Фантазеры

ОТВАГА

1

В школах изучают океаны:

Тихий, Ледовитый океан…

За окошком в пелене тумана

Движется к востоку неустанно

Кораблей усталый караван.

И мальчишки трогают гитару,

Тонкую гитарную струну.

Тучи растопыренным кальмаром

Медленно ложатся на волну.

Черенками недопетых песен

Через океан обломки мачт.

Значит, ураган накуролесил,

А потом он голову повесил,

Снова проиграв коронный матч.

Юноши идут сквозь океаны,

Попадают в плотную струю,

Но несут сквозь волны неустанно

По широтам, по меридианам,

В голубом безоблачном краю,

Над великой бездной океана

Озорную песенку свою.

Двадцать — это поздно или рано?

Ветра потрясающий таран…

Мальчики поют про океаны,

Юноши уходят в океан.

2

Капитаны третьего, второго —

Мальчики из Риги и Орла —

На стальных морских ракетодромах,

До чего же далеко от дома

Ваша путь-дорога пролегла.

Поводя тяжелыми плечами,

Через океан идут валы…

Службу запивая крепким чаем,

Капитаны вспомнили отчаянных,

Тех, что не сносили головы.

Что они сумели и успели

К сорока простуженным годам?

Головы на лодках полысели,

Капитаны вроде постарели,

Столько раз встречая ураган.

Столько лет на бесконечном марше,

И решать все надо самому.

Постарели или стали старше

Моряки с таким солидным стажем,

Годы уронили за корму.

Сорок — это поздно или рано?

Воздух словно сжиженный метан.

Мальчики поют про океаны,

Капитаны знают океан.

КУРСАНТСКИЕ МОТИВЫ

Рассказы

ПЕРВОЕ УВОЛЬНЕНИЕ

Первое увольнение,

Сколько волненья!

Ночь, проведенная над утюгом.

Завтра — присяга,

Завтра салага

Внешне хотя бы пойдет моряком.

Утро. Задумчиво в зале читальном

С другом бесцельно листаешь журнал.

Дал мелодичною дудкой дневальный

На построенье сигнал.

Грянул оркестр про матросскую славу,

Руки друзей протянулись к тебе.

Знаешь ли? Знаешь… Ты начал октаву

В трудной, упрямой курсантской судьбе.

Раньше шатался в отрогах Урала —

Нож, плащ-палатка и «цейс».

Нынче наглаженный после аврала

В первый отправился рейс.

Мимо витрин, где молчат манекены

В штатских костюмах и шляпах,

Мимо влюбленных, которые, верно,

Мерзнут на каменных трапах.

Мимо… Туда, где за кожаной дверью

Палубой лег пожелтевший паркет.

Девушка в школьном переднике веером,

Может быть, ждет тебя, может быть, нет

Валкой походкой седого старпома,

Улиц вечерних встречая прилив,

Входишь в ворота знакомого дома,

Как в незнакомый залив.

СООБЩИТЕ МАМЕ…

Электричка изогнулась на повороте, исчезая за синеватым сугробом. Теперь уже некуда торопиться. Электричка ушла в Москву, а они остались здесь, рядом с Анкиной дачей.

«Сорок пять километров до Москвы и шестьсот семьдесят пять до Ленинграда. В Москве — мама, в Ленинграде — училище, которое сразу и за маму, и за папу, и за родную сестру. А я здесь, и, оттого, что рядом Анка, здесь центр моей вселенной, и никуда бы не надо отсюда ехать, но мама ждет…» — думает Кирилл и делает шаг к Анке.

Анка стоит на краю платформы, смотрит вслед уходящей электричке. Спина под серым пальто вытянута и напряжена. Такой бывает спина у прыгуна на десятиметровой вышке, когда внизу зеленеет бассейн и беспристрастно ждет судейская коллегия.

Кирилл хочет сказать: «Что ты, Анка, ничего страшного, мы поймаем попутку. Знаешь, когда опаздываешь из увольнения, то хороши все транспортные средства. Один раз я даже возвращался на поливальной машине». Кирилл делает еще один шаг и останавливается, вдруг поняв, что Анка не улыбнется, услышав про поливальную машину. И, чтобы хоть чем-нибудь заполнить паузу, Кирилл смотрит на часы и спрашивает:

— Какое сегодня число? — словно сам отлично не знает, какое сегодня число.

Когда люди говорят о времени, они всегда смотрят на часы. И еще они смотрят на них, когда не хотят, чтобы видели их глаза. Но Анка, как всегда, все поймет. Да, она всегда все понимает с того самого дня — опровергнутой теоремы и покалеченного велосипеда. Странно, что это было почти четыре года назад.

* * *

На второй год Кирилл остался потому, что проболел четыре последних учебных месяца, и, хотя относительно исправно занимался дома, не стал спорить с матерью, когда она решила, что зачеты за целую четверть и потом экзамены — это лишнее напряжение.

Кирилл знал: мать тяжело переживает, когда он в чем-нибудь не соглашается с ней сразу. Он понадеялся: в школе маме объяснят, что она не права, и тогда он свободно сдаст и зачеты и экзамены и перейдет в девятый класс.

Кирилл не сомневался в этом. Память у него была прекрасная. Однажды, выучив урок, он считал, что с ним покончено, и отвечал уверенно, но равнодушно, и оттого без особого блеска. За это ему ставили твердые четверки. Да, внутренне Кирилл был уже в девятом классе. Но произошло неожиданное: преподаватели с матерью тоже не стали спорить и оставили его на второй год.

Кирилл сначала удивился, потом обиделся и, наконец, пожалел их, пожалел, как зрячий жалеет слепых, решив использовать год для серьезных занятий логикой, математикой и гимнастикой. «Еще стихи», — добавил он и сразу постарался забыть об этом.

Кирилл спокойно начал новый учебный год, не представляя, что будут и снисходительные взгляды одноклассников, и вежливое презрение педагогов, которые, как многие люди, видят лишь следствие, не задумываясь о причинах.

— Кирилл Умаров, прошу к доске, — негромко произнес математик, — докажите-ка мне, пожалуйста, все теоремы о свойствах углов треугольника.

И Кирилл неожиданно для самого себя решил на опыте проверить логические постулаты. Для начала он взял и доказал, что сумма трех углов треугольника совсем не равняется двум d. Математик хотел поставить Кириллу двойку, но Кирилл вспомнил: мама каждый день смотрит дневник, и быстро отстучал на доске все теоремы.

Зазвенел звонок. Старательная Ниночка согласно правилам выгнала всех из класса. Восьмиклассники в коридоре оживленно обсуждали событие.

Следующий урок — литература, классное сочинение. Тема о связи двух поколений.

Такое сочинение писали и в прошлом году. Повторяться было скучно. Кирилл долго сидел, не поднимая ручку, вспоминал джек-лондоновского Волка Ларсена — на его паруснике можно бы получить хоть немного той жизненной закваски, которой, Кирилл инстинктивно понимал, ему не хватает.

«Но я бы там не выдержал как человек из другого века и социальной среды», — решил Кирилл.

Нужно было писать сочинение, а Кирилл представлял себе, что он уже закончил десять классов, и тогда…

— Умаров, почему вы не пишете? — спросила Клавдия Петровна и посмотрела сочувственно.

Кирилл придвинул к себе тетрадь, и на него накатило…

Коротко комментируя, Клавдия Петровна раздавала сочинения. Кирилл напряженно ждал. Наконец в руках у нее осталась одна тетрадь. Клавдия Петровна вышла на середину класса и сказала негромко:

— А сейчас я хочу вам прочитать, что написал Кирилл Умаров.

Кирилл опустил голову и уткнулся глазами в парту. Клавдия Петровна пошелестела страницами и начала читать:

Дни летели трубя,

Вскинув головы круто.

