Йозеф Бирбихлер

Mittelreich

The translation of this work was supported by a grant from the Goethe-Institut.

Книга была выпущена при содействии литературного агентства Gorky Street Moscow

Перевела с немецкого С. Субботенко

В оформлении обложки использована фотография Fabian Irsara ⁄ Unsplash.com

© Suhrkamp Verlag Berlin 2011

© Субботенко С. С., перевод на русский язык, 2024

© ИД «Городец», издание на русском языке, 2024

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

– Ну же, давай, не жадничай, – ворчит старик и левой рукой отмахивается от порхающей рядом птицы. – Не всё ж тебе! Маленьким тоже нужно.

На правой ладони старика покачивается довольный воробей, склевывая хлебные крошки с левой. Второй, на коленях старика, расправляет крылышки, подпрыгивает и резко взмывает в небо. Еще один сидит на плече и не интересуется происходящим – может быть, уже наелся. Несколько птиц прыгают на корявом краю проволочной корзины с проросшей картошкой и вокруг миски с уже очищенными от ростков клубнями, стучат клювами, порхают с места на место. Временами с крыши планируют другие и тут же пугливо возвращаются. В удушливой жаре воздух между домом и пристройками неподвижен.

– Калека, чтоб тебя, – ругается старик. Воробей спикировал с водосточного желоба ему на ладонь и снова взлетел, унося в клюве крошку. В голосе старика звучит уважение. Из-за стоящих в стороне мусорных баков выпрыгивает тень, как снаряд, приземляясь на колени старика. Воробьи разлетаются, словно сухие листья в порыве осеннего ветра. Тенью оказывается кот Манди. Старик устало вздыхает, одной рукой гладит голову кота, а другой почесывает ему холку.

– Ну вот! Улетели, – говорит он, а кот притворяется, что все понимает. Кажется, что животное и человек разговаривают… Затем только что наполненный шорохом крыльев проход между улицей и задним двором на время погружается в тишину.

Кот, мурлыча и жмурясь, разваливается на коленях Виктора. Когти передних лап ритмично впиваются в засаленные вельветовые штаны. Стараясь не тревожить кота, Виктор обрывает картофельные отростки. Лоб под козырьком старой вермахтской фуражки блестит от пота. На кровле дремлют распуганные воробьи. Вниз по дорожке спускается, пританцовывая в комарином рое, молодая курочка. Горячий влажный воздух будто чавкает. Больше ни звука. Жаркий июньский день поглощает прохладное утро.

Виктор приподнимает голову и слегка поворачивает ее вправо – прислушивается. Из-под крыши сарая доносятся царапанье, шорохи, скрежет и шуршанье, а в промежутках сдавленное хихиканье и приглушенный детский шепот. Потом все стихает. В большом доме с шумом спускают воду в туалете. Шипя, наполняется бачок. И снова тихо.

Жара. Тишина. Пот.

И вдруг будто из ниоткуда появившийся истребитель разбивает тишину, небо, воздух и полдень, слух, душу, терпение и любовь, надежду, будущее, все… и исчезает. Раскаты машинного грома в небе не затихают несколько минут.

Кот соскакивает с колен Виктора в проволочную корзину и прячется под скамейкой в сарае, тараща оттуда глаза. Воробьи, спасшиеся бегством в кусты бузины, беспомощно порхают и суетятся в листве. Оглушенная сойка врезается в бетонную крышку выгребного колодца и лежит мертвая в лужице крови.

Конец июня 1984-го. Холодная война нагрелась и грозит превратиться в горячую. Борцы за мир во всем мире вооружаются и перевооружаются. Промышленность и политика переживают тучные годы.

Под крышей каретного сарая у мальчишек от ужаса замирает дыхание. Смертоносный шум в небе постепенно стихает. Вздох облегчения:

– Уф! Истребитель! С ума сойти! – познание жизни в детском укрытии продолжается своим чередом, словно ничего не случилось. Совсем ничего.

Внизу по улице катит на велосипедах молодежь, на багажниках – купальные принадлежности.

– Никуда от этих сисек не денешься, – бормочет Виктор, – и от влечения. – Он морщится. – Надо было удовлетворять сексуальное желание, а не о пенсии думать. Денег мне хватает. Но по части секса в обществе нет согласия. Об этом не думаешь, пока нет проблем. И никто не объясняет.

Так размышляет Виктор.

Он тихонько отворяет прикрытую дверь сарая. Зайдя, прислушивается. Сверху доносятся пыхтение и сопение, время от времени стоны. В остальном все спокойно. Среди рухляди – повозок, деревянных бочек, деревянных осей с деревянными колесами и изогнутых полозьев деревянных саней – под старой соломорезкой он отыскивает двухметровую деревянную лестницу.

– Раньше надо было подготовиться, сейчас уже поздно, – бормочет он, устанавливая лестницу в углу сарая, где две плохо закрепленные доски на потолке слегка перекосились, образовав щель, куда можно легко просунуть голову.

– Хорошо еще, не тянет на детей, а то позорился бы на каждом шагу.

Перекладина за перекладиной он неторопливо взбирается по лестнице.

В деревенской часовне раздается звон колоколов.

– Проклятые монашки, – вырывается у Виктора, и сквозь дыру между досками над головой он успевает заметить трех мальчишек. Они натягивают штаны и, пригнувшись под коньком крыши, пускаются наутек. С громким стуком доски прогибаются и выпрямляются.

«Как большой барабан в день памяти павших воинов», – думает Виктор, и все стихает.

Почему снова так тихо?

Колокола молчат, мальчишек больше не слышно. Виктор стоит, пригнувшись, под деревянным потолком на лестнице. Так тихо!

Ему восемьдесят два, и он еще хорошо видит и слышит. Читает уже двадцать лет в очках, причем в одних и тех же, но больше никаких недугов нет. Только почему так тихо? Хотя бы уж летчик, что ли, вернулся. Внезапно он пугается высоты. «Давай, мышонок, держись, веди себя хорошо», – вертится в голове, и ему становится слегка стыдно. Нащупывая перекладины, он спускается и выходит из сарая.

В доме, по которому он идет, а точнее шаркает, нет и намека на тишину. Суета, громкие разговоры, хлопоты, как всегда и всюду, когда вот-вот приедут гости и делаются последние приготовления. Виктор пересекает кухню, идет по коридору и через шумно бурлящий трактир. Там тоже ни тишины, ни спокойствия, ничего необычного и в то же время нормального, что почему-то так напугало его. Он выходит на веранду со стороны озера и видит, что пароход уже причалил. Судорожно вцепившись в перила, Виктор смотрит на бросивший якорь не далее чем в пятидесяти шагах от берега пароход, огромный, угрожающе близкий, на колеблющейся поверхности. Полная противоположность гостинице с трактиром, у дверей которой Виктор стоит, и уже второй раз у него срывается с языка:

– Проклятые монашки!

Слова исходят из глубины души, не произвольно и не машинально, не потому что чувства нахлынули. Возглас имеет под собой твердую почву, прошел сквозь грунтовые воды, он из старых времен – «Проклятые монашки!», – внутри бурлит.

Это не просто ругательство. Виктор отрекается от всего: от заповедей пунктуальности, от навязанного чувства единения с соседями, от запретов деревенского общества, от оков благопристойности, вежливости и предупредительности. Конец условностям.

Семи выходит из дома и встает рядом.

– Прозевал, как пароход пришел?

– Нет! Чего сразу прозевал, ничего я не прозевал. Монахини не звонили.

Он волнуется и говорит на силезском – языке родины.

– Звонили, – возражает Семи, – я слышал.

– Звонить-то звонили. Потому ты и слышал. Но не когда надо. Не в двенадцать, это точно. Полдень-то в двенадцать, а не в полпервого.

Семи даже не смотрит на него.

– Придется тебе прочитать им «Левит», – бросает он и возвращается в дом.

Хотя перед домом и на улице царит суета, Виктор слышит тишину. С ревом подъезжают автомобили; водители ищут, где припарковаться; кричат и трезвонят велосипедисты, освобождая себе дорогу; с визгом бегут к воде дети; шумно приветствуют друг друга знакомые; пароход тяжелым трубным гудком извещает о скором отправлении. Все это не вовлекает Виктора, который несет вахту на причале. Он все слышит будто издалека и неестественным образом, как сквозь вату. Его пучит, кожа чешется, тело не слушается. Он не может сбросить кожу, поэтому уходит.

Он идет ни на кого не глядя, ни с кем не здороваясь, идет мимо людей, оставляя их позади.

Семи смотрит ему вслед. Он знает Виктора всю жизнь. Виктор сидел с ним за одним столом, ел ту же еду, читал ту же молитву. Он ходил в тот же туалет, скучал в той же церкви, праздновал Рождество под той же елкой. Виктор не был ни дядей, ни тетей, не был двоюродным братом или сестрой, ни родственником, ни свояком. Но он часть большой семьи, жившей в усадьбе на озере. Единственное, в чем ему отказано, это в доступе к финансовым документам и, когда придет пора, месте в фамильном склепе. Семи хорошо знает его, поэтому замечает, что Виктор сегодня не такой, как обычно.

Виктор доходит до коридора в задней части дома и смотрит в четырехугольное зеркало над раковиной у своей комнаты. Фольга истерлась по краям, только в середине осталось круглое окошко, в котором отражается половина лица. Отражение пугает Виктора еще больше: лоб покраснел, зачесанные назад седые волосы растрепались, глаза чужие. Он смотрит в чужие глаза. Чужие глаза смотрят на него. Он надевает очки, и впечатление усиливается: глаза пугают его. Он больше ничего не слышит. Он видит только чужой страх в своих глазах.

– Как это? – спрашивает себя Семи, который дошел за Виктором до конца коридора и незаметно наблюдает за ним. – Как получилось, что такой крокодил везде следит, не оставляя следов? Пришло время вспомнить!

☨

В последней четверти позапрошлого столетия военная мощь страны пошла на убыль и отступила на задний план, чтобы представилась возможность передохнуть и собраться с силами для воплощения новых замыслов, еще более масштабных и разрушительных. Страна снова сосредоточилась на самой себе и внутренних противоречиях. Мануфактуры превратились в фабрики, одним дав работу, а другим – еще больше богатства и власти. Понадобились специалисты для управления богатством и властью по заказу их обладателей. Так и возник новый средний класс, чьи непоколебимая преданность и стойкое нежелание смешиваться с рабочими, в которых все больше и больше нуждались промышленные центры, хорошо вознаграждались. Это были приспешники и канатоходцы нового, особого, типа, состоявшие на службе богатства, которое в своем развитии стремилось к безграничности и прокладывало путь в безграничные миры. Особенно преуспели чиновники и специалисты с высшим образованием, у них возникли потребности, которые ранее были привилегией исключительно аристократов и их окружения. Появилось и быстро разлетелось новое слово – досуг. Вилла на выходные, летний отпуск, купание, катание на лодке, путешествия на пароходе – эти слова зазвучали повсюду, и для жильцов квартир, занимавших целые этажи в домах на улицах больших городов, стали обозначать постепенно удовлетворявшиеся потребности. Средний класс на службе развивающегося капитала, который все больше упивался техническими новациями, созданными неуклонно растущим производством, стал источником обогащения и для деревушек на озере. Средний класс открыл и покорил невозделанные земли, прежде казавшиеся бельмом на глазу, к югу от Мюнхена и до Альп. Эта местность начала процветать. Благодаря возможностям для отдыха и загородных прогулок земля давала не только хлеб и молоко, а озеро – не только рыбу. В стоящих на отдалении друг от друга домах крестьянских и рыбацких деревушек на берегу стали появляться деньги, и, чтобы получить их, достаточно было желания услужить. Маленькие, расположенные на холмах и плохо пригодные для сельского хозяйства участки за огромные деньги продавались состоятельным горожанам, и вскоре над густыми лиственными лесами к северу от Мюльбаха уже высились башенки с эркерами и отвесные фронтоны новеньких вилл, открыв крестьянам и рыбакам новые возможности для сбыта продукции. Благодаря деньгам удалось подремонтировать старые, порой даже ветхие, дома и сараи, и в пустые амбары втиснули несколько комнат для постояльцев: наверху, под самой крышей, с окнами на запад и видом на озеро и горы. Прямо перед домом появился новый причал, и без того внушительная и роскошная усадьба на озере стала выше на целый этаж. Так на берегу вырос маленький желтый замок в стиле крестьянского ренессанса; он светился и был виден издалека, приглашал заглянуть и полюбоваться собой. Это был кулинарный вызов, экономическая провокация, прежние порядки превратились в дым. На рубеже веков в деревушку проникло богатство и хорошенько закрепилось на берегу озера – и в сознании жителей.

Постояльцы открыли окно в большой мир. Жители тесных домишек так сроднились с ними, что уже не могли без них обойтись. Если получалось, постояльцам освобождали место, а если нет, хозяева сидели рядом. Большой мир просачивался туда, где прежде были туман и земля. Новые порядки приносили новые доходы. Коренные обитатели охотно служили и приспосабливались к чужому – обычаям гостей и господ. Те благодарили, делясь знаниями и взглядами. Вскоре появились завсегдатаи. Жители заважничали. Почувствовали превосходство. Жизнь налаживалась. Однако усиливался внутренний разлад.

И только погода осталась прежней.

Юг постепенно примирялся с севером. Ругательство «пруссак» исчезло из обихода и звучало разве что осенью и зимой в анекдотах, когда рядом не было посторонних. Мюнхен, о котором прежде знали лишь то, что он на севере, стал промежуточной станцией для путешественников, прибывающих издалека, чтобы отдохнуть на озере и в горах. Преодолевая расстояния, которые раньше считались непреодолимыми, они приезжали и устраивались на лето. Шум, который поднялся было в деревне – крики бедноты о свободе и независимости, – постепенно стихал. Богатство пока приносила только работа.

Но, несмотря на все это, в земле, где текли молоко и мед, едва ощутимо росло недовольство. Оно поразило жителей, словно душевная болезнь. Короткие дни пролетали безрадостнее, чем когда-либо. Долгие вечера становились все длиннее. Люди по-прежнему собирались вместе, но радость вечера после трудового дня, дружеские встречи и разговоры уже не грели, как раньше. Жителей одолевала мрачная скука, они пресытились друг другом и самими собой. Им смутно чего-то не хватало. Они ждали, но не знали чего. Всюду пустота и скука. Скука, скука. Ждали хоть чего-то. Лета. Людей. С тех пор как познакомились с людьми, ждали их. Ожидание началось с ожидания людей. Прежнего общества было уже недостаточно. Без чужих людей, которые придавали смысл лету, жители стали чужими сами себе зимой. Недовольство росло. Право слово, хоть бы что-то произошло!

☨

После полудня 15 августа 1914 года с Альгойских Альп надвинулся грозовой фронт, который к вечеру рассеялся, так и не разразившись дождем. Озеро оставалось спокойным, словно зеркало. Лодки легко скользили по воде, почти не встречая сопротивления. Над озером разносились песнопения во славу Пресвятой Богородицы, а в промежутках – «Аве Мария». Когда репертуар исчерпывался, начинали сначала.

Чуть впереди на самой большой, почтовой, лодке, мощно взмахивая веслами, бороздил спокойную воду силач Диневитцер. Он привык грести. Не реже трех раз в неделю он в любую погоду водил лодку между Зеедорфом и Клостерридом на противоположной стороне озера и перевозил почту с вокзала Клостеррида в деревни, расположенные к югу от восточного берега. Но вовсе не письма и посылки так нагружали лодку, что временами та грозила зачерпнуть бортом воду, а бочонки с пивом по 30 и 50 литров для усадьбы и других трактиров, наряду с прочими громоздкими товарами для владельцев вилл. Эти товары прибывали поездом, и Диневитцер перевозил их, так сказать, попутно, с Зеедорфом не было железнодорожного сообщения. Когда он собирался тронуться в путь порожняком вниз по течению и забрать груз на другом берегу, случалось, что какой-нибудь крестьянин из Кирхгруба, сбывший быка весом 20 центнеров на скотобойню в Мюнхене, потому что там за него давали на несколько пфеннигов больше, чем мясник в Зеетале, останавливал его и, суля кусок мяса и литр пива, уговаривал взять скотину с собой. Мол, не так уж и далеко до Клостеррида, а сам крестьянин не может поехать: нужно убрать сено, пока погода держится. Иначе он сам отвез бы старину Макса в Зеештадт и поставил бы в вагон для скота. Это же исключительный случай, маленькое одолжение, по знакомству.

– Ладно, – отвечал обычно Диневитцер, – по знакомству можно. Потом молча хватал нервно пританцовывающего быка за кольцо в носу и вел на берег. Там привязывал к столбу на причале и подгонял лодку. Из лодочной хижины, принадлежавшей хозяину усадьбы на озере, выносил чан дробленого ячменя – там имелся запас на такие случаи – и ставил в лодку. Бык жадно набрасывался на корм и уже не обращал внимания на происходящее. Диневитцер связывал передние и задние ноги животного, но не слишком туго, чтобы бык ничего не почувствовал. Узлом подвязывал конец тягового троса к веревке, опутывавшей задние ноги, а длинный остаток троса протягивал через веревку на передних – и внезапно плечом наваливался на тяжелое бычье тело. Бык опрокидывался в лодку на спину, а глуповатое лицо стоявшего рядом с надменным видом крестьянина перекашивал ужас. До того, как у опешившего животного включались защитные рефлексы, почтальон притягивал и прочно закреплял трос, так что передние ноги оказывались привязанными к задним. Все происходило так быстро, что у крестьянина отваливалась челюсть и открывался рот. Бык бился и дергался все полчаса переправы, но встать не мог. Веревки почтальона отнимали у него последнюю свободу: свободу движения.

Ахой, Диневитцер! С тобой я бы познакомился. С остальными, пожалуй, не стоит.

И вот он вел лодку навстречу закату и все громче звучавшему колокольному звону на церкви Девы Марии вниз по течению в Клостеррид на шествие со свечами – Диневитцер переправлял четырех членов муниципалитета Кирхгруба и бургомистра Мюллера, которые не имели собственной лодки, поскольку в Кирхгрубе не было нужды в ней, слишком далеко они жили от озера, – как вдруг бургомистр, сидевший на носу, наклонился со спины к гребущему Диневитцеру и прошептал ему на ухо, чтобы попутчики, воодушевленные пением, плеском воды, закатом и звоном колоколов и глухие к прочим звукам, не услышали («Колокольня будто рядом, кажется, что можно дотянуться даже с закрытыми глазами!» – воскликнул стоявший во второй лодке пастор, прервав громкую молитву, и закрыл глаза)… так вот, бургомистр прошептал Диневитцеру:

– Началась мобилизация! Уже две недели как. Ты тут всех в округе знаешь. Завтра придешь в контору и перечислишь мне имена юношей моложе двадцати пяти. Понял?

– Понял, – машинально ответил Диневитцер, продолжая грести. Мысли упорядочились и заполнили голову. Лицо просияло. Мобилизация! Наконец-то!

По всей стране у людей головы распухли от мыслей, а лица засияли блуждающим светом самообмана. Это казалось освобождением, облегчением. Наконец что-то происходит!

Младшему сыну хозяина едва исполнилось восемь, когда старший по приказу кайзера и под ликующие крики соотечественников отправился на фронт. Еще свежо зеленела отава на лугах, и косить собирались не раньше, чем через месяц. Коровы целыми днями паслись на холмах под присмотром мальчика, а два старших работника вполне справлялись в конюшне. Отсутствие наследника пока не слишком ощущалось в усадьбе, и даже без младшего работника, тоже мобилизованного, кое-как справлялись. Вряд ли это займет много времени – вправить мозги наглым французам, обтесать неотесанных русских и наказать подлых сербов, на совести которых убийство кронпринца. Это ненадолго. За шесть недель можно управиться. У сестер каникулы в интернате, как раз шесть недель. Они помогут, если будет не хватать мужских рук. Военное предприятие было продумано генералами кайзера. На бумаге все гладко, но подчинится ли жизнь этим расчетам? Радостно и пылко лилась из деклараций и газет песня Отчизны.

– Увидимся через шесть недель, – кричали парни от восемнадцати до двадцати пяти, уходя толпой от колодца в Кирхгрубе в ближайший город, к поезду, который отвезет их в учебные центры, неизвестно куда. У этих учеников войны в сердцах не было страха, лишь радостное предчувствие, своего рода паралич мозга, который начался, когда им сообщили, что увезут их из дома в незнакомые места наконец-то, и все благодаря смелости и дальновидности кайзера.

– Вернемся к середине октября, а то и раньше!

– Ага, будет уже поздно, – кричали провожающие, – мы успеем урожай убрать. Бездельники! Неплохо устроились!

«Это я бездельник! – думал младший сын хозяина. Он сидел на краю крутого откоса, не упуская из поля зрения пасущихся коров, но глядя на озеро. В этот день было видно, как оно простирается до самых Альгойских Альп, неизведанных далей. – Может, брат уже на той стороне гор. А я здесь бездельничаю».

Как жадно смотрел он вслед старшему брату, который шел в строю рекрутов и громче всех пел о прекрасном Вестервальде! Эвкалиптовый леденец. Он помнил вкус и ощущал его во рту. Какая тоска охватила его, когда они с матерью провожали брата в Кирхгруб, какая ненависть на мгновение завладела его душой, потому что мать крепко держала его за руку, а он понимал, что вынужден остаться дома! Она все сильнее сжимала руку, как никогда раньше, не отпускала до самого дома. Будто он маленький! Несправедливо, что старшим все можно и не надо спрашивать разрешения! Раз война продлится всего шесть недель, он мог бы прекрасно провести каникулы, нося за братом вещи и помогая стрелять. Летом в усадьбе жили дети, которые уезжали из дома сюда на каникулы. А он вынужден был из года в год оставаться здесь, никуда не ездил, и тут в кои-то веки представилась возможность провести каникулы на войне. Не бездельничать дома. Все, кто остался, бездельники. Дезертиры – вот кто они.

Интересно, поймет ли его Мара, она в длинной льняной юбке поднимается широкими шагами по Кальвариенбергвег. В каждом движении – радость и счастье, подлинное счастье бытия, в одной руке корзинка с его обедом, в другой – кувшин прохладной и чистой колодезной воды, смешанной с яблочным соком. Он почувствовал жгучую жажду. Но притворился, будто не видит Мару. Он погружен в мрачные мысли, и пусть все это знают, даже если все – только Мара. Она расскажет остальным.

– Давай, поешь, – упрашивала она, а он продолжал делать вид, что не замечает кувшин, наполненный стакан и тарелку с румяными кайзершмаррн, посыпанными сахарной пудрой. Все это Мара поставила перед ним в траву на белый платок.

– Не хочу, – упрямился он, и она погладила его по голове.

– Я насыпала пудры побольше.

– Это было давно.

Он уже не помнит, когда был прошлый раз. И кто знает, когда будет следующий?

– Работать придется больше, а получать меньше, если война не закончится в скором времени, – сказал отец недавно за обедом, после того как с утра они разложили последнюю отаву на просушку, чтобы к вечеру убрать. И ничего не добавил. Прежде чем произнести эти слова, он серьезным и строгим взглядом обвел комнату, словно собирался произнести речь. Но ничего не добавил. Молча съел обед, отодвинул пустую тарелку и прервал тишину, царившую за столом:

– Я утром был в банке и не смог получить деньги. Что-то тут не так! – сказал он, будто хотел завести простой разговор за обедом.

Была уже середина сентября, обещанные шесть недель прошли, а ни старший сын, ни работник не вернулись. Неделю назад забрали пару лошадей. Для работ остались только две лошади, а денег в банке больше нет. Что-то тут не так. Эти слова засели у всех в голове, когда они встали из-за стола, чтобы снова приняться за работу: что-то тут не так.

Когда работники и прислуга ушли, хозяин жестом попросил жену и трех дочерей остаться.

– А ты ступай делать уроки, – велел он Панкрацу. Тот понял, что будут обсуждать секреты, и остался за дверью подслушивать.

– Спальня с сегодняшнего дня на замке. Ключ у меня. Вся выручка теперь дома. Иначе не сможем вести хозяйство. И я хочу, чтобы это осталось между нами. Работников не касается, что деньги в доме и где они. Понятно? – строго спросил он, и все молча кивнули. – И Панкрацу знать не нужно. Он еще слишком мал. Пока не поймет. Только разболтает.

Сестры после обеда отправились на велосипедах в Зееталь, на роскошную виллу отставного ротмистра графа Шранк-Реттиха. Старшая дочь графа через три недели после начала войны разослала в лучшие дома округи письма, в которых призвала взрослых дочерей достойных семейств «всеми силами души» поддержать Отчизну, предоставив ей женскую рабочую силу, чтобы слава грядущей победы досталась не только мужчинам. Сама она предоставила свою гостиную, и девушки дружно шили постельное белье, распевая патриотические песни. Здесь же организовали курсы для санитарок, и постепенно мажорные мелодии в песнях дочерей достойных семейств сменялись минорными.

– Давай, ешь, – просила Мара уже настойчивее, – мне нужно домой, дел невпроворот.

«Дурацкое выражение», – подумал Панкрац.

– Отвернись, пока я буду есть.

– Хорошо, – она обратила приветливое лицо к горам. – Я буду смотреть на колокольню Клостеррида и считать до ста, а ты все съешь, ладно?

– Ладно.

– Не забудь помолиться, – напомнила Мара и, когда он наспех пробормотал что-то, принялась считать. Тарелка опустела уже на счете «семьдесят», и он, сияя, смотрел, как она, не оборачиваясь, считает дальше. Закончив, Мара собрала все в корзинку, снова погладила его по голове и босиком, как и пришла, побежала по проселочной дороге вниз к дому.

Кувшин она оставила.

Мальчик встал, побежал за коровой, которая забрела на соседский участок, и загнал ее обратно в стадо. Вернулся, достал школьные принадлежности. Пора браться за уроки.

☨

– Тони, сын хозяина усадьбы на озере, сейчас в лазарете в Мюнхене. Ранение в голову.

– Он что, без шлема был?

– В шлеме. Все равно.

– Да что ж будешь делать. Случится же такое!

– Пастор сказал, он тронулся. Не в своем уме, – и Диневитцер покрутил пальцем у виска.

– Ого!

– Папа, а что такое Мюнхен? – спросила маленькая Тереза, повернувшись к Диневитцеру спиной. Не удостоила его взглядом.

– Город такой, – ответил дочери Лот, крестьянин из Айхенкама, и обратился к Диневитцеру:

– И как же они теперь?

– Похоже, хозяину придется сделать наследником младшего. А как иначе?

– Похоже, – согласился Лот, а потом спросил застывшую рядом девочку:

– А тебе что?

– Ничего.

Но это было неправдой. Тереза взволнована и очень растеряна. Диневитцер, войдя в дом, мимоходом поприветствовал ее: «Привет, малышка с большой головой!» – и прошел в кухню к ее отцу, чтобы рассказать ему новость. Она тут же помчалась вниз по лестнице в комнату и бросилась к зеркалу. На глазах выступили слезы, голова и правда казалась большой; из-за шуточек Диневитцера девочка смотрела на себя по-другому, она была еще слишком мала и не понимала колкостей старших. Отец продолжал говорить с полным энергии Диневитцером о простреленной голове Тони:

– Наверное, пуля пробила шлем, – потом обратился к Терезе: – Сходи к матери, может, ей что-то нужно.

Отослав вернувшуюся было девочку, Лот повернулся к собеседнику. У того был ворох новостей. И все с войны. Он рассказал о несметном количестве убитых и тяжелораненых – всё близкие и дальние знакомые, жившие по обе стороны реки. С ампутированными руками, лишившиеся ног, с изуродованными лицами, каких только нет. У одного, слышал Диневитцер, голова и туловище целехоньки, но нет ни рук, ни ног. Сам его не знает.

– Слава богу, – заметил Лот. – Радуйся.

– Даже покончить с собой не сможет, – сказал Диневитцер.

Иногда крестьянин переспрашивал, если не сразу понимал, о ком речь. Про многих он только слышал, но почти все, о ком рассказывал почтальон, были из крестьянских семей, Лоту они казались ближе других, он сочувствовал им сильнее. С кем-то мог и встречаться. Он понимал, как трудно приходится семье после потери работника и какое это горе.

Девочка тихонько вошла в чистую комнату, где на диване, который старшая сестра приспособила под кровать, в лихорадке лежала мать. Два дня назад она в хлеву неосторожно наступила на вилы, и зубья проткнули ей вену. «Кровь хлестала фонтаном, – рассказывала старшая сестра доктору, за которым отец съездил в ближайший город на рыдване, – пол в хлеву был такой, будто теленка забили». Когда доктор уехал, мать упрекала отца, что тот из-за такой ерунды поехал за доктором. Мол, в хозяйстве подобное случается сплошь и рядом. Сейчас, когда с деньгами туго, как уже давненько не бывало, им ни к чему расходы на доктора. Повязку бы и Мария наложила, а больше ничего не надо. На следующее утро матери стало плохо, когда она доила корову. Опершись на подоконник, мать неловким движением опрокинула горшок с молоком. На лбу выступили капли пота, она медленно сползла по стене и смотрела странным, застывшим взглядом. Совсем как сейчас, когда Тереза спросила, правда ли, что у нее большая голова. Мать не отвечала. Она смотрела перед собой и не двигалась, хотя сидела в постели прямо, прислонившись к двум большим подушкам.

– Хочешь еще укол, мама? – спросила Тереза. – Сказать папе, чтобы он опять привез доктора?

Мать по-прежнему смотрела вперед, и дочь помчалась в кухню. Пусто. Отец и Диневитцер ушли. Тереза побежала во двор, ища хоть кого-нибудь. Того, кто избавит ее от чувства вины. Взгляд матери жег девочку изнутри. «Возможно, заражение крови», – сказал доктор Пачи, когда приехал делать второй укол. После укола взгляд матери стал нормальным. «Пусть доктор опять сделает маме укол, – думала Тереза, – очень страшно, когда она так смотрит. Пусть доктор уколом заставит этот взгляд уйти». «Папа, папа!» – кричала она. Из сарая вышла сестра Сюзи с потным лицом, черным от сена и пыли, и отругала Терезу за то, что та громко кричит:

– Рита еще спит! Ты разбудишь ее воплями.

– Мама опять так смотрит, – сказала Тереза, и на душе полегчало, рядом была сестра. Хоть и ругалась.

Сначала они пошли в комнату, а потом разыскали отца. Постепенно собрались все дети. В том числе трое младших. Из города снова приехал доктор. Но мать уже умерла. От столбняка, так им сказали. Из-за него и был застывшим взгляд. Тереза представляла, что такое столбняк, лицо матери стояло у нее перед глазами.

Лот больше ни разу не разговаривал с доктором Пачи и сам, безо всякой помощи, воспитал семерых детей. Терезе тогда почти исполнилось пять.

☨

Поговаривали, что сразу после выписки из лазарета было ясно: от Антона, сына хозяина усадьбы на озере, проку не будет, пуля, попавшая в голову, повредила рассудок. Впрочем, разве странности, которых раньше не замечали, появились не почти у каждого, кто вернулся с войны невредимым? Даже у тех, кто не получил ранений?

Нет, нет, каждого, кто побывал на фронте, настиг хотя бы один выстрел. Каждого! И необязательно пуля. Все были выбиты из колеи, большинство так или иначе повредились умом. Но что правда, то правда: странности Антона сильнее бросались в глаза, и дело было не только в мрачном фанатичном взгляде, от которого у встречных мороз шел по коже и которого прежде в помине не было. Глаза Антона горели мрачным фанатизмом, когда он выступал с речью перед членами народной дружины в большом зале трактира Хольцвирта в Кирхгрубе или приказывал отряду дружинников, которым командовал, подняться по Кальвариенберг на Эггн для тренировки. С тем же взглядом он маршировал во главе шествий в Праздник тела и крови Христовых и в День памяти павших воинов, размахивая сверкающим, до блеска отполированным штыком, и одни не могли удержаться от смеха, испуганно прячась за спинами других, чтобы никто не заметил: так комично, ненормально и жутко это выглядело. Комично, потому что за сверкающим штыком всегда было видно мрачное, исполненное фанатизма, убийственно серьезное лицо; ненормально, потому что все знали о пуле, пробившей шлем. И когда шел дождь, и когда небо затягивали тучи, и когда Праздник тела и крови Христовых выдавался солнечным, и когда холод пробирал до костей, каждый, у кого были глаза, мог наблюдать убийственно серьезную карикатуру: вот дружинники с застывшими взглядами шагают впереди дароносицы в близлежащий Вальштадт и бормочут молитвы. А вот деревенские муниципалитеты – верующие, у которых в хвосте плетется сама вера. Жители поддерживали отряды дружинников, образованные сразу после войны, ведь неизвестно, надолго ли красный призрак задержится в Мюнхене, не проникнет ли он и в села. Никто не смеялся над Тони открыто, лишь тайком, испытывая угрызения совести. Если коммунисты и в самом деле победят, то под угрозой окажется вся собственность – не только богачей, но и простых крестьян. Крестьяне тоже собственники, пусть и не состоятельные. Богачей среди них не было, разве только хозяин усадьбы на озере, чей сын командовал отрядом дружинников. Но они хорошо знали, как завидуют им неимущие рабочие, завсегдатаи того же трактира. Некоторые выпивали несколько кружек пива, становились разговорчивыми и громко высказывали дерзкие мысли, выплескивая зависть и недовольство, а крестьяне украдкой прислушивались, и эта необузданная одержимость страшила их – по крайней мере, когда закончилась война и события стали развиваться пугающе непредсказуемо. Даже Лот из Айхенкама, который всегда надеялся на лучшее, не говорил дурно об Антоне и никогда не смеялся над ним. Даже Лот, который после смерти жены, вне себя от боли и возмущения, на глазах у собравшихся вокруг майского дерева назвал доктора Пачи тупоголовым, свихнувшимся милитаристом, патриотом-идиотом и коновалом, угробившим его жену, и получил предупреждение от начальника округа за непатриотичные высказывания после доноса Метца, бедного крестьянина из Штайнода, притом что бургомистр отказался вынести предупреждение из уважения к Лоту, как он выразился, поскольку тот недавно потерял жену… Даже Лот! Словно в поисках средства борьбы с безумием, которое, как они считали, грозило прийти из города, они сделали ставку на родное и знакомое деревенское безумие – положились на Антона и его дружинников. Обе сестры смотрели сияющими глазами снизу вверх на решительного брата и под его гипнотизирующим взглядом открывали сердца грядущему.

☨

Лоту, крестьянину из Айхенкама, удалось избежать краха. Внезапная и преждевременная смерть жены поначалу повергла семью в шок. Три старшие дочери первое время заботились исключительно о Лоте, который после похорон словно сделался безразличным ко всему. Внешне он казался спокойным, выполнял работу как обычно, но автоматически. Если ему случалось ошибиться или во время привычной работы что-то шло наперекосяк, как это часто бывает в хозяйстве (раньше он реагировал на такое сдержанным – Лот был благочестив – проклятием), это теперь его нисколько не трогало. На непроницаемом лице, с каким он встречал все вопросы, уговоры, новости и обиды, появлялась пренебрежительная гримаса, похожая на усмешку, и казалось, что всем видом он будто выражал вопрос: какой во всем этом смысл? Он находился на пути к глубокому нигилизму, который ему, крестьянину и христианину, совершенно чужд и неизбежно должен был привести к скорому физическому и душевному распаду. Неопытные в таких вопросах старшие дочери, тем не менее, поняли, как опасно отцовское состояние, и инстинктивно делали все правильно: они взяли на себя роль, принадлежавшую матери, – выполняли всю положенную работу и одновременно, безо всяких споров и уговоров, ухаживали за младшими братьями и сестрами. То и дело (но не слишком часто) они обращались к отцу за советом, неявно напоминая ему, что он им необходим, и пробуждая в нем ответственность за детей и за жизнь в целом. Единственное, что осталось как огромный рубец, – набожность старика.

Через год после смерти матери младшие дети почти забыли ее. Старшие дочери под грузом ответственности рано повзрослели и превратились в молодых женщин, и Лот обращался с ними соответственно: разговаривал на равных, а не как глава семейства с детьми. Это передалось и младшим, они жили в семье без матери – со старшими сестрами, будто у них было несколько матерей. Горе привело к тому, что в семье возник практически матриархат, повлиявший и на отца, и на единственного сына.

В доме Шварца, который хозяин усадьбы на озере купил еще в 1911 году, потому что его отдавали дешево и нужно было больше места для отпускников из города, число которых росло, после Первой мировой войны квартировала госпожа Краусс, в прошлом камерная певица. Она получала достойную пенсию и давала в месяц четыре-пять уроков пения студентам консерватории. Они добирались поездом до Зеештадта, а потом пароходом в Зеедорф. Там высаживались на берег на причале перед усадьбой, меньше чем в ста метрах от дома Шварца. Многие охотно оплачивали это маленькое путешествие, чтобы насладиться прекрасными видами, даже если в итоге петь им приходилось довольно необычно. Гуляющие по набережной порой слышали «ми-ми-ми» и «до-до-до» вперемешку с «ля-ля-ля» и опять сначала, восходящая гамма, нисходящая, «Ди-да-ди-да-ди-да-ди», за которым следовало «мия-мия-мия», неуверенно переходящее в «бра-брэ-бри-бро-бру». Некоторые люди останавливались и слушали, раскрыв рты.

– За это они старой кошелке еще и платят, – сказал крестьянин из Кирхгруба. Он стал однажды свидетелем такого урока, ведя готового кубою быка вниз в Зеедорф, чтобы передать Диневитцеру, который переправит его на железнодорожную станцию в Клостеррид. – Ради такого швырять деньги?!

Он был вне себя, потому что слышал, будто урок у камерной певицы стоит восемь марок. Ему, чтобы столько заработать, нужно две недели доить коров.

В усадьбе на озере, как и во всем Зеедорфе, где с образованными постояльцами в деревенские дома проникло некое подобие культуры (о чем в этой находящейся всего в двух километрах, но хорошо укрытой и защищенной от ветра дыре, Кирхгрубе, даже не слышали), внимали сбивчивому пению из квартиры Краусс совсем иначе – с немым благоговением. Пару раз певица слышала, как младший сын хозяина поет в церковном хоре, и предложила, если тот хочет, проверить, есть ли у него талант.

– Пока что вы кусок глины, – шепнула она ему после пасхального богослужения, – но, может быть, я смогу вылепить из вас нечто. Приходите. Тут недалеко.

Сын хозяина был простодушным молодым человеком и неплохо общался с горожанами, которые каждое лето заполняли дом. Они привозили и распространяли отношение к жизни, отличное от деревенского; появлялись на два или три месяца, поднимали вихрь, быстро действовали и быстро говорили, так что невозможно было поспеть за их речью, и исчезали на остаток года, который, казалось, становился длиннее и темнее по мере того, как Панкрац взрослел и привыкал к подобному ритму, лето воспринималось единственным проблеском света, будто только тогда были движение и жизнь, а в оставшуюся часть года – лишь затхлость, серость, дождь и грязь; нашествие отдыхающих каждый раз опьяняло его.

Все лето он был весел, как молодой жеребенок. Трудился, ни капли не уставая. Спал вдвое меньше, чем в другое время года, и все равно его не покидала бодрость. Готовность услужить и непредубежденность делали его желанным собеседником для постояльцев, когда им нужно было что-то узнать или требовалась помощь. Мало-помалу он начинал чувствовать, что способен на большее, чем предлагала жизнь в деревне и родном доме. Если эти образованные и искушенные люди так явно ищут встреч и разговоров с ним, значит, в нем есть нечто, о чем он сам еще не знает и что ему предстоит понять.

Когда он рассказал дома о предложении певицы, отец лишь пренебрежительно обронил:

– Вот как? Ну-ну! – А затем, помолчав, добавил: – Если тебе только от этого глупости в голову не полезут! По мне, так иди. Госпожа Краусс хорошо платит за жилье. Но если будет в ущерб работе, тогда всё! Ясно?

Обе сестры, узнав об интересе певицы к голосу их брата, напротив, затрещали, как… как… как подожженный сухой хворост при порыве ветра. Они воспитывались в интернате при монастыре и получили среднее образование. Школьное обучение, которое в крестьянской среде было совершенно непривычным и считалось причудой, укрепляло подозрение, что хозяин усадьбы на озере имеет большие планы насчет дочерей.

– Что там у них? Среднее образование! – злословил с завсегдатаями своего трактира Хольцвирт из Кирхгруба за утренней кружкой пива после воскресной мессы. – Все равно на них никто не женится, уж поверьте мне, одна круглая как шар, другая тощая как щепка. Первая будет выкатываться у тебя из рук в постели, вторую вообще туда не затащишь, такая она католичка!

Языками трепали некультурные и необразованные жители Кирхгруба.

– А я бы не прочь иметь спелую жену с аттестатом, – ехидно заявил Баххубер.

– Балабол! – обругал его старик Фезен. – Кто же у девок спелость аттестатами меряет?

Он с раскатистым хохотом стукнул кулаком по столу так, что пиво в кружках вспенилось.

Сидевшие там же жители Зеедорфа предпочитали отмалчиваться. Некоторые ловили себя на мысли – а что, если и у их дочерей есть способности к среднему образованию? Все они общались с приезжими и знали их особенности. Почти в каждом доме сдавали комнатушку или даже гостиную, а семьи хозяев теснились в кухне все лето, стараясь не мешать горожанам. Все они были слегка заражены этой культурой, что было заметно уже по их манере сидеть, будто насупленные коты по осени, в трактире у Хольцвирта среди завсегдатаев – краснолицых и тучных обитателей Кирхгруба, которые не знали комплексов и были хозяевами своего дела и самих себя, которых ничто не могло смутить или оскорбить, даже молчание жителей Зеедорфа.

– На них же все равно никто не женится, – разглагольствовал Аттенбауэр, – на них никто не женится, понял?! Такие всегда всё лучше знают. Тебе слова не дадут сказать… В собственном доме!

Дочери хозяина, конечно, не знали об этих разговорах, оскорбивших бы их. Когда брат ворвался, чтобы поделиться новостью, они вспомнили прекрасное время, проведенное в интернате бенедиктинок в Пойнге, когда почти каждый день музицировали, потому что там учились многие девочки из благородных семей и почти все играли на инструменте – чаще всего на блокфлейте, а также на скрипке и фортепиано. Тем, кто происходил из семей, лишь недавно добившихся благополучия, и еще не прошел школу хорошего тона – а потому не в полной мере овладел правилами поведения за столом и совершенно не умел играть на инструментах, – разрешалось компенсировать этот недостаток навыком пения. В этом отношении дочери хозяина усадьбы на озере не были самыми бездарными. Та, что полнее, Герта, обладала глубоким альтом, а худая, Филомена – высоким сопрано. Они исполняли сольные партии в школьном хоре, а позднее, вернувшись домой и не зная, что им делать с полученным образованием – если только не забредет в деревню француз или англичанин, которому понадобится помощь, – солировали в церковном хоре. Был так прекрасен голос у тех артистов двух… особенно вблизи, в собственных ушах. В душе росли тайные желания одновременно с пониманием их несбыточности. И тут ворвался брат, и рассказал о предложении камерной певицы, и рассеял морок обреченности, и пробудил надежду. Дважды летние постояльцы уже приглашали всех троих в оперу. И память об этом они бережно и надежно оберегали, как скудный запас зерна в хранилище. Сестры не давали брату покоя: он не должен упускать такую возможность! А может, и для сестер какая-нибудь возможность представится.

– Какая еще возможность? – спросил брат.

– Ну, дать послушать наши голоса певице.

Словно дети на елку, глядели сестры на брата. А в другие дни, как это обычно и бывает, сестры к брату постоянно придирались.

Однажды осенью, когда серый ноябрь, как царство мертвых, сдавливал грудь серой тоской и в голову проникали серые мысли, Панкрац постучал в дверь госпожи Краусс.

– Ах, вот и вы, наконец, – вскрикивает она, открыв дверь, – а я уж подумала, что оскорбила вас на Пасху, когда назвала куском глины. Но такого сильного юношу, как вы, нелегко сломить, правда? – Она закрывает за ним дверь. – Летом я несколько раз, сидя на скамейке на вершине Кальвариенберг, наблюдала, как вы, обнаженный до пояса, грузили на повозку тяжелые тюки сена. Черт побери! Ну и сила у вас! Великолепные мускулы! Конечно, вы так просто не сдадитесь. Проходите! Садитесь. Сначала я сделаю нам кофе. Пива вы и дома попьете.

Храбро садится Панкрац на предложенный стул и с любопытством ждет, что будет дальше. И вот камерная певица возвращается. В руках у нее поднос, на нем кофейный сервиз и пирог из песочного теста. Они пьют кофе, едят пирог, и Панкрац смотрит на ее полные, красиво изогнутые губы, видя и морщины, целую сетку мелких морщин, которые, думает он, немного старят лицо. «Наверное, у нее все так выглядит, не только лицо!» А певица рассказывает о своей карьере, об окружавшем ее блеске. Звучат названия больших городов: Париж и Милан, Лондон и даже Нью-Йорк. И вот уже Панкрац забыл о ее морщинистом теле и представляет мир, образ которого она пробуждает рассказами о блестящем прошлом и речами о таланте, который, возможно, дремлет в нем самом.

– По этой причине вы здесь, – говорит госпожа Краусс, – а то, что вы мужчина, а я женщина, ни при чем. У нас, к сожалению, слишком большая разница в возрасте. Так что давайте петь, и забудем страстные мечты.

Панкрацу бросается кровь в лицо, он краснеет до корней волос. И он рад, что она идет к фортепиано. Рад, что наступает момент, который страшил больше всего: нужно петь. Певица замечает, что руки у него хорошей формы, когда он кладет их на крышку фортепиано. Он видел такое движение однажды у певца Роде, когда тот выступал с немецкими лирическими песнями в приходской церкви в ближайшем городе. Роде положил руки на фортепиано, затем, когда начал петь, поднял одну и перенес на талию, оставив другую на инструменте. Это выглядело достойно, как вспоминал Панкрац, когда мысленно готовился петь и думал, как ему встать.

– Вы настоящая загадка, – говорит певица, – у вас тяжелейшая работа, даже представить невозможно, и такие прекрасные руки. Покажите-ка!

Она берет его ладонь в свои, крепко держит и рассматривает. «Как мясник теленка, когда собирается отправить на бойню, – думает Панкрац. – Прикидывает цену». Так паршиво он давно себя не чувствовал. Пожалуй, никогда. Она поворачивает его руку так и сяк, поднимает, «чтобы ощутить вес» – это ее слова.

– Тяжелая, как львиная лапа, – выносит вердикт госпожа Краусс и смотрит искоса снизу вверх, – а кажется легкой, словно держащая вожжи рука дельфийского возничего.

Панкрац ни черта не понимает. Если не справится с наплывающим головокружением, то прямо сейчас упадет в ее объятия. Черт побери! Так у него кружится голова, только если он вечером выпьет больше, чем нужно, и ночью просыпается от позывов к мочеиспусканию, быстро вскакивает и облегчается в желоб у входной двери. Однажды он даже упал в обморок, но, ударившись о пол из еловых досок, пришел в себя. В то время он еще делил спальню с братом, и тот, проснувшись от глухого стука и увидев, что Панкрац беспомощно сидит на полу на корточках, сказал:

– В европейской культуре только женщины мочатся в таком положении.

Брат тоже ходил в среднюю школу и умел культурно избавляться от излишков жидкости. Культура! Всегда в такие моменты Панкрац казался сам себе неотесанным. Брат невозмутимо вернулся в кровать.

И так же беспомощно стоит Панкрац перед певицей, совсем как когда-то сидел на корточках перед братом. Выглядит как идиот. Ссутулившись – одна рука висит, другую держит певица, взгляд застывший, – борется с головокружением.

– Да не смотрите на меня так! Вы и правда очень красивый мужчина.

Она отпускает его руку и садится на табурет у фортепиано. Нормальным усаживанием это не назвать: она натягивает платье на ягодицах, дважды или трижды примеривается над табуретом, прежде чем с легким вздохом согнуть колени, а потом вульгарно плюхается на сиденье. Но у Панкраца уже прошло то, что поначалу могло раззадорить.

Он ушел от госпожи Краусс весьма обнадеженным. По ее словам, с его голосом можно кое-что сделать, но это она еще на Пасху поняла. Все зависит от того, хочет ли он этого, да и может ли.

– Ничем другим у вас заниматься не получится, – сказала она. – Если захотите стать певцом, потребуетесь не только вы целиком, но и все ваше время. Вы должны понять это, прежде чем примете решение. И это будет недешево, хотя не исключено, что удастся получить стипендию. Может быть, индивидуальную. К талантам из деревни в культурной сфере все еще повышенное внимание. Но давайте это обсудим, когда примете решение. Сможете ли вы оставить сельское хозяйство и усадьбу?

Юноша замялся. В памяти всплыли слова отца, что не должно быть глупостей в голове и ущерба работе.

– Я должен обсудить этот вопрос с родителями, – ответил он на литературном немецком. – За усадьбу несет ответственность брат. Он наследник. Мне все равно придется подыскивать что-то другое.

Брат! Да! Хоть он к тому времени уже получил ранение в голову, никто еще полностью не осознал последствий, во всяком случае, в семье хозяина усадьбы на озере. Тони по-прежнему считался наследником, Панкрац еще мог мечтать о карьере певца.

Отец после долгих колебаний все же позволил ему брать уроки у госпожи Краусс. Плату она запросила небольшую, но в придачу регулярно получала свежие деревенские продукты и живого карпа к Рождеству. Сестрам она тоже дала несколько уроков пения – вернее, подсказала несколько технических хитростей, чтобы сопрано Филомены звучало не так фальцетно, а альт Герты – не так баритонально, более женственно. Благодаря ей церковный хор обрел некоторую гармонию и, когда душевная болезнь окончательно поразила старшего брата, хорошего хормейстера в лице Панкраца, чьи мечты рухнули.

☨

Терезе уже исполнилось пятнадцать, и она работала наравне со старшими сестрами, которые пока жили дома. Самая старшая, Мария, несколько лет тому вышла за крестьянина из соседней деревни. Правда, тогда ей было восемнадцать, и она с удовольствием еще несколько лет не спешила бы надевать супружеские оковы, но выбор оставался невелик. Сказывались последствия войны, которая все поставила с ног на голову, нарушив баланс численности между мужчинами и женщинами. Не было уверенности, что позже подвернется хорошая партия. Муж был наследником большой крестьянской усадьбы, и не исключено, что Мария даже любила его. Ничего не поделаешь! Так или иначе, ярмарка невест в доме Лота из Айхенкама была открыта. К ним стали часто приезжать гости. По выходным сваты прибывали издалека в полукаретах, их принимали во дворе. Когда дочери Лота поняли, что пользуются успехом, они отбросили крестьянскую застенчивость, сохранив для приличия самую малость, в качестве украшения. Старик находился среди гостей и с удовольствием выслушивал новости из отдаленных селений. Появлялись и претенденты из близлежащих деревень. Люди знакомились, между одними завязывалась дружба, между другими развивалась неприязнь, временами грозила вспыхнуть конкуренция, подогреваемая мужской гордостью, но старик Лот умел подавить конфликт в зародыше; в итоге шесть дочерей пошли под венец, и веселая суматоха, царившая в доме, поспособствовала крайне редким в иных случаях контактам за пределами естественных границ в виде озера на западе и большой реки на востоке, что подстегнуло местных парней отправляться в путешествия в поисках невест. Сошла на нет и многовековая практика крестьянских браков между близкими родственниками.

История умалчивает, когда Панкрац, чей старший брат все чаще проявлял признаки душевной болезни, впервые появился в Айхенкаме, чтобы подыскать невесту, но, вероятно, это случилось в начале тридцатых. Страна, раздираемая внутренними конфликтами, оправилась после войны, а черные облака пока не угадывались на горизонте. По крайней мере, не искушенные в политических вопросах деревенские их не видели и не ощущали. Не случайно, что именно среди крестьян, подхвативших песню о крови и почве, нашли благодарных слушателей исполнители песни о черно-коричневом лесном орехе.

В усадьбе на опустевшее место старшего сына протиснулась Филомена. Основанный на христианстве патриархальный дух, царивший в доме, не ослабел, а, напротив, ужесточился.

☨

В начале 1933 года Филомене, старшей дочери хозяина усадьбы на озере в Зеедорфе и начальнице филиала Имперской почты, располагавшегося в маленьком доме недалеко от усадьбы еще с периода монархии, было около сорока, и ее время, как и время Веймарской республики, подошло к концу.

Это смелое утверждение, но, если верно, что наш главный и ведущий инстинкт, придающий, вероятно, смысл жизни, – это защищать жизнь и стремиться к продолжению рода, то период действия инстинкта, отвечающего за продолжение рода, у Филомены сменился климаксом, так и не наполнившись смыслом. Можно предположить, что она восприняла эти изменения не как катастрофу, а как пробуждение, не как менопаузу, а как кульминацию, долгожданное обретение нового смысла вместо нереализованного прежнего. Филомена была представительницей своего времени, а время умело ценить людей. Когда из чрева времени появился на свет новый смысл, все было готово к его рождению.

Филомена, которую из-за службы на почте прозвали Почтовой голубкой, повесила на двери усадьбы табличку «В этом доме живут христиане. Евреи здесь неугодны». На двойном флагштоке над зданием почты, на котором после войны рядом с флагом Имперской почты развевался имперский орел, орла сменила свастика. Но орел не улетел. Он угнездился в людских сердцах.

Политические события бурно обсуждались в усадьбе как посетителями, так и домочадцами. Но здесь, как и повсюду, память о последней войне, подпитываемая глубинным чувством справедливости и жаждой сатисфакции, как врожденный рефлекс, подавляла сомнение, отбрасывала на него черную тень, пока оно не исчезло. Когда спустя двенадцать лет оно пробудилось, возникла тавтология: какое-то время сомнение сомневалось в самом себе.

Жизнь и в самом деле налаживалась. Массовая безработица, которая была тяжким бременем не только для безработных, но и для всей экономики, а значит, и для хозяев гостиниц с трактирами и крестьян, исчезала. Все больше людей, даже небогатых, могли позволить себе отдых на озере, цены на сельскохозяйственную продукцию стабилизировались, удалось купить косилку. Голубка поначалу яростно взъерепенилась. Мол, еще больше будут заставлять трудиться лошадей, тогда как полно работников и все умеют обращаться с косой. Чем они будут заниматься?

Филомена любила животных и состояла в обществе защиты зверей и птиц. Каждый день ходила в конюшню и угощала лошадей хлебом и сахаром. Последний лошадям приходилось давать тайком, когда никто не видел. Отец, несмотря на возросшее влияние Филомены в семье, оставался полновластным хозяином усадьбы и строго запрещал детям и постояльцам кормить лошадей сахаром, животные могут ослепнуть. А для Голубки отец и Господь Бог были единственными, наряду с господином пастором и господином учителем, авторитетами. Новому государству, как и предыдущему, она тоже не покорилась. И то и другое она рассматривала как наследников империи, а значит, монархии, на стороне которой оставались ее симпатии. Она сходилась с новым государством только в нескольких пунктах, а возможно, лишь в одном: в неприятии евреев, которые распяли на кресте Господа Бога. И лишь любовь к животным побуждала ее к греху неповиновения отцу.

Новая косилка была целиком из железа: от двух больших колес до дышла. Даже сиденье представляло собой тарелку из листового железа с отверстиями для стока дождевой воды. Такого механизма еще не видели: весь железный! – это было что-то совершенно новое.

– Наверное, танк – ее крестный отец, – сказал Эльф, который в войну дошел до Камбре и стал свидетелем первого сражения в истории, в котором широко использовались танки. Они тоже полностью были из железа, это он знал точно.

Панкрац, который осенью отметил двадцать седьмой день рождения, посетив оперу «Тристан и Изольда» в Мюнхене, и на которого из-за болезни брата поначалу против воли лег груз будущего наследства, запряг мерина и кобылу в новую косилку, уселся на сиденье с отверстиями, словно пробитыми пулями, и двинулся в сад, где трава уже доходила до лодыжек: было начало мая 1934 года, все уже цвело. Он опустил режущий брус длиной метр двадцать и, как ему показывал торговец сельскохозяйственными машинами Финстерле из ближайшего города, где он рано утром забрал косилку, перевел рычаг на зубчатое колесо, которое через коленчатый вал и равномерно вращающееся правое колесо приводило в движение длинный нож с пятнадцатью лезвиями, ходивший между опасными острыми зубьями. Панкрац прокосил несколько полос в саду, и трава лежала на земле, будто казненная. Работник принес грабли, сгреб траву на нескольких квадратных метрах, и все увидели, как чисто косит машина.

– Косой так никогда не выкосишь, надо же, как ровненько! – воскликнул Старый Зепп, лучший косарь из работников, который тогда был не так уж и стар, может, чуть за пятьдесят. Грохот ножа в брусе между стальными зубьями звучал как недобрая лебединая песня эпохи косы. Будущее принадлежало машинам – сомневаться не приходилось.

В следующем 1935 году на Сретенье рассчитали двух работников. В них больше не нуждались. Старый хозяин сказал, что достаточно оставить коня – и то, если он прожил долгую жизнь и хорошо потрудился. Оба уволенных начали работать только в прошлом году, когда новый бургомистр намекнул хозяину усадьбы, что крайне желательно не пренебрегать недавним указанием правительства, согласно которому каждый зажиточный крестьянин должен взять хотя бы одного работника и помочь поднять производство и снизить безработицу. Уволенные не оказались на улице – они нашли работу на строительстве автомобильной дороги. Однако осенью 1935 года в усадьбе сгорели хлев и амбар. В ходе полицейского расследования официально установили, что это был поджог. Виновных не нашли. И даже спустя годы, когда хозяина охватывало соответствующее настроение, он сокрушенно говаривал:

– Не надо было рассчитывать сразу двоих. Время еще не пришло. Боже, боже! Зачем я рассчитал двоих! Это была ошибка.

И все же новое время принесло ему не только пожар, но и кое-что еще: новый амбар! Полностью механизированный, прослуживший до конца земной жизни старого хозяина и даже до конца этого нового времени – тогда, впрочем, оно уже стало (или по меньшей мере именовалось) старым.

☨

В начале осени с наступлением ночи поджигатели устроили эффектное зрелище. Весь урожай был собран, сено и зерно заполняли амбар под самую крышу, в итоге и он, и хлев мгновенно вспыхнули ярким пламенем. Было светло как днем, а языки пламени полыхали в небе на высоте в два раза выше старой груши в саду. Поставленная всего два года тому назад скамейка из мореной вишни покрылась пятнами от сыпавшихся искр. Об этом на следующий день рассказывала съехавшимся родственникам пятидесятилетняя Мария, которую потом именовали старой Марой.

Пожарные из города примчались первыми, команда из соседнего Кирхгруба прибыла последней. Пока протягивали шланги к озеру, чтобы качать воду, Филомена уже обзвонила все почтовые отделения в округе и попросила срочно передать страшную новость родственникам и полезным знакомым. Эльф, чья усадьба находилась через дом к северу, увидел, как он выразился, «мерцающий тревожный свет» первым, потому что вышел из дома перед сном по малой нужде, и тут же сделал правильный вывод: усадьба на озере горит! Его крик прозвучал так громко, что услышал сосед Райтц – тот как раз ставил на стол трехлитровую глиняную кружку с пивом, которое, как он позже потрясенно рассказывал, ему налили в усадьбе на озере из деревянного бочонка.

– Когда хозяин наливал мне пиво, поджигатели на гумне чиркали спичками, – говорил он каждому, кто готов был слушать, – по-другому я это никак не могу объяснить.

Они с Эльфом помчались к усадьбе.

– Пожар! Пожар! Усадьба на озере горит! – не переставая кричали они и тем самым заставили хозяина и его близких обратить внимание на катастрофу.

– А то еще кто-нибудь сгорел бы! Они вообще ничего не знали, пока мы не прибежали, – расхваливали они себя.

Хозяин весьма предусмотрительно взял на себя руководство и так организовал своих людей и соседей, что удалось спасти скот без единой потери, как написали через два дня в газете «Зеештедтер Зеекурьер». В безопасное место удалось перенести даже новую косилку и две тележки с сеном, которые по счастливой случайности стояли у входа в амбар, потому что еще не ввезли отаву с последнего покоса. Только большая молотилка, находившаяся в самом конце амбара, потому что до зимы ее не планировали использовать, расплавилась в черную колючую глыбу.

– Интересная форма, – заметил построивший несколько лет тому назад дом на Кальвариенберг художник и скульптор по металлу Лассберг, после того как попросил у крайне огорченного, будто заглянувшего в ад, хозяина разрешения пройтись по пожарищу.

– Я же художник и любопытен ко всему, что создает формы. Разрушение – это тоже создание формы. Природа трудится без отдыха, она виновница и доброго, и злого – я, конечно, не в смысле нравственности, художник не мыслит такими категориями. Природа уже придумала все формы, которые лишь впоследствии открывает наша фантазия. Так-то, господин Бирнбергер, и потому искусство не может обойтись без природы. К сожалению. В основе каждой катастрофы лежит деяние природы, даже в поджоге. Мы должны помнить об этом и не позволять подобным событиям повергнуть нас в отчаяние. Не относитесь к произошедшему как к трагедии.

Хозяин подошел к нему вплотную, грозно взглянул и произнес:

– В такую минуту вы говорите об искусстве! Хорошо, не будете ли вы так искусны ссудить мне пятьдесят тысяч марок, господин Лассберг? Как раз хватит на отстройку всего. И никакой трагедии. А если нет, не будете ли вы так искусны поцеловать меня в зад, господин Лассберг? Мне нужно работать. Горит, знаете ли.

Слегка испуганный – не требованием хозяина, которое он не принял всерьез, а скорее угрожающей позой, – Лассберг исчез.

– Это тоже злодеяние природы, – бормотал он, уходя, – что она рождает таких грубиянов! Ну что ж. Я переплавлю и отолью заново эту глыбу, чтобы завершить неумелое произведение природы. Ха! Это будет превосходная скульптура.

Он приподнял голову и несколько раз втянул носом воздух. Приро-о-ода! Приро-о-ода!.. Само звучание слова причиняет боль. Он вышел на проселочную дорогу, ведущую к дому, творчеству и избавлению от внутренней агрессии.

Когда отпали первоначальные подозрения в отношении хозяина и его домашних, расходы по восстановлению усадьбы взяла на себя страховая компания. Скот до весны распределили по крестьянским дворам в округе. Двух телок даже переправили в Хаспельберг. О животных заботились приютившие их люди. В случае с коровами крестьяне оставляли себе молоко. За остальной скот, предназначенный на убой, хозяин должен был возместить убытки сеном или мясом. В начале лета животных выгнали на пастбища и уже осенью завели в новый хлев. Благодаря правительственной программе по созданию рабочих мест удалось нанять нужное количество работников, восстановление огромного здания завершилось к концу весны, и в июне, как положено, в новый амбар сложили сено. Когда скотину загнали в новый хлев, все коровы получили новые имена. Теперь их звали Аттенбауэрша, Лигенкаммерша, Шехина, Оберзеедорферша и так далее, по местам временного проживания.

Годы спустя, когда была развязана война и почти из каждого двора забрали на фронт сначала молодых мужчин, затем мужчин постарше, и освободившиеся рабочие места на фермах заняли работники из военнопленных, началось сожительство иностранцев с немецкими коровами. Позднее утверждалось, что все происходило так непосредственно, что своевременно распознать это не представлялось возможным. Тесная дружба немецких коров с военнопленными – в первую очередь французскими, а потом и русскими – не основывалась, как считали все до единого в первые послевоенные годы, на якобы врожденной развращенности французских солдат и культивированной, а значит, противоестественной высоконравственности немецких коров, которые давали отпор, сталкиваясь, так сказать, с инстинктом продолжения рода и демонстрируя естественный, врожденный способ поведения. Нет! Их поддержка заключалась лишь в том, что изголодавшиеся французы и русские, когда их никто не видел, получали из коровьего вымени калории, которых требует нуждающийся в углеводах организм человека, занятого принудительным трудом. То, что немецкие коровы не сопротивлялись, а, напротив, стояли смирно, нельзя рассматривать с точки зрения морали. Со временем это стало общепризнанным фактом. Так или иначе, то, что происходило на фермах в военные годы, никак не сказалось на обращении немецких крестьян с коровами после войны.

☨

Во второй год войны, незадолго до нападения на советскую Россию, Панкраца, уже не такого и молодого хозяина усадьбы на озере – ему было почти тридцать пять, – призвали и отправили сначала в Россию, а затем во Францию. В это же время в далеком Каттовице в оккупированной Польше тридцатидевятилетний Виктор Хануш тоже отправился на фронт, попав под поздний призыв. Прощаясь с Терезой в усадьбе Лота из Айхенкама, Панкрац пообещал жениться на ней, если вернется с войны невредимым.

Похожее обещание корове Шехине полгода спустя дал как-то вечером французский военнопленный Жан Кюртен, который уже десять месяцев выполнял принудительные работы в усадьбе на озере. Он зашел со свечой в хлев, чтобы тайком попрощаться с Шехиной. На следующий день он собирался рискнуть и бежать во Францию, и кроме коровы в доме не было никого, с кем ему грустно было бы расстаться. Голубка, правда, искала его общества, как только подворачивалась возможность, и Герта тоже, и они тайком, но от этого не менее интенсивно, вели беседы о Боге и о мире, причем чаще о Боге, Жан был католиком не меньше, чем французом. За десять месяцев это происходило только тогда, когда позволяли работа и предписания военного времени: крестьянам под угрозой штрафа предписывалось загружать пленных работой от восхода до заката, не допуская простоев, не облегчая труд и не помогая. Общение с коровами для французов было единственной возможностью ощутить близость живого существа из плоти и крови. Вот Жан и собирался после войны, которую, в чем он не сомневался, немцы проиграют, вернуться и забрать Шехину во Францию в качестве трофея.

Жан сговорился с другим французом, Луи Клермоном, который работал у крестьянина в соседней деревне, и сообщники разработали план побега. Они слышали, что немцы перебросили большую часть армии на восток и оккупационные войска во Франции состоят в основном из пожилых солдат позднего призыва. Когда все силы сосредоточили на востоке для нападения на Россию, батальоны, направленные защищать страну, оказались укомплектованы из рук вон плохо. Французы рассчитывали беспрепятственно проникнуть во Францию, переправившись через австрийские и швейцарские Альпы, днем отсыпаясь в укромных местах, а ночью продолжая путь. Они рассчитывали – была уже осень, ночи стали длиннее – примерно через десять дней добраться до швейцарской границы. На пятый день они достигли местечка Ройтте в Тироле, где наткнулись на патруль и были задержаны. Они не могли знать, что как раз в это время удалось сбежать из плена одному французскому генералу, и немцы бросили все силы на поимку высокопоставленного офицера. Возможные пути бегства во Францию тщательно контролировались. Генерала так и не нашли. Клермона отправили в лагерь для военнопленных, где он работал на оружейном производстве. Кюртен, интеллектуал с политическими амбициями, попал в Украину, где под угрозой смерти строил фронтовые укрепления, а потом – в рабочий лагерь в Чехословакии. Когда Красная армия продвинулась далеко на запад, незадолго до конца войны в суматохе немецкого отступления Кюртену снова удалось бежать. Он прятался в Баварском лесу и после свержения нацистского правительства отправился домой через Зеедорф. Бесплатно получив комнату в усадьбе, Кюртен продолжил прерванные побегом интенсивные беседы с Голубкой. Когда наступило лето, он вернулся в родные края неподалеку от Лиона. Он вскоре стал местным бургомистром, а потом сенатором в Париже. Шехине Кюртен подмигнул на прощание, оставив в родном хлеву.

