марсалы; командовал им в это время капитан Гульельмо Актон (1825–1896), будущий вице-адмирал; после падения Бурбонов фрегат был включен в состав флота Сардинского королевства, а затем и флота единого Итальянского королевства; в 1865 г. был продан и пущен на слом.

«Капри» («Capri») — торговое паровое судно, принадлежавшее Пароходной компании Королевства обеих Сицилии; реквизированное и вооруженное двумя пушками, было придано эскадре, которая несла патрульную службу у берегов Сицилии; командовал им капитан Марино Караччоло ди Торкьяроло (1829–1884).

«Партенопа» («Partenope») — парусный фрегат Королевства обеих Сицилий, построенный в 1833–1834 гг. на верфях города Кастел-ламмаре ди Стабия; в начале мая 1860 г., находясь под командованием капитана Франческо Коссовича (1799–1879), входил в состав патрульной эскадры, пытавшейся противодействовать высадке экспедиции Гарибальди; в марте 1861 г. был включен в состав военно-морского флота Итальянского королевства, с 1864 г. служил артиллерийским учебным судном, а в 1869 г. был продан и отправлен на слом.

… А знаете, монсеньор, что за капитан, словно с дозволения Небес, командовал «Стромболи»? Караччоло. — Караччоло ди Торкьяроло, Марино (1829–1884) — неаполитанский моряк, сын Оттавио Караччоло (1792–1837), однофамилец адмирала Франческо Караччоло (см. примеч. к с. 86); в мае 1860 г. командовал пароходом «Капри» (а не корветом «Стромболи»!), приданным неаполитанской патрульной эскадре.

… Караччоло, внук адмирала, которого Нельсон приказал повесить на рее «Минервы», которого Фердинанд I не только позволил повесить, но и за повешением которого наблюдал… — Нельсон, Горацио, лорд (1758–1805) — выдающийся британский флотоводец, сыгравший важную роль в развитии военного морского искусства; барон Нильский (1798); вице-адмирал (1801), виконт (1801); родился в семье сельского священника, чей приход находился в деревне Бёрнем-Торп на побережье Северного моря (графство Норфолк); в 1771 г. начал службу гардемарином; в 1779 г., не достигнув и двадцати одного года, был назначен капитаном фрегата; решающую роль в развитии его карьеры сыграла война между Англией и Францией; в конце января 1793 г. он получил под свое командование линейный корабль и принял участие в многомесячной блокаде французского флота в Тулоне; сыграл важную роль в победе английского флота над испанцами в феврале 1794 г. у мыса Сан-Висенти (крайняя юго-западная оконечность Португалии); эта победа принесла Нельсону орден Бани, возводивший его в дворянское достоинство, и одновременно ускорила очередное производство; с 1798 г. он командовал эскадрой, направленной в Средиземное море для противодействия Египетской экспедиции Бонапарта, и 1–3 августа того же года уничтожил при Абукире французский флот; затем был послан на помощь неаполитанскому королю Фердинанду IV и сопровождал его на Сицилию; после капитуляции французского гарнизона в Неаполе отказался признать ее условия, подписанные от его имени, и запятнал свое имя жестокой расправой с неаполитанскими республиканцами; последнее сражение, в котором он участвовал и одержал победу, прославившую его имя, но стоившую ему жизни, произошло 21 октября 1805 г. у мыса Трафальгар.

323 … аграрный закон, предложенный Гракхами, а после них воспроизведенный сначала Катилиной, а затем Цезарем, который ввел его в действие, не предусматривал раздробления земельной собственности римских граждан, а касался лишь раздела ager publicus… — В декабре 134 г. до н. э. народный трибун Тиберий Семпроний Гракх (см. примеч. к с. 315) предложил земельный закон (т. н. Lex Sempronia agraria), предусматривавший ограничения в пользовании общественной землей (ager publicus) крупнейшими арендаторами, и в начале следующего года добился его утверждения.

Катилина, Луций Сергий (108 — 62 до н. э.) — древнеримский политический деятель, происходивший из патрицианского рода Сергиев и отличавшийся крайней аморальностью; претор 68 г. до н. э., а затем пропретор Африки; организатор заговоров с целью достижения личной власти, обещавший провести кассацию долговых обязательств, конфискацию имений богачей и передел земли; в 63 г. до н. э. поднял восстание против сената, но был разбит и погиб в бою с правительственными войсками.

Земельный закон Юлия Цезаря, направленный на ограничение латифундий и именуемый Lex Julia agraria, относится к периоду его первого консульства (59 г. до н. э.).

… Принятый в 388 году от основания Рима закон Лициния, ограничивающий 500 югерами, то есть 125 гектарами, размеры земельного надела, который можно было брать в аренду, не работал. — Закон Лициния — имеется в виду Lex Licinia Sextia, аграрный закон, который был предложен ок. 367 г. до н. э. и авторами которого были Гай Лициний Столон (? -?), народный трибун в 376–367 гг. до н. э., консул 361 г. до н. э., и Луций Секстий Латеран (? -?), народный трибун в 376–367 гг. до н. э., консул 366 г. до н. э.; согласно этому закону никто из граждан не должен был получать в аренду более пятисот югеров из общественных полей и высылать на общественные пастбища более ста голов крупного скота и пятисот мелкого.

324 … разъяснения эти предназначены не вам, а тем, кому Сципионы Пазики и Цицероны нашего времени внушили ложные представления. — Сципион Назика — здесь, возможно, имеется в виду Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика (ок. 98–46 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, перешедший по усыновлению из патрицианского рода Корнелиев в плебейский род Цецилиев, консул 52 г. до н. э., тесть Помпея Великого, пятой женой которого была его дочь Корнелия Метелла, и его верный союзник; погиб после поражения помпеянцев в битве при Tance, пытаясь прорваться в Испанию.

Цицерон — см. примеч. к с. 15.

325 … приговор в отношении того рода грандиозных преступлений, что затрагивают все общество и совершаются такими людьми, как Муций Сцевола, Гармодий, Аристогитон, Брут, Тимолеонт, — выносится не отдельным человеком, а людьми в целом, то есть народом. — Гай Муций Сцевола — легендарный герой Древнего Рима; юноша-патриций, который попытался убить этрусского царя Ларса Порсену, осаждавшего в 508 г. до н. э. Город; схваченный в неприятельском лагере, сжег свою правую руку на пылавшем жертвеннике, дабы показать свое презрение к боли и смерти; устрашенный мужеством сынов Рима, Порсена приказал снять осаду. За этот подвиг Гай Муций получил прозвище Сцевола — «Левша».

Гармодий, юноша необычайной красоты, и связанный с ним любовной связью Аристогитон — афинские граждане, подготовившие в 514 г. до н. э. покушение на братьев Гиппия (? — 490 до н. э.) и Гиппарха (? - 514 до н. э.), сыновей полководца Писистрата (ок. 602–527 до н. э.), тирана Афин с 560 г. до н. э., которые после смерти отца унаследовали его власть и правили совместно; покушение закончилось убийством Гиппарха и гибелью обоих заговорщиков; после свержения тирании Гиппия в 510 г. до н. э. они стали почитаться в Афинах как национальные герои, тираноборцы и освободители, и на городской площади им был установлен памятник работы скульптора Антенора.

Брут — здесь: Марк Юний Брут (85–42 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Юниев, пламенный республиканец, один из убийц Юлия Цезаря; в борьбе с наследниками Цезаря потерпел поражение в битве у города Филиппы в Греции (октябрь 42 г. до н. э.), после чего покончил с собой.

Тимолеонт (411–337 до н. э.) — древнегреческий полководец и государственный деятель, знатный гражданин Коринфа; будучи убежденным республиканцем, убил своего старшего брата Тимофана, командующего коринфской конницей, когда тот в 365 г. до н. э. попытался захватить власть в городе и установить в нем тиранию.

… Разве само Священное писание, которое клеймит и обличает братоубийцу Каина, не прославляет Иудифь и Иаиль? — Каин — см. примеч. к с. 102.

Иудифь — героиня ветхозаветной второканонической Книги Иудифи, молодая, красивая и богобоязненная еврейская вдова из города Ветилуи, осажденного войском Олоферна, военачальника ассирийского царя Навуходоносора; готовая пожертвовать своей женской честью ради спасения отечества, она явилась к Олоферну, пообещала ему провести его войско к Иерусалиму, провела три дня в его стане, а на четвертый день, когда он опьянел на пиру и уснул в своем шатре, заколола его мечом и отрубила ему голову, что в итоге заставило устрашенных ассирийцев обратиться в бегство.

Иаиль — персонаж ветхозаветной Книги Судей, жена Хевера Кенеянина, убившая Сисару, военачальника враждебного евреям ханаанского царя Иавина: когда после разгрома своего войска Сисара укрылся в ее шатре и заснул, она «взяла кол от шатра, и взяла молот в руку свою… и вонзила кол в висок его так, что приколола к земле» (Судей, 4: 21).

… слезы, плачи и рыдания, клянусь вам, были куда горше тех, что слышатся, когда святой Януарий отказывается являть свое чудо. — Святой Януарий — см. примеч. к с. 206.

326… если завтра во всех церквах Неаполя отслужат мессу по поводу памятной даты 22 мая, то в трехстах церквах Неаполя не наберется и шестисот прихожан. — 22 мая (1859 г.) — день кончины короля Фердинанда II и одновременно день вступления на престол короля Франциска II.

… будет следовать политике своего отца, то есть человека, о котором лорд Гладстон прямо в парламенте сказал, что его правление было отрицанием Бога? — См. примеч. к с. 38.

327 … на укрепление которой его отец, столь же дальновидный, как Тиберий на Капрее, израсходовал двадцать миллионов? — Согласно Тациту («Анналы», IV, 67), Тиберий (см. примем, к с. 286), который провел последние годы жизни на Капрее (см. примем, к с. 136), построил на этом острове двенадцать дворцов.

… Гарибальди получает из Калабрии письменные обращения, призывавшие его в Козенцу и в Пиццо, а из Базиликаты — прошения, побуждающие его прибыть в Потенцу. — Козенца — см. примем, к с. 167.

Пиццо — см. примем, к с. 190.

Базиликата — см. примем, к с. 146.

Потенца — см. примем, к с. 154.

328 … Тогдашний исступленный восторг, уверяю вас, невозможно сравнить ни с тем, что последовал за взятием Бастилии в 1789 году, ни с тем, что последовал за взятием Лувра в 1830 году, ни с тем, что последовал за взятием Тюильри в 1848 году. — Бастилия — крепость, построенная в 1370–1382 гг. у Сент-Антуанских ворот Парижа для защиты города и ставшая позднее государственной тюрьмой; была взята восставшим народом 14 июля 1789 г., в начале Великой Французской революции, и затем разрушена.

Лувр — дворец в Париже, на правом берегу Сены, являющийся наряду с собором Парижской Богоматери одним из важнейших исторических памятников французской столицы; первоначально представлял собой крепость, построенную королем Филиппом Августом в кон. XII в., одновременно с правобережной частью новой городской стены; со второй пол. XIV в. время от времени служил резиденцией французских королей, но окончательно стал ею лишь в правление Франциска I, когда в 1546 г. старая крепость была снесена и на ее месте был воздвигнут новый дворец; строительство продолжалось при преемниках Франциска I, было прервано ввиду Религиозных войн, возобновлено при Генрихе IV; в 1682 г., после переезда двора в Версаль, Лувр фактически забросили, а в 1750 г. вознамерились вообще снести; новое строительство дворца, объявленного в 1793 г. музеем, предпринял Наполеон I, а завершил лишь Наполеон III в 1853 г.

29 июля 1830 г., в ходе Июльской революции, Лувр, который обороняли швейцарские гвардейцы, был захвачен восставшими.

Тюильри — королевский дворец в Париже, построенный в сер. XVI в. по указанию вдовствующей королевы Екатерины Медичи рядом с Лувром и составлявший вместе с ним единый ансамбль; получил свое название от находившихся ранее на его месте небольших кирпичных (или черепичных) заводов (фр. tuileries); с осени 1789 г. — резиденция французских монархов, в том числе короля Карла X, лишившегося власти в результате Июльской революции 1830 года, и короля Луи Филиппа, сброшенного с трона в ходе Февральской революции 1848 года; в 1871 г., во время боев коммунаров с версальцами, дворец был уничтожен пожаром.

329… высказываясь об одном из своих генералов и полагая, что слово «предатель» недостаточно верно выражает его мысль, Наполеон придумал менее французское, но более выразительное слово «изменщик». — Имеется в виду герцог Рагузский (см. примеч. к. с. 330).

330 … Если бы в 1816 году Бурмон и герцог Рагузский, эти два роковых человека, выставили свои кандидатуры на выборах, они не набрали бы и ста голосов французских избирателей. — Бурмон, Луи Огюст Виктор де Ген, граф де (1773–1846) — французский военачальник, маршал Франции (1830); наполеоновский генерал, после падения императора ставший приближенным Людовика XVIII, но во время Ста дней перешедший на сторону Наполеона; 15 июня 1815 г., за три дня до сражения при Ватерлоо, бросил корпус, которым он командовал, и вместе с несколькими своими офицерами бежал к союзникам, чего никогда не могло простить ему общественное мнение; после второй реставрации пользовался полным доверием двора; в 1823 г. воевал в Испании; с 8 августа 1829 г. по 29 июля 1830 г. военный министр в кабинете Полиньяка; в июне 1830 г. начал завоевание Алжира и после захвата его столицы получил маршальский жезл (14 июля 1830 г.); отказавшись служить Луи Филиппу, покинул Францию, в 1832 г. принял участие в авантюре герцогини Беррийской, в 1833 г. был главнокомандующим армией португальского короля дона Мигела, затем оставил военное поприще и удалился в Германию; во Францию вернулся лишь в 1840 г.

Герцог Рагузский — Огюст Фредерик Луи Вьес де Мармон (1774–1852), французский военачальник, маршал Империи (1809); познакомившись с Бонапартом при осаде Тулона, сопровождал его в качестве адъютанта в Египет и Сирию; в 1806 г. стал наместником Далмации, в 1808 г. получил титул герцога Рагузского (Рагузой до 1918 г. назывался хорватский город Дубровник); воевал в Португалии (1811); в 1814 г. сражался у стен Парижа с наступавшими союзными войсками и подписал капитуляцию города, а затем сдался со своим корпусом, лишив Наполеона возможности вести дальнейшие переговоры; за этот поступок был заклеймен императором как предатель, и это закрепилось в сознании современников; при Людовике XVIII стал пэром; стоял во главе войск парижского гарнизона, сражавшихся с участниками Июльской революции 1830 года; сопровождал Карла X в изгнание; автор нескольких книг, а также мемуаров.

331… как если бы вы сказали, что Бонапарта, разгромленного при Маренго, спасла артиллерия императора Марокко. — Маренго (соврем. Спинетта Маренго) — селение в провинции Алессандрия, в 10 км к юго-востоку от города Алессандрия; 14 июня 1800 г., в ходе своей Второй Итальянской кампании, Бонапарт одержал там трудную победу над австрийской армией генерала Михаэля фон Меласа, после чего было подписано соглашение, в соответствии с которым австрийские войска должны были покинуть Северную Италию.

… подгоняемые штыками, оказались отброшены до Капуи… — Капуя — город на юге Италии, в Кампании, в провинции Казерта, на берегу реки Вольтурно, в 30 км к северу от Неаполя; построен во второй половине IX в. в 4 км к северо-западу от развалин знаменитого одноименного античного города.

… подобно воинам Суллы, с мечом в одной руке и с факелом в другой вступившим в Рим… — Сулла — Луций Корнелий Сулла (138 — 78 до н. э.), древнеримский политический деятель и видный полководец; лидер аристократической партии; консул 88 и 80 гг. до н. э.; победив главу демократической партии Гая Мария (157 — 86 до н. э.) в гражданской войне 88–82 гг. до н. э., стал в 82 г. до н. э. диктатором и проводил жестокую репрессивную политику, однако в 79 г. до н. э. добровольно сложил с себя властные полномочия. Сулла захватывал Рим дважды: в 88 г. до н. э., когда город оборонял сам Гай Марий, и в 82 г. до н. э., когда по возвращении из Ахайи, где он был проконсулом, будущий диктатор вновь застал город в руках марианцев.