Ненавижу себя

За пустые минуты.

Но лежат чертежи,

Ждут бессонные вахты —

Все считаем, что жизнь

Начинается завтра.

А пока бурелом

Нам лишь изредка снится,

О великом былом

Повторяют страницы.

Биография дней

В сообщениях ТАССа,

Когда двое друзей

Оставалось из класса.

И невест и сестер

Они нам завещали,

Пионерский костер

И огонь на причале.

И еще они нам

Завещали работу,

Уходя по тылам

И в десантные роты.

Шторм гремел на цепях,

Враз взлетали на сходни

И держали в зубах:

«Жизнь начнется сегодня!»

Клавдия Петровна помолчала:

— Кирилл, мне тоже нравятся эти стихи. Как эпиграф они бы украсили сочинение, но одного эпиграфа недостаточно. Я ничего не поставила тебе, Умаров. Надеюсь, ты представишь свое сочинение.

— Но я ведь написал сочинение, — возразил смущенно Кирилл.

— Ты хочешь сказать, что это твои стихи? — Клавдия Петровна гневно вскинула голову.

Кирилл тоже вскинул голову.

И снова гудела перемена. А он стоял у окна в коридоре и смятенно думал: «Неужели она решила, что я списал? Значит, у меня получилось?!»

Вот здесь, у окна, и появилась Анка, Анка из седьмого «Б», которая жила на четвертом этаже их семиэтажного дома. Она постояла рядом и, не глядя на Кирилла, сказала:

— Ты молодец, Кирилл. Я всегда это знала.

Кирилл молчал, ему стиснуло горло. Он смотрел в окно и молчал. Анка постояла немного и отошла.

За окном проклевывались листья, и на огромном циферблате электрических часов на углу, над булочной, поминутно вздрагивая, двигалась стрелка.

* * *

И сейчас по маленькому кругу циферблата, фосфоресцируя, бегала узенькая стрелка.

Кирилл давно хотел носить на руке такой хронометр, чтобы он светился в темноте и чтобы стрелка была длинной и узкой. И такие часы подарила мама. А сейчас она сидит одна и тоже следит за движением стрелок.

Кирилл поднимает воротник дубленки. В ней уютней, чем в плотной флотской шинели. И дубленку подарила мама. Теплые коричневые тупоносые ботинки покупала тоже она.

А сама вечером сидит над какими-то толстыми рукописями, читает, что-то черкает на полях то красным, то синим карандашом. И поля становятся похожими на небо во время салюта. А потом приходит почтальон и приносит переводы.

Стрелка на циферблате закончила круг. Часы самозаводящиеся, пылеводонепроницаемые. Сколько вечеров над монографиями мама просидела ради этих часов!

А позавчера позвонил Леонид Витальевич, пригласил ее в Большой на «Кармен-сюиту». Так она свой синий костюм два часа утюгом отпаривала. А чего его отпаривать? Его давно выкинуть надо. Сколько лет можно одно и то же женщине носить?

Ведь писал же я, что мне ничего не надо, что мне нравится все время ходить в курсантской форме. Ну да, я писал, а мать решила по-своему: мол, в короткие курсантские каникулы Кирилл иногда с удовольствием наденет штатское. И ради этого «иногда» она по-прежнему ходит в шубе, которую я помню еще с шестого класса.

Да, мама многое решает по-своему. И насчет Анки она тоже решила за меня. Вот Анка и повернулась ко мне спиной и тонким прутом чертит там что-то на снегу. Что ж, насчет штатского мама не ошиблась, а вот насчет Анки…

Да, штатское Кирилл в самом деле носит с удовольствием и сам себе кажется принцем, сохраняющим инкогнито. Но во имя любого инкогнито он не может расстаться с клешами и флотским ремнем. И, встречая в метро матросов или курсантов, оглядывая их взглядом знатока, он понимает: и они в нем признают своего.

А мама сейчас одна. На коленях у нее клубок шерсти, спицы методично чертят воздух. В уголке рта вздрагивает сигарета. Мать косит взглядом на дверь и ждет.

Она давно не назначала часа, когда Кирилл должен прийти домой, но никогда не ложилась спать, пока он не возвращался. Кирилл знал — утром мать все равно встанет в половине седьмого, будет готовить завтрак, раздраженно гремя кастрюлями. Кирилл старался приходить домой рано, но появилась Анка…

Кирилл вздохнул, поднял глаза. Анка стояла теперь чуть боком и быстрыми точными ударами прута заканчивала на снегу огромного страшного черта. Последним движением она изогнула ему хвост, который был с пушистой кисточкой на конце. Анка обернулась:

— Елена Анатольевна считает, что я на него похожа. Твоя мама…

— Анка, не надо.

— А мне обидно, когда ты смотришь на часы, я их когда-нибудь расшибу о стенку. Она специально их тебе подарила, чтобы ты бросал меня где попало.

— Анка, не надо, ведь через день я уезжаю.

— Думаешь, я забыла? Она и в училище тебя отпустила, лишь бы ты был от меня подальше.

— Но ты согласилась, — сказал Кирилл, понимая, что Анка права.

— Я… Я по-другому. Я — чтобы как ты хотел.

И тут она тоже была права.

Анка мягко положила руку на его плечо:

— Прости, я замерзла, а ты все стоишь и смотришь на свои часы. Дай я посмотрю на них, сколько там настукало, — постаралась лихо произнести Анка.

А в это время Елена Анатольевна тоже посмотрела на часы и решила, что Анке все зачтется, ей даром ничего не пройдет…

Оттого, что вот уже полгода сын был без нее, в училище, в Ленинграде, он потерял ту незащищенность, которая раньше так пугала Елену Анатольевну. И если Кирилла поздно нет, это не значит, что с ним случилась беда, скорее всего он никак не может расстаться со своей Анкой.

«Но с этой бедой я в конце концов справлюсь, — думает Елена Анатольевна. — Впрочем, если они бродят по городу, то Кириллу только на пользу. Одет он тепло, а в училище они почему-то мало бывают на воздухе. Зато Анка в своем холодном пальтишке наверняка простудится: только тут не мне печалиться, пусть Галка волнуется на своем Дальнем Востоке. Впрочем, она к дочке довольно равнодушна.

Эх, Галка, Галиночка… Неужели мы когда-то были подругами?»

Елена Анатольевна подошла и посмотрела в ту сторону, где на огромном сером доме светилась неоновая надпись «Ударник».

Туда, за «Ударник», на стрелку, они целую зиму ходили вместе на тренировки по академической гребле.

Неподвижно стояла лодка в прохладном зале, а они упругими длинными веслами методично гоняли воду в мелком бассейне, и тренер, у которого даже зимой не сходил с лица прочный весенний загар, подбадривал их властно: «А ну-ка еще, девочки! А ну-ка еще!» Под тенниской на широких плечах покатывались мускулы, словно он сам налегал на весла. И Елена Анатольевна, а тогда просто Лена, замирала при звуках его голоса.

Тренировки кончались в одиннадцать. Они выходили все вместе, вместе шли через мост, изредка перебрасываясь словами. Сохраняя дистанцию, называли тренера Валентин Валерьянович. А он рассказывал, как, кончив политехнический в Днепропетровске, работал в Казахстане на металлургическом заводе, а теперь они вдвоем с женой поступили в аспирантуру. Она врач, ждет ребенка, а он прирабатывает здесь к аспирантской стипендии.

Лена в то время была на втором курсе биофака. Галка училась на втором пищевого и крутила романы с мальчиками из Московского авиационного института, который был как раз напротив. Однажды, задержавшись на каком-то свидании, она не пришла на тренировку.