«Почему я не знаю, чем в это время в России и во Франции занимался солдат вермахта – мой отец? – спрашивает себя Семи. – Едва ли причина лишь в том, что одни испытывали патриотическую гордость за победу, а другие – личный стыд за поражение в этой мясорубке. Должно быть еще что-то: общий стыд, навязанный победителями. Смешавшись с личным стыдом за покорно совершенные поступки, общий стыд создал особое настроение, которое окутало молчанием конец сороковых и сопровождалось опущенными взглядами и шипением сквозь зубы до конца пятидесятых. Если человек не задает себе вопросов, то и другие их ему не зададут. По себе знаю. Обижаться тут не на что. Нужно было сразу ткнуть его в это! А я?»

Семи стоит перед осиротевшим родительским домом и смотрит в стену.

Каждый, кто решил дойти до конца, должен истечь кровью. Своей немецкой кровью. И не сострадание к бесправным и замученным движет им, а, скорее, уважение к убитым, но сильнее всего – ненависть. Ненависть к тем, кто несет в мир несправедливость и мучения, снова и снова, вполне осознанно, потому что строит на этом свое господство и извлекает выгоду.

Семи стоит у стены, лицо налилось кровью. Он во власти момента, его чувство справедливости подчинено ходу истории. Он ежедневно ведет эту битву.

☨

В январе 1945 года в усадьбу на озере пришло извещение: сын, солдат вермахта, в героическом оборонительном бою против наступающих войск противника на территории Франции был ранен осколком гранаты и находится в лазарете в Эльзасе. Адрес указать нельзя, чтобы не дать врагу возможность совершить трусливое нападение на беззащитных немецких солдат, пострадавших в героической борьбе за Отечество. Раненого героя лечат лучшие врачи.

Новость потрясла живущих в усадьбе. В Рождество 1943-го умер старый хозяин, в доме все еще продолжался траур. На всех дверях, несмотря на то, что прошел год, шестого января рядом с первыми буквами имен трех волхвов – 19 + К + М + В + 43 – прикрепили кнопками черные ленты. На буфете в комнате для постояльцев, которая долгими зимними вечерами служила семье гостиной, поставили большую свадебную фотографию хозяина и его жены в траурной рамке, хотя хозяйка была жива. Она была подавлена и большую часть дня проводила в супружеской спальне на втором этаже. Шторы целый день оставались задернутыми, и в комнате было темно, как в могиле.

В доме все это время заправляла Голубка с помощью сестры Герты. Хлевом ведал Старый Зепп, которому было уже почти шестьдесят пять; Голубка ничего не понимала в этих делах и полностью ему доверяла. Что касается работ в лесу и в поле, приходилось полагаться на помощь посторонних. После того как в 1944 году союзники вошли на территорию Франции, французские пленные были отозваны, чтобы лишить врага возможной поддержки в тылу. Правда, гауляйтер посоветовал обратиться в концлагерь Дахау и взять оттуда какого-то русского для полевых работ, но от этой идеи предпочли отказаться как от слишком рискованной и ненадежной. В доме еще с двадцатых квартировал князь и художник Хабиб Моссул. Он и его прекрасная жена Шейла занимали комнату на третьем этаже, которую до самых восьмидесятых называли комнатой Моссулов. Эти постояльцы были людьми не только приятнейшими, но и элегантными, загадочными, необычными, – перед ними почти преклонялись. Они-то и рассказали страшные подробности о жестокости большевиков в России. В том числе по этой причине, но и не в последнюю очередь из уважения к Моссулам, которые в 1917 году бежали из России, оставив имущество, по вине таких людей, как те, которых сейчас предлагали в качестве работников, от предложения наотрез отказались. При уборке сена прибегли к помощи постояльцев, а также школьников из Зеедорфа и соседних деревень; фанатично преданный режиму учитель Вегерих отпускал с уроков детей из некрестьянских семей, чтобы те помогали обеспечивать доставку продуктов на фронт. Под руководством поденного работника Броя они могли выполнять простые полевые работы, переворачивать сено, раскладывать его, сгребать. Благодаря этим необычным временным мерам, принятым матриархатом, помощи гостей и детей, даже без постояльцев женского пола, которые в первые годы войны оказывали посильную помощь, распевая песни и сплетая венки, и теперь несли службу в лазаретах страны и за ее пределами на еще оккупированных территориях, в усадьбе два последних военных года удавалось неплохо сводить концы с концами. Но постепенно возникло и распространялось настроение, что пришла пора возвращаться к нормальной жизни. Подозревали, что война скоро закончится, но вслух об этом не говорили. Конца ждали безмолвно, но от того с еще большим нетерпением. В воздухе витало неповиновение, беззвучное, как клочья тумана, и оно тихо ядом изливалось на сторонников войны до победного конца. Зародились слухи, которым верили все больше людей, и в итоге в последний военный год в головах сельских жителей прочно угнездилась мысль, что главное зло – не Гитлер, а «гитлеры». Хотелось, чтобы рейхсканцелярия сказала наконец веское слово, заткнув рты милитаристам и положив конец войне. Хотелось, чтобы вернулись дети и братья, соседи и родственники, потому что их любили и не в последнюю очередь потому, что не хватало рабочих рук.

Летом не приехали отпускники, их место заняли квартиранты. В апреле начались периодические бомбардировки Мюнхена, ставшие в июне и июле постоянными. За короткое время столица Баварии превратилась в руины, и пугающие новости о бедственном положении жителей достигли деревни. Вслед за новостями потянулись пострадавшие от бомбежек в поисках нового пристанища.

Первым появился совершенно истощенный, покрытый паршой пес, помесь овчарки и волкодава. Голубка быстро его вылечила, приютила и назвала Луксом. Стоило начаться грозе и загреметь грому, пес забивался в комнату Старой Мары и лежал там, громко завывая, пока ненастье не проходило. Догадаться о прошлом Лукса было легко: он жертва бомбежек.

За Луксом последовали бесчисленные, столь же истощенные скитальцы, ищущие приют: художник и писатель Хайдельбергер, виолончелист и дирижер Лео Пробст, скрипач Цигизмунд Бонди, камерная певица Швайнс, актрисы Б. и Д. Визельфинк. Были и простые люди, агент по недвижимости Мерц с семьей, фройляйн Гермина Цвиттау из Восточной Пруссии, инженеры Виланд и Фройд – они первыми устремились из уничтоженных городов в деревню и там – к этому благодатному месту, к жемчужине на озере, которое помнили по более счастливым временам. Они успели раньше тысяч других, чей приезд был еще впереди. Не только Мюнхен стал непригодным для жизни – из восточных областей, как сообщалось в еженедельных сводках, миллионы людей спасались бегством от большевистских варваров. Во всех домах на берегу озера из тех немногих, где обычно принимали постояльцев только летом, жили жертвы бомбежек, не уезжавшие с окончанием лета. Одни платили хозяевам и преумножали богатство деревни, другие уменьшали его, живя в долг, поскольку единственным, что у них осталось, была жизнь. Им вежливо намекали, что они могут возместить бесплатное проживание и пропитание, внося вклад в выполнение многочисленных работ, несмотря на объяснимое неумение обращаться с непривычными сельскохозяйственными орудиями. Это должно было произвести хорошее впечатление на тех, кто еще располагает средствами и вынужден платить.

Итак, в деревушку на озере устремилась разношерстная публика, которая обосновалась там надолго и через несколько дней уже чувствовала себя дома в большей степени, чем местные. Дома были забиты под крышу, обитателей из числа жертв бомбежек получила даже ветхая, давно пустующая комнатушка в хлеву, которая вплоть до двадцатых служила ночлегом кучерам: проведя здесь одну ночь и восстановив силы, они на отдохнувших лошадях продолжали путь в Мюнхен. Клали новые печи и ремонтировали старые, раньше в гостевых комнатах жили только летом и отапливались лишь два-три помещения для тех постояльцев, которые и летом мерзли, а также для гостей, покинувших богатые мюнхенские кварталы и желавших провести несколько солнечных дней на озере осенью без шума и суеты. Вместо каминов появлялись печи. Несколько жильцов, чьи комнаты не было возможности обновить, днями и вечерами сидели в натопленной гостиной. В доме все шло кувырком, когда пришло известие о ранении будущего хозяина.

Ничего не известно! Ни что за ранение, ни насколько оно серьезно. Обеспокоенные родные представляли себе худшее. Почти в половине домов в деревне за пять лет войны оплакали одного, а то и нескольких погибших, и не было людей, кто хотя бы раз – на улице или в церкви – не встречал бы калек, вернувшихся с войны. Воображение рисовало самые страшные картины, а в каких-то сорока километрах, в сумасшедшем доме Мюнхена, влачил жалкое существование бывший наследник, потерявший рассудок на предыдущей войне.

Сильнее всего эта новость, зловещая из-за отсутствия деталей, поразила Старую Мару. Закончив работу и поужинав, она исчезала в комнатушке, где ее уже ждал Лукс. Там она прихлебывала чуть теплый кофе из глиняной кружки, держа ее в правой руке, и пальцами левой перебирала бусины перламутровых четок. Мара тихо бормотала слова молитвы, пес внимательно слушал. Временами она прерывалась и громким голосом рассказывала про маленького Панкраца. Всем, что ей вспоминалось – как он рос и взрослел, – она делилась с псом. Это было легче, чем беседовать с собой перед лицом неизвестности. Она говорила на старом диалекте, и слова сами выплывали из глубины воспоминаний.

Они осторожно и робко приглушали боль и на губах Старой Мары приобретали форму, стремясь выразить красоту и утешение. Умница Лукс, внимательный слушатель, навострив уши и не моргая, посматривал на сидевшую в кресле Мару обращенным к ней глазом – он понимал все, о чем она рассказывала. Мара так забывалась, что вскоре засыпала, и только когда чугунная печь остывала и становилось холодно, просыпалась и ложилась в постель. Пес всю ночь тихо лежал рядом, распространяя зловоние, и чувствовал себя прекрасно.

На следующий день она, как обычно, в пять часов утра, еще искреннее, чем накануне, молилась за молодого хозяина и, согнувшись, как под тяжкой ношей, отправлялась в хлев. Так миновали несколько недель.

У Голубки страх и заботы о брате выразились в иных, скорее организационных, хлопотах. Едва узнав страшную новость, она тем же вечером заказала пастору в маленькой церкви на озере молебен, на котором с присущей ей властностью призвала присутствовать всех жителей деревни, обойдя каждый дом. Как и в ночь пожара десять лет тому назад, она обзвонила все почтовые отделения, оттуда новость передали родным и знакомым, и вечером у ограды церкви стояли несколько лошадей, запряженных в экипажи и одноколки, и велосипеды – транспорт прибывших из других краев.

Можно подумать, Панкрац какой-то особенный, а от осколочного ранения гранатой умирают, ворчали некоторые – особенно старый рыбак Ширн; вечером положено молиться за покойников. Но в церкви все равно собралось много людей. Виолончелист Пробст играл на органе и пел хоралы, Герта и Голубка подпевали – бас-баритон, альт и сопрано, – и благодаря молитвам им удалось создать в храме проникновенную атмосферу, которая в итоге охватила собравшихся, по крайней мере, некоторых. Глаза Старой Мары блестели от слез, Старый Зепп неподвижно смотрел перед собой, угрюмый Ширн с тревогой думал о сыне, который все еще был на фронте. Пришедшие толпой беженцы из Мюнхена прятали презрительные улыбки, вызванные неумелым пением на хорах, под застывшими масками благочестия.

Шли дни, правительственные сообщения лживо отрицали факт отступления немецких солдат на всех фронтах, пропаганда, обрушивавшаяся на людей из радиоприемников, была шита белыми нитками, дух на фронте падал все ниже, пока не зародилось подозрение о бессмысленности и возможной несправедливости войны. Что, если все было ошибкой? Что, если следовало меньше слушать фанатиков?

Когда стало известно, что передовая группа вражеских войск выдвинулась из Зеештадта в направлении деревни, Голубка достала из бельевого шкафа белую простыню, повязала ее на рукоять метлы и отправилась в сторону Зеефельда. Она несла перед собой в поднятых руках самодельный парламентерский флаг, беспрерывно читая «Отче наш», и сердце ее словно проваливалось куда-то. Теплый ветер с гор развевал над головой льняную простыню. В этот апрельский день он прогнал моросивший дождь – добрый знак, – а хлопанье трепетавшего флага зазвучало в такт трепетавшему сердцу. Голубка все шла и шла и подумала вдруг о святой Орлеанской деве. Может, она сама призвана к чему-то великому, может, ей предстоит подняться до вершин святости, стать святой в глазах жителей деревни или даже принести себя в жертву ради спасения страны? При мысли о предначертанной ей мученической смерти у Филомены выступили слезы и затуманили зрение, все расплылось, ей казалось, что она движется сквозь воду к неземной цели. С каждым шагом она продвигалась вперед – так купальщик, преодолев вплавь глубокое место, движется к берегу, уже не плывет, а идет с усилием, пружинисто, высоко подняв и слегка раскинув руки… шагай, шагай, Голубка… И вдруг она увидела зеленоватую замызганную униформу. На нее смотрели усталые глаза, а вокруг глаз сплошная чернота: черное-пречерное лицо! Такого она никогда не видела! Словно в мольбе, дрожа, подняла она перед ним рукоятку метлы с льняным полотнищем, как большой крест, и страх пронзил все ее тело, колени задрожали.

– What’s the matter? – Глубокий бас принадлежал существу с толстым, лоснящимся черным лицом, глаза взглянули еще более устало. И когда Голубка услышала этот голос, совсем близко, черное лицо словно почернело еще больше, и из этой черноты выплыла ночь, которая превратилась в черную глубокую дыру, и дыра грозила поглотить ее…

Теряя сознание, Голубка увидела, как из дыры на нее смотрит настоятельница монастыря в Пойнге: усталые глаза, толстое и лоснящееся лицо, чернота на нем, широкие пушистые усики прямо под носом, как полоска грязи над губой, и бас, такой густой, что все думали, что настоятельница мужчина.

Как только старшая дочь владельца усадьбы на озере узнала настоятельницу, страх покинул ее. Толстое лицо настоятельницы было добрым, как и лицо, которое она видела перед собой, только оно выглядело немного чужеродным. Настоятельница тоже любила, входя в класс, спрашивать: «What’s the matter?» И все мчались на места и доставали словарные тетрадки, настоятельница преподавала английский язык в монастырской школе. Вот о чем думала Голубка. Нет! Она видела это! Прямо перед глазами. К ней вернулась смелость, в памяти всплыли выученные и давно позабытые слова, и она услышала, как говорит на чужом языке; она заставила себя забыть, что смотрит в лицо опасности. Она говорила и говорила, будто именно для этой благой цели изучала английский язык тридцать пять лет назад. Слегка наклонившись в раболепной позе, она просила чернокожего сержанта вражеской армии пощадить маленькую деревню и ее жителей, местных и приезжих. Она может поклясться, что в деревне не прячутся представители старого режима, все уже сбежали, а священник из соседнего Кирхгруба, отвечающий и за духовные нужды жителей Зеедорфа, уже выразил готовность отслужить на спортивной площадке Зеефельда молебен о мире, как только люди пожелают. Она говорила, что слышала: по ту сторону Атлантики тоже веруют во Христа. Пришло время после всех невзгод вспомнить о том, что объединяет людей, и похоронить прошлое.

– That’s a good idea, – ответил сержант и распахнул рубашку на груди. Показался маленький серебристый крестик с серебристым, еще меньшего размера, Христом. Из-за алюминиевого крестика могучая грудь сержанта показалась Голубке еще чернее, чем лицо. На угольно-черном фоне крест блестел особенно ярко, и она задрожала от благоговения. «Так индейцы Южной Америки стояли перед испанцами, впервые ступившими на их землю», – подумала она.

Этот призрак лишь на короткое время определил образ мыслей Голубки, пока ею владел страх. Вскоре к ней вернулось врожденное неприятие иных культур. Но было и много тех, кто навсегда остался под воздействием первого впечатления, и оно определило всю их дальнейшую жизнь.

☨

Когда молодой хозяин пришел в себя, оказалось, что он потерял память. Во всяком случае, он никогда не рассказывал о происходившем с ним в минувшие недели и месяцы. Он говорил, что они выпали из памяти и он не хочет отвечать на вопросы.

Некоторым эти слова казались двусмысленными, и они приходили к собственным умозаключениям. Однако большинство удовлетворялись ответом, многие, кто вернулся с войны, столь же решительно настаивали на потере памяти. Они перенесли такие лишения и пережили столько ужаса, что неудивительно (и даже естественно) забыть об этих вещах. Вскоре вернувшимся перестали задавать вопросы. Нужно восстанавливать хозяйство, а что там происходило, каждый при желании мог додумать сам. Достаточно было посмотреть в безжизненные лица вернувшихся и понаблюдать за их зачастую странным поведением в первые месяцы после возвращения, как все становилось понятно и желание спрашивать пропадало. Кто знает, может, было бы слишком тягостно услышать рассказы о происходившем на войне? Пропагандистские сообщения наверняка были далеки от истины. Там творилось такое, о чем лучше не знать, – так думали многие, расспросы вскоре прекратились. Лучше с надеждой смотреть в будущее.

Вот только лица вернувшихся с войны оставались неподвижны. В первые месяцы и годы казалось, будущее их не интересует. Некоторые стали сторониться людей. Другие, если и ходили в трактиры, сидели там только с себе подобными – тоже прошедшими войну. Обычно они склоняли друг к другу головы и разговаривали так тихо, что за соседними столами люди постарше их не слышали.

– У них, похоже, одно ранение на всех, просидели там в обозе, а теперь нос задирают, что на войне были, – сказал однажды кто-то за соседним столом.

– Не трогай их, – ответил другой, – а то еще подойдут. На что мне это? Я после первой войны точно так же сидел. Знаю, как это. Им стыдно, они проиграли. А тоска портит удовольствие от пива. Так что не лезь.

Всех устраивало, что бывшие солдаты сторонились общества, и их охотно оставляли одних.

Когда Панкрац очнулся, он был в коляске связного мотоциклиста и висел – именно так, сидячим его положение назвать было нельзя, – скрючившись и уткнувшись лицом в маленькое замызганное ветровое стекло. Его швыряло из стороны в сторону, то вперед, то назад, в зависимости от того, какое из трех колес попадало на камень или в яму, и тупая боль в левом бедре так мучила его, что он не замечал, как сильно лицо было разбито в кровь от ударов о стекло. Солдат, сидевший за рулем мотоцикла, протянул ему грязный носовой платок и прокричал сквозь шум мотора:

– Вытрись! Ты похож на Иисуса на Изенгеймском алтаре.

На рукаве у солдата была повязка санитара, и Панкрац только теперь заметил красный крест на коляске.

– Что случилось? – прокричал он санитару. – Куда мы едем?

– Куда? – заорал тот. – В лазарет! Или ты хочешь домой, к мамочке? Посмотри на свои ноги!

Панкрац посмотрел и впервые увидел собственную бедренную кость. От этого зрелища он снова потерял сознание и очнулся, к счастью, уже в лазарете в Кольмаре. Придя в себя, он ревел, как никогда в жизни, поскольку теперь знал, где у него болит, и боль была чудовищной. Ему быстро вогнали укол морфия над повязкой, и вскоре он опять затих.

Панкрац лежал, смотрел оцепенело на трещины в потолке и думал, что скоро тот обрушится, и вся штукатурка рухнет, и что нужно укрепить потолок, чтобы этого не произошло. Иначе пострадает не только он, но и по меньшей мере дюжина других раненых в зоне обрушения. На всякий случай Панкрац приподнялся, желая посмотреть, сколько их, и увидел, как сильно заблуждался. Вокруг лежала не дюжина раненых – их было не меньше пятидесяти, и это в палате, не рассчитанной и на дюжину человек. «Что творится?» – подумал он, чтобы не думать о своей судьбе, которая казалась ему недостижимой, нет, неизбежной, то есть невыносимой, невыразимой, опять не так – несказанной. Наконец он нашел слово: несказанная. Он пришел в раздражение от того, что понадобилось столько попыток, чтобы правильно закончить мысль. Откуда ему было знать, что виноват морфий. Раньше он с подобным не сталкивался. Он был из деревни.

Потом пришла медсестра, хорошенькая, чистенькая девушка, это он сразу заметил, но в крови с головы до ног. В ее облике и лице не осталось никакой заносчивости. Это он тоже сразу заметил, ему хорошо был знаком такой тип женщин. Он встречал их среди приезжавших на лето отпускников: светловолосые, с полными губами, с правильной, даже вычурной, речью. Они, как правило, без исключения – или как это говорится? – насквозь, нет, чушь, все как одна – да, теперь правильно – все как одна были высокомерны, много о себе воображали, почти у всех отцы были доктора, или тайные советники, или фабриканты, или адвокаты. Эти женщины, правда, кокетливо посматривали на него, порой даже с вожделением, но стоило ему подойти, давали ему от ворот поворот. Он таких хорошо знал. Наелся досыта. Да. Но эта выглядела нормальной и говорила просто. Она сказала:

– Я ассистентка старшего полкового врача. Должна сообщить вам, как мы поступим. Как видите, вы не единственный и не первый, кого сюда доставили. Придется потерпеть. По-другому не получается. Здесь есть люди с более тяжелыми ранениями, которыми мы должны заняться в первую очередь. Придется подождать два или три дня, пока мы сможем ампутировать вам ногу. Но до тех пор вам будут давать достаточно морфия, чтобы вы могли более-менее терпеть боль. Сейчас поспите, если получится.

Сказав это, она ушла.

Ампутировать!

Она сказала «ампутировать»?

Следующие дни он провел в глубокой депрессии, которую облегчал только морфий – если давали. Медсестра преувеличивала, говоря «достаточно»: давали дозу в день. И про «два или три дня» она тоже приукрасила, старший полковой врач пришел только через неделю. Он сказал:

– Завтра ваш черед, господин Бирнбергер. У вас станет на одну ногу меньше, зато вы почувствуете себя лучше, поверьте, боль исчезнет, необходимость в морфии отпадет.

Вы ждете уже семь дней. Если заставить вас ждать еще, последствия будут негативными. Еще, чего доброго, морфинистом станете. Вы же этого не хотите? Хватит нам одного морфиниста в стране, правда?

За эти слова врач мог бы поплатиться головой, потому что намекал на рейхсмаршала Геринга. Но Панкрац об этом, конечно, понятия не имел, о том, что рейхсмаршал морфинист, в деревне точно никто не знал. Так что он не был испуган неуважением к авторитетам и не хлопнул себя по раздробленному бедру, выражая восторг от удачной шутки. Он просто ничего не понял.

О семи днях, проведенных в лазарете Кольмара перед запланированной ампутацией левой ноги, молодой хозяин впоследствии рассказывал, как и о том, какую боль испытывал и как долго тянулись эти семь дней, будто проходила вечность в ожидании вечернего укола. Но как раз это и спасло Панкрацу ногу: время, когда он мог размышлять, и недостаток морфия, благодаря чему мысли не затуманивались, оставаясь ясными. За семь дней глубокой подавленности и казавшейся невыносимой боли ему стало ясно, что он хочет жить, причем так, как раньше: с двумя ногами. Он твердо решил отказаться от ампутации.

Так он и сказал старшему полковому врачу.

– Ваша ассистентка говорила, что у меня нет костоеды, или как там это называется, только воспаление тканей, и что ногу можно вылечить. Я не представляю себе жизнь с одной ногой, поэтому готов пойти на риск и умереть, если ногу не удастся спасти. Я прошу вас не проводить операцию, а только оказывать необходимую медицинскую помощь, чтобы у меня оставался шанс.

Вот как он сказал. Представить только: так грамотно! Конечно, он никогда не смог бы так говорить, если бы не вырос в усадьбе на озере, среди всех этих образованных отпускников, у которых учился каждое лето, год за годом.

Старший полковой врач какое-то время смотрел на него, сначала удивленно, и жесткая морщина залегла на лбу. Он не привык к такому уверенному поведению, это было не принято. Солдаты выполняли приказы старших по званию, а он старший по званию. Попытки настаивать на своем рассматривались в армии как действия, направленные на подрыв оборонной мощи. Но война подходит к концу, это понятно, достаточно поглядеть вокруг: сколько отслужившего мяса лежит в лазарете! Нужно только сравнить и соотнести силы вермахта с лазаретами в стране и еще занятых областях, чтобы получить представление. О подрыве оборонной мощи больше и речи не идет, уж тем более когда солдат просто хочет спасти ногу, даже если главный полковой врач намерен ее отрезать. Оборонная мощь страны с самого начала разлагалась, поскольку никогда не была оборонной мощью, а всегда представляла собой мощь наступательную, что уж говорить об отказе повиноваться. Так думал старший полковой врач. В конце концов он сам позволил себе увлечься подрывающим военную мощь apenju[1] – он, старший полковой врач собственной персоной.

«Aperçu, – подумал он, а потом еще погонял во рту это слово. – Aperçu! Будем его использовать – в конце концов, здесь скоро будет Франция».

А еще старший полковой врач! Ха-ха! «Тоже разложился, разложился до мозга костей».

– Хорошо, пусть так и будет, – сказал он Панкрацу. – Вам нужно только подписать бумаги, чтобы ответственность за исход не лежала на мне, если вы все же отойдете в мир иной. Всего хорошего.

Он протянул Панкрацу руку и исчез, остались лишь стоны лежавших вокруг кусков мяса.

Панкрац, оказавшись один, понял, что сбит с толку. Он ожидал возражений. Надеялся на непреклонность врача, который разъяснит, что без операции Панкрац непременно умрет. Он, конечно, не хочет умирать и сказал это просто так, поскольку хочет спасти ногу и слышал, будто в лазаретах всегда сразу прибегают к ампутации, даже если в этом нет необходимости. Отрезать ногу проще и быстрее, чем вылечить. Он часто слышал это от других солдат, которые попадали в лазарет с менее серьезными ранениями и после выздоровления возвращались на фронт. Теперь он в ответе за то, будет ли жить или умрет. Панкрац надеялся, что ему прикажут согласиться на ампутацию, тогда в будущем он мог бы оправдаться перед собой и другими. Он сказал бы, что боролся за ногу, но вынужден был подчиниться приказу. И он бы обязательно остался жив. А сейчас он перед лицом смерти и сам в этом виноват.

Так растерян и потрясен он был только раз в жизни: когда отец понял, что старший сын не может стать наследником, и решил передать усадьбу младшему. Он привел Панкраца в комнату с фортепиано, которая одновременно служила конторой, запер за сыном дверь и сказал:

– Тебе придется продолжать дело. Твой брат душевнобольной, на него нельзя рассчитывать. Но сразу говорю: или ты занимаешься только усадьбой, или не занимаешься этим вообще. Придется бросить пение. Иначе ты не получишь никакого наследства, даже наличных денег. Даю тебе неделю на размышления. Иди.

И отпер дверь.

Всю неделю Панкрац боролся с собой. Он хотел непременно стать певцом, но боялся остаться без денег. Он не имел ни малейшего представления, как добывать средства к существованию, если придется покинуть дом. Панкрац не умел ничего, только работать по хозяйству. Он чувствовал чрезмерное напряжение, поэтому через неделю отказался от профессиональных стремлений и сказал отцу, что согласен наследовать усадьбу, – из страха перед будущим.

Хорошо. Тогда шла речь о мечте всей жизни, а сейчас – о самой жизни. Панкрац сидит на постели и ощущает страх, страх смерти. Он ничего не может поделать и вынужден сидеть и ждать: то ли начнется гангрена и он умрет, то ли нет. Когда они попадали под обстрел, тоже было страшно, но не так сильно, надо было сражаться и выполнять приказы. Все страхи, и страх смерти тоже, перекладывались на унтер-офицера и командира роты – в форме доверия. Чем мощнее были атаки и ужаснее страх, тем глубже доверие. Иногда они вверяли себя ему, как дети вверяют себя одеялу, укрываясь с головой, стоит услышать шорох в темной комнате. Но сейчас он совсем один.

Всякий раз, когда кто-нибудь из медсестер оказывается поблизости, Панкрац поднимает руку, пытаясь привлечь внимание. Никто не замечает его, и он начинает кричать, кричит снова и снова. Один из соседей по палате орет, чтобы он дал поспать, этим бабам от него все равно ничего не надо, они зарятся только на офицеров, у тех части тела на месте, причем все. Самому соседу разворотило низ живота со всеми причиндалами. Наконец проходящая мимо медсестра спрашивает Панкраца, чего он хочет.

– Я должен сказать госпоже ассистентке старшего полкового врача кое-что очень важное, речь о жизни и смерти. Не могли бы вы позвать ее? Пожалуйста!

Сестра что-то бормочет и уходит. Через какое-то время и в самом деле приходит ассистентка. Она стала для Панкраца доверенным лицом, теперь она его унтер-офицер.

– Я, возможно, все же соглашусь на операцию, я пока не знаю, но может быть. Как вы считаете?

Ассистентка приветлива, но смотрит все-таки немного раздраженно, может, ему не стоило отвлекать ее – у нее и в самом деле ужасно много работы. Почему она должна еще думать о его ступне, точнее, ноге? Правильно говорить «нога». У них в деревне ступней называют всю ногу, а не только ступню, но верхняя часть называется «нога».

Этому его тоже научили постояльцы. С чего бы ассистентке заниматься его ногой? К глазам подступают слезы, черт возьми, ему так жалко себя! Он изо всех сил старается не заплакать.

– Извините, я не хотел вас отвлекать, просто я не уверен.

Ассистентка садится на корточки у кровати и осматривает его – бегло, но со знанием дела, как ему кажется, даже деловито. Он снова чувствует замешательство, но это уже неважно, ассистентка говорит:

– Меня очень удивило, как вы вчера беседовали с врачом и сопротивлялись ампутации. И на врача вы произвели впечатление. Он не пошел бы вам навстречу, не будь шанса сохранить ногу. (Ассистентка говорит «сохранить», а не «оставить». Она думает об общем, не о частном. Она думает не о нем, Панкраце, как ему бы хотелось, а так, как должна думать. Что ж, почему нет.) Не сдавайтесь. У вас осколок гранаты над раной в мышечной ткани. Если не будет воспаления, можно будет сохранить ногу – вместе с осколком. Если начнется заражение, придется удалить осколок, а сделать это можно, только ампутировав ногу. Подождем, посмотрим.

Пребывая в отчаянии и стыдясь того, что жалеет себя, он не смотрит на ассистентку, опустил голову и сквозь пелену слез глядит в пустоту. От этого он лучше слышит и понимает ее слова, от которых становится легче, вдыхает запах ее плоти, как запах вина в бокале, и пьет ее слова, как вино, еще сильнее ощущает запах ее плоти и, когда она встает, видит, куда он смотрел и что так поглощало его все время: глубокая бороздка по центру декольте. Еще мгновение – и он не устоял бы перед желанием зарыться туда лицом. Когда она уходит, его пронзает боль от потери интимной близости, словно ему оторвали ступню, то есть ногу.

На его кровати сидела тоска по любви, недостижимой, как равенство.

Ему сохранили ногу. Спустя три недели лазарет в Кольмаре эвакуировали, и Панкраца перевели в переоборудованный под госпиталь отель первого класса у подножия гор. Там он провел еще четыре недели.

Повезло тебе, солдат. Ты даже не попал в плен. Только осколок в бедре первые годы беспокоил при перемене погоды. Но разве это важно, если вступил в новую жизнь, в демократию, обеими ногами.

☨

В семье Лота из Айхенкама судьба компенсировала горе, причиненное смертью матери, счастьем. Лот и его жена произвели на свет семь детей и только одного сына. Когда была запущена огромная, уничтожающая все на своем пути военная машина, единственный сын вынужден был, как и все, отправиться на фронт, чтобы не дать ей остановиться. Когда бои завершились, он вернулся невредимым. А так как остальные дети были дочерями, Лот никого не потерял.

Можно сказать, двенадцать лет, которые изменили мир, в усадьбе Лота прошли незаметно – не произошло ничего, что повлияло бы на взгляды ее обитателей или хотя бы заставило их задуматься. Хотя нет, одна мелочь в самом конце войны все же случилась.

Еще до того, как трудовые лагеря и лагеря смерти были освобождены союзными войсками, а элита бенефициаров от промышленности и экономики наряду с низшими чинами и политическими приспешниками второго плана наладили тесные связи с будущими победителями с целью без потерь сохранить свое положение, местная команда убийц попыталась в последний раз извлечь выгоду из немногих оставшихся в живых измученных узников. Этих людей, мало чем отличавшихся от покойников, погнали в марши смерти из концлагерей в горы для возведения крепости, где элитарное ядро нацистских преступников рассчитывало укрыться от наступающих освободителей.

В окрестностях к югу от Мюнхена добропорядочные и честные местные жители проснулись от шарканья и стука. Открыв окна, они увидели истощенные фигуры в полосатых мешковинах и деревянных башмаках, бредущие через их деревни и городки. Потрясенно взирая на несчастных, о которых, как жители себя убедили, они ничего не знали или не подозревали, одни понимали, что не в силах оторвать взгляд, и ловили себя на том, что протягивают идущим хлеб или кружку молока. Другие понимали, что не в силах видеть это, и закрывали окна, ничем не помогая и даже не задумываясь об ужасе собственного невольного участия в уникальном и потому все же в некотором роде знаменательном преступлении.

Так в эти дни впервые за двенадцать лет начал вбиваться клин в тесно сплоченный народ: клин сомнения. Однако, поскольку двенадцать лет этого чувства не допускалось, уже вскоре после его пробуждения засомневались в самом сомнении: так ли уж всё, абсолютно всё, было неправильным и недостоверным. И до сих пор это сомнение раз за разом возрождается к жизни. Всякий раз оно выглядит немного иначе, но суть всегда одна: не все было ошибкой; где-то было ненамного лучше; тут сомневаться не приходится.

☨

Среди немногих заключенных, которым удалось бежать из маршей смерти, были два поляка. В усадьбу Лота их привел поиск еды и убежища. Крестьянин и три младшие дочери – остальные уже вышли замуж, а сын пока не вернулся из плена – сидели с работником-поляком за ужином в просторной кухне с низким потолком, когда в окошке на фоне черной ночи (стояла середина февраля, и темнело рано) появилось лицо, больше похожее на череп. Тереза, которой недавно исполнилось тридцать четыре, первой увидела обезображенное лицо и, выведенная из задумчивости, подняла крик. Когда второй череп появился рядом с первым, она резко смолкла и начала хватать ртом воздух. Лот вскочил и сделал знак работнику, чтобы тот шел за ним. Перед кухонной дверью, ведущей на улицу, послышались громкие голоса. В кухне сестры, тоже крайне испуганные, пытались успокоить Терезу, борющуюся за воздух, жизнь и желание безмятежно существовать в этом мире.

Вскоре Лот вернулся и поручил дочерям завернуть остатки ужина в чистое, без единого пятнышка, полотенце, предназначенное для гостей, и налить в кружку свежего, только что надоенного молока. Сохранявшие пока самообладание сестры сделали, как им велели.

Снаружи донеслись звуки ожесточенной перепалки на незнакомом языке и крики боли, дверь распахнулась, и в кухню влетел работник с окровавленным лицом. Он орал:

– Они хотеть меня убить! Они думают, я предатель!

Когда Лот с завернутыми в полотенце остатками еды и кружкой молока открыл дверь, чтобы выйти, один заключенный ввалился в кухню и стал осматриваться.

Замерев как вкопанный, он уставился на женщин. Скелет – оборванная одежда, покрытая грязью, обритая голова – вытаращился пустыми глазницами, как на неземное видение, на трех дочерей Лота, находящихся в самом расцвете женской поры, дышащих невинностью.

Он громко позвал товарища.

Вместо ответа послышалось истерическое кудахтанье вспугнутых птиц в курятнике рядом с амбаром недалеко от кухонной двери. Тереза вскочила и помчалась к двери в коровник. Скелет попытался последовать за ней, и Лот набросился на него, повалив на пол. Кружка разбилась, молоко вылилось и медленно потекло, заполняя щели между плитками кухонного пола. Кошмарное создание вырвалось из рук Лота, поползло на четвереньках к остаткам молока, грозившим вот-вот просочиться в пористый известняк, и с безудержной жадностью принялось, как кошка, слизывать с пола белую жидкость, пока не осталось ни капли. Лот, приготовившийся было снова броситься на незнакомца, замер и созерцал эту картину, не чувствуя ни радости, ни удовлетворения. В нем боролись бесстыдное любопытство и стыдливое желание отвернуться, он не узнавал себя. С трудом Лот взял себя в руки. Его душил смех, мальчишеский и гнусный, рвался наружу, Лот понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать. «Так не бывает, не может быть! Что он, во имя всего святого, делает?» – спрашивал он снова и снова, смеясь и хихикая. Он слышал незнакомый, неприятный голос, понимал, что это его голос, который он не узнаёт и не любит, но не знал, как от него избавиться.

Работник сидел на корточках в углу под иконами, словно там он в безопасности, и слизывал кровь с губ. Обе сестры смотрели на него с испугом и отвращением.

Второй несчастный, тоже доведенный палачами концлагеря до состояния мертвеца, увидел, выходя из курятника с куриной тушкой в руках, исчезающее за дверью амбара платье. Он пошел следом, но в непроницаемой тьме сеновала раз за разом натыкался головой на всякий хлам и перекрытия. Он быстро забыл белую плоть женщины, вспомнив о мертвой плоти в руках, о другом голоде, который страшнее, и побрел наружу, где темнота была не такой темной, а потом на яркий свет кухни, где товарищ по несчастью все еще лизал пол, словно животное. Вскоре они, безвольные и смертельно ослабевшие, способные напугать только своим видом и поленьями, взятыми в дровяном сарае у дома, уже ждали, пока дочери Лота приготовят им добычу из курятника – первую праздничную трапезу после ада. В качестве аперитива они выпили кувшин молока, заедая караваем хлеба – подарком от повара. Они по очереди выходили за дверь, их рвало. Лот бдительно сидел за кухонным столом, напряженный и спокойный одновременно: пока эти воскресшие мертвецы пожирают пищу, они не причинят вреда его убежавшей дочери. Он надеялся, что их только двое, и готов был сражаться насмерть, если ситуация изменится.

«Где они были и что с ними случилось?» – спрашивал он себя. Ответ подсказала полосатая одежда людей, потерявших человеческий облик. Лот слышал о концлагерях: там, может, и содержится несколько евреев, но в основном преступники, всякий сброд. И военнопленные. Лот не знал, что его поляку под страхом возвращения в лагерь смерти было запрещено рассказывать о тех ужасах, и вот он столкнулся с ними в собственной кухне. Что мог натворить человек, которого наказали, нанеся такие увечья? Политикой Лот не интересовался. Ни к чему это, таков был его девиз. После смерти жены он понял, что самые тяжелые удары судьбы носят личный характер. Лошадь мало волнует, кто управляет повозкой, а в лошадях он разбирался. За прикрывающими глаза шорами им все кажется одинаковым. Бывает, что поводья натягивают сильнее. То же и с государством. Все равно ничего не поделаешь. Разве что в мелочах: управляющего муниципалитетом можно и выбрать.

За этими мыслями он на миг забыл о дочери, которая укрылась в глубокой темноте, настолько глубокой, что такой черноты она, как позже будет рассказывать, еще никогда не видела. В глубине амбара, в дальнем конце, за досками, прикрытыми сложенным под потолок сеном, она провела уже больше часа – точно не знала, но думала, что прошли часы, – и не слышала ничего, кроме ударов сердца. Она прижимала руку к груди, стремясь приглушить глухой стук. Ей показалось, что мечущиеся мысли тоже могут услышать, другой рукой она ощупала голову. Она не знала, что происходит в доме, жив ли еще кто-то. В воображении она уже так погрузилась в катастрофу, что не могла выбраться. Дыхание грозило снова остановиться, Тереза понимала, что задохнется в этой тесноте. От страха смерти ее вырвало. Она жадно задышала, и это спасло от удушья и сохранило жизнь. Опустившись на колени в зловонную лужу рвоты, исполненная стыда и отвращения, Тереза как никогда сильно почувствовала, насколько унизительно ее несовершенство.

Что с ней будет, если все погибли, что толку тогда существовать? Какое право она имеет жить дальше одна, может ли быть вина больше, чем ее? Жить она будет через силу. Жить насильно! Ничего легкого судьба ей больше не преподнесет.

Последним, что она видела, прежде чем погрузиться в темноту, было то, как отец бросился на ворвавшееся в дом кошмарное создание, стремясь спасти ей жизнь. Спас ли он свою? Убегая в амбар, она видела другое кошмарное человекоподобное животное, еще крупнее первого. Что отец с сестрами могут сделать против этих чудовищ? Поляк не в счет. В его глазах она увидела равнодушие, угасшее желание жить; вот бы ощутить то же самое. Никакой надежды. Равнодушие спасло бы ее.

Но Тереза чувствует только безысходность и вину. Она не знает, что охотник давно потерял след и его тело истерзано палачами, поэтому им управляет не инстинкт продолжения рода, а инстинкт самосохранения. Терезе кажется, что он все еще где-то поблизости, она боится даже вздохнуть. Страх поселился в ней, засасывает и гложет в глубокой тишине. Часы. Дни. Она кажется себе чужой, отвратительной. Жажды и голода не чувствует. Только саму себя, но так, будто это не она. Собственный, но незнакомый запах все невыносимее, она уже ненавидит его. Ненависть мучает Терезу, и она прибегает к прощению, чтобы выдержать ее, но запах не уходит. Она хочет умереть, но все остается по-прежнему.

Она думает о матери, умершей от столбняка, и о том, как отец упрекал себя, что поверил врачу и женщине, обмывавшей покойников, и позволил похоронить мать. Он знал, что некоторые умершие от столбняка в гробу оживали, потому что только казались мертвыми. Что, если она не умерла? Этот вопрос терзал его несколько недель. Тереза чувствует то же, что, наверное, испытывала мать, если и правда оказалась живой в могиле. Она ощущает связь с умершей матерью и чувствует себя почти в безопасности. Почти.

…у горизонта движется через поля толпа людей. Впереди, будто облако, низко над землей, парит мать в гордой позе, приковывающей взгляды. Полные груди стянуты корсетом, она одета согласно старым традициям, от которых уже отдаляется: тяжелая пестрая юбка из бархата растворяется в дыму и исчезает, покрытая черной копотью, во Вселенной. Чем выше мать поднимается, тем бесформеннее ее одежда и корсет, они тают в грозовой черноте. Тереза стыдится обнаженности матери и наслаждается легкостью и светом. Она слышит, как мать тихо манит ее разными голосами, они становятся громче, приближаются, а сама она призрачно обнажается в пустоте, небе, сфере, отблесках. Голос уже совсем близко, в ушах, он превращается в голос отца… отец светит в укрытие фонарем, мягко трясет Терезу за плечо и говорит: «Просыпайся!»

Пережитое и сон останутся с ней незаметно для нее самой. Она будет противостоять традициям. В провале страха, в вакууме истории, откуда она вырвалась, но не убежала, фольклор становится неактуальным.

Узники концлагеря исчезли раньше, чем курица сварилась. Изголодавшись, они перенасытили желудки молоком и хлебом до рвоты, больное нутро причиняло ужасные муки. Страх перед собаками ищеек гнал их дальше. В красном углу под иконами все еще сидел, скрючившись, их соотечественник, как жалкий кусок мяса. Старый Лот и дочери опустились рядом на колени и прочли «Отче наш».

☨

В дом Шварца, который хозяин усадьбы на озере приобрел в начале двадцатых, чтобы продемонстрировать потоку рвущихся в деревню отпускников расширение гостиницы и увеличение числа комнат, в дом, где половину нижнего этажа с начала Первой мировой занимала вышедшая на пенсию певица Краусс и где одну комнату она приспособила для занятий пением с учениками, – в этот дом в конце лета 1945 года, когда с востока снова хлынул поток беженцев, хотя уже казалось, что он пошел на убыль, в одну из трех бывших комнат Краусс, умершей незадолго до Второй мировой от эмболии легочной артерии, вселилась фройляйн Гермина фон Цвиттау, аристократка из Восточной Пруссии. Она заняла самую маленькую из трех комнат, ту, что Краусс приспособила под свой обширный гардероб. Уже немолодой фройляйн фон Цвиттау пришлось довольствоваться этой комнатой, две другие, более просторные, были заняты жильцами, тоже немолодыми, – художником Альфом Брустманном и виолончелистом Лео Пробстом. Они вовремя покинули разбомбленный Мюнхен и опередили беженцев с востока, тронувшихся с места в поисках пристанища. Эти трое на ближайшие семь-десять лет сформировали прочное культурное ядро в доме по соседству с усадьбой.

Вторая половина дома приютила большую семью Мерца, торговца недвижимостью. Здесь искусство понималось скорее как необходимость после разрушительной войны как можно быстрее пробудить потребности потребителя, тогда как обитатели северной части дома Шварца считались приверженцами, пусть и несовременного, зато традиционного, а значит, проверенного временем взгляда на искусство. Верхний этаж дома владелицы, две незамужние дочери покойного хозяина, сохранили как личное жилье на случай, если одной или даже обеим еще улыбнется счастье и в связи с изменившимся семейным положением потребуется соответствующая жилплощадь. Сестры по-прежнему жили в усадьбе, где появились на свет пятьдесят лет назад, и рассматривали ее как принадлежавшее им по праву рождения основное жилище, не допуская никаких сомнений – даже когда усадьба перешла по наследству молодому хозяину и ему потребовалось место для новой семьи.

С подобным бастионом давно обосновавшихся в доме превосходящих женских сил в те годы приходилось уживаться многим владельцам усадеб, и семейным людям, как мужчинам, так и женщинам, в вызванных войной, но только после нее открывшихся обстоятельствах, скоро начинало не хватать воздуха в собственном доме; они чувствовали, что снова живут, как на войне, и окружены агрессивными вражескими силами. Случалось, молодой крестьянин, спустя годы вернувшийся домой из русского плена, с оттенком раздражения рассказывал за обедом в кругу молодой семьи и сидящих за тем же столом незамужних сестер о преимуществах, пусть и редких, спокойных минут, подаренных русскими во время жестокой схватки за жизнь в сталинградском котле.

В распоряжении молодого хозяина была рабочая сила в лице жены, Терезы из Айхенкама, на которой он женился после выписки из лазарета и полного выздоровления осенью 1945 года, и сестер. В качестве вознаграждения они бесплатно ели и жили в доме, вот и все. Так было принято. Нужные им наличные деньги (скудные) они зарабатывали, сдавая в аренду дом.

Господа Пробст и Брустманн и фройляйн фон Цвиттау, как и семейство Мерц, стали частью этой жизни и хорошо ладили, когда летом 1946 года к ним с некоторым опозданием примкнул Виктор.

Благополучно дезертировав из армии осенью в последний год войны, он нашел приют у садовника Егера. Виктор, правда, не имел ни малейшего представления о садоводстве, но этого и не требовалось. Требовалась физическая сила. Поскольку среди местного населения таковой осталось немного, Егер, как и другие встающие на ноги хозяева, обзавелся самыми молодыми работниками-мужчинами, каких удалось найти. Это были преимущественно беженцы в возрасте от тридцати до пятидесяти лет, происходившие из утраченных восточных областей исхудавшего рейха. В 1944 году правительство постановило расквартировывать пострадавших от бомбежек, а оккупационные власти постановили расквартировывать беженцев. Из их числа крестьяне и владельцы небольших хозяйств первое время набирали рабочую силу.

В усадьбе на озере в двух гостевых комнатах на верхнем этаже дома поместили семью беженцев из пяти человек: бабушку и дедушку с внуками шести и двенадцати лет, а также парализованного отца детей в инвалидной коляске. Все это не позволяло использовать их как рабочую силу, молодой хозяин сразу это понял. В доме живут те, кого можно назвать обузой, не приносящей прибыли, не говоря уже о потере двух комнат, которые теперь нельзя было сдавать. Старики получали пенсию как фронтовики и по старости, а их поблекший зять в коляске – по инвалидности. Им не нужно было трудиться, чтобы заработать. Разве что мальчишки могли время от времени пасти скот за несколько марок карманных денег. А плата за аренду от властей была гораздо ниже обещанной.

Пользы от беженцев в усадьбе почти не было. Пользы не приносили и жильцы второго этажа. Если уж откровенно, там поселился пятиголовый повод для постоянного недовольства, и по обеим сторонам линии фронта это понимали.

И какой повод! Дня не проходило без перебранок, и в игре под названием «Как превратить жизнь другого в ад» дед из семьи беженцев был гораздо искуснее молодого хозяина. Старик состоял в созданном недавно «Союзе инвалидов войны», а они даже после двух проигранных, а значит напрасных, завоевательных войн занимали прочную позицию в обществе и, соответственно, в балансе интересов крепнущего нового государства. Старый Шнайдер отвергал все попытки хозяина покончить с бессмысленным совместным проживанием, переселив семью беженцев туда, где им проще будет ужиться и освоиться. И вовсе не потому, что ему нравилось в усадьбе или ему подходил озерный климат, наоборот! Лишь из-за сладкого чувства, которое охватывало его всякий раз, когда из спора о квадратных метрах жилплощади он выходил победителем. Положение Панкраца с его ранимой душой несостоявшегося музыканта было заведомо проигрышным, он даже не успевал сделать ответный ход.

Часто можно было видеть, как после очередной пошлой и унизительной ссоры со Шнайдером, за которой наблюдали все обитатели дома, а порой и зубоскалящие соседи с красными от злорадства лицами, он униженно, как побитая собака, пробирался в конюшню, запрягал в одноколку любимого мерина-тяжеловоза Бройндля и уезжал в сторону озера, стремясь вдали от людей, под могучими деревьями смешанного леса на Штаренбахе, восстановить душевное равновесие и почувствовать свою значимость. Ему это было необходимо, чтобы примириться хотя бы с самим собой.

– Куда мне с ним тягаться, – говорил он после ужина, который съедал в молчании, не проронив ни слова за целый день. – Куда мне с ним тягаться!

Эти слова довольно точно отражали его позицию почти во всех спорах.

☨

Как-то в жаркое июльское воскресенье хозяин усадьбы поставил на почти пустой стол, за которым на тенистой и прохладной веранде сидел Виктор, полкружки пива и сказал:

– За мой счет, господин Хануш.

Виктор по поручению садовника Егера привез дополнительный ящик красной капусты, припасенная на выходные закончилась уже во время обеда из-за неожиданно высокого спроса на жареную свинину – виноват был нагло совравший прогноз погоды по радио, который обещал дождливое воскресенье, а день выдался замечательно солнечным и принес толпы посетителей. Хозяин собственноручно наполнил кружку Виктора и поставил на стол. Потом уселся напротив.

– Нравится вам работать у Егера? – начал он разговор.

Спокойная манера держаться и обходительность Виктора в сочетании с интеллигентностью – во всяком случае, в деревенском понимании – нравились Панкрацу, и он был не прочь переманить его в усадьбу и поручить работу, для которой другие не годились, поскольку если и брались за нее, то не всегда могли делать с умом.

– Как сказать, – поколебавшись, ответил Виктор, – я уже не знаю, важно ли, чтобы работа нравилась. Главное, она есть. Жить же как-то надо.

– Тут вы правы, – согласился хозяин, – совершенно правы. Но если уж повезло получить работу, то гораздо спокойнее, если она нравится. Или вы так не считаете?

Спокойнее?

Виктор приехал в Зеедорф меньше года назад и еще не научился понимать местных. Когда он только завязывал первые знакомства, точнее, когда оккупационное правительство поспособствовало налаживанию связей, ему сразу стало ясно, что не всё здесь устроено так, как на родине. Поскольку он догадывался, что уедет отсюда нескоро и на родину не вернется, каждый ответ нужно тщательно обдумывать. Это он понимал. Кто знает, что у спрашивающего на уме.

«Спокойно! Хм?» – Местный образ мыслей был ему еще чужд, он прикидывал, что происходит, но не мог пока оценить, поэтому отвечал осторожно.

– Работа есть работа, и нечего перебирать. Главное, что она есть.

– Но ведь не всегда получаешь то, что хочешь, – возразил Панкрац и заранее восхитился хитрой задумке, пришедшей в голову. – Разве, например, все равно: сажать и убирать картошку или использовать ее по назначению, готовя из нее обед?

– Ну…

– Я вам так скажу, – перебил Панкрац, которого уже было не остановить. – Мне больше нравится работать в поле, чем в кухне. Но я тоже не всегда могу выбирать. Я крестьянин и хозяин гостиницы с трактиром. Должен уметь и то, и другое, и должен хоть немного хотеть этим заниматься. Меня не спрашивают, хочу ли чего-то: я обязан хотеть. А так как я обязан этого хотеть, то должен и уметь. Точка. Собственность обязывает. Такая уж моя судьба. Моя судьба – собственность. Я вынужден отвечать за свою собственность, я на службе у нее, моего желания не спрашивают, хотите верьте, хотите нет. Если думаешь, что можно, ни с кем не считаясь, наплевать на эту ответственность, потому что нет сил и желания, значит, ты проиграл. По себе знаю. Мне следует быть жестче, собственность – это привилегия, а привилегия лишь тогда представляет собой таковую, если выжимаешь из нее все соки, как из раба, и холишь и лелеешь, как невесту. Иначе привилегия становится камнем на шее. Чтобы пользоваться привилегией, нужен талант, а он есть не у каждого. Вот в чем загвоздка. Это еще и игольное ушко, через которое нужно постоянно протискиваться, чтобы, оставаясь собственником, попасть в Царствие Небесное. Собственнику не грозит потерять все. Это грозит его наследникам, у которых из-за всевозможных ограничений и предписаний унаследованное состояние утечет сквозь пальцы, понимаете? Как устроить, чтобы после смерти собственника все перешло к наследникам, которых он избрал, а не к государству? Богатый, конечно, не попадет в Царствие Небесное. Иначе и веры бы уже не было. Но кого можно считать богатым? Точно не меня. Я, в лучшем случае, обеспечен, средний класс. Но наследство, собственность нужно постараться целиком протянуть сквозь игольное ушко, передать в руки следующего поколения. А игольное ушко, господин Хануш, – это завистники. Те, кто усложняет жизнь, пытаясь отнять собственность, полностью или частично, хоть ты и позволяешь им чуть ли не даром жить в доме, как я этим беженцам наверху. Понимаете? Нужно замаскировать свое состояние под верблюда, чтобы провести его мимо завистников и гнуснейшего разбойника – государства. Возможно, притча об этом и говорит. Но так как вы не обременены собственностью, вы можете выбирать, будет ли вам работа по душе, или же вы будете работать через силу. А работать под крышей, не завися от погоды, удобнее, чем под открытым небом, где постоянно то дождь, то холод, то жара. Вот что я хотел сказать.

Виктор молча сидел перед хозяином, который пытался добиться понимания и активно жестикулировал для большей выразительности. Лицо Виктора пылало. Постепенно он успокоился, краска сошла с лица, он будто еще раз услышал сказанные слова. «Откуда это взялось? – подумал он. – О чем я говорил? Такого со мной еще не было!» Он вспомнил лазарет и то, как боролся за ногу. «Нет. Всё же один раз было». Тишина давала ему силы.

Виктору было чертовски неуютно, когда на него выплескивали эмоции. Он ерзал на стуле и исподлобья посматривал по сторонам.

– Не хочу судить, – наконец осторожно произнес он, – когда речь о религии – а вы говорите о религии, если я правильно понял, – каждый спасает душу по-своему. Так меня учила мать. В собственности я ничего не понимаю, тут вы правы. Я работал в банке перед тем, как меня призвали на фронт. Через меня проходило много денег, которые мне не принадлежали. Чтобы в голову не лезли дурные мысли, лучше вообще не думать. Считаешь, бывало, деньги, пропасть денег за день, автоматически, ничего не чувствуешь. А о равенстве и справедливости лучше вообще забыть. Иначе тронешься. И кто сказал, что собственник не попадет в Царствие Небесное? Он попадет туда таким же голым, как и нищий. Ему придется начинать сначала, а нищему нет. Вот, думаю, и вся разница, когда протянешь ноги.

Виктор умолк. Допил пиво и собрался уходить.

Панкрац левой рукой взял у Виктора пустую кружку, а правой усадил его на деревянную скамью.

– Выпейте еще, господин Хануш, – предложил он, – чтобы не захромать.

Панкрац отправился за стойку к бочке и наполнил кружку.

– Я немного разволновался, – сказал он, – не берите в голову. Всего лишь хотел предложить вам работу. Может, вы предпочтете работать в тепле, на кухне, и готовить картофель, а не выращивать его на улице в любую погоду. Мне нужен умный и отзывчивый человек.

И он поставил на стол вторую кружку пива.

Наконец-то Виктор понял, откуда дует тепленький ветер. Вот оно что! Как же он сразу не догадался!

– Я не из тех, кто бросает место, которое получил всего пару дней назад, – сказал он, сделав большой глоток, – но как раз сегодня хозяин сильно оскорбил меня, и я задумался, стоит ли это терпеть.

– Вот как? Что же произошло?

– Ну, когда он, в смысле Егер, сегодня утром – в свободный день! – выдернул меня из комнатушки, поручив принести с грядки красную капусту, которую вы заказали, я еще не совсем проснулся, споткнулся о лопату, забытую кем-то в огороде, и наступил на грядку с петрушкой. Сломал два кустика, не больше. И тут он стал орать и ругаться, обозвал меня придурковатым беженцем и славянским чурбаном, по сравнению с которым даже еврей сверхчеловек, да еще швырнул мне в спину деревянный ящик для капусты. Про евреев пусть говорит что хочет, но меня не трогает. И какой я славянин? Пусть этот сукин сын не сидит дома, а съездит куда-нибудь – может, узнает, кто славянин, а кто нет.

Теперь уже Панкрац молча сидел перед жестикулировавшим, побагровевшим от злости Виктором.

– Не знаю, что делать, – продолжал тот. – Без работы я не смогу содержать жену и дочь. Но смогу ли вернуться к Егеру? Тоже не знаю.

Он одним глотком выпил полкружки темного пива.

– Понимаете, – снова заговорил Виктор, все больше волнуясь, – последние годы были непростыми, я пережил такое, что этой дубине и не снилось…

– Рассказывайте, рассказывайте, – бесцеремонно перебил его Панкрац, вставая, – я принесу еще пива, – и взял кружки тремя пальцами. – Мне из-за стойки слышно. – Он уже в третий раз ушел за стойку с пустой посудой. – Рассказывайте! Я внимательно слушаю.

– Да что говорить, – ответил Виктор слегка неуверенно, отчего его волнение стало уже не таким бурным. – В феврале сорок пятого пришли русские. Мы жили в домишке на окраине Каттовица. Дочери в январе как раз исполнилось семнадцать. Мы были небогаты, но денег хватало, не нуждались. И тут пришли русские. Мы долго не раздумывали, остаться или податься на запад. Дочери было семнадцать! Вот и весь ответ. Мы представляли, что с ней могут сделать русские, слухов ходило предостаточно. Мы собрали, что могли унести, и вместе с другими отправились на запад. Меня призвали осенью сорокового, мне было почти тридцать девять. Мне повезло: будучи банковским служащим, первые годы я сидел в канцелярии и только под конец пришлось защищать Бреслау. В начале февраля сорок пятого я смылся. Уже была возможность. Все они, и нацисты тоже, так наложили в штаны, испугавшись русских, что никто не следил, организованно ты отступаешь или делаешь ноги. Я удрал. Дезертировал. Не потому что трус. Нет. Быть пушечным мясом не хотелось. У меня семья. Защищать Германию? Уже нечего было защищать. Так что тогда? Через три месяца мы были в Мюнхене. Везде толпы людей. Сплошь с востока. Если не видел сам, невозможно представить, сколько их было. И повсюду лица местных. Тогда я понял, какие бывают глаза у убийц. До этого, на войне, где разрешалось убивать, взгляды были другие. Взгляды становились тупыми, убивать разрешалось. Но тут приходилось разбираться с совестью. Если разрешено убивать, ты чувствуешь не скованность, а свободу. Однако совесть гложет. Поэтому взгляд и тупеет. Но тут они испугались за свои денежки. А убивать нас им уже не разрешали. Хотя они ненавидели нас так же, как до этого евреев или русских. По глазам все было видно, могу вам сказать. По глазам видно, что эти люди творили раньше и что хотели бы творить снова. От Берлина до Нюрнберга и Мюнхена все устремились в деревни. Сплошь беженцы с востока. Повсюду эти глаза. Что касается городов… От них ничего не осталось. Выбора не было. Пришлось искать счастья в деревне. Так я и осел у Егера.

Панкрац уже какое-то время назад вернулся за стол с пивом, и Виктор сделал еще один большой глоток. Он немного устал и почувствовал облегчение.

– Да, Егер бывает порой вспыльчив, – сказал Панкрац, – всем известно. Любит, так сказать, помахать шпагой, его тут некоторые зовут Егерь со шпагой. Если хотите, я с ним поговорю, и вы перейдете работать ко мне. Но только если вас это устраивает.

Виктора все устраивало, и Панкрац уладил с Егером. Тот, правда, впал в ярость и обвинил Панкраца, что тот самым бессовестным образом переманивает у него предоставленных оккупационными властями работников, накачивая их пивом и рассказывая пьяным рожам вещи, которые граничат с клеветой. Как, спрашивается, Панкрац вообще себе такое позволил – идти против оккупационных властей! (Виктор, предвкушая триумф над кляузником Егером и замаячившее новое место, не стал сдерживаться и выплеснул все, что ему рассказывал Панкрац, и про Егеря со шпагой, и про все остальное, и прибавил еще от себя…)

Панкрацу удалось с помощью тонких намеков на эмоции Егера и положение в его хозяйстве обезоружить того и окончательно успокоить несколькими тысячными купюрами пока еще действительной, но все сильнее падающей старой валюты, доставая из кармана тысячу за тысячей, пока Егер с тяжелым вздохом не умолк и не сгреб деньги. После этого все уладилось. Вопрос с оккупационными властями Панкрац тоже решил, официально оформив переход Виктора от Егера в усадьбу на озере; тем все и завершилось.

Виктор прожил в усадьбе до самой смерти. С женой и дочерью он вскоре разъехался и вступил в тщательно скрываемые отношения с некой немолодой богатой дамой.

☨

– У нас мальчик! – прокричала Старая Мара в начале октября 1946 года вниз со второго этажа, где в угловой комнате с окнами на озеро только что разрешилась от бремени молодая хозяйка усадьбы. Громкий крик услышали все в доме, и стало понятно, что старые времена закончились.

– Девочка! – крикнула она спустя год с лишним в ноябре 1947-го в половине седьмого вечера, заглянув в коровник, где работники заканчивали дела. Молодой Фехнер, который с отцом и братом бросил хозяйство в Силезии и как беженец работал в усадьбе на озере, едва мог поверить: молодая хозяйка и не совсем молодая мать всего два часа назад подавала ему в кухне солодовый кофе и полдник, чем он будет хвастаться еще много лет при каждой возможности, всегда в неподходящее время и в неподходящем месте, – девочка в придачу к мальчику, и так скоро! Доброе предзнаменование. Когда в разгар рождественского поста опять раздался крик Мары «Снова девочка!», никто уже не сомневался, дела шли в гору семимильными шагами. Еще одна девочка! Конечно, мальчик – хорошо, даже лучше, работы много. Но ребенок появился на свет прямо перед Рождеством! Какое счастье!

И как раз в это время возникло новое государство, нового Адольфа звали Конрадом, а новая марка набирала вес день ото дня.

Спустя две недели после рождения второй дочери, за три дня до Рождества, в девять утра за Панкрацем заехал фронтовой товарищ Кранц из Мюнхена на синем мерседесе. Дома хозяин не ночевал, и на следующее утро Виктор заметил, что сестры хозяина несколько взволнованы. С почты позвонили жене Кранца с целью убедиться, что всё в порядке, и только молодая хозяйка совершенно не тревожилась, потому что единственная была посвящена в тайну. Именно это спокойствие вызвало со стороны обеих золовок упреки в равнодушии вопреки наложенной таинством брака обязанности беспокоиться о муже.

– Ведешь себя так, будто тебе все равно, если с ним что-то случилось, – исходила ядом Филомена.

– Ты просто завидуешь, – ответила молодая мать и приложила новорожденную дочку к обнаженной груди.

Это вызвало новый взрыв возмущения у золовок, которые потребовали, чтобы она была так любезна не заниматься на кухне этим бесстыдством: в любой момент может войти посторонний.

– Этим положено заниматься в спальне с опущенными шторами, – у Голубки началась легкая истерика, – у нас приличный дом.

Виктор, который мыл в темном коридоре резиновые сапоги в раковине, слышал эти нападки на материнскую природу. В послевоенном гареме мужа молодой матери было не так просто добиться расположения. Враждебность и зависть членов семьи часто служили приправой к морали и нравам, предписываемым браком. Женщина выходила замуж еще и за родню мужа. Семейное счастье нужно было завоевать, а потом защищать. Первые годы молодой матери нелегко было свыкнуться с высокомерием, с которым в доме, претендующем на благородство, относились к ее крестьянскому происхождению. Она, как ей было приказано, вернулась в супружескую спальню и поплакала. Она кормила дочку и ждала возвращения мужа, мысленно осыпая его упреками за то, что именно сейчас он оставил ее с тремя маленькими детьми в доме, где живут его сестры. Даже Старая Мара, которая красноречивым взглядом часто поддерживала ее в борьбе за женскую власть в доме, не могла помочь, в таких щекотливых вопросах она тоже придерживалась строгих правил, предписываемых целомудрием и религиозностью. Мара выросла в крестьянской семье и была не замужем – первое роднило ее с Терезой, второе – с золовками.

Виктор, человек городской, будучи свидетелем, разрывался между этими полюсами. Инстинкт приспособленца подсказывал, что пока первенство в борьбе будут удерживать сестры. Он видел, что хозяин дома не осмеливается решительно выступить против упрямых и высокомерных сестер и встать на защиту жены и матери своих детей. На это Виктор и пытался ориентироваться. Он был только помощником по хозяйству, а не стороной в спорах. Безусловно, сварливость старых дев нравилась ему меньше, чем свежесть и непосредственность сохранившей в сорок лет молодость женщины, чье тело благодаря позднему материнству снова расцвело и радовало глаз чувственными формами. Однако он вел себя сдержанно и не позволял себе принять чью-либо сторону.

На следующий день, в канун сочельника, около четырех часов пополудни хозяин вернулся из города. Синий мерседес Кранца остановился перед садовой калиткой. Оба вышли из машины, осмотрелись, открыли дверцу со стороны дома, вытащили с заднего сиденья завернутую в шерстяное одеяло картонную коробку размером восемьдесят сантиметров на метр, понесли ее в дом и скрылись в просторной кладовой. Через несколько минут они вышли уже без коробки. Панкрац, дважды повернув в замке ключ и спрятав его в карман, пригласил товарища в хорошо натопленный трактир.