332 … вместе с ними туда ворвались бы пятьдесят тысяч крестьян, грабителей, убийц и поджигателей, узнавших от друзей Фердинанда I, от таких людей, как Шарпа, Фра Дьяволо, Маммоне и Руффо, что разбой, насилие и убийства являются похвальными деяниями, когда они совершаются от имени короля и религии. — Шарпа — прозвище, которое носил Джерардо Курчо (1762–1825), уроженец городка Полла в Кампании, один из главарей санфедистской армии, утопившей в крови Партенопейскую республику; благодаря заслугам, оказанным делу Бурбонов, 4 августа 1799 г. получил чин полковника неаполитанской армии, а 24 мая 1800 г. — титул барона и поместье Кампильяно, что не помешало ему спустя шесть лет поступить на службу к новому неаполитанскому королю Жозефу Бонапарту.

Фра Дьяволо — прозвище, которое носил Микеле Пецца (1771–1806), неаполитанский разбойник, уроженец города Итри, сын крестьянина, главарь разбойничьего отряда, боровшийся против французских захватчиков в 1798–1799 гг. и внесший существенный вклад в реставрацию Бурбонов на неаполитанском троне; за услуги, оказанные им престолу, получил чин полковника неаполитанской армии и пенсион в две с половиной тысячи дукатов, был возведен в дворянство и пожалован титулом герцога ди Кассано; в 1806 г., после второго вторжения французов в Неаполитанское королевство, вел успешную партизанскую войну, но 1 ноября 1806 г. был схвачен французами и 10 ноября повешен в Неаполе как бандит.

Маммоне, Гаэтано (1756–1802) — мельник из города Сора, возглавивший восстание жителей города и его окрестностей против республиканского правительства и получивший от короля чин генерала; отличался неукротимым нравом и патологической жестокостью; осенью 1799 г., несмотря на заслуги перед Бурбонами, был арестован вместе со своими братьями и соратниками, участвовавшими в кражах и грабежах; после побега из тюрьмы на острове Искья был снова арестован в сентябре 1801 г. и обвинен в заговоре против короля; находясь в тюрьме, отказывался от пищи, чтобы избежать позорной смерти на виселице; умер в январе 1802 г. (вероятно, от голода).

Руффо — см. примеч. к с. 185.

… поскольку вы академик, вам должно быть известно, что Академия издала словарь, за который вы поневоле несете определенную ответственность. — Задача подготовки и издания академического словаря, содержащего собрание слов французского языка, а также их толкований, была сформулирована при учреждении Французской академии (1635), и первое издание подобного словаря вышло в свет уже в 1694 г.; шестое, двухтомное, которым, скорее всего, пользовался Дюма, — в 1835 г., а ныне, начиная с 1992 г., неспешно выходят тома 9-го многотомного издания.

333… вы называете героя Сан-Антонио, Варезе, Комо, Калатафими, Милаццо и Вольтурно дерзким пиратом… — Сан-Антонио — см. примеч. к с. 29.

Варезе — см. примеч. к с. 101.

Комо — см. примеч. к с. 101.

Калатафими — см. примеч. к с. 17.

Милаццо — см. примеч. к с. 113.

Вольтурно — см. примеч. к с. 251.

334 … один Бренн, то есть вождь галлов, захватил Дельфы, а другой — Капитолий… — 18 июля 390 г. до н. э. вторгшиеся в Этрурию галлы под предводительством своего вождя, которого древние историки именовали Бренном (хотя «Бренн» это не собственное имя, а титул галльского вождя — букв, «царек») разгромили римскую армию в сражении у реки Аллия, а спустя несколько дней захватили, разграбили и предали огню Рим, который почти некому было оборонять, а затем в течение долгого времени осаждали Капитолий, захватить штурмом который им так и не удалось из-за его отвесных склонов.

Дельфы — античный город в Средней Греции, в Фокиде, в 10 км от побережья Коринфского залива, на юго-западном склоне горы Парнас, начиная с VII в. до н. э. служивший общегреческим религиозным центром, где находился богатейший храм Аполлона и оракул.

Спустя почти сто лет после захвата Рима в 279 г. до н. э., во время своего нашествия на Балканы, галлы под водительством уже другого Бренна захватили Дельфы, но, согласно легенде, разграбить святилище им не удалось из-за вмешательства Аполлона.

… именно блузы носили воины галльского легиона Цезаря, того прославленного легиона Жаворонков, что составлял авангард победителя при Фарсале и Мунде… — Во время Галльской войны 58–50 гг. до н. э. Цезарь усилил свои войска несколькими легионами, набрав их за свой собственный счет. Первым из них, сформированным в 52 г. до н. э., был легион, состоявший из трансальпийских галлов — Пятый галльский легион (Legio V Gallica); по украшению на шлемах солдат этого легиона его называли также галльским словом «алауда» («жаворонок») — Legio V Alaudae (Пятый легион Жаворонков).

Фарсал — античный город в Греции, в Фессалии, в 190 км к северо-западу от Афин, на месте которого стоит нынешний городок Фарсала. 9 августа 48 г. до н. э., в ходе гражданской войны 49–45 гг. до н. э., близ Фарсала произошло решающее сражение между войсками Юлия Цезаря и Гнея Помпея Великого, закончившееся решительной победой цезарианцев.

Мунда — античный укрепленный город на юге Дальней Испании, недалеко от Кордубы (его точное местоположение остается предметом научных дискуссий, но, скорее всего, он находился на месте нынешнего города Монтилья, в 45 км к югу от Кордовы), вблизи которого 17 марта 45 г. до н. э. произошло решающее сражение т. н. Испанской войны — заключительного этапа гражданской войны 49–45 гг. до н. э.; в ходе этого сражения Юлий Цезарь одержал трудную победу над помпеянской армией, которой командовали Гней Помпей Младший (80–45 до н. э.), Тит Лабиен (ок. 99–45 до н. э.) и Публий Аттий Вар (? - 45 до н. э.).

… именно в блузах воины другого галльского легиона пошли на смерть ради Красса и погибли вместе с Крассом на войне с парфянами… — Красс — Марк Лициний Красс (ок. 115 — 53 до н. э.), римский военачальник и политический деятель, происходивший из плебейского рода Лициниев; консул 70 и 55 гг. до н. э.; делец и спекулянт, один из богатейших людей своего времени, составивший себе во время гражданских войн огромное состояние, в основном за счет конфискованных имуществ репрессированных; участник Первого триумвирата, политический союзник Цезаря и Помпея и их соперник; проконсул Сирии в 54–53 гг. до н. э.; во время похода против Парфии потерпел поражение в кровопролитной битве при Каррах (май 53 г. до н. э.), закончившейся его гибелью.

… с помощью галлов, облаченных в блузы, Аэций разгромил Аттилу в битве у Шалона. — Аэций, Флавий (ок. 390–454) — римский полководец, один из последних защитников Западной Римской империи; сын римского военачальника; с 409 г. был принужден провести несколько лет в заложниках сначала у готов, потом у гуннов; вернувшись в Рим, за короткое время занял высшие посты в Империи; в 426 г. стал командующим войсками в Галлии, в 429 г. — главнокомандующим армией; консул в 432, 437 и 446 гг.; с 433 г. фактически правил государством; в 435 г. удостоился титула патриция; одинаково искусный дипломат и полководец, он обуздал германские племена в Галлии и держал нейтралитет с гуннами, пока Аттила не решил завоевать весь Запад; победа на Ката-лаунских полях над гуннами в 451 г. покрыла его славой, но и стала причиной его трагической гибели: он был убит во время аудиенции в императорском дворце Валентинианом III (419–455; император с 425 г.), опасавшимся его славы и могущества.

Аттила (ок. 406–453) — с 434 г. предводитель союза гуннских племен, вторгшихся в Европу из Центральной Азии; в 40 — 50-х гг. V в. совершил несколько опустошительных вторжений в Римскую империю; в 451 г. на равнине близ нынешнего французского города Шалон-на-Марне потерпел поражение от римской армии, которой командовал Флавий Аэций, и отступил за Рейн.

Шалон (Шалон-в-Шампани, до 1998 г. — Шалон-на-Марне) — старинный город в Шампани, на реке Марна; административный центр департамента Марна; в древности именовался Каталаун (лат. Catalaunum) и был главным городом галльского племени каталаунов. … дворянские титулы блузы предшествуют 1399 году и, следственно, дают ей право ехать в королевских каретах. — Привилегию ехать в каретах короля, сопровождая его на охоте, имела право лишь старинная французская знать, дворянство которой восходило ко временам, предшествовавшим 1399 г.

… ее пурпур никогда не был замаран бесстыдным развратом, как сутана Иоанна XII и Александра VI, и массовыми побоищами, как мантии Карла IX и Людовика XIV. — Карл IX (1550–1574) — король Франции с 1560 г., сын Генриха II и Екатерины Медичи, царствование которого ознаменовалось Религиозными войнами и Варфоломеевской ночью.

Людовик XIV (1638–1715) — король Франции, при котором абсолютная монархия в государстве достигла апогея в своем развитии; сын Людовика XIII (1601–1643; король с 1610 г.) и его жены с 1615 г. Анны Австрийской (1601–1666). Говоря о массовых побоищах, запятнавших королевскую мантию Людовика XIV, Дюма, возможно, имеет в виду жестокие военные экзекуции над гугенотами (т. н. Драгонады), происходившие накануне отмены Нантского эдикта в 1685 г.

335 … Чем, по-вашему, следовало ответить жителям целых провинций, как это было с жителями Абруццо, взывавшими о помощи против папских зуавов… — Абруццо — гористая область в средней части Италии, примерно в 100 км к востоку от Рима; административный центр — город Л’Акуила.

… оно было найдено на теле падре Рокко Типальди, монаха-цистерцианца, захваченного с оружием в руках и расстрелянного в Скурколе 23 января нынешнего года. — Скуркола (Scurcola Marsicana; у Дюма ошибочно Surgola) — городок в области Абруццо, в провинции Акуила. 23 января 1861 г. там произошел массовый расстрел местных жителей, которые подняли мятеж против пьемонтских войск, вторгшихся на территорию области; всего было расстреляно восемьдесят девять человек.

… аббатиса — последовательница святой Марии Алакок, основательницы монастырей Святейшего Сердца Иисуса. — Мария Алакок (1647–1690) — французская монахиня, учредительница культа «Святейшего Сердца Иисуса»; в 1864 г. была причислена к лику святых.

337 … под ним вполне могла бы стоять подпись Элоизы. — Элоиза д’Аржантёй (ок. 1100–1163) — французская монахиня и писательница, известная своей любовной связью с Пьером Абеляром (см. примеч. к с. 314), для которого эта связь закончилась принудительной кастрацией, и перепиской с ним; часть ее писем к нему сохранились и считаются образцом классического эпистолярного жанра.

… Музей Кампаны, великолепное художественное собрание, способное соперничать с музеями Неаполя, Рима и Парижа… — Кампана, Джованни Пьетро (1808–1880) — итальянский финансист, с 1833 г. директор ссудной кассы Монте ди Пьета в Риме, ключевого финансового учреждения Папского государства; маркиз ди Кавелли (с 1849 г.); знаток античного искусства, археолог и коллекционер, собравший одну из самых крупных и самых знаменитых частных коллекций древнегреческого и древнеримского искусства и европейской живописи XIV–XVII вв., однако ставший при этом жертвой своей неутолимой страсти к коллекционированию: пользуясь введенным им же как директором Монте ди Пьета разрешением выдавать денежные ссуды под залог произведений искусства, он брал деньги, закладывая предметы из своего собрания, и делал все новые приобретения; в итоге маркиз оказался должен государству около миллиона скуди, 28 ноября 1857 г. был арестован по обвинению в растрате, отдан под суд и 5 июля 1858 г. приговорен к двадцати годам тюремного заключения, позднее замененного на изгнание; находясь в тюрьме, маркиз подготовил объемный каталог своей коллекции: «Cataloghi del Museo Сатрапа», изданный в 1859 г.; что же касается самой коллекции, то она была конфискована и в 1861 г. распродана: часть ее приобрели англичане для Британского музея и Музея Виктории и Альберта, часть (более семисот предметов) была куплена для Эрмитажа представителем русского правительства С. А. Гедеоновым, а остальное, бóльшую часть собрания, купил Наполеон III для Музея Лувра.

Заметим, что недавно Лувр и Эрмитаж организовали совместную выставку «Мечта об Италии. Коллекция маркиза Кампаны», с успехом прошедшую в Париже (с 7 ноября 2018 г. по 18 февраля 2019 г.) и в Санкт-Петербурге (с 17 июля по 20 октября 2019 г.), и издали ее научный каталог (на французском и русском языках).

… музей Кампаны, размещенный частично во дворце Монте ди Пьета, а частично в огромных помещениях на Виа дель Бабуино… — Виа дель Бабуино — улица в историческом центре Рима, в районе Марсового поля, соединяющая площади Пьяцца дель Пополо и Пьяцца ди Спанья; своим названием обязана похожей на обезьяну фигуре Силена, украшающей фонтан, который был установлен там в 1571 г.

338 … Только девять Муз, девять шедевров, самая прекрасная и самая полная на свете коллекция поэтических обитательниц Парнаса, только девять Муз, составляющие часть семисот тридцати проданных предметов, стоят более одного миллиона трехсот тысяч франков. — Музы — в древнегреческой мифологии девять обитающих на Парнасе богинь, покровительниц поэзии, искусств и наук: Каллиопа — покровительница эпической поэзии, Эвтерпа — лирической поэзии и музыки, Мельпомена — трагедии, Талия — комедии, Эрато — любовной поэзии, Полимния — гимнической поэзии, Терпсихора — танцев, Клио — истории, Урания — астрономии.

Парнас (Парнасе) — горный массив в Средней Греции, на северном берегу Коринфского залива, высотой 2 445 м; в древности считался священной горой Аполлона и местопребыванием муз.

340 … терракоты из Ардеи и Тосканеллы, Афинского акрополя и других частей Аттики… — Ардея — древний город в области Лацио, в 35 км к югу от Рима, недалеко от берега Тирренского моря, упоминающийся в «Энеиде» как столица италийского племени рутулов. Тосканелла (с 1911 г. — Тускания) — древний город на севере области Лацио, в провинции Витербо, в 80 км к северо-западу от Рима, на землях, некогда заселенных этрусками.

… пеласгические и лидийские памятники, найденные в некрополях Агиллы… — Пеласги — имя, которым древнегреческие авторы называли народы, населявшие Древнюю Грецию до вторжения туда греков-ахейцев на рубеже III–II тыс. до н. э.

Этруски, согласно т. н. «лидийской версии» их происхождения, были потомками лидийцев, обитателей Лидии, в древности страны на западе Малой Азии, со столицей в городе Сарды, участвовавших, наряду с пеласгами, в колонизации побережья Тирренского моря.

Атилла — древнегреческое название этрусского города-государства Кисра (лат. Цере; соврем. Черветери в 35 км к северо-западу от Рима, вблизи берега Тирренского моря), основанного, по преданию, пеласгами из Фессалии и являвшегося сильной морской державой; известен огромным количеством богатых этрусских усыпальниц, которые относятся к периоду до 600 г. до н. э. и охватывают площадь около 400 га.

… украшенные разрисованными фигурами и барельефами вазы из Великой Греции… — Великая Греция — группа древнегреческих городов в Южной Италии, возникавших начиная с VIII в. до н. э. и отличавшихся высокой культурой; в III в. до н. э. попали под власть Рима.