Вышли вдвоем. Валентин Валерьянович проводил Лену до самого дома. Она хотела попрощаться у подъезда, но он с привычной властностью тренера распахнул дверь, остановил ее в полусумраке меж высоких дверей и, чуть приподняв, крепко поцеловал в губы.

До сих пор Елена Анатольевна помнит, как подогнулись у нее ноги, но, сделав над собой усилие, она выскользнула из твердых рук, кинулась к лифту. И когда лифт, привычно скрипя, шел на, седьмой этаж, трезво подумала: «Никогда ничего больше с ним не будет». И уже дома, глядя в потолок, повторила себе: «Никогда ничего. Зачем он нужен мне, женатый, старый, тридцатитрехлетний!»

С того дня она попросила Галку не оставлять ее наедине с Валентином Валерьяновичем.

Елена Анатольевна поправила волосы около черного оконного стекла и улыбнулась.

«Наверное, тогда, весной, Галка специально опрокинула «двойку» и, когда Валентин Валерьянович выдернул Галку из воды, вскрикнула: «Холодно!» Они вдвоем побежали на базу, хватили там спирту, чтобы не заболеть, и он растирал ей руки. А потом Галка в душевой сказала: «Ты после тренировок меня не жди, меня Валенька проводит».

В тот вечер Ленка шла одна через мост, старательно повторяя: «Зачем он мне нужен, женатый и старый!»

Нет, все-таки не тогда и не из-за этого мы разошлись, Галочка.

Что же было потом? Может быть, все же чуть назло, а может, того требовала та сумасшедшая весна, появился Сергей. Он тоже был металлургом, и ему тоже было тридцать три. Что-то везло мне в то время на тяжелую промышленность…

Ладно. Было, прошло. Но Анка — дочь Валентина и Галки — Кирилла не получит, как бы она ни старалась. Интересно, что она сейчас делает?

Анка ничего не делала. Она просто стояла и смотрела, как стрелка, фосфоресцируя в темноте, отсчитывает минуты, и готовилась сказать Кириллу то, что он сейчас хотел бы услышать. Она это ему обязательно скажет. Только сначала они еще немного постоят вдвоем вот здесь, на платформе. Анка вздохнула и повторила:

— Я замерзла, а ты все стоишь и смотришь на свои часы.

Кирилл прикусил губу, окинул взглядом Анкино семисезонное пальто, вытертое до седины, распахнул дубленку и притянул Анку к себе. Анка нагнула голову и потерлась холодным кончиком носа о его брови:

— Я же не виновата, что погас свет, — вздохнула Анка и еще потерлась щекой о его щеку. — Вот мы и прособирались в темноте.

Свет погас сразу во всем поселке. Анка как раз закончила работу на своей коротковолновой станции. Анка была в десятом, и теперь ей некогда было часто выходить в эфир.

«Радиолюбители мира должны ощущать потерю, — думал Кирилл. — Я бы воспринимал это именно так».

Любое общение для Кирилла всегда требовало напряжения. В восемнадцать лет он так и не может болтать по телефону. Однако он хотел знать все, что связано с Анкой, и даже научился довольно сносно работать на телеграфном ключе.

— Кир, я чуть-чуть согреюсь, и мы пойдем ловить попутку.

Кирилл крепче обнял Анку, ладонями поймал ее угловатые лопатки, они трепыхнулись и потом затихли. И ночь остановилась. И вокруг не было ничего. Только огромным стеклянным фонарем поднималась над миром пригородная платформа.

Кирилл понял. Дни каникул она сохранит до самого далекого сентября. И они будут щитом перед длинными вечерами одиночества. И еще он понял, что сейчас нужен Анке больше, чем матери.

— Вернемся, — решительно сказал Кирилл. — Электрички кончились, а ловить попутную мы не будем.

Луна растерянно остановилась на небе. Снег стал желтовато-синим.

— Серьезно не будем? — еще не веря, робко обрадовалась Анка. — Совсем, совсем серьезно? — переспросила она.

— Совсем, — твердо ответил Кирилл.

Ловко попадая в такт, они пошли, тесно прижавшись друг к другу. Синяя тень ложилась на желтоватый снег.

Все очень просто: ночь, полнолуние, и два человека возвращаются домой.

Это был ее дом, их дом. С трубой, как полагается хорошему дому, с узенькой цепочкой следов, тянущихся от калитки мимо длинного ряда сосен. Настоящий дом, не похожий на тот, в котором они прописаны, куда возвращаются обычно вечерами. Это был по-настоящему их настоящий дом.

Здесь большущая веранда; узкая лестница, изогнутая винтом, ведет на второй этаж. Вторая веранда, дверь, обитая серым войлоком, перекрещенная двумя синими ремнями. И за этой дверью — небольшая комната с печкой, со светящейся панелью коротковолнового передатчика, потом большая комната.

* * *

В первый раз он был здесь почти четыре года назад. Тогда усталая Анка показала Кириллу на кресло, а сама устроилась напротив. Кирилл сел, осмотрелся вокруг. За окном, покачиваясь на кончике ветки, сидела белка и, казалось ему, насмешливо смотрела на Кирилла и спрашивала:

— А что, собственно говоря, тебе здесь надо?

Действительно, что?

Угол комнаты, обклеенный открытками со всех концов Союза и даже из далеких стран. Разные люди, пусть по радио, но раньше Кирилла познакомились с Анкой. И Кирилл чувствовал себя все более неуверенно с этой новой, значительной Анкой.

Правда, он и раньше слышал, что Анка чуть ли не с первого класса стала яростным радиолюбителем. На школьной линейке Анке вручали какую-то грамоту. Кирилл рассказал об этом дома, мать бросила иронично: «Эфирное создание в эфире». Ирония матери и торжественность линейки в сознании Кирилла, вступив в сложную реакцию, надолго породили равнодушие к радиолюбительству и к самой Анке.

— Анка, а почему ты занялась передатчиками? — спросил тогда Кирилл, чувствуя, что ему очень важно это знать.

— Сначала я хотела с мамой каждый день разговаривать, она на Дальнем Востоке живет. Только мама не знает морзянки. А потом понравилось со всем миром говорить. На даче хорошо работать, не то что в Москве, там сплошные помехи.

«Занятная девчонка», — подумал Кирилл и начисто забыл ироничное замечание матери.

А еще вчера он вообще не знал Анку, вернее, знал, как знают девчонок, живущих с тобой в подъезде старого, густо населенного семиэтажного дома. Знал, как знают девчонок, которые учатся с тобой в одной школе, где-то там в младших классах, и ты небрежно киваешь им на перемене — здравствуй, мол, коль попалась на глаза. Впрочем, за небрежным «здравствуй» Кирилл прятал внутреннюю робость. Так было четыре года назад, когда он еще был здесь чужим.

* * *

А сейчас они придут сюда к еще теплой печке. Кирилл привычно найдет в темноте спички, зажжет свечу и на еще не остывшие угли бросит упругую бересту. А потом они будут сидеть на широком пружинном матрасе, укрытые старым пледом, и Кирилл согреет под тельняшкой холодные Анкины руки.

Хорошо, что погас свет и они опоздали на электричку. Мама ведь тоже должна понимать…

Как жаль, что она сразу невзлюбила Анку. Может быть, так получилось из-за велосипеда? Но это было так давно, хотя и кажется, что совсем недавно. А на самом деле прошло уже почти четыре года.

* * *

Стояла ранняя весна, асфальт только что просох от последнего стаявшего снега, когда Кирилл гордо вывел во двор свой первый велосипед.

Машина была готова к движению, об этом напоминал низко опущенный руль с ручным тормозом и набор шестеренок на заднем колесе. Ездить на велосипеде Кирилл не умел. Раньше мама боялась, что Кирилл разобьется, а теперь решила, что он уже взрослый, и подарила гоночную машину.