Пока Кранц, которого сестры хозяина развлекали беседой, угощался кофе, Панкрац забил карпа весом три фунта и упаковал в серо-коричневую бумагу. Когда Кранц собрался уезжать, Панкрац положил сверток на переднее сиденье, сопроводив действие словами:

– В знак признательности за верную дружбу и готовность всегда прийти на помощь.

Ни в усадьбе на озере, ни во всем Зеедорфе на исходе 1949 года еще не было самоходных экипажей. Передав приветы супругам и условившись навестить друг друга в праздники, друзья распрощались. Опустилась холодная ночь. Наступило Рождество.

☨

На следующий день с раннего утра в натопленной гостиной под иконами установили елку. Голубка наряжала ее пять часов. Работники в амбаре складывали сено, Виктор на тележке с ручным управлением перевозил наколотые дрова из сарая в кухню, а Герта командовала двумя служанками и их ученицей, заставляя всех троих носиться между кладовой и печью. Там все жарилось и парилось, бурлило и шкворчало. На втором этаже принимали ванну. В доме остановился властитель Баварии кронпринц Константин, наследник больше не существующего королевского дома, с одной из постоянно меняющихся «кузин». Он-то и получил право первого купания. Княжескую комнату заранее топили уже три дня, Виктор переносил наверх по лестницам гору буковых дров. Королевским высочествам должно быть как можно теплее. Чердак над княжеской комнатой выстелили слоями соломы, потому что от холода комнаты третьего этажа защищал лишь тонкий пол без всякой изоляции, в них жили только летом. В углу у печки стоял умывальник с полным кувшином воды. Накануне полотенца еще раз прокипятили в мыльном растворе и высушили у кухонной печи; они, сияя белизной и благоухая хозяйственным мылом, висели на латунном держателе под зеркалом в позолоченной деревянной раме. В большой вазе у балконной двери торчал букет колючника.

– Пустим его королевское высочество с кузиной в этом году на рождественское жаркое, – сказал Панкрац после обеда. В глазах его светилось лукавство – а может, что-то еще?

– Прекрати говорить глупости! – рявкнула Филомена, но Панкрац совершенно не испугался строгости сестры и продолжал невозмутимо и странно ухмыляться. Тереза смущенно опустила голову, хотя напряжение между Панкрацем и его сестрами радовало ее. Ей нравилось, когда муж злил сестер и они, воспитанные добропорядочными и высоконравственными, вынуждены были выкручиваться из неловкой ситуации. Это они-то, которые обычно так любили бахвалиться, намекая на ее происхождение. Она порой мечтала сбежать из этого ханжеского мира, где ее брак находился под строгим надзором, сбежать от этих драконих, которые с показным рвением пытались затмить свойственную ей простую крестьянскую манеру поведения кажущимся врожденным превосходством. Все это было лишь притворством. Ее муж, как червяк, изворачивался между недавно появившейся супругой и прочно укоренившимися в высокомерии обитателями родительского дома. По этой причине ей грела сердце неожиданная дерзость, с которой он нарушил мирное настроение сочельника.

– Ничего смешного, – тут же приглушенно зашипела вторая сестра. – В любую минуту кто-то из королевских особ может войти и услышать.

Виктор встал, пожелал приятного аппетита и вышел.

– Даже с людьми нашего круга подобные шутки неуместны. Тем более так не говорят об их королевских высочествах, – продолжила Филомена. – Если бы у нас по-прежнему была – как это называется – ну скажи же…

– Девственность, – весело хохотнул Панкрац.

– Неслыханно! – взвилась Филомена. – Нет, я о королевстве, ну как ее, боже мой, вертится же на языке – а, монархия! Сохранись монархия, принц Константин был бы нашим королем. Тогда бы ты себе такого не позволял. Я была бы обязана заявить на тебя! – выкрикнула она взволнованно и властно, и Тереза еще ниже опустила голову.

– А перед посторонними это тем более дурной тон! – гневно, как рассерженная наседка, заклокотала Герта. Панкрац шутовски скрестил запястья, изображая арест. Под «посторонними» она имела в виду ушедшего Виктора.

Тереза едва осмеливалась дышать, сердце стучало где-то у горла. Да что же это! Такая ссора в сочельник! А затеявший ее муж безо всякого стеснения улыбается и отвечает:

– Но сейчас-то у нас демократия.

– Нечего так ухмыляться! – набросилась на него Голубка. – Куда мы катимся? Хорошенькое у нас нынче Рождество.

Она встала, как всегда даже не подумав убрать со стола, прошла по коридору в темную смежную комнату и уселась за фортепиано.

– Как можно так распускаться, – злобно прошипела сквозь зубы Герта. – Всё из-за этой голодранки, – она кивнула на Терезу, правой ладонью смела со стола крошки в подставленную ковшиком левую. Так она намекала жене брата, что, мол, хватит бездельничать, пора убирать со стола тарелки и миски.

Крошек бывало и больше, сегодня почти постный ужин, поскольку завтра нужно как следует насладиться жарким из свинины, а послезавтра – рыбой.

Тереза, погрузившись в мысли, мыла посуду в раковине. Слово «голодранка» вертелось у нее в голове. Муж промолчал! Душа покрывалась панцирем.

Мара уже давно отнесла миску с кормом для Лукса из кухни в свое королевство. Она сидела в большом зеленовато-сером кресле, смотрела, как ест пес, и улыбалась, ощущая внутренний покой. Она любила Панкраца, своего господина, хозяина усадьбы на озере. Она, прислуга, видела его мягкость и неспособность быть властным, что усложняло ему жизнь – жизнь того, кто каждый день вынужден быстро принимать решения за себя и за других. Мара по-матерински любила его. Она поступила на работу в усадьбу, когда Панкрац только родился. Ей было двадцать, ему два года. Мара пребывала во власти желаний, которые в ее времена воспринимались как инстинкт продолжения рода, а в Панкраце только зрела индивидуальность. Обуреваемая сильными желаниями, Мара не имела мужа, зато у нее был ребенок. Пока ребенок рос, тоска по мужчине прошла. Когда ребенок стал мужчиной, тоска молодой женщины по мужчине превратилась в тоску постаревшей женщины по ребенку, ставшему мужчиной. Неудивительно, что разговор за столом о жарком из королевского мяса вместо молитвы не рассердил, а развеселил Мару. Панкрац – ее тайный ребенок, она словно родила его, всю жизнь оставаясь девственницей. Мара дарила ему тепло, которого не могли дать строгий отец, рвавшийся ввысь вместе с империей, и душевнобольная мать. Вместо того чтобы молча тосковать или возненавидеть мир от неутоленной жажды родительской любви, этот мужчина благодаря ее заботам вырос мягким. Такие, как он, не поднимут Германию на дыбы, и в нем никогда не созреют плоды возмущения и недовольства. Он по-прежнему ее мальчик. Старую Мару это вполне устраивало. В целом она прожила хорошую жизнь. Выбора у нее, можно сказать, не было. Многочисленные дети бедных крестьян рождались, чтобы всю жизнь служить богатым. Мало кому удавалось жениться или выйти замуж. А для монастыря в сердце Мары было слишком много чувств.

– Господь да благословит хозяина, – сказала она и наклонилась, чтобы взять чисто вылизанную фарфоровую миску, стоявшую между собачьими лапами. Усталые глаза с благодарностью взглянули на нее. Вся комната провоняла псиной.

Хозяйка поднялась в детскую – единственную комнату, где она могла остаться, когда ей того хотелось, наедине с мужем и детьми, без работников, служанок и сестер Панкраца. За четыре года, что она прожила в этом доме, хотелось ей этого часто. Новорожденная девочка заплакала. Она проспала все утро и проснулась, грозя криком разбудить двух других детей. Тереза еще перед обедом уложила старших спать, чтобы вечером они могли подольше поиграть и рассмотреть подарки. Она приложила малышку к груди и задумалась.

«Почему у меня опять так тяжело на душе? Только что я радовалась тому, как муж ехидно подшучивал над золовками. Они так возмущались, что даже не поучали и не шпыняли меня. Может, я неблагодарная? Мне же повезло. У меня красивый муж, которого я люблю – да, люблю, точно люблю, – и он меня любит, я чувствую. Когда он смотрит на меня, я будто слышу прекрасную песню или ощущаю ласковое прикосновение. Мужу принадлежит самая большая усадьба в деревне. За короткое время я, несмотря на возраст, родила троих здоровых детей. Мои сестры радуются за меня, может быть, даже слегка завидуют. Старый отец приходит в восторг, когда приезжает в гости и видит, как я хозяйничаю в доме и хлеву. Я чувствую, что он больше ни о чем не беспокоится, и тоже не беспокоюсь. Разве беззаботность – не основа для счастья? Что же меня тогда так угнетает? Неужели я действительно неблагодарная?»

Разумеется, не подлежало сомнению, что она все еще любила мужа, прожив с ним четыре года. Будь это не так, она бы все равно не призналась. Возможно, и не поняла бы. Она не была искусна в игре на инструменте под названием «плотская любовь» с ее влиянием на духовную жизнь. Ее душу наполняли глухие звуки, словно идущие из-под земли и возвращающиеся туда же.

«Как легко молоко перетекает из меня в малышку и наполняет ее жизнью, – подумала Тереза. – Как меня радует и восхищает прикосновение ее губ. Как легко было бы жить, если бы все люди могли так беспечно отдавать и принимать. Почему у меня не получается? Почему я не могу принять сестер мужа такими, какие они есть? А они – принять меня такой, какая я есть? Почему муж почти не помогает? Он так редко наклоняется ко мне, что я уже забыла его запах. Словно он вынужден маскироваться. Перед кем? В конце концов, я его жена! Я! Разве союз мужчины и женщины значит так мало, что его сестры имеют право поливать наш брак грязью? Разве старая семья не должна уступить место новой, которую я создала с ним?»

Испугавшись таких мыслей, Тереза резко отняла от груди дочку и принялась перепеленывать ее. Муж вошел в комнату и бродил, внимательно осматриваясь по сторонам. Вид у него был загадочный. Тереза ни о чем не спрашивала. Она смотрела на него и ощущала счастье.

– Здесь, – сказал муж, – здесь, у окна, будет лучше всего. Сюда и поставим.

– Хорошо, раз ты так считаешь, пусть там и стоит.

– Да, точно. Здесь лучше всего будет смотреться. И звучать тоже. Поставим здесь. Но сегодня вечером пока отнесем в общую комнату.

– А пластинки ты купил?

– Да, две. «Тристана» и «Торжественную мессу».

– Прекрасно. Я рада.

Не пустые слова. Оба пели в церковном хоре и разбирались в музыке.

– Почему ты за обедом была такая молчаливая? Что-то случилось?

Тереза немного покраснела:

– Ты такие вещи говорил. Я не знала, куда деваться. И сестры на тебя разозлились.

– Пусть. С чего бы это принцу понадобилось заселиться прямо в сочельник? Это семейный праздник. Я не хочу, чтобы на нем были чужие люди. Я вообще больше не хочу видеть чужих людей в доме. Мы уже сами тут как чужие!

– Все так, но у нас же гостиница, и он был бы королем, не изменись времена.

– Новые времена наступили, – резко возразил Панкрац, – и нечего цепляться за старое.

– Да, ты прав.

– Филомене и Герте хочется, чтобы у нас по-прежнему был король. Тогда войны и годы власти Гитлера не были бы напрасными.

И он ласково, совсем не хмуро, посмотрел ей в лицо. В Терезе снова поднялась теплая волна дрожи.

Прочна в ней была любовь, слегка поцарапанная.

Чуть позже в кухне установилась почти сакральная атмосфера: работники после рождественской ванны, которую принимали по очереди (воду не меняли, только подогревали), расселись вокруг стола – в чистых рубашках, некоторые даже в чистом белье и свежих носках, которые хозяйка настойчиво вручила им по пути наверх. Они сидели тихо, не шевелясь, словно окаменели, молчали, листали, как в замедленной съемке, газеты, явно стараясь не вспотеть из-за невольного проявления чувств и не осквернить непривычную и упоительную свежесть тела и одежды. Они ждали сочельника. В кухне словно ангел пролетел – пахло хозяйственным мылом.

Не хватало только хозяйки. Она опять чистила ванну. Запах чужого тела в ее личном, семейном пространстве, был ей противен: она боялась микробов. Благодаря этому новому страху в жизни крестьян появилось мыло.

Праздник прошел как обычно. Вокруг стола у печи собралась вся семья. За соседним столом под картинкой, изображавшей похищение юношами из Зеедорфа майского дерева в Кирхгрубе, застыли работники и служанки в праздничной одежде: Валентин, Виктор и Фехнер, чьи сыновья весной взяли в жены крестьянских дочерей из Кирх-груба, Старый Зепп, Лени, Марилла, Лизбет и Старая Мара. В красном углу – властитель Баварии с кузиной. А на четвертом столе, к которому тепло уже не доходит, потому что он находится дальше от печи и у окна с наветренной стороны, разложены подарки: перчатки, кальсоны, рубашки, лента для кулона, брошь, бритвенные приборы, резиновые сапоги, фруктовый шнапс, швейцарские сигары, церковные свечи, разукрашенный глиняный горшок для цветов и новехонький блокнот для официантки Лони – все, что нужно работникам и служанкам для работы и после работы. А на полу – детские игрушки и пахнущая свежей древесиной новенькая лошадка-качалка.

Все ели телячьи колбаски и венские сосиски с картошкой и салатом. Виктор пил темное пиво, остальные предпочли светлое или пиво с лимонадом. Женщины потягивали сладкое пфальцское вино, которое хозяин с помпой открыл после молитвы. Принц и кузина ели свежего карпа с растопленным маслом и гарниром из отварного картофеля и салата, словно это последняя трапеза приговоренных к смерти.

Вскоре каждый погрузился в мысли: Виктор и Фехнер вспоминали Силезию, Лони – Куфштайн в Тироле, Старая Мара думала о младенце Иисусе, лежащем в яслях, Тереза – об умершей матери и старом Лоте в Айхенкаме, хозяин вспоминал последнее Рождество на войне, принц думал о предстоящей ночи с кузиной. Сестры хозяина, громко и настойчиво читая «Отче наш» и подчеркивая право на свои воспоминания в своем доме, молились об умершем шесть лет назад в Рождество отце, старом хозяине. В центре стола они поставили большой портрет родителей и украсили рамку сосновыми веточками. Остальные, даже те, кто не знал старого хозяина, чувствовали, что обязаны присоединиться к чтению «Отче наш», – очень уж настойчиво молились сестры. Все понимали, что, хотя личное поминовение дело добровольное и тихая молитва – признак благочестия, смерть хозяина сейчас на первом месте и оплакивать ее нужно громко.

Потом пели

Ночь тиха, ночь свята.

Спаситель родился!

Последний слог Панкрац тянул, пока не иссяк воздух в легких, а потом встал, снял клетчатую лошадиную попону с коробки, стоящей поодаль от остальных подарков, и осторожно, придавая действию таинственность, начал разрезать упаковку. Он медленно водил ножом для чистки картофеля по клейкой ленте, пока стенки коробки не раскрылись.

Панкрац вытащил несколько охапок стружки и, покончив с этим, обратился за помощью к Виктору:

– Господин Хануш, пожалуйста, подержите коробку.

Виктор обхватил коробку, и Панкрац рывками, сантиметр за сантиметром, вытащил оттуда полированный и покрытый лаком ящик из дерева, блестевший, как озеро в лучах закатного солнца. То была непонятная громадина, такая красивая и поразительная, что Старая Мара решила, будто это дарохранительница, и в священном трепете перекрестила лоб большим пальцем. Все смотрели, раскрыв рты, и строили догадки.

– Это музыкальный ящик, – объяснил Панкрац, – фирмы «Грюндиг», я его купил в магазине Линдберга в Мюнхене. Самая новая модель, с радио – раньше его называли приемником, – и проигрывателем с двумя скоростями: семьдесят восемь для пластинок из шеллака и тридцать три – для современных. А здесь, внизу, – подставка для пластинок.

Он выдвинул ящик, достал из буфета конверт с пластинкой, вынул – благоговейно, словно принимая из рук священника причастие, – «Мессу» Бетховена и положил ее на диск с такой осторожностью, что давно погрузившийся в глубокий сон Фехнер не отваживался храпеть. Игла громко, трескуче заскрипела, все вздрогнули от страха, даже Фехнер проснулся, но нежно и чисто зазвучало «Господи, помилуй». Новое время расширяет границы и вместе с ясным сопрано певицы Ротенбергер проникает в комнату, дом и хлев. «От всего сердца – пусть это трогает сердца!», так написано на конверте.

Вскоре часы пробили одиннадцать. Мать уложила детей, а хозяин, сестры и две младшие служанки принарядились для всенощной службы в церкви Кирхгруба. Фехнер пожелал всем спокойной ночи и скрылся в пристройке. Филомена рассказала Виктору о правилах крестьян-католиков, что только у того будет хороший год, кто в рождественскую ночь пойдет на всенощную. В ответ Виктор что-то невнятно пробормотал, проследовал в дом для работников и через пять минут вышел в шинели. «Один за всех, все за одного», – подумал он строптиво, и все отправились в путь по сухому, скрипящему под башмаками снегу. Через полчаса они вошли в церковь Кирхгруба. Панкрац с сестрами заняли места на хорах над другими певчими, служанки уселись в последнем ряду на женской половине, передние ряды уже заняли крестьянки Кирхгруба, которые ни миллиметра не оставят чужакам, тем более чужой прислуге. Даже в сочельник! Ни за что! В этом церковь ничем не отличается от других мест. Виктор втиснулся в стоящую у выхода толпу бедных крестьян и любителей пива, чтобы сразу после благословения покинуть церковь и выкурить сигарету. Священник громко и проникновенно вещал о яслях в хлеву и о черствых сердцах богачей, которым никогда не попасть в Царство Небесное, скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко. И пока бедные крестьяне, как и каждый год в Рождество, пытались поймать взгляды богатых, а любители пива – взгляд хозяина деревенского трактира, Панкрац на хорах глубоким басом пел «Агнца» из «Торжественной мессы». Затем в нефе медленно гасли гирлянды огней и прожекторы, которые причетник и священник развесили накануне ночной службы, стремясь наполнить храм и сердца людей ощущением волшебства и светлым ликованием, – чувствами, которые медленно затухают и замирают в мерцающем свете одиноко горящих свечей и маленького фонарика над хлевом, где младенец Иисус лежит в вертепе, устроенном у бокового алтаря, в окружении игрушечных пастухов, которые стоят на зеленом вифлеемском лугу из лесного мха. Подобно теплому ливню, на верующих опустилась песня о тихой и святой ночи, оросив их души благодатью, а глаза – слезами грусти об ушедших временах. Наконец, песня вырвалась наружу: ее пели почти все.

Бредя домой сквозь холодную ночь, все уносили в сердце, как и каждый год, на редкость радостное, потайное счастье, которое уже наутро исчезало, снова не принеся никакой пользы. В этот день родился Спаситель.

В первый день Рождества сразу после завтрака хозяин усадьбы на озере привычными движениями заколол принца Константина и, выпотрошив, оставил на скотобойне на двадцать четыре часа. Кузина его стараниями исчезла. Затем он отрезал руки и ноги принца, а туловище разделал на небольшие куски и замочил на неделю в бочке с рассолом. Наконец, мясо отправилось в коптильню и висело там много недель, пока о нем не забыли.

Если на третьем этаже усадьбы на озере открыть большую железную дверь коптильни, где на изогнутых крюках развешивали мясо, можно было услышать каждое слово, произнесенное в кухне двумя этажами ниже. Хозяйские дети часто переговаривались через коптильню и рассказывали истории, при этом повествователь наверху склонялся над черной дырой и говорил в нее, а слушатели сидели у дыры в кухне на полу. Они называли коптильню башней историй. Когда коптильню решили заложить, внутри на ржавых крюках нашли черные засохшие куски мяса, которые сдали в пункт приема вторсырья в Кварцбихле. Принц Константин Баварский, кстати, спустя много лет погиб, попав в аварию на спортивном автомобиле. До этого он еще многократно гостил в усадьбе, каждый раз с разными кузинами, и вся семья сидела вокруг стола принца и глядела на жующих господ.

☨

Лео вышел из комнаты в общую кухню и, как всегда, не сказав ни слова, огляделся. Ему недавно пошел седьмой десяток, и он всю жизнь жил с матерью, которая, пока семь лет назад не погибла во время бомбежки, заботилась о нем: готовила и подавала еду, стирала, гладила и раскладывала в шкафу вещи. Лео жил, как жили монахи в монастырях в двенадцатом веке: видел, как еда появлялась на столе, пробовал ее, съедал, наблюдал, как стол становится чистым, и знал, что все это от Бога, а откуда еще. Он постоял в кухне, где у плиты и буфета хлопотала фройляйн Цвиттау. Покрутил головой, посмотрел на плиту, потом на буфет и на фройляйн Цвиттау, но ничего не увидел. Он вернулся в комнату, чтобы продолжить мысленно познавать мир и играть на виолончели.

Вот таким он был: просто был. Таким было его существование.

Фройляйн Гермина Цвиттау хлопочет в общей кухне, которую делит с виолончелистом Лео Пробстом и художником Альфом Брустманном. Впрочем, она единственная, кто готовит там обеды, какие-то вкусности или заваривает чай. Мужчины разве что составляют ей компанию – то один, то другой, то оба – в надежде получить печенье или другое лакомство. Обедать они обычно ходят в усадьбу на озере, где угощаются за символическую плату в одну новую марку, которой уже три года, но чаще даром, в знак уважения к их искусству.

Фройляйн Гермина Цвиттау хлопочет в кухне.

После обеда она будет присматривать за хозяйскими детьми и кормить их, поэтому готовит полдник. Погода прекрасная, дети любят, когда она водит их на опушку леса на пикник. Только для того, чтобы произнести это чужое, до приезда фройляйн Цвиттау незнакомое и даже казавшееся непристойным слово «пикник», они каждый день по несколько раз спрашивают, когда снова пойдут на пикник. «Когда будет хорошая погода», – отвечает обычно фройляйн Цвиттау. Они усядутся под тремя высокими елями на четырех трухлявых пнях вокруг пятого, самого большого, и получат угощение. Фройляйн расстелет на центральном пне скатерть, поставит четыре чашки и четыре тарелки, достанет из корзинки термос с горячим какао, разольет напиток в чашки и положит на тарелки три куска мраморного кекса – теплый аромат хрустящей корочки и выманил виолончелиста Пробста из комнаты. Затем по просьбе детей она в который раз расскажет историю об их прадедушке, который умер и попал в рай, однако так скучал по дому, что попросил апостола Петра отпустить его обратно. Тот долго колебался, но согласился удовлетворить эту необычную просьбу, и прадедушка стал спускаться по небесной лестнице, ступенька за ступенькой, становился все меньше и меньше, пока не добрался до площадки для пикника под высокой елью. «И вот он снова здесь», – на этих словах фройляйн покажет на одного из детей, чье лицо поразительно схоже с лицом прадедушки на портрете работы художника Коломбо. И пока другие дети повернутся к этому ребенку и будут смотреть на него с удивлением и завистью, фройляйн большим и указательным пальцами левой руки нежно погладит безымянный палец правой, то место, где она до смерти носила бы обручальное кольцо, как скромный, но вечно хранимый символ, если бы война все не разрушила. Под легкой улыбкой она спрячет печаль, и сквозь малозаметную пелену набежавших слез, как в тумане, ей на мгновение покажется, что дети хозяина – это дети, которых не дал ей Бог. Один ребенок под завистливыми взглядами других и печальным взглядом фройляйн зардеется от гордости. Он всю жизнь будет успешно использовать особенное положение заново родившегося.

Фройляйн Гермина Цвиттау хлопочет в кухне.

Сейчас ее никто не видит, и она порой вытирает слезы. Фройляйн – младший ребенок уничтоженной в последние дни войны аристократической семьи из Восточной Пруссии. Прежнее ее существование протекало в большом господском доме. Они жили скромно, но всего хватало с избытком. Отец служил ротмистром в кайзеровской армии, затем полковником в вермахте, а мать распоряжалась прислугой, состоящей из пяти служанок и десяти работников. Братья рано женились и стали жить отдельно, и только фройляйн осталась в родительском доме, ее жених и любовь всей жизни, кавалерийский офицер из Померании барон фон Клейст, погиб в самом начале Первой мировой. Фройляйн посвятила себя искусству, рисовала пейзажи, прочла почти все книги Фонтане, Новалиса и Клейста, Гёте и Вильгельма Буша (последнего тайком, мать не любила эти книги, точнее, брошюры, так как обычно рисунки и стихи этого растлителя малолетних печатались в календаре, и мать считала их слишком грубыми и безвкусными), вышивала скатерти, а когда тоска и одиночество совсем уж угнетали, вязала теплую одежду на все случаи жизни, клубок за клубком. Когда приезжали в гости братья с семьями, она с радостью и готовностью занималась их детьми с утра до вечера, а то и ночью, если братьев с женами приглашали в окрестные дома на вечерние торжества, которых сама она избегала. Фройляйн была мягкой, образованной, самоотверженной и лишь немного странной. Совсем чуть-чуть. (Случалось, например, как часто замечали дети хозяина, что она давала сахар не только лошадям, но и коровам. Или называла ос пчелами, трактор тягачом, и всё в таком духе.) Она каждый день читала протестантское молитвенное правило, и манеры у нее были самые изысканные. Она всегда казалась немного отстраненной и погруженной в мысли, которые до самой кончины фройляйн были о погибшем женихе.

Отец примкнул в четвертый год Второй мировой к сопротивлению, состоявшему в основном из прусских землевладельцев, которые служили офицерами вермахта и объединились для противостояния фюреру, когда стало ясно, что война на востоке проиграна, и после победы большевиков надо готовиться к потере всех земельных владений. План состоял в том, чтобы после убийства фюрера взять руководство на себя, создать подобие военной диктатуры, начать переговоры с большевиками и спасти то, что еще можно спасти; но покушение провалилось, заговор был раскрыт – аресты и казни проводились в ускоренном порядке, – и ротмистру пришлось готовиться к позорной смерти на виселице, уже на следующий день после провала покушения он с помощью служебного пистолета попытался казнить себя сам, но и это покушение, на собственную жизнь, не удалось: нажимая на курок, ротмистр отвел пистолет от виска, чтобы в последний момент отклонить уже прозвучавший выстрел и еще раз тщательно обдумать слишком скоропалительное, как он понял, решение. Запоздалое озарение привело к тяжелому ранению в затылок, были повреждены основные отделы мозга; ротмистр прожил еще месяц в состоянии умственного помешательства в интернате для людей с повреждениями мозга, где и умер 20 августа 1944 года, так и не узнав, что его связь с заговорщиками не была выявлена, потому что в акте, составленном на него гестапо, указали троих детей, сыновей, а дочь не упомянули, и в итоге искали другого офицера, однофамильца. Это явилось счастливым обстоятельством, семья осталась вне подозрений и могла продолжать жить в своем доме.

Итак, после бессмысленного события, повлекшего за собой смерть ротмистра, его жена и дочь жили и дальше в богато обустроенной и обставленной центральной части дома, где широкая лестница вела из большого холла в гостиную на втором этаже, а оттуда винтовая лестница поднималась к пяти спальням под чердаком, куда, в свою очередь, можно было добраться по узкой деревянной лестнице и где, словно соты в улье, скрывались комнаты для прислуги. На первом этаже за большим холлом располагались кухня и кладовые.

Большую часть дня фройляйн проводила в холле, выходящем на южную сторону, благодаря двум большим трехстворчатым окнам и широким окнам над входной дверью здесь целый день хватало дневного света. Там было как в зимнем саду, и только в слишком жаркую погоду она ставила столик и стул на террасе в тени большого бука. Фройляйн было уже под пятьдесят, она любила тепло и быстро мерзла, нередко даже летом, засиживаясь в тени дерева, она набрасывала на плечи кашемировый палантин.

Мать фройляйн почти не выходила из гостиной. После смерти мужа – день, когда выстрел из пистолета ротмистра так или иначе достиг цели, стал для нее днем смерти – она заточила себя в доме. После завтрака, который по ее распоряжению подавался уже в пять часов утра, она собирала слуг в прихожей и раздавала поручения. Потом возвращалась в гостиную, где сидела до вечера, неподвижно вглядываясь в прошлое. Временами вставала, вынимала из шкафа памятную вещь, связанную с мужем – то гвардейскую саблю, то трубку из слоновой кости, то мелочи вроде кольца с опалом или крохотной позолоченной зажигалки, – клала перед собой на стол, иногда нюхала, растерянно и тоскливо рассматривала и возвращала на место. Порой она вела с усопшим разговоры, которые то резко становились громкими, то переходили в нежный шепот. Поздним вечером, когда прислуга и работники уже разбредались на ночь по двум флигелям при господском доме, она вставала и запирала все наружные двери. Потом приказывала фройляйн приготовить простой ужин, который съедала молча в присутствии дочери, на чем настаивала. В конце концов, со словами «Погаси везде свет, когда будешь ложиться», она, не прощаясь, исчезала в супружеской спальне.

«Погаси везде свет, когда будешь ложиться» – это были единственные слова, которые мать говорила дочери после дня, когда прозвучал выстрел, и повторяла их каждый вечер, прежде чем пойти спать. Она отдалилась от дочери, за этим не стояло ни упрека, ни отторжения. Она просто не замечала дочь, как неодушевленный предмет, и ничего не объясняла. Фройляйн безмерно страдала от внезапно и безо всякого объяснения воздвигнутой стены, но не решалась спрашивать. Подобное было не принято и, возможно, только ухудшило бы положение. Казалось, мать под грузом непрекращающейся боли разлуки и страха одиночества после смерти супруга решила соблюсти траурный обет, в свете которого поддержка, любовь, близость и материнское участие воспринимались как предательство. К такому заключению пришел пастор, который был хорошим другом семьи и к которому фройляйн в отчаянии обратилась за советом. Ровно через два месяца оно подтвердилось смертью матери, чему не предшествовали ни болезнь, ни плохое самочувствие: будто приняв решение, она последовала за мужем.

В тот вечер, когда по радио сообщили, что Красная армия перешла границу Германии, и сопроводили эту новость безумным приказом гражданскому населению немедленно убивать каждого вражеского солдата, вдова ротмистра против обыкновения и без какой-либо связи с сообщением, которое она приняла совершенно равнодушно и безо всякого интереса, после ужина осталась сидеть и, крепко взяв за запястье дочь, собиравшуюся убрать тарелки, обратилась к ней.

– Я обязана кое-что объяснить, – начала она и заговорила странно, вычурно и неестественно. – Я обязана кое-что объяснить, прежде чем мне помешает нечто внезапное и непредсказуемое. Я всегда любила тебя, и твой отец тоже. Ты выросла в комфорте и достатке, получила хорошее воспитание и образование, как того требовали традиции нашей семьи и прусского отечества. В том, что твоего жениха нет в живых, виноват рок, нас здесь не в чем упрекнуть. Твой отец и я сделали для тебя все, что было в наших силах. Пришла пора сказать всю правду. Я обещала это твоему отцу и выполню обещание. Я родила мужу трех сыновей, он был горд и счастлив. Но дочери, о которой мы оба мечтали, Бог нам не дал. Когда время рожать прошло, а девочка так и не родилась, мы решились на удочерение. Так ты, оставленная родителями в сиротском приюте Кенигсберга, появилась в нашем доме. Тебе есть за что благодарить нас, а нам есть за что благодарить тебя. Теперь нашему родству пора положить конец. Мне не так уж долго осталось жить, и я хотела бы, когда пробьет мой час, последовать за мужем, разорвав все земные связи. Последней нитью, связывающей меня с жизнью, была ты. Отныне она оборвана. Живи в этом доме, но относись ко мне с этой минуты как к хозяйке, и я тоже буду воспринимать тебя как гостью, кем ты всегда и была.

Она обхватила голову дочери, притянула к себе и запечатлела на ее лбу тихий, почти беззвучный поцелуй. Потом навсегда покинула холл, поднявшись по главной и винтовой лестницам в супружескую спальню. Фройляйн неподвижно стояла в прихожей, смотрела ей вслед, и место, куда мать поцеловала ее, горело, как рана от выстрела.

Фройляйн беззвучно прорыдала всю ночь, ее тело несколько часов сотрясалось, как шлюпка в шторм. Ранним утром она собиралась уложить чемодан и уйти, не зная куда, но увидела, что прислуга все еще стоит в прихожей, хотя было уже около восьми часов. Не желая показывать отчаяние недружелюбно настроенным слугам, она, приоткрыв дверь спальни, спросила, что случилось. Госпожа еще не спустилась. Фройляйн поинтересовалась, стучали ли в дверь ее комнаты. Никто не осмелился.

Фройляйн решилась на шаг, которого хотела избежать, чтобы ее тайный уход из дома не вылился в безобразный скандал. Она оделась, вытерла слезы и на негнущихся ногах, не глядя на стоявших в прихожей слуг, прошла к спальне ма…

Вместо того чтобы мысленно произнести последнее, теперь невозможное слово, она беззвучно всхлипнула и содрогнулась всем телом. Подошла к двери и постучала. Когда на ее многократно повторенное шепотом «госпожа Цвиттау» никто не ответил, она медленно нажала на ручку и заглянула в комнату. Вдова ротмистра лежала в постели и будто спала. Ее лицо было воскового цвета и отливало голубизной. Фройляйн сразу все поняла, она догадалась, еще не открыв дверь. Подтвердившееся подозрение принесло ей не только удовлетворение, но и новую сильную боль, хотя прошлой ночью она уже испытала достаточно. Всё, казалось, обрело смысл, и фройляйн начала действовать с деловитостью, которой раньше в себе не замечала. Она послала за врачом и, когда он приехал и начал осмотр, молча стояла рядом, страшно бледная и одетая в черное.

– Остановка сердца вследствие тромбоза коронарной артерии, – вынес врач вердикт, убрав стетоскоп. – Я выпишу свидетельство о смерти и, если пожелаете, помогу уладить все формальности.

Он поклонился фройляйн и пожал ей руку в знак соболезнования.

Кремация стала последним общинным ритуалом в деревне и окрестностях, о чем не догадывались даже самые прозорливые из присутствовавших. На кладбище перед фамильным склепом Цвиттау высились горы венков. Съехались дальние родственники (те, кто не сражался за отечество), аристократы и крестьяне смешались как перед кладбищенскими воротами и в церкви, так и на поминальном обеде, который накрыли в большом амбаре и на который пригласили всю деревню. Таков был обычай. Пастор и бургомистр восхваляли веру и общественную сознательность усопшей. Один из кузенов фройляйн, который когда-то был представителем округа в рейхстаге, превозносил семейные заслуги вдовы ротмистра, а в самом конце церемонии старший из слуг склонился над могилой и произнес, подкрепляя слова действием:

– Возлагаю этот венок от имени всей прислуги.

Фройляйн встретила братьев, их жен и детей непривычно сдержанно, но ее ни о чем не спрашивали. Все знали, что мать и дочь были очень близки, и, поскольку никто из членов семьи не заметил, как изменилось в последние недели отношение матери к дочери, винили в холодном приеме боль от потери.

Вечером братья позвали сестру на семейный совет. Имением стало некому управлять, и нужно было решать, намерена ли сестра взять на себя эту непростую обязанность, по силам ли ей это, или лучше найти управляющего. Ко всеобщему удивлению, которое тут же сменилось большим скепсисом, фройляйн заявила, что хочет попробовать. Пусть братья спокойно занимаются своими делами. В доме и в поместье она сама будет распоряжаться наследством. Для беспокойства нет причин: за последние сорок лет у нее было достаточно возможностей изучить, как мать управлялась с работниками, и фройляйн будет делать все так, как делала вдова ротмистра. Каждые четыре недели, в последние дни месяца, она будет представлять подробный отчет обо всех доходах и расходах, чтобы выручку можно было поровну делить между ней и братьями.

На первых порах этим удовлетворились. Решили подождать, как сказанное осуществится на деле, и через год определиться, что делать дальше.

В последующие недели фройляйн полностью посвятила себя новым обязанностям. Она руководила прислугой, как прежде руководила приемная мать, и, хотя со временем ей пришлось сталкиваться с участившимся неповиновением, в первую очередь работников-поляков, фройляйн справилась и отослала братьям первый отчет. Те остались довольны. Печальные мысли о погибшем женихе всё меньше занимали ее, и она с головой ушла в хлопоты, которых требовало управление имением.

Как и каждый год, осенью сложили в амбар зерно, собрали урожай с фруктовых деревьев, запасли в лесу дрова к зиме; как обычно, дули сильные ветра, под которыми гнулись деревья, сбрасывая листву, чтобы не сломаться под снегом, который вот-вот пойдет. За той осенью, как и всегда, пришла морозная зима.

☨

Час ночи. Фройляйн стоит в спальне у окна. Она только что проснулась. В одиннадцать она легла спать, смертельно уставшая, как обычно, и, как обычно, сразу уснула. За день фройляйн выматывается, того не замечая. Чувствует усталость, только когда подводит итоги прошедшего дня и до мелочей продумывает задачи на следующий. Затем тут же засыпает и вскоре просыпается, разбуженная сомнениями. Так происходит с тех пор, как она взяла на себя ответственность за имение. «Вот бы сейчас поскучать», – думает она порой, ложась вечером в кровать. И тут же замечает, что ее одолевает сон, прерывая мысли. Раньше фройляйн часто задавалась вопросом: «Почему я все время скучаю?» Теперь она избавилась от скуки. На время.

Фройляйн дыханием прогрела участок на оконном стекле, покрытом морозными узорами, и смотрит наружу. Тишина, холод, оцепенение. «Мертвое царство, – думает она, – вокруг мертвое царство». Снег, а над ним полумрак и серость. Все тихое и серое, все оцепенело под блеклой луной: навес, орешник, изгородь, яблони, садовая скамейка, груша, бук, терраса, куст бузины, садовый домик, кусты, винтовка, плечи, солдат. Когда смеркалось, фройляйн посмотрела на термометр, висящий у входа в главный дом, минус восемнадцать. Обычная температура для 11 января. Жгучий холод, но фройляйн не мерзнет. Тревога, которая мешает уснуть, согревает.

«Странно, – размышляет она, – что я все еще помню слово „винтовка“, так говорил старый лесник, он давно умер. Он всегда казался мне таким сильным и надежным, когда приносил фазана или куропатку. Старый лесник знал, что приемная мать очень любила мясо фазанов и куропаток. Приемный отец никогда не называл ружье винтовкой, он всегда говорил „стреляющая сабля“. И грубо хохотал». Фройляйн вспоминает, что ее всегда пугал этот смех. Более того, он был ей противен. «Почему я только сейчас это поняла?» Она думает: «Сегодня я опять все сделала правильно, это точно, и все равно сомневаюсь: а вдруг можно было лучше?»

Солдат пошевелился. Он снимает винтовку с плеча. Слева в поле зрения появляется второй. В восточной части сада через изгородь перемахивает еще один. Тоже с винтовкой, тоже серый и безмолвный. Фройляйн стоит за закрытым окном, не понимая, почему солдаты двигаются, когда все вокруг застыло, и слышит звуки разговора. Разобрать слова не получается, они звучат приглушенно. Как сквозь вату. Слева внизу, прямо у главного входа, фройляйн видит целую группу солдат…

Внезапно она очнулась и пришла в ужас. Она услышала, как входная дверь сотрясается под ударами чего-то тяжелого. Снизу доносились непонятные крики. Кто-то прошел мимо ее комнаты вниз по лестнице. «Это, должно быть, Олег», – подумала фройляйн. Старший батрак. Когда приемная мать умерла, она попросила его спать в господском доме, не хотела оставаться одна. «Он что, хочет открыть дверь?»

Фройляйн перебежала от окна к двери и приоткрыла ее.

– Олег, Олег, – позвала она приглушенным голосом, – ты куда?

– Придется открыть, милостивая госпожа.

– Ни в коем случае! – зашептала фройляйн. – Не открывай! Я запрещаю!

– Тогда они вышибут дверь. Это русские.

В ту же минуту засов на тяжелых дубовых дверях вылетел из паза. Большая дверная створка распахнулась и с грохотом ударилась о стену. Солдаты ввалились внутрь. Их было человек десять, они осматривались. Олег спустился и заговорил с ними на незнакомом языке. Солдаты несколько раз толкнули его. Фройляйн видела все это в щелку приоткрытой двери. Олег поднялся по лестнице на несколько ступеней и сказал:

– Они хотят побеседовать с вами, милостивая госпожа. Я не смог их удержать.

Теперь солдаты увидели, где прячется фройляйн. Один поднялся, минуя Олега, в гостиную и обратился к фройляйн, которая этажом выше по-прежнему смотрела в приоткрытую дверь:

– Ты тепло, хорошо тепло. Мы тоже хотеть тепло. Там очень холодно. Немножко выпить, ты есть выпить? Водка. Мерзнуть. Хотеть водка. И танцевать с тобой. Пойдем!

Эти слова повергли фройляйн в ужас. Не зная, что делать, она заперла дверь. Не прошло и пяти секунд, как раздался стук, и русский сказал:

– Не запирать! Нет! Ломать дверь!

Фройляйн схватила одеяло с кровати и прикрылась им. Она стояла рядом с кроватью у стены, когда дверь распахнулась и вошел солдат. Он улыбался во весь рот.

– Фрейляйн, фрейляйн, – заклокотал он, – красивая фрейляйн, танцевать.

Он хлопнул в ладоши и, пританцовывая, стал приближаться. Закружился. Пустился вприсядку. «От такого не убежишь», – могла бы подумать фройляйн. Но она ни о чем не думала. У нее не осталось сил.

Солдат приближался, нагло глядя снизу вверх. Скоро он окажется совсем рядом. Он уже почти касался ее, и фройляйн, будучи не в силах отвести взгляд, смотрела ему в глаза.

Позднее она будет вспоминать это как самый ужасный момент из всего, что случилось.

Взгляд фройляйн застыл. Она не могла отвести его и невольно продолжала смотреть в глаза солдату. В глазницах появилась судорожная боль. Они стояли напротив друг друга. Не двигаясь. Солдат тоже смотрел на фройляйн, но иначе, чем она на него. Его глаза смеялись, взгляд становился все веселее. Он нежно коснулся ее левого плеча, другой рукой аккуратно забрал одеяло, за которое фройляйн все еще судорожно цеплялась. Он совсем не походил на дьявола.

Русский в стране все равно что дьявол в раю.

В Пруссии так говорили уже несколько поколений. Фройляйн тоже знала это выражение. Если бы не запах спиртного, подумала она, это прикосновение можно было бы принять за ласку. И в следующее мгновение, когда, наконец, у нее получилось отвернуться от русского и ей показалось, что она чувствует приятное дыхание барона фон Клейста, она поняла, что ее дыхание остановилось. Это было выше сил фройляйн, она начала хватать ртом воздух…

…Примерно в это же время на две тысячи километров западнее хватала ртом воздух Тереза в усадьбе Лота. Но Тереза, как известно, вырвалась и убежала…

Фройляйн оцепенела, страх словно парализовал ее. Это спасло от удушья. Ее тело обмякло, судорога прошла. Дыхательные пути постепенно открылись, дыхание медленно наладилось. Но фройляйн одеревенела, как палка. Русский схватил ее, бережно поднял костлявыми руками и осторожно понес вниз по лестницам. Остальным солдатам фройляйн в белой ночной рубашке с оборками и лентами казалась подарком, который так и манит открыть его.

На последней ступеньке ласковый русский остановился и бросил одеревеневшую фройляйн солдату, который стоял ближе всех. Тот ловко поймал ее и перебросил соседу. Тот тем же образом передал фройляйн следующему, и так продолжалось, пока очередь не дошла до седьмого солдата, который положил фройляйн на стол и начал распаковывать подарок. Остальные стояли вокруг и смотрели. Кто-то отпускал шутки. Кто-то смеялся. Другие солдаты молча глазели, как седьмой со знанием дела медленно задирает льняную ночную рубашку штыком, который его товарищ снял с винтовки и как свой вклад в наслаждение подарком положил на еще прикрытый лобок жертвы.

Олег тоже стоял и смотрел неподвижным взглядом. Ему было не по себе. Стыдно. Он знал фройляйн. Но он делал вид, что смотрит так же, как остальные, поскольку не хотел привлекать к себе внимание. Он казался себе единственным слепым среди циклопов, остальные пялились словно одним глазом: фройляйн женщина, но уже стара, интерес к ней не такой уж сильный, вполовину слабее, чем был бы к девушке. Это только начало работы под названием «покорение и захват добычи». Раньше работа заключалась в «гибели в бою, смерти от голода и сражении». Они сражались и выжили, теперь хотят свою долю. Они еще надеются на жирный кусок добычи, скудные времена длились долго. Слишком долго. Для начала нужно брать то, что есть, не перебирать, когда нет выбора. Пусть даже иногда и вполсилы. Чтобы раззадориться, нужно время, а штык послужит пружиной.

Глаза фройляйн открыты. Она смотрит на большую, тяжелую люстру, висящую прямо над ней на потолке холла. «Что это за слово такое, „люстра“, – размышляет она, – кто его придумал? И почему я сейчас думаю о словах? Никогда еще я так внимательно не смотрела на эту люстру. Какая она большая и тяжелая, как блестит! Раньше я этого не замечала. Уже много лет в доме не было праздников. Чтобы ориентироваться в комнате, когда темно, хватало четырех слабых светильников в каждом углу, а читала я при переделанной лампе, которую Олег по моей просьбе ставил на стол у голландской печи. Люстра надо мной двигается, она раскачивается, еле заметно и тяжело. Наверное, ее недавно качнули. Если она сейчас сорвется с потолка и рухнет, для меня это будет избавлением». В голову фройляйн снова лезут мысли о значении слов, на этот раз – об «избавлять» и «избавление». Она чувствует себя избавленной. Но от чего? «Не могу вспомнить. Не помню». Она знает, что ворвавшийся в комнату человек схватил ее за плечо. «Неслыханная наглость». Потом фройляйн надолго погрузилась в мысли о бароне, это продолжалось дольше, чем обычно. Но она не помнит, как очутилась на столе в холле. «Видимо, я была без сознания».

Фройляйн словно очнулась. Она поняла, что происходит вокруг и с ней, но все это было очень далеко и мало ее волновало. Хотя, возможно, она и ошибалась, потому что почувствовала, как из уголков глаз по вискам и ушам стекает влага. Должно быть, это слезы, ее слезы, мужчина, который наклонился над ней и штыком разрезал ночную рубашку, не плакал. Он смотрел напряженно, его лицо снова исчезло из поля зрения фройляйн вместе со штыком. Он продолжал возиться внизу, у лобка. Холодное железо оружия, как огонь, обожгло фройляйн. В холле стало тихо. Не было слышно ни слова, не было слышно чужой речи. Только онемевшие фигуры стояли вокруг фройляйн и потрясенно глядели на неизвестное.

Фройляйн страстно желала, чтобы люстра положила конец ей и происходящему.

Солдаты молча стояли перед обнаженным телом, беззащитно распластавшимся на разрезанной белой ночной рубашке. Гладкая кожа, нежная, мягкая и белая, очень белая, как бумага. Маленькие благочестивые груди, никем не тронутые, выпукло вздымались на прекрасном теле. Если бы солдаты обладали способностью видеть, они разглядели бы то, что прежде никто не замечал: напрасную гибель, побежденную природу. Дыхание прожитых лет и тронувшая лицо близкая старость не отразились на этом теле. Оно слишком прекрасно и безупречно, чтобы быть оскверненным. У солдат будто открылись глаза. Они смотрели на место под животом между ногами и не могли оторвать взгляд.

На лобке фройляйн выделялся признак гермафродита: «огурчик». Так на диалекте называется этот орган там, куда фройляйн сбежит через несколько дней. «Огурчик».

Сейчас это означало, что грубая мужская природа стала бессильной. Ниже пояса фройляйн и мужчина, и женщина. Редкое явление, которое спасло ее честь и, возможно, даже сохранило жизнь. Для солдат это терра инкогнита. Они никогда не видели ничего подобного. Растерялись. Притворившись, что ничего особенного не увидели, они в испуге покинули дом. Солдаты устыдились друг друга. Они старались не смотреть на товарищей и уходили, будто ничего не произошло. Оказавшись снаружи, они захихикали, сами не зная почему.

Фройляйн закрыла глаза. В комнате остался только Олег. Он поднялся наверх и вернулся с одеялом. Постоял, опустив голову. Подошел к столу, на котором все еще лежала фройляйн, и осторожно огляделся по сторонам. Взглянул, куда не решался смотреть ни он, ни сама фройляйн, которая казалась спящей, взглянул внимательно, не краем глаза, чтобы потом, когда-нибудь, собравшись с духом в нужный момент, рассказать, что сегодня открылось ему и другим. Затем Олег очень аккуратно прикрыл тайну, которая больше не была тайной, но все равно оставалась ею.

Но тут фройляйн поднялась, почти безучастно посмотрела на него большими голубыми глазами и спросила:

– Я могу уйти, господин Олег? Я поднимусь к себе!

Она встала с разделочного стола и ушла.

На следующее утро пришел командир русских. Он сообщил, что поместье конфисковано и у фройляйн есть время до полудня. Она должна собрать самое необходимое и отправиться на запад, тогда как работники-поляки могут пока оставаться в своих домах, пока не будут приняты окончательные политические решения. Сообщая все это, командир разглядывал фройляйн с презрительным любопытством и выразил сожаление, что отсутствовал прошлым вечером, когда часть его роты позволила себе всеми обсуждаемое непреднамеренное и компрометирующее созерцание нестандартного тела фройляйн; он выражался очень путано и приказывал кому-то переводить. Фройляйн собрала все необходимое и исчезла прежде, чем ушел командир, который не переставал болтать и смотреть с презрением – так сильно ему хотелось лично проверить, правда ли то, о чем рассказывают.

Позднее Олег, которого командир русских временно назначил комиссаром дома и поместья, роясь в конфискованном имуществе бывших хозяев, нашел запечатанные записи ротмистрши, из которых следовало, что та узнала о несчастье сразу после удочерения. Давать делу обратный ход было уже поздно, но она надеялась, что со временем все как-нибудь само уладится и что на семью не ляжет позорное пятно; когда так ничего и не уладилось, она не знала, как рассказать об этом мужу, и после долгой борьбы с собой и с условностями, предписанными негласными законами, решила не раскрывать тайну приемной дочери, чтобы защитить беззаботное детство ребенка и свою растущую день ото дня любовь к девочке. Она не стала регистрировать ребенка в государственных учреждениях, – это входило в ее обязанности, как и прочие семейные дела, которые доверял ей ротмистр, – потому что не знала, записывать его как мальчика или как девочку, а подать неверные сведения было немыслимо для ее добропорядочной и правдивой натуры. В итоге официально ребенка будто не существовало.

Она воспитывала гермафродита так, что ребенок рос с ощущением своей нормальности. Хитроумно и тщательно следила, чтобы во время дней рождения, купания или игр дети не вздумали раздеваться. Когда спустя годы наступил соответствующий возраст и у фройляйн завязался роман с бароном фон Клейстом, ротмистрша запаниковала и попыталась всеми силами помешать дальнейшему сближению. У нее ничего не вышло. После того как барон совершенно неожиданно и спустя неподобающе короткое время после знакомства с фройляйн узнал правду, он явился к ротмистрше и в резких выражениях потребовал объяснений, почему она, как мать, наверняка знавшая об уродстве дочери, не предотвратила неприятную ситуацию, в которую он попал. Ей удалось с помощью долгих уговоров и обильно пролитых слез успокоить его и перетянуть на свою сторону. Они разработали план мнимой смерти барона в одном из сражений недавно объявленной Первой мировой. Они договорились, что так ничья репутация не пострадает. Иначе такой конфуз, во-первых, подорвет высокое общественное положение семьи ротмистра и приведет к разрыву связей в тесном мирке сельской жизни и в аристократических кругах, а также к предсказуемому и, возможно, опасному для жизни фройляйн взрыву ротмистрского гнева, а во-вторых, в случае позорной огласки поставит барона в смехотворное положение и зарубит на корню его честолюбивые планы на будущее. Владения фон Клейста находились далеко на западе, и барона здесь мало кто знал, он мог пустить слух о своей смерти, не подвергаясь опасности быть уличенным в обмане: если новость дойдет до фройляйн, этого будет достаточно, и ему останется лишь избегать в будущем имения ротмистра и его окружения, что и так было естественно после той ужасной и унизительной для барона ночи.

Той ночью, когда он сначала потрогал это позорное клеймо, а потом и увидел его в свете июньской луны, все его члены пронзил невыразимый ужас, но, несмотря на состояние, близкое к шоку, он в привитой ему с детства аристократической манере безукоризненно вежливо сказал фройляйн, что на этом хотел бы остановиться, поскольку священное таинство следует совершать лишь после заключения брака. Для фройляйн эти слова означали помолвку с бароном, и с той минуты она считала себя его невестой. Барон, как и подобает, отвез фройляйн домой в полукарете, где все и происходило после совместного посещения большого военного парада в честь кайзера, а потом отправился в ближайший деревенский трактир, где приходил в себя с помощью нескольких бутылок красного. Через два дня он нанес визит к ротмистрше, во время которого они продумали и осуществили план.

Новость о героической смерти барона дошла до фройляйн спустя четыре недели после начала войны и определила всю ее дальнейшую жизнь. Необычная махинация, затеянная ротмистршей фон Цвиттау и бароном, удалась, поэтому фройляйн, возможно, до конца жизни или по меньшей мере до события накануне отъезда из дома приемных родителей, где прошли ее беззаботное детство и взрослая жизнь в роли вечной невесты (тоскующей, но обеспеченной), так и не осознала, что обладает необычными первичными половыми признаками.

Фройляйн ничем не занималась, никогда не пыталась представить, какой могла бы стать ее жизнь, как строить будущее или изменить настоящее. Она не смотрела вперед, только назад, думая о том дне, когда посетила парад в честь кайзера в сопровождении барона фон Клейста и ощутила прикосновение его руки в месте, о котором раньше не задумывалась. Прикосновение барона отозвалось в ней как начало новой жизни, как слияние настоящего и будущего в вечное счастье. Спустя короткое время барона отняли у нее, но это новое чувство не исчезло, к нему лишь примешались печаль и отрешенность, которые не ослабили, а во много раз болезненно усилили ощущение счастья.

Взятые обязательства по управлению родительским поместьем на время вырвали фройляйн из обращенного в прошлое бытия. Но взгляды солдат на ее обнаженное тело вернули фройляйн в прежнее состояние тоски, и было ясно: это состояние закончится, когда перестанет существовать то, что дало ему начало. Память.

☨

Аристократка фройляйн фон Цвиттау, теперь просто фройляйн Цвиттау, стояла между Гертой и Голубкой в дверях танцевального зала на втором этаже усадьбы на озере и наблюдала за карнавальным весельем. Если бы кто-нибудь присмотрелся, то заметил бы, что три дамы, несмотря на явные внешние различия, чем-то похожи. Но к ним уже никто не присматривался.

Двадцать седьмого февраля 1954 года в усадьбе на озере устроили бал пожарных. В десять часов вечера жюри приступило к выбору лучшего костюма. В прежние времена такого не было, но с тех пор как на праздниках вроде бала пожарных к местным жителям присоединились беженцы и прочие люди, которых занесла сюда война, к старым обычаям добавились новые. Одним из таких нововведений стала награда за лучший костюм. Перед подиумом, где разместился духовой оркестр Зенкендорфа из десяти человек, поставили стол и скамью из трактира, на которой расселись члены третейского суда: художник Брустманн, парикмахер и лавочник Шнапп, дочь скончавшегося художника и скульптора Лассберга и хозяин. Двое судей выступали в этой роли добровольно, для Панкраца это был долг хозяина дома, и только художника Брустманна почти силой заставили войти в жюри. Для человека, склонного к спокойной жизни, сидеть у всех на виду было кошмаром. Он вообще не собирался участвовать в веселье и зашел, как обычно, поужинать в трактире на первом этаже, а потом на минутку поднялся на второй. Он хотел лишь краем глаза посмотреть на царящее в зале веселье и убедиться, что тишина маленькой мастерской и общество мольберта приносят ему намного больше радости, чем изнуряющие скачки на балу. Однако его заметила шумная и яркая Фриска, дочь Лассберга, у которого Брустманн учился еще в начале века, будучи студентом академии искусств, и прилюдно, совсем не по-дамски, словно какая-то коровница, вцепилась в него, обняла за шею и усадила на скамью. Он сидел и не решался уйти, это привлекло бы внимание. Брустманн погрузился в мысли, вид у него был совсем не карнавальный, и именно поэтому казалось, что у него хороший костюм.

Участники бала выстроились в три ряда у стен в танцзале, одном из двух больших залов в усадьбе. Вынесли гладильный стол, запасные кровати и ночные столики, обычно заполняющие его круглый год, и получилось что-то вроде арены. Маски по очереди выходили в центр, всякий раз приветствуемые тушем зенкендорфцев, и демонстрировали себя со всех сторон публике и судьям. Последние держали в руках бумажки, которые хозяин вырвал из блокнота официантки и положил на стол вместе с огрызками карандашей. На бумажках члены жюри писали имя каждой маски, которое определял хозяин, оценивающе рассмотрев костюм. Имена были такие: Принцесса, Охотник, Шейх, Красная Шапочка, Негритянский Вождь, Браконьер, Арабка, Мститель, Еврей, Сыродел, Бродячий Торговец, Прекрасная Дама, Дикая Кошка, Пират, Гитлер и так далее. На бумажке ставилось количество плюсов за костюм. Маска, у которой больше всего плюсов, становилась победителем – или победительницей – бала и получала столько колбасы, пирогов и жаркого, сколько сможет съесть. Это распространялось и на напитки. Чтобы хозяину не пришлось одному нести расходы на приз, каждый претендент должен был заплатить марку за право участвовать в конкурсе. Весь фонд лежал на серебряной тарелке перед судьями.

Ввести это правило предложил парикмахер Шнапп, который после войны приехал из Пушты и вскоре зарекомендовал себя ловким дельцом, организовав футбольные турниры на Негритянском лугу; на лугу за деревней располагался лагерь американских оккупационных войск, а Негритянским его называли потому, что среди восьми солдат был негр, а негров здесь не видели. Владельцы вилл играли против крестьян, женщины против мужчин, солдаты против местных, а Шнайдер обходил зрителей с лотком и продавал все, что можно найти на черном рынке. Он-то и объяснил Панкрацу, что из всей этой кутерьмы, как выразился Шнапп, можно выжать марку-другую, если потребовать от претендентов взнос за участие. Так оно и вышло. «Если победит женщина, – сказал Шнапп, – то прилетит больше, ей ни за что не впихнуть в себя столько жрачки и выпивки». А если мужчина, хозяину, несмотря на взнос, может, еще и доплатить придется: «Эти, из Кирхгруба, быка сожрать могут, они вас по миру пустят». Стремление постоянно контролировать происходящее приносило Шнаппу как друзей, так и врагов, чьи и без того красные лица порой багровели, стоило ему появиться. А Шнапп то и дело где-нибудь появлялся: в трактирах, на собраниях он всегда сидел или стоял среди людей, навязывался с разговорами, все хотел знать, предлагал то одно, то другое, разведывал возможности арендовать участок, отремонтировать или достроить заброшенное здание. Враги Шнаппа жили в основном в Кирхгрубе. Там его недолюбливали за акцент, но больше всего за то, что он говорил. Большинство тех, кто был благосклонен к Шнаппу, жили у озера, ведь их Шнапп особенно искусно обхаживал и лил воду на их мельницу – талант, который должен был ему еще долго окупаться. И даже с лихвой. Впрочем, некоторым жителям Зеедорфа заигрывание со Шнаппом принесет в будущем не только зависть соседей из Кирхгруба, но и основание для таковой – послевоенный подъем, причина которого крылась в более живописных окрестностях. В Кирхгрубе, выбравшись из ямы, можно было увидеть горы только с одного-двух холмов. А с озера в Зеедорфе открывался прекрасный вид, и чтобы показать горы, не требовалось никуда идти, достаточно было просто открыть окно. Шнапп, будучи неместным, пришел, увидел и сразу понял. Старожилы же каждый день проходили мимо такого богатства, с трудом волоча ноги и выполняя тяжелую крестьянскую работу, и, естественно, перестали замечать его. Они работали, как и до войны: летом предоставляли горожанам возможность насладиться красотами природы, зарабатывали несколько марок, а все остальное время довольствовались работой в лесу, ловлей рыбы и скотоводством. И только если кто прогорал или задумывал построить новый хлев, он продавал участок горожанину с деньгами. Такое случалось редко. Людям и природе это шло на пользу. Усиленно растрачивать дарования и запасы жизненного пространства не приходило в голову жителям деревень у озера.

Однако Шнапп был стреляным воробьем, каких прежде в деревне не водилось. Он обладал коммерческой жилкой, свойственной беспокойным и обделенным, в его голове прочно поселилось желание получать прибыль, он жил инстинктами и был готов осваивать неосвоенные резервы, будь то земельные участки или люди. Шнапп понял, что на озере наступают новые времена, уловил потенциал пробуждения после разрушительных последствий войны, в нем дремал подстрекатель, он так и фонтанировал идеями. Он разжигал у побежденных послевоенную энергию, бередил комплексы, возникшие после поражения в завоевательной войне, пока глухое чувство собственной никчемности не переросло в упрямство, которое и положило начало экономическому чуду здесь и в других регионах.

Вот Шнаппа и осенило, как предотвратить неизбежные финансовые потери, которые последовали бы, победи в маскараде мужчина. Шнапп не мог по-другому. Это было в его природе. Стоило ему почувствовать выгоду, как он хватался за нее, даже если ему это не сулило прибыли. Прибыль он видел в долгосрочной перспективе. Договорившись с хозяином, Шнапп распорядился, чтобы каждый мужчина, участвующий в конкурсе, прежде чем предстать перед всеми на арене, выпивал до дна двойную порцию домашнего шнапса, который Панкрац приготовил сразу после войны (то есть девять лет назад, когда официально шнапс еще невозможно было купить) и который – первая попытка, ставшая и последней, – получился отвратительным. Перебродив и превратившись из алкогольного напитка в эффективное противоядие, пойло в результате контролируемого применения должно было быстро свести на нет потребность победителя-мужчины беспрепятственно наслаждаться бесплатной выпивкой.

Хозяин усадьбы на озере многому научился у Шнаппа. В последние годы стали замечать, что Панкрац ставит больше плюсов женским костюмам, что тоже явилось результатом учебного процесса; на прошлом карнавале во время награждения победителя – женщины – в задних зрительских рядах даже послышались выкрики «обман» и «надувательство». Тогда так и не удалось установить, кто подстрекал к мятежу, но подозрения пали на Штайндлмайера. Он несколько недель шил себе костюм скелета, который назвал «Смерть», к костюму прилагалась коса, и не стал победителем, при этом хозяин так превозносил костюм Озерной девы, что наверняка сыграли роль личные, если даже не интимные, пристрастия, но, может быть, и расходы на обещанный первый приз.

Как бы то ни было, многое указывало на то, что в этот раз победит костюм Гитлера. Все прекрасно видели, что искусно накрашенный человек в коричневом костюме – не мужчина, а женщина, да еще и с мощным бюстом.

– Ну вылитый Гитлер, с такими-то колоколами на башне, – прошептал кларнетист Франц барабанщику Хуберу, – с таким мы бы войну не проиграли! Русские на танках ездили бы вокруг него хороводом со стволами, застрявшими в руле.

– И в газовые камеры отправили бы меньше евреев, – не остался в долгу Хубер, – со стояками их бы туда просто не запихнули.

Темные времена длились еще долго. В рамках истории человечества прошли они только наполовину. Но, очевидно, времени хватило, чтобы стремление к здоровой шутке снова пустило ростки в душах умудренных опытом мужиков. Пусть все эти францы и хуберы говорили шепотом, но они заговорили.

Несколько лет они вынуждены были молчать. Только когда хозяин трактира зашторивал окна, а посторонние расходились, когда под воздействием пива и шнапса и без того слабые котелки совсем переставали варить, а нестерпимое желание оправдаться за былое становилось еще нестерпимее, тогда временами прорывалось упрямое неповиновение, готовое дать отпор угрызениям совести, которые, по словам оккупантов, должны были мучить каждого, но которые не мог и не хотел по-настоящему испытывать тот, кто остался стойким и непоколебимым.

Когда за столом собирались надежные люди, легко было сражаться в проигранной войне и побеждать задним числом. И те, о ком фюрер и его приверженцы забыли, когда уже невозможно было осуществить задуманное, – они тоже обсуждались тайком в такие вечера. Все это занимало и трезвые умы. Демократическая кожа, которую в одночасье натянули на людей, может быть, и срослась с телом, но под ней, как и издавна, бурлила горячая кровь.

Хозяин как раз собирался подсчитать плюсы, поставленные участникам конкурса, когда порыв ветра вырвал бумагу у него из рук, листки других членов жюри тоже закружились в воздухе и упали к ногам зрителей. В большой столовой с окнами на озеро, которая летом превращалась в двухместный номер с двумя дополнительными кроватями для детей, горластый Штайф со словами «О боже, как здесь воняет, ни один цыган не выдержит! Ну кто опять это сделал?» широко распахнул окно, и ветер ворвался в зал, как огненный смерч во время бомбежки Мюнхена, если судить по рассказам тех, кто при этом присутствовал. Ветер сорвал скатерти со столов, за ними полетели полунаполненные и полупустые винные бокалы, потому что они легче, чем пивные кружки; тарелки со все еще дефицитным мясом и клецками опрокинулись; участники маскарада, во всяком случае те, кто использовал для перевоплощения платки, лишились костюмов. С подиума слетел большой барабан, и с музыкантов сорвало национальные шляпы с опушкой, которые без опушки становились совершенно не национальными, впрочем, с опушкой они тоже таковыми не были. И тогда терпение хозяина лопнуло. Он заорал, чего за ним не водилось, так как он был человеком спокойным и обычно говорил едва слышно. Но сейчас он заорал из танцевального зала, где только что подсчитывал голоса, в столовую Штайфу, чтобы тот закрыл окно, если ему это будет угодно. Кто, по его мнению, будет возмещать ущерб от ветра, если в такую погоду каждому вздумается открывать окна на ветреную сторону. Может, у Штайфа не все дома, или он нализался, или вообще спятил, и если так, то не пора ли ему упаковать вещи и исчезнуть. Но где ему было перекричать Штайфа.

– Чего? – завопил тот в ответ. – Хочешь в такую погоду выгнать меня на озеро? Тебе этот торговец совсем голову прострелил, что ли?

Под торговцем он подразумевал Шнаппа, который начинал как торговец, прежде чем переквалифицироваться в парикмахеры. А Штайф, прибывший из Санкт-Хауптена по озеру на буере марки «Самопал» с переделанным подвесным лодочным мотором, который он пару дней назад выторговал у американцев за ящик сига, дружил с Фихтнером, парикмахером из Санкт-Хауптена. У того стриглись все жители Зеедорфа, пока не появился Шнапп. С тех пор как Шнапп начал предлагать те же услуги, Фихтнер нес большие убытки, поэтому Штайф и набросился так яростно.

Теперь уже все обратили внимание на вопли и пытались успокоить разгневанного хозяина.