… мраморные скульптуры, большей частью античные статуи мифологического жанра, в том числе Юпитер Олимпийский, копия творения Фидия; Юпитер Серапис, Юнона, Минерва; колоссальных размеров Меркурий; Венера Анадиомена… и Венера Прародительница… — Колоссальная мраморная статуя Юпитера Олимпийского, найденная в 1785 г. в ходе раскопок на вилле Домициана и являвшаяся одним из самых ценных предметов коллекции маркиза Кампаны, служит сегодня одним из самых известных экспонатов Эрмитажа. Фидий (ок. 490 — ок. 430 до н. э.) — афинский скульптор и архитектор, один из величайших художников периода высокой классики, друг Перикла; автор знаменитой статуи Зевса в храме древнегреческого города Олимпия, считавшейся одним из Семи чудес Древнего мира.

Серапис — синкретический бог изобилия, плодородия, подземного царства и загробной жизни, культ которого возник в эллинистическую эпоху и который изображался в виде верховного бога Зевса (рим. Юпитера), но с египетской атрибутикой.

Юнона — в древнеримской мифологии верховная богиня, супруга Юпитера, покровительница материнства, которой в древнегреческом пантеоне соответствовала Гера.

Минерва — в древнеримской мифологии богиня мудрости и войны, отождествлявшаяся с греческой Афиной Палладой.

Меркурий — в древнеримской мифологии бог-покровитель торговли, прибыли и обогащения, отождествлявшийся с греческим Гермесом.

Венера Анадиомена (гр. «Выходящая из моря») — изображение богини Афродиты (рим. Венеры), рождающейся из морской пены и выходящей на сушу; латинский вариант имени: Venus Marina.

Венера Прародительница (лат. Venus Genetrix) — скульптурное изображение Афродиты (рим. Венеры), в изящном движении примеряющей на себя прозрачный хитон без рукавов; автором его считается афинский скульптор Каллимах (V в. до н. э.); одна из копий этой прославленной скульптуры, входившая в коллекцию маркиза Кампаны, находится теперь в собрании Эрмитажа.

… Венера и Купидон, скульптурная группа, принадлежавшая прежде галерее Рондинини: авторство этой группы ученые приписывают Полихарму, а ее подлинность удостоверяет своим упоминанием Плиний… — Рондинини, Джузеппе, маркиз (1725–1801) — итальянский меценат, собравший крупную коллекцию произведений искусства, которая включала картины, скульптуры, колонны и античные мраморные изделия, и разместивший ее в своем римском дворце на Виа дель Корсо, Палаццо Рондинини, построенном в 1760–1764 гг. архитекторами Габриэле Вальвассори (1683–1761) и Алессандро Дори (1702–1772).

Плиний Старший (23–79) — древнеримский военачальник и государственный деятель, писатель, автор «Естественной истории» в 37 книгах, содержащих свод знаний того времени о природе; в 79 г. командовал Мизенским флотом; погиб при извержении Везувия (задохнулся от вулканических испарений), направившись к проснувшемуся вулкану, чтобы наблюдать за этим природным явлением и оказать помощь местным жителям.

В своем труде (книга XXXVI, 4) Плиний упоминает греческого скульптора Полихарма как автора мраморной статуи Афродиты, установленной в храме Юпитера внутри портиков Октавии, в довольно неясной фразе: «Venerem lavantem sese Daedalsas, stantem Polycharmus» («Венеру купающуюся — Дедале, стоящую — Поли-харм»).

… Купидон, натягивающий лук; обнаженный Вакх с кубком в руке; шесть Диан… огромная голова Исиды… Полигимния, красивее той, что хранится в Парижском музее; Наяда, способная соперничать с ватиканской Данаидой; невероятно изящная скульптурная группа Наяда и лебедь; Гермафродит, соперник Гермафродита Фарнезе… Кастор, Поллукс… Геркулес, удушающий Антея; Сократ — известны лишь бюсты Сократа, а здесь это целая статуя; сидящий Демосфен; торс Аполлона… Марсий, привязанный к дубу. — Купидон — божество любви в античной мифологии, безотлучный спутник Афродиты, олицетворение любовного влечения.

Вакх — в древнегреческой мифологии младший из олимпийцев, бог виноградарства, виноделия, производительных сил природы, вдохновения и религиозного экстаза.

Диана — в древнеримской мифологии богиня растительного и животного мира, охоты, женственности и плодородия; в древнегреческом пантеоне ей соответствует Артемида.

Полигимния (Полимния) — муза гимнической поэзии, призванной восхвалять богов.

Исида — в древнеегипетской мифологии богиня плодородия, жена и сестра бога Осириса, владыки загробного мира, символ женственности и супружеской верности.

Наяды — в древнегреческой мифологии хранительницы водных источников, ручьев и родников; изображались в виде прекрасных обнаженных или полуобнаженных юных девушек с распущенными волосами, с цветочным венком на голове и с кувшином в руках. Ватиканская Данаида — вероятно, имеется в виду мраморная скульптура «Данаида с чашей», один из самых известных экспонатов ватиканского музея Пио-Клементино.

Скульптурная группа «Наяда верхом на лебеде» (ит. «Najada sopra un Cigno») упоминается под № 51 в седьмом разделе каталога маркиза Кампаны.

Сравнивая «Гермафродита», входившего в коллекцию Кампаны, с «Гермафродитом Фарнезе», Дюма оговорился: он явно подразумевал «Гермафродита Боргезе», знаменитую римскую копию древнегреческой скульптуры, изображающей спящего гермафродита: найденная в 1608 г. при раскопках в Риме, эта копия входила в коллекцию кардинала Шипионе Боргезе (1577–1633), а в 1807 г. была приобретена Наполеоном для экспозиции Лувра, где и находится по сей день; что же касается «Гермафродита Кампаны», то с 1862 г. эта скульптура хранится в Эрмитаже.

Кастор и Поллукс — в древнегреческих мифах братья-близнецы, сыновья Леды, рожденные ею от спартанского царя Тиндарея (смертный Кастор) и Зевса (бессмертный Поллукс); обычно фигурируют вместе под прозвищем Диоскуры; прославились своими подвигами и братской дружбой.

Антей — в древнегреческой мифологии сын Посейдона и Геи, богини Земли; великан, который обитал в Ливии (так древние греки именовали Северную Африку) и уничтожал чужеземцев, вызывая их на борьбу; славился непобедимостью, но был неуязвим лишь до тех пор, пока прикасался к матери-Земле; Геракл (рим. Геркулес) одолел его, оторвав от земли и задушив в воздухе.

Сократ (ок. 470–399 до н. э.) — древнегреческий философ, афинянин; один из основоположников диалектики, почитавшийся в древности как идеал мудреца.

Демосфен (384–322 до н. э.) — политический деятель Древних Афин, вождь демократической группировки, противник Александра Македонского; знаменитый оратор, речи которого считались непревзойденным образцом политического и судебного красноречия.

Аполлон — в античной мифологии бог света, покровитель искусств, предводитель и покровитель Муз, предсказатель будущего, бог-врачеватель, олицетворение мужской красоты.

Марсий — в древнегреческой мифологии пастух-сатир, искусный флейтист, осмелившийся вызвать на музыкальное состязание бога Аполлона, который одержал в этом поединке победу, но, пребывая в ярости из-за дерзости соперника, подвесил его на высокой сосне и с живого содрал кожу.

341 … консул Гай Марий, Луций Корнелий Сулла, Юлий Цезарь, Август, Ливия, император Тиберий, Брут, Германик, Антония, Сенека, Клавдий, Вителлий, Веспасиан, Тит, Домициан, Адриан, Антиной; Юлия, дочь Тита; Антонин Пий, его жена Фаустина — целый курс римской истории в мраморе. — Гай Марий (ок. 157 — 86 до н. э.) — древнеримский полководец и политический деятель, семь раз становившийся консулом (в 107, 104–100 и 86 гг. до н. э.); сторонник демократических групп, реформатор римской армии; в 105 г. до н. э. победоносно завершил Югуртинскую войну, в 102 г. до н. э. разгромил полчища тевтонов, в следующем году — кимвров; в 100 г. до н. э. добился принятия закона о наделении ветеранов землей; в 88 г. до н. э. выступил противником Луция Корнелия Суллы, что привело к гражданской войне, положившей начало кризису республиканского строя в Риме и открывшей путь к установлению единовластия; потерпев поражение в борьбе с Суллой, бежал в Африку, однако в 87 г. до н. э. вернулся в Италию, захватил Рим, жестоко расправился со своими политическими противниками и провозгласил себя консулом, но вскоре умер.

Луций Корнелий Сулла — см. примеч. к с. 331.

Юлий Цезарь — см. примеч. к с. 307.

Август — см. примеч. к с. 303.

Ливия — Ливия Друзилла (58 до н. э. — 29 н. э.), дочь Марка Ливия Друза Клавдиана (ок. 93–42 до н. э.), претора 50 г. до н. э., и его супруги Ауфидии; в первом браке (42 г. до н. э.) жена Тиберия Клавдия Нерона (ок. 85–33 до н. э.), претора 42 г. до н. э.; с 38 г. до н. э. жена Октавиана Августа, наследником которого на императорском троне стал в 14 г. н. э. ее сын от первого брака Тиберий; принимала значительное участие в делах государства.

Тиберий — см. примеч. к с. 286.

Брут — см. примеч. к с. 325.

Германик — Нерон Клавдий Друз Германик (15 до н. э. — 19 н. э.), сын Нерона Клавдия Друза (38 до н. э. — 9 н. э.) и Антонии Младшей, внучатый племянник Августа; старший брат императора Клавдия, отец императора Калигулы, дед императора Нерона; знаменитый военачальник, прославившийся своими крупными победами над германскими племенами в 14–16 гг. н. э.

Антония — здесь, вероятно, имеется в виду Антония Младшая (36 до н. э. — 37 н. э.), младшая дочь Марка Антония и Октавии Младшей (ок. 69–11 до н. э.), племянница Августа; с 16 г. до н. э. жена Нерона Клавдия Друза, брата Тиберия, бабка императора Калигулы, мать Германика и императора Клавдия.

Сенека, Луций Анней (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.) — древнеримский философ, политический деятель и писатель; наставник, а затем советник императора Нерона, принужденный к самоубийству своим повелителем; автор нескольких драматических произведений на сюжеты древнегреческой мифологии и философских «Нравственных писем к Луцилию».

Клавдий — Тиберий Клавдий Нерон Друз Германик (10 до н. э. — 54 н. э.), римский император с 41 г.; младший брат Германика, дядя Калигулы и Агриппины Младшей.

Вителлий — Авл Вителлий (ок. 12–69), римский император с 19 апреля по 20 декабря 69 г.; консул 48 г., военачальник, провозглашенный императором рейнскими легионами, которыми он командовал, и потерпевший поражение в борьбе с Веспасианом.

Веспасиан — Тит Флавий Веспасиан (9 — 79), римский император с 20 декабря 69 г. по 24 июня 79 г., основатель династии Флавиев; консул 51 г., военачальник, которому в 67 г. было поручено подавить Иудейское восстание; в 69 г. был провозглашен императором восточными легионами, а позднее признан сенатом; восстановил порядок в расстроенной гражданской войной империи.

Тит — Тит Флавий Веспасиан (39–81), римский император с 24 июня 79 г. по 13 сентября 81 г.; старший сын и наследник императора Веспасиана, его полный тезка; с 69 г. был главнокомандующим армией в Иудее, подавил там антиримское восстание, захватил и разрушил Иерусалим; в римской историографии считался одним из лучших императоров.

Домициан — Тит Флавий Домициан (51–96), римский император (с 81 г.) из династии Флавиев, младший сын Веспасиана; в своем управлении утверждал монархические принципы; вел малоуспешные войны на северных границах; был убит заговорщиками.

Адриан — Публий Элий Траян Адриан (76 — 138), римский император со 117 г., преемник императора Траяна, третий из «пяти хороших императоров».

Антиной (ПО — 130) — греческий юноша, отличавшийся необыкновенной красотой, любовник императора Адриана, при неясных обстоятельствах утонувший в водах Нила и обожествленный после смерти; безутешный император основал на месте его гибели город Антинополь и воздвиг во всей империи бесчисленное множество его скульптур, многие из которых дошли до наших дней.

Юлия Флавия (64–91) — дочь императора Тита и его второй жены Марции Фурниллы; с 81 г. жена сенатора Тита Флавия Сабина (? - 82), консула 82 г.; с 82 г. любовница императора Домициана, своего дяди, имевшая на него значительное влияние. Антонин Пий (86 — 161) — римский император в 138–161 гг., четвертый из «пяти хороших императоров», преемник и приемный сын императора Адриана.

Фаустина Старшая (ок. 100–141) — жена императора Антонина Пия, славившаяся своей красотой и мудростью; племянница Вибии Сабины, супруги императора Адриана.

… Двести бюстов: Нума Помпилий; Марцелл, победитель Сиракуз; Сципион Африканский, Сулла, Цицерон, Антоний, Брут, Помпей, Агриппа, Вергилий, Саллюстий, Октавий, Август, Ливия, Тиберий; Друз, брат Тиберия; Германик, Агриппина Старшая, Калигула. — Нума Помпилий (ок. 753–673 до н. э.) — второй легендарный царь Древнего Рима, мудрый, миролюбивый и добродетельный сабинянин, избранный царем в 715 г. до н. э., вскоре после смерти Ромула, и правивший до конца своих дней; законодатель, которому приписывается упорядочение календаря, учреждение ремесленных цехов и жреческих коллегий, религиозных культов и празднеств.

Марцелл — Марк Клавдий Марцелл (ок. 270–208 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, пятикратный консул (в 222, 215, 214, 210 и 208 гг. до н. э.); в 214–211 гг. командовал римской армией на Сицилии и в 212 г., после долгой осады, захватил Сиракузы, в то время самый крупный и самый богатый город на острове.

Сципион Африканский — Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (ок. 235–183 до н. э.), древнеримский полководец и политический деятель, консул 205 и 194 гг. до н. э.; во время Второй Пунической войны (218–201 до н. э.) подчинил Риму большую часть Испании; одержал над Ганнибалом победу при Заме (19 октября 202 до н. э.) и заключил выгодный мир с Карфагеном. Сулла — см. примеч. к с. 331.

Цицерон — см. примеч. к с. 15.

Антоний — Марк Антоний (ок. 80–30 до н. э.), древнеримский политический деятель и полководец, соратник Цезаря, после убийства которого пытался стать его преемником; в 43 г. до н. э. вместе с Октавианом и Лепидом составил триумвират, направленный против убийц Цезаря — Брута и Кассия, и в 42 г. до н. э. одержал над ними победу при Филиппах; в том же году получил в управление богатые восточные области Римской державы; женившись в 36 г. до н. э. на египетской царице Клеопатре VII (хотя с 40 г. до н. э. он был женат на Октавии, сестре Октавиана), выступил против Октавиана, претендуя на власть в Риме; после вступления войск Октавиана в Александрию покончил жизнь самоубийством.

Брут — см. примеч. к с. 325.

Помпей — см. примеч. к с. 307.

Агриппа — Марк Випсаний Агриппа (ок. 63–12 до н. э.), выдающийся римский военачальник и политический деятель, друг, сподвижник и зять Августа (в 21 г. до н. э. его женой стала Юлия, дочь Августа); в 39–38 гг. и 20 г. до н. э. наместник Галлии; консул в 37, 28 и 27 гг. до н. э.

Вергилий — Публий Вергилий Марон (70–19 до н. э.), древнеримский поэт, автор героического эпоса «Энеида», сборника десяти эклог «Буколики» («Пастушеские песни») и поэмы «Георгики» («Поэма о земледелии»).

Саллюстий — Гай Саллюстий Крисп (ок. 86 — ок. 35 до н. э.), древнеримский историк и политический деятель, ставший приверженцем демократической партии и участвовавший в гражданской войне 49–45 гг. до н. э. на стороне Юлия Цезаря; в 47–46 гг. до н. э. принимал участие в африканском походе Цезаря, командуя флотом; с 46 г. до н. э. был наместником Нумидии; после смерти Цезаря отошел от политической деятельности и занялся историографией, которую, следуя греческим образцам, поднял до уровня искусства; создал жанр исторической монографии. Из его трудов до нас дошли два небольших произведения: «Югуртинская война» (лат. «Bellum lugurthinum») и «О заговоре Катилины» (лат. «De coniuratione Catilinae»).