Кирилл оглянулся, одной рукой сжал руль, а другой вцепился в шершавую стену и медленно сказал про себя: «Раз, два, три».

— Кирюха, у тебя отличный велик, дай покататься, — раздался голос Пашки.

— Бери! — Кирилл даже обрадовался, что его первая попытка откладывается.

Пашка крутил по двору замысловатые восьмерки и дуги, и ребята, собравшись у подъезда, смотрели восхищенно. Потом они захотели повторить то, что делал Пашка. Кирилл стоял в стороне и ждал, когда все накатаются вдоволь. Надо было уже идти готовить уроки, но неудобно сказать: «Ребята, мне пора».

Иногда ему предлагали: «Может, прокатишься?», но он отвечал независимо: «Успею». И снова крутились педали, и спицы сливались в сплошной круг.

И геометрия, и стихотворное сочинение, нарушившее покой Клавдии Петровны, отодвигались назад. И снова доносилось:

— И я могу без рук!

— А вот так можешь?

И вдруг все кончилось. Белобрысый Жора, самый длинный и самый глупый парень в их дворе, сидел на асфальте, вытянув ноги в полосатых модных штанах с какими-то бубенчиками у пояса. А велосипед лежал в стороне, беспомощно поблескивая никелем.

— Синяк и шишка, и штаны вдребезги, — сказал задумчиво Жора.

— У переднего колеса восьмерка что надо, крыло смято, — констатировал Пашка. — Вези-ка ты, Кирюха, свои колеса домой, пока их совсем не доломали.

Кирилл молча поднял велосипед и, морщась от болезненного позвякивания машины, вошел в подъезд. Навстречу спускалась Анка с четвертого этажа, из седьмого класса «Б».

Дома он поставил велосипед, возле вешалки так, чтобы переднее колесо было прикрыто бумажными мешками, в которых хранились зимние пальто.

Мать пришла поздно, ласково похлопала велосипед по седлу и спросила радостно:

— Катался?

— Катался.

— Получается?

— Немного.

— Совсем немного? — забеспокоилась мать.

— Да нет, совсем хорошо получается. И велосипед такой легкий на ходу, — чтобы порадовать мать, добавил Кирилл и отвернулся.

Назавтра на первой перемене Кирилл смущенно и небрежно кивнул Анке. Она остановилась, ответила снисходительным кивком и спросила:

— Дома попало за велосипед?

— А я переднее колесо под пальто засунул, — произнес Кирилл и тут же, рассердившись, подумал: «А тебе зачем?» Но Анка смотрела доброжелательно. Слегка вздрагивали пушистые ресницы, и на лоб падала челка.

— А дальше как?

— Не знаю.

— Надо срочненько в мастерскую. Может, с ходу починят.

В мастерской сказали: заказов много, раньше чем через две недели велосипед готов не будет. Погнута втулка переднего колеса, и надо менять спицы, и… За длинным перечислением следовала сумма, которая полагалась за ремонт. Только мамино воспитание удержало Кирилла от свиста.

Он катил велосипед по тротуару и думал: «Было же такое счастливое время, когда велосипед еще не изобрели».

День был довольно холодный. Анка одна во дворе играла в классики. Классики расчерчены белым и красным мелом. Сначала она прыгала через белые линии, потом, выполнив все, что положено, шла на красные квадраты, и опять летела банка из-под гуталина. Челка у Анки во время прыжка взлетала вверх, ноги работали быстро и грациозно. Было в ее фигуре ожидание то ли полета, то ли удачи. Да, она напоминала длинную цаплю, которая прыгает по кочкам перед тем, как полететь. Красная куртка парила у нее за спиной.

Кирилл остановился: надо что-нибудь сказать Анке или можно пройти просто так? Он никогда не знал, как вести себя с людьми. Попросить у соседей соль или поговорить с одноклассниками о футболе — все казалось ему нелегко. Может быть, поэтому у него не было друзей, и он легко расстался со старым классом, впрочем, и в новом Кирилл не стал своим. К нему относились неплохо, скорее равнодушно. Был он для одноклассников ни хорошим, ни плохим, а просто никаким.

Кириллу казалось, что, кроме матери, он никому не интересен, и теперь он нерешительно нажал на ручной тормоз, чтобы обратить на себя внимание человека, который, может быть, заинтересовался им. Тормоз задел за обод, и колесо взвизгнуло.

Анка обернулась:

— Как дела?

— Минимум две недели… И еще кое-какие обстоятельства. — Кирилл забросил руку за шею, словно там находилось решение проблемы.

— Да, ситуэйшен, как говорят девочки в нашем классе.

— А ты никогда ничего не ломала, как я?

— Ломала не раз, но у меня целая система разработана.

— Система?

— Да. Я как сломаю какую-нибудь штуку, которая деду дорога, прячу, потом чиню. Если не получается, признаюсь, только не сразу, а когда он уже немного отвыкнет от вещи.

— Велосипед не спрячешь.

— Велосипед да… Кресло тоже. Я сегодня дедушкино кресло сломала…

— Что будешь делать?

— На дачу отвезу. Никак не соображу, как его до автобуса дотащить.

— Зачем же ты прыгаешь?

— А я на лету лучше соображаю.

Кирилл снисходительно посмотрел на Анку:

— Тащи свое кресло. Я тебе его до автобуса на велике отвезу. Он хоть и калека, но кресло прокатить может.

Из подъезда, осторожно ступая, вышли во двор Анкины ноги. Над ними темно-зеленым щитом вздымалась спинка громадного кресла. На самом верху покачивались массивные ножки. Задние ножки были совсем пригнуты к сиденью.

Анку качало от тяжести, и, конечно, нужно было сразу отказаться от этой затеи. Но Кириллу очень не хотелось сидеть дома наедине с искалеченным велосипедом и думать, заметит мама сегодня следы аварии или это произойдет завтра.

Поддерживая с двух сторон кресло и руль велосипеда, Анка и Кирилл шли медленно.

— Пока мы на дачу переберемся, я кресло реставрирую, — рассуждала вслух Анка. — Мы приедем, а оно в полном порядке, даже новее прежнего. Ты как думаешь, дедушка обрадуется?

— Думаю, обрадуется. А сегодня тебе не попадет?

— Не попадет, — неуверенно сказала Анка и добавила твердо: — Дед любит, когда я проявляю самостоятельность. Он считает, что самостоятельность формирует характер.

— Моя мама так не считает.

* * *

«Мама и теперь думает, что самостоятельность мне вредит, особенно когда это касается Анки».

— А калитку мы забыли закрыть, — сказала Анка.

Кирилл повернул к себе ее лицо. Пожалуй, только сейчас в лунном свете он увидел, как она красива. «Наверно, Анка давно такая, но для меня она сразу стала настолько близкой, что уже неважно было, красива или нет. Вот я и не замечал этого».

Анка откинула голову. Кирилл притянул ее к себе и поцеловал сначала в левый, потом в правый глаз. Пушисто шевельнулись ресницы, и Анка спрятала лицо где-то у Кирилла под подбородком.

От калитки по глубокому снегу шла цепочка следов к двухэтажному дому, и над желтоватой крышей торчала черная труба, прикрытая желтоватым снежным подтаявшим беретом.

Кирилл стоял, приподняв подбородок, щекой чувствуя пушистый помпон ее шапочки, и боялся пошевельнуться.