– Нельзя его выгонять!

– В такую погоду!

– А если со Штайфом что-нибудь случится!

– Он же пьяный, это будет на твоей совести.

Хозяин, будучи человеком кротким, понял, что так и есть, и не стал выгонять с праздника убежденного нациста Штайфа, после того как тот закрыл окно на задвижку.

Между тем ветер настолько усилился, что уже стало известно о повреждениях. Хозяин поднялся на сцену и громко обратился к гостям, ожидавшим церемонии награждения:

– Нам придется отложить объявление победителя. На берегу озера ветер сломал дерево, оно рухнуло на дорогу, сначала нужно убрать его и освободить проезд. Музыканты, играйте! Веселье не должно угаснуть.

Он сошел в зал и разыскал Валентина и Виктора, которые раздавали пиво. Они взяли в мастерской большую пилу и два топора и спустились к озеру, где предстояло выполнить опасную работу, в любую минуту буря могла вырвать с корнем еще дерево или сломать толстую ветку, а это могло привести к переломам или даже к гибели кого-то из них, а то и всех троих.

У озера на участке к югу от дома буря – вот беда! – с корнем вырвала огромную рябину, которая последние сто лет тенью защищала купальщиков от солнечных ожогов и загара, а сейчас лежала поперек улицы. Скоро, когда растает снег, хозяин посадит новое дерево, но пройдет не меньше тридцати лет, прежде чем оно станет дарить такую же обширную тень, как старое. Впрочем, за эти тридцать лет в моду войдет загар, и право рябины на жизнь будет оправдываться уже не практическими, а ностальгическими и эстетическими соображениями.

Спокойно и при этом энергично пилили хозяин и Валентин двухсотлетний ствол, пока могучее дерево не распалось надвое. Они переместились на другую сторону улицы, к кроне, и начали все сначала. Виктор убирал сломанные ветви с проезжей части. Закрытый керосиновый фонарь давал достаточно света, пусть и скудного. Не прошло и пятнадцати минут, как пила второй раз вгрызлась в здоровую древесину. Они втроем оттащили с помощью веревки, захваченной на сеновале, распиленный трехметровый ствол на обочину, освободив проезд. Впрочем, на дороге никого не было. В такую бурю никто не отваживался выйти из дома.

Гости, празднующие карнавал в усадьбе, тоже не собирались выходить. Сквозь рев бури долетали крики: «Хозяин! Да сколько можно ждать пиво!» Панкрац отослал Валентина и Виктора обратно.

Хозяин очень тревожился. Свидетелем такой сильной бури он еще не становился. Ему было не по себе. Хоть Панкрац и был не из пугливых, стихия так разбушевалась, что он волновался за дом. Со стороны Шлеенвинкеля между Клостерридом и Цайзелбергом налетали мощные шквалы и запутывались в кроне другой большой рябины, которая широко раскинулась над дорогой. Если ее корни тоже не выдержат, она рухнет прямо на дом. Страшнее всего был грохочущий рокот несуществующих волн, бьющих о берег: озеро замерзло, буря неутомимо носилась надо льдом, и казалось, что над гладкой ледяной поверхностью она набирает большую скорость и силу, чем если бы внизу была открытая вода. Разбушевавшийся сухой ветер разрывал облака, в просветах на секунды показывался месяц, который искаженно отражался в черном блестящем льду и во встревоженных глазах Панкраца. То и дело резкий, сухой треск разрезал тишину ночи, над озером он превращался в скулящий и завывающий свист, заставляющий содрогаться до мозга костей: от ветра стал ломаться лед. Когда отколются первые льдины и появится вода, ураган погонит сталкивающиеся и наезжающие друг на друга льдины к берегу, воздвигая массивные айсберги. Ни один причал, ни один лодочный сарай, ни одно береговое укрепление не выдержит. Панкрац это хорошо знал. Он наблюдал однажды подобное на Сретение. Все, что оказывалось у льда на пути, сровняло с землей.

Он стоял, наклонившись вперед, на мостках у лодочного сарая, щурился и вглядывался в темную гладкую поверхность. В полосах пыли через замерзшее озеро неслись снежинки и ледяные кристаллы, кусая и обжигая лицо. Внимание Панкраца привлек скрежет. Где-то далеко на озере твердое дерево билось о твердый лед, звуки ударов переходили в шипящий скрежет. Это сопровождалось звонким треском ломающегося льда. Сливаясь, шумы создавали хрупкий, почти неслышный звук пронзительной гармонии, когда треск и его отзвуки заканчивались на противоположном берегу продолжительным свистом, сменяясь ревом ненасытной бури.

Из черноты ночи в неверном лунном свете вылетел небольшой плоский предмет, скользя и подпрыгивая, он танцевал на льду и по мере приближения приобретал очертания: лодка, ее сорвало на противоположном берегу – легкий ялик, который до морозов не вытащили на сушу. Напирающий лед разорвал цепь, и лодка, свободная, как ветер, который гнал ее по льду, неслась с неслыханной скоростью, какую никогда не смогла бы развить на воде при таком же ветре, даже с поднятым парусом. Впечатленный зрелищем, Панкрац был не в силах оторвать взгляд от бешеной гонки; он так увлекся бурей, что не чувствовал ни страха, ни тревоги. Казалось, грудь раскалывается, как лед на озере. Она была полна мировой скорби и самолюбия, полна ответственности и подавляющего чувства собственного «я»: «Рулевой, вахту брось, рулевой, ко мне давай… Погода прямо по Вагнеру», – важно думал он, тут лодка вылетела мимо мостков, стрелой понеслась к берегу и вертикально вверх по склону, затем с треском разбилась о рябину. «Чуть не зацепило, – подумал хозяин, – за малым, черт побери!» Отрезвленный, он покинул мостки, которые теперь казались небезопасными.

Панкрац побежал наверх к дому. Беспокойство терзало его. Запрокинув голову, хозяин обошел наветренную сторону дома и осмотрел козырек: пока никаких разрушений. Однако его мучили предчувствия, он всегда все видел в черном цвете. Если что-то могло пойти не так, он первым делом ожидал несчастья.

Новый шквал пронесся по льду, усилился на берегу, ударился о стену дома, как гигантский мяч, взлетел по стене и протиснулся под козырек с почти вулканическим напором. Куницы на чердаке пугливо спрятались в строительный мусор и ячменную солому, которые использовались для теплоизоляции, и, готовые сражаться за жизнь, робковызывающе таращились широкими глазками на трещавшие, как никогда, балки над головой.

Хозяин обошел двор, убрал несколько сломанных веток с дороги к амбару и через старые дубовые двери с задней стороны дома вернулся в трактир.

Шумные гости расшумелись еще сильнее, веселье было в разгаре, сидящие за столами уже не стеснялись в выражениях, постоянное хождение между залом и туалетами говорило о возросшем возбуждении и внутренней энергии людей, разгоряченных танцами и алкоголем.

Женщина в костюме Гитлера и в брюках с разрезами отплясывала с застывшим выражением лица фламенко на уже убранном столе. Свора мужчин, свободных от брачных уз, тесно обступила стол и хлопала в такт, выплескивая древний инстинкт неизбирательного вожделения. Остальные из добровольного брачного склепа косились мимо супруг на самопровозглашенную богиню.

Возбуждающе двигаясь, богиня в одеянии старого бога сорвала коричневый в крапинку галстук с белой, как мрамор, шеи и расстегнула в порыве воодушевления три верхние пуговицы костюма. Кончиком языка она облизывала красные губы, ее масляный взгляд подведенных черным глаз сладострастно взирал на разгул вожделения под ногами.

– Неслыханно! – взорвалась Филомена, которая, как и в предыдущие года, заняла пост в дверях зала, наблюдая, как повелось издавна, за разделением по половому признаку и соблюдением норм морали. – Вот бесстыжая! Это вообще кто?

– Это же госпожа Майнрад, кузина господина Бонвивана, – объяснила фройляйн Цвиттау.

– А, так это госпожа Майнрад, – воскликнула обычно неизменно строгая представительница полиции нравов совсем другим тоном, который отличался от предыдущего, как новехонькая марка от потрепанной сотенной купюры, – я ее не узнала. Надо же! Какой удачный костюм! Как она нарядилась! Мужчиной. Надо же!

Закосневшая в предрассудках Филомена была в восторге, она отвернулась, уверенная, что здесь нет нужды следить за моральным обликом.

Артура Бонвивана знали все. Некоторые приходили лишь затем, чтобы с улицы заглянуть в сад, где стоял домик, из которого разлетелись по миру знаменитые медоносные пчелы Бонвивана. А то, что у весьма занятого господина Бонвивана не осталось родственников, уже не имело значения.

Под пивной бочкой образовалась лужа, официантки на обуви разносили влагу по коридору, где она смешивалась с пылью и мочой на подметках посетителей туалета. Грязный рисунок следов возникал на каменном полу, чье нынешнее состояние предсказывало будущее беспредельно измотанного, вечно похваляющегося благами общества: у кого лучший костюм? Кто больше всех веселится? Кто самый выносливый? Кому что может навредить наименьшим образом, и кто при этом остается политически корректным?

Пока же до этого не дошло.

Хозяин направился прямиком в кухню, где стопки опустошенных до последнего кусочка и вымытых тарелок уже высились на местах в кухонных шкафах и в печи догорали дрова. Основная трапеза подошла к концу. В это время подавались только напитки и закуски для позднего ужина: холодная грудинка, колбасы, салат из колбасы, иногда маринованная селедка, редко яблочный или сырный пирог. Бал достиг точки кипения, лишь отголоски веселья впереди. Жена стекольщика Андреса Шнайдера, – она была из тех, кто весь год не ходит в трактир и накапливает тяжким трудом заработанные новые деньги, кладя их под проценты, вместо того чтобы швырять на ветер, – предстала в дверях кухни в приподнятом настроении и громко потребовала кусок торта «Принц-регент». У ставшего весьма чувствительным Лота из Айхенкама, которому уже исполнилось восемьдесят, от ее голоса так зачесалось в ухе, что он схватился за спичку, а взбудораженная Шнайдерша растворилась в сутолоке бала.

Лот только на минутку заглянул в кухню и бросил нежный взгляд на дочь, жену хозяина. Тереза с разгоряченным лицом стояла у мойки, невероятно женственная благодаря безупречно округлым формам; она была благодарна отцу за этот взгляд, напряжение между ней и золовкой Гертой, все еще хлопотавшей у печи, которая бросала красные отблески на мучнисто-бледное лицо, похожее на мордочку мопса, достигло такого накала, что терпение Терезы было на пределе и она с трудом сдерживала подступающие слезы.

Подошедший хозяин заметил это, но его волновали другие заботы.

– Если буря не стихнет, вторая рябина долго не простоит и рухнет на дом.

Накопившиеся слезы в глазах жены он приписал тревоге за жизнь детей и дом.

– Боже мой! Что делать? – спросила она.

– Не знаю! Не знаю! Правда, не знаю! Надо бы завершить бал и отправить всех по домам, чтобы с ними ничего не случилось, а сами поставим в зал три кровати и ляжем спать с детьми, там мы будем в безопасности.

– Правильно, – ответила Тереза, радуясь, что новая проблема вытеснила старую.

– Сестры пусть ложатся на третьем этаже над залом, – Панкрац упорно искал компромиссы, не требующие непривычных действий. – Виктору и Валентину опасно оставаться в конюшне, они могут разок переночевать на полу гумна. Нужно только дать им две попоны, чтобы не замерзли, ночью воздух там холодный. Мара может остаться в своей комнате. Да. Так и надо. Но разве люди меня сейчас поймут? Все перепились, никто и слушать не станет. Будут только смеяться и потешаться, что я волнуюсь, как идиот.

Он был в отчаянии и действительно не знал, что делать. Знал только, что речь идет о безопасности людей, за которых он в ответе, возможно, даже о жизни и смерти. Он стоял перед женой, потерянный и расстроенный, и на глазах обоих были слезы. Панкрац и Тереза стояли в кухне и опустошенно смотрели друг на друга полными слез глазами, беспомощные и одинокие, потому что Герта уже улизнула и, в обрызганном кровью кухонном фартуке, пропахшая жиром и печным дымом, глядела на безудержно веселящихся в зале людей просветленным, полным тоски взглядом. А хозяева, без вины виноватые, чувствовали, как тесно связаны они друг с другом в чувстве беспомощности.

Любящие супруги стояли рядом и доверяли друг другу, не зная, что делать, тем самым являли картину бессмысленности гармонии в борьбе за выживание и – если так можно выразиться – бессмысленности самой жизни. То, что так беспомощно угрожает собственному существованию и существованию других, не может быть необходимым. В чем же тогда смысл? «Смысл появился бы, знай мы, что в далеком будущем получится преодолеть законы природы и случайности, а значит, все можно предотвратить, – думал в эту минуту Панкрац. – Конечно».

И согласно существовавшему еще несколько лет назад обычаю представать перед лицом своей или чужой смерти с закрытыми глазами, подчеркивая безграничное доверие Божьей воле, уже немолодая мать отправилась в детскую и разбудила детей. Младшую девочку она взяла на руки, сонных старшую дочь и сына, держа за руки, протащила через беснующуюся карнавальную толпу на второй этаж в супружескую спальню, уложила на застеленную свежим бельем двуспальную кровать, уже согретую глиняными бутылками с кипяченой водой и манящую безмятежно уснуть и видеть сны, нежно укрыла всех троих толстым, тяжелым покрывалом сливового цвета и легла рядом – ее душа, раненная золовкой, ощущала тихое утешение и земную справедливость. Жена хозяина уже не думала о дереве и не слышала шума бури – ее окружала собственная вселенная, защищая и оберегая то, что дорого Терезе, будто скала, закрывающая вход в пещеру: на все Божья воля.

А в десяти метрах от этого вошедшего в плоть и кровь доверия Богу буря яростно сражалась с деревом.

Между тем стрелки часов показывали два после полудня, одни гости уже отправились по домам, другие еще упирались. Кто-то уже не мог или не готов был решиться, и хозяину приходилось уговаривать их. Он ходил, чего обычно не случалось, между поблекшими масками и упрашивал тех, кто еще сохранил хоть каплю разума, по возможности быстрее уйти. Он говорил, что нужно еще убирать помещение, официантки устали, терпение на исходе. Никто не может обходиться без сна целые сутки, и он должен заботиться о правах работников. Так положено. «Будьте любезны, госпожа Майнрад, идите домой».

Однако госпожа Майнрад пронзила хозяина уже привычным и все еще несокрушимым гитлеровским взглядом, словно острой иглой, до самого позвоночника. Он почувствовал возбуждение. Она положила левую руку на правое плечо Панкраца, у самой шеи, затем взъерошила волосы на затылке, отчего кровь мужчины забурлила, а правой рукой сунула в ярко накрашенные красной помадой губы мундштук цвета слоновой кости и затянулась. Панкрац было подумал о каком-то фильме студии УФА, но вспомнил об опасности.

– Сегодня не получится вручить приз, госпожа Майнрад, уже слишком поздно.

– Разве я что-то сказала о призе, дружок? Кому нужен приз, когда хочется любви? Вы же парень, повидавший многое, как Роммель в пустыне. Правда? Я чувствую, что вы мною пренебрегаете! Вы же умеете играть в любовь?

– Госпожа Майнрад, карнавал закончился. Половина третьего, мы закрываемся.

Тогда дамочка, не выпуская тлеющий окурок, ухватила Панкраца за галстук, словно быка в ярме, притянула к наклеенным усам и посмотрела на него, как змея на лягушку.

– Осторожно, дружок, не хвали день до вечера. Нам еще долго жить. Вы можете позволить себе небольшую дерзость, и поглядим, что из этого выйдет. Каждый должен понимать, где находится, но не переусердствуйте. Мы еще поборемся. Помните об этом! Нас было слишком много, чтобы так просто исчезнуть ни с того ни с сего, не нужно спешить, важно помнить о мере и цели. Вот так. А теперь принесите еще выпить. Пожалуй, шампанского, речь идет о будущем. Или такого у вас не бывает? Тогда вина, красного, будьте любезны, южно-тирольского. И выпьем за все, что было, за старые добрые времена, чтобы они вернулись и не заставили себя долго ждать. Ну же, олух, идите сюда, посмотрим, к лицу ли они вам.

С этими словами она сорвала гитлеровские усы и наклеила их над верхней губой застывшего столбом Панкраца. Так они и стояли напротив друг друга, верные себе, растерянный хозяин усадьбы и потасканная нацистская бабенка.

Госпожа Майнрад была пьяна в стельку. На ее губах появилась пена. Она прислонилась к Панкрацу, как старая лестница к яблоне осенним днем.

– Все это в прошлом, госпожа Майнрад, лучше не говорить об этом. Никогда не знаешь, кто слушает, что он об этом думает и что перескажет другим. Тогда тоже не все было плохо. Я, правда, никогда не был нацистом, но и противником нацистов меня не назовешь, просто будем думать так, как думают все… Идите домой, а красного вина выпьем в другой раз.

Он снял усы и запихнул их в кармашек костюма на выпуклой груди госпожи Майнрад – все запихивал… и запихивал… и запихивал, пока они не исчезли. Он вежливо довел вполне сохранившуюся, стареющую бабенку-нацистку до дверей и выпустил в ночь. Брела она нетвердо, но упала всего три раза, прежде чем добралась до дома, благо идти ей было недалеко.

Виктор, Валентин и официантки стоическими усилиями почти вернули трактир в первоначальное состояние: комната была убрана, вымытые стаканы сохли на свернутой вдвое скатерти, крупный мусор вымели, стулья поставили на столы. Хозяин налил всем шампанского, которое работники проглотили, скривившись. Они не привыкли к этому напитку. Все мечтали лишь о постели. Никто из обслуги не поехал домой на велосипеде. Сейчас это было слишком опасно. Всем казалось, что ветер усилился. Они кое-как устроили жесткое ложе из одеял на натертом воском полу протопленной комнаты и через несколько минут уже крепко спали. Хозяин потушил свет и вышел. Этой ночью ему не суждено было уснуть.

«Ветер бушует, как война. Не помню, чтобы когда-то такое было. Тут впору начать молиться. Но это всего лишь привычка к покорности». Внезапно он услышал пение, то и дело прерываемое бурей. Панкрац спустился на берег – в самом деле, на пароходных мостках кто-то пел. Голос был женский. Панкрац пошел к мосткам, где на самом краю у воды стояла фройляйн Цвиттау и пела. «Должно быть, бранденбургские народные песни», – подумал хозяин.

– Вам нехорошо?

– Мне очень хорошо, всегда любила бурю. Если отдаться ей и не отступать, возникает чувство собственного величия. Мне нравится бороться с бурей. Вы меня понимаете?

– Нет, честно говоря, не понимаю. Надеюсь только, что рябина победит бурю. Мне и этого довольно. Я пойду. Спокойной ночи. И будьте осторожны, возвращаясь домой. С деревьев могут падать сломанные ветки.

Добравшись до дома, Панкрац тщательно запер входную дверь и пошел наверх. Он осторожно вошел в спальню, стены вздрагивали от ветра, долго вслушивался в дыхание жены и детей, тихо стоял и слушал. Он ощутил счастье. Его охватил прилив любви к детям и жене – и к жизни. Панкрац понял, что прежде об этом не задумывался, а теперь любил даже бурю, от которой содрогался дом и которая вдруг показалась ему родной. Он слегка покачивался – это означало, что вечером он выпил. Возбуждение возросло. Панкрац все еще ощущал запах духов госпожи Майнрад, глубоко дышал и чувствовал больше, чем понимал.

Жена хозяина проснулась и в лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, увидела неподвижный силуэт. Буря бешено рвала дом, будто лошадь плуг, и только Тереза хотела испуганно вскрикнуть, как комнату сотряс толчок, за которым последовал второй. Панкрац отскочил от окна, словно пытаясь убежать. У Терезы вырвался давно сдерживаемый крик, он разнесся по комнате и разбудил детей. Они неуклюже завертелись, как зверьки, и расплакались. Панкрац подбежал к выключателю, щелкнул, но ничего не произошло, электричества не было.

– Где свечи? – грубо закричал он жене.

– В шкафу, где чистое белье. Боже, что случилось?

Она в страхе на ощупь отыскала детей и прижала к себе, не видя их. Они испугались еще больше и захныкали, таращась в темноту. Это не помогало: страшное оставалось невидимым. Панкрац отыскал свечи под льняной тканью и спросил у жены, где спички.

– Должны лежать там же.

– Не могу найти, – пробормотал он, шаря в пустоте.

– Тогда не знаю.

– Тогда думай, вспоминай! – заорал Панкрац уже почти в истерике, пытаясь спрятать под грубостью растерянность и страх.

– Должны лежать там! – закричала Тереза, еще сильнее пугаясь и приходя в отчаяние от ярости мужа. – Где им еще быть?

– Черт побери, черт побери! – ругался Панкрац, уже совсем не владея собой, отчего дети уже не просто плакали, а ревели. – Если сам не сделаешь, – криком заглушал вышедший из себя муж страхи жены, детей и свои, – если сам все не будешь… нет, стоп, вот они… вот они…

Наконец, проблеск огня осветил родную, но ненавистную сейчас комнату. Когда удалось зажечь свечу, Панкрац увидел, что в комнате ничего не изменилось. Это немного успокоило его.

– Должно быть, дерево упало на провода, – сказал Панкрац, – пойду посмотрю.

Он зажег вторую свечу и приклеил ее воском к ночному столику. Затем вышел («Наконец-то», – подумала Тереза), держа свечу перед собой и прикрывая пламя ладонью. «Наконец-то».

Он вернулся только через полчаса. Молча уселся на кровать, не говоря ни слова. Тереза увидела, что он плачет. Дети снова почти уснули, но сквозь сон слышали достаточно и смогли позднее рассказать о происходившем.

– Всю крышу снесло, – сказал Панкрац, – она лежит в саду на снегу. Эта проклятая буря сорвала крышу и сбросила на молодой каштан, всего метр высотой. Я не знаю, как нам покрывать убытки, – всхлипнул он и положил голову на плечо жены. – А если еще и дождь пойдет, вода протечет через чердак на третий этаж, потом на второй, и так до первого. У нас нет страховки. Лучше бы пожар, как тогда, перед войной, и все бы уничтожил. Тогда мы получили бы страховку. А теперь я не знаю, что делать!

Он цеплялся за жену и в то же время был где-то далеко.

Тереза почувствовала, что муж летит в пропасть, все больше и больше ускользает от нее. У него буквально снесло крышу. Он видел, как всё вокруг, всё, что ему дорого, рушится, и не понимал, как с этим бороться. В его природе было не бунтовать и противостоять природным силам, а покоряться им и судьбе, поэтому он сложил руки и предался отчаянию.

Это рассердило Терезу. Сейчас ей необходимо другое. В ней проснулись другие инстинкты. Она чувствовала, что дети напуганы и что им нужны безопасность и родительская защита. Она чувствовала, что дети доверяют ей как матери и что она не вправе обмануть их доверие. Она чувствовала, что растерянный муж, которого страх и несчастье загнали в угол, не может найти выход и в беспомощности способен разрушить доверие между матерью и детьми. Она оттолкнула от себя этого плаксу и заорала, не узнавая саму себя:

– Что с тобой? Как ты себя ведешь? Нельзя так распускаться! Главное сейчас – не дом и не ты. Главное – дети. Они должны знать, что у них есть отец. А ты прячешься в себя!

Она ударила его ладонью в грудь, еще и еще, сжала кулаки и крикнула:

– Очнись! Будь мужчиной! Возьми себя в руки! Вылезай из трусливых страданий, хватить себя жалеть! А то я видеть тебя не смогу! Понял? А то я не смогу тебя видеть!

Панкрац решил, что теперь еще и жена отвернулась от него. Он видел вокруг только несправедливость и предательство. Думал, что не только природа, но и люди – он имел в виду жену – возненавидят его. Семь лет она была рядом, а сейчас отрекается от него. Ему всегда было неуютно от того, что он в ответе за дом, жену и детей, это было не в его характере. Панкрац с самого начала чувствовал, что это выше его сил. Он мечтал о другом. «Меня сформировали мои мечты, а не происхождение, невозможно притворяться, будто умеешь делать то, чего делать не хочешь, даже если тебе это досталось даром. Я не гожусь для такого».

– Проклятое наследство, – закричал он, – проклятый долг! Я не хочу быть рабом хлама, который проклятые предки копили здесь сотни лет. Ненавижу этот дом, ненавижу это барахло. Я хочу на свободу, не желаю делать то, что должен. Хочу делать только то, что умею.

Он распахнул дверь и, громко топая, направился к черному ходу. Держась за стену, он медленно пробрался к лестнице. С грохотом сбежал по ступенькам, посылая проклятья в бушующую ночь. Он несся по обломкам к озеру и грозил кулаком дому и небесам. Буря снова показалась ему родной, будто он был частью ее и мог слиться с ней. Если не отступать перед бурей, можно ощутить свое величие, об этом говорила фройляйн Цвиттау таким непривычно звучащим голосом. Не отступать перед бурей – сейчас он в ее центре. Панкрац побежал к концу причала, к черной движущейся поверхности, широкими шагами дошел до бушующей воды, заливавшей ноги. Он видел, как громадные волны разбивались о доски и рассыпались в стороны, ледяные капли взлетали и накрывали его ледяным туманом. Панкраца охватила ненависть, ярость росла, отчаяние манило, тоска разрывала душу. Нестерпимое желание влекло его к жене, которую он считал потерянной, он чувствовал возбуждающий вкус ее кожи, плоти, волос, губ, носа, всей ее вселенной, и ощущал, как велик в страдании и в пространстве, которое окружает его и которое есть он сам.

Будто само собой в нем зазвучало тихое пение, оно поднималось, ширилось, превратилось в полный страсти звук, обрело форму, стало частью бушующих стихий:

– О гордый океан!

Быть может, вновь я брошусь в эти волны…

…В морях, отверженец земли,

Отважно смерти я искал…

…О, для чего ты, ангел мой хранитель,

Так много счастья в жизни мне сулил?

И для чего, бесплотный небожитель,

Ты надо мной так подшутил?

Мечтать о счастьи я забыл давно.

Мне век быть одиноким суждено.

Зачем в груди не дремлют силы,

Не гаснет в них огонь святой?

Зачем холодный мрак могилы

Не воцарится надо мной?[2]

Прекрасный баритон пересилил отчаяние, пересилил самого Панкраца. Он погрузился в слова и сам стал песней.

Ветер начал стихать, и наклонившаяся рябина выпрямилась, черные тучи над Кальвариенберг рассеялись, и небо на востоке до самого горизонта прояснилось. Озеро постепенно успокоилось, расколотый лед уже не громоздился у берега, тысячи небольших льдин пятнами покрыли черную поверхность воды, разрушительная работа осталась позади. В саду на снегу лежала крыша. Несущие балки в основном не пострадали, и плотники позднее поставили их на место. Гости, которые еще ночью бурно праздновали, на следующий день помогали восстанавливать дом. Благодаря новому крепежу крыша обрела прочность и по сей день выдерживает все испытания. Мечтательный, погруженный в дурманящую тоску владелец усадьбы на озере за ночь превратился в толкового хозяина и отца семейства. Муж и жена любили друг друга до самой ее смерти, и в деревне еще долго говорили, что хозяин усадьбы на озере в ночь карнавала 1954 года арией из оперы Вагнера усмирил бушующую бурю.

Дело в том, что один человек слышал его пение той памятной ночью, один-единственный, даже полчеловека – пострадавший от бомбежек и с тех пор безработный виолончелист Лео Пробст. Он вышел из дома по нужде и, услышав, как с озера доносится оперное пение, а буря стихает, на мгновение подумал, что настали времена, которых он с таким нетерпением ждал, и что художественное воображение наконец-то воцарилось над пошлой действительностью. Куда бы он ни пошел в те дни, он рассказывал, что видел, как музыка Вагнера поставила на колени бога бури.

Еще многие годы, как только подворачивалась возможность, он добросовестно и с выражением неустанно повторял эту правду, восхваляя главенство искусства над природой.

☨

Для Панкраца нервный срыв, настигший его ранним утром двадцать восьмого февраля, стал переломным моментом, которого он не осознал ни в тот день, ни на следующий, ни спустя недели и месяцы. Он продолжал воспринимать время и жизнь так же целостно, как и прежде. Уже под конец жизни, когда Панкрац большую часть времени проводил в невысоком кресле и спал сидя, он, бодрствуя, возможно, и задумывался разок-другой, когда же так случилось и почему, что его прежде такая взбудораженная душа вдруг начала успокаиваться, но совершенно точно не вспоминал о том февральском дне на девятый год после Второй мировой. Нет. Время и обстоятельства, при которых он ощутил под ногами твердую почву упорядоченной семейной и хозяйственной жизни, ускользнули от его сознания. Он чувствовал только, что жизнь вошла в спокойную колею. Просто принял это и лишь слегка и недолго удивлялся.

И всё же именно события одной ночи перевели жизнь Панкраца на другие рельсы, где он узнал жизнь. Той ночью, когда его жена поняла, что он безнадежно летит под откос, все больше и больше удаляясь от нее. Был ли кто-то из детей невольным и безмолвным свидетелем? Для нашей истории это не играет роли, она вымышленная: если что-то и похоже на правду, от этого никуда не денешься. Не только Панкрац, Тереза тоже открылась с новой стороны. После той ночи, когда она, сама того не сознавая, поставила мужа перед чудовищным для крестьянина выбором – или ты ведешь себя как мужчина, чья главная задача заключается в заботе о детях, или я от тебя ухожу, – Тереза сразу стала решительной, уверенной в себе женщиной, которая научилась противостоять ехидным намекам золовок и настаивать на своем. Она энергично хозяйничала в доме и усадьбе, и все прежние представления Панкраца о бытии, уносящие его в другие миры, рассыпались в тот невероятно напряженный день, когда казалось, что на него обрушились все несчастья, но он обрел почву под ногами. Лишь одна особенность у него сохранилась и проявлялась при каждой возможности: Панкрац погружался в себя, стоило возникнуть трудностям.

Итак, в усадьбе на озере день после февральского карнавала начался, как и все предыдущие: работа ждать не станет. Было в порядке вещей, что хозяин наутро стоял в саду среди обломков сорванной крыши вместе с начальником пожарной команды Зеппом Майрхофером из Кирхгруба и руководил разбором завалов – как и его отец на пожарище двадцатью годами ранее, как и женщины, расчищавшие города после бомбежек девять лет назад. Вскоре у дома была новая железная крыша, выкрашенная в кирпично-красный. Она, как и прежняя, защищала дом от дождя и ветра и дарила его обитателям ложное чувство вечной безопасности и покоя.

Плотники еще занимались работой, которая продолжалась две недели, жестянщики резали железо и крепили на балки, а хозяин с тремя работниками, к которым присоединились поденщик Туцек и три близких родственника, приступили к заготовке льда. После бури века — так ее окрестила Голубка – погода изменилась, наступила оттепель, и ожидалось, что расколотый лед на озере вот-вот начнет таять. Чтобы ледник не пустовал летом, нужно действовать быстро, едва ли озеро снова замерзнет в это время года.

– Тпру, Бройндль, тпру, – успокаивал Панкрац коня, который наступил на плавающую льдину, после чего та покачнулась и задние ноги животного опасно разъехались. Конь кое-как поднялся и дрожал.

– Могло плохо кончиться, черт побери, – бормотал хозяин усадьбы, с недавних пор приобретший привычку разговаривать сам с собой, когда думал, что его никто не слышит. – По меньшей мере сломал бы ногу, а то и сустав вывихнул. Пришлось бы усыпить. Черт побери!

Он тоже перепугался и дрожал не меньше, чем конь, но не так заметно.

– Сколько раз говорил тебе, дядя, – обратился к нему племянник Терезы, совсем юнец, – купи, наконец, трактор. С трактором такого не случится.

– Так, давай назад, молодец, вот, хороший конь, – продолжал успокаивать коня Панкрац. Он осторожно тянул его за уздечку, легонько подталкивая. Конь был запряжен в грузовую тележку, которая медленно и почти бесшумно передвигалась по льду на резиновых шинах. Целых два месяца понадобилось Вагнеру Файгелю, чтобы переделать прежнюю тележку, которая громыхала на деревянных колесах с железными ободьями. Конь медленно отступал по льду озера под холмом, и резиновая тележка казалась легкой, почти невесомой. Отойдя от озера метров на двадцать, хозяин распряг коня, привязал к рябине на твердой почве и бросил охапку сена, завернутую в попону. Бройндль стойко принялся за еду.

Племянник уложил на край прицепа два длинных деревянных бруса восемь сантиметров толщиной наподобие сходней. Туцек мерно пилил куски льда толщиной двадцать сантиметров, которые буря пощадила и не разбила вблизи берега. Молодой Зеевизнер топором разбивал отпиленные метровые полосы на квадратные куски. Он всего два года назад вернулся из Сибири, куда его отправили русские, когда он семнадцатилетним пареньком попал плен, и с тех пор ветер и холод его не пугали. Хозяин усадьбы с племянником цепляли куски льда на специальный крюк, вместе искусно выуживали тяжелые, но уже не такие громоздкие льдины и заталкивали по сходням на тележку. Льдины лежали на тележке, как прозрачная вода в оправе, в них отражалось серое облачное небо.

– Не хочешь жене зеркало подарить, пусть красится, а? – задирал нагловатый племянник застенчивого Туцека.

– На что ей зеркало, ей каждый день надо смотреть за восемью малые дети, убраться, приготовить, постирать пеленки, скупиться. Ей уже не интересно быть красивая, парень. Будешь иметь жена, узнаешь.

Карл Туцек был чехом и говорил необычно. Вообще-то он был из судетских немцев, но они уже так давно жили в Чехословакии, что их немецкий поистрепался. Туцек ютился с женой и восемью детьми в домишке размером с гараж рядом с домом Лассберга и вынужден был крутиться, чтобы прокормить их. Конечно, юный и пока совсем не умудренный жизнью племянник не понял ни слова. Он вырос в семье, где было семеро детей, но они росли в большой усадьбе и всегда ели досыта.

– Хватит болтать! – перебил хозяин. – Сегодня надо заполнить ледник, завтра по прогнозу южный ветер. Так что работаем!

Со стороны ворот усадьбы послышалось тарахтение трактора. Ценц из Рора за рулем современного, но уже подержанного трактора «Ланц» с прицепом прогромыхал мимо рябины и стремительно съехал на озерный лед, где, описав большую дугу, остановился точно за резиновой тележкой Панкраца. Испуганный Бройндль шарахнулся и рванул уздечку, за которую был привязан к рябине тяговым канатом. Хозяин бросился наверх и стал успокаивать коня. Затем он привел коня вниз к озеру и снова запряг в загруженную тележку.

– Если не будешь аккуратнее, обойдусь без тебя, – бросил он Ценцу. – Конь не привык к трактору. Если бы он от страха сорвался и помчался на лед, что тогда? Соображаешь?

Ценц согласно махнул рукой:

– Хорошо, буду ездить медленнее.

Ценц и его повозка были нужны позарез, пока на берегу загружали один прицеп, второй разгружали наверху у входа в ледник. С двумя повозками дело шло в два раза быстрее. А время дорого, когда лед грозит вот-вот растаять.

В леднике Валентин и Виктор, обливаясь потом, разбивали большими кувалдами ледяные плиты, которые Старый Зепп и водитель подъехавшей тележки сбрасывали через окно, предварительно прокричав: «Берегись! Бросаю!» Между льдом и потолком осталось уже не больше метра, мужчины работали согнувшись. Это было весьма трудно и не очень эффективно, они не могли как следует размахнуться кувалдой. После очередного подвоза хозяин велел вылезать. Лед из двух последних тележек кололи уже возле входа и забрасывали вниз небольшими кусками. Покончив с этим, окно ледника закрыли двумя слоями досок, между ними положили сено и солому для теплоизоляции и добавили торфяную крошку и гумус для герметичности. До зимы здесь ничего не будут трогать, до августа лед должен охлаждать напитки, молоко и мясо.

Вечером – день снова вышел длинным – мужчины сидели за большим кухонным столом и ужинали. Разговор вертелся вокруг трактора, который нерешительный хозяин подумывал все же купить весной.

– Финстерле хочет продать мне «Ланц», сейчас это, наверное, самый современный трактор, – говорил он, – и запчасти входят в комплект. Однако «Нормаг» дешевле на полторы тысячи, – он начал горячиться. – А это не пустяк. Когда я оплачу счет за новую крышу, у меня все равно не останется на новый трактор.

– Может, и так, – снова бесцеремонно влез в разговор юный племянник, будучи явно недостаточно опытным для рассуждений о таких вещах, – но будущее за трактором «Фендт», что бы вы там ни говорили. А знаете почему? У «Фендта» вал отбора мощности и сзади, и спереди. А в будущем они создадут машины, которые будут такое делать, что нам и не снилось. Может, каждый крестьянин в одиночку сможет содержать ферму. Кто знает? А дурацкий маховик, который у «Ланца» сбоку… нет уж, увольте! Ему место в музее, а не на покосе. Разве не так, Ценц?

– Ну, поглядим, когда придет время, – ответил Ценц, которому порядком надоели дерзкие высказывания юнца. – Пока что я доволен «Ланцем». И я слышал, что за те два года, что у вас «Фендт», вы уже трижды его ремонтировали. Сколько вырученных за молоко денег вы отстегнули Финстерле?

– Во-первых, два ремонта были по гарантии. А во-вторых, это демонстрационный образец, который до того испытывали трактористы «Ланца», тоже хотели поездить на умном тракторе, – парировал племянник, – и наверняка не церемонились с техникой, как охранники с евреями в лагерях. Что, не так? Ха! Если те не тянули как следует, эсэсовцы жали на газ. Так ведь? Наверняка трактористы «Ланца» так же обращались с «Фендтом»: все время давили на газ, им это ничего не стоило. Ясное дело! Логично, что теперь мне нужен новый карбюратор и новый топливный насос. И то, и другое угробили трактористы «Ланца»!

Племянник наколол на вилку сочную свиную отбивную и перетащил ее с подноса на тарелку. Он весело и задиристо смотрел на сидящего напротив раздраженного Ценца и, широко раскрывая рот, жевал мясо, как американец резинку.

Остальные смотрели перед собой и предпочитали отмалчиваться.

– Мара! Да убери же ты собаку, – недовольно обратился Панкрац к Старой Маре, хлопотавшей у буфета. – Сто раз всем говорил, нельзя позволять ему все время торчать в кухне, господи боже! У нас тут трактир!

Лукс, который все время, пока мужчины ужинали, незаметно и без единого шороха лежал под столом, как свернутый лоскутный коврик, опять выпустил газы.

– Пойдем, Луксик, пойдем, – Старая Мара выманивала тощую, как мумия, собаку из-под стола. Потрепанной и грязной, как старый пес, тряпкой, которую она держала скрюченными от артрита пальцами, Старая Мара все время, пока мужчины беседовали, терла ржавый и черный от копоти горшок. Им давно уже не пользовались, и за этой бессмысленной работой она забылась. Вот что значат рефлексы, которые даже в старости заставляют измотанное работой тело совершать движения – те, что Старая Мара делала всю жизнь и была не в силах остановиться.

Пятясь и согнувшись почти до пола, она из последних сил тащила за ошейник неохотно перебиравшего лапами пса из кухни через коридор мимо мужского туалета наверх, в свою каморку.

– Да! Старушка Мара… – Зеевизнер тепло посмотрел ей вслед. – Я часто вспоминал ее в лагере у русских.

В детстве Зеевизнер водил лодку на веслах из Зеевизена в Зеедорф. Старый хозяин усадьбы приходился ему дедушкой, а нынешний – дядей.

– Старая Мара всегда засовывала мне шоколадку в карман куртки, когда я отправлялся в лодке домой перед заходом солнца, чтобы меня ночь не застигла в пути. «Не смотри в воду, – предупреждала она меня всегда, – а то закружится голова, упадешь в озеро и утонешь». Я ей верил и греб всегда прямо, не наклоняясь.

– Зачем ты это сказал?

Туцек, который во время спора о тракторах молчал, опустив голову, и явно не интересовался этой темой, откинулся на спинку скамьи и пристально, не мигая, смотрел на сидевшего напротив юнца.

– Что?

– Зачем ты это сказал?

– Что сказал?

– Про концлагерь и эсэсовцев.

– Зачем? А что, нельзя? Ха! Что такого?

– А ты видел хоть раз концлагерь? Видел? А эсэсовцев в концлагере? Видел? Да? Ты знаешь, как это? Или ты просто мелешь чушь? Отвечай!

Туцек не сводил глаз с молодого крестьянина. Буравил его взглядом. Обычно замкнутый, угрюмого вида высокий крупный мужчина лет сорока, точнее трудно было определить, он, входя в комнату, подавлял всех строгостью и неприветливым выражением лица, а теперь вдруг заговорил легко и открыто, словно в порыве вдохновения.

Опрометчивого болтуна это сбило с толку. Требовательность и напор, почти агрессия, из незнакомого мира, в котором что-то не так, обрушились на молодого наивного крестьянина с противоположной стороны стола. Он тут же понял: это не пустая болтовня, а что-то безжалостно ясное, с чем ему придется встретиться напрямую, если он не хочет выглядеть трусом.

– Я сказал что-то не то, раз ты так оскорбился?

– Ты хоть раз видел эсэсовца в лагере?

– Нет, не видел. Как я мог его видеть? Я же тут не виноват?

– Ты не виноват? Но говоришь об этом.

– Почему ты об этом говоришь?

– Не знаю. Просто в голову пришло!

– Просто в голову пришло?

– Да. Наверное.

– А почему тебе это пришло в голову – наверное?

– Почему?

– Да!

– …

– Почему тебе это пришло в голову?

– …

– Почему?

– Почему?!

– Да!

– Может, потому, что это все знают? Все говорят. Черт! Что ты пристал? Я не сказал ничего такого.

– Да. Ты не сказал ничего такого. Это правда. Ты просто говорил без всякой совести. Не знал, что говоришь. Раньше вы все повторяли: ничего не знаем! Все немцы. Потом вы узнали. А теперь опять говорите, не зная что. Так что же? Ты знал или ничего не знал? Если не знал, так спроси. Пойди и спроси! А не болтай чушь!

Ценцу было не по себе. Он бы с удовольствием ушел. То же самое чувствовали Валентин и Виктор. Они видели, что племяннику кровь бросилась в лицо. Он побагровел до корней волос. Надо было бы помочь ему. Он еще молод. По сути, не сказал ничего дурного. Может быть, не следовало болтать так неосторожно. Но прошло девять лет, боже мой, ему тогда было всего тринадцать. Он даже не участвовал в народном ополчении. Что с него взять? Зачем загонять его в угол?

Туцек открыто смотрел в лица сидевших напротив мужчин. Хоть он и обращался только к наглому мальчишке, но имел в виду всех. И они это понимали. Он немного успокоился, уже не так злился и, скорее, ощущал веселье, будто играл в игру с молодым и самоуверенным крестьянским парнишкой, так необдуманно бросающимся словами и не понимающим, что говорит. Юнец ни капли не сомневался в знакомом ему мире, который, как он считал, лежит у его ног. В этой игре он был юным наивным глупцом, а остальные за столом предпочли бы остаться в стороне и равнодушно наблюдать, однако тоже погрузились в неуютную атмосферу и зашевелились в ней, как клопы под теплым одеялом. Впрочем, они не желали сносить нападки и с удовольствием спрятались бы.

Панкрац, как хозяин дома и высшая инстанция за столом, попытался решить дело миром.

– Карл, – обратился он к Туцеку, – мы не знаем, почему вы разволновались. Возможно, пережили что-то ужасное, чего не пришлось пережить остальным за этим столом. Мне кажется, здесь нет ни одного, на ком так или иначе не отразились те ужасные времена, но они давно миновали. Вот Бертл, сын моей сестры из Зеевизена, – посмотрите, что с ним произошло, как мы боялись за него! Или господин Хануа, которого русские лишили родины. И Ценц, и Валентин, и я: мы не были на фронте, но исполняли свой долг в тылу врага и были беззащитны. Меня даже ранило. А Старый Зепп, другие старики и женщины, они тоже сражались на родине, чтобы не прекращалось снабжение войск, чтобы мы не остались без самого необходимого во вражеской стране. Конечно, в лагерях – как бы это сказать – творились очень некрасивые вещи. Но все это стало известно уже потом. И теперь людям снова живется хорошо. Так может, стоит забыть обо всем и смотреть вперед?

– Но вы не знаете, где это впереди, если не знаете, где было позади, – возразил Туцек.

– Впереди – это там, куда я иду.

– Но вы придете назад.

– Там я уже был. И могу оставить это позади.

– Но пока вы не очутились позади, позади было впереди.

– Верно. Я пришел туда, но отправился дальше.

– Нет. Вас погнали дальше.

– Кто?

– Ваши враги.

– Но теперь они друзья.

– Вот именно: вам нужны друзья, которые будут следить, как бы вы опять не пошли назад.

– Успокойтесь, пожалуйста, – упрашивал хозяин строптивого чеха, – если с кем-то обошлись несправедливо, вину загладили. В каждой газете написано: мы больше не допустим ничего позорного. Поймите вы это.

Он взволнованно встал и тут же снова сел. Остальные кивали и что-то бормотали в знак согласия с ясной речью Панкраца, давая понять, что ковер, под который замели мусор, безупречно украшает пол родной страны.

Туцек тоже это понял.

– Я не хотеть никто обидеть, – сказал он и поднял руки, сдаваясь, – я лишь задал несколько вопросов.

– Вот и хорошо, – похвалил Панкрац, одновременно успокаивая остальных. – Мы не злопамятные. Просто везде должна бывать правильность, – он заговорил ломаным языком, подражая Туцеку и стремясь разрядить обстановку; остальные заулыбались и закивали.

– Тут вы правы, – согласился Туцек, – нельзя быть злопамятный, и во всем должна быть правильность. Поэтому я вам рассказать историю. Есть время? Если нет, все равно найдите.

Поскольку рабочий день закончился и Панкрацу удалось всех успокоить, восстановить мир и подтвердить свой непререкаемый авторитет, Панкрац покровительственно сказал:

– Историю? Само собой! Это другое дело, правда?

Остальные закивали, откинулись на спинку скамьи или оперлись локтями о стол, предвкушая историю. Хозяин принес еще три бутылки пива на шестерых, и все приготовились слушать.

– Вы знаете, конечно, – начал Туцек, – что я из тех краев, где старики, значит, предки, рассказывать все, что знали про жизнь, что выучили, они рассказывать детям, чтобы им была польза в жизни, чтобы не все поколения получать один и тот же опыт, а чтобы знать опыт предки и не начинать всегда сначала, а развиваться, и получать опыт, и жизнь делаться лучше, а работа легче, и лучше понимать другие люди. В такие истории, чтобы они были занимательнее и интереснее, особенно для детей, потому что те должны учиться больше всех, рассказчики всегда добавлять немножко выдумка, немножко украшать правду неправдой, чтобы слушатели веселились, удивлялись и слушали с удовольствием. Так людей научили предки.

История, которую я вам рассказывать, я не украшать ложью. Все правда. Но она удивительная и веселая, и она вас научить.

Это случаться на границе Чехословакии с Польшей, где высокие горы, называются Исполиновы. Есть легенда, что там жили сто лет назад большие исполины и мучили маленьких людей, которые жили в подножии гор и делали работу, и сеяли поля, и ловили рыбу, и охотились. А исполины всегда спускаться с горы, и забирать у людей еда, и ломать их дома. Много сотен лет. Но потом приходит большая эпидемия к исполинам, исполинская эпидемия, и все исполины умирать, и люди освобождены, наконец, и могут жить, как хотеть. Они осмеливаются пойти в горы и даже через горы, в другие края на другой стороне гор. И вот они делать дела с людьми на той стороне, и дела у них хорошо, и они живут всё лучше. Но потом через горы проходит граница, есть один король с одной стороны гор, и один король с другой стороны гор, и каждый хочет иметь своя страна. И вдруг людям уже нельзя спокойно делать дела. Они должны платить пошлина, если они несут товар на другую сторону гор, а пошлину забирает король на другой стороне. И вот уже нехорошо носить товар через горы, пошлина высокая, и продажа уже не приносить доход. И вот люди опять бедные, как раньше, когда еще были исполины, и думают, что хуже: исполины или король? И чтобы не умереть с голоду, люди думать и придумывают, как обмануть короля и чиновников, которые собирать пошлины. Они носят товар только по ночи на другую сторону гор, а днем прячут в домах или в норах в земле. С тех пор земля в тех краях Исполинских гор вся изрыта, можно подумать, что тут были рудники или что тут жил большой крот, а не исполины. И все дома тоже переделали. Вместо одна стена везде было две, и на чердаке часто два пол, и кто не знает, где второй, тот не найти товар. И люди опять медленно богатеть, и уже им не надо есть корни, кошка или собака, они могут опять есть корова или свинья.

В одна такая деревня в Исполинских горах, в Штайнермюле, где недалеко вытекать Эльба, ну, вы знаете, большой немецкий река, жила семья, и отец почти каждую ночь ходил в горы и носил на спина тяжелые мешки с контрабанда. Как-то мужчина, который иметь жена и трое детей, говорит: это нехорошо, если дети потом делать эта тяжелая работа и все время бояться, что их поймают и посадят в тюрьма. Мои дети должны учиться, у меня хватит денег, они должны учиться.

И вот трое детей этот мужчина едут в Прага, столица, и там учатся. Осенью, в 1938 год, моя история уже подходит к сегодня, Англия и Франция продавать Чехословакия немецкие нацисты, и они занимают страна, и дают ей другое имя, и приходят в Прага. Они делают новые законы, и люди должны говорить немецкий. Они везде искать евреев и, если находить, забирают их, сначала никто не знает куда.

Скоро люди в Прага, больше всего студенты, не хотят нацисты и оккупация. Они делать саботаж и взрывают машины с нацисты. Потом студенты делать восстание. Но нацисты лучше организовались, они жестокие, и скоро восстание разбито. Если случается покушение, много невиновных людей арестовываются как заложники и расстреливаются. Две дочери тот мужчина с Исполинских гор, которые в Прага, потому что хотят учиться, попадают к нацисты, потому что они евреи, и их отправляют в концлагерь. Потом они там умрут. А сын сбежать и идет опять домой в горы. Туда пришли много людей, потому что они евреи и у них знакомые, которым они говорят, спрячьте нас, а то мы попадем в концлагерь. И тогда многие люди с гор прятать беглецов на чердаки и между стены, где раньше была контрабанда.

Многие живут месяцы и годы, все время прячутся в норах контрабандистов или в нишах между стены. Они выходить только ночью, потому что опасно, потому что много соседи немцы, и они часто нацисты и сразу выдавать, если видеть беглецы. В лето 1944 год приходят эсэсовцы в Штайнермюле, в каждый дом и лес, ищут, где евреи. В один дом на чердаке с двойной пол прятаться двадцать человек: мужчина, женщина, ребенок. Они часами сидеть на чердак, потому что везде в Штайнермюле облава. На улица очень жарко и еще жарче на чердак. У них нет ничего пить, они не могут выходить и что-то приносить и охлаждаться. И все бояться, все очень бояться и в ужасе. И иногда слышно, как они находить людей в другой дом, потому что те кричать и плакать, и говорить невозможные вещи, чтобы не идти с ними. И тогда страх еще сильнее. И тогда эсэсовцы приходят в этот дом, где в двойной пол прячутся двадцать людей. Они слышат, как эсэсовцы в нижнем этаже распахивать шкафы и ломать много вещей и окна. И все на чердаке видят в щели, как на метр под ними ходят эсэсовцы, и они замирают и даже почти не дышать. И вдруг одна женщина, у нее маленький ребенок, младенец, она стонать, потому что больше не выдерживает жару и что нельзя шевелиться. А потом она говорить, всякие глупости, потому что немножко помешалась. Другие люди прикладывают пальцы ко рту, нельзя говорить, нельзя стонать. Но эта женщина уже не в себе, она забывает, что опасно, тело мучает ее, и голова уже не может думать. Она дальше стонет и говорит глупости. Тогда встает мужчина, большой мужчина, и он садится рядом с эта женщина, обнимать руками и закрывать ее рот, очень осторожно и нежно, потому что он хорошо знает женщина, не сердится на нее, любит. Но женщина стонет все громче и потом кричит, пусть он уйдет, и все думают, что эсэсовцы нашли их убежище и что все теперь попадут в газовая камера. И мужчина тоже так думает. И другие не могут ничего сделать, женщина совсем повредиться в уме, поэтому все должны умирать. Мужчина думать, он в ответе за других, и за женщину тоже, которая больше не выдерживает, все из-за этого в опасности. И тогда мужчина сдавливать руками шея женщины, долго, пока она уже не живая, она мертвая. После какое-то время люди, которые все замерли, потому что мужчина убивать женщина, слышат, как эсэсовцы уходить и идти в следующий дом. Вечером эсэсовцы покидать деревня.

Позже, через неделю, они возвращаться посреди ночи и находить все люди, которых не нашли раньше, потому что они уже были не так осторожны. И все люди с чердака отправляются в концлагерь и позднее все умирать. Только младенец мертвый еще раньше. Потому что умер от жажды и голода, потому что не мог уже пить из груди мертвая мать. Мужчина, который убил женщина, чтобы другие могли жить, тоже попал в концлагерь в Дахау. И там он должен был работать в аптека, где врачи делать эксперименты над пленники. Он сын контрабандиста из Штайнермюле, учился в Праге на аптекаря, и нацисты могут использовать его для научный опыт. И он смешивал много химические материалы, поэтому умерли много заключенные. А потом он выжил и женился на женщина, которая уже имеет шесть детей от другие мужчины, потому что он все время винить себя в убийстве молодая женщина с младенец, ведь младенец остался один и умер от жажда. Он думал, что может исправить, с другими детьми. Но он не может.

Туцек несколько раз медленно качнул головой и улыбнулся. Затем снова взглянул на юного племянника.

– Ты понимать, почему я спрашивать, видел ты концлагерь и эсэсовца в концлагере. Я спрашивать, потому что я тот мужчина. А та женщина был моя жена, младенец моя дочь. И всегда, как я думаю про эта история, я смеюсь, хотя, может, история не очень смешная. Но когда я про это думать, что те люди жили на неделю дольше, я смеяться, потому что они боялись, они боялись на неделю больше, и только моя жена, которая я задушить, не боялась в ту неделю. И когда ты делать шутка про концлагерь и эсэсовца, а ты никогда не видел, я тоже смеяться, потому что ты ничего не бояться, как моя мертвая жена и младенец, потому что тоже ничего не знаешь, потому что ты уже все равно как мертвый.

Туцек глуповато хихикнул, уже не владея собой. Хихикая, он встал и вышел из кухни, остальные продолжали сидеть, смущенные, но не потрясенные сверх меры. Только Ценц присвистнул сквозь зубы и бросил:

– Значит, этот тип пришил жену!

Он встал и заявил, что уже почти половина восьмого вечера и пора бы расходиться.

Туцек прошел из кухни в конюшню, где до этого оставил пальто, накинул на плечи, спустившись в ледник, а потом еще раз заглянул в кухню и напомнил всем в последний раз, что с самого начала обещал захватывающую и веселую – это для него особенно важно, он безудержно хихикал – историю и что история, которую он рассказал в последний раз, была веселой…

Он покинул дом, прошел через сад над Эггнфельдом, проследовал к лесочку, в тени которого скрывалась заросшая кустарником дорога через овраг, где раньше ездили повозки и ходили люди, – дорога вела от дома Лассберга в Фихтелькам к Банкерлю, откуда открывался прекрасный вид на горы, а внизу, в доме размером с гараж по соседству с домом Лассберга ждали женщина и восемь незаконнорожденных детей, – овраг, который теперь служил помойкой, и там, среди мусора, повесился.

Как записал впоследствии в конце отчета полицейский Зееталер, который составлял протокол, ветка чуть не сломалась под весом тяжелого мужчины. Однако выдержала.

☨

Основной чертой людей стало упорство. Они упорно работали, выбираясь из передряги с проигранной войной и избавляясь от дурной репутации, которую заработали в мире из-за этой войны и сопутствующих обстоятельств. Поначалу это было долгом, который они угрюмо исполняли под кнутом оккупантов. Военное правительство выпускало постановления, и им послушно следовали. А что можно было поделать? Монополия на применение силы оказалась в руках оккупантов, а с другой стороны, не так просто смириться с мыслью, что абсолютно все было плохо в те двенадцать лет, когда страна вела невиданную прежде борьбу за место под солнцем. За те годы в людях выросло национальное самосознание, которому теперь вдруг отказано в праве на существование. Первые годы ушли на то, чтобы сориентироваться. Они подстраивались как под новые постановления, исполняя их, насколько необходимо, так и под упреки и обвинения, соглашаясь с ними, насколько возможно. Неудобная поза поклона была не слишком утомительной, да и длилась не слишком долго. Победителям было невыгодно держать их в согбенном положении, так не извлечешь энергии, а без энергии не получишь прибыли. Вскоре униженное положение, присущее собаке, но иногда применимое и к человеку, приелось. Обеим сторонам стало ясно, что так новое государство не построить, и люди начали выпрямлять спины. Вождь, который в совершенстве освоил эту осанку, нашелся быстро, и при нем возникло новое государство: государство Аденауэра. И тут вдруг появился Старый Зепп, работник, о котором уже почти забыли, он возник из выгребной ямы и немного смягчил времена Аденауэра, не умаляя их значения. Никто не знал, что творилось в его душе, когда он в полном одиночестве бродил по темной выгребной яме среди фекалий и червей толщиной в сантиметр. Сам он впоследствии тоже не сказал об этом ни слова. Старый Зепп разделся до серо-коричнево-желтых подштанников и вошел в озеро. Там он пробыл долго, несмотря на холод, – весна еще не пришла, насколько я помню, – и все видели, как его кожа медленно синела. Выбравшись, он сказал только: «Готово». И пошел в свою комнату рядом с хлевом, не обратив внимания на предложение хозяйки налить горячую ванну на втором этаже, чтобы он не заболел. «Ничего, и без ванны не заболею».

Вот это Старый Зепп! Вот это да!

Он не колеблясь, при полном параде, спустился по деревянной лестнице в выгребную яму, когда туда средь бела дня свалился утенок, покрытый желтым пушком, такой маленький и такой любимый. Вместо того чтобы остаться прямо под дырой, где его можно было бы достать, глупый утенок отплыл на самый край, куда не дотянуться ни рукой, ни шестом, ни садком. Он сидел в темном углу, его было не разглядеть, и как ни манили, ни просили, ничто не помогало. Вокруг выгребной ямы собралась толпа: мужчины, женщины, дети, старики, – люди всё прибывали. Первой примчалась хозяйка усадьбы, бросив дела в кухне, хотя приближалось обеденное время и велика была опасность, что еда пригорит; она выбежала из кухни, спустилась к хлеву и через двор устремилась к выгребной яме – сразу, как только ребенок из третьего дома возник на пороге и сообщил на правильном немецком языке:

– Там животное упало в подземное озеро.

– Какое еще животное? – спросила хозяйка, строго взглянув на ребенка. – Что за животное?

Ребенок испуганно ответил:

– Такое желтое и круглое.

Хозяйка сразу понеслась туда, но было уже поздно. Приезжий ребенок, оповестив о несчастье, привел родителей из третьего дома, Виктор позвал госпожу Хильтруд из магазина, это увидел Райтц и перелез через деревянную изгородь; старый крестьянин Эльф, который ждал на остановке у дома автобус в город, рискуя опоздать, медленно взобрался на навозную кучу. Он не проявлял, впрочем, особого интереса, мелкая живность не обладала для него большим значением. Тем не менее! Даже старик Эльф пришел! Но и он не дал дельного совета. Собрались Старая Мара, Фехнер, Голубка, Герта – хозяина не было, он с Валентином отправился прореживать лес, – а из окна туалета на третьем этаже выглядывал Ветцель Бепп, зять Шнайдера, как обычно, погруженный в себя, бледный и прозрачный, как луна, на лице скорбь, словно неизлечимая болезнь, словно проклятие. «Трансильванский сакс, на исходе не только своего бегства, но и всей жизни, призрак, поселившийся на третьем этаже усадьбы на озере» – так называл его Панкрац, когда не слышали посторонние. Даже он поднялся, выбрался из кресла, где сидел, подобно Обломову, прохромал через коридор из южной части дома в северную, вырвался из летаргического сна – в последний раз. Луч света озарил потухшие чувства, легкое волнение проникло в полную безучастность. Его лицо! Наверху в окне! Ветцель Бепп! Этот образ, символизирующий конец всех времен, навсегда запечатлеется в памяти Семи: образ чувства вины, превратившегося в обломки…

Сбежались и все дети, они стояли среди взрослых в опасной близости к выгребной яме. В давке их могли случайно подтолкнуть к краю. Детей то и дело оттаскивали в сторону. И тут появился Старый Зепп с лестницей. Он спустился в черную вонючую жижу, на ощупь нашел утенка, прижал его к груди и вскарабкался по лестнице. Так все и было. Хозяйка усадьбы взяла утенка, осторожно держа в ладонях, отнесла его в хлев и посадила в ящичек. Потом пригласила всех, кто присутствовал при спасательной операции или как-то помогал, пройти в кухню и отпраздновать счастливый исход дела. А пока все поудобнее устраивались в теплой кухне, снова в подробностях обсуждая случившееся, хозяйка поставила на огонь большой котел, вскипятила уже подогретую на плите воду и, когда вода забурлила, отнесла котел в хлев. Там она вынула из ящика с теплой соломой все еще испуганного утенка и одним быстрым движением свернула ему шею. Несколько раз ошпарив мертвого утенка кипятком, она ощипала его и, наконец, отнесла голую тушку в кухню, где зажарила на сливочном масле в большой сковороде на черной плите.

Все мужчины, женщины и дети, собравшиеся за столом, получили по небольшому кусочку, всем досталось на один укус. А потом все разошлись. Вот так оно и было.

Старый Зепп умер от тромбоза уже следующей осенью, когда в амбар ввезли последнюю повозку с отавой. Кровоизлияние в мозг. Фехтнер в конце года ушел на пенсию и переехал в близлежащий город. В усадьбе остались только Валентин, Виктор и Старая Мара. Лукс еще год прожил с ней в одной комнате, и однажды жарким летним днем после страшной грозы его нашли мертвым у нее под кроватью. Мара восприняла его смерть сдержанно и горевала только два дня, сидела в комнате и не выходила даже поесть. Смерть для нее уже была близкой родственницей. Маре не нужно было в горе нападать на смерть со спины и осыпать ее упреками. Скоро они будут вместе.

Виктор и Валентин вырыли Луксу могилу в дальнем конце огорода, и дети хозяина украсили холмик по примеру могил бабушки и дедушки на кладбище в Кирхгрубе. Камень на могиле, которая еще пару лет возвышалась, будто живот спящего великана, под кустом бузины, защищал разлагающийся труп от диких животных. Иногда дети кружком усаживались вокруг могильного холмика и наблюдали за червями, которые в жаркие дни выползали из собачьей могилы, поскольку работники не слишком усердствовали, когда хозяин поручил им вырыть могилу, и она вышла не очень глубокой. Потом холмик сровняли с землей. Понадобилось место для клумбы. «Свежесрезанные цветы на столе покажут гостям, что им здесь рады», – таким был совет консультанта, которого впервые прислала ассоциация владельцев отелей и ресторанов. Больше собак не заводили.

☨

Неправильно было бы утверждать, что после смерти Туцека новых работников не нанимали. Уже в начале лета следующего года – не прошло и полутора лет после чудовищного ухода Туцека из жизни – в усадьбе появилась новая рабочая сила: Иоганн Цигльтрум, сын крестьянина из Нижней Баварии. На то имелась причина.

Ни у кого из прежних работников не было водительского удостоверения – ни у Виктора, ни у Валентина, не говоря уж о Старом Зеппе, который тогда еще был жив. Туцек работал как поденщик. Его звали только тогда, когда без него было не обойтись, в остальное время он оставался предоставлен сам себе. Так было принято. Сомнения на этот счет были чужды тогдашним условиям. В будущем удалось отказаться от занятости такого рода. Благодаря трактору большинство работ обходились дешевле и выполнялись быстрее и эффективнее.

У Туцека не было перспектив работать по найму у хозяина усадьбы. В этом плане его добровольную смерть можно представить в более мягком свете; с точки зрения Панкраца она была не такой драматичной, как представлялось в первый момент, когда всех переполняли эмоции. Для хозяина кончина Туцека, ускоренная самим Туцеком, была выгодной, как в материальном, так и в моральном плане. Умри поденщик Туцек от старости или болезни, Панкрацу, чего доброго, пришлось бы поддерживать семью умершего – в официальном порядке. А так он мог помогать добровольно, что и делал, и попутно укреплять свой престиж в обществе: у него была репутация человека, который не избегает социальной, общественной и, можно добавить, исторической ответственности, наложенной на его страну. И это при том, что лично он ни в чем не провинился, как всегда подчеркивал при подходящей возможности. Хозяин выплачивал семье Туцека, – хотя все знали, что это не его дети, – зарплату Туцека за год. Он объяснял это простой любезностью и тем, что трагическую судьбу Туцека, о которой тот поведал накануне смерти в трогательной доверительной беседе, хозяин принял близко к сердцу.

Таким образом, если бы с трактором умел справляться только хозяин, у него оставалось бы слишком мало времени для других дел (с недавних пор он был членом совета муниципалитета и церковной общины).

В начале года, когда еще жив был Туцек, Панкрац подал объявление в «Сельскохозяйственный еженедельник» о вакансии для работника с водительским удостоверением, указав, что место можно занять только в начале лета следующего года, «поскольку производственно-технические обстоятельства требуют долгосрочного планирования».

Панкрац хотел сам научиться водить трактор. Это ему посоветовал продавец сельскохозяйственных машин Финстерле:

– Чем аккуратнее и бережнее водишь трактор, тем дольше он прослужит.

Но все равно нужен был еще кто-то для управления машиной в отсутствие хозяина – только тогда покупка трактора имела бы смысл. Виктор и Валентин считались уже слишком старыми, рано или поздно им предстояло отправиться в социальное учреждение, – разумеется, это будет сделано аккуратно и в рамках закона.

А может быть, и нет. Будет видно, когда придет пора, хозяин не хотел это планировать. Время покажет.

Среди многочисленных претендентов, откликнувшихся на объявление, был и Цигльтрум. Он происходил из крестьянской семьи и показался Панкрацу самым надежным, поэтому он и принял его на работу.

С некоторых пор хозяин усадьбы стал весьма склонным к подозрениям в таких вещах. В «Меркурии» все чаще появлялись сообщения о деятельности профсоюзов, которая уже несколько раз оборачивалась забастовками. Тогда хозяин за обедом возмущенно высказывался о необоснованных претензиях работников. При Гитлере такого бы не случилось, говорил он, и был прав, тогда профсоюзы находились под запретом. Как бы то ни было, Панкрац заявлял: он проследит, чтобы к ним не прокрался работник, зараженный политическим вирусом, а выходцам из крестьянских семей можно доверять. В конце концов, они «из нашей среды».

Сестры кивали на слова младшего брата. А Тереза не вмешивалась и радовалась любым идеям и решениям мужа.