Октавий — имеется в виду Гай Октавий, будущий Октавиан Август; то есть речь идет о скульпторном изображении Августа в молодости.

Август — см. примеч. к с. 303.

Ливия — см. примеч. выше.

Тиберий — см. примеч. к с. 285.

Друз — Нерон Клавдий Друз (38 — 9 до н. э.), пасынок Августа, младший сын Ливии, брат Тиберия; муж Антонии Младшей, отец Германика и императора Клавдия, дед императора Калигулы; древнеримский военачальник, одержавший ряд значительных побед в Германии, в Галлии и Реции; с 13 г. до н. э. был наместником Галлии; погиб в результате несчастного случая и посмертно получил почетное имя «Германик», которое в его семье стало наследственным.

Германик — см. примеч. выше.

Калигула — Гай Юлий Цезарь Германик (12–41), сын Германика и Агриппины Старшей (14 до н. э. — 33 н. э.), внучки Августа; римский император с 37 г., носивший прозвище Калигула (т. е. «Сапожок»; происходит от названия солдатской обуви, которую он носил с детства, с ранней юности живя в военных лагерях со своим отцом); правление его отличалось деспотическим произволом, растратой государственных средств, притеснениями населения, конфискациями и ростом налогов; вступив в непримиримую вражду с сенатом, он был убит заговорщиками.

… Один из этих барельефов, изображающий смерть детей Ниобы, являет собой чудо греческого искусства… — Ниоба — в древнегреческой мифологии фиванская царица, супруга царя Амфиона; возгордившись своим многочисленным потомством (у нее было семь сыновей и семь дочерей), она оскорбила богиню Латону, у которой было только двое детей. Тогда дети Латоны, Аполлон и Артемида, поразили стрелами детей Ниобы, а сама она, оцепенев от горя, превратилась в скалу.

… другой изображает историю Федры… — Федра — в древнегреческой мифологии дочь критского царя Миноса и его жены Пасифаи, вторая жена афинского царя Тесея, воспылавшая любовной страстью к своему пасынку Ипполиту; отвергнутая целомудренным юношей, оклеветала его и покончила с собой.

… в собрание входит богатая коллекция герм, изображающих богов, философов и знаменитых людей; можно подумать, что ты находишься на улице Гермеса в Афинах. — Герма — особый вид скульптуры: четырехгранный столб, увенчанный изображением головы или бюстом. В Древней Греции такие столбы служили путевыми и межевыми знаками, а также фетишами, охранявшими дороги, границы, ворота; первоначально на них изображали Гермеса, бога торговли и удачи, покровителя путников, но затем стали помещать изображения и других богов и героев.

Улица Гермеса (соврем. Одос Эрму) — главная торговая улица Афин.

… чтобы перечислить их, газеты здесь недостаточно, нужен целый каталог. — Напомним, что очерк Дюма «Папа перед лицом Евангелий» первоначально печатался в его газете «L’Indipendènte» из номера в номер; в частности, о коллекции маркиза Кампаны рассказывается в № 130 от 16 марта 1861 г.

… Переходим к картинам, относящимся к периоду от византийской школы до Рафаэля. — Рафаэль Санти (1483–1520) — выдающийся итальянский живописец и архитектор, воплотивший в своих творениях идеалы эпохи Возрождения.

342 … Двадцать шесть из них созданы художниками, предшествующими Чимабуэ, остальные принадлежат кисти Чимабуэ, Гадди, Джотто, Буффальмакко, Джоттино, Симоне Мемми, Мазолино, Беато Анджелико… Беноццо Гоццоли, Мазаччо, фра Филиппо Липпи, Поллайоло, Луки Синьорелли, Гирландайо. — Чимабуэ, Джованни (настоящее имя — Ченни ди Пепо; 1240–1302) — итальянский живописец, творчество которого развивалось в основном в русле византийских традиций; его фрески и другие произведения сосредоточены во Флоренции и Ассизи.

Гадди, Таддео (ок. 1300–1366) — итальянский художник флорентийской школы; ученик и последователь Джотто; сын художника Гаддо Гадди (ок. 1259–1312).

Джотто ди Бондоне (ок. 1266–1337) — итальянский художник, скульптор и архитектор, один из основателей флорентийского искусства и первых представителей проторенессанса.

Буффальмакко («Весельчак») — Буонамико ди Мартино (1262–1340), флорентийский живописец, прославившийся не только как художник, но и как острослов.

Джоттино (настоящее имя — Томмазо ди Стефано; ок. 1324 — ок. 1372) — итальянский живописец, сын художника Стефано Фьорентино (ок. 1301–1350), ученика Джотто.

Симоне Мемми — имеется в виду Симоне Мартини (ок. 1284–1344), итальянский живописец, уроженец Сиены, много работавший вместе с художником Липпо Мемми (ок. 1285–1361), на сестре которого, Джованне Мемми, он был женат; последние годы своей жизни провел в Авиньоне и был дружен с Петраркой. Мазолино — прозвище, под которым известен итальянский живописец Томмазо ди Кристофоро Фини (ок. 1383 — ок. 1447).

Беато Анджелико (букв. «Блаженный Ангельский»; собственное имя — Гвидо ди Пьетро; имя в постриге — Джованни ди Фьезоле; ок. 1395–1455) — флорентийский художник, монах-доминиканец, святой католической церкви; его работы, в частности фрески в монастыре Сан Марко, исключительно религиозного содержания, наполнены радостной и светлой верой.

Беноццо Гоццоли (настоящее имя — Беноццо ди Лезе ди Сандро; ок. 1420–1497) — итальянский художник, представитель флорентийской школы живописи, автор многочисленных циклов фресок. Мазаччо (настоящее имя — Томмазо ди Джованни ди Симоне Кассаи; 1401–1428) — итальянский художник, крупнейший мастер флорентийской школы.

Фра Филиппо Липпи (1406–1469) — флорентийский живописец, в юношеском возрасте принявший обет монашества; один из виднейших мастеров раннего итальянского Возрождения.

Поллайоло (Антонио ди Бенчи; ок. 1431–1498) — итальянский живописец, скульптор, ювелир и гравер; представитель флорентийской школы позднего кватроченто.

Лука Синьорелли (настоящее имя — Лука д’Эджидио ди Вентура; ок. 1441–1523) — итальянский живописец эпохи раннего Возрождения, представитель умбрийской школы.

Гирландайо, Доменико (1449–1494) — флорентийский художник эпохи кватраченто; автор фресок на религиозные темы, созданных им в Риме, Флоренции и других городах, и портретов; видными художниками были и его братья Бенедетто (1458–1497) и Давид (1452–1525), а также его сын Ридольфо (1483–1561).

… Венецианская, феррарская и ломбардская школы: Мантенья, Кривелли, Джентиле Беллини, Марко Белло, Джироламо ди Санта Кроче — тридцать две картины. — Мантенья, Андреа (ок. 1431–1506) — итальянский художник эпохи раннего Возрождения, представитель падуанской школы живописи.

Кривелли, Карло (ок. 1430–1495) — венецианский художник, старший брат художника Витторе Кривелли (ок. 1440 — ок. 1501). Джентиле Беллини (ок. 1429–1507) — итальянский художник и скульптор, представитель венецианской школы; старший брат Джованни Беллини (ок. 1430–1516) и шурин Андреа Мантеньи. Марко Белло (ок. 1470–1523) — венецианский художник, ученик Джованни Беллини.

Джироламо да Санта Кроче (ок. 1490–1556) — итальянский художник, представитель венецианской школы, обучавшийся в мастерской Джентиле Беллини; уроженец селения Санта Кроче в провинции Бергамо.

… От Рафаэля до Камповеккьо, то есть от начала шестнадцатого века до конца семнадцатого — двести семь картин, три из которых, наряду с восьмью фресками, принадлежат кисти Рафаэля, одна — Джулио Романо, две — Фатторе, три — Бартоломео; среди них и «Мадонна в скалах» Леонардо да Винчи. — Камповеккьо — неясно, кто здесь имеется в виду. Маркиз Кампана в своем каталоге называет его выдающимся пейзажистом, о жизни которого ничего не известно, и не называет даже века, в котором он жил. В жанре живописи работали художники Луиджи Камповеккьо (1740–1804) и его брат Джованни Камповеккьо (1754–1804), уроженцы Мантуи, но их творчество относится к концу восемнадцатого века, а не семнадцатого.

Джулио Романо (настоящее имя — Джулио Пиппи; ок. 1499–1546) — итальянский живописец и архитектор, ученик Рафаэля, один из зачинателей и наиболее ярких представителей искусства маньеризма.

Фатторе — прозвище, которое носил Джованни Франческо Пенни (1494–1528), итальянский живописец, ученик и помощник Рафаэля.

Бартоломео — здесь, вероятно, имеется в виду фра Бартоломео (настоящее имя — Баччо делла Порта; 1472–1517), итальянский художник, представитель флорентийской школы живописи; ревностный приверженец Савонаролы, ставший в 1500 г., после его смерти, монахом монастыря Сан Марко.

Леонардо да Винчи (1452–1519) — великий итальянский живописец, скульптор, архитектор и ученый.

Картина Леонардо да Винчи «Мадонна в скалах» («La Madonna della Rocca») фигурирует под № 519 в каталоге маркиза Кампаны, который называет ее уменьшенной копией знаменитой картины, хранящейся в галерее Лувра.

… пятьдесят шесть майоликовых скульптур работы Луки делла Роббио и его учеников, а также мраморных барельефов работы Донателло, Сансовино и Микеланджело. — Лука делла Роббио (1400–1482) — флорентийский скульптор эпохи кватраченто, изобретатель майолики (глазурованной расписной керамики).

Донателло (настоящее имя — Донато ди Никколо ди Бетто Барди; ок. 1386–1466) — выдающийся флорентийский скульптор, новатор искусства своего времени.

Сансовино, Андреа (настоящее имя — Андреа Контуччи; ок. 1467–1529) — итальянский скульптор и архитектор, уроженец тосканского городка Монте Сан Савино.

Микеланджело Буонарроти (1475–1564) — выдающийся итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт.

343 … понадобились победы при Мондови, Монтенотте, Миллезимо, Арколе, Риволи, Кастильоне, Ровередо, Бассано, понадобилось взятие Мантуи, понадобился, наконец, Толентинский мирный договор, чтобы победоносная рука Бонапарта смогла дотянуться до шедевров, которые перевезли из Рима в Париж в 1797 году и вернули из Парижа в Рим в 1815 году. — Мондови — городок в Пьемонте, в провинции Кунео, в 23 км к востоку от города Кунео. 21 апреля 1796 г. близ Мондови генерал Бонапарт разгромил остатки пьемонтских войск, находившиеся под командованием имперского фельдмаршал-лейтенанта Микеланджело Алессандро Колли-Марки (1738–1808). Монтенотте (ныне в составе коммуны Кайро Монтенотте) — селение на северо-западе Италии, в Лигурии, в провинции Савона, в 20 км к северо-западу от города Савона. 12 апреля 1796 г. близ Монтенотте состоялось первое сражение Итальянской кампании 1796–1797 гг., в ходе которого Бонапарт нанес поражение австропьемонтским войскам под командованием генерала Эжена Гийома д’Аржанто (1743–1819).

Миллезимо — селение в Лигурии, в провинции Савона, в 6 км к юго-западу от Монтенотте. 14 апреля 1796 г. близ Миллезимо французский дивизионный генерал Пьер Ожеро (1757–1816) разбил австро-пьемонтские войска под командованием фельдмаршал-лейтенанта Джованни ди Провера (1736–1804).

Арколе — селение на северо-востоке Италии, в области Венето, в 28 км к юго-востоку от Вероны. 15–17 ноября 1796 г. близ Арколе генерал Бонапарт нанес поражение австрийским войскам, которыми командовал фельдцейхмейстер Йозеф Альвинци (1735–1810).

Риволи (Риволи Веронезе) — селение на северо-востоке Италии, в области Венето, в провинции Верона, на правом берегу реки Адидже, в 20 км к северо-западу от города Верона. 14 января 1797 г. в сражении при Риволи генерал Бонапарт разгромил австрийские войска, находившиеся под командованием Альвинци, что в итоге привело к капитуляции Мантуи 2 февраля.

Кастильоне (Кастильоне делле Стивьере) — город в Ломбардии, в провинции Мантуя, в 9 км к югу от города Лонато. 5 августа 1796 г. близ Кастильоне произошло сражение, в ходе которого Бонапарт разгромил австрийские войска, находившиеся под командованием фельдмаршала Дагоберта фон Вурмзера (1724–1797).

Роверето — город на северо-востоке Италии, в автономной провинции Тренто, вблизи реки Адидже, в 25 км к востоку от северной оконечности озера Гарда. 4 сентября 1796 г. в сражении у Роверето генерал Бонапарт разгромил австрийские войска, находившиеся под командованием фельдмаршал-лейтенанта Пауля фон Давидовича (1737–1814), что открыло французам дорогу в Тироль.

Бассано (Бассано дель Граппа) — город на северо-востоке Италии, в области Венето, в провинции Виченца, в 29 км к северо-востоку от города Виченца, на реке Брента. В сражении при Бассано 8 сентября 1796 г. Бонапарт разгромил австрийские войска, находившиеся под командованием Вурмзера.

Мантуя — город в Ломбардии, на реке Минчо, в 132 км к востоку от Милана, административный центр провинции Мантуя; с 1530 г. столица Мантуанского герцогства, вошедшего в 1745 г. в состав Миланского герцогства; в описываемое время неприступная крепость, которую в ходе Первой Итальянской кампании Бонапарта дважды осаждали французские войска: с 30 мая по 1 августа 1796 г. и с 27 августа 1796 г. по 2 февраля 1797 г., когда крепость капитулировала.

… Даже в дни самой страшной нужды, когда триумвиры были вынуждены пустить в обращение бумажные деньги, у них не возникло мысли продать не то что целый музей, который им не принадлежал, но даже отдельные картины, статуи и мраморные изделия, принадлежавшие Риму, который они обороняли. — Триумвиры — здесь: члены Триумвирата, правительства Римской республики, провозглашенной 9 февраля 1849 г. и просуществовавшей пять месяцев, до 4 июля того же года; в Триумвират входили Джузеппе Мадзини (см. примеч. к с. 183), Аурелио Саффи (1819–1890) и Карло Армеллини (1777–1863).

… Свидетельство тому Барберини… — Барберини — богатое и влиятельное итальянское семейство, состоятельные флорентийские купцы родом из тосканского селения Барберино, обосновавшиеся в Риме в сер. XVI в.; достигло вершины могущества и богатства, когда в 1623 г. кардинал Маффео Барберини (1568–1644) взошел на папский престол, приняв имя Урбан VIII: его брат и двое племянников стали кардиналами, другой брат — герцогом, а третий племянник — князем, командующим папскими войсками и префектом Рима.

… когда им понадобилась бронза, чтобы отлить колонны, предназначавшиеся для балдахина внутри собора святого Петра, они выломали бронзовые стропила, которые поддерживали кровлю Пантеона. — Имеется в виду грандиозный, высотой около 29 м бронзовый балдахин на четырех витых колоннах, сооруженный в 1624–1633 гг. в средокрестии собора святого Петра, над гробницей апостола Петра, по проекту архитектора Джованни Лоренцо Бернини (1598–1680).

Пантеон — храм всех богов в Риме, сооруженный ок. 27 г. до н. э. древнеримским государственным деятелем и полководцем Марком Випсанием Агриппой (63 до н. э. — 12 н. э.) и кардинально перестроенный в 126 г., при императора Адриане (76 — 138; правил со 117 г.); преобразованный в 609 г. в христианскую церковь, языческий храм дошел до нашего времени, сохранив свой внешний облик относительно нетронутым (это нынешняя базилика Санта Мария Ротонда на Пьяцца делла Ротонда).