«Все-таки я редкий дурак, ведь в самом деле впервые увидел, какая Анка красивая. А мог догадаться еще тогда, в тот первый день покалеченного велосипеда. Достаточно было одних шоферов…»

* * *

В тот день контролеры не пустили их ни в автобусы, ни в метро. Но шоферы двух грузовиков все поняли с первого слова. И хотя ехали с пересадкой, велосипед, кресло, Анка и Кирилл через полтора часа уже стояли здесь, около невысокой калитки, и Кирилл смотрел на Анку потрясенно и растерянно. Он не представлял себе, что девчонка, которая на два года тебя моложе, может так свободно распоряжаться в мире взрослых людей и настоящих больших машин. Он не понимал, почему грузовики на улице подчинились движению ее тонкой руки. Во всем была загадка, ее еще предстояло понять и осмыслить.

Оказалось, Анка знает в поселке мастерскую, которая берется ремонтировать все, начиная от старых примусов и кончая современными мотоциклами. Здесь велосипед осмотрели внимательно. Обещали починить через четыре дня. Его починили бы даже сегодня, но нет втулок. За ремонт надо заплатить значительно меньше, чем в московской мастерской, но и этих денег у Кирилла сейчас не было. Он огорченно подумал: «Все зря, такой хороший вариант отпадает». Но Анка все поняла и спросила гордо:

— Дядя Леня, я у вас по-прежнему пользуюсь кредитом?

И дядя Леня ответил «да» и улыбнулся Анке, а на Кирилла глянул мельком и, кажется, неодобрительно.

…Потом они совсем недолго сидели дома на подоконнике. Анка распахнула окно, и сосна протянула лапу прямо в комнату. Анка осторожно прикоснулась рукой к хвойной лапе, словно поздоровалась. Но уже надо было ехать в город, потому что ждали уроки, потому что дома у Анки дед, а Кирилла ждал обед, и его необходимо съесть до прихода матери.

Они все торопились и торопились. На обратном пути в электричке Анка смотрела в окно, и Кирилл окончательно оробел. Ему показалось, что с Анкой он совсем и незнаком и она очень далекая, хотя сидит рядом вполоборота к нему. Он видел длинную шею, маленькое ухо и смуглую щеку, как бы смазанную румянцем.

Мальчишки, проходившие через вагон, останавливались и глядели в ее сторону. Один даже сказал с восторгом:

— Смотри, какая гусыня в окно уставилась!

Кирилл попытался смерить его презрительным взглядом, но ничего не получилось, ребята не обратили на него никакого внимания.

И еще они ехали без билета, потому что деньги забыли на даче. Без билета Кирилл ехал первый раз в жизни. Когда хлопала входная дверь, он вздрагивал, ему казалось — идут контролеры. Когда через вагон пробегала ватага мальчишек, он считал, что убегают они от контроля, и готов был пуститься вслед. Но Анка сидела спокойно. Может быть, она привыкла ездить без билета, может, просто об этом не думала, зато Кирилл думал за двоих и живо представлял, как контролер ведет его вместе с Анкой по вагонам, и было ему мучительно стыдно.

* * *

Кирилл осторожно повернул голову, чуть отстранил Анку и посмотрел ей в глаза. Но глаза ее были закрыты. Кирилл нагнулся, подхватил Анку под коленки и понес к дому, не попадая в старые следы, зачерпывая через край ботинка плотный, слежавшийся снег. Идти трудно, но почему-то ему было очень важно донести ее до дома.

На крыльце Кирилл остановился, привалился к зыбким перилам и, не выпуская Анку из рук, пошел по крутой винтовой лестнице. Длинная лестница вела его на самое небо. И когда он туда поднялся, в поселке на мгновенье вспыхнули фонари.

Ботинки сохли около духовки. За полуприкрытой дверцей потрескивали дрова, изредка выстреливая в комнату маленькими угольками. То ли от луны, то ли от печки посвечивала панель передатчика, и казалось, он тоже потрескивает в такт разгоравшейся печке. Анка сидела на пружинном матрасе, прикрытая старым пледом со свалявшейся бахромой. Кирилл положил голову к ней на колени.

* * *

А тогда они остановились в подъезде родного семиэтажного дома между двух широких дверей, и Кирилл думал, что сделать Анке, чтобы она поняла, как он ей благодарен. И в это время за спиной открылась дверь.

— Здравствуйте, Елена Анатольевна, — сказала Анка и чуть присела, словно делая старомодный книксен.

— Здравствуй, — холодно ответила Елена Анатольевна, скользнув по Анке равнодушным взглядом. — Кирилл, сумка у меня, между прочим, довольно тяжелая, — гневно произнесла она и, не останавливаясь, пошла к лифту.

Сработала многолетняя привычка к беспрекословному подчинению, и Кирилл, так ничего и не сказав Анке, рванулся за матерью, подхватил сумку. Обернулся у самого лифта. Анка стояла все там же, между двумя высокими дверьми. Кирилл приостановился, на мгновенье придержал дверцу лифта. Но Анка стояла неподвижно и даже не смотрела в его сторону. Лифт, тихо поскрипывая, медленно потянулся к шестому этажу.

— Как успехи? — все еще холодно поинтересовалась мать.

— Как всегда. Спасибо, мама.

— На велосипеде катался?

— Да, мама, на даче, — чуть помедлив, ответил Кирилл.

— На даче?

— Да, на даче у Ани. Я там оставил велосипед. Понимаешь, во дворе тесно, на улицу ты выезжать не разрешаешь. У Ани поселок тихий, улицы заасфальтированы, ровные такие. И воздух хороший.

— Теперь это, значит, называется хороший воздух, — непонятно и почему-то опять с гневом уронила Елена Анатольевна и, помолчав, добавила: — Неприятная, по-моему, девочка подросла у Синяевых.

— Анка хорошая, — храбро, может быть, первый раз в жизни возразил Кирилл. И впервые подумал, что он всегда беспрекословно подчиняется матери.

Лифт остановился, и Елена Анатольевна, не отвечая, вышла на площадку. А Кирилл вдруг вспомнил, что так и не попрощался с Анкой, поставил сумку и бросил:

— Я сейчас, мама.

Вспыхнули под рукой перила. Пятый этаж, четвертый, третий, второй… Анка по-прежнему стояла между дверьми. Кирилл тронул ее за плечо:

— Я не попрощался с тобой, Анка.

— Хорошо, что ты пришел, — ответила она бесцветно.

Кирилл взял Анку за руку и повел ее пешком до четвертого этажа.

«А глаза у Анки сейчас опять чернеют?» — подумал Кирилл и, приподнявшись, потянулся к ней, и тут же начисто забыл о комнате с высоким потолком, где женщина с немолодыми усталыми глазами косит на дверь.

…Елена Анатольевна устало опустила вязанье на колени.

«Может быть, я сама во всем виновата? Но Кирюха был тогда еще такой маленький. И вдруг я увидела его между дверьми в подъезде, в нашем проклятом подъезде, где столько вечеров Галка Синяева простояла с Валентином Валерьяновичем. Не принесло ей это счастья. А сколько вечеров я там стояла с Сергеем! Тоже счастья не принесло, такое уж паршивое место! У Кирилла должна быть другая судьба. Помесь Галки с Валентином — такого не только собственному сыну, врагу не пожелаешь.

А сумка в тот вечер была в самом деле тяжелая. Вот и пошло все наперекосяк. Не сдержалась я, потеряла контроль над сыном, может, даже сама заострила его внимание на этой девчонке. Разве я виновата, что неприятная девочка выросла у Синяевых?»

Елена Анатольевна расстегнула верхнюю пуговицу у платья, и вдруг ей показалось, что крепкие руки Валентина Валерьяновича властно взяли ее за плечи. И комната повернулась вокруг оси, и захотелось самой себе дать пощечину.

«Неужели я до сих пор ревную и срываю зло на девчонке? Нет, я тогда все правильно поняла. С Валентином это тупиковый вариант. Галке хотелось рисковать — ее дело.