Двадцать шестого апреля 1954 года вскоре после обеда торговец сельскохозяйственными машинами Петер Финстерле въехал в усадьбу на зеленом «Нормаге-25» – красные колеса, ременной шкив, косилочный брус, вал отбора мощности – и припарковался у ворот амбара. Привычный распорядок дня был нарушен. На заднем дворе перед гумном собрались все обитатели дома, кто надо и кого не надо (семейство беженцев с третьего этажа тоже явилось, и никто не знал, как они прослышали о новости, которую держали от них в тайне), и наблюдали, как Финстерле показывал хозяину разные тяжелые рычаги и объяснял, как ими пользоваться. Женщины восхищались яркими красками, детей привлекал запах свежего лака, мужчины со знанием дела рассуждали о глубоком рисунке шин – хоть на танк ставь, как заявил Валентин, – а хозяин то и дело взволнованно перебивал Финстерле, восторгаясь изящной рессорной подвеской ковшеобразного сиденья, с которым трактористу нипочем неровности почвы. Панкрацу было уже под пятьдесят, и у него начались проблемы со спиной.

Всё в тракторе было новеньким, прямо с завода! И это можно было потрогать и понюхать, а когда Финстерле завел трактор во второй раз, объясняя трудно определимое на ощупь правильное расположение колб в цилиндре при ручном запуске двигателя, – могло пригодиться, если в аккумуляторе недостаточно электролита для автоматического включения, например зимой, когда так холодно, что за обедом перчатки не снимешь, как образно выразился Финстерле, – то и услышать. Средней тональности, не слишком глухое, но и не детски-звонкое постукивание колб, напоминавшее соль мажор. Оно медленно повышалось, постепенно ускорялось, пока мотор не настроился, и, в конце концов, на круговом ходу – мотор был четырехцилиндровый – превращалось в непрерывный звук, который в зависимости от положения педали газа то повышался, то понижался. Металлическое пение, от тенора до альта, которое навсегда вытеснит влажное, мерзкое и часто пугающе старомодное фырканье лошадей.

Мара, казалось, поняла это первой. На ее лице не отразились ни любопытство, ни радость, ни веселье, ни необузданный восторг, которые читались на лицах остальных. Ничего. Она вскоре ушла, уселась во все еще пахнущей псиной комнате и стала думать об умершем Луксе. Виктор тоже что-то заподозрил.

– Ну что, – сказал он старому Фехнеру, – как думаешь, сочтены твои деньки здесь, а?

Говоря это, он полусочувственно-полунасмешливо смотрел в полные неприязни глаза, но ответа не получил. Фехнер был конюхом, и с Виктором они не ладили. Он ухаживал за лошадьми, и никакую работу с тягловыми животными без него было не выполнить. После перепалки с Виктором Фехнер тоже ушел, спустился в конюшню, взял скребок и начал чистить лошадей, сначала Бройндля, потом Черного и Фанни. Тогда были только три рабочие лошади, а через полгода осталась одна Фанни: для того, чтобы привезти мелкие дрова из леса или перепахать сорняки на картофельном поле, трактор не годился. От него при такой работе было бы больше убытка, чем пользы. Бройндля оставили из милости. Хозяин прикипел к нему сердцем.

Через те же полгода Фехнер, потомственный крестьянин, конюх в усадьбе на озере, тоже ушел на покой. Он купил небольшую квартирку в соседнем городе. С тех пор о нем редко слышали.

☨

Цигльтрум прибыл к новому месту работы на самом тяжелом в то время мотоцикле БМВ-500. Сразу видно, что разберется с трактором.

Мотоцикл Цигльтрум купил в кредит: внес крупный, но посильный первоначальный взнос и должен был выплачивать остаток по месяцам в рассрочку. Такой порядок был в новинку. Это называлось моделью финансирования, которую предлагала возрожденная экономика для подстегивания потребительского спроса. Но так как Цигльтрум получал только немного на карманные расходы – сельскохозяйственные работники тогда трудились в основном за еду и жилье, – все крайне удивлялись и задавались вопросом, как он собирается осилить ежемесячные взносы. Каково же было недоумение соседей и домочадцев, когда спустя год после устройства на работу этого таинственного человека незадолго до обеда – уже накрыли большой стол в углу кухни – к дому подкатил автомобиль всем известного магазина радио– и телеаппаратуры из Мюнхена, и водители, выгрузив большой сундук, под предводительством Цигльтрума отправились в его по-спартански обставленную комнату. Там они установили похожий на комод ящик прямо под подоконник и открыли обе дверцы. От увиденного у всех захватило дыхание, прежде такого никто не видел: в ящик были встроены проигрыватель, радио и телевизор. Цигльтрум приобрел новейший передатчик информации, в кредит, как и мотоцикл. Да разве такое добром кончится? Хозяин покраснел от стыда, когда это увидел: его музыкальный ящик, которому было восемь лет, казался жалкой безделушкой в сравнении с полированным «многоканальным произведением технического искусства», – во всяком случае, так превозносили прибор Цигльтрума в инструкции, которую Панкрац прочел, отправив работника в один из ближайших дней пахать трактором поле и в его отсутствие без помех обыскав комнату.

Не успели оба монтера покинуть комнату Цигльтрума, как хозяин догнал их и недвусмысленно дал понять, что не собирается брать на себя никакой ответственности за только что доставленную вещь. Пусть господа так и передадут владельцу фирмы «Линдберг», господину Линдбергу. А еще пусть передадут привет, потому что он хорошо знаком с господином Линдбергом, поскольку сам приобрел в его магазине музыкальный ящик восемь лет назад и, разумеется, оплатил покупку сразу. Тогда же Панкрац имел честь познакомиться с господином Линдбергом. Подвернулась удачная возможность, и вышел небольшой разговор. Господин Линдберг, который как раз обходил с проверкой торговые помещения, обратился к нему и спросил, не Панкрац ли хозяин гостиницы на озере, где он прошлым летом останавливался с семьей. И когда Панкрац радостно подтвердил, что такое вполне возможно, потому что он хозяин гостиницы, только, простите, не может запомнить всех гостей, которые в течение года, а тем более летом, живут в его гостинице. Они коротко поговорили. Хозяин сообщил монтерам, что хорошо помнит, как беседа зашла о погоде и ее влиянии на торговлю. И пусть передадут привет супруге господина Линдберга, если вдруг встретят. Она присутствовала при разговоре о погоде и настойчиво звала господина Линдберга в контору: его ждал важный телефонный звонок. На прощание господин Линдберг и Панкрац любезно пожали друг другу руки. Хозяин усадьбы приезжал тогда с лучшим фронтовым товарищем, который хорошо знает Мюнхен, поэтому они и отправились за покупками в музыкальный магазин Линдберга, так как это определенно лучший магазин Мюнхена в этой сфере. Так безоговорочно заявил фронтовой товарищ, добавив, что, возможно, «Линдберг» – ведущий магазин такого рода во всей стране. Во всяком случае, фронтовой товарищ слышал, как об этом говорили. Может, господа знают этого человека, частого покупателя в магазине Линдберга, его фамилия Кранц, может, это имя что-то говорит господам… и так далее.

Так или иначе, монтеры обещали все передать и отправились в обратный путь, почти спасаясь бегством.

Почти все жильцы собрались у Цигльтрума и смотрели телевизор.

Лишь Старая Мара отправилась в свою комнату рядом с комнатой Цигльтрума и стала готовиться к вечерней молитве – посреди дня. Ей, правда, тоже было любопытно, и Старая Мара с удовольствием посмотрела бы одним глазком на телевизор, о котором раньше только слышала, но три дня тому назад она в пять утра в хлеву на глазах у всех коров столкнулась с совершенно голым Цигльтрумом и не могла находиться рядом с ним, не испытывая жгучего стыда, поэтому всячески избегала встреч. В тот день она, как и во все другие, проснувшись, отправилась в хлев, намереваясь подвести трех родившихся в конце весны телят к матерям-коровам для кормления. Считая, что, как обычно, кроме нее ни одного человека в хлеву нет, она шла заниматься утренними делами, опустив голову и не особенно глядя по сторонам, поскольку именно этот путь Старая Мара предпочитала каждый день и могла проделывать его, никем не замеченная, под взглядами лишь любимых коров. Все, кроме нее, спали, и, так как она даже спустя пятьдесят лет жизни в усадьбе еще помнила, что она прислуга и, в сущности, чужая в доме и на лугах хозяина, ей было приятно хоть раз в день, в утренний час, отрешиться от тягостной мысли. Да, это была ее работа, но тут можно говорить об особенной, даже личной привязанности – некоторых телят и коров Старая Мара так любила, что казалось, будто она воспринимает животных как родных. В такие минуты она не испытывала никакого напряжения и чувствовала себя так уверенно, что могла бы выполнять работу даже голой вопреки вошедшей в плоть и кровь стыдливости, которая сопровождала Мару всю ее бесполую жизнь. По этой причине она, хоть и была в одежде, ощущала себя голой, когда из бака с водой, стоявшего перед кормушкой у лошадиного стойла, вылез вдруг голый и мокрый Цигльтрум, прошел мимо нее к дому и по пути крикнул, заметив, как она растерялась:

– Да, я голый, и что? Я обливался холодной водой. А обливаются только голышом. Ничего, не умрешь. Почитай «Отче наш».

Лишь через несколько дней все еще потрясенная Мара решилась поведать хозяйке усадьбы об этом происшествии и закончила рассказ следующими словами:

– Мне так стыдно. Я же никогда в жизни такого не видела. Можешь попросить господина пастора прийти, чтобы я исповедалась? Сама я уже не доберусь до Кирхгруба. Ноги не дойдут. А без исповеди мне страшно жить дальше.

Через два дня у пастора нашлось время, он пришел в комнату Мары, и она смогла исповедаться. Будь Лукс жив, он лежал бы у нее под кроватью и слушал – так она думала. Он бы тихонько и тревожно скулил, слыша в ее голосе стыд и раскаяние.

Затем пастор направился в комнату Ханса Цигльтрума. Он договорился с ним о важном деле: вскоре должно было состояться избрание нового папы, и пастор хотел, чтобы ученики начальной школы Кирхгруба смогли наблюдать за церемонией интронизации по телевизору. Во всем муниципалитете было только три телевизора, и один из них у Цигльтрума. Пастор сказал, что, когда речь идет о такого рода событиях, необходимо пренебречь личными интересами. Он твердо рассчитывает на согласие господина Цигльтрума.

Это согласие он получил в форме невнятного бормотания.

Несомненно, четвертое ноября 1958 года, когда в Риме состоялась интронизация папы Иоанна XXIII, стало знаменательным днем. В преддверии этого события во всех католических приходах, не только в Италии, ходили слухи, что избрание продлится долго. О прежнем папе хозяин усадьбы на озере при каждом удобном случае (когда за обедом начинали сравнивать национал-социалистические и христианские идеи) говорил, что Германии повезло с папой, никак, однако, не раскрывая смысл своих слов. После смерти Пия XII – она, с одной стороны, была вполне ожидаемой, он перешагнул восьмидесятилетний рубеж, а с другой, стала полной неожиданностью, на всех портретах этот почтенный мужчина, казалось, не имел возраста, как зуб ядовитой змеи, – многие сомневались, нужен ли вообще новый папа, настолько они воспринимали и почитали почившего как перевоплощение основателя церкви святого Петра. И когда начали гадать, кто может быть его преемником, все чаще стало звучать имя, которое некоторых настолько пугало, что, казалось, им проще перенести конец папства, чем избрание такого человека на столь высокий пост в католической церкви, в прежние времена – всего цивилизованного мира. Этот коренастый полный человек с добрым взглядом, больше похожий на женщину – его и в самом деле выбрали папой, – вырос в бедной многодетной крестьянской семье из провинции Бергамо и, будучи кардиналом, в проповедях призывал к социальной справедливости. Этот призыв, облаченный в простые, почти неслышные слова, в некоторых мировых кругах вызвал откровенно гротескное волнение. Считалось, что в демократическом обществе церковь отделена от государства и из этого и должны исходить представители церкви. Об этом особенно яро заявляли руководители каждой новой партии, в названии которой было слово «христианская».

Не прошло и десяти лет с тех пор, как на немецкой земле возникло второе государство, чья конституция не могла бы сильнее отличаться от конституции легитимного государства на той же немецкой земле. Общественность уже заняла позицию, царило полное единодушие в том, что государство, основанное в русской зоне, – вообще не государство, во всяком случае не правовое.

Правда, великий злодей Сталин наконец умер, но русские были опаснее, чем когда-либо, – так писали во всех газетах. Даже когда вернулись домой последние пленные и уже несколько раз состоялись двухсторонние переговоры, ни в коем случае нельзя было слепо доверять коммунистам, в этом все сходились. И с какой стати именно теперь будущий папа столь ненужными замечаниями будет сеять раздоры на почве согласия?

Тем не менее интронизация папы благодаря новым технологиям стала выдающимся событием. Иоанн XXIII не произносил разгромных речей, он ограничился лишь несколькими намеками, которые не нашли отклика. В те годы нечего было возразить против социальной справедливости. Большинство возлагали на нее надежды. В войну они потеряли всё и рассчитывали, что при восстановлении блага будут делить поровну. А иначе какой прок от демократии?

☨

Четвертого ноября в девять часов утра пятнадцать школьников и учительница временно вселились в комнату Цигльтрума. Дети разместились на полу и на подоконнике, одни лежали на животах, согнув руки в локтях и подпирая подбородки ладонями, другие устроились на кровати Цигльтрума, которая источала запах барана, хотя хозяйка усадьбы загодя постелила чистое белье, чтобы избежать разговоров, а два мальчика взобрались на шкаф и утверждали, что чувствуют себя как ангелочки на Соборе Святого Петра. Девочки послушно уселись на полу. В дверях с лицом, исполненным отчаяния, стоял Цигльтрум, который всегда педантично поддерживал порядок в комнате, и смотрел, как его доброта и аккуратность обернулись хаосом. Хозяин принес для учительницы из гостиной стул, обтянутый кожей, и еще поставил четыре простых стула для себя, жены и сестер в центре комнаты среди сидящих на полу детей. Цигльтруму, который, тряся головой, то и дело выходил в коридор, бродил там и растерянно заглядывал в комнату, Панкрац поручил принести из комнаты Мары кресло и поставить так, чтобы ей было хорошо видно. «В конце концов, из всех нас Мара самая благочестивая, ей полагается лучшее место». Он произнес это очень серьезно, без насмешки, не подвергая сомнению ее благочестие. Он посмотрел на Голубку, подчеркивая, что с этим придется считаться.

После исповеди и беседы с пастором Старая Мара перестала стыдиться Цигльтрума и в день папской интронизации впервые за семьдесят три года жизни отважилась сесть перед телевизором. «Только Луксу, будь он жив, пришлось бы ждать снаружи, из-за детей ему не хватило бы места», – подумала она, затосковав по собаке.

На экране, который все долго созерцали в напряженном молчании, появилась настроечная таблица и зазвучала в те времена еще совершенно незнакомая музыка Европейского вещательного союза, и у некоторых мурашки побежали по спине. Эмблема в виде венка исчезла, как только отзвучала музыка, и на экране возник мужчина, который произнес: «Я рад приветствовать и наших зрителей из Австрии и Швейцарии». У хозяина вырвался первый возглас бурного удивления:

– Невероятно, – воскликнул он.

– С ума можно сойти, – сказала Герта.

Диктор объявил:

– А теперь мы переключаемся на площадь Святого Петра в Риме…

И тут же в комнате Цигльтрума возник Собор Святого Петра, а перед ним площадь Святого Петра, заполненная людьми.

– Как муравейник, – сказала хозяйка.

– Помолчи, разве можно употреблять такие сравнения, – со злобным презрением бросила Голубка.

– Я всегда думала, что Собор Святого Петра гораздо больше, – вставила Герта, и в ее голосе явственно слышалось разочарование.

– Просто телевизор слишком маленький, – раздраженно ответил хозяин. Ему было стыдно за необразованность сестер перед молодой учительницей, которая с дружелюбным любопытством прислушивалась к комментариям.

Виктор, который немного опоздал и стоял согнувшись и вытянув одну ногу – так он хоть что-то видел, – добавил:

– Столько народа собралось поглазеть на папу! Чего доброго, он еще заважничает.

Перед телевизором внезапно возник Цигльтрум, полностью закрыв экран, и все видели только его синие рабочие штаны. Цигльтрум принялся поправлять вязаную салфеточку, которая съехала, когда кто-то из детей взял посмотреть стоявшую на ней стеклянную лошадку. Ему потребовалось целых две минуты, чтобы вернуть салфеточку в прежнее положение, и только тогда он смог расслабиться. Остальные, раздосадованные или возмущенные помехой, взирали на хозяина, который оставался непререкаемым авторитетом. Панкрац за спиной Цигльтрума молча делал знаки, призывая к терпению и снисходительности, поскольку знал, что любое неудачно сказанное слово только разозлит Цигльтрума и поставит под вопрос всю затею с просмотром интронизации. Убедившись, что салфеточка лежит правильно и лошадка стоит точно по центру, Цигльтрум в отчаянии взглянул на четырех мальчишек, занявших его кровать, и вышел. Его душевное спокойствие после этой филигранной работы до некоторой степени восстановилось.

Все это время Старая Мара тихо и спокойно сидела в кресле, не замечая происходящего в комнате. Она видела только самую знаменитую и святую церковь в мире, огромную площадь Святого Петра перед ней, множество благочестивых людей и в центре – святого отца, самого святого человека в мире, наместника Бога на земле. То, что ей довелось увидеть все это, было для нее великой милостью, слезы счастья и радости, которыми наполнились ее глаза, ручейками стекали по худым щекам. Пока дети от скуки все сильнее шумели, щипали друг дружку, ковыряли в ушах, показывали заячьи уши, приставляя к голове пальцы; пока Голубка взахлеб восторгалась короной папы и папским престолом, их торжественностью и великолепием; пока хозяйка расцветала от счастья, радуясь, что папа выглядит добрым и симпатичным, как крестьянин, и что можно подумать, будто он «из наших краев», таким знакомым и «близким» казалось его лицо; пока хозяин при виде молодцеватой швейцарской гвардии вспоминал эсэсовцев, самые блестящие войска Третьего рейха, и Виктор в который раз повторял, что папа, чего доброго, много возомнит о себе, раз столько народу из-за него собралось, – все это время Старая Мара в кресле неслышно бормотала молитвы, перебирала четки и видела, как площадь Святого Петра и собор превращаются в Царствие Небесное, а святой отец все больше принимает облик Небесного Отца. Именно так Мара представляла Его и Небеса с детства. Она сидела, слегка наклонившись вперед, и словно становилась все меньше и меньше на фоне большого кресла. Скрюченные пальцы ее рук, сложенных на коленях, переплелись. Губы беззвучно и незаметно шевелились, когда она раз за разом повторяла «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Чувствуя небывалую легкость, Мара увидела, как всё вокруг, вместе с ней самой, исчезло, как спало все, что тяготило и беспокоило, почувствовала, как медленно поднялась и покинула кресло, над которым парила какое-то время, а потом уже ничто ее не удерживало – никакие мысли, никакие угрызения совести, ничто былое. Незнакомое прежде томление, как облако, опустилось на нее и повело за собой… ко святому престолу… и она полетела в крохотное отверстие на экране телевизора, а затем к открывшейся перед ней безграничной вечности, которая дарует утешение.

Когда интронизация закончилась и учительница сказала детям, что пора уходить, хозяин приложил указательный палец к губам и сказал:

– Т-с-с. Не шумите, ребята. Мара уснула. Не разбудите ее.

Мальчики и девочки на цыпочках пробирались мимо кресла. Одни сохраняли серьезное выражение лица, другие лукаво посматривали на улыбающуюся и безмятежно спящую Мару. Все дети жили в округе, в них был целый мир, они возвращались домой, в лоно семей.

– Ну, и что мне с ней делать? – спросил Цигльтрум Виктора, показывая на Мару, когда все разошлись и хозяин уже не мог услышать. Цигльтрум собирался вернуть оскверненную комнату, как он выразился, в первозданный вид.

– Лучше оставьте ее, пусть спит. Когда проснется, сама пойдет к себе.

– Ну уж нет, – грубо возразил Цигльтрум. – Даже не обсуждается. Долго спать тут я ей не позволю. У меня после работы танцевальные курсы, и я хочу, чтобы к тому времени, как я вернусь, моя территория, мой рефугиум, была свободна от оккупантов.

Цигльтрум произнес «рефугиум» с торжественной серьезностью. Он преклонялся перед иностранными словами – не сильно, потому что знал их не так уж много. Впрочем, те, которые знал, употреблял часто и не всегда правильно. Ему было уже под тридцать, и он раз в неделю ездил на танцевальные курсы в город, надеясь найти невесту. Ничего не получалось. В шестнадцать лет он стараниями учителя-фанатика попал в один из последних призывов, состоявший из подростков и стариков, и должен был защищать мост под Деггендорфом от наступавших американцев. Перед самым концом войны он пережил два дня такого ужаса, что природа, защищая его и смягчая восприятие происходящего, положила начало некой странности, которая сохранилась и в мирное время. Все девушки, на которых он странно поглядывал, чувствовали эту странность и начинали странно поглядывать на него, так что радости любви были ему недоступны, и он не знал, в чем причина.

– Давай ты мне поможешь, и мы перенесем ее к ней в комнату прямо в кресле, – сказал Цигльтрум Виктору. Так они и поступили.

Старая Мара совершила круг почета в кресле, как папа на троне. Только Мара была уже мертва, а папа пока нет. Форма может быть похожей, но обстоятельства разные. Есть ли в этом мораль? Пожалуй, нет, жизнь мы видим только в цветном отражении – даже если уже умерли.

После смерти Мару окутал ореол загадочности. Когда она не пришла ужинать, хозяйка заглянула к ней, увидела, что Мара по-прежнему сидит в кресле, и решила, что та спит, оставила тарелку супа и кусок хлеба на ночном столике и покинула комнату. Лишь утром, придя в шесть часов в хлев и заметив, что работа, которую обычно выполняла Мара, еще не сделана, хозяйка забеспокоилась и снова отправилась к ней, долго стучала и звала старушку. Открыв дверь, Тереза увидела, что еда, оставленная накануне вечером, так и стоит на ночном столике, а кресло Мары пустует. Хозяйка не подумала ничего плохого, но, когда появились Валентин и Цигльтрум, а за ними Виктор, и никто не знал, где Мара, разбудила мужа и рассказала ему, что происходит странное. После этого начались поиски в доме, в хлеву и амбаре. Осмотрели пристройки и весь сад. Нечто похожее происходило, когда у кошки рождались котята, и она так хорошо прятала их, что невозможно было найти. Дети целый день проводили в поисках и следили, куда кошка отправляется после еды. Когда искали пропавшую Мару, проследить было не за кем. Она еще ночью вознеслась на небо, как Господь Иисус Христос 1925 лет тому назад, но об этом, конечно, никто не знал, искали ее еще много дней и недель, даже подключили полицию. Многие в душе содрогались от ужаса, думая о загадочном исчезновении старушки. В комнате Мары еще пятнадцать лет ничего не трогали, но потом, когда стали использовать это помещение как холодильный склад для рыбы, мяса, фруктов, овощей и, разумеется, молока, то есть всего того, что предки хранили в леднике, Мару забыли. Память о ней сохранялась, пока не появилась возможность искусственным образом сохранять продукты. После этого Мара исчезла из памяти людей, как ее тело исчезло из кресла: бесследно.

Лишь на кладбище в Кирхгрубе над пустой могилой до сих пор возвышается небольшой покосившийся черный крест из железа, на котором написано: Мария Неттинг, t 1960. На второй год после исчезновения ее официально признали умершей.

Покойся с миром, Старая Мара! Покойся с миром!

Пришла зима, пришли и те самые два монтера из фирмы «Линдберг». Они унесли телевизор Цигльтрума. Спустя месяц забрали и БМВ-500. Подобное в те дни происходило со многими маленькими людьми, которые слишком рано захотели участвовать в подъеме страны и не были достаточно вооружены финансово. Они чутко внимали звону рекламных колоколов в честь рождения потребительского общества, и у них было достаточно веры – но недостаточно денег.

☨

Мать попыталась через опущенное окно убрать прядь волос с лица сына, чтобы еще раз прикоснуться к нему, не выдав себя, а сын потянулся к руке матери и оттолкнул ее, чтобы не показать, как страстно желал этого прикосновения. Автомобиль рывком тронулся с места, и руки разъединились, соприкоснувшись лишь на мгновение. Тогда же окончательно разорвалась и связь сына с матерью – навсегда. С тех пор мать ощущала в душе тянущую боль, постоянно заглушая ее работой.

Ближе к вечеру отец простился с сыном у ворот монастыря, которому предстояло стать мальчику домом, и оставил его одного. Ближайшие недели оказались тяжелыми и полными нового. Тоска по дому охватила мальчика, когда отец, расставаясь с ним у больших дубовых дверей, положил руку ему на плечо и сказал: «Ты справишься», – а затем сел в автомобиль фронтового товарища и уехал. До этой минуты любопытство пересиливало страх перед неизвестностью, но теперь глаза мальчика наполнились слезами – у него больше не было сил с ними бороться. Пелена затуманивала все внутри, но снаружи выдавала его чувства. Он отправился, как было предписано, на третий этаж в общую спальню, ощущая стеснение. Той ночью многие, как и он, лежали без сна и забылись, только когда изнеможение одолело чувство одиночества. В большой комнате стояли рядами сорок кроватей, и почти все, кто лежал в них, были новенькими. Мальчик погрузился в свинцово-тяжелый сон, который не исцелял и не утешал. Ему грозили незнакомые призраки. Просыпаясь, он оглядывался, все было незнакомым и непривычным, и не существовало ни воспоминания, ни мысли, которые помогли бы ему освоиться в незнакомой обстановке. Сны, которые посещали его этой и последующими ночами, уносили его быстрее и чаще, чем обычно, туда, где было легко и безмятежно, но стоило наступить новому дню, как легкость и безмятежность стирались из памяти и исчезали. Сны, определенные и отмеченные страданием, стали для него символами одиночества и покинутости.

Той ночью в последнем сне он увидел мать, которая наклонилась над ним, гладила его лоб и желала доброго утра. Еще не проснувшись, он испугался грубости ее голоса. Он услышал его второй раз и растерянно открыл глаза навстречу новому дню. «Доброе утро!» У его кровати, улыбаясь ему, стоял жизнерадостный пастор.

– Не пугайтесь, – сказал пастор, обращаясь ко всем в комнате, – не пугайтесь, когда протрете глаза и всё вокруг покажется вам чужим! Вы уже не дома, а в интернате. Мы с братьями постараемся, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома. Отправляйтесь пока в душ, одевайтесь. До завтрака еще много времени. А ты что же? Не все сны досмотрел? – ласково обратился он к мальчику.

Тот сразу вскочил. Хорошее настроение пастора угнетало его. Он чувствовал, что это дружелюбие давит, вынуждая ответить тем же. Его охватила неловкость. Все было чужим, все стесняло. Он вошел под струи воды в большом помещении с кафельными стенами, куда он и остальные мальчики сбежали от дружелюбия пастора. В метре друг от друга под струями, от которых шел пар, потягивались голые мальчишки. Он застеснялся, хотя почти все были в плавках или трусах. И он тоже. Близость незнакомых мальчиков вызывала неловкость. Некоторые тайком переглядывались, некоторые смеялись. У входа в душевую стоял пастор и улыбался.

– Заканчивайте понемногу. Под душем не нужно надевать плавки. У нас с этим не строго. А то не хватит места на веревке для сушки полотенец.

Под одеялом мальчик снял мокрые плавки и натянул чистые трусы. Пастор стоял поблизости и наблюдал за ним, улыбаясь.

Через двадцать пять дней, в течение которых мальчик отчаянно искал опору, тоска по дому ослабела. Он познакомился с тихим пареньком и рядом с ним забывал стеснительность, которую чувствовал из-за беззащитности и близости двухсот пятидесяти учеников и монахов в тисках монастыря, откуда не было выхода.

В эти двадцать пять дней мальчик каждый день по часу, а то и дольше, занимался в спортзале на брусьях, но только если там больше никто не играл и не тренировался. В остальное время он одиноко стоял в стороне. Только выполняя эти утомительные, а нередко и сверхутомительные для его хрупкого тела упражнения, он на время переставал чувствовать тоску по дому и подавленность, переставал искать выход. Как-то к нему подошел тот самый паренек и спросил, можно ли ему присоединиться. Мальчик сразу прекратил тренировку и, не говоря ни слова, вышел из зала. Хотя его тут же охватило сожаление, он лишь спустя три дня отважился заговорить с этим пареньком во дворе на перемене. Мальчик сказал, что если тот хочет, то после обеда может понаблюдать за его тренировкой. Правда, это может быть скучно, упражнения все время одни и те же. Но, если тот хочет, он может в виде исключения проделать для него комплекс произвольных упражнений. А еще он с удовольствием покажет несколько способов, как распределить вес тела, чтобы мускулы на руках не слишком быстро уставали. «Меня зовут Семи», – сказал мальчик. «А меня Абрам», – ответил новый знакомый. Теперь у них были имена.

Через два дня Абрам принес гитару и играл, пока Семи выполнял упражнения.

С появлением Абрама началось выживание в монастыре. Предыдущие двадцать пять дней были вычеркнуты из жизни. Абраму удалось пробудить в Семи интерес к игре на гитаре, он даже начал овладевать инструментом, а Семи вдохновил Абрама тренировать сосредоточенность, занимаясь на брусьях. С того времени, как их стало двое и они перестали стоять по одиночке в сторонке, к ним потянулись другие ребята. Началось некое подобие детства, прежде незнакомого. Они бы выросли из него с годами, если бы за ними не следил так заботливо Бог.

В начале декабря дружелюбный пастор, который встретил мальчиков в первый школьный день и преподавал им гимнастику и спортивные упражнения, предложил Семи, если ему это интересно, заниматься дополнительно, в том числе на гимнастических кольцах и перекладине. Пастора звали Эзехиль. Он рассказал, что в его обязанности входит заботиться о подрастающей смене гимнастов, уже несколько лет принято наряду со спортивными уроками трижды в год проводить соревнования по гимнастике между школами. Их команда, по словам пастора, входит в тройку лучших, и это положение он старается удержать, проявляя некоторое честолюбие. По этой причине на занятиях по гимнастике он внимательно наблюдает за новичками, высматривает выдающиеся таланты, и Семи – как раз такой случай. Пастор видел, что мальчик с самого приезда занимается чуть ли не каждый день.

– Я посчитал, что гимнастика тебе интересна и доставляет удовольствие. Обнаружить талант удается не так часто, и, когда это происходит, я пытаюсь убедить мальчиков, что невозможно добиться успеха без дополнительных занятий, так как соревнования должны, в конце концов, рассматриваться как реклама школы, а еще как служение Богу, поскольку речь идет об учебно-воспитательном учреждении при монастыре. Богу приятно видеть детей среди своих служителей, – добавил Эзехиль, снова улыбнувшись. – Так написано в катехизисе.

Мальчику показалось странным, что о священных вещах можно говорить с такой легкостью, да еще в таком ключе: он заметил ироничное выражение на лице пастора. Дома о священных постулатах упоминали с глубокой серьезностью, о насмешках и помыслить было невозможно.

– Но только если ты сам хочешь, – сказал пастор. – Подумай.

Он неторопливо сунул левую руку под сутану, а правой потянулся за четками. Перебирая четки, он вытащил из-под сутаны молитвенник, от чтения которого оторвался для вербовки, и, бормоча молитвы, направился к двери.

– Я хочу, хочу, – закричал ему вслед Семи, прежде чем пастор успел уйти. – Я хочу! Давайте!

С тех пор они трижды в неделю вдвоем занимались в спортзале, и никому не разрешалось им мешать.

Пожалуй, ни одно помещение в современной школе не отражает масштаб и одновременно ограниченность школьного воспитания и образования так полно, как актовый зал, если он, как чаще всего бывает, используется еще и в качестве спортивного. Он представляет собой обширное пространство и дает мнимую свободу, когда школьники входят в него после уроков в тесных классных комнатах, но становится понятно, насколько он тесен и неудобен, когда после проведенного с соблюдением всех правил дисциплины спортивного занятия разрешается поиграть двум командам. Это можно описать словами Гёте, только в обратном порядке:

Природному вселенная тесна,

Искусственному ж замкнутость нужна [3].

Школьные упражнения, заключающиеся в постоянном повторении одного и того же материала, чтобы он органично и глубоко запечатлелся в памяти и обеспечил ограниченный и разумный, поскольку предсказуемый, уровень знаний для завершения проекта (экзамена), – своего рода обыскусствливание наклонностей, – лишь условно помогают найти место в самостоятельной жизни. У большинства они формируют пожизненную ограниченность, с которой люди влекут существование в обществе себе подобных, беспрекословно подстраиваясь под общественное одобрение и подчиняясь ему.

Учение составляет суть школы, но найти применение выученному не удастся. Тот, кто после окончания школы не освободится от школы, останется в плену у нее на всю жизнь. Это не новая истина, она стара, как мир.

Этот абзац научного трактата, который в монастыре раздавали ученикам и который составил известный педагог того времени (сторонник альтернативных методов воспитания, преподававший в частном интернате в Обер-Хамбах-Тале и занимавший там руководящую должность), Семи подчеркнул, когда спустя годы – ему тогда уже было около тридцати – перебирал старые бумаги.

При этом не играет роли, выходит ли школа на первый план или же в школу закрадывается нечто нешкольное, паразитирующее на ней. Все, что остается в памяти после окончания школы и не исчезает, закрепляется навсегда таким, каким проявилось и дало себя почувствовать на ранней стадии, предположительно при первом же столкновении с ним.

Когда Эзехиль впервые положил руки ему на бедра, сжал их и поднял его вверх, к кольцам, Семи ощутил только кажущуюся бесконечной необъятность спортивного зала. Мальчик почувствовал легкость полета, невесомость воздуха, отсутствие твердой поверхности… Прикосновения рук Эзехиля он не почувствовал, он вообще этого не заметил.

Впоследствии это прикосновение станет ядром его воспоминаний. Только оно и проявится, раскроет Семи и выльется во все, чему суждено произойти. «Знаменитый педагог признавал собственную правоту, не зная себя», – сделает Семи заметку на полях, когда спустя годы будет перечитывать псевдонаучную демагогию этого педагога.

Но в ту минуту мальчик ощутил, что преодолел все тяготы последних недель. Чувство освобождения и возвращение уверенности в себе на время сделали его нечувствительным. Семи даже почти радовался близости пастора. Тоска по ласке и запаху матери мучила мальчика, то накатывала волной, то спадала. Каждую ночь перед сном он плакал, голове становилось жарко, а ногам холодно – все из-за тоски. Он молча плакал в подушку, пока первый сон не смаривал его. Так происходило почти каждый вечер после приезда, и тоска все еще не ослабела. Пастор не заменял мать, но все равно это была близость – не особо приятная, чужая, но дарящая утешение, которого Семи так жаждал. Безжалостно длительная неудовлетворенная тоска притупила в нем гордость и инстинкт самосохранения, сначала мальчик спокойно воспринимал близость пастора, когда тот показывал ему гимнастические снаряды. Семи постепенно привык к затхлому запаху потного монашеского одеяния и к запаху лука и мяты изо рта Эзехиля.

И только когда однажды, поднимая мальчика к перекладине, пастор будто бы случайно сдернул с него тренировочные штаны и обнажил эрекцию Семи, чувство освобождения испарилось. Пастор взял пенис Семи в руки и держал его, пока эрекция не прекратилась. Затем он снова натянул на мальчика штаны.

– Я никому не расскажу, что с тобой случилось, – сказал Эзехиль строго, но добродушно. – И тебе лучше тоже никому не рассказывать.

Так между ними был заключен тайный союз на условиях пастора.

Впоследствии помощь Эзехиля на гимнастических снарядах сделалась интенсивной, а понимающее отношение к новым проблемам Семи – всеобъемлющим. Бессильный внутренний крик Семи о помощи затих. Навсегда.

Когда подошли к концу рождественские каникулы, Семи не захотел уезжать из дома. Он упирался, просил и умолял, чтобы ему разрешили остаться. Его лицо и тело выражали страх и панику, когда отец от мягкости перешел к строгости и силой усадил его в машину. Там сопротивление мальчика ослабело, и просьбы превратились в поскуливание, в котором все слова слились в одно «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Но испокон веков укоренившееся доверие к религии и церкви сделало родителей слепыми и глухими: нужно получить хорошее образование.

На Пасху Семи рассказал обо всем матери. Она ему не поверила. Не осмелилась поверить. Не знала, что с этим делать. Просто оттолкнула это от себя. И его. Он выдумывает, это всё дурные мысли, и она не желает их слушать. «Сейчас ты прочтешь „Отче наш“ и „Богородице Дево, радуйся“ и выбросишь все это из головы». Так она сказала.

☨

В семнадцатый год после окончания войны, когда в деревне на озере, переименованной на время торжеств в Au in se, отмечали 1200-летие, которое годом ранее вычислил пришлый историк, придерживавшийся не дискредитированной и не подвергавшейся сомнению в тот период интерпретации истории, хозяин усадьбы на озере, образно выражаясь, пожинал урожай первой половины жизни: усадьба процветала, и слава о ней распространилась в окрестностях озера и далеко за их пределами. В усадьбу приезжали известные люди, останавливаясь в комнатах для гостей, в хлеву стояло много коров, у каждой было полное вымя, в сарае блестела лаком новейшая техника, дети подросли и успешно учились в школах, приличествующих семейному положению. Торжественная процессия, состоявшая из восьми повозок и сотни простых крестьян, выстроилась перед усадьбой на озере и тронулась в путь в направлении Кирхгруба на праздничную мессу сквозь живой коридор из сотен приехавших отовсюду зрителей. Недавно подновленное ландо хозяина усадьбы ехало вторым за повозкой организационного комитета, где сидели бургомистр, историк-пенсионер, всемирно известный фотограф, главный редактор местной газеты и начинающий беллетрист. Они набились в повозку, не желая поступаться ни граммом собственной значимости. В ландо хозяина усадьбы сидела вся его семья, на козлах Валентин правил двумя оставшимися лошадьми – Фанни и стариком Бройндлем. Жаркий и безоблачный июньский день, ставший вкладом природы в это исключительное событие, дарил всему действу Божье благословение.

Не так-то просто было выбрать подходящий день для юбилея. Несколько лет назад и без того богатый на праздники месяц пополнился еще одной знаменательной датой – семнадцатым июня, – призванной раз в год напоминать людям, живущим на земле свободной демократии, о произволе властей в другом государстве. Оргкомитет, который годом ранее начал планировать юбилейные торжества, столкнулся с нелегкой задачей.

– По моим расчетам деревня была основана двенадцатого июня, – возразил историк бургомистру, который предложил праздновать семнадцатого июня, в воскресенье, чтобы не отрывать крестьян от сенокоса новыми торжествами, когда в разгар страды и без того много церковных праздников.

– Я никоим образом не хочу проявить неуважение к церкви, – добавил бургомистр, обращаясь к пастору, который сидел на углу стола, демонстрируя тем самым скромность, приветливо улыбался и все время кивал.

– Каждый праздник есть благодарность Богу, – ответил пастор, – мы должны быть благодарны Матери Церкви, что она всякий раз берет нас за руку и дает возможность выразить эту благодарность.

– Семнадцатого июня никак нельзя, – тут же выступил старший учитель Харих, – это же День немецкого единства. В каком свете предстанет муниципалитет, если мы в такой значимый для страны день займемся чисто деревенскими, так сказать, провинциальными делами.

– Проклятье! – выругался бургомистр. – Совсем забыл про этот идиотский день единства.

Известный фотограф заметил, что некий репортер местной газеты, который тоже присутствовал на тайном заседании в усадьбе на озере, хотя его никто не приглашал, сразу после этого замечания бургомистра усердно застрочил что-то в блокноте. Фотограф обратился к нему и сказал, что прозвучавшие высказывания не предназначены для общественности и не мог бы господин репортер, хоть это и слишком громкое именование, немедленно покинуть помещение, иначе его присутствие будет рассматриваться как нарушение неприкосновенности жилища.

Репортер взял карандаш и блокнот на спирали, встал и направился к двери. Около нее он обернулся, посмотрел фотографу в глаза и сказал:

– Господин Хуберман, зайдите ко мне на днях, расскажу вам кое-что про вашу жену.

И, ничего не объясняя, вышел.

В комнате повисло неловкое молчание. Пастор уже не кивал, но продолжал улыбаться и пытался понять, что скрывается за словами репортера. Историк, склонившись над диаграммой, искал другие варианты для дня торжества. Учитель делал вид, будто ничего не слышал, и шепотом объяснял бургомистру, что именно празднуется семнадцатого июня. Тот, однако, не слушал его и с беззастенчивым любопытством смотрел на Хубермана, ожидая, скажет ли он что-нибудь. Хуберман застывшим взглядом смотрел через окно на озеро, хотя озера не было видно, заседание комитета проходило вечером, весна только началась, дни стояли короткие, а летнее время еще не ввели, об этом только подумывали. Пока Хуберман смотрел в темноту, для него прояснились некоторые нестыковки в поведении его жены за последние месяцы, и он хотел продумать ясные и убедительные слова, прежде чем высказываться в этом кругу.

Хуберман работал модным фотографом в газете нового типа, которая именовала себя иллюстрированным журналом, была на рынке несколько лет и могла похвастаться постоянно растущими тиражами. В ней писали о людях, которые прославились благодаря профессии – о политиках, спортсменах, актерах, – аристократическому происхождению или даже громким убийствам и мошенничеству в крупных размерах. К статьям обязательно прилагались фотографии большого формата, на которых герои статьи были запечатлены в приватной обстановке или на общественных мероприятиях. В подобных изданиях статьи были, как правило, бесцеремонны, и репортеры, писавшие или иллюстрировавшие их, не стеснялись в выражениях. Неудивительно, что Хуберман, поразмыслив некоторое время, заявил:

– Нет, ну вы только посмотрите! Старая манда! Я так и думал, что она с кем-то трахается, последние недели у нее такой вид и запах – точно сука в течке. Мне насрать. Я обойдусь без этого засохшего куска дерьма. Но Бруку, репортеру, я припомню его поганые сплетни. Он мне за это заплатит!

Хозяин усадьбы, который, можно сказать, трусливо сбежал из комнаты, чтобы, по его словам, быстренько посмотреть в кухне, который час, не присутствовал при словесных нападках Хубермана на жену и репортера, летописец здесь вынужден полагаться на рассказ Виктора. Этим весенним вечером он сидел на каменном порожке у дома с уличной стороны под приоткрытым окном комнаты для посетителей и прислушивался к разговору, выполняя с недавних пор поставленную себе задачу быть в курсе всех личных и общественных событий в деревне. Впрочем, если бы даже хозяин присутствовал, было бы мало прока: как ему, учитывая специфические выражения Хубермана, пересказывать все жене и сестрам? Повторить дословно? Он наверняка столкнулся бы с незнанием некоторых понятий, а то и с возмущением сестер, они бы уж точно поняли слова про высохший кусок и суку в течке, а жена Хубермана была у них в почете и считалась благородной дамой. Она выращивала редкие розы, как и Голубка, и это стало основой общения. Таких гадких слов, пусть даже произнесенных мужем и не до конца понятных, они бы не потерпели.

На другой день в «Зеештадтском курьере», региональном приложении мюнхенской газеты, появилось сообщение: «Известный фотограф иллюстрированного журнала поддерживает подрывающие единство и согласие высказывания мелкого деревенского бургомистра». Под статьей, содержавшей некоторые подробности, значилось имя автора: Детлеф Брук.

Бургомистр, как председатель регионального отделения правящей в Баварии христианской партии, позвонил в редакцию и в крепких выражениях обратился с жалобой. Его оскорбило не то, что в статье ему приписали недостаточное понимание значения нового национального праздника, а то, что его низвели до уровня мелкого деревенского бургомистра. Он был возмущен. Если главный редактор не положит конец проискам грязного писаки – лаял бургомистр в трубку, – он использует знакомство с вождем (это слово никак не выходило у него из головы, поэтому все время слетало с языка) самой крупной в стране партии. У того наверняка есть хорошие знакомые в главной редакции «Мюнхенского курьера», которому подчиняется «Зеештадтский курьер», и тогда бургомистр поглядит, такой ли уж главный редактор незаменимый или на ее место найдется кто-нибудь поумнее и поталантливее. После этого «Зеештадтский курьер» расторг с Бруком договор о сотрудничестве, и спустя две недели тот съехал с квартиры в старой усадьбе Лота в Айхенкаме и навсегда исчез из этих краев.

Когда через год в субботу, 30 июня, – день, на котором все в итоге сошлись, – сразу после Петра и Павла, большое торжественное шествие в честь 1200-летия тронулось в путь, об этом инциденте уже никто не помнил и уж тем более не думал. Пути Хубермана и его жены вскоре разошлись: он переехал на Майорку, а она присоединилась к какой-то общине. Хозяину усадьбы для сельскохозяйственных работ хватало жены, Виктора и одного сезонного работника на лето. Многое теперь делали машины.

☨

Фройляйн Цвиттау жила незаметно, сосредоточившись на себе, после того как дети хозяина усадьбы подросли и им уже не требовалась няня. Благородное воспитание больше не ценилось. Первые годы учебы дети провели в начальной школе в Кирхгрубе, четыре дня в неделю у них были занятия по утрам и два дня – после обеда. В остальное время они делали домашние задания, играли с друзьями в индейцев и ковбоев или, забравшись под крышу амбара на сеновал, в избранной компании соседских детей исследовали свои тела, не нуждаясь в руководстве взрослых. Летом они помогали складывать сено, а осенью собирать картошку. По вечерам в кухне играли в настольные игры. Отец иногда пытался научить их играть в шахматы, но никто по-настоящему ими не заинтересовался. Дети хозяина усадьбы занимались своими делами. Фройляйн Цвиттау еще уважали, но уже не нуждались в ней. Когда дети отправились в интернаты и во взгляде хозяйки поселилось страдание, глаза фройляйн тоже подернулись матовой дымкой. До этого она интересовалась, как растут дети, но сейчас, когда они были слишком далеко, чтобы участвовать в их жизни, фройляйн, казалось, потеряла интерес ко всему. Она безвозвратно удалилась от созерцания мира. Почти.

Был весенний день, середина апреля, – воздух пах навозом и землей, трава пробивалась из-под земли, зеленела насыщенно и сочно, впервые с начала года сливаясь с черными грозовыми облаками в свинцово-тяжелую гармонию, которая последний раз духотой дурманила головы людей, уже настроившихся на весенний лад; влияние медлившей с уходом зимы. Любитель прогулок господин Зоммер увидел голую орущую девочку, продирающуюся сквозь кустарник вдоль дорожки между Оберзеедорфом и Кирхгрубом, и, будучи натурой возвышенной, не понял, как нужно действовать. От беспомощности он прибег к совершенно нечестному приему и рухнул на лесную тропинку, изображая припадок эпилепсии, который он, как человек с этим заболеванием, освоил до мельчайших деталей. От вынужденного созерцания превратностей чужой судьбы девочка, и без того потрясенная до глубины души, испытала второй, настолько сильный шок, что замолчала и застыла на месте, как столб. Без движения. Дыхание замерло. Ребенок начал задыхаться. Задрожал. Судорожно хватая ртом воздух, девочка теряла естественный цвет лица, синея. Вскоре появилась и желтоватая бледность. Еще чуть-чуть, и лицо навсегда утратило бы краски.

На дрожащую и задыхающуюся девочку с сине-желтым лицом, которая голышом стояла перед бьющимся на земле в припадке мужчиной лет пятидесяти, наткнулся прохожий. Он припарковал неподалеку машину и забыл там собаку, но от увиденной картины тут же вспомнил о ней, в панике помчался обратно и, чувствуя себя утомленным, словно после бессонной ночи, поехал к ближайшему телефону-автомату вызывать полицию и санитаров, чтобы те изучили его состояние, причиной которого, видимо, стало столкновение с действительностью.

Остальное выяснялось уже благодаря разумным действиям криминалистов. Из рассказа испуганной девочки общественность узнала о том, что чуть было не осталось навсегда тайной.

Когда спустя несколько часов полицейским и психологам в близлежащей больнице удалось более-менее успокоить девочку и она до какой-то степени пришла в себя, начались расспросы. Ее родители уже примчались в больницу. Рассказ всхлипывающего, то и дело заходящегося в плаче ребенка представлялся бездоказательным и одновременно правдивым. Казалось невозможным и что девочка в этом возрасте – ей было всего девять – могла такое выдумать, и что описанное произошло с ней на самом деле.

По словам девочки, она шла домой из школы и встретила незнакомую пожилую даму, которая попросила ее немножко посидеть с ней на скамейке возле креста, уже несколько веков стоявшего у дороги из Зеедорфа в Кирхгруб между двумя высокими липами. Девочку учили уважать старших, она выполнила просьбу и уселась рядом. Поговорили о школе, друзьях и подружках девочки, обсудили, есть ли у нее и пожилой дамы общие знакомые, выяснили, что, возможно, однажды во время праздничной службы в церкви сидели рядом, и решили вместе отправиться домой в Зеедорф через Оберзеедорф. Дорога вела сквозь густой, местами почти непроходимый лес, и, когда они прошли половину пути, дама, которая до этого бодро шагала вперед, вдруг остановилась, взяла девочку за руку и сказала:

– Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Она повела девочку сквозь кусты к незаметной полянке. Там на покрытой мхом земле лежало шерстяное одеяло.

Дама попросила девочку не пугаться и начала раздеваться. Потом потребовала, чтобы девочка, испуганно наблюдавшая за ней, тоже сняла одежду. Когда та отказалась, дама схватила ее словно железными пальцами – «меня никто никогда так крепко и сердито не хватал, было правда больно» – и сорвала всю одежду. Затем силой заставила ребенка лечь на одеяло и приказала раздвинуть ноги. Пожилая дама опустилась перед девочкой на колени и целую вечность смотрела на ее половые органы, не дотрагиваясь до них. Девочка боялась дышать. Потом пожилая дама показала на место между своими ногами и сказала: «Смотри! А вот что у меня здесь».

– И что? Что там было? – не выдержал один из полицейских.

Девочка долго подыскивала слова и, наконец, ответила:

– Не знаю, курчавые волосы, а в них что-то сморщенное, как бугорок с верхушкой. У моей бабушки там не так, а как у меня.

– И дальше? Что было дальше? – допытывался полицейский.

– Не торопите ее. Она еще не пришла в себя, – строго предупредила психолог.

– А потом женщина сказала, чтобы я потрогала бугорок.

– И что? Ты потрогала? – после некоторого молчания сочувственно спросила психолог, гладя руку девочки.

– Да. Но очень быстро. А потом убежала. Он был такой ужасный на ощупь. Такой… Такой… Как… Как… Мы когда-то играли в амбаре и нашли мышиное гнездо. И там были голые мышата. Такие же на ощупь. Мерзкие.

– И она не пыталась тебя удержать? – спросил полицейский.

– Нет. Она еще сказала: «Большое спасибо, милая девочка. Большое спасибо. Ты меня освободила». Крикнула мне вслед. Там мое платье осталось. Оно новое. Она мне почти весь рукав оторвала. Мама, его можно будет пришить?

– Конечно, детка, пришьем. Полицейские принесут твое платье.

Так и произошло. Полицейские пошли той дорогой, которую описала девочка, и после недолгих поисков обнаружили полянку в лесу. Одеяло и одежда все еще лежали там. И ни следа пожилой дамы. На следующий день привели ищейку, которая взяла след у одеяла и привела полицейских вглубь леса на несколько сотен метров. Однако у русла ручья собака след потеряла.

Через несколько дней в лесном озере, куда впадал ручей, под нависшими ветвями обнаружили разбухший труп фройляйн Цвиттау. Судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что девочка рассказала правду и ничего, кроме правды.

Все эти беженцы, они просто не такие, как мы, – к такому единодушному мнению пришли люди в трактирах, когда стало известно о происшествии, – в наших краях им делать нечего. Нам не ужиться.

Фройляйн Цвиттау почти ничего не оставила после себя. Состоялись тихие похороны на кладбище в Кирхгрубе; в небольшой, размером с ладонь, четырехугольный ящик из необструганных сосновых досок, который столяр Санимер склеил по поручению Филомены и Герты, поместили горстку золы, выданную в крематории. При погребении присутствовали протестантский пастор, хозяин усадьбы с семьей и оставшимися работниками, а также жильцы дома Шварца; больше никто не пришел. Это почти не было связано со скандальной кончиной фройляйн, скорее с тем, что кроме узкого круга, куда фройляйн приняли после ее приезда в Зеедорф семнадцать лет назад, никто не обратил на нее внимания. Ее не заметили. Она жила так замкнуто и тихо, что деятельные и самодовольные жители деревни смотрели на нее как на пустое место. Церемония на кладбище длилась едва ли четверть часа, и сразу после нее немногочисленные собравшиеся погрузились в будничные дела.

Необычайные обстоятельства, связанные с самоубийством, недолго давали пищу для сплетен, и это тоже объяснялось тем, что никто в деревне по-настоящему не знал фройляйн. Опасная отчужденность странного двуполого существа, о котором в первые дни еще говорили, отпугивала. Они предпочитали отмалчиваться, чтобы не говорить о своем отношении и чтобы, чего доброго, их не заподозрили, будто они что-то знают об этом жутком природном явлении.

В усадьбе на озере тоже несколько дней не касались в разговорах смерти фройляйн. Все разволновались, когда утром соседи фройляйн по дому Шварца появились в кухне трактира и рассказали, что фройляйн прошлой ночью не вернулась домой. Сразу же сообщили в полицию, и полицейские Зееталер и Крамер составили протокол. Пока исполнялась эта формальность, стало ясно, что полицейские знают больше, чем говорят. Они то и дело выходили из кухни и шептались снаружи у входной двери. Затем им понадобилось позвонить по телефону. «Просим во время разговора в помещение не наведываться», – так выразился Зееталер. Крамер же сказал: «Никому внутрь не соваться!» Еще, мол, ничего не доказано, и необоснованные слухи только повредят расследованию щекотливого дела.

Постепенно, однако, Зееталер уступил натиску Панкраца и начал, то и дело подчеркивая строгую конфиденциальность, выдавать информацию, поскольку знал, что хозяин усадьбы недавно стал членом совета муниципалитета в Кирхгрубе и ему полагается быть в курсе чрезвычайных происшествий, а значит, этому человеку стопроцентно можно доверить официальные сведения. На основании информации, полученной от полицейских хозяином усадьбы, перед его мысленным взором возникла картина, где разрозненные детали – пережившая сексуализированное насилие девочка, недавнее исчезновение фройляйн и некоторые связанные с фройляйн странности, которые пронеслись в его памяти, – слились, наконец, в единое целое. И эта картина оформилась в голове Панкраца в бесспорную для него догадку.

Однажды, когда семья собралась за обедом, он, тщательно все обдумав, положил конец подавленному молчанию, длившемуся уже несколько дней:

– Евреи и социалисты ведь тоже существуют. Почему не может быть такого? – подытожил он, чем немедленно пробудил давно уже дремавшее желание домочадцев обсудить случившееся.

– Помолчи, это же совсем другое, – вспыхнула Голубка, рассерженная упрощенческим подходом брата. – У евреев неправильная религия. И дурной характер. Они распяли на кресте Господа, хотя Он был одним из них. А социалисты – завистники. От них добра не жди. Но фройляйн Цвиттау, это же… Как сказать?.. Совсем другое… это как… Да! Связано с природой, оплошность… или ошибка, точно, ошибка природы. Характер тут ни при чем. Человек не виноват, что с ним такое случилось.

Хозяйка ринулась на помощь мужу:

– Да, но и ничего хорошего в этом нет, я тоже молчать не буду. Вот уж не ожидала такого от фройляйн Цвиттау. Да она почти четыре года сидела с нашими детьми. Имея такое! Бог знает что могло случиться. А если бы дети увидели? Они же по полдня сидели на опушке и устраивали эти свои пикники! И куда такое ходит по нужде? На ближайшее дерево, как мужик. А тут дети сидят! Нет, нет. Я не могу! Ни капли порядочности.

Тут Герте пришла в голову новая, так сказать, актуальная идея, как поддержать покойную фройляйн.

– А что ей было делать? Можешь ответить? Ты только подумай!.. Если это что-то вроде того, как было с «Контерганом», при чем тут она! Сама посуди! Может, такое и раньше бывало? Почему нет? Тогда фройляйн Цвиттау не виновата! Она же ничего не могла поделать. Она не виновата, как… дети, рожденные женщинами, принимавшими «Контерган».

– Пусть. Но некоторым же делали операции, удаляли лишний палец на руке или на ноге, – возразила со знанием дела хозяйка, – так было написано в «Меркурии», и наверняка все правда. Почему же он, этот фройляйн Цвиттау, не сделал операцию, раз у него такое было?

Это заставило сидевших за столом задуматься. Все знали госпожу Линднер из Биркенбрайте, у которой год назад родился такой ребенок: вместо рук у него были кисти, растущие из плеч, будто крылышки. Он похож на ангелочка. Как сказала хозяйка, в газетах про такое много писали. У одних детей отсутствовали целые части тела. У других было по два пальца на руках или лишние пальцы на ногах. Может, и у фройляйн Цвиттау что-то подобное. У фройляйн было что-то, чего быть не должно. Если хорошенько подумать, можно увидеть в этом женскую трагедию, злой рок, а значит, никто не виноват.

– Она же не могла сама пойти на операцию, она же была ребенком! Она об этом не думала. Кто знает, может, она в детстве вообще этого не замечала? Дети, когда они маленькие, часто не знают, что с ними что-то не так, – не отступала Герта.

– А родители? Родители! – разгорячилась хозяйка. – Родители куда смотрели?

– Тебе легко говорить! – взорвалась Голубка. – Родители, возможно, пока ребенок был маленьким, сами не знали, мальчик это или девочка. Мог же быть и мальчик. Часто сразу не понять. А потом, не исключено, было поздно. Потом уже нельзя было это отрезать, слишком опасно. Родители, в конце концов, наверняка благородные люди и знали, что делать. Они были такие… такие… как бы сказать?.. Они вели себя как подобает – ответственно, как говорится. Да.

– Вечно ты все лучше знаешь, выскочка! Ты просто завидуешь, потому что у самой детей нет, вот и все, – нервно разрыдалась хозяйка. Она выбежала за дверь и устремилась в сторону коровника.

– Да погоди ты, – прокричал ей вслед муж, – можно же спокойно поговорить. Что толку спорить. Возвращайся!

Но это не помогло. Тереза не вернулась. В хлеву она опустилась на свежую подстилку перед любимой коровой и стала почесывать ей голову. Маленькая лохань перед кормушкой была прибежищем, когда требовалось восстановить утраченное душевное равновесие. Здесь хозяйке усадьбы было тепло и спокойно, животное доверяло ей и возвращало чувство гармонии – его ей недоставало с тех пор, как дети уехали учиться. Тереза чувствовала себя вещью, которую переставляют с места на место, почти не обращая на нее внимания. Она не справлялась. Той ночью, когда буря сорвала крышу, а беспомощность мужа превратилась в угрозу, хозяйка усадьбы собралась с духом и показала, на что способна. С тех пор она стала главной женщиной в доме, но, когда дети разъехались, утратила уверенность в себе. Тоска грызла ее, она ушла в себя и погрузилась в работу. На понимание с ее стороны рассчитывать не приходилось. Если она не говорила о насущных или повседневных делах, то молчала.

В последние годы на ее плечи и без того легло очень много работы. Все слуги ушли. Служанки обзавелись мужьями или нашли другую работу, на которой по выходным были свободны. Работники подались на фабрики. Остался только Виктор, но он не был полноценным помощником. Ко всем бедам добавились участившиеся жалобы хозяина усадьбы на боли в позвоночнике. Ночами он подолгу лежал без сна, боль мешала ему уснуть, и разговаривал с женой, изливая на нее недовольство, а она уставала и хотела спать. Днем он все чаще прекращал работать, и ей приходилось подключаться и выполнять часть его повседневных обязанностей.

Тереза чувствовала переутомление. У нее быстро сдавали нервы, когда упрямые золовки пререкались с ней, да еще и выходили победительницами в спорах.

Виктор, который вынужден был сидеть за одним столом с этой, по сути, так и оставшейся чужой ему семьей, ощущал неловкость во время подобных дрязг, вот и сейчас не знал, как поступить. Он встал, взял тарелку с недоеденным обедом, ложку, вилку и нож и уже на полпути к двери сказал:

– Ну, фройляйн Цвиттау была пожилой дамой из хорошей семьи. Я всегда восхищался ее манерами и обращением. Она наверняка получила отличное воспитание и все в таком роде.

Он добавил, что тут не обманешься, это сразу было видно. Он точно знает. А теперь говорят, что она неким образом почти мужчина. Да как это понимать?! Что вообще значит – «почти»? Она была женщиной, это же было ясно видно по одежде и слышно по голосу. Фройляйн всегда ходила в женский туалет, он никогда не видел ее в мужском. Иногда летом он видел, как она купается в озере возле причала – в женском купальнике. И, если можно так выразиться, у нее была настоящая грудь. В смысле не как у мужчины, а каку женщины. Купальник позволял отчетливо это увидеть.

– Господин Хануш, держитесь в рамках приличий, – рассердилась Герта, – нельзя же такое говорить вслух.

Однако хозяин усадьбы незамедлительно поспешил на помощь Виктору:

– А как иначе он должен был выразиться? – издевательски поинтересовался он. – Рукой показать или нарисовать? То, что у вас впереди, называется грудь. Ни прибавить, ни убавить.

У него было что сказать по вопросу, который серьезно его беспокоил, но сначала он хотел собраться с мыслями.

Сестры молча трясли головами в знак несогласия с дурно воспитанным младшим братом, перешедшим все границы, и были непоколебимо уверены в своей правоте. Тем не менее они отступили с поля боя и дали Панкрацу высказаться.

– Я видел такое на фронте. Господин Хануш, вы, возможно, подтвердите, – посидите еще немного, – это не было редкостью, причем наверняка во всех казармах. Сотни мужчин жили бок о бок. Случались домогательства. Случались ранения в интимные места ниже пояса. Часто мужчины лежали на мужчинах, иногда мужчины напоминали женщин. Они вытягивались и извивались, как женщины на панели, предлагали себя другим мужчинам, и те притягивали их к себе и обнимали, как мужчины обнимают женщин. Ночами слышались дикий скрип, скрежет зубов, борьба. Часто я не мог уснуть. Сам я подобным никогда не занимался. Мне было противно. Но глаза видят, даже если отворачиваешься. И уши слышат, даже если затыкаешь. Стыд и ярость омрачают душу. От воспитания никуда не денешься. Часто я спрашивал себя: почему я другой? Что со мной не так? Почему я не могу получить удовольствие, не испытывая чувства вины? Почему не могу наслаждаться, не боясь наказания? Почему меня беспокоит, что обо мне подумают? Разве не у каждого рыльце в пушку? Разве я обязан быть нравственно выше других? Разве я образец порядочности среди свиней и извращенцев? Разве я лучше других, потому что не раздеваюсь перед ними? Разве я в совершенстве владею собой, когда, страдая, обуздываю инстинкты, или я просто зажатый и трусливый? Я часто задавал себе такие вопросы. Очень часто. Обсуждал это со священником. Он сказал, что я на правильном пути и нужно продолжать задаваться вопросами, поэтому мне стало легче принимать себя и свое отвращение к мужскому разврату. Но дело в другом. Суть в том, что эти люди больны, они не мужчины, а нечто вроде ошибки природы. В их существовании нет Божьей искры. Они не созданы по образу и подобию Божьему. У них нет души, которая отличает человека от животного. Нужно остановить их, сдержать их болезненные инстинкты! Государство должно разыскивать их повсюду, помещать в интернаты, лечить. Наверняка есть лечебные упражнения и хорошие лекарства. Нельзя пускать подобное на самотек. Это не прекратится само собой, а, напротив, распространится. Глупые шутки здесь не помогут. Тут нет ничего смешного. Таким людям нужна помощь! Без нее им не справиться. Только помогая, можно направить их в нужную сторону. Как вы считаете, господин Хануш? Вы опытный человек и, конечно, сталкивались с таким. Что вы думаете об этом вопросе, что скажете о неправильном развитии мужской природы?

Как только хозяин пустился в рассуждения, сестры покинули кухню, возмущенно качая головами и даже не заметив, насколько поэтична его речь. Они были глухи ко всему, что шло вразрез с правилами хорошего тона.

Мужчины сидели за столом вдвоем, на первый взгляд они понимали друг друга, и все же оставалось какое-то досадное разногласие.

– Ну, что я скажу, – начал Виктор, – эти вещи мне известны. Там, где я служил, тоже такое бывало. Но то, о чем вы говорите… в общем, у нас таких называли «голубыми». Если узнавали, что кто-то «голубой», его тут же перебрасывали на восток, на фронт. Скорее всего, мало кто из них вернулся с войны, вот что я хочу сказать. Их ненавидели, особенно младшие офицеры. Сразу пускали в расход, делали из них пушечное мясо, если эта склонность выходила наружу. И знаете, честно говоря, должен сказать, все они были жалкими неудачниками. С ними боялись дружить. Никто не хотел, чтобы о нем подумали, будто он тоже из таких. Все «голубые» оказывались в одиночестве. Ничего хорошего, должен сказать, ну, в том, как с ними обращались. Но, наверное, это было необходимо ради морального облика солдат.

Они задумчиво сидели напротив друг друга. Им было неловко находиться рядом и говорить на эту тему. Оба чувствовали себя неуютно.

– И фройляйн Цвиттау была из таких? – спросил Панкрац. – Не могу представить.

Виктор испытующе взглянул на Панкраца. Помочь ли ему разобраться в щекотливом вопросе и не ходить вокруг да около? Виктор работает на хозяина, а умный работник никогда не покажет, что умнее хозяина. Ладно, попробуем на примере.

– В краях, где я вырос, был большой замок. Он принадлежал графине фон Шнак, которой было, наверное, около сорока, когда она затеяла свадьбу. Она никогда не была замужем – старая дева, в общем, – и вот собралась за молодого торговца. Он, кажется, был моложе ее лет на пять, жил в Варшаве и в наши края приезжал по делам: закупал с размахом сельскохозяйственные продукты – зерно, свеклу, картошку, вагонами, – так, наверное, графиня с ним и познакомилась. Как бы то ни было, после первой брачной ночи в замке торговец исчез. Даже утра не дождался. И не вернулся. У него был хороший знакомый, которого знал и я. Торговец ему рассказал, в чем причина исчезновения. Выяснилось, что графиня была «огурчиком». Так у нас называли женщин, которые и не женщины, и не мужчины. Мне тогда было лет двенадцать, и я не очень-то интересовался, почему «огурчик», но потом разобрался. На самом деле графиня была настоящей женщиной. Без вопросов. Но когда она возбудилась в постели – недавно закончился свадебный пир, и нельзя забывать про фантазии молодой невесты, рядом с которой в постели лежал молодой мужчина, – у нее на лобке появилась выпуклость вроде пениса. Муж испугался и смылся. Графиня была гермафродитом. Это слово придумали древние греки. Так по-научному называют таких людей, а по-простому – «огурчик». Гермафродитом, или «огурчиком», должно быть, была и фройляйн Цвиттау. «Голубые» тут ни при чем. То, что девочка потрогала тогда в кустах, где фройляйн Цвиттау расстелила одеяло, было ни мужским, ни женским. Чем-то средним.