… Это дало Паскуино повод сказать… — Паскуино — фрагмент античной скульптурной группы, безрукая фигура с истертым лицом, найденная в 1501 г. в ходе строительных работ и установленная в центре Рима, на углу Палаццо Браски, первая из т. н. говорящих статуй Рима, к подножиям которых римские остроумцы умудрялись незаметно прикреплять анонимные листовки с язвительной критикой в адрес церковных и городских властей (впрочем, эта традиция сохранилась до наших дней).

… Льву XI, в бытность его простым кардиналом, стало известно, что Климент VIII вознамерился похитить из церкви святой Агнессы за городскими стенами четыре колонны из мрамора портасанта и павонацетто, дабы украсить ими принадлежащую его семье часовню в церкви святой Марии над Минервой… — Лев XI (в миру — Алессандро Оттавиано Медичи; 1535–1605) — папа римский с 1 по 27 апреля 1605 г., преемник Климента Vili, из-за скоротечности своего понтификата получивший прозвание Папа-молния (Papa Lampo).

Климент Vili (в миру — Ипполито Альдобрандини, 1536–1605) — папа римский с 30 января 1592 г. по 3 марта 1605 г.

Церковь святой Агнессы за городскими стенам (Сант’Аньезе фуори ле мура), датируемая VII в. и посвященная святой Агнессе Римской, расположена на северо-востоке Рима, на Номентанской дороге, в трех километрах к северу от Аврелиановой стены.

Портасанта (лат. Porta Santa — «Святые врата») — пятнистый мрамор серовато-розового оттенка (часто с красивым узором красноватых прожилок), которым облицованы главные порталы четырех кафедральных соборов Рима: святого Петра в Ватикане, Сан Паоло фуори ле мура (святого Павла за городскими стенами), Сан Джованни ин Латерано (святого Иоанна на Латеранском холме) и Санта Мария Маджоре; в древности и в эпоху Византийской империи такой мрамор добывали на острове Хиос у побережья Малой Азии.

Павонаццетто (ит. pavonazzetto — «павлиний», от pavone — «павлин») — белый с пурпурными прожилками мрамор, иначе называемый синнадским, или фригийским (Синнад — древний город на юге Фригии, в Малой Азии, вблизи современного турецкого города Шухут).

Часовня Альдобрандини, находящаяся внутри церкви святой Марии над Минервой (см. примеч. к с. 201) и посвященная святой Екатерине Александрийской, была построена кардиналом Маттео Орсини (? - 1340) и в 1587 г. перешла в собственность знатной семьи Альдобрандини, к которой принадлежал и Ипполито Альдобрандини, будущий папа Климент VIII; полную перестройку этой часовни провели по заказу Климента VIII архитекторы Джакомо делла Порта (1532–1602) и Карло Мадерно (1556–1629).

III

347 … кардинал Антонелли направил поверенному в делах Его Святейшества во Франции, монсиньору Мелье, длинную дипломатическую депешу… — Мелья, Пьер Франческо (1810–1883) — итальянский прелат и папский дипломат, с 1853 г. поверенный в делах Святого престола во Франции, папский нунций в Мексике (с 1864 г.), в Баварии (с 1866 г.) и во Франции (в 1874–1879 гг.); титулярный архиепископ Дамаска (с 1864 г.), куриальный кардинал с 1879 г. Здесь имеется в виду 16-страничная «Депеша Его Преосвященства кардинала Антонелли монсиньору Мелье, поверенному в делах Святого престола, в ответ на брошюру г-на де Ла Геронньера» («Dépêche de Son Eminence le cardinal Antonelli à Mgr Meglia chargé d’Affaires du Saint-Siège en réponse à la brochure de M. de la Guéronnière»), датированная 29 февраля 1860 г. и изданная в Париже в 1861 г.

… Не в город черных и белых кающихся, город Менвьеля и Пуантю, Жалабера и Брюна, город Ледяной башни и гостиницы «Пале Рояль»… не в двух льё от Нима, то есть родины Трестайона, не в двадцати пяти льё от Марселя, места побоища мамлюков, не в четырех льё от Оргона, где едва не был убит Наполеон, — не туда следует помещать государя, раздававшего награды за разграбление Перуджи и позволившего казнить Уго Басси и Чичеруаккьо. — Кающиеся — верующие, совершившие какой-либо тяжкий грех и за это приговоренные священником-исповедником к церковному наказанию (ограничению в посещении храма, посту, чтению дополнительных молитв и т. д.). В Западной Европе кающиеся объединялись в братства, именовавшиеся по цвету их особых одежд.

Менвьель, Жан Жозеф Габриель (1768–1802) — уроженец Авиньона, сын купца; с 1790 г. офицер местной национальной гвардии, с 21 августа 1791 г. один из членов муниципалитета, ответственный за резню, произошедшую в Ледяной башне 16–17 октября того же года; признанный виновным в этом преступлении, был заключен в тюрьму, но уже в марте следующего года воспользовался амнистией и вышел на свободу; в 1798 г. занимал должность мэра Авиньона; в сентябре 1802 г. покончил с собой. Пуантю (?-?) — главарь банды авиньонских ультрароялистов, зверствовавшей в Авиньоне и его окрестностях летом 1815 г., в период Белого террора.

Жалабер — житель Авиньона, старик-протестант, зверски убитый местными католиками 13 июня 1790 г.

Брюн, Гийом Мари Анн (1763–1815) — французский военачальник, маршал Империи (1804), участник войн Республики и Наполеона; крестный отец Дюма; сын адвоката, активный сторонник Дантона, один из основателей Клуба кордельеров; в действующей армии состоял с 1791 г.; в 1793 г. был произведен в бригадные генералы; отличился во время Итальянского похода Бонапарта (1796) и в 1797 г. был произведен в дивизионные генералы; в 1798 г. стал командовать армией, вторгшейся в Швейцарию; в 1799 г. был назначен главнокомандующим армией, действовавшей в Голландии, и разгромил англо-русские войска при Бергене; затем, после 18 брюмера, во главе внутренней армии усмирял Вандею; в 1801 г. стал главнокомандующим в Италии и одержал там значительные победы; в 1806 г., будучи губернатором Ганзейских городов, одержал победу над шведскими войсками (1807); оказавшись в немилости у Наполеона, осенью 1807 г. был отстранен от командования и уволен из армии; семь лет оставался не у дел; после отречения императора признал Бурбонов и был назначен губернатором Прованса, но во время Ста дней предложил Наполеону свои услуги и в апреле 1815 г. был поставлен им командующим войсками, действовавшими на Юге Франции; одержал в это время победы над австрийцами и герцогом Ангулемским; после вторичного отречения Наполеона приказал своей армии выступить в поддержку Бурбонов, сдал командование представителю правительства и выехал в Париж; 2 августа 1815 г. по дороге туда, в Авиньоне, был убит толпой фанатиков-роялистов.

Ледяная башня (la Glacière) — старинная башня папского дворца в Авиньоне. 16–17 октября 1791 г. в этой башне произошло чудовищно убийство томившихся в ней шестидесяти горожан, противников присоединения Авиньона к Французской республике; осуществила эту массовую казнь банда т. н. патриотов, которые с одобрения новых городских властей добровольно взяли на себя роль палачей.

Гостиница «Пале-Рояль» (то есть «Королевский дворец»), именовавшаяся во времена Революции «Пале-Эгалите» (то есть «Дворец Равенства») и служившая почтовой станцией, в которой останавливались путешественники, следовавшие из Марселя в Париж, находилась в центре Авиньона, на площади Улльских ворот (с 1843 г. именуется площадью Крийон), недалеко от Папского дворца; в одном из номеров этой гостиницы 2 августа 1815 г., в период Белого террора, был убит маршал Брюн (см. книгу Дюма «Юг Франции», глава «Маршал Брюн»).

Ним — древний город на юге Франции, административный центр департамента Гар.

Трестайон — прозвище Жака Дюпона (? -?), грузчика из Нима, предводителя шайки бандитов-ультрароялистов, которые летом 1815 гг. наводнили Ним и его окрестности, сжигали дома, грабили деревни, десятками убивали протестантов и всех, кого подозревали в бонапартизме.

Мамлюки — здесь: гвардейцы из личной охраны Наполеона Бонапарта, набранной им во время Египетского похода и привезенной во Францию. 24–26 июня 1815 г., после получения известия о поражении Наполеона в битве при Ватерлоо, марсельская чернь начала убивать живших в Марселе мамлюков и членов их семей: всего было уничтожено около ста человек.

Оргон — селение на юго-востоке Франции, в департаменте Буш-дю-Рон, в 25 км к юго-востоку от Авиньона. 25 апреля 1814 г., когда после первого отречения Наполеона I его под конвоем, которым командовали комиссары союзных держав, везли к острову Эльба, месту его первого изгнания, бывший император едва не был растерзан в Оргоне толпой разъяренных местных жителей.

О кровопролитии, учиненном в Перудже папской гвардией, см. примеч. к с. 286.

Уго Басси — см. примеч. к с. 7.

Чичеруаккьо — см. примеч. к с. 286.

348 … Быть может, мне ответят, что Россия не позволит установиться там первенству папы, то есть первенству римско-католической церкви над греческой. В ответ мы скажем, что этот вопрос уже был разрешен в Севастополе. — Намек на захват Севастополя 11 сентября (30 августа) 1855 г. союзными войсками в ходе Крымской войны, одной из формальных причин которой стал многолетний дипломатический конфликт между Российской империей и Францией по вопросу контроля над базиликой Рождества Христова в Вифлееме.

… пребывая на каторге в Чивита Веккье, служил предметом любопытства со стороны иностранцев. — Чивита Веккья — см. примеч. к с. 137.

… Он появился на свет в деревне Соннино, слывущей пристанищем бандитов. — Соннино — городок в Центральной Италии, в области Лацио, в 85 км к юго-востоку от Рима, издавна считавшийся очагом бандитизма, вследствие чего 17 июля 1819 г. был издан папский указ, предписывавший снести его и депортировать все его население (указ этот, однако, исполнен не был).

… старший, Филиппо, — управляющий банком, компаньон Миреса в делах, связанных со строительством римских железных дорог… — Антонелли, Филиппо, граф (? - 1873) — старший брат кардинала Антонелли, с 1852 г. директор Римского банка (Banca dello stato Pontificio), канцлер казначейства, римский патриций; вице-президент Генерального общества римских железных дорог (Società Generale delle Strade Ferrate Romane), основанного 16 августа 1856 г. по инициативе Жюля Миреса.

Мирес, Жюль Исаак (1809–1871) — французский финансовый, железнодорожный и газетный магнат; сын португальского еврея-часовщика из Бордо, биржевой маклер, необычайно быстро разбогатевший после Февральской революции 1848 года; один из известнейших дельцов времен Второй империи, учредитель ряда крупных финансовых и промышленных учреждений, много сделавший для развития Марселя и строительства его нового порта; владелец ряда центральных газет; в 1861 г. по обвинению в мошенничестве был привлечен к уголовной ответственности и приговорен к пятилетнему тюремному заключению; вскоре он добился реабилитации, однако карьера его была погублена.

349 … второй, Грегорио, живет в Террачине, занимаясь там торговлей лесом и углем… — Антонелли, Грегорио (? — 1882) — крупный землевладелец и зерноторговец, на протяжении многих лет мэр Террачины, имя которого по сей день носит одна из улиц города и детский приют, основанный в 1887 г. его сыном графом Агостино Антонелли (1844–1916).

… четвертый входит в число главных городских чиновников Рима… — Имеется в виду граф Луиджи Антонелли (ок. 1809 — после 1882) — один из восьми высших магистратов Рима, т. н. «хранителей» (ит. conservatore), римский патриций.

… пятый, живущий в Париже, ведет переписку с братом и беззаветно предан ему. — Имеется в виду граф Анджело Антонелли (? — после 1895), выполнявший дипломатические поручения своего брата-кардинала, римский патриций.

… Три года тому назад, в тот момент, когда он спускался по лестнице в Ватикане, какой-то простолюдин метнул в него железную кухонную вилку. — На жизнь кардинала Антонелли покушался 12 июня 1855 г. тридцатипятилетний шляпник Антонио Де Феличе, которого гильотинировали спустя месяц, 11 июля. Нападение произошло на парадной лестнице Ватикана, именуемой Королевской (Scala Regia).

350 … Общеизвестна забавная история о том, как папа просил банкира Торлониа о ссуде в четыре миллиона римских скуди. — Торлониа — см. примеч. к с. 267.

… выказывая ту же настойчивость, какую Дон Жуан мог бы проявить в разговоре с г-ном Диманшем… — Господин Диманш — персонаж комедии Мольера «Дон Жуан, или Каменный гость» («Dom Juan ou le Festin de Pierre»; 1665), купец, явившийся взыскать долг с Дон Жуана, который в ответ заговаривает ему зубы и самым обходительным образом выпроваживает его из своих покоев (IV, 3).

351… после того как последняя пустая ниша Императорского зала в Ахене оказалась заполнена, римских императоров больше не было. — На самом деле имеется в виду не Ахен (город в Германии, в земле Северный Рейн — Вестфалия), где коронация императоров Священной Римской империи (точнее, германских королей) происходила с 911 по 1556 г., а Франкфурт-на-Майне (город в Германии, в земле Гессен, на реке Майн), где они короновались с 1564 по 1792 г.; в городской ратуше Франкфурта находится Императорский зал (нем. Kaisersaal), в котором устраивались коронационные пиры и о котором Дюма рассказывает в главе «Франкфурт» своей книги «Прогулки по берегам Рейна» (1841).

352 … Тигеллины и Сеяны подходят Неронам и Тибериям, а не Маркам Аврелиям и Траянам. — Тигеллин — Гай Софоний (или Офоний) Тигеллин (ок. 10–69), временщик эпохи Нерона (см. примеч. к с. 37), оказывавший на него самое пагубное влияние; в 62–68 гг. префект претория, изменивший своему повелителю в критический для него момент, но вскоре после этого, уже при императоре Отоне (32–69, правил в 69 г.), приговоренный к смерти и покончивший с собой.

Сеян — Луций Элий Сеян (ок. 20 до н. э. — 31 н. э.), могущественный временщик эпохи Тиберия (см. примеч. к с. 286), префект претория с 14 по 31 г., консул 31 г.; после добровольного отъезда Тиберия на Капрею фактический правитель Рима; обвиненный в заговоре против императора, был арестован и казнен.

Марк Аврелий — Марк Аврелий Антонин (Марк Анний Вер; 121–180), римский император со 161 г., зять императора Антонина Пия (86 — 161; правил со 138 г.), женатый на его дочери Фаустине Младшей (ок. 130–176), усыновленный императором и ставший его преемником; до 169 г. правил совместно с Луцием Аврелием Вером (130–169), другим приемным сыном Антонина Пия; вел ожесточенные оборонительные войны, сопровождавшиеся большими людскими потерями и разрушением экономики государства; известен как философ-аскет и автор трактата «Наедине с собой» (греч. «ТА cig taxrrdv»).

Траян — Марк Ульпий Нерва Траян (53 — 117), римский император с 98 г., правление которого способствовало внутренней стабильности Рима и расширению его мирового господства; успешный военачальник, усыновленный императором Нервой (ок. 30–98; правил с 96 г.) и ставший его преемником; второй из «пяти хороших императоров».

… У Генриха IV был Сюлли, у Людовика XIV — Кольбер. — Сюлли, Максимилиан де Бетюн, барон де Рони, герцог де (1559–1641) — французский государственный деятель, ближайший соратник короля Генриха IV (см. примеч. к с. 219), главноуправляющий финансами (1597–1610), главный начальник артиллерии (1599–1610), губернатор провинции Пуату (с 1603 г.), маршал Франции (1634); автор многотомных мемуаров.

Кольбер, Жан Батист (1619–1683) — французский государственный деятель, с 1665 г. генеральный контролер финансов и фактический глава правительства Людовика XIV (см. примеч. к с. 334); проводил в жизнь собственную экономическую политику, заключавшуюся в протекционизме торговле Франции, поощрении ее промышленности, увеличении государственных доходов и достижении активного торгового баланса; сыграл большую роль в создании французского флота.

… Пий IX сформировал целую армию и отдал ее под командование генерала Ламорисьера. — Ламорисьер — см. примеч. к с. 201.