Мы не тогда поссорились. Нет, как подругу я Галку позже похоронила, когда, бросив дочь, она погналась за счастьем. И в Анке это есть, от отца да матери: «То, что я чувствую, это и есть самое главное».

Не девушка, а странный коктейль. Выросла без отца, без матери, с дедом, который, кроме ушедших в прошлое манер и сверхновых идеалов, ничего не смог дать девчонке. А ведь когда-то он мне нравился — Галкин отец. Еще бы — старый юрист, эрудит, приятель Кони. Ходячая история, а собственную дочку воспитать не сумел, да и внучку тоже. Кирилл говорит, Анка будет поступать в институт связи, на радиотехнический факультет, кажется. Разве это женская специальность?

Как Кирилл не понимает, насколько не нужна ему эта девушка? Наверно, я сама виновата. Помню, первый раз он пришел с широко открытыми глазами: «Знаешь, мама, Синяева из нашего подъезда разговаривает с тридцатью странами…» Сказала я тогда что-то небрежно-равнодушное, и все встало на место.

Эх, эта встреча в подъезде! Если бы я тогда сумела взять себя в руки. И потом тоже надо было быть тоньше, ироничнее, спокойнее, а теперь небрежной и насмешливой. Слово работает долго, оно как отрава.

Мне нужно взять себя в руки. Тогда Кирилл будет счастлив.

Разлука по полгода — хорошее лекарство, только в романах она укрепляет чувство. Романам я никогда не верила. А Галина? Звучало красиво: «У меня будет ребенок от любимого человека».

Елена Анатольевна вздохнула, взяла спицы в руки, но вязать не хотелось. Привычно помяла сигарету, пододвинула пепельницу.

«Странно жизнь складывается: одним везет, другим не очень. Мне совсем не повезло. Встретила Сергея и кинулась к нему. Чего я торопилась тогда, неужели Галке да Валентину свое доказывала?»

Елена Анатольевна покрутила в руках сигарету так, будто это была не сигарета, а карандаш. Чуть сдвинула брови, словно она вспоминала не собственную жизнь, а препарировала чужую монографию.

А Сергею со мной невесело было, видно, не любила я его. Но завтраки готовила и верной женой была. Притерпелась, раздражение прятала. Главное — Кирилл был. А Сергей, наверно, почувствовал. Расстались мы мирно.

* * *

В комнате стало светлее. Кирилл, облокотившись на локоть, смотрел в побледневшее Анкино лицо.

— Знаешь, я сегодня совершил открытие: я увидел, что ты очень красивая.

— Сегодня? — обиделась Анка.

— Раньше я знал, что ты для меня красивая.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что это объективная истина, — вздохнул он.

— Ты огорчен?

— Огорчен.

— Почему?

— Опасно.

— Ты глупый. Было бы намного хуже, если бы я не была красивой.

— Почему?

— Во-первых, ты мог бы…

— Нет, — возмущенно перебил Кирилл.

— А во-вторых, тогда бы у меня все время появлялось желание проверить собственную силу. Учти, именно так все всегда и начинается.

— А сейчас ты уверена в своей неотразимости?

— Еще бы! Я с двенадцати лет в этом уверена. Только ты один не замечал.

— Да я…

— Не оправдывайся, не замечал. И может, совсем бы не заметил, если бы я не придумала, что сломалось кресло.

— Придумала?! Но ведь я видел, у него подгибались задние ножки.

— С той поры, как я себя помню, они всегда подгибались. Поэтому кресло стояло в углу и под ним лежали старые комплекты «Нивы».

— Знаешь, Анка, хорошо, что кресло всегда было сломано.

— Смешной!

— Я не смешной, я счастливый.

— Совсем?

— Совсем. — Кирилл помолчал. — Ты не обижайся, я, правда, совсем. — Кирилл кинул взгляд на хронометр. — Только жалко, что мама волнуется.

— Я не обижаюсь, я понимаю. Может, завидую… Моя мама… — Анка вздохнула, взяла Кирилла за левую руку и поднесла к лицу его запястье. — Как раз время давать SOS. Я бы сейчас дала такую радиограмму.

Анка подвинула к себе ключ и застучала медленно, как она всегда стучала специально для Кирилла: «Всем, всем, всем! Сообщите маме, Елене Анатольевне, адрес: Старо-Конюшенный, дом… — Кирилл прижался к Анкиному плечу, слушая знакомую дробь морзянки. — Телефон номер, — продолжал отстукивать ключ. — Передайте, у сына все, все в порядке, он счастлив. Целую. Анка».

Анка вздохнула и повторила то же самое своим обычным стремительным радиопочерком.

— Как ты думаешь, она бы поняла?

— Она и так поймет.

— Я ведь, правда, перед ней ни в чем не виновата?

— Правда, — подтвердил Кирилл. — Правда, — повторил он.

Теперь Анка положила голову ему на колени. Кирилл, перебирая ее волосы, глядел прямо перед собой.

Панель передатчика слабо мерцала, наверно, от света догорающей печки.

— Надо дров подбросить.

Кирилл обернулся: печь глянула черной пропастью.

Он вздрогнул, посмотрел на панель — панель продолжала мерцать. Медленно наискосок скользила тень по мерцающей панели, осторожно пряталась под потолком в темном углу и возвращалась обратно.

Кирилл представил себе, как там, над крышей, в ночном небе, проходят невидимые радиоволны, вспомнил, что от антенны минимум на пятьдесят процентов зависит качество и чистота приема и передачи. Порадовался, что у Анки такая хорошая антенна, которая дает возможность приема и остронаправленного посыла радиоволн в любом направлении. И вдруг сообразил.

— Анка, — почему-то прошептал Кирилл, — ведь передатчик включен.

— Не может быть. Я не включала передатчик.

— Может, мы забыли его выключить? Свет не горел, и мы забыли. Что теперь будет, Анка? — Кирилл вдруг почувствовал себя восьмиклассником, который первый раз в жизни едет в электричке без билета.

— Ничего… Ничего не будет, — раздумчиво произнесла Анка. — Я сейчас объясню ситуацию. — Анка потянулась к телеграфному ключу, и в это мгновение опять погас свет в поселке. Померкла панель.

Кирилл встал, отдернул тяжелую штору и посмотрел в окно. Верхушки сосен, и ни одного огонька. И далекие звезды, похожие на блестящие льдинки.

— Кажется, свет погас всерьез и надолго, — тревожно произнес Кирилл.

— Ну, всыпят мне за радиохулиганство, — спокойно сказала Анка и, спрыгнув с тахты, прижалась к его спине. — Думаю, поверят, что я нечаянно.

Анка стояла за его спиной, ласковая и спокойная, совсем спокойная. И тут Кирилл понял, почему тогда в электричке Анка не боялась контролеров и теперь тоже не боится никаких неприятностей, связанных с невольным радиохулиганством. Она своим абсолютным женским чутьем понимает, что в самом для нее главном, в их отношениях, все хорошо.

И, словно для того чтобы подтвердить эту мысль. Кирилл сказал:

— Все хорошо.

— Ага, — громко и радостно сказала Анка и потом добавила тихо: — А сейчас давай заведем будильник и поспим хоть пару часов до первой электрички.

— Давай, — согласился Кирилл.

Анка вытянулась, потом чуть заметным движением приладилась к Кириллу и, уже засыпая, пробормотала:

— А может быть, если бы твоя мама получила такую радиограмму, она стала бы хоть чуточку лучше ко мне относиться…

— Ты не думай об этом, Анка. Все будет хорошо. Совсем хорошо, — уверенно повторил Кирилл.

Анка улыбнулась неуверенно, но, уже окончательно засыпая, подумала с почти материнской гордостью, что Кирилл стал чуточку другим, и этот другой Кирилл сможет ее защитить. Анка радостно улыбнулась, еще успела удивиться, откуда это у него, и уж сквозь сон повторила доверчиво:

— Все будет хорошо.