Лицо хозяина усадьбы, пока он слушал рассуждения Виктора об отклонениях в человеческой природе, постепенно расслабилось и перестало выражать какие-либо чувства. Собственно, он больше не хотел ничего слушать. Жизнь показалась ему пропастью, и заглядывать в нее грех. Если есть такие вещи, если Творец их допускает и даже сам создает, то, видимо, необходимо избегать таких вещей, избегать даже знания о них, чтобы сохранить веру. Не слушать будет самым убедительным и достойным свидетельством веры. И все равно слушал.

Пока Виктор говорил, хозяин ощутил, как пугающе пошатнулась его вера. Глубокое убеждение, что можно противостоять всем людским порокам, если вера достаточно сильна – оно воодушевляло его, когда он делился с Виктором опытом, – вдруг пропало, когда Панкрац понял, что у работника другой опыт. Хозяин зациклился на противоречии. Обилие противоположностей парализовало его, лишило возможности думать и действовать, он даже захотел умереть, чтобы больше не мучиться в жизни, полной противоречий, которые, по-видимому, бесконечны и так и останутся непонятными.

– И это не из-за «Контергана»? – спросил он слабым голосом, в котором еще слышалась искра надежды, покинувшей его самого.

– Нет, «Контерган» ни при чем.

Виктор понял, что не стоило говорить так откровенно. Нужно было притвориться дураком. Что проку знать и рассказывать такое, если все равно ничего не изменить? Меньше знаешь, крепче спишь. Только умники задирают нос и болтают обо всем подряд. Но он не удержался. Теперь не взять слова назад. Теперь надо улизнуть.

– Ладно, хозяин, пойду работать. Вашей жене понадобится много лука и картошки, если погода до выходных будет хорошая. А в двенадцать передавали хорошую.

И он ушел.

Хозяин усадьбы остался один за кухонным столом. Один в пустой кухне. Он чувствовал себя одиноким и опустошенным. Он был ничто, и его окружало ничто, словно дыхание ветра, который несет в пустую вселенную, – так думал он. Кухня казалась ему слишком тесной для этого Ничто. Его тянуло в черную бесконечность, во вселенную. Во всяком случае, он так представлял себе полет во вселенной, бесконечность и одиночество… пусть и за кухонным столом.

Ногтем указательного пальца левой руки Панкрац попытался вычистить черноту из-под ногтя большого пальца правой. Поменял руки. Чернота не поддавалась. Он упорно ковырял рубец над ороговевшим ногтем. Поднял голову и уставился в окно невидящим взглядом. За окном виднелись сочные свечки каштана у дома, но он смотрел сквозь них. Был май, и все начиналось сначала. С полуоткрытым ртом хозяин напоминал добродушного идиота, но мысли его витали далеко от низменных проявлений бытия, приближаясь к порогу, за которым ничего нет. Однако Панкрац не перешагнул этот порог. Его духовное видение поднялось над реальностью и исполнилось драматических чувств. Оно было устремлено в рай, но голова оставалась вялой и тяжелой, продолжая существовать здесь и сейчас.

Когда боль в позвоночнике вернула хозяина к действительности и его грустный взгляд прояснился, когда полуоткрытый рот закрылся и чернота под ногтями перестала быть существенной, Панкрац обрадовался, что не перешел границу. С болью в спине он мог разобраться. С последними взаимосвязями бытия – нет.

Он встал и подошел к телефону. Набрал номер друга, доктора Пачи-младшего.

– Это ты? – спросил Панкрац. – Ага. Хорошо. Послушай: я готов. Согласен на операцию. Сообщи мне, когда в больнице будет место. Любое время.

☨

Виктор резко опустил полевой бинокль и засунул свое хозяйство обратно в ширинку. Он пригнулся, прячась за кустом бузины, и затаил дыхание. По его запястью неторопливо ползла, сгибаясь и вытягиваясь, зеленоватая гусеница. Она сантиметр за сантиметром продвигалась к ладони. Когда гусеница добралась до костяшек пальцев, Виктор с отвращением сдул ее. «Господи, вот будет позор, если он меня увидел, – подумал Виктор. – Всем и всюду растреплет в подробностях. Тогда я пропал. Придется уехать, если он раскроет пасть. Но, может быть, он тоже просто так смотрел, в никуда».

Постепенно он успокоился и понял, как бессмысленна тревога. Все дело в бинокле. Из-за бинокля показалось, что сосед смотрел ему прямо в глаза. Виктор глубоко вздохнул и принялся размышлять: «Он не мог меня видеть, да нет, не видел он меня. Этот огромный старый португалец просто озирался, проверял, не смотрит ли кто на него. Уф-ф». Виктор поднес бинокль к глазам и поискал просвет между листьями и ветвями. Он увидел жившего на стариковском выделе крестьянина, который лежал животом на поленнице, сложенной вдоль забора. Увидел, приободрившись, что взгляд старика прикован к зрелищу, которое раньше принадлежало только Виктору: обнаженной госпоже Майнрад и ее черному кустику на высоте глаз старого поэта. Сквозь грязное, мутное стекло садового домика в бинокль было видно, как она танцует на кухонном столе: на голове фуражка вермахта с орлом на тулье, длинные шелковые чулки на резинке натянуты на бедра. Больше на ней ничего не было: нагота и никакой ложной стыдливости. А перед черным треугольником болтался на длинной цепочке рунический крест с обломанными краями, висевший на шее.

«Больше ничего не разглядеть», – подумал Виктор. Все расплывается, окно старое, давно не мыли. Но то, чего не видят глаза, дорисует воображение. Старый писака сидел, откинувшись в кресле, – виден был только затылок – и буравил взглядом половые органы госпожи Майнрад, ему-то мутное стекло не мешало. Легкий дым струился с кончика сигареты «Цубан», тонким туманом окутывал помещение и вился вокруг курчавых волос. Писатель прославился рассказами о животном и растительном мире, на них и разбогател. О человеческой плоти ему рассказывала Майнрад, подавая на стол свое уже немолодое, но все еще упругое и белое тело. Уединяясь с ней в садовом домике, он не замечал посторонних взглядов. А эти посторонние смотрели вместе с ним и смотрели на него, увлеченного зрелищем. Вот только ему разрешалось прикасаться к тому, на что другим можно было лишь смотреть. Послевоенный табель о рангах.

Виктор снова выудил свой орган из ширинки и продолжил тереть его, зажав в кольцо между большим, указательным и средним пальцами, но желание пропало. «Еще один зритель! Такую тайну делить нельзя. Я не могу!» Он словно увидел себя со стороны. Ему стало стыдно, перед другим зрителем и перед собой. «Ему лучше, – подумал Виктор, – не знает, что он не один и что его видят. Как я раньше. Остается только позавидовать». Пенис опал в руке, бинокль опустился, Виктор смотрел на пожарище своей жизни.

Ему уже под шестьдесят. Плоть по-прежнему жаждет плоти, в которой есть отверстие. Однако уже давно единственным отверстием в плоти остается для него собственный кулак. Десять лет госпожа Кольраб дарила ему тепло, утешение и свое тело. Правительство положило конец послевоенной войне – распрям между беженцами и местными. В бывших лагерях, где раньше жили люди, которым некуда было идти и которые потом уехали в Палестину или Америку, и в недавно построенных поселках разместили немцев, высланных русскими и чехами обратно в Германию. Госпожа Кольраб уехала туда. Она хотела, чтобы Виктор поехал с ней, но он воспротивился. Виктор ворчал: «Я привык жить здесь. Что я забыл в Вальдкрайбурге или Гартенберге? В моем возрасте не переезжают, – попробовал он воззвать к жалости. – Ты тоже уже немолода. Поздно начинать все сначала. Здесь я хорошо лажу с людьми. Здесь со мной считаются, я не просто работник».

В усадьбе на озере Виктор стал незаменимым. Он выполнял все работы, и это грозило свести на нет разделение обязанностей на мужские и женские. С ним не просто считались – он сделался правой рукой.

Герта в последнее время стала очень рассеянной. Ее уже нельзя было оставлять на хозяйстве, но и найти помощницу по кухне не получалось. Почти все девушки шли работать на фабрики и заводы. Виктор начал помогать на кухне, делал работу, которую раньше выполняли женщины, в городах всё чаще стали делать итальянцы и греки, а скоро будут выполнять турки и представители еще каких-то неведомых национальностей, с которыми пятнадцать лет назад сталкивались только на войне, но не в повседневной жизни и уж никак не в собственной стране.

Виктор стал первым иностранцем в усадьбе и, так как работал хорошо, единственным на многие годы. Он мог улучить время и провести его за кустом бузины, скрючившись, как животное. Никто не следил за ним, чтобы нагрузить работой. Никто не спрашивал по вечерам, чем он целый день занимался. Три раза в день он садился за стол, три раза в день подавали ему еду и убирали за ним посуду. По вечерам ложился в чистую постель, которую жена хозяина меняла каждые восемь дней. Получал карманные деньги, которых хватало на самое необходимое (пиво, шнапс и шоколадный батончик через день), на обувь, которую он сам чистил каждую субботу, и на покупку новых штанов и рубашки раз в год. Ежемесячную пенсию в 350 марок, которую он получал как вынужденный переселенец и бывший уполномоченный Дрезденского банка, он клал на депозит – эти деньги ему понадобятся, если черный день снова наступит.

Все это он по пунктам перечислил госпоже Кольраб, когда она покидала его и пыталась убедить поехать с ней.

– А я? – спросила она. – А я? Я имею какое-то значение?

Он не обратил на это внимания, не услышал боли в ее вопросе. Госпожа Кольраб входила в счет, но он не знал ее ценности, поэтому не включил в перечень. Он не мог ей ответить. Не чувствовал, что важно госпоже Кольраб, поскольку думал лишь о важном для него. Он пропустил вопрос мимо ушей, не подумав, что он имеет к нему отношение. Не понял, что она имеет в виду.

Теперь этот вопрос запутывал его мысли. Гирлянды тоски глумились над чувствами. Скукожившись в жалкий комок под кустом бузины, он все понимал, но уже не мог исправить.

Раньше бинокль был нужен ему для слежки за русскими, которые могли стрелять из фаланги напротив. «Такой насыщенной жизнью, как на войне, я никогда не жил, ни до, ни после». Смерть была рядом, но рядом были и товарищи, каких потом не нашлось. Желание обладать женщинами было легко удовлетворить, легче, чем до войны, и легче, чем после. Даже если они не всегда отдавались добровольно, от сексуального голода страдать не приходилось. По крайней мере, он такого не помнил.

– Господин Хануш, господин Хануш! – услышал он голос хозяйки. – Господин Хануш, мне нужен салат. Срочно! Через час приедут гости.

Виктор выкарабкался из-под бузины и твердой походкой отправился в огород. По пути в том месте, где его скрывала деревянная изгородь, он в третий раз вытащил пенис, и тот заболтался при ходьбе. Желание, загнанное в голову, получило немного свободы, но от угнетающих мыслей прибор болтался плоховато. Он подскакивал, трясся перед ширинкой и не вел себя так, как замыслил Виктор. Но он дарил ощущение, что у него есть стул в садовом домике, где на столе в его воображении танцует не госпожа Майнрад, а госпожа Кольраб. Он дарил Виктору ощущение, что он пока не бесполое существо. Он не хотел, чтобы его жизнь уже сейчас свелась к неутоленным желаниям.

И прибор снова закачался.

☨

Когда дети хозяина покинули дом и разъехались по интернатам, начался период агонии в отношениях мужа и жены. Казалось бы, без детей совместная жизнь и семья снова обрели первозданный смысл, но между мужем и женой уже не существовало изначальной любви, подогреваемой чувственными желаниями и задуманной природой, для которой важно лишь продолжение рода. Им приходилось, раз уж они продолжали жить вместе, заново притираться друг к другу, без детей. Это не так просто. Вероятно, даже невозможно.

Они столкнулись со странным явлением: у них не получалось говорить друг с другом о детях. Панкрац и Тереза создали семью, потому что их тянуло друг к другу, остальное приложилось постепенно. Первоначальная потребность быть наедине плавно и незаметно перетекла в потребность быть с детьми. Хозяин стал отцом, хозяйка – матерью, их имена растворились, и биологическое предназначение стало казаться чем-то дурным: супруги всегда были на глазах у детей, вернулся стыд, преодоление которого предшествует зачатию.

Самовосприятие, которое десять лет формировалось в присутствии детей, исчерпало себя. В одночасье. Когда детей отправили в интернаты, в душе хозяйки открылась рана, которая причиняла огромную боль и воспалялась каждый вечер, когда вся работа была переделана и перед отходом ко сну оставалось немного времени на размышления. Перед ней возникали лица детей, она чувствовала себя одинокой и виноватой, покинутой по собственной вине. Тереза проникалась мыслью, которую сама себе внушила. Она ощущала себя пустой кружкой, которая разбивается, потому что не осталось ничего, кроме пустоты. Тереза засыпала, рассыпавшись на мелкие кусочки. Забывшись коротким сном, она в тревоге просыпалась на мокрой от слез подушке. Рядом лежал Панкрац, и пока ей не удавалось снова погрузиться в сон, муж казался ей врагом, самым страшным в жизни, даже страшнее, чем узник, сбежавший из концлагеря и напугавший ее до смерти. Панкрац не должен был уступать настойчивости сестер, нельзя было обращать внимание на их язвительные, коварные уговоры, мол, детям нужно достойное воспитание. Надо было отказаться отправлять детей в интернаты. Узник концлагеря искал облегчения после многолетних страданий, это понятно. Мужа она больше не понимала: ей казалось, детям лучше жить в лоне семьи.

У нее никого не осталось ближе мужа, который удалился во вражеский стан, никого, с кем она могла бы говорить, как с собой, в стремлении хоть с кем-то разделить опустошенность и одиночество. Она продолжала обсуждать с ним события прошедшего дня и общие дела, чтобы не давать времени и места чувствам, тем более не облекать их в слова. По вечерам они сидели в маленькой общей комнате, казавшейся теперь такой большой, и думали о детях. Иногда хозяин слушал «Летучего голландца» или другую оперу Вагнера, иногда арию Филиппа из «Дона Карлоса», иногда «Риголетто», и всякий раз его боль переходила в блаженство. Он чувствовал себя героем, который стойко переносит страдания. Выражение лица становилось мягким, глаза наполнялись слезами, и сквозь пелену он видел себя при дворе герцога Мантуанского в одежде горбатого шута, заклинающего вернуть ему дочь. И когда хозяйка, собиравшая посылочки, куда клала немного масла, кусок ливерной колбасы, домашнее варенье и шоколад «Зухард», или штопавшая выстиранные чулки, которые присылали дети из монастыря, видела эти слезы, ее гнев рассеивался, она смягчалась, добрела и вытирала щеки мужа. И так они сидели, пока их глаза не начинали слипаться. Панкрац и Тереза слишком уставали, нежность не находила продолжения в постели.

А на следующее утро, когда не нужно было будить детей, готовить завтрак и бутерброды в школу, наливать горячий чай в термос, быстро гладить рубашку и чистить туфли, враждебность жены к мужу возвращалась и сохранялась весь день. Истинных виновниц своих страданий, сестер мужа, Тереза уже несколько лет не удостаивала ни словом. Она их презирала.

В те годы, когда вслед за камышом в мелких водах озера оскудел нерест рыб и когда многоголосый хор демократических голосов зазвучал однообразнее (на озере сказались химикаты в неочищенных сточных водах, а на политике – авторитарные рефлексы), в те времена, которые не назовешь ни старыми, ни новыми, ни особенными, ни обыкновенными и которые просто наступили, взрослеющие мужчины и женщины стали всё больше походить друг на друга. Девушки стриглись под мальчиков и брили ноги и лобок; платья, юбки и блузки заменили футболками и брюками; после работы уже не вязали из огромных клубков пуловеры и не вышивали скатерти, а сидели за швейными машинками и укорачивали юбки до середины бедер, а порой и до края трусов; по вечерам торчали в барах и кабаках, пили пиво и курили сигареты.

Юноши, напротив, отращивали волосы до плеч, прокалывали мочки ушей и вставляли туда золотые и серебряные кольца, готовили еду и мыли посуду, сами стирали себе носки и на глазах у всех сюсюкали с детишками – как будто они больше не были хозяевами себе и своим чувствам. Часто можно было наблюдать, как эти самцы и самочки льнут другу к другу на улицах и беззастенчиво целуются. Конечно, такое уже когда-то было, все знали, что именно их раздражает, и все же это бросалось в глаза и казалось чем-то новым.

Конечно, эти тенденции зародились не в деревне, а в городах, которые восставали из пепла и превращались в центры торговли, где можно было купить все, что до войны еще не изобрели. Разумеется, многое новое и необычное завезли американцы, которые материальной помощью, демократическими установками и культурным экспортом в области языка и музыки оказали решающее влияние на эти тенденции. И все равно поражала быстрота, с какой они проложили себе путь, закрепились и вошли в привычку у подрастающего поколения. Удивляло то, как естественно новшества стали частью жизни и как быстро возникла пропасть между стариками и молодежью, обусловленная растущим взаимным непониманием. Все, что было свято для стариков и за что они готовы были идти на смерть, не находило ни малейшего одобрения среди молодых. И все, на что ориентировались и за что держались молодые, чтобы не стать такими, какими были старики, не встречало ни намека на понимание среди стариков. «Их совращают и порабощают эти проклятые победители», – говорили старики о молодых. «Старики неспособны измениться и отречься от былых, отживших и признанных преступными идеалов», – звучал уничижительный приговор старикам от молодежи. Казалось, этим людям, одни из которых дали жизнь другим и которые когда-то были единым народом, уже никогда не понять друг друга.

Летом на берегу озера все чаще встречались парочки, которые сбивались в группы, жгли костры и плели венки из цветов. У мужчин были длинные волосы и буйная растительность на лице, длинные рубашки они носили навыпуск. И мужчины, и женщины беспрестанно курили конусообразные сигареты, держа их обеими руками, глубоко затягиваясь и передавая по кругу. Девушки носили разноцветные мешковатые шаровары, чаще всего розовые и лиловые. Их волосы были растрепаны и немыты, но короткие стрижки обращали на себя больше внимания. Если парочки не курили, они лежали друг на друге или, обнявшись, без остановки целовались. Купаясь в озере, не только мужчины, но и женщины сбрасывали с себя всю одежду и продолжали то, чем занимались, уже в воде. Хозяин усадьбы под натиском шокированных сестер и возмущенных постояльцев однажды спустился на берег и попытался объяснить, что этот участок – частная собственность. Он сказал: такое поведение здесь недопустимо; не могли бы они уйти, иначе он вызовет полицию, и она наведет порядок. Эти люди, ответив «Окей, окей, поняли, старик, расслабься», перешли на соседний участок и продолжили в том же духе. Когда через какое-то время их выдворили и оттуда, они вернулись на старое место и разожгли новый костер. Хозяин в раздражении позвонил в участок и услышал от сержанта Зееталера, что полицейское вмешательство невозможно, потому что отсутствует состав преступления.

– Но они занимаются развратом, – возмутился хозяин. – Я их не приглашал. Они не спрашивали разрешения. Разве демократия означает, что мой участок на берегу теперь принадлежит всем подряд, господин полицейский? Так это не демократия, это коммунизм!

– Ну ладно, – ответил Зееталер, – ладно, ладно! Но, во-первых, участок не огорожен, а во-вторых, согласно баварскому положению об озерах, к каждому озеру в Баварии должен быть обеспечен доступ. Пока они не совокупляются у всех на глазах, не перепихиваются, говоря по-простому, то, что они делают, нельзя назвать нарушением общественного порядка. Если вы застукаете их, когда они будут трахаться, сразу звоните. Тогда, возможно, что-нибудь и придумаем. Но пока мы доедем, они, вероятно, уже завершат это дело, парень давным-давно кончит. Молодые ведь еще.

Зееталер говорил довольно раздраженно. И хозяин усадьбы разозлился еще сильнее.

– А как же право собственности? – с яростью закричал он в телефон.

– Ну да, собственность! – уныло усмехнулся Зееталер, у которого в собственности были только зеленая униформа и старый мопед. – Ха! У собственника есть обязанности, – изрек он чиновничьим тоном после долгих размышлений (хотя знал эти слова наизусть), – так написано в конституции. Но плевать! Сначала надо поставить забор. Пока мы ничего поделать не можем.

На этом разговор закончился. Про гашиш тогда слыхом не слыхивали – разве такое возможно.

Так что хозяин огородил жердями участок на берегу, словно это был лошадиный выгон, посадил изгородь и оставил между двумя столбами расстояние шириной в метр, для калитки. Постояльцы проходили через калитку каждое утро – с лежаками и полотенцами, детьми и пуделями, восторгами и депрессиями – и охраняли это новое пристанище от постороннего вторжения уверенно и ожесточенно, получше дворовой собаки, словно речь идет об их собственности.

Другие участки на берегу озера тоже постепенно отгородили от улицы заборами, поток визитеров все рос, а места не прибавлялось. По выходным люди приезжали из города на автобусе или пароходе, некоторые даже на новеньких автомобилях, и искали подходы к озеру. Однако за пределами деревни берега сильно заросли, растительность мешала пройти и не располагала нежиться на солнце. Летом в жаркие дни возникала толчея. Быстро установилось враждебное недоверие между местными и отдыхающими, которые привозили корзинки с едой и пледы, так что не выказывали никакого намерения заглянуть в гостиницу, трактир или одну из трех мелочных лавок. Многие отдыхающие, которые, как стадо овец весной в поисках пастбища, бродили по деревне летом в поисках места для купания, через некоторое время перелезали через изгородь и располагались на пустом участке. Когда появлялся собственник и требовал, чтобы незваные гости покинули его землю, нередко доходило до опасных столкновений. Незваный гость заявлял владельцу:

– Тебе придется меня вынести, сам я не уйду. Озеро для всех.

Владелец участка, если это был крестьянин, – а чаще всего это был крестьянин, потому что присоседившиеся хозяева особняков, приезжавшие в деревню с большими деньгами, покупали землю и не желали терпеть кого-то рядом с домом, с самого начала огородились дорогими и высокими заборами, преодолеть которые было невозможно, как недавно построенную в Берлине стену, – говорил упрямому горожанину:

– Не бойся, не трону, иначе мне тоже не поздоровится. Но есть другое средство.

Он шел к выгребной яме, набирал полное ведро навозной жижи, возвращался к озеру и аккуратно разливал содержимое вокруг незваных гостей. Запах был такой, что даже самый крепкий горожанин не выдерживал и убирался прочь, – нередко после драки, сопровождавшейся громким вызовом полиции. Но полицейских в деревне было маловато, Зееталер не мог разорваться и быть одновременно в нескольких местах. Да и не хотел. Вся эта возня вокруг собственности порядком действовала ему на нервы, чаще всего он притворялся мертвым или, по крайней мере, перегруженным работой.

Так все начиналось. Пока вполне естественно.

Однако некоторые владельцы участков инстинктивно почувствовали, что необычное соотношение спроса и предложения, сложившееся из стремления защитить частную собственность в виде участков у берега, с одной стороны, и потребностью горожан в отдыхе, с другой, представляет собой непаханое поле, и стали вывешивать на калитках таблички: «Разрешается купаться и загорать. Наверху без ограничений. У воды тоже. Вход: 1 марка».

И постепенно конфликт между собственниками и отдыхающими уладился. Обе стороны нашли общий язык, никто больше не звал полицию, никто не хотел вмешательства государства.

– Могу выдать билет, – говорил владелец участка купальщикам, если они требовали квитанцию, – за двойную цену.

И снова они быстро договорились. После обеда на берег спускалась супруга владельца участка, которая приносила домашние пироги и кофейник. Проголодавшиеся или пресытившиеся однообразным содержимым своей корзинки купальщики получали чашку сладкого ячменного кофе и кусок пирога с творогом, а иногда даже тарелку лапши, предварительно положив на поднос две марки. Наступали времена, когда на скорую руку можно было заработать лишнюю марку, если необходимо.

И поскольку не всем теперь приходилось беречь каждый пфенниг, которому уже исполнилось пятнадцать лет, не всем нужно было только работать, есть да спать: у людей появилось немного времени на себя. При этом не все, у кого появилось время, тратили его на купание в озере – были те, кто все чаще задумывался: о себе и других, о государстве и об экономическом укладе. И тогда в них росло беспокойство, появилось неприятное ощущение, а растущее недоверие к официальным сообщениям и публикуемым мнениям в конце концов превратилось в невиданную прежде враждебность думающих людей по отношению к равнодушным и к тем, кто по-прежнему это равнодушие использовал в своих целях, заставляя работать и обманывая. Так всегда было, есть и, к сожалению, будет.

Семи сидел в классной комнате в интернате, в левой руке держал ручку, которую то подносил к виску, то грыз зубами – этого было достаточно для убеждения старосты, что Семи занимается, – а правой сквозь проделанную перочинным ножом дырку в кармане штанов теребил член.

Он еще не принадлежал к задумывающимся. Он еще ничего не понял, самое большее, что половая жизнь – это скотство. За семяизвержением следовали трудности: нужно было быстро и незаметно очистить от спермы руку и штаны. Опыт принудительно навязанной половой жизни, который нанес ему глубокую, неизлечимую рану, был глубоко запрятан в подсознании.

Он успешно вытеснил из памяти те события и наслаждался оставшимся временем детства. Нельзя сказать, что произошедшее не тяготило мальчика, но и не сломало его. Приветливый пастор Эзехиль поднялся по карьерной лестнице. Ходили слухи, что скоро его изберут настоятелем. Стало больше дел, которыми он вынужден был заниматься, и это облегчило существование Семи. И все же он был словно в плену.

Семи переживал личностный рост, а за стенами монастыря, в большом мире, активизировался рост общественный. Новое – это всегда хорошо забытое старое.

☨

Примерно в это же время августовским вечером два элегантно одетых господина сидели рядом на деревянной скамье, окружавшей высокий каштан метровой толщины, который раскинул со стороны озера скрюченные, покрытые сочной листвой руки над усадьбой. Мужчины сурово смотрели на серо-голубую водную гладь в мягких солнечных лучах уходящего лета. Один был специалистом, другой – дилетантом. Они беседовали о политике и имели в виду себя.

Специалист. Отвратительная атмосфера, на мой взгляд. От нее становишься чувствительным. Может, поэтому местные жители так любят родные края? Из-за этой воздушной и водной меланхолии, которую приносит южный ветер с гор?

Дилетант. О чем вы? Меня это скорее успокаивает. Я не становлюсь чувствительным. Если вы присмотритесь, то увидите, что такой свет присутствует за редким исключением на всех полотнах Ван Гога. Но мучительная грусть в них почти не ощущается, потому что основной мотив этих картин – радость, в которой, может быть, и проглядывают печаль и угроза, но не доминируют. Зато виды, изображенные на этих полотнах, слишком культурны.

– Да я и не говорю о Франции. Я говорю о здешних местах.

– Тогда упомяну Коринта. В серии работ «Вальхензее» вы найдете похожую атмосферу. Или «Штаффельзее» у «Синего всадника». В попытках передать этот особенный свет то и дело возникает картина предгорья Альп. А она, как вы справедливо заметили, и в самом деле связана с южным ветром, который у одних вызывает головную боль, а других успокаивает. Возможно, у вас болит голова, и вы не чувствительны, а агрессивны. Вам нужно расслабиться. Не хватало еще, чтобы удар хватил.

– Вы ошибаетесь! К погоде я совершенно равнодушен, чего, к сожалению, не скажешь о местных жителях. Я приехал с целью разузнать, готовы ли они продавать государству участки на берегу озера. Государство хочет изъять землю, которая граничит с озером, и обустроить общественные места для купания. Давление на правительство со стороны социал-демократов и некоторых гражданских инициативных групп настолько усилилось, что необходимо действовать. Но кто бы ни пытался поговорить с этими тупыми пастухами, которым здесь все принадлежит, они отвечают: «Мы ничего продавать не будем!» – и захлопывают дверь. Надо понимать, что эта прибрежная полоса – или пустошь, поросшая камышом, или заболоченные луга. Ни малейшей ценности. Когда людям предлагают пять марок за квадратный метр, им бы хоть подсчитать: пять марок! На каждого владельца участка выходит общая сумма порядка 30 000 -50 000 марок, да никто из них в жизни таких денег не видел!

А они отвечают: «Нам нужно сено, чтобы стелить в хлеву!» или «На чем наши коровы будут отдыхать? Им тоже нужна постель». Такую чушь приходится выслушивать! Это портит настроение. Вообще-то, я приехал сюда в хорошем расположении духа.

– Вы думаете, что можете, пусть это даже и на благо общества, обвести вокруг пальца парочку наивных крестьян, вручив им немного банкнот за участок земли, чья цена, как только там оборудуют место для купания, возрастет в разы? Так? Но деньги вам не помогут. Эти люди еще не знают, что такое деньги, поскольку никогда не держали в руках больше нескольких марок и всегда были бедны. Они равнодушны к деньгам, не понимают их ценности. Если вы предложите 50 000 марок за заболоченный луг, чтобы другие могли купаться, они примут вас за мошенника. Вот и все. Для крестьян возможность купаться ничего не значит. Другое дело – солома с лугов. С ними у каждого связаны воспоминания. У каждого. С самого детства. На этих лугах они каждую осень проводят самые прекрасные дни в году, причем одни, без посторонних, которые к тому времени разъезжаются. На заготовку соломы едет вся семья, целый день они проводят на лугах, потому что те слишком далеко от деревни, чтобы ездить в перерывах между работой на повозках. Крестьяне берут с собой еду и напитки, едят, сидя на скамейках за деревянными столами, которые сами смастерили на опушке леса, отделяющего деревню от заболоченных лугов. Они наслаждаются ярким загадочным полуденным светом бабьего лета и ясным пленительным вечерним светом заходящего осеннего солнца, целый день их окружает яркий и ясный ландшафт, но он не кажется им ни загадочным, ни пленительным. А почему? Все очень просто: они знают и любят его! Не понимая этого. Свет их согревает, они чувствуют, что близки друг другу, как это бывает долгими зимними вечерами или в Рождество, но близость в осенние дни особенная. Осенние дни – золотые дни их жизни, которые они проводят на свободе, не занимаясь тяжелой работой. В эти дни, когда они вместе работают, едят, смотрят на заходящее солнце, крестьяне возвращаются к первобытному состоянию, которое помнят, сами того не осознавая: совместное сидение у костра перед пещерой каменного века. Эти несколько дней на лугах становятся для них тем, чего у них никогда не было и что они видят у других: отпуском. Крестьяне могут никуда не спешить, не чувствуя себя бездельниками. Понимаете? Это единственные дни в году, когда крестьяне могут наслаждаться солнцем и не думать о будущем: урожай собран, и уже не имеет значения, какая будет погода. Солома может сколько угодно пролежать под дождем, главное – в сарай ее сложить сухой. Качество не важно. Понимаете? Конечно, нет. Вы приходите и оскорбляете людей, подсовывая им потертые купюры, и недоумеваете, почему они посылают вас подальше. Вы плохо подготовились к заданию, поскольку думали, что сможете заключать сделки без партнеров. Это высокомерие. Вот и все.

– И что же вы предлагаете?

– Подождать! Время! Оно работает на вас. Как ничто другое, обладает силой убеждения. Сначала должны измениться потребности людей, а потом изменятся и сами люди. В лучшую ли сторону? Вопрос остается открытым. Но сначала нужно давать им в руки деньги – понемногу, но регулярно, все больше и больше. Об этом позаботятся туристы, вам тут беспокоиться не о чем. С каждой полученной маркой они будут познавать ценность денег, всего, что с ними связано, и всего, что на них можно купить. Если вы сразу сунете им в руки целую кучу денег, они только перепугаются и подумают: здесь что-то не так! Если же они будут постепенно богатеть – с каждым шагом чуть больше, – то будут становиться жаднее и утратят то идеальное видение своих лугов, которому уже сотни лет, которое обеспечивало их существование и которое они пронесли через поколения. Они начнут понимать, что луг – это не только трава и сено, благодаря которым они смогут получить несколько пфеннигов за молоко, и что солнце и тепло есть и в других местах. К тому времени, как наследство перейдет к следующему поколению, традиционная верность земле будет подорвана, как доверие в браке после первой измены, и препятствий уже не останется. Крестьяне сами швырнут вам эти луга, словно то, что не сулит им ничего, кроме работы в поте лица.

– Так долго ждать я не могу. Натиск горожан усиливается. Простые люди уже не согласны, что лишь у некоторых есть доступ к озеру, а у большинства нет. В столице и богатых городах по соседству социалисты уже захватывают землю у берегов озера. На этих участках и в построенных там домах живут влиятельные люди, которые не хотят видеть всякий сброд. Они постоянно и удивительно назойливо давят на правительство, требуя, чтобы крестьянские земли, как находящиеся под паром, так и обрабатываемые, были отданы под пляжи и чтобы в парках снова воцарилось бы спокойствие. Они не желают ждать, пока сменится поколение. Требуют конфискации еще свободных, находящихся под паром и незастроенных участков у озера, пока чернь не конфисковала их собственные.

– И кто будет заниматься конфискацией? Союз социалистов-христиан, кроме которых в правительстве почти и нет никого? Они не настолько глупы, чтобы таким образом смущать крестьян – своих главных избирателей.

– Разумеется. Этим занимаются социал-демократы. Крестьяне за них все равно не голосуют, считая партией рабочих, даже если это давно в прошлом, и боясь зависти неимущих классов. Социалисты рассчитывают, что эта популярная мера в виде конфискации обеспечит им значительный прирост голосов среди мелких буржуа, кто раз в год ездит в итальянский Езоло, учится там плавать и встречает знакомых, которые тоже ездят туда постоянно и остаток лета хотят проводить на баварских озерах, чтобы тренироваться в плавании до следующего лета в Езоло, опять же среди знакомых. Христианско-социальный союз неофициально уже дал понять, что не будет препятствовать соответствующей инициативе социал-демократов. Единственное условие: молчаливая неофициальная договоренность должна сохраняться в тайне.

– Какое прекрасное сотрудничество! Но как они собираются предотвратить мятеж среди крестьян?

– Будет создано межрегиональное объединение по вопросам зон отдыха, в него войдут представители муниципалитета, округа, федеральной земли и окружной администрации, так что все партии останутся в тени. Только социал-демократы будут демонстративно требовать создания этого объединения и способствовать ему. Оно займется конфискацией, предоставляя небольшое возмещение. Часть денег поступит от организаторов объединения, но большая часть – строго секретно – от правительства. Чего вам еще?

– Уважаю! Изящный ход. В духе времени. Поздравляю! Война крестьянским землям и мир ухоженным паркам! Да здравствует реформация! Итак, скоро болота на лугах осушат, очаги напряжения потушат. Лишь коррупционное болото будет процветать.

– Тогда на земле станет одним уродливым человеческим созданием больше – человеком досуга. Несвободный человек не создан для безделья. Его достоинство проявляется только под ярмом гнета. Благосостояние потерявших человеческий облик людей дозируется таким образом, что они ведут себя спокойно, но не догадываются о существовании более полноценной жизни. Их обрабатывают, и в результате они уже не отличаются от хорошо откормленных стадных животных. Худшее, что можно им дать, – это свободное время, поскольку они совершенно не будут знать, чем заниматься. Вообще-то, они надеются стать счастливее, но на них будут давить, заставляя что-то делать с целью не упустить счастье, и это приведет к разочарованию. По этим людям досуга видно, что реформизм – одно из худших преступлений, которое человек может совершить против человека.

За время этого разговора оба господина сильно подурнели, сгорбились, лица их сморщились и заострились, черты стали напоминать танковую броню, руки и ноги бесцельно болтались в воздухе, совершая странные круговые движения. Слова произносились все медленнее и растягивались, звучали глухо и гулко, словно из подземного гаража: если бы кто-то сидел рядом, он подумал бы, что долгоиграющая пластинка замедляет ход.

– Как хорошо, что мы не люди.

– Да, хорошо. И если подумать, скоро они сами превратятся в расплавленную массу.

– Да, да. Очень скоро. В ближайшее время. В расплавленную. Массу. Ха-ха!

Какое-то время они еще молча сидели рядом, пока не превратились в майских жуков. Засобирались.

– Вы не заметили, что мы как-то засиделись?

– Засиделись?

– Смотрите, скоро осень, а мы всё еще здесь. Вам не кажется, что пора улетать?

– Боже, боже! Уже осень! Видите, что бывает, когда много болтаешь. Мы заболтались до осени. Ну, тогда вперед!

– Вперед!

И тогда они начали раздуваться, а раздувшись, встали на задние лапки, расправили крылышки… закружились… разом поднялись и, жужжа, полетели через озеро. Затем свалились в него и утонули.

С тех пор в Зеедорфе не водились майские жуки.

☨

В кухне, заливаясь слезами и требуя сочувствия, сидела Кирстен, в прошлом жена Ротенбухнера. Она не была виновата в разводе, пребывала в отчаянии и не находила выхода. Вынужденный копаться в мусоре, накопившемся в чужой душе, хозяин усадьбы на озере выглядел совершенно помятым, ему было неловко. Сидя напротив Кирстен, он беспомощно молчал. Сорокапятилетняя женщина влюбилась в деспотичного мужчину, который работал на Кирстен, но подчинил себе ее душу и тело, бесцеремонно и расчетливо, не встретив сопротивления. Она догадывалась, что эта слабость еще больше увеличит полную грязи пропасть между ней и детьми, которая и без того серьезно выросла. Кирстен сокрушенно каялась, то и дело истерически всхлипывая, и в этих всхлипах не только чувствовалась сентиментальная потребность унылого самобичевания, но и ощущалось новое счастье, которым она упивалась, вместе со стремлением побудить других разделить его, чтобы не замыкаться в себе. Ликующе-жалобным голосом она вываливала переживания на хозяина, утомляя и унижая его, как любая катастрофа, которую человек сотворил сам, утомляет и унижает в первую очередь окружающих.

Ханс, ее первый муж и лучший друг хозяина, превратился после окончания войны в безнадежного пьяницу со здоровым телом и изорванной в клочья душой. Никто, включая старого друга, так и не узнал, что произошло с ним на фронте. Хозяин мог только догадываться, почему Ханс вдруг стал неузнаваем, и исходил из того, что Ротенбухнер рассказал ему только половину правды, чтобы больше не расспрашивали, а остальное похоронил глубоко в себе.

По рассказам Ротенбухнера, он служил солдатом сначала в Сербии, а потом в Греции, где его душа очистилась, как говорил он хозяину усадьбы. Там все было прекрасно: море, природа и люди. Из-за этого он оказался беззащитен перед лицом кошмарных событий, поскольку был открыт всему, ему нравились жители этой страны, его околдовали незнакомые ему пейзажи и люди. Однако пришлось заняться военным ремеслом, и это оказалось выше его сил, слегка потрясло и запутало. Вот причина, почему он нет-нет да и выпьет шнапса.

Это все, что Ротенбухнер поведал другу, не вдаваясь в подробности. Что представляло собой его «ремесло» в то время, он не рассказывал. «Больше ничего не было, – убитым тоном отвечал он на вопросы хозяина усадьбы. – Давай-ка лучше еще разок прополощем горло сливянкой, она помогает. Что толку переливать из пустого в порожнее! Пользы не будет!»

Хозяин усадьбы говорил судье по вопросам опеки, что, похоже, там не было и намека на упорядоченный ввод войск и организованную оккупацию. Это все, что Панкрацу удалось вытянуть из Ротенбухнера, который при попытках расспрашивать о подробностях всякий раз вышвыривал его из кухни, где сидел и напивался каждый день с середины 1947 года. Поначалу Ротенбухнер пропивал собственные запасы: в его усадьбе была винокурня.

В Штанкерхоф, прекрасную и ухоженную усадьбу, в сезон всегда приезжало много постояльцев. Они прибывали со всей Германии, от Фрайбурга до Фленсбурга. Из Фленсбурга приехала когда-то и маленькая Кирстен с родителями, с тех пор они проводили каждое лето в Штанкерхофе. Ей не пришлось знакомиться с Ротенбухнером, она знала его с детства. Но росла и училась она на севере. Ее родители были врачами, и очень состоятельными, поэтому весь год Кирстен вращалась исключительно в высшем обществе, среди образованных и деловых людей. Однако влюбилась она все равно в юного Ротенбухнера, еще до войны. Они скрывали любовь, проводя вместе время в окрестных лесах и амбарах. Они устраивали себе ложе в полях и дарили друг другу любовь ночи напролет среди созревающих колосьев. Они уводили чужие лодки и лежали в них, обнявшись, до рассвета. Тайком, крадучись, возвращались к себе. Они упивались друг другом три года.

Время от лета до лета тянулось ужасно долго. Они чувствовали себя перелетными птицами, запертыми в клетке. Между ними стояли условности и предрассудки: нежелательных никто не желал видеть, все должно было идти как запланировано; их тяга друг к другу не была запланированной, и у них не было идей, как выбраться из клетки. Ротенбухнера целиком поглотила работа, сначала в усадьбе, потом на полях сражений, а молодую женщину – изучение медицины.

Третьим летом они отбросили ложный стыд, Кирстен забеременела, и любовь стала проблемой. Со своей бедой Кирстен обратилась к командованию военного округа Гамбурга. На ее просьбу откликнулись: фюрер и страна были заинтересованы в рождении детей. Отца разыскали и предоставили ему внеочередной отпуск. Новая жизнь обещала иметь высокую расовую ценность: полный сил отец вырос на полях юга и был закален суровой работой на родной земле, в жилах матери текла чистейшая нордическая кровь. В Рождество Кирстен – впервые зимой – поехала на озеро, чтобы выйти замуж. Не тайком, но вопреки протестам обеих семей, которые в конце концов смирились и сдались на уговоры послужить на благо отчизны.

В мае Кирстен родила первого сына и окончательно перебралась в Штанкерхоф. Она очень старалась быть крестьянкой и хозяйкой, женой и матерью. Заменяя мужа, она управлялась с работниками и прислугой, общалась с соседями и властями. Хозяин усадьбы на озере всегда давал ей дельные советы, когда приезжал в отпуск, чтобы отдохнуть от боев в чужих странах. Он помогал ей лучше понять мужа, которого она почти не знала и помнила только бурную изначальную любовь. В Хансе почти все было пугающе чужим, разительно отличающимся от всего, чем она жила и в чем разбиралась. С одной стороны, именно поэтому она и влюбилась в него так пылко, с другой – именно поэтому все чаще у нее возникали вопросы, почему она его любит, и сомнения, которые и рождали эти вопросы.

Любовь еще не исчерпала себя, просто брак и ребенок сделали ее официальной и, следовательно, иной: теперь она требовала усилий и обстоятельности. Теперь за нее приходилось расплачиваться трудом, а проявлять ее получалось не чаще. Виделись Кирстен и Ротенбухнер по-прежнему редко. Раз, может, два раза в год он приезжал домой с войны. Однако таинственность исчезла. Между встречами они уже не рисовали себе возбуждающие образы. Между встречами были будни. Положение вещей изменилось, а с ним и любовь. Теперь она была от случая к случаю. Второго ребенка Кирстен родила вскоре после войны. Тогда все закончилось. Домой и в постель Кирстен вернулся уже не возлюбленный, а пьяница, который бил жену почти каждый день.

Все в ней его раздражало: речь, запах, белая как масло кожа, светлые волосы, деликатность, ум и образование. Он чувствовал, что это давит на него, видел угрозу в Кирстен, воспринимал ее правильную речь как проявление власти над ним. Сравнивая себя с женой, он ощущал собственную ущербность и избивал Кирстен, чтобы низвести ее до животного состояния и почувствовать себя равным ей. Он придирался к тому, что Кирстен была слишком слаба для крестьянской работы. Раз за разом показывал ей, что она ни на что не способна. Рыча, пинками загонял ее в хлев, к коровам. «Дои! – кричал он. – Дои!» Грубо надевал ей на голову пустое ведро, и она стояла, будто безоружная в шлеме. Потом Ротенбухнер сам быстро надаивал полное ведро молока, пригибал голову Кирстен к ведру и неистово ревел: «Пей! Пей, я сказал! Пей, иначе так и не научишься!» Она уже не сопротивлялась. Муж выгонял ее в холодный лес, совал в нежные руки шершавую рукоятку топора, заставляя рубить с поваленных деревьев ветви – те, что были толще, чем его сильные руки. У Кирстен не получалось, Ротенбухнер бил ее по лицу сухими еловыми ветками, от чего кожа горела, как от ударов кнута. «Руби! Руби ветки! Сильнее! Сильнее! Не то убью!» – вопил он. Она плакала. Ротенбухнер хватал ее за волосы и волок через хлев, мимо коров, на гумно, заполненное под самую крышу сеном и пшеницей. Он тащил Кирстен по лестнице, швырял на пол в пыль и колосья и овладевал ею, не снимая одежду, – как раньше, когда они страстно желали друг друга, чего теперь не было и в помине. Затем он грубо совал в руки Кирстен вилы и орал: «Поддевай! Поддевай! Накалывай корм на вилы! Хочешь, чтобы скотина передохла с голоду? Накалывай! Не то заколю тебя!» Но Кирстен удавалось подхватывать лишь несколько верхних стебельков. Ротенбухнер вырывал вилы у нее из рук, покрытых лопнувшими мозолями, нанизывал на вилы пук сена размером с корову и сбрасывал на пол коровника. Потом сталкивал жену почти с трехметровой высоты. Корова из сена смягчала удар, и только это спасало Кирстен от переломов.

Ей стало легче, когда муж почти перестал покидать кухню и потом уже совсем не выходил из нее, превратившись в животное. Детей она к нему не подпускала, они росли в гостиной, где он не появлялся. Когда Ротенбухнер, наконец, стал полностью безучастным и утратил интерес ко всему, Кирстен запросила опеку, так как у нее не было никаких прав. Опекуном Ротенбухнера назначили хозяина усадьбы на озере.

Весной того же года Ротенбухнер вступил в битву с циркулярной пилой, лежавшей неподалеку от амбара. Поденщик забыл убрать ее. Ротенбухнер сражался с пилой, которая набросилась на него, словно дикий зверь, – так он бормотал, когда его, израненного, нашли на земле рядом. Несколько недель он пролежал в больнице; раны зашили и провели несколько операций. Когда Ротенбухнера выписали, жена и опекун не нашли другого выхода, кроме как отправить несчастного в сумасшедший дом. Там он прожил десять лет без связи с внешним миром, пока однажды в сочельник не разбился насмерть, спрыгнув с крыши.

Кирстен легко, почти ласково, коснулась руки хозяина и посмотрела на него стеклянным взглядом. «Какой неестественный взгляд, – подумал он, – раньше никогда у нее такого не замечал». При этом она трезвая, иначе чувствовался бы запах.

– Я так счастлива, так отчаянно счастлива. Визенграб необыкновенный человек. Поверь, необыкновенный.

Визенграба, управляющего, Кирстен наняла год назад, чтобы он руководил работой, в которой она не разбиралась. Она взяла его на работу, хотя первое впечатление чуть было не удержало ее от этого шага. Взгляд, которым он окинул Кирстен при первой встрече, словно прикидывая стоимость, вызвал в ней отвращение. Беззастенчивость этого взгляда глубоко оскорбила ее и в то же время приручила. Гнев вспыхнул и рассеялся, как дым. Выражение лица Визенграба изменилось, стало подобострастным. Он предоставил рекомендации. Поскольку зима подходила к концу и пора было начинать полевые работы, она поверила бумагам и подавила отвращение. Так Визенграб внес легкое смятение в душу госпожи Ротенбухнер и переступил одной ногой порог Штанкерхофа. Не прошло и года, как он протиснулся туда целиком.

– Я хочу выйти за него, – сказала Кирстен хозяину, – он сделал предложение, и я согласилась. Хочу, чтобы ты был свидетелем на свадьбе. Ты единственный, кому я могу доверять. Только не отговаривай меня. Я все решила.

– Ну, раз так, – пробормотал хозяин, – о чем тогда говорить.

– Я все решила правильно. Если ты согласишься стать свидетелем, я буду знать, что у меня есть надежная поддержка.

Взгляд Кирстен оставался стеклянным.

«Должно быть, от счастья, – подумал хозяин, – она точно не пила, я бы почувствовал запах. Наверняка этот Визенграб что-то замышляет. Не из-за любви же он к ней клинья подбивает. У нее есть луга. И он нюхом чует, что на них растут деньги. Господи боже мой! Как же она не понимает!»

Дверь открылась, и в комнату вкатилось что-то мягкое. У Визенграба было еще молодое, лоснящееся лицо, похожее на тесто. Густые светлые волосы мужчина зачесывал так, что они спадали с макушки на лоб.

Лицо выглядело довольно бледным и нездоровым на фоне розовых рубашек, которые он носил, иногда сменяя на черные. Глаза стального цвета пронизывали собеседника. Кто-то не выдерживал этого взгляда, кто-то считал его бойким и заинтересованным.

Визенграбу было уже за пятьдесят. Никто не знал, как ему удалось сохранить такое молодое лицо в ходе войны. Предположений высказывалось предостаточно. Поговаривали, что он служил начальником концлагеря на востоке, и дважды в неделю обнаженные еврейки в белых передниках подавали ему мясо только что убитых еврейских младенцев. Мясо было сырым, порезанным на мелкие кусочки. Он окунал их в растопленный жир, подогреваемый в серебряной кастрюльке на газовой плите, и поедал как фондю. Именно благодаря мясу младенцев, если верить слухам, лицо Визенграба осталось молодым и похожим на тесто.

Так гласила одна безумная гипотеза о Визенграбе. Согласно другой, на самом деле его зовут Визенгрунд и он еврей, раньше торговавший скотом далеко в горах. Там потомственный крестьянин, которому Визенграб еще в донацистские времена дал взаймы денег на ремонт обветшавшей усадьбы, двенадцать лет прятал его на пастбище в Альпах. Хижина стояла у снеговой линии, и, так как Визенграб не работал, чтобы его не заметили соседи или туристы, холод и праздность сохранили ему молодость. То, почему крестьянин не избавился от долга, выдав кредитора, объяснялось так: еврей видел, как крестьянин сбросил старшего брата, наследника усадьбы, с крутого утеса в Альпах. Крестьянин после войны пошел из-за этого под суд, но выдал его не еврей, а сосед. Он был нацистом и рассчитывал получить землю братоубийцы, который однажды спьяну проболтался о том, что совершил, считал соседа другом.

Более противоречивых безумных гипотез невозможно было придумать, но они просуществовали достаточно долго, и Визенграб оставался загадкой, пока его цели не осуществились.

В усадьбе на озере о нем тоже думали по-разному. Филомена не сомневалась, что Визенграб еврей.

– Ты только посмотри, какие у него глаза, – говорила она брату, – такой колючий взгляд может быть только у еврея.

– Глупости, ничего подобного! – горячился хозяин. – Раз у него голубые глаза, он ариец, никак не еврей. И откуда бы у еврея взяться светлым волосам? Нет и нет! Это типичный эсэсовец, я знаю, что говорю. Как раз такие и нужны были в СС, уж поверь, эти гнусные педанты были в «Источнике жизни» санитарами-добровольцами – попросту говоря, отвечали за оплодотворение.

– Не говори гадостей, – возмущалась Филомена, оставаясь при своем мнении. – Как раз из-за такого гнусного коварства в глазах, такого еврейского взгляда, его бы в СС на порог не пустили. У эсэсовцев был стиль. А у него нет.

Такие разговоры продолжались долго. Лишь в ходе судебного процесса, который против управляющего затеял один из сыновей Ротенбухнера, заявив права на долю наследства, выяснилось, что Визенграб – обычный мелкий аферист, потомок безземельных крестьян в Оберпфальце, в войну служивший солдатом. За моложавое лицо, как значилось в медицинском заключении, отвечал особый ген, как и в случае сохранившего молодость тела покойной фройляйн Цвиттау.

Визенграб холодно поприветствовал хозяина усадьбы на озере, потому что терпеть его не мог. Он знал своих противников, знал, что эти крестьяне видят его насквозь. Видел он и то, что мужчина в нем уже произвел желаемое действие на женщину в Кирстен. Осталось подчинить ее. Она научилась его любить. Скоро научится бояться.

Он подошел и, не стесняясь ни ее, ни гостя, запечатлел на губах Кирстен долгий, крепкий поцелуй. Она покраснела от стыда и счастья, будто застигнутая врасплох. У хозяина даже дыхание перехватило от такого бесстыдства. Опустив голову, он вышел. Много дней он вспоминал только плитку на кухонном полу: красновато-серую, с кривыми белыми трещинами, словно нарисованными мелом. Раньше он ее не замечал.

Кирстен вышла за Визенграба, хозяин был свидетелем на свадьбе, и уже через несколько месяцев первый участок земли на холме пошел под застройку. Хозяин и двое других членов совета муниципалитета голосовали против, бургомистр и еще четверо – за. Вскоре очередные взращенные на экономическом чуде чужаки выстроили на бывшем участке усадьбы Штанкерхоф новый дом. Визенграб приобрел синий подержанный мерседес. Кирстен, когда хозяин сталкивался с ней где-нибудь, была немногословна; ее лицо уже не казалось глуповатым, но становилось все более удрученным, словно его медленно покрывала завеса. Скоро Визенграб потребовал выделить новые места под застройку, и бургомистр утвердил это на совете. Визенграб купил еще мерседес, совершенно новый, самую большую модель. Бургомистр тоже ездил в церковь или на заседание совета не на тракторе, а на старом мерседесе Визенграба. Он даже не перекрасил машину. Тогда еще не принято было рассуждать о коррупции. Даже слова такого не было. В общественных настроениях по-прежнему преобладал оптимизм, и это называлось «помогать соседям».

☨

Мне исполнилось семнадцать, и я как раз закончил шестой класс гимназии, в котором просидел два года. Теперь я чувствую себя увереннее. Напряжение, в котором я жил весь год, позади, как и мысль, что если снова провалюсь, то вылечу из школы. Как по волшебству, исчезли и страхи. Мне больше не снятся кошмары, и днем я не оборачиваюсь беспричинно чуть ли не каждую минуту. Чувство, будто кто-то постоянно стоит за спиной и смотрит на меня, пропало без следа. Порезы, которые я делал на руках перочинным ножом, чтобы потом зубами сдирать корочки, зажили. Я больше не грызу беспрерывно ногти. Мыслю сосредоточеннее, не позволяю себе отвлекаться на размышления, которые разрывали душу и застревали в голове, как рыбья кость в горле, не давая учиться и оставляя единственную возможность не провалиться: зубрежку.

Думаю, я начинаю взрослеть. Такое чувство, что с некоторых пор могу распоряжаться собой. Или следовало бы сказать «решать за себя»?

Гимнастику я бросил. Даже на брусьях тренируюсь редко. Зато уже два года играю в школьном театре. Мы ставим абстрактные пьесы Максимилиана Витуса и Людвига Тома. Этих авторов никто не знает, но в экзальтированном выражении скудной фантазии, в пестром нагромождении ракурсов они добиваются необычайной ясности. У зрителя, да и у актера, создается впечатление, что это и есть жизнь, благодаря искажениям и превратным толкованиям, которые предстают как непреложные истины и задуманы как глубокие взгляды и новое видение. Раскрывая поверхностные житейские мудрости, эти пьесы из-за недостаточной осознанности ускользают от мировоззрения, не подразумевающего чувства юмора. Они дают толчок развитию театра в новом направлении. Ставят в центр внимания нечто обобщенное и делают необычное банальным. Однако это происходит непроизвольно. Здесь я и осел два года назад, когда попал в поле зрения монаха, которому ничего кроме таланта от меня не нужно – таланта играя создать иллюзию, будто все происходит на самом деле.

Каникулы я провожу дома. Пользы в этом мало, но и не раздражает. Мне все равно, дома я или нет. Каникулы – неизбежный переходный период. Какая разница, нравится мне или нет. Конечно, в интернате гораздо лучше, там я знаю, что нужно делать, а дома нет. Чем заниматься? Зимой катаешься на коньках, если озеро замерзло. Летом купаешься. Встречаешь одних и тех же людей из прошлого, вспоминаешь, что когда-то вы были друзьями. Больше у меня нет с ними ничего общего. Они стали чужими. Кажутся чем-то, что осталось далеко позади. Те же разговоры, те же пошлые шутки о сексе. При этом я замечаю, что они не имеют о нем представления. Ни малейшего.

С родителями я хорошо лажу. Они угождают, поскольку редко меня видят, а я терпеливо сношу их расположение, не отвечая взаимностью. Мне нет до них дела, знаю только, что они есть и что мы давно знакомы. В этом есть определенный эффект привыкания, перед которым ты беззащитен. Если их близость становится неприятна, что не редкость, я беру себя в руки и терплю. К сестрам я равнодушен. Общаюсь с ними только в случае необходимости. Они не меняются, поэтому не интересны. С тетками я обычно веду беседы. Почему-то с ними я уживаюсь лучше всего. В смысле они меньше всего навевают на меня скуку. Они производят впечатление более образованных людей, чем родители, а в том, что кажется старомодностью и странностью, я вижу их уязвимое место и могу осаждать вопросами. Этим я притягиваю этих женщин, и они послушно следуют за мной. Разговаривая с тетками, я чувствую любовь к родному очагу, даже мощную защиту, потому что это исходит от меня. Я могу сам создать такое состояние, когда мне захочется. Так я вырываю у теток инициативу в разговоре, и они следуют за мной, куда пожелаю. Тогда я чувствую себя здоровым и сильным. Единственное, чего мне действительно не хватает после возвращения из дома в монастырь,

в интернат для мальчиков,

в католическое учреждение,

в храм молитвы,

в болтающееся кадило,

в монашескую ловушку,

в бараний хлев высокой духовности с вонючей плотью… – это та мощная защита, которую я чувствую, беседуя с тетками. По ней я скучаю.

Но в целом, когда каникулы заканчиваются и я возвращаюсь, меня полностью поглощает учеба. Я занимаюсь так усердно, что уже не провалюсь и закончу через три года гимназию. Учеба и игра на сцене спасают меня, делая кротким, когда по непонятным причинам во мне рождается беспокойство, злость или агрессия. Игра со словом и персонажами, в которых я превращаюсь, помогает мне не стать убийцей.

Больше ничего и не нужно, в большем нет необходимости. В одну реку жизни не войти дважды. Теперь я это знаю.

☨

Виктор уже двадцать первый год работал в усадьбе на озере и не хотел уезжать. Он это понимал. Ему не хватало стимула. Несколько дней назад, обрывая картофельные ростки в обществе кота и размышляя о кончине фройляйн Цвиттау, Виктор осознал, что и ему недолго осталось. Может, было бы разумно еще раз собраться с силами и начать все сначала на новом месте, преодоление трудностей заставит забыть о самокопании. Однако он тут же отверг эту идею. Даже в мыслях не хотел допускать каких-либо изменений.

Он вяло сидел в кресле, которое ему отдал хозяин, чтобы освободить в музыкальной комнате место для нового, более удобного, и в нем еще самозабвеннее погружаться в музыку с многочисленных пластинок. Виктор вяло сидел в кресле, и мысли его текли вяло. Его все устраивало. Он не хотел суетиться или форсировать события. Здесь было его место, и здесь он хотел остаться.

Закон не гарантировал ему жизнь в усадьбе на озере до смерти, но он не раз убеждался, что у хозяина не было в обычае выставлять за дверь долго прослуживших работников, когда с возрастом они слабели и уже не могли работать. Старая Мара и Старый Зепп умерли в усадьбе и со всеми почестями были похоронены на кладбище в Кирхгрубе за счет хозяина в могиле для слуг. Их имена были увековечены в камне и железе.

С Валентином, который годом ранее перешагнул семидесятипятилетний рубеж, все пошло бы тем же чередом, если бы он не захотел непременно провести остаток жизни на родине. В один прекрасный день, после долгих колебаний и неоднократного откладывания разговора, Валентин, выполнив всю работу в кухне, явился к хозяину и попросил разрешения поговорить. Исполненный чувства вины, он, упрекая себя, кое-как выразил благодарность, прежде чем незатейливо перейти к делу: «Хочу, когда умру, лежать на кладбище, где похоронены мои предки, но не хочу, чтобы мое тело пришлось перевозить в Оберпфальц, это недешево. Я долго боролся с собой и решил дожить век в доме покойных родителей. Там моя сестра. Она позаботится обо мне».

Переубедить его не удалось. Он собрал вещи и утром в понедельник сел в автобус до города, а оттуда уехал поездом в далекий Оберпфальц.

К усадьбе вела широкая лестница, которая, как большая ладонь, поднимала гостей к дверям и, когда они уезжали, осторожно опускала на улицу, пробуждая желание вернуться. Собравшись на лестнице, все смотрели, как хозяин со слезами на глазах вручал Валентину конверт. Все по очереди смущенно пожимали Валентину руку; прикасаться друг к другу было не принято, разве что при расставании навсегда, и поэтому непривычно. Виктор донес небольшую холщовую сумку до двери автобуса и дрожащим голосом пробормотал:

– Пропускай по вечерам рюмочку, тогда проживешь еще пару лет.

Валентин сел в автобус и ни разу не обернулся. Провожающие еще какое-то время махали вслед (одни думали о боли расставания, другие – о дальних странствиях), потом молча, погрузившись в мысли, разошлись и вернулись к работе. Виктор понял, что его уже не прогонят.

Уйти из жизни, как фройляйн Цвиттау, его точно не привлекало, в этом он был уверен. А если все же случится что-то непредвиденное? Тогда и ему не останется иного выхода, кроме того, который выбрала фальшивая фройляйн. Вот только топиться Виктор не хотел. Вода его пугала. Он поехал бы в город на автобусе, встал бы на рельсы за окраиной, где поезд мчится вниз по крутому склону и прибавляет скорость. Он встал бы на гравий и мужественно встретил смерть. Из всех придуманных вариантов этот казался ему самым достойным.

И самым чистым?

Он отбросил эту мысль. Чего доброго, она еще удержала бы его. Бесполезно угнетать себя подобными измышлениями. Самоубийство он рассматривал как последний, крайне неприятный выход. А крайности случаются редко, а может, правильнее было бы сказать, никогда, поэтому он перестал ломать себе голову.

За двадцать один год Виктор научился всему, что позволяло местным воспринимать его как обжившегося негра среди белых, – всему, кроме диалекта. По внешнему виду он стал в Зеедорфе своим, но по речи оставался чужаком. Стремясь компенсировать этот недостаток, он усердно и скрупулезно накапливал знания и вскоре стал самым информированным жителем деревни. В то время люди еще не располагали деньгами, они отправляли открытки, а не письма, которые стоили вдвое дороже. Денежная реформа уничтожила старую валюту, и новая, казалось бы, всех уравняла: люди получили по сорок марок, не больше и не меньше.

Хорошие деньги. Настоящий стартовый капитал. Однако все равно нужно было экономить. Тут ничего не поделаешь. По этой причине и отправляли открытки вместо писем. Так Виктор и добывал информацию. «Нельзя читать чужие письма!» – кричала детвора, когда он опустошал почтовый ящик. «Сейчас по шее надаю», – отвечал Виктор, а потом с полным мешком писем и открыток исчезал в здании почты, чтобы спокойно предаться нелегальному чтению. Голубка стояла наверху у входа и вела умные беседы с каким-нибудь титулованным постояльцем вроде жены тайного советника или доктора технических наук. Так что у Виктора было достаточно времени на изучение частных новостей. К тому времени, как Филомена спускалась от входной двери к почтовому отделению в шесть вечера – именно тогда проезжал желтый фургон, забиравший почту, – Виктор успевал не только проштемпелевать и упаковать в мешки все открытки, но и некоторые весьма щекотливые, но, как назло, заклеенные письма переадресовать себе. Все, что удавалось прочесть, он сохранял в памяти.

Виктор располагал фактами и цифрами, которые пригодились бы тем, кто не утруждал себя сбором сведений, зная, что эти сведения не принесут прибыли. Это была абстрактная информация о личных и общественных запутанных обстоятельствах, она служила удовлетворению низменных инстинктов, и ее не помешало бы выведать. Виктор не кричал о ней на каждом шагу, он действовал тихо. Истории отношений, родственные связи, беременности и количество детей, имена отцов и их внебрачных детей – вот на чем он специализировался. Он знал репутацию приезжих, вскоре ему стали известны и доходы переселенцев. Он обладал информацией, откуда прибыли эти люди и чем занимались. Их давно оставшееся позади прошлое не укрылось от него. Все это он выведывал не сразу, а постепенно.

Впрочем, тайные геройские поступки Виктор тоже не пропускал. Например, то, что господин фон Гайст шпионил в пользу секретных служб, он знал так же точно, как и то, что его начальником и сейчас, и тогда был небезызвестный Райнхард Гелен, генерал, который руководил разведкой на восточном фронте, прилежно вел подрывную деятельность на благо рейха, внедрился в красные банды Сталина, выслеживал предателей-евреев и передавал их СС. Но теперь, как думал Виктор, эти люди никого не интересуют. Они вынуждены выслушивать всякий вздор о евреях и дружбе с коммунистами. Однако господин Гелен стал начальником новой службы шпионажа, а господин фон Гайст постепенно удалялся от дел, подстригая газоны и сажая шиповник.

Нет, нет! С господами фон Гайстом и Геленом Виктор сроднился благодаря собственным секретным, тайком полученным знаниям.

Через его руки проходила вся переписка жителей Зеедорфа с внешним миром. В его воображении раскрывались интереснейшие взаимосвязи, и мелочи становились небольшими тайнами, перерастая в важные события. Он представления не имел о деревенских таинствах, для этого его взгляд был слишком узок, но нашел способ заглядывать за кулисы личной жизни. Виктор в нужное время стал начальником почты и с тех пор покачивался там со своими страстями, как в большой колыбели, убаюкиваемый чужой повседневностью.

«Пора бы задуматься, кому я оставлю сбережения».

На следующий день он взял выходной и отправился десятичасовым автобусом в Зеештадт. Был май 1967 года, начинали цвести деревья.

Виктор хранил сбережения в Райффайзенбанке Зеештадта, и на счету у него уже накопилось приличное для него состояние. Виктор чувствовал себя превосходно. Он блаженствовал на мягком сиденье за кабиной водителя. «В таком автобусе можно было бы с комфортом и в Польшу съездить. Доберешься за день, да еще и отдохнешь».

Старый желтый почтовый автобус с длинным капотом, жесткой, как у телеги, подвеской и деревянными скамейками с прямыми твердыми спинками полгода назад отправили на пенсию, заменив новым, современнейшим автобусом, где сквозь голубовато-затемненные стекла с каждого сиденья открывался панорамный вид на пролетающие за окном пейзажи – как в кино! – и солнце не слепило глаза. «Поездка на таком автобусе по старой родине была бы похожа на сон», – думал Виктор, пока впервые ехал в Зеештадт, сидя в мягком кресле, обшитой изнутри бархатом шкатулке; мягкая подвеска, кругом стекло, легко покачивает, не подбрасывает на неровностях и ухабах. Только король Людвиг, наверное, сиживал в таком мягком кресле в золотой карете. Только король. А теперь вот как!