… Пий IX назначил военным министром г-на де Мероде, которому по плечу все. — Мероде, Фредерик Франсуа Гислен, граф де (1820–1874) — бельгийский аристократ, офицер, отказавшийся в 1847 г. от военной карьеры и спустя два года рукоположенный в священники; с 1850 г. папский камергер; организатор корпуса волонтеров-католиков (папских зуавов); военный министр Папского государства с 18 апреля 1860 г. по октябрь 1865 г., титулярный архиепископ Мелитены с 1866 г.

353 … это не помешало ему две недели назад благословить пушки, при сланные г-ном Состеном де Ларошфуко и предназначенные для того, чтобы стрелять по собственным подданным… — Состен де Ларошфуко — здесь: Состен II Мария Шарль Габриель де Ларошфуко (1825–1908), первый герцог ди Бизачча (1851), четвертый герцог де Дудовиль (с 1887 г.), французский политический деятель эпохи Третьей республики, легитимист, депутат Национального собрания в 1871–1898 гг.; в апреле 1860 г. прибыл вместе со своим старшим братом в Рим и привез в подарок папе Пию IX, для защиты его светской власти, две батареи нарезных пушек и гаубицы, а также крупную денежную сумму.

… сын Николая I, то есть само воплощение самодержавия и деспотизма, провозглашает освобождение русского народа… — Имеется в виду Александр II (1818–1881) — российский император с 1855 г., старший сын императора Николая I и его жены с 1817 г. Александры Федоровны (Шарлотта Прусская; 1798–1860); один из самых выдающихся представителей династии Романовых, оставивший в истории российского государства заметный след прежде всего проведенными им масштабными реформами: крестьянской, административной, судебной, военной; погиб 1 (13) марта 1881 г. в результате террористического акта, организованного партией «Народная воля».

Говоря об освобождении русского народа, Дюма имеет в виду освобождение крепостных крестьян, которое было официально провозглашено в историческом манифесте 19 февраля (3 марта) 1861 г.

Николай I (1796–1855) — российский император с 1825 г., третий сын Павла I; после смерти Александра I, не имевшего наследника, и отказа великого князя Константина Павловича от престола был провозглашен 2 (14) декабря 1825 г. императором под именем Николай I; к этому дню офицеры-заговорщики (позднее их стали называть декабристами) приурочили мятеж с целью захвата власти; после жестокого подавления мятежа и широкомасштабных репрессий Николай I усилил военно-бюрократический аппарат, централизовал административную систему, учредил политическую полицию (III отделение) и установил жесткую цензуру; вместе с тем он провел кодификацию российских законов (1833) и стабилизацию рубля (1839), основал новые технические, военные, общеобразовательные школы; значительно расширил территорию России в результате войн с Персией (1826–1828) и Турцией (1828–1829), но его попытка сделать Черное море внутренним российским морем встретила сопротивление со стороны великих держав во главе с Великобританией; император предполагал вмешаться во внутренние дела Франции и Бельгии после произошедших там революций (1830), но этому помешало Польское восстание 1830–1831 гг., жестоко им подавленное; он принял участие в разгроме Венгерской революции 1848–1849 гг.; попытка России, вытесненной с рынков Ближнего Востока Францией и Англией, восстановить и укрепить свое положение в этом районе привела в конечном счете к Крымской войне (1853–1856), в разгар которой Николай I умер (по некоторым сведениям, покончил с собой, не перенеся позора поражений).

… Наполеон I отдавал честь русским раненым на поле битвы при Эйлау… — Эйлау (Прёйсиш-Эйлау; ныне Багратионовск в Калининградской области РФ) — город в Восточной Пруссии, близ которого 26–27 января (7–8 февраля) 1807 г. Наполеон одержал в кровопролитном сражении победу над русско-прусской армией под командованием генерала Леонтия Леонтьевича Беннингсена (Левин Август Готлиб Теофил; 1745–1826), заставив ее отступить с поля боя.

354 … один за другим, словно бараны Панурга, прыгают в одну и ту же пропасть… — Панург — персонаж сатирического романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» французского писателя Франсуа Рабле (1494–1553), хитроумный плут и мошенник. В четвертой книге романа (главы 6–8) рассказывается о том, как Панург, плывя на одном корабле с неким купцом, который вез с собой большую партию овец, повздорил с ним, и желая навредить обидчику, купил у него барана-вожака и бросил его в море, после чего овцы послушно бросились вслед за вожаком в воду и все до единой утонули (заодно утонул и купец, пытавшийся остановить их).

355 … Австрия, девиз которой — AEIOU: Austriae Est Imperando Orbi Universo… — AEIOU — аббревиатура, которую император Священной Римской империи Фридрих III Габсбург (1415–1493; император с 1452 г.), эрцгерцог Австрии с 1457 г., включил в свой герб и помещал на принадлежавших ему ценных вещах и на сооружениях, построенных под его покровительством; заметим, что наряду с приведенной Дюма интерпретацией этой аббревиатуры существуют десятки других ее истолкований.

… разве Австрия не утратила герцогство Барское, Эльзас, Нидерланды, Силезию, Испанию, Неаполь, Восточную и Западную Индии… — Бар (Барруа) — небольшая историческая область на востоке Франции, в Лотарингии, с главным городом Бар-ле-Дюк, занимающая земли по обе стороны реки Мёза; в средние века графство, а с 1354 г. герцогство, которое являлось вассалом Священной Римской империи, а затем (частично) Франции и которое в 1431 г., вследствие брачного союза (1420) Рене Анжуйского (1409–1480), герцога Барского с 1430 г., с Изабеллой Лотарингской (1410–1453), герцогиней Лотарингии с 1431 г., стало частью владений герцогов Лотарингских, а в 1766 г. вместе с Лотарингией отошло к французской короне.

Эльзас — см. примеч. к с. 283.

Силезия — историческая славянская область в Центральной Европе, в верхнем и среднем течении Одера (Одры); с X в. входила в состав Польского государства; в раннем средневековье подвергалась сильному натиску немецких феодалов и германизации; в 1526 г. вошла в состав Священной Римской империи; в 1742 г., в ходе войны за Австрийское наследство, почти вся была захвачена Пруссией; после Второй мировой войны бблыпая часть Силезии отошла к Польше, меньшая — к Чехии, а совсем малая ее часть — к Германии.

Испания вместе со всеми своими огромными колониями находилась под управлением Габсбургской династии с 1516 по 1700 г., но фактически отделилась от австрийских владений Габсбургов в 1556 г., когда император Карл V сложил с себя корону.

Неаполь перешел под власть Австрии по итогам Войны за Испанское наследство (1701–1714), но уже в 1734 г. был отвоеван Бурбонами.

… Разве Испания не утратила Мексику, Колумбию, Буэнос-Айрес… — Испания утратила Мексику, равно как и почти все вице-королевство Новая Испания, в состав которой та входила, в результате своего поражения в Войне за независимость Мексики (1810–1821). Колумбия — здесь, скорее всего, имеется в виду т. н. Великая Колумбия, федеративное государство в Южной и Центральной Америке, которое образовалось в 1819 г. на землях бывших испанских колониальных владений, включало территории нынешней Колумбии, Венесуэлы, Эквадора и Панамы и распалось в 1831 г. Буэнос-Айрес — один из крупнейших городов Южной Америки, расположенный на западном берегу эстуария Рио-де-ла-Плата, столица Аргентины; основанный испанцами в 1536 г., с 1776 г. являлся столицей испанского вице-королевства Рио-де-ла-Плата, прекратившего существование в 1810 г., затем, вплоть до 1831 г., был столицей Объединенных провинций Рио-де-ла-Плата, затем, с 1831 г., — столицей Аргентинской конфедерации, но в 1852 г. отложился от нее, объявил о создании независимого государства Буэнос-Айрес и лишь в 1861 г., в результате своей победы в начавшейся гражданской войне, окончательно вернулся в состав Конфедерации, которая позднее стала называться Аргентиной.

… разве не утратила она три четверти Канады, почти всю Индию, Иль-де-Франс и Антильские острова? — Почти все свои обширные колониальные владения в Северной Америке, т. н. Новую Францию, которая включала Канаду и Луизиану, Франция утратила в 1763 г., в результате поражения в Семилетней войне (1756–1763); такая же участь постигла одновременно и значительную часть французских колониальных владений в Индии: в руках французов остались тогда лишь пять городов — Пондишери (соврем. Пондичерри), Карикал (соврем. Карайкал), Маэ, Янаон (соврем. Янам) и Чандернагор (соврем. Чанданнагар).

Иль-де-Франс («Французский остров») — название в 1715–1810 гг. острова Маврикий, расположенного в юго-западной части Индийского океана и входящего в группу Маскаренских островов, которые лежат на морском пути из Восточной Африки в Австралию; в 1507 г. этот остров площадью 1 865 км^2 был открыт португальскими мореплавателями, давшими ему имя Серне (или Сирне); в 1598 г. он был занят голландцами, назвавшими его Маврикий по имени нидерландского принца Морица (Маврициуса) Оранского (1567–1625); в 1712 г. голландцы покинули остров, и в 1715 г. он перешел в руки Французской Ост-Индской компании; в середине столетия Компания обанкротилась и в 1765 г. продала остров со всеми строениями королю Людовику XV; в 1810 г. он был завоеван англичанами; в марте 1968 г. стал независимым государством.

Антильские острова — огромный архипелаг в Карибском море Атлантического океана, громадной дугой длиной 3 500 км протянувшийся от Кубы до Венесуэлы; состоит из Больших Антильских (Куба, Ямайка, Гаити и Пуэрто-Рико) и Малых Антильских островов (Антигуа, Барбадос, Гваделупа, Мартиника и нескольких десятков других) общей площадью около 230 000 км^2. Многие из этих островов прежде входили в состав Французской Вест-Индии, но ныне Франции принадлежат лишь Гваделупа и Мартиника, а также Сен-Мартен, Мари-Галант, Сен-Бартелеми, Ле-Сент и Ла-Дезирад.

… Разве Голландия не утратила Бельгию, хотя девиз голландского короля был: «Я сберегу»? — «Я сберегу» (фр. Je maintiendrai) — девиз Вильгельма I Оранского (1533–1584), лидера Нидерландской революции, с 1815 г. входящий в личный герб короля Нидерландов. В 1565 г., прибегнув к стихотворной форме, Вильгельм I Оранский пояснил свой девиз так:

Je maintiendrai la vertu et noblesse,

Je maintiendrai de mon nom la haultesse,

Je maintiendrai l’honneur, la foy, la loy

de Dieu, du Roy, de mes amys et moy.

(Я сберегу добродетель и благородство,

Я сберегу величие своего имени,

Я сберегу честь, веру, законы Бога,

короля, моих друзей и мои.)

… разве Карл I и Людовик XVI не утратили свои головы… — Карл I (1600–1649) — король Англии и Шотландии с 1625 г.; сын Якова I (1566–1625; король Англии с 1603 г.) и его жены с 1589 г. Анны Датской (1574–1619); в период Английской революции XVII в. проиграл войну с войсками парламента и 30 января 1649 г. был казнен.

Людовик XVI — см. примеч. к с. 193.

… Неужели кардинал Антонелли полагает, что Карл X не давал клятвы оставить монархическую Францию в наследство герцогу Бордоскому, а Луи Филипп — конституционную Францию в наследство графу Парижскому? — Герцог Бордоский — Анри Шарль Фердинанд Мари Дьёдонне д’Артуа (1820–1883), герцог Бордоский, более известный под именем граф де Шамбор, внук короля Карла X (см. примеч. к с. 193), сын Шарля Фердинанда д’Артуа (1778–1820), герцога Беррийского, убитого 13 февраля 1820 г. шорником Луи Лувелем (1783–1820), и Марии Каролины Бурбон-Сицилийской (1798–1870); родился 29 сентября 1820 г., через семь с половиной месяцев после гибели своего отца; 2 августа 1830 г., после Июльской революции, Карл X отрекся в его пользу от престола, заставив присоединиться к этому отречению и своего старшего сына Луи Антуана д’Артуа (1775–1844), герцога Ангулемского, и назначив герцога Луи Филиппа Орлеанского регентом при десятилетнем короле, однако уже 9 августа Луи Филипп сам принял корону; являлся последним представителем старшей линии Бурбонов и считался французскими легитимистами королем Генрихом V.

Граф Парижский — Луи Филипп Альберт Орлеанский (1838–1894), граф Парижский, внук короля Луи Филиппа (см. примеч. к с. 290), старший сын герцога Фердинанда Филиппа Орлеанского (1810–1842) и его супруги с 1837 г. Елены Мекленбург-Шверин-ской (1814–1858); в 1842–1848 гг. наследник престола, в 1848–1894 гг. претендент на французский трон; в 1848–1871 гг. находился в эмиграции; участник Гражданской войны в США (1861–1865), автор семитомного труда «История Гражданской войны в Америке» (1874–1896).

356 … Романья, Умбрия, Марке, Патримоний Святого Петра, Рим, устав от безумного и жестокого ига духовенства, желают перейти под конституционное правление Виктора Эммануила… — Патримоний Святого Петра — территориальные владения Римской курии (земли в округе Рима, Пентаполь и Равеннский экзархат), права на которые папа Стефан II получил в 756 г., что стало началом формирования Папского государства.

357… это Ирод и Понтий Пилат пользовались подобным излишеством… — Ирод — здесь, скорее всего, имеется в виду Ирод Антипа (20 до н. э. — ок. 39), сын Ирода I Великого (ок. 73 — 4 до н. э.), царя Иудеи с 37 г., тетрарх Галилеи с 4 г. до н. э., который в дни ареста Иисуса Христа находился в Иерусалиме и на допрос к которому привели арестованного галилеянина (Лука, 23: 7 — 11).

Понтий Пилат (ок. 10 до н. э. — ок. 39 н. э.) — наместник (прокуратор) римской провинции Иудея в 26–36 гг., на суд к которому, согласно Евангелию, привели Иисуса Христа и который, уступая требованиям народной толпы, вынес ему смертный приговор (Лука, 23: 1–6 и 12–25).

… Именно в передней у Каиафы апостол Петр отрекся от Иисуса. — Каиафа — прозвище Иосифа, первосвященника Иудеи в 18–36 гг., который предложил казнить Иисуса и во дворце которого собрался синедрион для суда над Иисусом.

Согласно евангелиям (Матфей, 26: 69–75; Марк, 14: 66–72; Лука, 22: 55–62; Иоанн, 18: 15–18 и 25–27), когда Иисуса после его ареста повели к Каиафе, апостол Петр издали последовал за учителем, но остался во дворе дома первосвященника, сев рядом со слугами, и его трижды опознавали там как одного из учеников Иисуса, но он, в полном соответствии с предсказанием Иисуса во время Тайной Вечери, страшась, что его тоже арестуют, трижды отрекался от учителя и клялся, «что не знает сего человека».

358 … он был предложен министром финансов Феррари и новым директором ссудной кассы Монте ди Пьета, адвокатом Массани… — Феррари, Джузеппе (1811–1870) — папский финансист, генеральный казначей, министр финансов, друг кардинала Антонелли.

Массани, Филиппо (? - 1866) — адвокат консистории, директор Монте ди Пьета в 1859–1866 гг.

… текст которого был воспроизведен в номере «Омнибуса» от 22 мая 1859 года… — «Омнибус» («L’Omnibus») — вероятно, имеется в виду литературно-политический еженедельник, который издавался в Неаполе с 1833 по 1882 г. и название которого означало «понемногу обо всем и для всех».

361 … Его Святейшество получил официальные поздравления от… Академии археологии и Академии Святого Луки… — Академия археологии, основанная в Риме в 1810 г. папой Пием VII и восстановленная им в 1816 г., занимается изысканиями в области классической археологии и с 1829 г. именуется Папской Римской академией археологии (ит. Pontificia Accademia Romana di Archeologia).