А Кирилл лежал, глядя в потолок, и думал:

«У нас все будет хорошо, потому что я в Анке совершенно уверен, и она во мне тоже. И хотя вокруг ходит очень много ребят намного интереснее меня, они для Анки просто не существуют. Я не лучше других, но мне бешено повезло: Анка меня хорошо придумала, теперь мне только остается стать таким. У нас все будет хорошо, и Анке совсем не надо меняться, она и так лучше всех, во всяком случае для меня».

Кирилл приподнялся, нежно, чуть касаясь, провел по шелковистым Анкиным волосам, опять лег на спину, раскинул руки в стороны и вспомнил вечер в ленинградской школе: девушку, похожую на Анку, с которой было так хорошо танцевать до тех пор, пока не заметил юношу, стоящего в углу около брусьев. «Я тогда сразу догадался, что они либо поссорились, либо еще не поняли друг друга. Взял ее за руку и отвел к нему. Как они обрадовались, рванули из зала, даже «спасибо» не сказали. А потом оказалось, что школьники решили бить артиллеристов. Сейчас смешно, а тогда было страшновато, когда я первым выскочил из школы. И надо же, навстречу тот парень. Постояли друг против друга, а все ждут, когда мы драться начнем. Только нам ясно, что делить нам нечего. А тут девчата выскочили — и на своих мальчишек. Так и не состоялось тогда «мамаево побоище». И все потому, что у меня есть Анка.

А потом была сессия, и на математике даже начальник факультета сказал: «Молодец, Умаров».

Жалко, что нельзя Анке рассказать про эту несостоявшуюся драку, а маме про слова начфака, — решат, что я хвастун», — подумал Кирилл и заснул.

А в это время Елена Анатольевна стояла у зеркала. Из зеркала на нее чуть высокомерно смотрела высокая, слегка отяжелевшая женщина. Она провела ладонью по мягко очерченному подбородку, зачем-то подвела бледно-розовой помадой полные губы, припудрила тонкий, слегка вздернутый нос. Отошла, взяла очки в коричневой оправе:

«Ленечка недавно из ФРГ привез».

Если бы тогда в школе можно было себе представить, что из Лени вырастет большой конструктор, с такой известностью, с персональной машиной, с огромной квартирой на Ленинском проспекте…

Неожиданно зазвонил телефон.

— Кирилл! — Елена Анатольевна посмотрела на часы — около четырех утра.

Незнакомый голос сказал:

— Вам радиограмма. Не волнуйтесь, у сына все хорошо. Он счастлив. Целует Анка. Вы приняли?

— Приняла, — растерянно сказала Елена Анатольевна и положила трубку. — Нет, что за глупые шутки выкидывает эта паршивая девчонка!

Опять зазвонил телефон:

— Елена Анатольевна?

— Да.

— Простите за поздний звонок. Но вы не волнуйтесь. Все хорошо, сын счастлив. Анка целует.

Так с перерывами продолжалось сорок минут. Елена Анатольевна, стиснув зубы, провела рукой по посеревшим щекам и пробормотала:

— Нет, это ей так не пройдет… Я ей поцелую…

В пять часов раздался звонок из Ульяновска. Потом из Свердловска. Потом звонки посыпались как из решета, междугородные вперемешку с городскими.

Елена Анатольевна механически отвечала: «Спасибо».

В шесть часов, растерянно глядя на диск телефона, она недоуменно спросила:

— Что они все, сошли с ума?

В шесть часов утра на даче неумолимо гремел будильник. Он звенел долго, потом всхлипнул из последних сил и замолк. И, может быть, даже пожал плечами: «Зачем заставлять человека работать, если вам до него нет никакого дела?»

В шесть утра Анка спала, свернувшись калачиком, и видела, как они с Кириллом завтракают на веранде и четыре белки в клетчатых передниках прислуживают им.

Кирилл спал, раскинув руки в стороны, и было совершенно ясно: радиограммы не лгут — он счастлив.

* * *

В семь часов утра Елена Анатольевна получила пачку телеграмм с разных концов Советского Союза. Она прочитала первый десяток и недоуменно спросила: «Счастлив?» Потом достала свою огромную рабочую карту почв СССР, расстелила ее на полу, опустилась на Тихий океан и начала, уже не распечатывая, раскладывать телеграммы по городам.

В десять часов позвонили из Варшавы. В двенадцать — из Парижа. Елена Анатольевна пожалела, что, сдав свой кандидатский минимум, забросила французский и порядочно подзабыла его. Но текст радиограммы она поняла.

— Сумасшедшая девчонка, весь мир из-за меня взбаламутила, — сказала она и вытерла неизвестно откуда взявшиеся слезы.

В последний раз она плакала в день своей официальной свадьбы.

* * *

В два часа дня Кирилл с Анкой выскочили из электрички на Казанском вокзале, пытались позвонить, но все время было занято. Захлопывая дверцу такси, Кирилл сказал обреченно:

— Обзванивает морги. Как она там? Что она скажет, когда мы приедем?

* * *

В два часа десять минут Елена Анатольевна, расписываясь в тетради потрясенного почтальона за телеграмму, пришедшую из Лос-Анджелеса, сказала:

— Странная девочка… Что с ней делать? Мерзнет небось в своем паршивом пальтишке…

ПЕСНЯ ПОГИБШИХ КУРСАНТОВ

Мы мечтали:

Встретим ураганы,

Встретим смерч

И все равно пройдем.

Мы идем

С молчащим барабаном,

Навесным

Расстреляны огнем.

Нас у пирса

Ждали бригантины.

Паруса

Покинут Ленинград…

Мы ушли,

Сжимая карабины.

Мы ушли

И не пришли назад.

За спиною

Родина и голод,

От снарядов

Вздрагивает дзот.

Наши роты

Прикрывают город

У священных

Пулковских высот.

Пусть без нас

Поют на полубаке.

Мы на суше

Не спускали стяг,

Мы ходили

В грозные атаки,

«Черной смертью»

Называл нас враг.

Только время

Нас не укачало,

Мы идем,

Как прежде,

На рассвет.

Если надо,

Мы начнем сначала,

Нам навечно

Девятнадцать лет.

Не ходить

Далеким океаном,

Не бродить

Звенящим сентябрем…

Мы идем

С умолкшим барабаном,

Навесным

Расстреляны огнем.

НОЧНОЙ ТРАМВАЙ

«Вечер будет как открытый океан — без начала и конца. Но если существует карта восходов и закатов, то и у вечера обозначится берег, ведь у океана он тоже есть.

По берегу, сложенному из гранитных плит, ходит Алька и весело крутит головой…» — Юрка фантазирует, заканчивая большую приборку. Потом взглядом мастера, окончившего работу, он оглядывает темно-вишневый паркет. Паркет отражает тяжелые люстры, окна, поблескивающие от нахального солнца, и высокие зеркала.

Юрка поворачивает голову — в зеркале курсант, припадающий на левую ногу, обернутую сукном в рыжих пятнах мастики. На правой ноге новая полотерная щетка, поэтому колено чуть приподнято, и человек с непропорционально развитыми плечами и вздернутым носом, кажется, отрабатывает позу для пьедестала.

«Карикатурный памятник самому себе, — думает Юрка. — Смотришь и сознаешь, что Алькина мама права: ты Альке не пара. Скоро ее убедят в этом, коль не справится мама, помогут подруги».

От таких мыслей хочется мчаться куда-то или стоять вниз головой.

— Хоп! — скомандовал себе Юрка.

Мир в зеркале перевернулся. Теперь оно выполняет разумную функцию: помогает отрабатывать стойку на руках. Можно посмотреть, как оттянуты носки и прогнута спина. Вроде все в полном ажуре. Юрка отводит глаза от зеркала и видит: почти у самого носа поблескивают офицерские ботинки.