Однажды Виктор позволит себе такое путешествие.

Он не сомневался, что в банке к нему относятся как к ценному клиенту, когда спустя короткое время переступил порог этого учреждения и выразил желание видеть консультанта, с которым предварительно договорился по телефону. Его провели по длинному коридору в комнатку, обставленную скудно, но по-деловому: два стула и стол, отделанный дубом. Молодая женщина спросила, не желает ли посетитель кофе. Виктор ответил, что нет, у него всего час до отправления автобуса. По этой причине он и договаривался с консультантом на конкретное время. Хотелось бы надеяться, что господин Хубер вот-вот появится. Перерыв на напитки ни к чему.

Женщина кивнула и вышла.

Виктор остался один в комнате для клиентов и за слишком долгое время ожидания, все больше поддаваясь растущему гневу, впервые осознал прежде совершенно ему незнакомую реальность современного банковского коварства.

Ему было четырнадцать, когда он начинал в банке учеником. В тридцать четыре его забрали на фронт. Другими словами, он двадцать лет набирался опыта в Дрезденском банке в Каттовице, был стреляным воробьем в профессии, сам обвел вокруг пальца немало клиентов – всегда в пользу банка, ни разу для собственной выгоды, – при этом не причинив никому основательных убытков. Виктор мог с чистой совестью утверждать это о себе и своей профессиональной чести, которую ставил превыше всего. Он не был обманщиком. Обман в любом случае был для него лишь категорией морали, которой не место в деловой сфере. Ее следует оставить для личных отношений. Обвести вокруг пальца клиента – не обман, а сделка. Выдавая кредит, важно было угадать, на каких подводных камнях клиент может оступиться и стать неплатежеспособным. Так далеко нельзя заходить. Неплатежеспособный клиент – убыток для банка, а хороший сотрудник не допустит, чтобы банк терпел убытки. Однако, обсуждая проценты, клиента все равно нужно было подманить к этим подводным камням. Только так получалось добиться для банка максимальной выгоды. В этом заключалось искусство консультаций и переговоров. Чтобы выдать как можно больше выгодных кредитов, Виктор должен был гибко вести переговоры и правильно расшифровывать профиль клиента, поэтому сначала узнал, что собой представляет эта профессия, а потом освоил ее и применил знания на практике. Да. Он был хорошим банкиром, даже очень хорошим. На первом месте для него – он научился тому, что раньше было правилом для всех работников банка, – стояли предупредительность и уважение к клиенту, неважно, шла ли речь о вкладе или долгах. Виктор никогда не заставлял клиента ждать дольше, чем того требовали текущие дела. Ни разу не рискнул вызвать подобного рода замечания. Такого пренебрежения, такой наглости – он уже больше пятнадцати минут ждал в пустой комнате – в его времена не было. Виктор, рассерженный и уже не желавший сохранять благоразумие, заглянул, сам того не подозревая, в подступающие времена неолиберализма.

Он уже встал и направился к выходу, успев обдумать, что он сейчас выскажет управляющему в кассовом зале, когда в комнату вошел консультант.

«Невыразительный серый костюм с невыразительным голубым галстуком, затянутым вокруг шеи, на которой странным образом нет следов удушения, с равнодушной вежливостью снисходительно протягивает мне руку и приветливо-небрежно предлагает мне снова сесть. Словно я для него ничто! Все в этом консультанте-призраке выражает лишь плохо скрываемое высокомерие и неадекватную самооценку. О боже! Как же вести себя с ним?»

Виктор почувствовал себя ущербным в своем подержанном костюме. Пару лет назад он приобрел его у кредитора и сегодня надел, стремясь избежать пренебрежительных взглядов, которые все равно ловил на себе. Он чувствовал, как консультант, морща нос, смотрит сверху вниз на его липкие волосы, которые Виктор дома, смочив и напомадив, кое-как зачесал назад, чтобы прикрыть проплешины на затылке. Волосы туго и неприятно стягивали кожу, как шлем.

«Почему я вспомнил о шлеме?» – подумал он. Ответ пришел сам собой: «Когда шлем прочно сидит на голове, бежать уже поздно». Поздно бежать от боя и от страха. Шлем не позволял дезертировать. У унтер-офицеров был такой же напряженный, пустой взгляд, когда они отбирали людей для смертельно опасного задания. Когда Виктора причисляли к слишком апатичным и трусливым для обреченных на смерть передовых частей, он оставался внешне спокойным, ощущая себя опозоренным. Он относился к этому как к неизбежности, не протестовал, не знал, что говорить. Оставался немым под шлемом. Шлем означал «Есть!» в ответ на приказ. Шлем сковывал свободу выбора, как вера сковывает разум. Русским нужно было врезать, без всякого сомнения. Но армия! Армия – это не его. И тут ничего не поделать. У других воевать получалось лучше, чем у него.

Он молча таращился на высокомерный костюм. Молча и с ненавистью. «Как бы то ни было, я ставил на кон свою жизнь ради этого сопляка, и неважно, что ему тогда едва исполнилось несколько месяцев. А он смотрит на меня, как на последнее дерьмо». Его начал мучить метеоризм. Газы прокатились по кишечнику к выходу и обратно, еще раз. С каким удовольствием он бы их выпустил… Нет, он не позволит консультанту торжествовать. «Я заставлю его нанюхаться вони, но не газы под нос пущу, а вобью слова в уши», – подумал Виктор.

Внезапно к нему вернулась речь.

– Вы опоздали на двадцать лет. Почему вы заставляете себя ждать?

– Двадцать лет назад я был спермой в отцовской мошонке, – находчиво и холодно парировал костюм.

Виктор смешался. Действительно, он сказал «двадцать лет» вместо «двадцать минут». Потерял мысль и запутался в словах.

– Разумеется, я хотел сказать «двадцать минут». Это ничего не меняет, мне пришлось ждать вас.

– Извините, – ответил консультант, изображая удивление. Он тут же ухватился за привычные штампы. – Интерес к услугам нашего банка, к счастью, настолько велик, что я должен заниматься и другими клиентами. Вы, позволю себе заметить, слава богу, не единственный клиент.

– А ваш банк, слава богу, не единственный банк, куда можно вложить деньги. Вы, вероятно, забыли, что деньги, которыми вы распоряжаетесь, – деньги ваших клиентов.

– Нет, не забыл. Мне это известно.

– Тогда вам известно, что мы говорим не о ваших деньгах?

– Что вы хотите сказать, господин Хануш?

– Вы смотрите на меня так, будто я вам что-то должен.

– В самом деле? Наверное, я мысленно забежал вперед. Простите.

– Мне не за что вас прощать, и я никогда не буду вам должен. Будьте любезны предоставить мне отчет о моих деньгах, которые я храню в вашем банке. Это вы мне должны, я требую уважения. Понятно? Вы зарабатываете на моих деньгах, а взгляд у вас такой презрительный и надменный, словно это ваши деньги. И я задаюсь вопросом, доросли ли вы до работы, которую вам доверяют, если возомнили, что с таким заносчивым видом можете вызвать доверие. Что, если вы и в денежных вопросах заблуждаетесь?

Виктор раскраснелся. Консультант слегка увял: он не ожидал, что неопрятный тип, каким представлялся ему Виктор, приведет его в замешательство подобными словами. За время обучения он усвоил, что по одежке встречают. Неряшливых и убого одетых нужно быстренько выпроваживать, так учили на занятиях по банковскому делу. Как правило, это некредитоспособные. А хороший клиент – кредитоспособный клиент. Кредитоспособность – это главное. Кредит хотят все, но только кредитоспособные могут осилить проценты и погасить заем. Однако сейчас явно некредитоспособный мужчина утверждает, что банковские деньги принадлежат ему, а не банку. Господин Хубер, деловой человек и консультант в Райффайзенбанке Зеештадта, пришел на встречу с Виктором Ханушом, бывшим представителем Дрезденского банка в Каттовице, неподготовленным. Это было ошибкой.

– Мы делаем все от нас зависящее, – консультант попытался нащупать дорогу в тумане, – стараемся соответствовать желаниям клиентов. Однако прежде чем выдать кредит, мы должны задать несколько вопросов. Вы же это понимаете?

– Я-то понимаю. Вы не понимаете, – ответствовал Виктор. – Всё еще не понимаете, что я не буду брать кредит. Мне он не нужен. Я хочу защитить от кризиса деньги, которые у меня уже есть. Понятно? Я хочу защитить свои деньги от обесценивания или еще чего похуже. Вы что, газет не читаете?

– Читаю. Каждый день.

– Тогда до вас наверняка дошло, что повсюду демонстрации. Студенты устраивают беспорядки. Ведут себя как готтентоты, вместо того чтобы учиться. Швыряются камнями и поджигают магазины. Живут в коммунах и ведут себя как свиньи. Спят друг с другом без разбора. Как тут не испугаться за свои деньги? Раньше всякий сброд, который не желает трудиться, отправляли в рабочие лагеря, чтобы они выплеснули избыток сил в каменоломнях или на добыче торфа. А сейчас они свободно ходят по улицам. Приходится защищаться самому. На государство надежды нет.

– Но при чем тут вклады?

– А вы подумайте! Проделки коммунистов. Русских! Вы поймите! Еще китайцы. Откуда бы взяться коктейлям Молотова у студентов? То-то же! Не купили же они их в торговом центре! Нет! Это все пятая колонна. А что государство? Посылает парочку полицейских с резиновыми дубинками. Разве они остановят русских? Можете это утверждать?

– Нет.

– То-то и оно! А если нестабильность приведет к инфляции или даже денежной реформе? Что тогда? Что будет с моими деньгами? Они пропадут! Понимаете? Обесценятся. Превратятся в бумажки. Я с подобным уже сталкивался, поэтому не собираюсь сидеть сложа руки! Я не наступлю на те же грабли! Хочу вложить свои деньги. С этой целью я пришел сюда.

Господин Хубер встал.

«Если человек вынужден сначала доказывать свою кредитоспособность, – подумал он, – значит, кредитоспособности нет, как бы убедительно ни звучали его аргументы». Прокручивая эти тезисы в подкованном мозгу, господин Хубер, деловой человек, подошел к телефону, одиноко стоявшему на столе с дубовым шпоном, и набрал номер…

– Пусть госпожа Фишер зайдет и проводит господина Хануша. Он уже уходит, – проговорил господин Хубер в трубку. Оставаясь слепым и глухим к Виктору и его требованиям, он даже не заметил, что перенял его манеру говорить. Не заметил он и того, что сказанные им в трубку слова стали второй большой ошибкой. Госпожа Фишер появилась, но пришла она с господином Шайтелем, который в итоге проводил на выход не Виктора, а господина Хубера. Шайтель, начальник филиала, в тот же день уволил господина Хубера и сам занялся делом Виктора, детальнейшим образом исполнив все четкие пожелания к Райффайзенбанку. Господин Шайтель с соблюдением всех требований безопасности сопроводил Виктора в тщательно охраняемое хранилище Райффайзенбанка Зеештадта и пересчитал все его сбережения до последнего пфеннига, перекладывая их из одной сумки в другую. Он насчитал 128 524 немецких марки. Эти деньги были тут же обменяны на несколько золотых слитков разной величины и снова помещены в хранилище, в отдельную ячейку. Виктор не разбогател, это он точно знал, но и бедняком его уже не назовешь. Он был обеспечен деньгами, на которые можно неплохо жить.

В мае 1967 года почти 130 000 накопленных Виктором немецких марок превратились в чистое золото, а деловой человек господин Хубер из банковского консультанта в Зеештадте превратился в помощника секретаря в строительной фирме «Шмельцер» в Зенкендорфе, несколько месяцев перед этим числясь безработным на бирже труда и пройдя переобучение.

В стране снова появились биржи труда, и они процветали, потому что процветала экономика. Необходимо было охладить задор работников по найму и приглушить эйфорию – не сильно, но приглушить.

Хорошую услугу в этом отношении невольно оказали студенты, которые почти без всяких перспектив надеялись, что во время праздников им позволят встряхнуть разочаровавшее их общество.

☨

В Кирхгрубе среди завсегдатаев Хольцвирта – некоторые уже жили на выделе, а некоторые были безработными, потому что из-за возраста, хронических болезней или непреодолимой страсти к спиртному уже не могли работать в полную силу, – сидел среди бела дня и разглагольствовал, не мучаясь сомнениями, трактирщик и мясник по вызову Цубер Аист. Колокола церкви в Кирхгрубе отзвонили полдень, и Цубер Аист еще в десять должен был в Зеедорфе заколоть откормленную и уже посаженную в клетку стокилограммовую свинью – по крайней мере, он договорился об этом с хозяином усадьбы на озере две недели назад, – но по пути позволил себе начать рабочий день с кружки пива и застрял. Ничего не говорило о том, что он скоро сдвинется с места. Хольцвирту уже дважды звонил хозяин усадьбы, и дважды Хольцвирт врал, что не видел Аиста. Разумеется, если тот вдруг зайдет, он напомнит ему о договоренности и тут же отошлет в Зеедорф.

– Если хозяин усадьбы позвонит в третий раз, – сказал Хольцвирт Аисту после второго звонка, – а ты все еще будешь торчать здесь, я не стану ничего придумывать и оттащу тебя к телефону, пусть даже на подъемнике для бутылок.

– Ладно, договорились, тогда я заберу подъемник с собой, подъемник в усадьбе на озере уже никуда не годится, он там с Первой мировой. На нем вытаскивали французов из подвала, где они прятались от наших, наложив в штаны. Откормленную овсом баварскую свинью на нем не поднимешь.

Тупой хохот почитателей пива был наградой за формально патриотическую сентенцию.

Цубер, как всегда, когда вокруг собирались слушатели, чувствовал себя в своей тарелке. Он в красках описывал, как несправедливо концерн «Фольксваген» в Вольфсбурге уже полгода обращается с его сыном, которому бездетный начальник завещал предприятие. Сын Цубера, прежде чем продать новый автомобиль, должен сначала купить его у генерального представителя «Фольксвагена», крупного автоторговца Бреннера, и лишь затем перепродать клиентам. Цубер жаловался: «Бреннер получает премии за продажу, а моему мальчику остается поганый доход за обслуживание и, если повезет, через пару-тройку лет один-два ремонта».

– Знаете, как это называется? – вопросил он, агрессивно посмотрев в отчасти злобные, отчасти непонимающие, пустые лица. – Монополия, вот чем Бреннер занимается. Монополия – дело рук коммунистов. Русских. Брежнева. Видите, до чего дошло с тех пор, как социалисты сели в правительстве?

Значит, монополия – дело рук коммунистов! Ага.

Завсегдатаи Хольцвирта приняли это беспрекословно.

«Наверное, Аист прав, – думали они, – он точно знает, потому что много где бывает. У нашего брата на это нет времени». Слово «монополия» некоторые уже слышали, но что оно означает, никто не знал. Оно звучало гулко и глухо, подозрительно и непотребно, так что вполне возможна связь с коммунистами.

– Придется твоему мальчику время от времени помогать тебе резать скот, чтобы не помереть с голоду среди машин, – издевательски прохрипел из-за соседнего стола безработный подмастерье плотника Мюллер Хайнц. Он говорил еле слышно, на его голос уже заявил права вызванный курением и пьянкой рак горла. – Хозяин! Еще кружку светлого, – прокричал он в сторону стойки, – а то помру от жажды раньше, чем мальчик Цубера от голода.

Цубер не обиделся. Напротив! Он расцветал, когда кто-то умело задевал его. Он чувствовал, что ему бросают вызов, и был готов отплатить той же монетой.

– Не бойся, Хайнц, – весело бросил он Мюллеру, – с голоду мой мальчик в ближайшее время не умрет. Если станет совсем туго, он продаст предприятие, потому что это его предприятие. А что будешь делать ты, когда пропьешь пособие по безработице? Продашь внебрачных детей? Или будешь посылать свою старуху по выходным в Зеештадт на подработку?

Зеештадт был далеко, а все далекое продолжало пользоваться дурной славой. В Кирхгрубе многие считали, что публичные дома есть не только в Мюнхене, но и в Зеештадте.

– Оставь моих детей в покое! Это не твое собачье дело, – заорал Хайнц уже всерьез. – Занимайся своими спиногрызами, а с моими я сам разберусь.

Он опустился на скамью, с которой только что поднялся, точнее, упал на нее и падал все ниже, тонул в бессвязном, тихом, хриплом, злобном бормотании. Он уже плохо соображал, и его ничто не могло оскорбить, ничто определенное, и утешить тоже. Он так низко пал и в жизни, и за пивным столом, что все его существование, все с ним связанное, казалось ему единственным и непростительным оскорблением.

Цубер быстро понял, каково Хайнцу, и его желание пикироваться пропало. Он не хотел оскорблять человека, который, будучи неприспособленным к жизни, уничтожил сам себя. Впрочем, сначала он собирался продолжать пикировку. Словесная потасовка такого рода для него обычно заканчивалась лишь тогда, когда противник оказывался опозорен перед всеми. Но сейчас это казалось ему недостойным и не принесло бы удовлетворения, он умерил пыл и потребовал у хозяина двойную порцию фруктовой водки.

– А что ты имел в виду, Аист, когда сказал, что коммунисты из «Фольксвагена» хотят с помощью монополии разорить твоего мальчика?

Вопрос задал старый Захер, который год назад передал усадьбу сыну, молодому Захеру, и теперь захаживал к Хольцвирту на кружку-другую не только по выходным.

– А вот что! Когда имеешь что-то, получаешь еще больше. Деньги плывут к деньгам. Вот что я имел в виду. У Бреннера деньжата водятся. Теперь он запускает лапу в карман моего мальчика. И все законно. Под суд Бреннер за это не пойдет.

– Но это же не значит, – продолжал допытываться Захер, – что Бреннер может отнять мастерскую? Вот я про что.

– Нет, нет, конечно, нет! Мастерскую он не отнимет. Ему же должны отстегивать процент, и на этом Бреннер еще больше обогащается.

– Ладно, хорошо. Это я и хотел узнать, – успокоился Захер. – Тогда все не так плохо. А я уж подумал, что они могут у моего мальчика отнять усадьбу и землю. Тогда надо было бы сказать ему, чтобы окружил забором все пашни и луга.

– Ну да, огороди все пашни и луга, – передразнил его Цубер, – тогда никто щавель не украдет! – У него пропало всякое желание вести разговоры о политике с такими никчемными людьми, у кого мозги совсем высохли. – Ханс! Еще двойную водку! – прокричал он в кухню Хольцвирту. – Двойную водку и маленькую кружку пива. А потом буду расплачиваться.

Оживление, поднявшееся было за столом, улеглось, завсегдатаи снова оперлись локтями о стол, навалившись на него всем весом, а взбудораженные мысли потекли по кровеносным путям мозговых извилин и замерли где-то на уровне лба. Все, слегка уставшие, ждали, подремывая, нового подходящего повода высказаться или следующей взрывной шутки соседа.

А если твой… твой мальчик… если он с к-к-коммунистами там… ну… если он один не… не… с-с-справится… в общем… ну, ты можешь… можешь ему взять… хр-р-р-р… в общем, мандат, чтобы его приняли в нашу п-п-п-партию… Да… Можешь взять… Возьмут его или нет… хр-р-р… ну… это не решается б-б-б-быстро. Вот! Ч-ч-чтобы ты знал. Вот. Потому что кр-р-рупных ши-шиш-шишек… так… они обычно не п-п-п-пускают, ну… у нас… и у которых мальчики не п-п-п-п-п… так что знай… ты… ты… ты… там т-т-тоже придурок… хр-рр-ш-ш…

Все смотрели на Мюллера Хайнца. Смотрели снисходительно, безо всякой враждебности. Понимали, о чем он говорит, хотя ему было тяжело высказать свое предложение. Все знали, что Хайнц совсем недавно, когда его уволили с работы, вышел из христианской партии, в которой все они состояли или, по крайней мере, за которую всегда голосовали, и вступил в националистическую партию. Все это знали, но не видели никакой трагедии. Новая национал-демократическая партия, по сути, ничем не отличалась от старой христианской, только была меньше. По этой причине люди и предпочитали оставаться в старой – они хотели принадлежать к большинству. Хотя НДПГ во многих отношениях была лучше, например, гораздо конкретнее высказывалась по ряду вопросов. Захер, говоря о заборе, которым хотел бы огородиться от коммунистической монополии, если коммунисты начнут отнимать собственность, думал про НДПГ. Он представлял себе НДПГ как столбы из колючей проволоки. Эту роль вполне могла сыграть и христианская партия – проволока ведь похожа на терновый венец, – но он предпочел бы прочно стоящие столбы. Впрочем, пока до всего этого не дошло, христианская партия годилась в качестве столбов. Главное, чтобы коммунисты и посторонние не подходили слишком близко.

Все они хотя бы раз, когда нужно было подписать бумагу в каком-нибудь учреждении, срочно купить новые туфли, сходить к врачу или купить запчасти для трактора, видели итальяшек в близлежащем городе. Почти повсюду строились новые дома, в городе и вокруг, там-то и можно было встретить итальянцев: на голове у них волосы были гладкие, зачесанные назад, черные, будто рубероид на крыше, а на груди – курчавые, как у обезьяны. В Зеедорфе же Якль взял подсобным рабочим в строительный магазин грека, он меньше требовал и обходился дешевле, чем безработные немцы с биржи труда, за которых надо выплачивать медицинскую и социальную страховку.

В последнее время итальяшек, или макаронников, как их прозвали, стало попадаться довольно много, в том числе и в сельской местности. И пока НДПГ была единственной партией, выступавшей против такого безобразия. Эти трудовые мигранты представляли угрозу не только на рынке труда и на улицах. Первые ростки изменений наметились и в женщинах, особенно молодых: когда они летними вечерами в уличных кафе косились в сторону итальянцев, сидевших за соседними столиками в розовых и небесно-голубых синтетических рубашках с расстегнутым воротом, откуда торчали черные курчавые волосы, будто кишки из только что заколотой свиньи, в душах отцов и парней бурлили тревога и отвращение. Кавалеры этих молодых дам, одетые в льняные рубашки с таким тугим воротом, что глаза чуть ли не вылезали из орбит, а дыхание напоминало предсмертный хрип, выглядели рядом с итальянцами быками в ярме. А бросить взгляд на то, что открывал расстегнутый воротник черноволосого и кудрявого рабочего-иностранца, для многих молодых женщин было все равно что нечаянно заглянуть в далекий, незнакомый мир… и тогда в них поднималось невообразимое томление, разрастаясь, словно фурункул. Амор!

– П-п-п-п-п-п-п-потому что, потому что т-т-т-т-т-такой п-п-п-п-партии, как наша, больше нет, вот… к-к-к-к-которая, которая, где… где… где… к-к-к-как, как, как… Г-г-г-гитлер… вот! Куда тебе! Вот… Т-т-т-ты придурок. Вот. Куда тебе. Х-х-х-хайль Гитлер!

– Именно так. Хайль Гитлер. Теперь помолчи, Хайнц. Не хватало еще, чтобы он перевернулся в гробу, а свастика, изогнувшись, превратилась в итоге в настоящий католический крест.

Цубер Аист тоже недолюбливал иностранцев. Курчавые волосы у них на груди напоминали волосы на его голове, и идеально светлой кожей Аист тоже не отличался. Почему-то он воспринимал иностранцев как дальних родственников, и это особенно раздражало его, но и лепет Хайнца стал действовать ему на нервы. Вся эта хрень с «хайль Гитлер» позади, – так он думал. Что говорить. Да и доверять никому нельзя, только себе.

Между тем Хольцвирт налил еще кружку светлого и поставил перед Хайнцем.

– Двенадцатая, Хайнц. Тринадцатая за счет заведения.

– Хочешь напоить меня? – завопил Мюллер Хайнц. Он вскочил со стула, словно был трезв как стеклышко. – Со мной этот номер не пройдет! Его ты можешь напоить, – он кивнул в сторону Цубера, – а меня нет! Вот! Запомни! Счет!

Он подошел к стойке, откопал в кармане несколько скомканных мелких купюр и бросил на прилавок.

– Возьми сколько нужно, а остаток верни.

Затем он исчез. Удержать его уже никто не мог. Мюллер Хайнц отправился прямиком домой и лег спать. На следующий день было назначено партийное собрание, ему надо выспаться и протрезветь. Он всегда сохранял ясную голову, даже если был сильно пьян.

– Я тоже пойду, – буркнул Цубер. Все настроение полетело к чертям. Мюллер Хайнц ушел, а только он и подходил для пикировки. Остальные были скучные и правильные, прямо католики, почти протестанты, даже под хмельком. С ними жизнелюбивый Цубер лишался всякого удовольствия. Нужно было исчезнуть до того, как они затянут его к себе на дно.

У двери он обернулся.

– Смотрите, как бы не заявился пастор и не прочитал бы вам тут у Хольцвирта проповедь, если будете торчать в трактире, как бабы на молитве в Страстную пятницу, лицемерные ссыкуны!

Произнеся это, Цубер ушел. На улице он взгромоздился на мопед и покатил в усадьбу на озере.

На «Цюндаппе» Аист снова почувствовал себя свободным. Встречный ветер овевал тяжелую голову, проясняя мысли. Аист ощущал, как, сидя, сдавливает пенис. Прижатый к бедрам и к сиденью из искусственной кожи, член казался одновременно и родной, и чужой плотью.

Вот бы все представляли собой просто плоть, тогда отпала бы необходимость постоянно приспосабливаться к чужим странностям и причудам, чтобы не вытягивать каждый раз пустой билет. Вот бы оставаться таким, каким хочешь быть или какой есть. Так думал Аист.

Он ехал в Зеедорф, поскольку обещал хозяину усадьбы на озере зарезать откормленную свинью. Поначалу мопед вилял по дороге, но линия движения выпрямлялась.

Когда Цубер на «Цюндаппе» въехал в ворота усадьбы, клетку с растерянной и голодной свиньей уже вернули в хлев. Цубера перестали ждать. Было два часа пополудни, начало ноября. Через три часа стемнеет, а хозяин усадьбы все еще не провел электричество в скотобойню. При свечах же было рискованно заниматься такой тонкой работой, как начинка колбас: ножи остро отточены. К тому же, чтобы вычищать кишки, нужны прекрасное зрение и неусыпная бдительность. Если вычистить не всё, вкус колбас сильно испортится, и работа пойдет насмарку. Недостаток света мог плохо сказаться на мероприятиях после гибели животного в скотобойне так же, как он влияет на рост растений в теплице.

К тому же от хозяина не ускользнуло, что Цубер, судя по всему, не в лучшей форме. На лице сильнее обычного читалось выражение веселого лукавства в сочетании с легкой язвительностью и агрессивностью. Панкрац также заметил, что Цубер, останавливая мопед, с трудом удержал равновесие и едва не рухнул вместе с транспортным средством в куст бузины у стены скотобойни. Хозяйка усадьбы использовала цветы с этого куста, когда весной выпекала во фритюрнице пышки, пользующиеся большим спросом. Хозяин усадьбы с удивлением смотрел, как Аист берет рюкзак с багажника и движется, будто на ходулях, к дверям скотобойни. (У Цукера было округлое, мясистое тело, а ноги отличались тонкостью, напоминая аистиные, из-за них он и получил прозвище.)

– Ты что, правда хочешь сегодня резать свинью, Аист? – с сомнением спросил Цубера хозяин, когда тот молча ковылял мимо.

– Само собой. Ты же ее откормил? Зачем глупые вопросы задаешь? С чего бы я иначе сюда ехал? – раздраженно бросил Цубер. – Выносите клетку! Мне сегодня еще одну свинью нужно прикончить!

– Но дело уже к вечеру, – попытался притормозить его Панкрац, – иди в кухню, пусть хозяйка даст тебе поесть и нальет кружку пива, или даже две, а свинью зарежем завтра. Дело терпит.

Но это не помогло. Цубер будто и не слышал. Достав инструменты, он торжественно и аккуратно раскладывал их на разделочном столе, как всегда, когда предстояла работа: ножи в один ряд, топоры в другой, точильные камни в третий. Вытащил еще не заряженный аппарат для оглушения, проковылял к тлевшей, почти остывшей печи, где стоял вмурованный котел для варки колбас, тяжело, совершив усилие, наклонился к дверце, открыл ее и заполнил печь лежавшими рядом еловыми поленьями. Вскоре в печи затрещало и в топке запылал огонь. Цубер собирался потом подложить еще буковых, чтобы поддержать жар.

Виктор и сын хозяина усадьбы принесли клетку с удрученной свиньей. Цубер протянул последнему ведро, дав понять, что в котел нужно долить воды. «Побольше и побыстрее, – сказал Аист язвительно, – а то до ночи тут провозимся». При забое скота всегда требовалось много воды, причем горячей. Жар – главное условие для превращения мяса из живого существа в продукт питания.

По решительности, с которой Цубер безмолвно и мужественно совершал приготовления, все поняли, что отменившийся было убой все же начался. Никто не решался загадывать, как он закончится.

– Если хочешь, режь сегодня, – вяло сказал Цуберу стоявший у двери хозяин, – на меня не рассчитывай, я уже не могу поднимать тяжести. Господин Хануш и Семи тебе помогут, они много раз видели, как забивают свиней, и всё умеют.

– Когда уже операция? Заметно, что ты прихварываешь. Бывало, ты выглядел и получше, – Цубер сердобольно посмотрел на хозяина, не отрываясь от приготовлений.

– Когда? На следующей неделе, наконец-то.

Хозяин выглядел посеревшим и слабым, исхудавшим и нерадостным. По ночам он уже не мог спать, боли в тазобедренных суставах поднимали его с кровати. Днем он еле ходил, тихонько постанывая. Ему было так плохо, что, казалось, легче умереть, чем ждать, пусть даже недолго, но на следующую неделю наконец назначили операцию в больнице Красного Креста в Мюнхене, и он собирался дотерпеть. Жена добилась от Панкраца этого обещания, и лишь оно удерживало его. Он много раз повторял ей, что иначе уже не ручался бы за себя.

– Вот как, – заинтересовался Цубер, начав точить первый нож, – и что будут делать? Перережут тебя посередине, выше бедер, смажут старые кости солидолом, а потом снова прикрутят части болтами, или как?

– Да, тебе хорошо смеяться, – кротко ответил хозяин. – Пока сам не почувствуешь такую боль, не сможешь это представить. Перерезать не будут. Разрежут, это да. Поставят искусственный сустав, и готово. Потом реабилитация. Когда она закончится, я снова буду помогать тебе резать свиней. Только они никогда такого не делали. Со мной будет первый раз. И это риск, но мне наплевать. Если что-то не заладится, останусь парализованным, тогда хоть болеть ничего не будет.

– Так ты подопытный кролик! Ну и ну! – Цубер пренебрежительно взглянул на хозяина. Он ни за что не пал бы так низко, не превратил бы собственное тело в лабораторию для удовлетворения чужого любопытства. Это казалось ему невообразимым. Врачей он воспринимал как людей, на которых можно выместить злость. Чувствуя себя уязвимым маленьким человеком, он стремился показать, что вовсе не намерен млеть перед кем-то, кто лучше него, из уважения и благоговения. Врачи, адвокаты, чиновники – всем им Цубер и ему подобные, а таких было немало, давали понять, что положение в обществе не оградит от насмешек, и тем самым повышали самооценку.

– Смотри, – сказал Цубер хозяину, – если дело кончится плохо, я спущу с тебя шкуру, и мы продадим твою тушку по цене крольчатины. Будет пенсия твоей старухе. Так-то. А теперь не мешай, не то и правда до ночи провозимся.

Хозяин, морщась, ушел, и Цубер, оскалив зубы, продолжил точить ножи.

Во время этой пикировки все забыли о свинье, которая выбралась из клетки и обнюхала все, до чего могла дотянуться, пока не поскользнулась на гладком и влажном бетонном полу и осталась лежать, визжа и барахтаясь. Она согнула передние ноги и вытянула широко раскинутые задние не потому, что эта поза была удобной, а потому, что принять другую не получалось, копытца не могли удержаться на твердом гладком полу. В скотобойне неслучайно сделан бетонированный пол: животные оказывались здесь беспомощными в руках забойщиков.

Широко расставив ноги, Цубер властно возвышается над свиньей. Слегка согнув руки в локтях, он подносит топор тупым концом к голове животного. Он спокоен и собран, дышит ровно. «Как настоятель во время евхаристии», – думает Семи, сын хозяина.

– Может, лучше оглушить током? – робко спрашивает он Цубера.

– Никакого тока, – тихо отвечает Аист, растягивая слова, – я хочу в кои-то веки снова забить свинью. Закрой рот, пока она не поднялась.

Неспокойная тишина царит в голом помещении, где стены до высоты груди взрослого человека выкрашены моющейся синей масляной краской и до потолка побелены известью, а черный от копоти потолок над дымоходом, будто скопление грозовых туч, нависает над головами свиньи и забойщиков. Слышится только тихое, прерывистое хрюканье свиньи, которая ни о чем не знает, но обо всем догадывается. Это хрюканье, как испуганный вопрос, проникает в уши мужчин. В печи трещат дрова из близлежащего леса. В оправе бетонного кольца подпрыгивает чугунная крышка котла для колбас – переплавленные остатки после неудачной отливки колокола, – а под крышкой булькает и кипит вода из колодца. Мужчины осторожно втягивают свежий воздух через полуоткрытые рты и осторожно выдыхают. В проеме двери показывается любопытная морда Манди, но кот тут же испуганно исчезает при одном взгляде на Цубера.

И снова они дышат полной грудью: вдох… выдох… осторожно… осторожно…

Потом Цубер задерживает дыхание. Тишина.

И после долгой паузы Цубер шумно втягивает воздух через широко открытый рот. Мощное тело словно надувается, как воздушный шар, и подернутый ржавчиной топор поднимается в руках все выше и выше…

В озере огромная щука бросается на карпа, которого напряженно выслеживала, сохраняя неподвижность и притворяясь куском дерева, и в то же мгновение Цубер выдыхает с хриплым свистом и с яростной силой наносит удар.

Есть и быть съеденным! У кого хватит смелости осудить это?

Жить и давать жить другим! У кого хватит глупости в это поверить?

Если хочешь жить, нужно убивать. Кто не убивает, гибнет. Цубер разбирался в простых законах жизни. А как иначе? Он вырос на бойне. Нож и топор служили ему игрушками, аппарат для оглушения скота заменил ему лук и стрелы, превратился в воображаемый арбалет и наконец был возведен в культовый статус. Им он совершал ритуалы посвящения в доблестного воина и свободного охотника: и воин, и охотник сегодня – всего лишь мясники. С животными Цубер всегда сталкивался незадолго до их смерти. Если любовь и смерть действительно неразрывно связаны, как утверждают поэты, все эти свиньи-коровы-телята были его возлюбленными. Каждый раз, прежде чем убить, Цубер испытывал к животным нежную привязанность. Он уважал их сущность, которая казалась ему похожей на его. Только взаимоотношений не возникало: после смерти животные сразу превращались для Цубера в материал. Перерабатывать материал было его искусством, а это искусство – его гордостью. Вкус, который приобретали печеночные и кровяные колбасы, черный и белый зельц, копченая грудинка и ветчина, был вкусом, который ассоциировался с Цубером. Этот вкус можно было любить или ненавидеть, но он всегда был узнаваемым и безошибочно отличимым от вкуса товаров любого другого мясника. Так что с годами возникло своего рода «братство» Цубера: эти люди преклонялись перед ним и результатами его трудов, признавая прочие мясные творения лишь тогда, когда Цубер какое-то время не закалывал скотину. Но уж если забой происходил, там на следующий день было не протолкнуться от наплыва любителей мяса.

Сам Цубер был среди них желанным гостем. С наслаждением жуя собственноручно приготовленные блюда, он вещал соседям по столу о том, как еще можно улучшить вкус.

Цубер неподвижно стоял в полусогнутом положении над оглушенной свиньей. Когда ее настиг удар, она высоко подскочила и тяжело рухнула. Он замер, опустил руки, в которых держал топор, еще шире расставил ноги и неотрывно без всякого выражения смотрел в глаза почти мертвой свиньи, провожая ее взглядом во время движения к потолку и обратно на пол скотобойни.

С ним же ничего не случится!

Молчаливо и обеспокоенно Виктор и Семи взирали на него. Цубер напоминал поставленную на край бочку, которая вот-вот опрокинется. «И что из нее выльется?» – испуганно подумал Семи. Будто желая удержать Цубера от падения, он схватил его за руку и спросил:

– Аист, Аист, что такое? Тебе нехорошо? Сердце или голова? Говори, не молчи!

И тут к Цуберу вернулась способность двигаться. По-прежнему широко расставив ноги, он вперевалку пошел к баку для воды и оперся на него. Постоял неподвижно. Виктор и Семи смотрели на него в нерешительности.

– Может, лучше вызвать доктора? – прошептал Виктор. – Чего доброго, инфаркт.

Но Цубер выпрямился, развернулся к ним и заявил почти с гордостью:

– Черт побери! Да я в штаны наложил!

После этого короткого и ясного сообщения к помощникам вернулась способность воспринимать действительность, и они с ужасом ощутили запах того, о чем услышали. Цубера нисколько не смутило отвращение на их лицах. С широко расставленными ногами он двинулся вперед.

– Пусть лежит. Мне нужно быстренько в одно место. Ненадолго. Кровь в свинье так сразу не застынет. Скоро вернусь.

И ушел.

Виктор распахнул дверь, Семи открыл окно. Они молча постояли рядом, и Виктор сказал:

– Да он пьяный вдрызг.

Семи подбросил в печь полено и придвинул к свинье железный чан для сбора крови – если кровь не успеет свернуться.

Он с Виктором по очереди поглядывали в сторону дома, где на первом этаже виднелось закрытое окошко мужского туалета рядом с открытым окошком женского. Они надеялись заклинающими взглядами ускорить процесс. Вскоре окошко мужского туалета отворилось, на мгновение показалось широкое лицо Цубера, наружу вылетело что-то не очень белое, и окошко захлопнулось.

– Посмотри, что там, – сказал Виктор Семи.

Тот вышел, пересек двор, наклонился.

– Ну что? – спросил Виктор, когда Семи вернулся.

– Трусы. Он обосранные трусы выбросил.

Через двор уже нормальным шагом прошествовал Аист в мятых и засаленных кожаных брюках. Он прямиком направился к разделочному столу, взял нож, машинально провел им еще пару раз по точилу, наклонился к оглушенной свинье, у которой один глаз оставался открытым, и двумя умелыми взмахами перерезал ей горло. Темно-красная кровь хлынула в чан, который Цубер держал очень низко, чтобы не пропало ни капли драгоценной жидкости. «Руки он не успел помыть, слишком быстро вернулся», – подумал Семи, решив на этот раз отказаться от любимых ливерных, кровяных и луковых колбас. Потом он сам принялся за работу и стал натирать мертвую свинью желтым порошком для удаления щетины. Виктор положил две цепи толщиной в палец в корыто. Свинью ошпарят кипятком и будут тереть цепями, перемещая вперед и назад, переворачивая со спины на живот, и так много раз…

День убоя пошел своим чередом, пусть с опозданием и не совсем так, как планировалось. В конечном счете всё как обычно, только у Аиста на этот раз под кожаными штанами не было трусов.

Все происходящее вызвало у Семи ощущение чудовищной угрозы. Его охватила паническая лихорадочность. Он вывалил в корыто почти целый мешок сухой и желтой, как сера, смолы и уже принялся втирать ее в кожу свиньи, но Цубер оттолкнул его и заорал: дескать, что это он делает, совсем спятил. Смолу надо наносить понемногу, не то она прожжет кожу и мясо станет несъедобным. Пусть тащится в кухню и попросит у матери специи и приправы. Перец, майоран, соль, мускатный орех – она знает, что нужно. Пусть Семи все принесет, тут он ничего не испортит, а все остальное он, Аист, лучше сам сделает, раз уж этот молокосос может только халтурить, и что вообще на него нашло, когда он набросился на свинью, будто сумасшедший. Она давно мертва и ничего не чувствует. «Если у тебя с ней старые счеты, – продолжал Цубер, – так что ж ты не содрал с нее шкуру, пока она была жива? А сейчас ей все равно. Что на тебя нашло?»

Но Семи уже не слушал, он побежал по двору к амбару и исчез. В амбаре сын хозяина забрался за старую молотилку, стоявшую между высокими стогами сена. Туда не проникал дневной свет, и глазам нужно было привыкнуть к темноте, прежде чем различить что-либо. Можно было надеяться, что тут его никто не потревожит, сюда почти никто не заходил. Семи уселся на пол и попытался успокоиться. Он задыхался, будто участвовал в забеге. Перед ним вставали давно забытые картины. Снова и снова! Он задвинул их, а с ними и унижения, в такие глубины памяти, что все это исчезло, словно и не существовало. Однако перед его внутренним взором представал кошмар, будто Семи видел его впервые, и постепенно – он понял с содроганием – эти ужасные картины всплыли и закрепились в памяти, подпитываемые действительностью.

Он вновь увидел себя лежащим на стертых, дочиста вымытых мраморных плитах пола в келье – так они в те годы называли клетки для жилья и мук; увидел свои глаза – глаза свиньи, брошенной на бетонный пол скотобойни; увидел над собой не Цубера в кожаных брюках, под которыми не было трусов, а монаха в рясе. Тот поставил ногу ему на грудь, одной рукой теребил темно-красный с голубизной член, убивающий душу, а другой приподнимал рясу, обнажая жирную белую плоть. Словно смертоносный топор на голову распластанной свиньи, шлепнулась на него монашеская сперма, залепила лицо, глаза, рот, и вот он уже не ребенок, а то, что осталось от ребенка, брошенного на произвол судьбы в монастырский хлев. Кошмарное возвращение!

Неужели это правда было? Он не хотел в это верить. Однако ему пришлось.

Он ударился головой о деревянный короб на корпусе машины, пальцы зарылись в спрессованную солому, впитывая тухлый, гнилой запах плохо собранных снопов, который смешивался с запахом мочи и пота, запахом нестираного монашеского одеяния из затхлой каморки памяти – все сливалось в неразрывное и неизбежное целое, и оно душило его, как настоящее, никак не становящееся прошлым. Потерянный, он, давясь рвотой, соскользнул по ржавому стальному корпусу отслужившей свое сортировочной машины на твердый голый пол и, обессиленный, скрючился в сантиметровом слое пыли, которая копилась в отцовском амбаре десятилетиями. Пыль от соломы, сопли и слезы смешивались, превращаясь в отблеск его души и окрашивая лицо в черный цвет.

Так он вернулся на поле битвы.

– Ты что, упал лицом в перец? Где ты столько времени шлялся? Почему у тебя такой вид? – накинулся на него Цубер.

– Готовил сено для вечерней кормежки, – соврал Семи себе и ему, после чего собрался вернуться к поручению Цубера.

Более чуткий, чем одичавший от сырого мяса Цубер, Виктор увидел, как расстроен мальчик, но, не зная причины, предположил, что новый взрыв душевного страдания связан с привлечением Семи к работе мясника, которая неприятно поразила его.

– Я схожу, – бросил Виктор. Быстрым шагом он направился от скотобойни через коровник в кухню, взял у хозяйки все требующиеся усилители вкуса и вернулся к Цуберу и Семи. Они втроем в молчании подняли выбритую свинью за задние ноги на старом подъемнике для бутылок под черный от копоти потолок к двум вделанным крюкам. Аккуратно работая ножом, Цубер сделал несколько надрезов на жировой прослойке и вспорол живот свиньи. Кишки, как бесконечная колбаса, начиненная дерьмом, вываливались на грудь Цубера, который придерживал их левой рукой и правой рылся внутри свиньи, продолжая извлекать теплые внутренности, живот к животу с подвешенным животным. Он повернулся вполоборота и сбросил с груди на разделочный стол гору кишок. Она осела и, хлюпая, покрыла весь стол. От кучи исходило тепло и знакомый запах, словно это собственные газы, которые приятно вдыхать. Аппетит уже разгулялся.

Цубер быстро отрезал свиную голову, разрубил ее рядом с кишками на небольшие куски и забросил их в кипящий котел. Виктора он послал за буковыми дровами, прокричав вслед: «Только чтобы сухие!» Перед Семи положил печень, обозначив двумя надрезами, на какие куски ее разделать. Сердцем занялся сам. Из верхней части шеи выскреб ножом лоскуты жира, ноги отрубил от туловища, искусно отсек селезенку, разрезал желудок и прямую кишку, солью и уксусом очистил от переваренной пищи и все это забросил в кипящий в котле бульон грязно-коричневого цвета.

– Через час будет готово, – крикнул он, после чего наконец отослал помощников. Чистить кишки было исключительно его работой. Он ни в коем случае не собирался рисковать: на кону репутация.

– Пора выпить кружку темного, самое время! – заорал он вслед Виктору и Семи, а потом захлопнул дверь.

День забоя подходил к концу. Через час стемнеет, но к этому времени кишки будут вычищены. Остальное можно доделать и при свете керосинового фонаря.

Хозяйка усадьбы готовила тесто для лапши, когда Виктор и Семи уселись за кухонный стол, чтобы отдохнуть. В воскресенье был престольный праздник, а ее лапша всегда пользовалась большим спросом в качестве десерта после традиционного гуся.

Лапшу выкладывали на тарелочки, густо посыпая сахарной пудрой, и подавали кофе, в который гости макали лапшу, а потом с удовольствием обсасывали. Белые усики из сахарной пудры ненадолго придавали шаловливость строгим лицам знатных господ и подчеркивали заурядность обычно благородного выражения их лиц: во всей полноте обнажалась совершенная по форме алчность. Просвещение должно было касаться и праздничной лапши.

☨

На следующий день Семи отправился обратно в интернат. Утренним восьмичасовым автобусом он доехал до Зеештадта, а оттуда местным поездом до Мюнхена. Там нужно было два часа ждать поезда до Оберграбенкирхена и три с половиной часа добираться до Хохландталя под Унтер-штайнсдорфом. Наконец, еще час Семи провел в автобусе, который ехал над горным ущельем по прямой дороге, ведущей в Фельзенкессель, где в тени гор Картайзерберг стоял, словно средневековая крепость, интернат для мальчиков «Святая кровь». Иезуитский монастырь уже девять лет обеспечивал Семи пропитанием, жильем, школьным образованием и разнообразным опытом.

К тому времени, как Семи около восьми вечера добрался до цели и доложил монаху-привратнику, что вернулся с каникул, уже стемнело. Бросив несколько ничего не значащих фраз, успокоивших сомневающегося монаха, Семи отправился в свое жилище на втором этаже восточного крыла – уже не общую спальню, а комнату на четверых, – разложил в шкафу привезенные выстиранные вещи и вышел. Он сделал небольшой крюк через темную столовую и дочищенную кухню, уже во второй раз миновал привратника, снова дружески его поприветствовав, и направился прямиком в подвальчик Ауэра на противоположной стороне улицы. Там вокруг стола для завсегдатаев из интерната уже собрался костяк выпускного класса. Парни пили алкоголь и курили сигареты без фильтра. Семи присоединился к ним, заказав пиво и фруктовый шнапс.

– Может, ну так, случайно, кто-нибудь прихватил мой ужин? – очаровательно изображая рвотный рефлекс, спросил он у подвыпившей компании. – Жрать хочу, умираю, а столовая, конечно, уже закрылась, во всяком случае, так уверяет этот олух у ворот.

– В половине седьмого! В половине седьмого ужин заканчивается, – назидательным тоном заявил Абрахам, придав лицу и голосу пасторскую строгость. – По воскресеньям всегда в половине седьмого. Мы, угольные мешки, тоже имеем право на воскресный отдых. Для этого мы молимся за вас всю неделю и обрызгиваем святой водой, – он сложил руки и тут же поднял в благословляющем жесте. – Отпускаю тебе грехи, – сказал он елейным голосом, – отпускаю грехи тебе, а также нашим твердым членам и набитым брюхам.

Потом он поднял глиняную пивную кружку над центром стола.

– За покаяние до дна!

Кружки со стуком столкнулись, и воспитанники интерната выпили, сопровождая глотки́ отрыжкой.

С серьезным выражением на лицах парни тут же хором обратились к обслуживающей их молодой пухленькой крестьянке, которая была невинна и неповоротлива, как теленок:

– Пива, водки и поцелуй от красотки!

Краска невинного стыда предсказуемо залила щеки девушки, которая, осчастливленная, собрала пустые кружки и, прижав к груди, понесла их на стойку, чтобы снова наполнить – картина Брейгеля, ни дать ни взять.

Семи вышел в туалет и стал большими глотками пить воду из-под крана. Опершись на рукомойник, он злобно смотрел в зеркало. Семи тянул ртом водопроводную воду, пока его не вырвало, и затем вернулся к компании, чтобы продолжить праздновать воскресный день.

Уже подоспел новый заказ, дополненный шнапсом и окутанный дымом, как нечто запретное. Над столом низко склонилась хозяйка, женщина лет сорока. Чтобы защитить невинность миленькой крестьянки, она велела ей возвращаться домой, под родительский кров. Хозяйка вытерла фартуком пивную пену с полированного стола из бука и нарисовала карандашом линии и крестики на подставках. На лицах парней читалась похоть. Томление и надежды были растерянно и безысходно направлены на тяжело вздымающуюся грудь зрелой женщины.

– Аккуратнее, парень, не то глаза убегут и слепым останешься, – предостерегла хозяйка одного так, чтобы услышали все. Женщина, как и девушка до нее, забавлялась, но если девушка смущалась, то хозяйке все это скорее докучало.

– А нет ли чего-нибудь перекусить, хозяюшка? – громко спросил Семи. – Мне ничего не досталось, все уже закрыто.

– Могу принести сосиски, много времени не займет, а к ним картофельное пюре и капусту.

– Неси. То, что надо.

И снова руки протянулись к центру стола, кружки соприкоснулись, стукнули друг о друга. И снова пили до дна… и еще, и еще… как обычно.

В промежутках Семи отправлялся в туалет, следил, чтобы никто не вошел за ним, и пил воду из-под крана, пока его не начинало выворачивать.

В четвертый раз он отсутствовал дольше – то время, которое обычно требуется пьяному, чтобы справить нужду. Так, во всяком случае, позднее хозяйка заявила полиции. Выпив в пятый раз, компания разошлась. Почти мужчины, но при этом еще дети, они были безнадежно пьяны.

Только один из них был трезв, и разум его оставался прозрачным, как выпитая вода. Пошатываясь, как и остальные, Семи побрел в ночь.

Следующим утром Эзехиля хватились. К нему в келью долго и безуспешно пытались достучаться, а взломав дверь, обнаружили части тела пастора по всей комнате: одни были мелко нарублены, как на гуляш, другие представляли собой целый кусок, отделенный от туловища. Голова без глаз стояла, опираясь на челюсть, на ночном столике; во рту лежал отрезанный пенис, сморщенный, как лоскут кожи. Голову украшали кишки наподобие гигантского парика. Живот пастора был выпотрошен. Внутри лежавшего на полу туловища между ребрами виднелась у комка сердца мошонка, похожая на жабу, подстерегающую добычу. В правом плече торчал нож. Запах стоял ужасный.

Нож был из монастырской кухни. Этим большим ножом для мяса редко пользовались. Отпечатки пальцев отсутствовали. Кухарка уверенно утверждала, что, когда она в половине седьмого вечера уходила, предварительно убрав кухню, нож стоял на полке для ножей у стены.

Преступник определенно знал свое дело, работал быстро и точно. Не похоже, что он получал удовольствие от убийства, скорее следует говорить о «бесстрастном процессе расчленения тела жертвы». Так написал в отчете судмедэксперт.

Полиция вела допросы несколько недель. Подозрение падало то на одного, то на другого ученика; монахи тоже попали в узкий круг подозреваемых. Однако каждое казавшееся неопровержимым доказательство со временем рассыпалось. Наименьшее подозрение до самого конца расследования вызывали ученики, которые в тот вечер кутили в подвальчике Ауэра. Экспертиза установила, что смерть наступила между 23:00 и 23:30, то есть именно в то время, когда ученики сделали последний заказ. Тест на алкоголь, взятый полицией на следующий день, показал, что, судя по остаточному содержанию алкоголя в крови учеников, никто из них физически не был в состоянии совершить это преступление.

В ходе дальнейшего расследования обнаружилось, что пастор совершал преступные действия в отношении огромного количества учеников. Характер расчленения тела подтолкнул криминалистов работать в этом направлении, причем выяснилось, что среди немногих, кому посчастливилось избежать противоправного обращения со стороны пастора, был Семи. Пастор никогда к нему не приставал, это юноша заявил со всей убедительностью.

☨

В углу, где длинный, похожий на бункер, северный коридор усадьбы, который вел мимо мужского туалета трактира и комнат для прислуги к сельскохозяйственным постройкам, поворачивал на девяносто градусов на север, – поэтому его так называли, – много лет в прямоугольной деревянной рамке висело крестьянское изречение, написанное от руки готическим шрифтом:

Все живое

достойно

уважения.

Табличка была такой маленькой и висела в углу так скромно, что на нее едва ли обращали внимание. Кто и когда написал и повесил это изречение, было неизвестно. Достоверных сведений не было, только слухи. Подозрение падало на Старую Мару. Подозрение в лучшем смысле! Она всякий раз оспаривала свое авторство, когда об этом заходила речь, но упорно преобладала следующая версия. Между мировыми войнами в усадьбе служил батрак, которого быстро выгнали, так как он грубо, почти злобно, обращался с животными. И именно с целью призвать этого человека к порядку тогда еще молодая Мара повесила изречение прямо напротив двери, за которой жил буйный работник. Выходя из комнаты, он сразу видел табличку.

Теперь та комната уже почти тридцать лет была пристанищем Виктора Хануша, который относился к животным исключительно дружелюбно. Но изречение все эти годы продолжало висеть на прежнем месте, пока однажды, в середине семидесятых, не исчезло, сменившись новым. Хозяин усадьбы явно пытался изменить почерк, но дети поняли, что это писал их отец. Панкрацу тогда почти исполнилось семьдесят.

Все, что приходит,

хуже того,

что ушло.

Что случилось?

Спустя неделю после дня убоя (последнего в своем роде в усадьбе на озере) Панкрацу в больнице Красного Креста в Мюнхене сделали операцию на тазобедренном суставе (первую в своем роде). Во время операции, которую скорее можно назвать полетом вслепую, чем оказанием врачебной помощи в соответствии с клятвой Гиппократа, на стороне больного оказалась удача отважного человека, которая, вопреки ожиданиям, помогла ему благополучно все перенести.

После этого врачебного вмешательства хозяин пережил новый подъем – второй неожиданный взлет, если не считать само рождение.

Исчезновение почти невыносимых болей, мучивших его без малого три года, вызвало состояние эйфории, которое он считал уже невозможным в его возрасте. Панкрац с рвением взялся за привычную работу. Куда бы ни пошел, хозяин усадьбы везде искал разговора с посетителями и в красках рассказывал им, хотели они того или нет, об успешной операции. Он дирижировал церковным хором, добиваясь неслыханной прежде гармонии звучания, купил новый автомобиль, больше и мощнее прежнего, почти спортивный, и устроил капитальный ремонт усадьбы на озере. Провели центральное отопление, горячую и холодную воду; в номерах появились новые шкафы и кровати; благодаря новым креслам и светильникам гостевые помещения стали уютнее (или, напротив, более отталкивающими – в зависимости от личных вкусов или восприятия, отвечающего духу времени); а после окончания работ между гостевыми помещениями засиял новехонький бар, украшенный вымытыми до блеска стаканами за старомодными круглыми стеклами. Этот бар хозяину навязали специалисты по пивоварению, которые расхваливали заводскую сборку и практичность, популярность у посетителей и, несомненно, удобство для персонала. В центре стойки, олицетворяя апогей многофункциональности, горделиво высился, как эрегированный член новой, пугающе плодородной эпохи общепита, хромированный пивной кран с надписью «Hacker-Pschorr».

Время деревянных бочонков и бутылок миновало. Хромированный кран начал победное шествие. У него было три носика, из которых, пенясь, вытекало три вида пива: темное, светлое и модный пилзнер.

Хозяину больше нечего было предложить уже взрослым детям, чтобы сохранить их привязанность к родительскому дому и обеспечить вступление в беззаботную трудовую жизнь. В том, что все вышло иначе, не могло быть его вины. Так он снова и снова твердил себе в годы душевных страданий, которые стали последними годами его жизни. В этих мыслях он находил пусть небольшое, но все же утешение. Они помогали ему держаться, когда казалось, что все вокруг рушится.

«Вот так живешь и совершаешь немыслимые ошибки, сам того не замечая, – размышлял он, – прикладываешь усилия, и все равно выходит неправильно. Для детей я словно квартиросъемщик. Весь дом в их распоряжении, но они все равно стремятся сбежать. Ведут себя так, будто в любой момент могут расторгнуть со мной договор аренды. Надо было с ними вести себя строже, тогда мы все равно были бы нужны друг другу. Любое излишество – это недоверие по отношению к необходимому. Я слишком прямолинеен. Ничем не прикрываюсь. А будущее угасает».

Он впал в отчаяние. Его возрождение продлилось всего пару лет.

Сразу после операции – эти два события совпали по времени, но не были связаны – у него забрали растущие в цене луга на берегу озера. Государство конфисковало заболоченные луга к югу от Зеедорфа, на которых заготавливали солому и которые весь год оставались под паром; луга, отделенные от берега только главной улицей; луга, где, как зрелые гнойники, цвела калужница; луга, которые скашивали раз в год, ранней осенью, и урожай с которых, будучи не слишком питательным, шел на подстилку коровам. Эти когда-то ничего не стоившие луга – они много значили для семьи, но почти не годились для сельского хозяйства – за последние двадцать лет становились все привлекательнее как прибрежные участки. В стране снова появились богатые люди, которые искали такие участки, вкладывали в них деньги или стремились застолбить землю, чтобы жить там уже сейчас или в старости. Хозяин рассматривал эти луга как резервный фонд для продажи в черный день. После one-рации он также лелеял мысль о расширении усадьбы, чтобы передать потомкам еще более привлекательное наследство. Тогда луга могли стать как источником денег, необходимым для расширения усадьбы, так и солидным приданым.

Но все вышло иначе.

Один чересчур деятельный товарищ из социалистической партии под давлением горожан, рвущихся на выходных за город и к озерам, основал общество по обеспечению свободного доступа к воде – в конце концов, это право, закрепленное в конституции, как значилось в его подстрекательском, популистском заявлении, – и перетянул на свою сторону местные власти, правительство Баварии и всего государства. И именно луга у озера решили занять под территорию для купания и принятия солнечных ванн. Когда хозяин воспротивился, участки, не церемонясь, конфисковали. Хозяина захват его собственности поверг в шок. Он такого не ожидал, считая, что имеет исключительное право распоряжаться ею. В конце концов, в демократическом обществе собственность находится под защитой, так всегда утверждалось, а диктатура осталась в прошлом. Не говоря уже о том, что власти, наложившие арест на имущество, были целиком и полностью в руках христианской партии, которой хозяин отдавал голос на каждых выборах. Это была партия землевладельцев и свободных предпринимателей, но именно ее представители попрали право собственности так дерзко и бесцеремонно, будто живут при коммунизме. Он отправил множество прошений в соответствующие инстанции, но это не помогло. Ему объяснили, что в Баварии партия ориентирована не на христианско-демократические ценности, а скорее на христианско-социалистические. Именно такое различие проявилось в случае с лугами, собственность накладывает обязательства – так написано в конституции, – и эти обязательства он должен выполнять и гордиться этим.

Такой объем информации о государственном устройстве оказался слишком велик, и хозяин не смог переварить его.

Он сделал то, чего никогда прежде не делал: уселся в собственном трактире и выпил литровую кружку пива. «Собственность обязывает? – думал он, делая третий глоток. – Вот значит как. А почему именно моя собственность?»

Луга на берегу стали общественными и были переоборудованы в зону отдыха. Полученной компенсации хватило на полный ремонт усадьбы на озере. Это правда. Однако на приданое или расширение усадьбы денег уже не осталось. И самое главное: всю эту историю с лугами ему навязали. Даже ремонт. Если бы он отнес деньги в банк, как намеревался, пришлось бы платить налоги, и это съело бы половину суммы. Больше всего хозяина унизило признание его, по сути, недееспособным через лишение прав и навязывание обязанностей. В голову ему вдруг стали приходить странные мысли. Он думал о бомбах и похищениях, о коктейлях Молотова и зажигательных смесях – в конце концов, в те дни такие слова часто встречались в газетах, в том числе в той, которую он читал.

«Подобного со мной еще не было, как же так вышло? Не может быть, чтобы дело было во мне. Наверняка это как-то связано с государством или общественным порядком».

В тот же день он пошел к священнику и исповедался в дурных помыслах. Тот велел ему десять раз прочесть «Отче наш». Пастор также сказал, что предоставленная Панкрацу возможность, следуя Нагорной проповеди, сделать что-то для менее обеспеченных ближних – настоящая Божья благодать.

– Оно, конечно, так, – ответил хозяин усадьбы на озере, – но люди, которых Иисус накормил, выглядят на картинках весьма почтенными, как святые, с густыми бородами и длинными шерстяными пальто, накинутыми, словно попоны на лошадей зимой. А поглядите на сброд, который топчет мои луга: все до единого голые. У одних белая, рыхлая плоть. Другие похожи на ободранных кошек по осени, тощие и бледные. У прибывших из соседнего города лица выжидательные, как у маргиналов, а сами они вялые, изнуренные, будто бродяги, наконец нашедшие себе местечко. Мне дурно становится, когда я на все это смотрю. Неужели такое возможно? Когда я вижу, как они шатаются по моим лугам и якобы отдыхают, мне кажется, что землю у меня украли бродяги и бездельники, безработные и босяки. Я не могу думать, что одарил святых из Библии!

Так хозяин охарактеризовал быстро развивающийся рабочий класс, которому привычно не доверял.

– Не греши, – предостерег священник, подняв указательный палец, который, как показалось хозяину сквозь решетку в исповедальне, светился белым огоньком, будто крохотная пасхальная свеча, – то, что делаешь одному из сих братьев Моих, ты делаешь и Мне.

Наконец хозяин признал это. Он был верующим. Ветхий и Новый Заветы были его Библией. Эти люди и впредь казались ему омерзительными и отталкивающими, но после исповеди злость к ним чудесным образом улетучилась, уступив место холодному недоверию к властям. Панкрац понял, что полагаться можно только на себя и что власти всего лишь действовали под давлением большинства, а не согласно секретным договоренностям за закрытыми дверями, как раньше. Бургомистр ему ни слова не сказал. Демократия и его низвергла до уровня простого охотника за голосами. При встречах с ним хозяин держался холодно, любезно и отстраненно, не выказывая упрямства или злопамятности.

Однако на короткое время укрепившаяся было в нем радость жизни окончательно иссякла под влиянием других, семейных, дел.

В стране началось брожение. Существующие ценности подвергались сомнению. Молодые требовали от старшего поколения ответа за давно минувшие времена, когда эти самые молодые еще не родились или были самое большее младенцами. Одновременно под вопрос ставились веками существовавшие законы о том, как отдавать и принимать, об исконном распределении труда и собственности. В университетах возникали коммунистические кружки, которые несли зачатки непокорства, протеста и уже открыто выражаемых желаний, высказывались и расходились по всей стране еретические мысли. Буяны забрасывали полицейских камнями и поджигали супермаркеты и редакции газет. Благоговение и покорность по отношению к властям и авторитетам сменились непочтительностью, глумлением и зубоскальством. Длинноволосые черти в человеческом обличье бесстыдно сожительствовали и производили на свет потомство, высмеивая порядок и закон. Государство, казалось, превратилось в посмешище.

Так, во всяком случае, представлялось издалека. Зеедорф все еще находился в некотором удалении от центров всего этого непотребства.

В своих детях хозяин усадьбы на озере еще не видел признаков заразы. Он следил за ними внимательно, но без подозрительности. Слишком велико было его доверие к уважаемым школам и монастырским интернатам. Толстые стены, за которыми осуществлялось воспитание в христианском духе и закладывались основы для будущей жизни добропорядочных граждан, не преодолеть нездоровым городским студенческим настроениям, наверняка возникающим под влиянием тлетворного американского стиля жизни и, соответственно, стремления всё подгрести под себя. Так, во всяком случае, считал хозяин. В этом он не сомневался, и тем необъяснимее для него стало ослабление в детях страха Божьего. Панкрац со временем заметил, что, рассказывая о жизни в интернатах, они допускали насмешки и выражали непочтительность к монахам и послушницам. Дети перестали молиться перед едой. Когда он сам, жена и сестры приступали к этому ритуалу, молодежь хваталась за ножи и вилки, накладывала еду на тарелки. Глядя на молящихся снисходительно и высокомерно, они отпускали почти богохульные шуточки насчет набожности и излучали такую уверенность и независимость, что хозяина пробирала дрожь, и подготовленные слова предостережения не шли у него с языка: он уже не осмеливался делать выговор детям. Сестры, попав под влияние лести Семи, закрывали глаза на то, что в других заклеймили бы как недостаточное почтение пред Богом. Старинный стол в кухне, за которым люди нескольких поколений вкушали пищу, вознося благодарность Богу, стал местом насыщения для отпавших от Бога. Дети перестали ходить в церковь, и это было хуже всего.

Во время еженедельного похода в церковь вся семья, празднично нарядившись для прославления Бога и веры, демонстрировала односельчанам прочность и укрепляла положение в обществе. Теперь гордый ритуал превратился для хозяина усадьбы на озере в унизительное наказание. Когда он в сопровождении жены и сестер, но уже без детей, занимал место на церковной скамье или на хорах и остальные прихожане поворачивали в их сторону головы, бросая любопытствующие и непристойные взгляды, отмечая и осуждая изменения в составе семьи, он чувствовал себя как Иисус во время крестного пути. Чем грубее высмеивала его орущая толпа, тем больше укреплялся он в вере. «Если человек тверд в вере, его ждет Голгофа», – думал хозяин, снова ощущая себя сильным и стойким.

Но около одиннадцати утра он возвращался из церкви домой и вынужден был наблюдать, как дети только вылезают из постелей, часто в компании посторонних девиц и юнцов. Когда дети, угрюмо буркнув «доброе утро», располагались за столом и начинали прихлебывать кофе, а по всей кухне распространялся запах перегара, будто в непровет-ренной пивной, Панкрац воспринимал все это как плевок в лицо, умышленное унижение и оскорбление его самого, а также веры и христианских ценностей, которым был предан. Он чувствовал, будто все его глубочайшие убеждения оспаривались, что его лишали жизненного пространства, и не мог сопротивляться. Дети стремились настоять на своем, вели себя высокомерно и самоуверенно. Поскольку это происходило в присутствии совершенно посторонних людей, он будто переживал оккупационный террор, вспоминая, как первое время после войны американцы, демонстративно уверенные в своей правоте, вмешивались во все дела, включая личные. Сопротивление и тогда, и сейчас казалось невозможным. Панкрац чувствовал, что уже одним присутствием нарушает спокойствие в собственном доме, где дети, как ему представлялось, беззастенчиво и равнодушно презирали, попирали и топтали все неписаные законы, даже не осознавая этого. Шокирующим образом они не выказывали ни малейшей неуверенности или смущения по отношению к нему и хозяйке, которая ко всему относилась проще и естественнее и возражала, если ей что-то не нравилось. Хозяин усадьбы упрекал ее, что она наносит удар в спину, мешая его попыткам воспитать детей добропорядочными немецкими гражданами и христианами. Потребности детей росли, они козыряли юностью, словно это незыблемый закон, которому нужно следовать, как закону природы, спокойно и без стеснения, будто собираешься всю жизнь беспрепятственно вести себя подобным образом и будто так было принято во все времена. Чувство собственной правоты, вооружившись которым, дети превращали дом в свой и игнорировали прожитую Панкрацем жизнь и весь его жизненный опыт, доводило его до слез. Он шел в амбар и бессмысленно гонял метлой пыль, которая тут же оседала. Хозяин не хотел, чтобы кто-то видел его и разговаривал с ним, когда он в таком состоянии. Вечером после полного унижений дня он молча ложился в постель рядом с женой и безудержно рыдал.