Академия Святого Луки (ит. Accademia di San Luca, или Accademia romana di belle arti detta di San Luca) — ассоциация художников, созданная в Риме в 1577 г. с дозволения папы Григория XIII (в миру — Уго Бонкомпаньи; 1502–1585; папа с 1572 г.) и продолжившая традиции римской ремесленной гильдии; ставила одной из своих целей академическую подготовку живописцев, рисовальщиков и граверов и была названа в честь святого Луки, считающегося покровителем живописцев; с 1818 г. именовалась Папской, с 1872 г. — Королевской, а с 1948 г. именуется Национальной.

… все европейские газеты, в особенности «Armonia», орган папского правительства, расхваливали щедрость Пия IX… — «Armonia» — вероятно, имеется в виду проватиканская газета «Armonìa della religióne colla civiltà» («Согласие между религией и цивилизацией»), выходившая в Турине с июля 1848 г. и заглохшая к концу 1869 г.; являясь органом воинствующего клерикализма, боролась против любых проявлений либерализма.

… Стоял вопрос о том, чтобы разместить его прямо в Ватикане, построить нечто вроде хрустального дворца в огромном дворе Бельведера… — Двор Бельведера (ит. Cortile del Belvedere) — часть архитектурного комплекса Ватикана, спроектированная в 1506 г. архитектором Донато Браманте (1444–1514) как обширное замкнутое пространство между Апостольским дворцом и расположенной к северу от него, на возвышенности, папской виллой Бельведер; по первоначальному плану представлял собой единую череду террас на разных уровнях, соединенных центральной лестницей и окаймленных длинными флигелями, но впоследствии был разделен на три отдельных двора, которые теперь используются в основном для размещения музеев Ватикана.

… для того, чтобы принять ее, выбрали огромный дворец святого Иоанна Латеранского… — Вероятно, имеется в виду Латеранский дворец (см. примеч. к с. 278), примыкающий к базилике Сан Джованни ин Латерано (святого Иоанна на Латеранском холме).

362 … предложение о покупке сделали господа Джисмонди и Буэ, представители некой компании… — Пьетро Джисмонди (? —?), римский художник и торговец произведениями искусства, и Эдмон Буэ (Bouet; у Дюма опечатка: Bonet;? -?), французский инженер, участвовали в оценке коллекции маркиза Кампаны и в переговорах о ее покупке французским правительством.

… он посоветовал русскому посреднику поторопиться, но заниматься упаковкой проданных ему предметов в ночное время и за закрытыми дверями. — Имеется в виду Степан Александрович Гедеонов (1816–1878) — русский историк и искусствовед, в 1861–1863 гг. заведующий археологической комиссии в Риме, по поручению царского правительства осуществивший в феврале 1861 г. покупку части коллекции маркиза Кампаны; первый директор Императорского Эрмитажа (с 1863 г.), директор Императорских театров (1867–1875), действительный статский советник (с 1859 г.), гофмейстер (с 1866 г.).

363 … Хочется сказать, подобно Вергилию: «Horresco reference». — Этими словами (лат. «Трепещу, рассказывая») Эней, заглавный персонаж «Энеиды» Вергилия (см. примеч. к с. 341), начинает свой рассказ о страшной гибели троянского жреца Лаокоонта и его детей (II, 200–227).

364 … он командовал батальоном в тот день, когда папа, переодетый в платье слуги г-жи Шпаур, скрытно покинул Квиринал и бежал из Рима. — Госпожа Шпаур — Тереза Мария Доминика Жиро (1794–1873), в первом браке жена ирландского археолога и художника Эдварда Додвелла (1767–1833), во втором браке (с 1833 г.) жена баварского дипломата графа Карла фон Шпаура (1794–1854), с 1833 г. посла при Святом престоле, принявшая самое деятельное участие в побеге папы Пия IX из охваченного революцией Рима 24 ноября 1848 г.; автор воспоминаний об этом побеге, изданных во Флоренции в 1851 г.

… смотри признания, проскользнувшие в «La Civiltà Cattolica»… — «La Civiltà Cattolica» (ит. «Католическая цивилизация») — старейший католический журнал, издаваемый в Риме орденом иезуитов с апреля 1850 г. и выходящий дважды в месяц; основан священником Карло Мариа Курчи (1809–1891) с целью защиты «католической цивилизации» от врагов Церкви, коими считались либералы и масоны.

365 … Перикл был обвинен афинским народом в том, что он растратил на украшение Афин деньги из государственной казны. — Перикл (ок. 495–429 до н. э.) — афинский государственный деятель, знаменитый полководец и оратор, один из основателей афинской демократии; с 443 г. до н. э. пятнадцать лет подряд занимал должность стратега и фактически являлся единоличным правителем Афин, которые в годы его правления достигли высшей степени экономического и культурного развития, став интеллектуальной, политической и художественной столицей западного мира.

… В ответ Перикл открыл для всеобщего обозрения Пропилеи и Парфенон. — Пропилеи — здесь: сооруженный в 437–432 гг. до н. э. парадный вход на Афинский акрополь (т. е. верхнюю укрепленную часть города).

Парфенон — мраморный храм богини-воительницы, покровительницы мудрости Афины Парфенос (Афины-девы), построенный на Афинском акрополе архитекторами Иктином и Калликратом под руководством Фидия в 448–438 гг. до н. э.

366 … Подобные министра зовутся Оливаресами при Филиппе IV, Годоями при Фердинанде VII, Полиньяками при Карле X, Гизо при Луи Филиппе, Антонелли при Пие IX. — Оливарес — Гаспар де Гусман, граф и герцог де Оливарес (1587–1645), испанский государственный деятель; сын испанского посла при папском дворе, ставший опекуном и одним из приближенных наследного принца, будущего короля Филиппа IV; после его восхождения на престол (1621) стал первым министром и оставался правителем государства до 1643 г.; наделенный энергией и честолюбием, он поставил себе целью преобразовать систему государственного управления, проводя политику централизации, стремясь укрепить абсолютную монархическую власть; однако его амбициозные проекты и неудачи, преследовавшие испанскую армию в ходе Тридцатилетней войны (1618–1648), привели к разорению казны и падению политического влияния Испании в Европе, а ставшие следствием этих изменений восстания в Каталонии (1640) и Португалии (1641), добившейся независимости, положили предел его политической карьере: в 1643 г. он ушел в отставку.

Филипп IV (1605–1665) — король Испании с 1621 г., сын и преемник Филиппа III (1578–1621; король с 1598 г.); младший брат французской королевы Анны Австрийской.

Годой — Мануэль Годой-и-Альварес де Фариа (1767–1851), испанский государственный деятель, герцог де Алькудия (1792), князь Мира (1795), гранд первого класса (1795); с 1788 г. любовник королевы Марии Луизы Пармской (1751–1819), который был моложе ее на шестнадцать лет и в двадцатипятилетием возрасте, в ноябре 1792 г., в царствование короля Карла IV (1748–1819; правил с 1788 г.), стал государственным министром и управлял Испанией вплоть до 1808 г. (за вычетом периода 1798–1801 гг.); за это время нажил огромное состояние и получил множество титулов и званий; вслед за отречением Карла IV (1808) и вступлением в Мадрид французской армии был арестован, а затем выслан в Байонну; после своего скорого освобождения жил вместе с королевской семьей во Франции, затем в Италии, а в 1832 г. обосновался в Париже, где и умер в глубокой старости, долгие годы получая небольшую пенсию от Луи Филиппа.

Фердинанд VII (1784–1833) — сын Карла IV и Марии Луизы Пармской; будучи наследником престола (принцем Астурийским) и имея репутацию вождя народной партии, конфликтовал с отцом и после его отречения 19 марта 1808 г., ставшего следствием мятежа в Аранхуэсе, был провозглашен королем, однако уже 6 мая того же года был принужден Наполеоном в свой черед отречься от престола и следующие пять лет провел во Франции, в замке Балансе, на положении узника; после того как французы были вытеснены из Испании, вновь получил испанский престол в соответствии с т. н. договором Балансе, подписанным 11 декабря 1813 г. между ним и Наполеоном, 14 мая 1814 г. вернулся в Мадрид и правил до самой смерти, проводя жестко антилиберальную и контрреволюционную политику.

Полиньяк — Жюль Огюст Арман Мари, граф де Полиньяк (1780–1847), французский государственный деятель и дипломат, ультрароялист; сын Иоланды де Полиньяк (1749–1793), подруги королевы Марии Антуанетты — его крестной матери, еще в детстве увезенный родителями в эмиграцию и давший клятву до конца жизни бороться против принципов и последствий Революции; в 1804 г. принимал участие в заговоре против Наполеона, был приговорен к двум годам тюрьмы, но оставался под арестом почти до конца Империи; в 1820 г. получил от римского папы княжеский титул; посол в Лондоне в 1823–1829 гг.; с 8 августа 1829 г. по 29 июля 1830 г. министр иностранных дел и глава правительства; главный инициатор печально знаменитых ордонансов Карла X от 25 июля 1830 г., фактически восстанавливавших абсолютную монархию и вызвавших Июльскую революцию; после падения монархии Бурбонов был арестован и приговорен к пожизненному заключению, однако в 1836 г. вследствие амнистии вышел на свободу и больше политической роли не играл.

Франсуа Гизо (см. примеч. к с. 179), возглавлявший французское правительство с 18 сентября 1847 г. по 24 февраля 1848 г., на последнем этапе царствования Луи Филиппа, упорно противился либерализации избирательного права, что вызывало политическое недовольство в стране, в конечном счете спровоцировавшее Февральскую революцию и крах Июльской монархии.

Издательские данные

Примечания

1

Мне сообщили, что некоторые газеты во Франции и за границей не только отрицают подлинность этих «Мемуаров», но и утверждают, что они являются всего-навсего переводом биографии Гарибальди, опубликованной несколько лет тому назад в Америке. Вместо всякого ответа на эти любезные высказывания я предъявлю моим читателям два следующих документа.

2

Перенесенный на борт «Ломбардо», он кинулся в море в третий раз, и его снова вытащили из воды; и тогда ему заметили, что если он категорически настроен умереть, ничто не мешает ему погибнуть в первом же бою; он осознал логичность этого замечания и с того времени вел себя спокойно. (Примеч. автора.)

3

«Эрнани», IV, 4.

4

Кого Юпитер хочет погубить, того сначала лишает разума (лат.).

5

«4 января 1860 года.

Рекомендую своим друзьям моего прославленного друга Александра Дюма.

Гарибальди». (Ит.)

6

Так называют всех молодых людей в сельской местности; в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет любой крестьянин — пиччотто. (Примеч. автора.)

7

Идет Гарибальди! Гарибальди идет! (Ит.)

8

См. стр. 29. (Примеч. автора.)

9

«Желаем присоединения к конституционному королевству короля Виктора Эммануила II». (Ит.)

10

Партизаны (um.)

11

«Генуя, 26 ноября 1859 года.

Я чрезвычайно признателен Вашему Величеству за высокую честь, какую Вы оказали мне, назначив меня генерал-лейтенантом; однако должен заметить Вашему Величеству, что, наделенный этим званием, я теряю свободу действий, без которой не могу быть полезным в Центральной Италии и других местах.

Посему, Ваше Величество, соблаговолите взвесить справедливость моих доводов и приостановить, по крайней мере на ближайшее время, указанное назначение.

С сердечным уважением преданнейший Вашему Величеству

Гарибальди». (Ит.)

12

Главный дом (Ит.).

13

Батраки (Ит.).

14

«В нашем городском совете только что была принята резолюция в пользу известнейшего романиста Александра Дюма. Человек, сочинения которого, безусловно, составляют гордость Франции и который находится теперь на Сицилии, собирая материалы, касающиеся нашей войны против Бурбонов, равно как и всего великого итальянского дела, был единодушно принят в члены нашей ассамблеи». (Ит.).

15

«Главное командование национальной армии. №….. Содержание:

Палермо, 25 июня 1860 года.

Сим дозволяется свободно перемещаться по всей Сицилии прославленному человеку и моему близкому другу Александру Дюма. Равно как буду крайне благодарен за любое проявленное к нему внимание.

Гарибальди». (Ит.)

16

Будь здоров и люби меня (лат.).

17

Я не понимаю (Ит.).

18

Носильщик (ит.).

19

Если время позволит (ит.).

20

При получении известия о гибели Поля де Флотта парижский Итальянский комитет решил объявить подписку для сбора средств на установку в Солано памятника командиру французских добровольцев и поместил в газетах следующее обращение:

«Генералу Гарибальди, диктатору Обеих Сицилий.

Генерал!

Принесение в жертву благородных жизней является, к несчастью, роковой неизбежностью в борьбе за свободу. Нам это известно, но нам известно и то, что кровь мучеников порождает героев.

Эта мысль облегчает горе, угнетающее нас с той поры, когда к нам пришло печальное известие о смерти нашего друга Поля де Флотта.

Погребальные почести, какие Вы воздали ему, генерал, служат доказательством того, что Ваша великая душа познала его душу; но, несомненно, скромность, которая была присуща нашему горячо оплакиваемому соотечественнику, не позволила Вам узнать как следует его жизнь — столь благородную, столь чистую, столь наполненную. Позвольте вкратце рассказать Вам о ней.

Эхо неаполитанских гор поведало нам о его героической смерти; пусть же эхо, доносящееся из Франции, поведает Вам о том, как он жил.

Поль Рене Гастон де Флотт, по материнской линии потомок адмирала Буленвилье, родился в 1817 году в Ландерно, учился в Ла-Флеше и Вандоме и, заняв второе место на приемных испытаниях, поступил в морское училище. Ему было тогда пятнадцать лет. Одно из первых своих плаваний он в чине мичмана проделал на борту фрегата “Венера”, под командованием Дюпти-Туара отправленного в Тихий океан. На обратном пути он повстречался с экспедицией капитана Дюмон д’Юрвиля, совершавшего кругосветное плавание, добился разрешения поменяться местами с одним из своих друзей и проделал на борту корвета “Ретивый” долгий путь на родину. Таким образом, вернувшись во Францию в 1840 году, он к своим двадцати трем годам успел дважды обогнуть земной шар.

Исполненный рвения, одаренный блестящими и разнообразными способностями и, по мнению своих товарищей и своих командиров, предназначенный стать одним из самых выдающихся морских офицеров, он был отправлен в Париж, чтобы наблюдать за воплощением в жизнь изобретенного им механизма. Однако эта миссия коренным образом изменила карьеру молодого капитан-лейтенанта. Поль де Флотт находился в Париже, когда разразилась революция 1848 года, в которой он принял деятельное участие.

С того времени и ведет отсчет его политическая жизнь.

Но еще задолго до этого он перестал исповедовать воззрения, унаследованные им от семьи. Природа его пытливого ума, равно как и присущее ему благородство чувств сделали из него нового человека: он целиком и полностью принадлежал к демократическому лагерю. Но, хотя противники Поля де Флотта зачастую обвиняли его в желании дойти до крайности во внедрении его социальных идей, он, во всех отношениях, был далек от того, чтобы заслуживать эти безосновательные упреки.

Его деятельность в клубах не носила того характера, какой ей приписывали извне. 15 мая он предпринял самые энергичные усилия для того, чтобы предотвратить роспуск Учредительного собрания, а когда разразилось Июньское восстание, спровоцированное предложением Фаллу, испытал потрясение. Упорно пытаясь добраться до исполнительного комитета, он целую ночь обходил баррикады, сокрушаясь о роковой размолвке, обагрявшей кровью город, и тратя силы на бесплодные, к несчастью, попытки остановить эту братоубийственную схватку.

Выданный и арестованный, он вскоре без всякого суда оказался сосланным на остров Бель-Иль-ан-Мер. Провалившаяся попытка побега стала основанием для приговора к месяцу тюремного заключения, но именно этому приговору он был обязан свободой, ибо, когда срок наказания истек, никто не решился удерживать его долее по тому же самому обвинению. Спустя неделю после выхода из тюрьмы парижские избиратели отправили его протестовать с трибуны Национального собрания против бессудной ссылки на каторжные работы.