– Ну что опять? – привычно спрашивала жена монотонным голосом. – Ты смотришь на все чересчур строго. Надо радоваться, что дети выросли самостоятельными и уверенными в себе. Что, если бы они ходили в церковь, но только молились и читали книжки, не интересуясь девушками и парнями? Представь. Откуда у нас тогда внуки возьмутся?

Она не особо жалела его. Ее раздражало, что он стал таким святошей и плаксой. Но она все еще любила мужа, брала его за руки и долго гладила по поредевшим волосам, пока он не засыпал.

Толку от этого не было. Чем больше дети осваивались во внешнем мире и принимали участие в общественной жизни, чем больше в них развивалась жажда знаний, и они, сравнивая свои мысли с чужими, стремились к новому опыту, к прежде неизведанным явлениям физической природы и восприятия, тем более нелюдимым ханжой становился хозяин. Теперь он ходил на службу чуть ли не через день и пользовался любой возможностью обсудить со священником или другими единомышленниками вопросы веры и учения Церкви. Дома он отыскивал работу, которую мог выполнять в одиночку, – зачастую бессмысленную, до смешного ненужную и бесполезную, как бесконечные раздумья, которым он предавался. (Например, с утра он, взяв лопату и тачку, перевозил кучу щебня из одного угла двора в другой, а ближе к вечеру возвращал ее на прежнее место.) Пообедав, он часами сидел в кресле и чистил ногти. Если к нему присоединялись сестры, то после долгого молчания начинался один из тех разговоров о старых добрых временах, когда пережевывали уже тысячу раз сказанное, фраза за фразой, день за днем. Часто Панкрац подумывал, не указать ли детям на дверь, не выгнать ли их из дома. Но он был слишком слаб. Как и всю жизнь. Такое решение не принесло бы ему спокойствия, лишь усилив страдания и сомнения. Хозяин пока понимал это и сдерживал себя.

Как-то вечером они с женой остались дома вдвоем, сестер один из племянников повел в театр. В перестроенной изнутри придворной церкви ставили «Саломею» в интерпретации Ежи Гротовского, известного режиссера из Польши, а библейская история в декорациях старинной церкви представлялась племяннику хитроумной приманкой в охоте за наследством теток. Действительно ли он выбирал спектакль или же в ущерб своим интересам попал пальцем в небо, осталось неясным. В ходе представления было задумано, что под напрестольным крестом совокуплялись перемазанные кровью голые люди обоих полов. В тот вечер хозяин долго рылся в картонной коробке с фотографиями, пока не извлек одну. Он положил ее перед женой со словами:

– Вот, посмотри и прочти!

На фотографии были запечатлены дети в возрасте от девяти до четырнадцати лет. Они сидели рядом, прижавшись друг к другу, не смотрели в камеру, а внимательно и увлеченно наблюдали за чем-то. Было заметно, что они дружат и доверяют друг другу.

– Это было лет десять назад на Октоберфесте, – пояснил хозяин, – в театре Шихтля как раз рубили головы. Когда я получил снимок от Кранца – он тогда фотографировал, – я написал эти слова. Я был тогда так счастлив. Читай!

Хозяйка усадьбы прочла.

«При взгляде на эту фотографию, которую я сегодня получил от моего дорогого фронтового товарища Кранца, мне пришла в голову мысль: я все сделал правильно. Снимок радует и успокаивает меня. Больше мне нечего желать от жизни. Если я стану еще счастливее, то это уже роскошь, которую дарует Господь и которой я, возможно, не заслуживаю».

Когда хозяйка подняла взгляд, в глазах мужа снова стояли слезы глубокой жалости к себе.

– Это же прекрасный снимок и прекрасные слова. Не нужно плакать.

– Да, верно, но я ошибся. Все вышло совсем не так. От счастья не осталось и следа. Не будь я тогда настолько самонадеян, сейчас легче переносил бы разочарования. Мне следовало быть строже к себе и к детям. Нельзя просто предаваться прекрасным мыслям и чувствам. Я не опередил свое время и положение. Я застрял, хотя должен был понять. Изменяться – выше моих сил. А дети меняются, и это невыносимо для меня. Вынести можно только то, что пережил сам. Видеть собственную потерянную юность в детях нестерпимо, хотя это и закономерно. Такая закономерность унижает того, кто остался в прошлом. В их возрасте я слушался отца и не настаивал на своем. Потом подчинился государству и безропотно пошел на войну. Я посвятил юность родителям и обществу. А дети тычут мне в нос своей юностью. Подписывая этот снимок, я был собой, таким, какой есть, когда ничто мне не мешает. Я был совершенным, готовым, целостным. Я думал, все устроится, но потом вы отняли мое Я.

Хозяйка встала.

– Не знаю, о чем ты, не поспеваю за твоими мыслями. Я тебя не понимаю. Для меня это слишком сложно. Возможно, я устала. Пойду спать.

– Нет, останься!

Хозяин удержал ее за запястье.

– Останься еще на пару минут, прошу тебя! Мне нужно тебе кое-что сказать. Правда. Это важно!

Жена остановилась и мягко посмотрела в лицо мужа.

– Ну что еще? Что ты хочешь сказать? Мне рано вставать. Как обычно. Ты же знаешь.

Но она видела, что муж дрожит, губы и рука, которой он ее удерживает, не слушаются его, а во взгляде читается не настойчивость, а безумие.

Хозяйка была простой крестьянкой. Замужество сделало ее еще и хозяйкой трактира. Но она инстинктивно чувствовала людей. Как по сегодняшнему дню она могла предсказать, какая погода будет завтра, так, глядя в лицо человека, видела, нужно ли принимать его всерьез. Сейчас к состоянию хозяина нужно было отнестись со всей серьезностью. Она видела это. Ей не нужно было учиться, чтобы чувствовать: мужа сейчас нельзя оставлять одного. Она не должна была описывать это или преподавать. Возможно, ей потребовалось бы найти оправдания, предоставь она мужа самому себе. По крайней мере, пришлось бы оправдываться перед собой. По этой причине следовало удовлетворить его просьбу.

– Ну, так что ты хочешь мне сказать?

– В последнее время я много размышлял, я пережил много разочарований, особенно в людях. Прежде всего: ты не та женщина, о которой я мечтал. Поняв это, я должен освободиться. Иначе все останется как есть. Я всегда думал, что ты женщина моей жизни, та, которая понимает меня и мои мысли, может удовлетворить мои потребности и облегчить груз, который вынужден нести мужчина, понимаешь? И долго казалось, что все это у тебя есть, что ты соответствуешь и справляешься. Я был слепо предан тебе. От любви. Благодаря любви я зачал детей и думал о них, полностью сознавая принятую ответственность за них и за тебя. Я всегда полагал, что мы стали единой плотью, как и обещали во время священного таинства брака. Все годы, что мы были женаты, я полагал, что ты верна этому обещанию и выполняешь его, но ошибся. Страшно ошибся. По детям, твоим детям, я это вижу. Они не такие и не развивались так, как развивались бы, выполняй ты обещания по отношению ко мне. Я воспринимаю это как нарушение супружеской верности с твоей стороны и как несоблюдение детьми пятой заповеди: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле». Поскольку ты разрушила наш священный брак и поскольку дети не исполняют заповеди, я больше не чувствую себя связанным с вами и разрываю узы брака и отцовства. Я отрекаюсь от брака и отказываюсь от отцовских обязательств. Вы не заслуживаете моего доверия. Не думай, что мне легко далось это решение. Я долго думал, прежде чем пришел к нему.

Я размышлял, почему у меня так много собственности. Мне почти семьдесят, и почти тридцать лет я женат на тебе и, так сказать, хозяин этого дома. Все чаще думаю, как мало я прожил. За столь короткий срок мне не удалось бы накопить такого богатства, каким я располагаю. Значит, это должно рассматриваться как нечто неподобающее и неприличное. Богатство досталось мне по наследству, но разве это справедливо, когда другие бедны, потому что, в отличие от меня, не получили наследства? Это случайность, не зависевшая от меня. Есть здесь моя заслуга? Нет! Но это право! Отсюда и «справедливость», верно? Эти вопросы мучают меня с тех пор, как я понял, что дети не интересуются наследством. Я должен был бы передать его им, поскольку сам получил богатство от других. Так как смертный человек не может удержать его, я должен передать его другим. Но не хочу и говорю «должен был». Я нашел способ, как из «должен» сделать «должен был». Сейчас объясню.

Я осознал, что вся собственность больше не принадлежит нам по праву. По крайней мере, поля и луга. Они были предоставлены в собственность нашим предкам, чтобы те могли на них вести хозяйство. Предоставлены церковью и монастырями, которым все здесь принадлежало до секуляризации. Если ты не знаешь, что это значит, спроси у кого-нибудь. У меня нет ни времени, ни желания объяснять. Если нет потомков, готовых распоряжаться наследством в соответствии с его прежним назначением, то договор утрачивает силу. Настаивать на праве собственности было бы равносильно краже. Будет не просто нравственным поступком, а долгом справедливости и ответственности, если я верну собственность тем, кому она принадлежала по праву, дети не готовы продолжать традиции, обеспечивавшие средства к существованию нескольким поколениям наших предков, благодаря церкви и закрепленным за ней монастырям, которые когда-то великодушно предоставили владения. Секуляризация была крамолой и попранием традиций безбожниками и врагами церкви, подобными тем, которые совратили наших детей и оторвали их от семьи. И все это я говорю тебе не потому, что один в это верю. Нет. Я говорю потому, что верю: мои предки тоже в это верили. Вот моя вера.

Участки, находящиеся в моей собственности, я в равных долях верну церкви и монастырю в Хойберге, от которых наши предки их когда-то получили. Пусть распоряжаются ими, как считают нужным. У меня такого права больше нет. Усадьба и немного земли достанутся вам после моей смерти, но до тех пор я буду следить, чтобы в этом христианском доме не было места Антихристу.

Сказав это, Панкрац сделал паузу.

Хозяйка выглядела так, будто ее ограбила курица. Это было одно из ее излюбленных выражений, которое она употребляла, когда видела, что кто-то рассеянно таращится в пустоту: «У тебя такой вид, словно наседка отняла у тебя хлеб!» А сейчас у нее самой был такой вид, но не из-за рассеянности. Она была ошеломлена тем, как напыщенно, елейно и вычурно говорил ее муж, словно он проповедник. Она слушала мужа и молчала, но не могла уследить за его мыслью. С самого начала ей казалось, что он говорит на незнакомом ей языке. В таких случаях по интонации можно угадать эмоции говорящего, но не логические взаимосвязи. Хозяйка поняла, что этот человек совершенно вне себя, но старается говорить спокойно и по-деловому или, скорее, скрыть волнение, поскольку внутри у него все бурлит и клокочет. Как в котле для колбас. Однако этот человек был не котлом для колбас, а ее мужем. Уже на словах, что он сделал неправильный выбор, взяв ее в жены, у Терезы отвалилась челюсть: она не почувствовала себя оскорбленной, просто раньше не замечала чувства юмора у мужа. Юмор для нее был в том, что отчаяние становится комичным, поскольку идеал больше не совпадает с действительностью. Перед Терезой стоял муж, впавший в отчаяние из-за борьбы с самим собой и против времени и поэтому комично, страшно комично, выбиравший слова.

– «Все это у тебя есть, что ты этому соответствуешь и справляешься…» – повторила она, с трудом сдерживая смех, – «…мои предки тоже в это верили…» – а знаешь, во что я верю? В то, что ты мухоморами объелся. Ты хочешь лишить детей наследства! Ты шутишь.

– О нет, я всерьез. Еще как всерьез! И с господином пастором уже все обсудил. Он похвалил меня и сказал, что мои намерения очень христианские.

– А что еще он мог сказать? Он и должен так говорить, получая зарплату, как представитель организации, которой ты хочешь все завещать. Но моего благословения на это не будет. Сразу говорю. Завещать прекрасные крестьянские угодья церкви! Да ты умом тронулся!

– Знаешь ли ты, – взволнованно заговорил хозяин, – что Семи дружит с коммунистами, ходит на их собрания и выступает там. Знаешь?

– Нет, я этого не знала. Но мне все равно. Он достаточно взрослый и волен сам решать, что делать.

– Что делать, а что нет, решает уже не он, – заорал хозяин, – за него решают другие! Там у всех мозги промыты. Знаешь, что произойдет, если он все унаследует? Знаешь? Он отпишет все коммунистам, у них это называется социализацией. Он переведет наше имущество в общую собственность, и тогда здесь поселится коммуна, хозяйничать будет колхоз, сельскохозяйственный производственный кооператив, или как там это называется. Так все и будет.

– Не неси чушь! – закричала в ответ хозяйка. – Он не настолько глуп. Он слишком привязан к этой земле, чтобы так поступить. Семи стремится к справедливости, поэтому и ходит к коммунистам. В этом нет ничего дурного. Ты тоже постоянно посещаешь церковь и думаешь, что из этого будет толк.

– Грешно так говорить! Это неслыханно! До чего дошло: моя жена богохульствует в моем доме! – закричал хозяин, и лицо его приобрело цвет крови, стекающей из только что зарезанной свиньи в котел для колбас.

– Я не богохульствую! – завопила хозяйка, тоже уже едва владея собой. – Ты наговариваешь на меня! Я никогда не стала бы богохульствовать. Я только сказала, что ты все время бегаешь в церковь и в своем фарисействе уже забыл о детях. Тогда ступай к сестрам, откройте монастырь. Изображай там настоятеля, если думаешь, что попадешь в рай. А меня и детей оставь в покое.

Супруги окончательно разругались. Хозяйка хлопнула дверью и ушла наверх в супружескую спальню. Оттуда со своей подушкой и одеялом под мышкой она отправилась в гостевую, застелила кровать, погасила свет и улеглась спать. Будучи рассерженной, она всегда засыпала мгновенно.

Хозяин сидел в ярко освещенной гостиной и чистил ногти. В минуты крайнего эмоционального возбуждения и пустоты в голове он всегда боролся с грязью под ногтями, и это сопровождалось самокопанием и вздохами до рассвета. Потом он тоже пошел спать и не удивился, что половина кровати пуста. «Вот мое будущее», – подумав так, он тоже мгновенно уснул.

☨

Пение внезапно оборвалось. Вразнобой смолкли инструменты. Всего несколько минут, и оживленная атмосфера сменилась напряженной тишиной. Одиночество, беспомощность, неопределенность. Вытянутые шеи, беззвучно открытые рты. Растерянное молчание поглотило и последние ряды. Напряжение толпы достигло наивысшей точки. Задние ряды видели транспарант, взвившийся в воздух на двух деревянных палках, но не могли прочитать текст, обращенный к трибуне. Люди в передних рядах не могли видеть затылками, но внимали праздным микрофонам праздными ушами и продолжали зачарованно смотреть вперед, вместо того чтобы обернуться и узреть возмутительную картину.

Наконец певец, чье и без того перекошенное лицо с заячьей губой перекосилось еще больше, снова потянулся к микрофону, встряхнул светлыми волосами и сообщил сотням тысяч собравшихся на истоптанной вюртембергской траве, что, учитывая обстоятельства, он вынужден прервать выступление. Это перебор.

Внезапно обнаружилось, что стотысячная толпа состоит не только из единомышленников, как того хотелось бы единомышленникам, но и из инакомыслящих, которые создают многообразие, в котором заключается и сила, и слабость большого скопления людей. Руководствуясь возмущением певца, единомышленники повернули головы и увидели, что инакомыслящие проделали у них под самым носом: ЛУЧШЕ ЯНКИ И РАКЕТЫ, ЧЕМ МАФФАЙ И ПЕСНЯ ЭТА.

Черные буквы на красном фоне – нехорошее сочетание.

Текст на транспаранте пришелся Семи по душе. Он не верил ни в рок, ни в попсу. Блюз вызывал у него отвращение. Семи не разбирался в этих ритмах. Глухие звуки басовых инструментов оставляли его равнодушным. Сердце билось в такт высокому звучанию классической музыки, которую он изучал. Он вырос на академическом вокале.

На трибуне, где после оскорбленных рок-бардов появились другие борцы за мир, Семи немногим ранее исполнил несколько политических песен двадцатых годов и выступил с короткой речью. «Мы выполним завет узников Бухенвальда! – кричал он в микрофон. – Нет фашизму, нет войне! Долой ракеты! Мы требуем мира с социалистическими государствами. Все люди равны, все народы равны. Люди не хотят войны, не хотят гонки вооружений, это нужно только военно-промышленным концернам и их приспешникам на заводах и в политике. Мы, коммунистическая партия, требуем, чтобы правительство прекратило размещать ракеты и перестало выделять деньги на вооружение. Остановите это безумие!» – прокричал он так, что микрофоны загудели под аплодисменты. Потом он взял гитару и запел: «Вперед, и не забывайте… солидарность…»

Единомышленники подпевали, сначала казалось, что он и толпа звучат в унисон. Подпевали всего несколько сотен человек из сотни тысяч, то есть, наверное, не больше тысячи людей, имевших благие намерения и солидарных с ним, а остальные молчали или разговаривали, потому что не могли или не желали петь, так как песня была незнакомой и внешне простые слова, казалось, не несли информации, представляя собой лишь громкие фразы. Тем не менее за несколько минут пение единомышленников охватило толпу, и Семи показалось, что все они единое целое. Это впечатление, впрочем, продлилось недолго.

Вскоре неучастие большинства в пении меньшинства обернулось хаосом, разговоры зазвучали громче, лагеря начали перекрикиваться, инакомыслящие стали отпускать насмешки, в стройное звучание проникла дисгармония, выкрики и визг, как мусор покрыв пение Семи и других исполнителей, образовали какофонию. Плакаты, которые давно опустились, поскольку ослабевшим мышцам требовался отдых, снова взметнулись в воздух из массы тесно прижатых друг к другу тел, таким образом снова подтверждались требования, запечатленные на разноцветном фоне вместе со смелыми символами.

«Недогматическая левая за утилизацию советских ракет SS-20», – гласила надпись на зеленом фоне, обрамленная узором из желтых и зеленых цветочков.

«Империалистические ракеты США угрожают миру на планете, советские сохраняют его», – сообщал красный плакат в розовой рамке.

«Христиане за мир и против коммунизма – долой ракеты», – было напечатано крест-накрест на бесчисленных лиловых косынках, украшенных белыми птичками, похожими на голубей и трепетавшими крылышками на шеях мужчин и женщин.

«Сегодня бык – завтра гуляш», – утверждал плакат, темно-красный в центре и с черными острыми зубцами и колючими красно-желтыми фурункулами по краям. Авторы плаката откровенно заявляли о себе: «Независимые из Черного блока».

Вокруг этих молодых людей нарастало бурное возмущение. Единомышленники с белыми голубями на лиловых платках, кружившими вокруг шей, словно ангелы смерти, обвиняли закутанных в черное, что те только мешают и оскверняют мирное собрание чистых сердец. Другие, с белыми гвоздиками в обтрепанных воротниках, ругались, что подобное хамство во время первой масштабной встречи представителей течений, которые борются, и не только с атомными ракетами, еще больше усиливает наметившийся раскол. Они заявляли, что полицейские в итоге тоже станут жертвами атомной войны, от которой уже не спасут никакие границы и никакое социальное и общественное положение.

– Да при чем тут полиция, – рявкнул кто-то из-за плаката, – мы говорим о говядине! Говядина, – орал он, – говядину всему миру! Гуляш, – вопил он, – гуляш из говядины всем и каждому! Всему миру, особенно третьему!

На цветном холсте из тонкой кожи, туго, без единой морщинки, натянутом на четырехугольник из планок, был изображен Приап, упиравший, вместо огромного пениса, боевую головку ракеты «Першинг-2» в беззащитный земной шар; крохотный бог, укутанный в звездно-полосатый флаг, отчаянно пытался отбуксировать свой груз в нужное отверстие.

– Давайте займемся любовью, любовью, а не войной! Любовь! – пели закутанные в оранжевые платки женщины, стоявшие рука об руку с мужчинами в оранжевых одеждах. Их безмятежные лица, казалось, были ближе к небу, чем к земле, по которой эти люди ступали.

– Кофе от кооператива имени Фарабундо Марти, кофе из коммуны, собранный местными жителями, никакой торговой эксплуатации, напрямую от земледельцев, – громко предлагала товар женщина в пончо, стоявшая за хлипким складным столиком.

У транспаранта, оскорбившего светловолосого певца, вскоре разразились споры.

– Подобные склоки ни к чему, они подрывают единство и мощь протестного движения, – втолковывал функционер из числа единомышленников с белыми гвоздиками протестующим в капюшонах. – Только если мы объединимся, у нас появится шанс в борьбе против власти и происков оружейного лобби. Если каждый будет делать только то, что ему нравится, все будут сами по себе. А финансовым воротилам только это и нужно. Нам нельзя попадать в ловушку. Надо держаться вместе, говорить на одном языке. Необходимы знаменитости вроде этого певца, благодаря им нас слышат молодые люди, которые пока не осознают, как все серьезно. Они почувствуют себя опозоренными и отстраненными от общего дела, если провоцировать их такими шутками.

– Покороче, дедушка, – прокукарекал ломающимся подростковым голосом молодой панк с транспарантом. – Как я могу трепаться с тобой на одном языке, если ты так мудрено заворачиваешь? Сам не понимаешь, что несешь. Это не по мне, понял? Не в кайф. Я хочу пирушку, да побольше говядины, вот зачем я здесь, а не из-за гребаных ракет. Жизнь – дерьмо, понял?

– Да ведь как раз об этом я и говорю, – со свежими силами бросился в бой дедушка из числа красных единомышленников, – мы должны объединиться, чтобы и ты увидел какую-то перспективу. Тебе надо научиться любить жизнь! Нельзя ненавидеть себя, нужно ненавидеть врагов! Мало быть против чего-то. Важно еще быть за что-то. Тогда у тебя появится смысл жизни, и ты уже не будешь без конца мучиться суицидальными наркоманскими депрессиями.

Со зловещей небрежностью панк сунул транспарант в руки товарищу, угрожающе медленно подошел вплотную к единомышленнику, остановился и пугающе тихо произнес:

– Знаешь, дедушка, знаешь, за что я? За то, чтобы ты заткнул пасть! Пастор хренов. Хочешь читать проповеди, проваливай в церковь. Только не грузи клерикальным коммунистическим дерьмом.

Панк угрожающе медленно отошел, вернулся к поносящему Маффая транспаранту и ухватился за палку.

Во время этой стычки Семи стоял рядом с вождем коммунистов и видел, что тот кипел от ярости, но сдерживался, проявляя железную дисциплину.

– Всему свое время, – тихо сказал коммунист, немного помолчав. – И этот перевоспитается. В крайнем случае, в исправительно-трудовом лагере. Хотя кто знает? Может, это проявление творческой энергии. Необходимо раз за разом все переосмыслять, чтобы реализовать идеи классиков. У нас нет иного выбора. Еще никогда не было такого многообразия среди борцов против требований капитала. Силой обуздать это многообразие наверняка означало бы ослабить полет мысли и творческое начало, что, в свою очередь, отрицательно сказалось бы на духе сопротивления. Тела без духа станут бесцельно блуждать и деградировать. Тогда наше дело потеряет смысл. Нужно новое мышление. Коммунистическая доктрина должна включать в себя и гражданское многообразие. Маркс нам нужен больше, чем Ленин, но и Ленина нельзя забывать.

Этот монолог, который глава коммунистов наполовину пробормотал про себя и наполовину произнес вслух, сбил Семи с толку. На что ему ориентироваться? Выражение «диктатура пролетариата», которое описывалось и подробнейше обсуждалось в кружках, где Семи давно уже состоял, было ему понятно. Он думал о нем и при необходимости мог им оперировать в соответствии со своей логикой. Именно отход от буржуазных ценностей, который вкладывался в это понятие, и неизбежность принудительных мер, необходимых, чтобы избавить общество от самомнения буржуазии со всей его напыщенностью и боязнью изоляции, были для него так же очевидны, как дно в ледниковом озере. Во всяком случае, так категорично заявлял доцент кружка, и Семи, соглашаясь, повторял за ним. А теперь один из лучших умов среди единомышленников вдруг утверждает, что не стоит проводить четкую грань между пролетариатом и буржуазией.

Это было по меньшей мере необычно. Возможно, дело в самообмане. Как представлялось Семи, необходимо договориться по не разрешенному пока вопросу неравных сил – возможно, этого желали наверху. Бормотание партийного председателя следовало понимать так: Семи придется молча (этому еще надо научиться) терпеть с одной стороны скандалистов с их непредсказуемостью и недисциплинированностью, а с другой (об этом он не мог думать без содрогания) – любителей лиловых платков и кротких лживых песен о мире и справедливости, с кем ассоциировались неестественные прикосновения и гирлянды, которые напоминали ему авторитарные пасторские ритуалы в монастырской тюрьме. «Возьмемся за руки!» – от этого и до тела недалеко.

Одна мысль об этом, как жирная, потная рука, сдавила его тело, перекрыла дыхание, проникла, как черный от сажи дым, в легкие, и он, задыхаясь, словно от фимиама, давясь и пытаясь глотнуть чистого воздуха, бросился через толпу, чтобы убежать от настоящего и будущего.

☨

Бегство Семи с собрания борцов за мир и противников готовящегося размещения американских ракет в стране стало бегством из коммунистической партии, которая, как он горячо и агрессивно выразился, из страха перед дальнейшей маргинализацией общества медленно, но устойчиво меняет цвет с радикально-революционного красного на приспособленческий клерикально-фашистский пурпурный. Спустя семь дней после бегства приходящая сиделка Вероника из общества сестер милосердия, войдя, как обычно, днем к хозяйке усадьбы, обнаружила ее в постели мертвой. Вызванный врач установил, что Тереза мирно почила десять-двенадцать часов назад, между восемью и десятью вечера. Постороннее вмешательство или другие подозрительные обстоятельства исключаются. После долгой и тяжелой болезни смерть хозяйки наступила закономерным образом и положила милостивый конец ее страданиям.

Без малого полгода назад Терезу поразила молния, когда она перед надвигающейся грозой пыталась увести с пастбища телят, которые родились весной. Женщину частично парализовало, она нуждалась в уходе, и с тех пор ее поведение изменилось, стало пугающим и в то же время любопытным, если верить тем, кто навещал больную.

После выписки из больницы выяснилось, что хозяйка почти полностью потеряла краткосрочную память, без которой не преодолеть однообразие будничных ритуалов, и взамен – если можно так выразиться – получила в высшей степени интересную особенность долгосрочной памяти. Каждого посетителя Тереза сначала долго, в течение нескольких минут, и безмолвно изучала недоверчивым взглядом, будто хотела убедиться, что вошедший человек – действительно тот, кого она видит и помнит, а потом начинала увлекательно и подробно рассказывать о былых временах. Она говорила медленно и монотонно, почти бесконечно, с застывшим выражением лица, в котором не было ни намека на улыбку. Серьезность не покидала Терезу, даже когда воспоминания, как часто случалось, окрашивались в комический оттенок, который не всегда возникал случайно, а, как казалось слушателям, весьма искусно создавался рассказчицей. Даже когда комичность сказанного явно объяснялась нарушением восприятия и навыка коммуникации, окружающие не были уверены, действительно ли больная не осознает того, что говорит. Часто едва заметное движение или короткое замечание побуждало сомневаться и гадать, насколько на самом деле помрачен рассудок рассказчицы.

Такая почти провокационная манера выражаться привела к тому, что одни радовались странному остроумию и причудливости изложения, видя в этом признак скорого выздоровления, а другие, глубоко потрясенные и полные сострадания в связи с ужасным состоянием, вызванным ударом молнии, – хозяйка даже не могла выходить из комнаты, – смирились и оставили всякую надежду. И только Семи, который в болезни матери видел отражение собственного нездорового состояния и испытывал некое удовлетворение, считая все это проявлением высшей справедливости, – он не простил матери, что та не защитила его и снова отправила в интернат. Семи был единственным, кто мог беспристрастно наблюдать за причудливым изменением личности матери, не испытывая ни радости, ни сострадания.

Почти каждый день, вернувшись домой с занятий пением, он поднимался к больной, брал стул, усаживался у кровати, служившей в лучшие времена супружеским ложем, а в промежутках постелью роженицы, и смотрел на мать, не произнося ни слова. Нередко целый час. Не шевелясь. Хозяйка усадьбы, казалось, тоже равнодушно относилась к такому наблюдению за собой. Оно ее не трогало и не тяготило. Мать и сын смотрели друг на друга и молчали.

Часто после продолжительной игры в гляделки и молчанку хозяйка неожиданно и, можно сказать, резко откидывала одеяло, демонстрируя исхудавшее тело с костлявыми конечностями. Белая ночная рубашка постоянно задиралась выше бедер, и Тереза представала перед сыном в бесстыдной наготе, притом что до болезни чувство стыдливости доходило почти до болезненной мании: хозяйка громко вскрикивала, если, когда она переодевалась, кто-то кроме мужа входил в комнату. Теперь, отбросив одеяло, Тереза взирала на Семи безмятежно и даже почти вызывающе, а потом монотонным голосом, сохраняя застывшее выражение лица, произносила: «Дружочек, посади меня на горшочек». Она снова стала ребенком и играла, зная, что ее сын не способен подыграть.

Семи вскоре распознал, что мать ходит по грани между эпизодическим восприятием реальности и последующим бесстыдным впадением в безумие. Он ждал начала этой игры, рассчитав продолжительность визита к матери и гляделок. Семи, которого сделали бесчувственным ко всему человечному, сформировали в монастырской кузнице, где ломают и уродуют людей, и выковали на твердой наковальне клерикальными кузнецами по плоти и похоти, каждый раз вставал и перед тем, как уйти, говорил: «В другой раз, гадкая мамочка, в другой раз». Его мать по окончании игры срыгивала и испражнялась в свежую постель, снова натягивала на костлявое тело одеяло и, самозабвенно перекатываясь, уютно устраивалась под ним.

На следующий день приходила сиделка. Она стоически выполняла работу, поскольку была достаточно опытна.

Ранним вечером в день смерти матери Семи, как обычно, тихо вошел в комнату больной и увидел, что она сидит у окна в инвалидном кресле, тупо, как ему показалось, уставившись на закат. Однако, подойдя ближе, он заметил у матери в руках развернутую газету, которую она читала с явным интересом.

«Она выздоровела», – подумал Семи, и эту мелькнувшую мысль он ощутил как удар обухом по голове. Он сделал несколько нетвердых шагов в сторону от инвалидного кресла, пока мать не заметила его прихода, и с силой прижал кулаки к вискам, лихорадочно пытаясь понять, что же произошло.

Мысль, что мать выздоровела и что он всю бесконечно долгую жизнь будет пребывать в плену необратимого душевного распада, была невыносима.

Какая издевка природы, подумал Семи, какая насмешка провидения и судьбы! Ему на долю выпало то, чего избежала она! И это притом, что мать сначала легкомысленно родила его, а потом, когда сословное высокомерие и традиционализм вырвали Семи из родительского дома, не защитила и беспрепятственно позволила увезти, отдав в руки мучителей. Вопреки всему он выжил. И теперь, раз уж он остался жив, не поддавшись многочисленным соблазнам убить себя, его существование может стать страшным обвинением против всей человеческой жизни. Эту задачу Семи должен выполнить, хочет того или нет. Речь уже не о нем. Речь о смысле человеческой жизни.

Мать родила Семи. Его желания не спрашивали. Мать не защитила, когда чужие люди ломали его. Значит, он не виноват в разладе с собой. Виновата та, которая родила. Она должна быть виновата! Только так и никак иначе. Он должен возложить на нее вину, чтобы жить дальше.

Зачем?

Этого он не знал. И в размышлениях, от которых никуда не деться, ответ не играл никакой роли. Размышления были жизненно необходимы Семи для будущей жизни: только ему решать, когда она закончится и почему ни в коем случае не раньше.

Тереза уловила за спиной сдавленный стон и медленно обернулась, устремив на сына тот самый неподвижный пронзительный взгляд, которого он не выносил с начала ее болезни и от которого отворачивался. Семи быстро подошел и с притворной нежностью забрал у матери газету, в панике не заметив, что хозяйка усадьбы держала ее вверх ногами и явно не могла читать. Пугающие мысли о возможном выздоровлении матери были беспочвенными и излишними, но вооруженный уверенностью в своей правоте, полной неосознанной неправоты, Семи наклонился к левому уху матери и прошептал: «Мамочка! Мамочка! Игра началась! Давай поиграем!» Он подвинул инвалидное кресло к кровати, поднял мать и уложил в кровать так, чтобы белое платье прикрывало белую как мел костлявую наготу. Затем началось то, что происходило всякий раз во время его визитов со дня несчастья.

Когда спустя час двухстороннего созерцания Тереза, как водится, отбросила одеяло со словами «Дружочек, посади меня на горшочек», Семи разделся догола и улегся рядом с матерью. Сбитая с толку нарушением привычного ритуала, она вытянула руки и ноги и со страхом смотрела на сына, ожидая, что будет дальше.

Он осторожно взял ее голову обеими руками, с огромной нежностью погладил волосы и плечи, поцеловал руки, все еще отталкивающие его, и постепенно ослабил ее сопротивление. Его руки медленно спускались дальше, отыскали и ощупали грудь, соски, пупок и, наконец, половой орган, место появления на свет убийцы, то, откуда он родился, чтобы покончить с ней. Семи сказал: «Сегодня, мамочка, я возвращаюсь назад», – и она сдалась.

Он лежал на ней, проявляя настойчивость, но не проникая, – Эдипова тайна неизменно отталкивала его, с тех пор как он узнал о ней в курсе греческого, потому что в Греции был гуманизм и в монастыре был гуманизм. Семи отказал себе и ей в близости. Он целовал мать в губы, пока она не перестала дышать, и лишь тогда отпустил. «Настоящая греческая трагедия, – пробормотал он, поднимаясь с мертвой, а когда выходил из комнаты, добавил: – Ох уж этот Гёльдерлин».

На следующий день Семи вышел из дома, чтобы насладиться утренней свежестью. Домочадцы еще ничего не знали, сестра Вероника пока не обнаружила покойницу, а Виктор сидел на фундаменте скотобойни у каретного сарая, погруженный в мысли. Семи, который был не в настроении вести разговоры, попытался пройти мимо. Он прочитал по лицу старика назойливую готовность поговорить и не имел ни малейшего желания вникать в чужие сложности. Но, когда Виктор заговорил о хозяйке, Семи нерешительно остановился, занял выжидательную позицию и начал слушать, опустив голову.

– Знаешь, – сказал Виктор, – я всегда думал, что умру раньше твоей матери, что она переживет меня. Она же всегда была такой бодрой, такой крепкой! Конечно, я был уверен, что она проживет намного дольше меня. Но теперь не похоже.

– О чем ты хотел поговорить? – спросил Семи преувеличенно агрессивно.

– Она парализована. Калека! Что ей остается? Она не может жить так, как, наверное, хотела бы.

Виктор говорил громко. Почти грубо. Однако его возмущение было направлено не против матери Семи, а против превратностей судьбы, которые угрожают каждому.

Семи невнятно что-то пробормотал. Что он мог сказать? Старик явно еще не знал о смерти хозяйки, и Семи не собирался сообщать ему об этом.

– Я не желаю ей смерти, – продолжал Виктор. – Твоя мать всегда была добра ко мне. Ни за что. Не желаю ей смерти. Но, скорее всего, она умрет. Не похоже, что выкарабкается.

Семи колебался.

– Я не понимаю, чего ты хочешь.

– Да ничего. Только сказать, что не хотел бы слечь. О твоей матери заботятся родные, а я оказался бы среди чужих людей. Не очень-то это приятно. Я бы стеснялся. Не хочу пережить такое.

Семи испытующе покосился на него, но не заметил никакого подвоха.

– Ты знаешь, – снова заговорил Виктор, – иногда даже собственные испражнения вызывают отвращение. Как представлю, что ко мне будут прикасаться другие люди, которым я буду противен, становится невыносимо. О какой беспечной старости при таких мыслях может идти речь?

Семи смотрел, как Виктор дрожащими пальцами крошит кусок хлеба и кормит воробьев. Видел слезы в глазах старика и сильное внутреннее волнение, которое, казалось, полностью охватило его. Семи с наслаждением прикинул, проявляется ли так сострадание к другому человеку или же жалость к самому себе. Решил, что и то и другое: сочувствие к пораженной молнией хозяйке смешивалось с мыслями о собственном угасании. Похоже, Виктор не только уважал, но и любил мать Семи. Это в одну секунду настроило Семи против дрожавшего старика. Юноша почувствовал, как растет безудержная ярость, и испугался, что не справится с ней, поэтому резко, не сказав ни слова, пошел прочь.

– Ну, кто знает, – прокричал вслед Виктор, неправильно истолковав поведение Семи, – может, еще поправится!

☨

Семи отыскал письмо, которое когда-то написал самому себе.

Дорогой брат!

Первым делом хочу попросить не пугаться того, что я пишу тебе письмо. Ничего ужасного не случилось и не предвидится. Мне не хватает смелости поговорить с тобой, поэтому я пытаюсь в письме выразить, что у меня на душе. При встрече я не смог бы говорить откровенно, в семье мы не научились устно выражать наши положительные чувства, и я боюсь попасть в ловушку упреков, обвинений и оправданий, что так часто происходит во время наших бесед и чего мне бы хотелось избежать. Одно, казалось бы, незначительное происшествие не выходит у меня из головы.

В новогоднюю ночь я был на большом мосту в толпе людей, будучи, кстати, единственным коренным местным, к которым все еще себя причисляю, хотя они прожили здесь лишь часть жизни – некоторые более пятидесяти лет. Ты понимаешь, что я имею в виду. Наверняка и тебе знакомо чувство, что ты не один из них, возможно, вовсе не хочешь быть одним из них. Я чувствую, что тоже (уже?) не настоящий коренной житель.

Так или иначе, как только новогодняя стрельба закончилась, я пошел через сад к дому. Насколько помню, я хотел отнести молоток, которым прибивал к причалу вращающиеся фейерверки. Переходя улицу, на краю дороги у изгороди на берегу озера между большим причалом и примыкающим к нему прибережным участком, я увидел мужчину в темной одежде. Очевидно, он хотел издали понаблюдать за весельем на мосту. Мне показалось, что я узнал тебя, и это узнавание – мнимое, я не уверен, что это был ты, – напугало меня. Прости, это звучит не слишком приветливо, но я хочу быть честным, раскрыть тебе чувства и не имею права утаивать испуг. Я ощутил страх, почувствовал, с каким одиночеством, с какой глубокой тоской мужчина (ты?) смотрел на ликующих людишек. Он словно хотел быть среди них, но не находил мужества и сил, чтобы, будучи явно посторонним, смешаться с кажущейся единым целым толпой и, ощутив себя ее частью, преодолеть боль разобщенности. Поняв это и думая, что узнал тебя в одиноком чужаке, я почувствовал потребность помочь, взять тебя за руку и вместе пойти к празднующим. Но вместе с желанием помочь возникла обязанность помочь – так сказать, долг альтер эго по отношению к оригиналу, – и мне стало ясно, что помощь, продиктованная сознанием необходимости, не будет помощью, идущей от сердца, а значит, не будет по-настоящему честной. Так что я не решился подойти. К тому же я догадывался, что ты – если, конечно, это ты стоял у изгороди – не захотел бы пойти со мной на мост, к людям. А я, будучи не в силах отделаться от мысли о собственном расщепленном сознании, чувствовал бы себя обязанным не оставлять тебя одного. К тому же я не умею говорить о внутренних конфликтах и разрешать их. Я не способен, обнажив расщепленное состояние, показать ни что мне небезразлично, как мы относимся друг к другу, ни что ты небезразличен, ни что до слез больно смотреть, как ты стоишь один, тогда как я нахожусь среди людей, не чувствуя себя по-настоящему своим.

Если это не ты стоял на краю дороги у изгороди между большим причалом и примыкающим к нему прибережным участком, чем вызвал у меня такие противоречивые чувства, то ты, вероятно, не сможешь понять, что я имею в виду и что меня тревожит. В том человеке я распознал твое долгое, возможно, врожденное одиночество. Я попытался представить, когда же это могло начаться, и вспомнил рассказы матери, как ее вскоре после переезда в дом мужа золовки выгнали из кухни со словами: «Нечего тебе здесь делать. Ты крестьянка, и твое место в хлеву!» Я не знаю, носила ли она тогда тебя под сердцем, но такие нападки со стороны золовок были в порядке вещей.

Мать забеременела в начале 1946 года, и я уверен, что она очень радовалась. Правда, надежду на лучшее отравляли оскорбления и унижения со стороны золовок. Мать была вынуждена носить отвратительный голубой халат для беременных, сшитый специально по заказу сестер ее мужа. Это было одно из унижений и посягательств на права матери как личности. Роды были тяжелыми. Вечером повитуха вернулась домой в Кирхгруб и велела детям: «Молитесь, чтобы тетя Тереза не умерла». Она считала, что ты и мать не выживете. Доктор извлек тебя щипцами. Сама мысль об этом вызывает дикий ужас. Иногда я думаю, что мать ввиду неблагоприятных обстоятельств предпочла бы оставить тебя в животе.

На этом письмо обрывалось. Четыре исписанных от руки страницы – неотправленные, вложенные в одну из записных книжек Семи, забытые, но всплывшие в памяти под впечатлением событий прошлой ночи – были извлечены спустя годы из платяного шкафа, быстро прочитаны и тут же совершенно равнодушно уничтожены. Печная дверца открылась и захлопнулась.

Почему и когда написал он это письмо?

Почему не отправил его себе?

Письмо, наверное, было последней отчаянной попыткой растрогать себя, побудить откликнуться на историю, самую близкую из всех – историю собственного рождения и взросления в период, пока общество не получило над ним полный контроль. Догадывался ли Семи, что письмо не достигнет его? Он получил его с опозданием, когда под влиянием внезапно осенившей его мысли перерыл шкаф, куда много лет назад положил это послание.

☨

Хозяин усадьбы на озере после смерти жены вконец ополчился против мира и лишь по привычке отдавал ему дань, стараясь поддерживать внешний порядок в доме и усадьбе. Тем не менее его крайне раздражала навязчивая и демонстративная агрессивность сына к миру. Как громко бормотал Панкрац, разговаривая с самим собой, не пристало Семи в его возрасте так мрачно и неблагодарно относиться к жизни. Жизнь – не заслуга человека, ее дает Бог и дарят родители. Это бесспорное обстоятельство требует уважения и смирения по отношению к себе и к ближним. Только когда с возрастом приходят разочарования, как пришли они к нему, Панкрацу, человек может начать сомневаться в мире, чтобы старательнее подготовиться к встрече с Богом и к вечной жизни, поскольку чем решительнее он отречется от соблазнов и разочарований земной жизни, тем сильнее приблизится к желанной вечности. Примерно так звучали догматы, которые хозяин усвоил в долгих беседах с пастором, а также с братьями и сестрами по вере. Однако благодатное состояние – упорное ожидание, пока двери Рая не распахнутся по воле свыше, – дается не от рождения. Эту привилегию нужно заслужить в течение жизни, принимая свое существование и любя его всем сердцем.

Сын, казалось, вероломно высмеивал обязанность в молодые годы с распростертыми объятиями принимать жизнь и радостно посвящать себя единству с другими людьми.

Семи всего пару лет проучился на певца, бросил это занятие и помогал в усадьбе на озере, стремясь, как он выражался, освежить и осовременить старомодное хозяйство. Все чаще и чаще сын хозяина приходил в трактир, садился недалеко от входной двери за неосвещенный стол и медленно, но неуклонно накачивался пивом и шнапсом.

Как-то летним вечером в субботу, когда разошлись последние посетители, хозяин подсел к сыну и спросил, не хочет ли тот завтра пойти с ним в церковь, где не был уже много лет. После воскресной службы он может поговорить с пастором. Хозяин с удовольствием условился об этой беседе, пастор наверняка поможет Семи справиться с душевными переживаниями. Отец давно видит, как сильно сына что-то тяготит. Не пора ли вернуться в лоно церкви, которая всегда готова утешить его, как и каждого человека?

Семи встал и посмотрел на отца долгим пронзительным взглядом, в котором было столько презрения, что у хозяина кровь застыла в жилах. Когда глаза отца забегали, поскольку тот пытался укрыться от взгляда сына, Семи заговорил:

– В лоно церкви? Вернуться? В церковь? У церкви нет лона, ты, старый хрыч! У нее есть только эрекция вонючей плоти! Если уж возвращаться в лоно, то только в материнское: мать сделала бы аборт, и я бы не родился. Вот как я представляю себе возвращение в лоно. Но мать мертва. Да я и не вынес бы уже близости к ней. Мать не помогла мне, когда я нуждался в помощи. Помнишь? Как и ты! Помнишь?! Будьте вы прокляты! Оба! Отправляйся в лоно церкви, это как раз место для старых хрычей, которым скоро помирать. Молодым там делать нечего. Молодежи церковники внушают: церковь – это я. Засунь церковь себе в задницу, больше мне ничего не надо. Вспомни! Или ты всегда был слеп и глух?

С этими словами Семи отвернулся от отца и направился к стойке, мрачный и мертвый, как забытое подвальное окно. Взял бутылку можжевеловой водки, налил шнапса в стакан и выпил.

Для хозяина слова сына показались ударом кнута. Панкрац не понял их смысла, а только распознал грубость и категоричность. Но это были не те грубость и категоричность, которые вкладывал Семи. Отец и сын получили разный жизненный опыт в разные времена и в разных обстоятельствах. Каждый мерил, исходя из собственного опыта. Так что слова сына, адресованные отцу, утратили свойственную любой речи многозначность, как в плане выразительности, так и в плане понятности. Хозяин усмотрел только ненависть и презрение, которыми сын самым постыдным образом грешил против святой Церкви и пятой заповеди. Для него сыновье высказывание было гнусным поведением падшего ангела, направленным против Божественного порядка. Панкрац не распознал неизлечимой боли, которая звучала в словах Семи и придавала им вычурную форму вместо вразумительного содержания. Хозяин, без сомнения, понял, что у его сына отняли смысл жизни. Семи стал подобием растения. Но что же он имел в виду, когда сказал: «Вспомни»?

Вспомни?

Постепенно в сознании хозяина что-то начало пробуждаться. Мысли упорядочивались, в голове прояснялось. Внезапно оказалось, что можно найти выход из многолетнего копания в смутных воспоминаниях, которые приходили и ускользали, едва он успевал осознать их. Похожее Панкрац испытывал, когда во время ежегодного лова рыбы в пруду в Зенкендорфе, увязая в иле, бродил в высоких сапогах и собирал оставшуюся рыбу. Порой ноги застревали, и требовалось усилие, чтобы выбраться. Каждый раз он радовался, добравшись до края пруда. Тогда Панкрац понял, что страх навсегда увязнуть покинул его. Он не испытывал страха, застревая в иле, это чувство охватывало его, уже когда опасность оказывалась позади. Он игнорировал страх все время, пока выполнял работу.

Вот что пришло ему в голову, когда свет внезапно проник в мозг, будто в забытый много лет назад затхлый подвал, где хозяин похоронил воспоминания, которые всплыли теперь, после ссоры. Посмотрев на Семи, Панкрац подумал о забытом подвальном окне. Когда сын рявкнул: «Вспомни!», словно отдал приказ, что-то знакомое было в выражении его лица, такого же мертвого, как подвальное окно. Такое лицо хозяин совершенно точно уже где-то видел, но тогда в нем не было ненависти или угрозы, только мольба и отчаяние. На мгновение он ощутил смертельный ужас, когда под взглядом Семи кровь застыла у него в жилах. В том мертвом взгляде из прошлого – беззащитном, а не угрожающем – был страх, но уже не было паники. Казалось, неопределенный страх обрел форму и превратился в знание, покорившись неизбежности.

Хозяин подумал о Кранце, которого давно не вспоминал, поскольку тот умер несколько лет назад и еще до этого разорвалось казавшееся незыблемым фронтовое товарищество. Общее прошлое долго связывало их, подобно тайне, давало защиту и близость. Потом между ними встала семья – жена и дети. Дружба ослабела, отошла на второй план, возможно, совсем недалеко, как думал хозяин, но, без сомнения, необратимо. Постепенно Панкрац перестал вспоминать Кранца по вечерам, когда решал, какие возникшие за день мысли стоит еще раз обдумать, а какие нет. Фронтовой товарищ незаметно покинул его мысли. Хозяин надеялся, что с Кранцем происходило то же самое, и не испытывал мук совести, когда чувства к бывшему фронтовому товарищу охладели.

Но перед ним снова возникло лицо Кранца, точнее, его глаза в зеркале заднего вида. Хозяин сидел в военном автомобиле на заднем сиденье и не отрывал взгляд от отражения глаз Кранца, потому что не хотел смотреть в лобовое стекло. От того, что Кранц, вдавив педаль газа, мчался как сумасшедший по извилистой улице, по краям которой густо росли деревья, у Панкраца кружилась голова. Хозяина душили рвотные позывы, но он не хотел проявлять слабость перед Кранцем и офицером СС, который сидел на переднем пассажирском сиденье и приказывал гнать на полной скорости. В Панкраце поднялась тошнота при одном воспоминании. Оно проникло в память, будто солнечный свет сквозь редеющий утренний туман. Вместо сосредоточенного взгляда Кранца в зеркале заднего вида возник настойчивый и убийственно серьезный взгляд ребенка – школьники, живой груз в герметично закрытом кузове вагончика. И тогда хозяин усадьбы на озере вспомнил все.

Они уже отступали. Война в далекой России была проиграна, но официально это еще не признали. Пропаганда продолжала использовать привычные лозунги о скорой победе над большевиками и мировым еврейским заговором. Это всего лишь вопрос времени. Однако командование сухопутных войск уже тайком отводило части действующей немецкой армии, не считая разумным использовать их во время контрнаступления русских после капитуляции вермахта в сталинградском котле. Пока еще сохранившие силы и способные сражаться подразделения направлялись на побережье Атлантики, чтобы предотвратить угрозу вторжения союзных войск. Хозяин усадьбы и Кранц служили в продовольственном обозе и направлялись с автокухней в Нормандию. В один из апрельских дней 1944 года в разбомбленном и почти полностью сожженном городке где-то в Восточной Европе их остановил отряд СС. Эсэсовцы были старше по званию и потребовали предоставить вагончик автокухни для спецзадания. Хозяин и Кранц выполнили приказ. Спустя некоторое время явились два механика вермахта. Они присоединили длинный шланг к выхлопной трубе и через люк на крыше протянули шланг в вагончик. Затем предельно тщательно загерметизировали окна и дверь. Прошло еще около часа, и из переулка вышла в сопровождении эсэсовцев группа детей, построенных в две колонны. Дети молча подошли к машине. Раздавался только стук сапог четырех конвоиров, приглушенный влажной уличной пылью. Больше ничего, полная тишина, не слышалось даже дуновения восточного ветерка, от которого дрожали листочки на сохранившихся в аллее деревьях. Дети были босиком, с непокрытыми головами. «Такого тихого, просветленного, бескрайнего и бесполезного понимания на лицах я еще не видел», – подумал тогда хозяин. Он вспомнил эту мысль. Бескрайнее и все же бесполезное. Как такое может быть?

Эсэсовец открыл задние двери вагончика, и дети – хозяин пытался вспомнить, сколько их было, должно быть, тридцать, иначе они бы не поместились в тесном вагончике, – поднялись по трем зазубренным металлическим ступеням в железную могилу, осторожно ступая босыми ногами и не произнося ни слова. Беззвучно. Только взгляды.

Панкрац не впервые видел такое. Только раньше это делали с телятами. Молодой еще тогда хозяин подумал, что ему повезло, и потом уже ничего не чувствовал. Он был солдатом.

Он стоял у железной лестницы из трех ступеней, ведущей в вагончик, по другую сторону стоял Кранц. Они должны были следить, как бы кто из детей не попытался сбежать в последний момент. Таков приказ офицера СС. Панкрац и Кранц сосредоточенно вглядывались в лица детей, когда те осторожно нащупывали ногами лестницу, и старались прочитать в их глазах план побега. Тоже приказ офицера.

Они оба словно превратились в Аргуса, и этот взгляд бдительного стража отражался в детских глазах, а потом поселился в хозяине и Кранце, с тех пор они чувствовали, как он наблюдает за ними – их же взгляд из того дня. Это намертво скрепило их товарищество, которое не разрушилось, но с годами забылось. Такой была их тайна, ставшая угрозой, мешающей радоваться жизни. Сотни раз смотрели на них эти глаза, и в них всегда было одно: бескрайнее и бесполезное понимание.

Хозяин, благодаря вновь обретенному семейному счастью и экономическому успеху после войны, смог забыть этот взгляд. Любовь жены и детей вместе с радостью от материального благополучия помогли вытеснить его из памяти. Даже ночью, во сне, все эти долгие годы взгляд Аргуса не тревожил его. Но теперь вернулся. Хозяин понял, что больше не избавится от него. Сын, которому уже за тридцать и который появился на свет через два года после случившегося, вернул этот взгляд.

В мертвом, как подвальное окно, взгляде хозяин увидел и прежний взгляд Семи – тот, которым он когда-то смотрел на отца и который был вытеснен Панкрацем из памяти в стремлении успокоить и защитить себя.

После первых больших каникул хозяин попросил Кранца отвезти его и Семи в интернат на машине, чтобы не утомлять мальчика долгой поездкой на поезде. Кранц сразу согласился, и они втроем отправились в монастырский интернат по дороге, которой уже ехали годом ранее.

Когда они остановились у ворот монастыря, Семи, за все полтора часа пути не проронивший ни слова, не стал выходить из автомобиля и спросил, нельзя ли ходить в другую школу, не в монастыре. Он больше не хочет туда. «Пожалуйста! Папа! – умолял он. – Забери меня! Я и дома стану благочестивым».

Эта короткая мольба подкреплялась мертвым взглядом, в котором тогда еще были нерастраченные силы, но уже появилась и настойчивая серьезность, как в глазах детей, убитых много лет тому назад в вагончике автокухни. Весь свет и вся тьма столетий наполняли этот взгляд. Да!

Эта мольба тогда буквально пронзила голову хозяина. Но это продолжалось лишь мгновение. Он не знал, с чем она связана, не мог объяснить ее, поэтому тут же выбросил из головы и больше не думал, что в этой бессмысленной мольбе, в одном-единственном взгляде сосредоточились надежда и отчаяние всего человечества. Больше никогда! Такое возможно в оперном либретто или в песне. Например, в песнях Малера на стихи Рюккерта, не говоря уже о творчестве Вагнера. К действительности такие образы неприменимы. Молодой хозяин усадьбы на озере был тогда реалистом. Прочь эти мысли!

Но теперь все вернулось. Все.

И хозяин усадьбы понял, что искусство – это жизнь.

А жизнь – история.

А история – история человечества.

«А как же тогда вера и религия?» – спросил он себя.

И тут на него хлынула волна яркого света, такого ослепительного, какого он никогда еще не видел. Он проник в глаза, словно сквозь зажигательное стекло, в грудь – словно рентгеновские лучи, в мысли и чувства. Свет озарил всю его жизнь как никогда прежде… и он уверенно осознал, что такое вера и религия и чем они никогда уже не будут для него: бегством от реальности и трусостью.

«Какая нелепость – родиться, только вечная жизнь могла бы придать смысл существованию. Это имели в виду основатели религии, говоря о „вечной жизни“. А заправляющие верой и религией состряпали из этого сентиментальную пошлость о сверхъестественном. Какая благодать – успеть понять это. Какое бесконечное счастье!»

Хозяин усадьбы медленно оседал. Мышцы рефлекторно исполняли последние приказы еще действующего мозга и, слабея, сопротивлялись, пока тело мягко не опустилось на твердые плиты перед барной стойкой.

«И все же это заблуждение стало для меня последним причастием перед смертью. Что, если бы я понял это еще при жизни? Наверное, я бы умер на месте…»

«…вон Цербер сидит позади за темным столом. Только при свете понимаешь, что такое тьма…»

Голова Панкраца опустилась на пол.

На следующий день, утром – это было воскресенье, последние капли росы на лугах высыхали под лучами сверкающего солнца, – его нашла старая официантка Лони. За освещенным столом сидел Семи и равнодушно нес почетный караул у мертвого тела.

Так распорядился случай.

☨

Похороны стали настоящим действом. Пришедшие проводить в последний путь хозяина усадьбы на озере заполнили церковь в Кирхгрубе до отказа. Те, кому не хватило места, виноградной гроздью толпились у входа или, как длинная колбаса, теснились на лестнице, ведущей к кладбищенским воротам. Пастор в пространной речи восхвалял крепкую и нерушимую веру покойного, его приверженность ей до последнего вздоха. Пастор не видел, как умер хозяин усадьбы, но уверенно истолковал выражение его лица как доказательство приверженности вере. Он отметил и признаки душевного покоя, и расслабленность лица, которое в последние годы выглядело затравленным, беспокойным и мятущимся, словно Панкрац искал выход из затруднительного положения, и лукавую складку вокруг рта и глаз, которая в последний раз заявляет о непокорности перед торжеством смерти.

Бургомистр воспевал безоговорочную приверженность муниципалитету и обществу, кульминацией которой стали восемь лет, как он выразился, самоотверженного исполнения служебных обязанностей. Профсоюзный деятель из ХСС и глава Союза фронтовиков восхищался критическим отношением усопшего к обязательной воинской службе для детей из крестьянских семей: «Ты не был милитаристом, дорогой Панкрац, но ты никогда, никогда не поддавался и слепому современному леволиберальному антимилитаризму городской молодежи и их наушников и инструкторов из советской зоны». Слово «современный» он произнес с насмешливым пафосом, а слова «наушники» и «инструкторы» выразительно подчеркнул и при этом оторвался от шпаргалки, словно они только что пришли ему в голову. Это придало им особый вес, и какой-то ветеран признал: «Язык у шельмы подвешен, этого у него не отнять».

Дошла очередь до представителя церковного совета, руководителя церковного хора, председателя Союза гостиниц и предприятий общественного питания, председателя Целевого объединения владельцев крупного рогатого скота… Все они провожали хозяина усадьбы на озере теплыми словами, заканчивая речи уверенным пожеланием: «Покойся с миром».

Спустя два часа, когда общественные и семейные ритуалы завершились и последние из участников церемонии бросили лопатой землю на гроб в яме двухметровой глубины, все отправились на поминальный обед в Зеедорф.

На длившейся больше часа заупокойной мессе, которую церковный хор украсил долгим «Немецким реквиемом» Брамса, Виктору досталось стоячее место у дверей. Во время похорон он протиснулся сквозь толпу между тесно расположенными могилами к небольшой вымощенной камнем четырехугольной территории, где в двадцати метрах от семейного захоронения хозяев усадьбы на озере лежали Старая Мара и Старый Зепп. Виктор остановился, чтобы, будто случайно, прислониться к невысокому могильному камню рядом с металлическим крестом и простоять до конца церемонии, это был единственный способ побороть слабость и выдержать непосильное напряжение затянувшихся еще на час похорон. Там его увидел уже немолодой, но по-прежнему дерзкий племянник покойной хозяйки усадьбы. Он сказал: «Виктор, да ты одной ногой уже в могиле!», а Виктор якобы ответил с каменным лицом: «Я одной ногой в могиле с тех пор, как появился на свет».

Произнеся эти слова, Виктор внезапно понял, что смерть хозяина означает потерю последней опоры на поле битвы под названием «жизнь». Впредь его будут окружать только старухи и молодежь: сестры хозяина и сын, у которого появляется все больше и больше странностей и который дружит с сомнительными людьми, в основном перезрелыми коммунистами и безработными актерами. Что, если Виктору не повезет? Что, если он сляжет? Может ли он тогда требовать (и имеет ли на это право), чтобы чужие люди тратили на него время, силы и деньги?

Эта мысль вызвала панику. Окажись Виктор неизлечимо болен, ему придется покончить с собой. «Возможно, – подумал он, – это неплохой вариант». Моральной проблемы Виктор тут не видел: он не был религиозным, вера не удержала бы его от такого шага, как могла бы удержать хозяйку. Но что, если паралич или слабоумие встанут у него на пути? Придется волей-неволей смириться, что за ним будут ухаживать чужие люди, и это станет настоящей пыткой. Худшего удара судьбы невозможно представить. Это означало бы, что у него больше не осталось ничего своего, ничего личного, ничего, что было свято для него.

На следующий день после похорон хозяина Виктор, как обычно, примется за повседневную работу. Летним днем он устроится на бетонной отмостке перед каретным сараем. Будет обрывать отростки с прошлогоднего картофеля. Слетятся воробьи, появится одноглазый кот Манди, заявляя права на постоянное место на коленях Виктора. Воробьи вернутся в куст бузины. На чердаке над старым каретным сараем трое мальчишек будут познавать формирующуюся сексуальность. Вскоре два боевых самолета вооруженных сил рассекут в бреющем полете ясный, подрагивающий от жары полдень смертоносным шумом и разгонят мирную компанию. Наконец, полуденный звон колоколов деревенской церкви позовет старика на причал. Виктор не успеет. Большой корабль уже уйдет. Монашки позвонили слишком поздно. Сын покойного хозяина Семи выйдет на веранду и примется издеваться над Виктором. Пораженный странной ложной глухотой, которая искажает звуки и изматывает душу, старик отправится в каморку и посмотрит в зеркало. Он увидит страх в глазах и испугается, что его жизнь изменится. Ляжет на кровать и начнет говорить, будет говорить и говорить, без конца.

Сейчас, оглядываясь назад, я хочу сказать, что мне повезло. Богатство? Нет, богатства я не нажил. Нет, нет. Хотя и откладывал понемножку, богатством это не назовешь. Состояние – это не богатство. Но принимать милостыню? Нет, нет. Это не для меня. От меня они такого не дождутся. Жить на пособие по безработице! Да и незачем было. И, знаешь, твои родители помогли мне стать независимым. Они всегда обращались со мной так, что я чувствовал: меня уважают, и я не только прислуга. Никто мне никогда не тыкал. Всегда называли «господин Хануш», а не «эй, ты!», или «Хануш», или «Викки». Даже спустя двадцать лет ко мне обращались по фамилии: господин Хануш. И я тоже уважал их. Они проявляли не только вежливость, но и порядочность, с ними приятно было иметь дело. Сразу было видно, как они, твои старики, хорошо воспитаны. Когда твоя мать умерла, на похоронах я стоял далеко позади, не у могилы, но твой отец провел меня вперед, к родственникам, на глазах у всех, потому что я всегда, больше двадцати лет, помогал хозяйке на кухне. Он провел меня вперед! И все это видели. А там было много людей! Не один-два человека. Устроили пышные похороны! Я хочу сказать, это был важный день в память о твоей матери. Столько людей пришло! Твоя мать славилась пирогами. Но не только ими. И он провел меня вперед. Твой отец. Такое не забывается. Я все время вспоминаю, как он провел меня вперед. Знаешь, мне кажется, что нас, беженцев, местные по-настоящему приняли, только когда появились турки. Сначала пришли итальянцы, парочка греков, парочка югославов, а потом – турки. И тогда к беженцам стали относиться лучше, на них уже не так обращали внимание, вот что я хочу сказать. Они уже слились с немецким обществом, когда пришли гастарбайтеры. И тогда чужаками начали воспринимать гастарбайтеров, а беженцам стало легче. Я хочу сказать, что нас, беженцев, не очень-то привечали. Как-то один министр сказал: «Главная угроза для Баварии – это „Энгерлинг“ и беженцы». Не очень приятно было прочитать такое в газетах. Вспоминалось, как в другие времена поступали с евреями. Приходилось терпеть, что тебя воспринимают как угрозу. Не очень-то приятно. Многие боялись, что всякое может случиться. Как уже бывало. И многие ведь были расквартированы у чужих людей, которые тоже не слишком охотно соглашались предоставлять комнату. Они тоже читали высказывание того министра. В течение нескольких месяцев в домах, где жили беженцы, царила ледяная атмосфера. Частенько случались ссоры с Ветцелями – у твоих родителей и старого Ветцеля, – когда их мальчишка, Гюнтер, калека проклятый, как-нибудь шкодил. Он это делал почти каждый день. Но когда появились иностранцы – многие тогда уже жили в собственных квартирах, купили первый телевизор, а потом машину, – отношение местных к судетским немцам и силезцам… как бы это сказать… смягчилось. В конце пятидесятых или в начале шестидесятых дела пошли в гору и появились первые иностранцы. Тогда напряжение спало. Я хочу сказать, что все переключились на другое. Они поняли, что все они немцы. Знаешь, я не люблю иностранцев. На что они нам? Если бы каждый работал, где ему положено, иностранцы бы не понадобились. Но тогда они оказались полезны нам, силезцам и судетским немцам. Тогда иностранцы помогли нам, сами того не подозревая. Потом строились поселки для беженцев, и все разрешилось. Силезцы и судетские немцы снова оказались среди своих, как в гетто. Как евреи. Нет. Туда я уже не хотел.

Знать бы, за какую партию нельзя голосовать. Если бы мы тогда это знали, может, меня бы вообще здесь сейчас не было. Да, твой отец… Он был славным человеком.

Виктор замолчал. Он сидел в кровати, поникший, с широко раскрытыми глазами. Не думаю, что он меня заметил, хотя, казалось, говорил со мной. Так или иначе, мне было все равно. Многого я не понял, не вслушивался, не следил за его болтовней и сентиментальными речами о прошлом. Мне было наплевать. Я и не хотел понимать. Мой слух и способность анализировать были заняты образом матери. Больше не оставалось места ни для чего другого. Ее мертвое тело у меня в голове… Я не могу оставить его в одиночестве в могиле. Большую часть болтовни Виктора я придумал. Восстановил задним числом, так сказать. Этого хватило. Прошлому достаточно выдумок. Реально только настоящее.

Я поднялся по лестнице в голубятню над старым амбаром. Лег на живот и стал смотреть на Виктора в дверцу для голубей. Я видел его комнату. Видел, как он умирал. Думать от этого было легче. Насколько я помню, закончив говорить, он перестал есть и на пятый день умер. Как собака, которая отказывается от еды после смерти хозяина.

Земля – это не родина.

В голубятне хорошо ждать…

Примечания

1

Aperçu – (франц.) предварительный осмотр.

2

Перевод О. Липко.

3

Перевод Б. Пастернака.

Content

Йозеф Бирбихлер
Mittelreich

Примечания