20 марта 1850 года ему предстояло пояснить Собранию, во имя чего он стал одним из народных избранников, и изложить свои политические взгляды. Предстоящая речь вызывала крайнюю тревогу у его друзей, а его противники ожидали услышать выступление бесплодного мечтателя. Однако своей речью новый депутат доказал, что, не переставая воздевать глаза к идеалу, бывшему его мечтой, он не упускал из виду действительность, бывшую его опорой.

Пока длились его депутатские полномочия, Поль де Флотт написал и опубликовал книгу “О суверенитете народа” — сочинение, безусловно, несовершенное, но исполненное новых и глубоких мыслей и содержащее весьма яркие страницы.

События 2 декабря сделали его изгнанником. После короткого пребывания в Бельгии он тайно вернулся в Париж, но снова покинул его в августе 1852 года, чтобы поступить на службу в железнодорожную компанию. Под вымышленным именем он трудился в ней восемь лет, занимаясь строительством туннелей и виадуков и отдаваясь научным изысканиям.

Но вот, генерал, пробудилась Сицилия. При первом же известии о Вашем отважном предприятии Поль де Флотт осознал, что пробил час пожертвовать собой. Он тотчас же покинул Францию, сделал остановку в Генуе, занимаясь там формированием небольшого отряда французских добровольцев, а затем добрался до Сицилии. Он увидел Вас, генерал; он оценил Ваш гений: это доказывают нам его письма; он всецело присоединился к делу, которое Вы столь блистательно олицетворяете… Но, увы, пораженный в голову пулей, он упал, едва успев ступить на неаполитанскую землю.

Так жил и так умер наш славный друг. Это был редкостный во всех отношениях человек; ум его был обширен и всеобъемлющ, а душу его наполняли самые благородные чувства. Недоступный влиянию пошлых интересов, безгранично преданный делу правды и справедливости, он с равной страстью любил науку, искусство, поэзию и свободу.

Всесторонне осознавая свою миссию поборника прогресса, он, дабы принести свободу угнетенному народу, пожертвовал прекрасным будущим, к которому был призван и о котором, возможно, знали лишь его близкие друзья. Но, если и есть что-то, способное смягчить страшную горесть тех, кто знал его и любил, так это славный конец, увенчавший его жизнь. Он погиб, утверждая французскую демократию, и собственной кровью написал на неаполитанском берегу имя своей страны. Пусть же его могила на этой земле, ставшей свободной, будет служить отныне вечным напоминанием о союзе между Италией и Францией и его залогом!

Париж, 5 сентября 1860 года.

Подписано: Карно, Авен, Этьенн Араго, Ш. Бесле, Корбон, Делестр, Таксиль Делор, Ад. Геру, Гинар, Эд. Юэ, Фр. Юэ, Ф. Жоббе-Дюваль, Анри Мартен, Морнан, Т. Мутар, Леон Пле, Ришар».

Большое число друзей и бывших сослуживцев Поля де Флотта немедленно откликнулись на этот призыв, как вдруг, спустя три дня, по распоряжению властей подписка была запрещена. (Примеч. автора.).

21

Какая-то французская газета, не помню какая именно — возможно, марсельская, — сообщила, что адмирал отказался принять меня. Эта газета, как бы она ни называлась, лжет. (Примеч. автора.)

22

«Ваше Величество посоветовали мне даровать конституцию народу, который ее не просил; я уступил Вашему желанию.

Вы заставили меня без борьбы (!) сдать Сицилию, пообещав, что тем самым мое царствование будет обеспечено. Невзирая на это, европейские державы явно упорствуют в желании оставить меня без поддержки. Тем не менее должен предупредить Ваше Величество, что настроен не оставлять своего трона без борьбы; я воззову к правосудию Европы, дабы она знала о моем намерении оборонять Неаполь, пока он будет в осаде». (Ит.)

23

См. стр. 30 и 112. (Примеч. автора.)

24

Гражданское и торговое право (лат.).

25

Кто идет? (Нем.)

26

Попутно отметим здесь, что эти революционеры не только не убили г-на де Соклиера, но и, даже арестовав его и уличив в причастности к заговору против государства, освободили его после недельного тюремного заключения. Спрашивается, Фердинанд II и Франциск II поступили бы так же со своими врагами? (Примеч. автора.)

27

Достопочтеннейшему падре Антонио дель Кармело, для синьора де Соклиера, монастырь Сан Паскуале а Кьяйя, Неаполь (ит.).

28

Заметим, что это был шпик, присвоивший себе благородное имя маркиза ди Ло Прести. (Примеч. автора.)

29

«Кастелламмаре, 3 сентября 1860 года, три часа после полуночи.

Главное командование морского округа.

Командиру шхуны “Эмма” предписывается немедленно отплыть от берега и оставаться в открытом море; утром капитан один прибудет на берег получать судовые бумаги, после чего как можно скорее покинет рейд». (Ит.)

30

Поспешим сказать, что деньги эти никто ему так и не возместил, хотя, возвратившись в Неаполь, он застал своего друга дона Либорио Романо по-прежнему в составе кабинета министров. (Примеч. автора.)

31

Я располагаю черновиком этого прощального слова, которое, если говорить об установлении его подлинной даты, следовало бы пометить 2 сентября. Черновик написан на бумаге с министерским штампом. (Примеч. автора.)

32

«Королевское воззвание.

Из всех обязанностей, возлагаемых на королей, самыми важными и самыми священными являются те, что приходятся на времена невзгод, и я намерен исполнять их со смирением, свободным от малодушия, и с безмятежным и уверенным расположением духа, как и подобает потомку стольких монархов.

В связи с этим я вновь обращаюсь к народу моего королевства, из которого удаляюсь с великой болью, оттого что не смог пожертвовать своей жизнью ради его благополучия и славы.

Несправедливая и противная человеческому разуму война вторглась в пределы моего государства, хотя я пребывал в мире со всеми европейскими державами.

Изменений государственного строя и моей приверженности великим национальным устоям оказалось недостаточно для того, чтобы избежать ее, и необходимость защищать целостность государства повлекла за собой события, постоянно вызывавшие у меня сожаление.

Посему я официально протестую против этого вторжения и взываю к справедливости, свойственной всем цивилизованным народам.

Дипломатический корпус, состоящий при моей особе, всегда знал, какими чувствами проникнута моя душа в отношении достославной столицы королевства.

Спасти от разрушений и военных действий ее жителей и их собственность, сберечь здания, памятники, государственные учреждения, собрания произведений искусства и все то, что составляет наследие ее культуры и ее величия, являясь достоянием будущих поколений, — это задача, стоящая выше сиюминутных страстей.

Настал час произнести эти слова.

Война приближается к стенам города, и, испытывая невыразимую душевную боль, я покидаю его с частью моей армии и отправляюсь туда, куда призывает меня необходимость защищать мои права.

Другая часть этой доблестной армии останется здесь, дабы обеспечивать неприкосновенность столицы, которую я поручаю как священный палладиум кабинету министров, мэру и командующему национальной гвардией.

Я прошу их подтвердить присущие им порядочность и сознание гражданского долга, избавив нашу драгоценную родину от ужасов братоубийственных смут и бедствий надвигающейся войны, для чего предоставляю им все необходимые и самые обширные полномочия по части управления.

Я потомок династии, правившей в здешних континентальных владениях 126 лет, и все мои привязанности находятся здесь.

Будучи неаполитанцем, я с чувством глубокого сожаления вынужден говорить эти прощальные слова моим возлюбленным подданным.

Какой бы ни оказалась моя судьба, благополучной или горестной, я сохраню о них крепкие и проникнутые любовью воспоминания.

Я поручаю им оберегать согласие и мир при исполнении гражданского долга, и пусть их чрезмерное рвение в отношении моей участи не сделается источником смут.

У меня нет иных желаний, кроме как, когда Божественному правосудию будет угодно вернуть меня на трон моих предков, увидеть мой народ сильным, счастливым и пребывающим в согласии.

Неаполь, 5 сентября 1860 года.

Франческо» (Ит.)

33

«Италия и Виктор Эммануил.

Воззвание к неаполитанскому народу.

Как только мэр и командующий национальной гвардией Неаполя, которых мы ожидаем, прибудут, я отправлюсь к вам. В эту торжественную минуту я призываю вас сохранять порядок и спокойствие, как это подобает достоинству народа, исполненного решимости вступить во владение своими собственными правами.

Салерно, 7 сентября, половина седьмого утра.

Диктатор Обеих Сицилий,

Дж. Гарибальди». (Ит.)

34

«Непобедимейшему генералу Гарибальди, диктатору Обеих Сицилий, Либорио Романо, министр внутренних дел и полиции.

С величайшим нетерпением Неаполь ожидает Вашего прибытия, дабы приветствовать освободителя Италии и передать в его руки государственную власть и свою собственную судьбу.

Пребывая в этом ожидании, я буду твердо стоять на страже общественного порядка и спокойствия.

Ваше слово, уже донесенное мною до народа, является величайшим залогом успеха подобного обязательства.

Жду Ваших дальнейших распоряжений и заверяю Вас в своем безграничном уважении.

Либорио Романо.

Неаполь, 7 сентября 1860 года». (Ит.)

35

См. послание монсеньора Дюпанлу, во всей его целостности, предваряющее данное сочинение. (Примеч. автора.)

36

Мы обратили внимание, монсеньор, что именно он-то нами и забыт. Так что обратитесь к истории; что же касается меня, то, как говорится, моя осада уже закончена! (Примеч. автора.)

37

Скажи: каких сокровищ от Петра

Ждал наш господь, прельщен ли был казною,

Когда ключи во власть ему вверял?

Он молвил лишь одно: «Иди за мною».

Петру и прочим платы не вручал

Матвей, когда то место опустело,

Которое отпавший потерял.

Торчи же здесь; ты пострадал за дело;

И крепче деньги грешные храни,

С которыми на Карла шел так смело.

И если бы я сердцем искони,

И даже здесь, не чтил ключей верховных,

Тебе врученных в радостные дни,

Я бы в речах излился громословных;

Вы алчностью растлили христиан,

Топча благих и вознося греховных.

Вас, пастырей, провидел Иоанн

В той, что воссела на водах со славой

И деет блуд с царями многих стран;

В той, что на свет родилась семиглавой,

Десятирогой и хранила нас,

Пока ее супруг был жизни правой.

Сребро и злато — ныне бог для вас;

И даже те, кто молится кумиру,

Чтят одного, вы чтите сто зараз.

— «Божественная комедия», «Ад», XIX, 90 — 114, перевод М.Лозинского.

38

О Константин, каким злосчастьем миру

Не к истине приход твой был чреват,

А этот дар твой пастырю и клиру!

— «Божественная комедия», «Ад», песнь XII, 115–117. Перевод М. Лозинского.

39

Гора цветов, что прежде источали аромат,

Явилась взору, тлетворный издавая смрад;

То Константина дар (коль дар сей правдой счесть),

Что доброму Сильвестру случилось вдруг обресть.

— «Неистовый Роланд», песнь XXXIV, 80.

40

Один свидетель — не свидетель (лат.).

41

Жесткий тюремный режим (um.).

42

«Тот, кто, как вор, воссел на мой престол,

На мой престол, на мой престол, который

Пуст перед Сыном Божиим, возвел

На кладбище моем сплошные горы

Кровавой грязи; сверженный с высот,

Любуясь этим, утешает взоры».

«Невеста божья не затем взросла

Моею кровью, кровью Лина, Клета,

Чтоб золото стяжалось без числа…»

— «Божественная комедия», «Рай», XXVII. 22–27 и 40–42. Перевод М. Лозинского.

43

Гнездо предательств, ты в ночную тишь

По всей земле злодейство расстилаешь;

Ты раб вина, ты чреву угождаешь,

Ты похоти последний грош даришь.

Ты в пляс пускаешь дев и стариков

За Вельзевулом, в оргии вечерней,

Среди зеркал и факелов чертога.

А древле твой обычай был суров:

Нагим шел в стражу и босым — средь терний.

Что ж, будет день: твой смрад дойдет до Бога!.

— Сонет CXXXVI, 5-14. Перевод А. Эфроса.

44

Город и мир (лат.).

45

Общее чувствилище (лат.).

46

Что на свет родилась семиглавой. — «Божественная комедия», «Ад», XIX, 109.

47

Мы выделяем слова «человек без обиняков», поскольку это почти единственная языковая ошибка в письме монсеньора Дюпанлу; однако упрек этот адресован не епископу, а публицисту и академику. (Примеч. автора.)

48

«Я, Матильда, графиня Божьей милостью, для облегчения моей души и души моих родных дала и пожертвовала церкви Святого Петра через посредство господина папы Григория VII все мои имения НА ПРАВАХ СОБСТВЕННОСТИ, как те, какими я владела тогда, так и те, какие я могла приобрести впоследствии и т. д.» (лат.).

49

Вот имена расстрелянных 14 апреля 1860 года без всякого суда и, добавим, без всякой вины: Себастьяно Камарроне из Палермо, Коно Канджери из Палермо, Никола ди Лоренцо из Палермо, Эль Монтан, двенадцатилетний подросток Микеле Фанара из Бокка ди Фалько, Джованни Вальдоза из Абителло, Пьетро Вольпи, Карло Валькаренги, Доменико Тукаль, Франческо Ризо, Джованни Ризо-отец, Энрико Рекьедеи, Клементе Мартинелли и Алессио Маирони.

Всего четырнадцать человек, монсеньор! (Примеч. автора.)

50

Общественная земля (лат.).

51

Ad Majorem Dei Gloriam. — К вящей славе Господней (лат.).

52

Австрии суждено править всем миром (лат.).

53

Право на выкуп (лат.).

54

«Согласие» (ит.).

55

Трепещу, рассказывая. — «Энеида», II, 204.

56

«Католическая цивилизация» (ит.).

Content

Александр Дюма
Собрание сочинений
Том 97
Гарибальдийцы
Папа перед лицом Евангелий, истории и человеческого разума

ГАРИБАЛЬДИЙЦЫ

I «ЛОМБАРДО» И «ПЬЕМОНТЕ»

II В МОРЕ

III ГАРИБАЛЬДИ

IV ПЕРВЫЙ МУЧЕНИК

V БИТВА ПРИ КАЛАТАФИМИ

VI БЛАГОСЛОВЕНИЕ ОТЛУЧЕННОГО ОТ ЦЕРКВИ

VII СЧАСТЛИВЫЙ ПАЛЕРМО

VIII ЧТО МЫ УВИДЕЛИ СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ

IX В ДОРОГЕ

X САНТО МЕЛИ

XI СРАЖЕНИЕ ПРИ МИЛАЦЦО

XII ГАРИБАЛЬДИ НА БОРТУ «ЭММЫ»

XIII ВЗЯТИЕ МЕССИНЫ

XIV НЕАПОЛИТАНЦЫ

XV КОРОЛЬ В ПРЕДДВЕРИИ БЕГСТВА

XVI СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

XVII САЛЕРНО

XVIII ВЫСАДКА

XIX ЛИВОРНО РОМАНО

XX ЗАГОВОР НА ВИДУ У ВСЕХ

XXI ИЗГНАНИЕ «ЭММЫ»

XXII ОТЪЕЗД КОРОЛЯ ФРАНЦИСКА II

XXIII ГАРИБАЛЬДИ В НЕАПОЛЕ

ЭПИЛОГ

ПАПА ПЕРЕД ЛИЦОМ ЕВАНГЕЛИЙ, ИСТОРИИ И ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РАЗУМА

I ПИСЬМО Г-НУ ВИКОНТУ ДЕ ЛА ГЕРОННЬЕРУ ОТ МОНСЕНЬОРА ЕПИСКОПА ОРЛЕАНСКОГО

1

2

3

4

5

II ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВУ МОНСЕНЬОРУ ДЮПАНЛУ, ЕПИСКОПУ ОРЛЕАНСКОМУ

III ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВО МОНСИНЬОР КАРДИНАЛ АНТОНЕЛЛИ

КОММЕНТАРИИ

ГАРИБАЛЬДИЙЦЫ

ПАПА ПЕРЕД ЛИЦОМ ЕВАНГЕЛИЙ, ИСТОРИИ И ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РАЗУМА

Издательские данные

Примечания