— Товарищ курсант, здесь морское училище или цирк?!

— Хоп! — шепотом командует себе Юрка.

Мир перевернулся еще раз. Мелькнули тяжелые золоченые пуговицы с якорями, и замерли перед глазами разлапистые звезды на погонах.

— Морское училище, товарищ адмирал! — выдохнул Юрка.

— А мне кажется, цирк, не хватает сальто.

— Есть! — растерянно пискнул Юрка. — Хоп, сальто!

Юрка присел мягко на носки, но, видно, чуточку перекрутил, почувствовал, что сейчас шлепнется перед адмиралом, и с разгона крутанул фляк.

— Цирк! — грозно повторил адмирал.

— Вы приказали сальто, а фляк получился с разгона, — вытянувшись по стойке «смирно», оправдывается Юрка.

— Лихо! Значит, беда в том, что получился фляк без приказа? — насмешливо поинтересовался начальник училища.

— Так точно, товарищ адмирал.

— Фамилия?

— Курсант Черкашин.

— Интересно, я думал, зеркала помогут вам лучше любого старшины выправку вырабатывать, а вы?

Юрка замер. Теперь в училище будут говорить так: «Черкашин, тот, что перед адмиралом на голове ходил».

Адмирал посмотрел на полотерную щетку, на зеркальный паркет, в котором отражались тяжелые люстры и блестящие окна, и спросил:

— Почему вы вверх ногами ходите?

— Понимаете, мысли… — пролепетал Юрка.

— Помогает?

— Так точно, товарищ адмирал.

— Это хорошо. Только в дальнейшем размышляйте в физзале.

— Есть, товарищ адмирал.

Адмирал посмотрел на Юрку чуть косо:

— Вы свободны, курсант Черкашин. — Адмирал повернулся и пошел. Юрке почему-то показалось, что у адмирала тоже мысли, только ему стойка на руках не поможет.

Юрка сидит и методично драит бляху маленькой щеточкой, хотя в принципе можно этого и не делать.

«Через час рота выстроится на увольнение, и тогда я узнаю, во сколько «баллов» адмирал оценил мое выступление. Во всяком случае, сегодня загорать в училище, и Алька зря будет ждать меня у копыт неукрощенного Клодтовского коня. Я всегда предпочитал встречаться с ней на пустынных проспектах или двадцатых линиях Васильевского острова. Там можно взять Альку за кончики пальцев, слушать ее голос и смотреть, как ветер откидывает назад ее черную гриву. А на Невском одной Альке долго нельзя. Она такая красивая, что даже капитаны первого ранга, завидя ее, улыбаются ласково, а лейтенанты берут под козырек. Правда, пока Альке нет дела ни до капитанов первого ранга с улыбками, ни до лейтенантов с приветствиями, ни до курсантов, которые с видом опытных мореманов дефилируют по городу, хотя на рукавах у них масса курсовок, а у меня всего одна. А может быть, я ошибаюсь?»

Динь-ля-ля — ударил звонок. Динь-ля-ля — точка, тире, точка, тире. Звонок подхватила дудка дневального. Учебно-боевая тревога пронеслась по коридору. И через пятьдесят секунд рота с карабинами в руках замерла в коридоре.

Четкие слова команды: первый взвод — усилить внешние патрули вокруг училища; второй — обеспечить охрану лабораторного корпуса; третий — приготовиться к эвакуации секретной части.

Шквалом промчались взводы по мраморным трапам. Адмирал и начальник строевой части училища обходят посты.

Через два часа роты получали последнюю почту. Курсанты сунули конверты за пазуху, торопясь на построение.

«Может быть, адмирал сегодня позабудет распорядиться судьбой курсанта Черкашина», — подумал Юрка, становясь в строй. «Позабыл!» — с облегчением вздохнул Юрка, отправляясь с ротой в увольнение.

Помнит адмирал или не помнит, это сейчас не имеет ровным счетом никакого значения, ведь час назад его ждала Алька на Невском под копытами вздыбленного Клодтовского коня. Автобуса не было. Юрка глянул вдоль проспекта. Мимо просвистели легковые машины, вдали у светофора сбивалась новая стая, и там зеленой точкой поблескивал огонек такси.

Денег в обрез, но… Юрка поднял руку.

«Если Альки не будет, поеду к ней домой. Мама ее посмотрит и сочувственно так скажет: «Али нет дома». Думать об этом не хотелось, но… Если Альки нет дома, значит, Люда и Вера, как истинные подруги, наконец доказали ей, что. Ленинград забит блестящими аспирантами, а курсанты совершенно серые люди».

Машина замерла у алого светофора, и рядом остановилась еще одна. Белокурая девушка посмотрела на Юрку пристально. Шофер, обернувшись, понимающе подмигнул Юрке. Юрка улыбнулся, девушка и впрямь была хороша, только это сейчас было каким-то абстрактным понятием.

Машина свернула на Невский. Юрия слегка мотнуло в сторону, и он почувствовал, как в суконке трепыхнулся конверт.

«Мама», — погрустнел Юрий, вскрывая письмо, и сразу глянул в конец: «Все живы, здоровы, пиши!»

На счетчик смотреть не хотелось; уже было съедено все мороженое.

Хлопнула дверца такси. Альки нет. Юра криво улыбнулся. Зато на ее месте, у перил Аничкова моста, сунув руки в карманы, стояла плотная девушка, в обтягивающем сильную спину белом пыльнике. Девушка обернулась — большие зеленоватые глаза, веснушчатые скулы.

— Люда? — удивился Юрка.

— Она самая.

— Ждешь кого-нибудь?

— Тебя.

«Уговорили, — решил Юрка. — Ленинград забит обаятельными аспирантами. Сейчас эта зеленоглазая камбала, нарушая законы логики и моря, швырнет в меня гарпун».

— Чего молчишь? — поинтересовалась «камбала».

Юрка независимо пожал плечами: «Все-таки Алька могла бы послать меня к черту без посредников». И вслух:

— Ну ладно, я погребу.

— Подожди, грести будем вместе. Алька устала и ждет тебя с Верой на подоконнике в уютном подъезде.

Юрка глубоко вздохнул. Воздух дрогнул, раздвинулись облака над городом, и полоса еще высокого заката отразилась в стеклах.

Легкая рука на манжете. Люда с Верой незаметно нырнули в быстрый поток, скользящий по Невскому, и растворились в нем.

Тонкие пальцы тронули Юркину ладонь, он аккуратно прикрыл их рукой:

— Теперь никуда не отпущу. Я думал, что ты не дождешься.

— Я тоже не отпущу. Я думала, что ты не приедешь.

— Мы глупые.

— А может, наоборот: мудрые, как багдадские мудрецы.

— Почему багдадские?

— Не знаю.

Алька шевельнула пальцами, и Юрка почувствовал: надо, чтобы город уехал в сторону, и были бы лес, и поляна, и солнце над головой.

— Спасибо девочкам. Мне одной очень трудно тебя ждать.

— Пристают?

— Тут я сама могу справиться. — Алька надменно повела головой и сразу стала чужой и далекой. — Только я готова была заплакать и ушла бы солнцем палима. — Алька опустила голову, пряча лицо в упавшую гриву.

— Я бы тебя догнал, — храбро начал Юрка.

Ноги вынесли их к Летнему саду.

— «Слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил», — сказала Алька.

— Гулять водил, но не догадывался брать напрокат лодку.

— А мы догадались, — обрадовалась Алька.

Юрка мерно работает веслами. Алька уютно устроилась на корме. Нева несет лодку к Финскому заливу. Алька крутит головой в разные стороны:

— Смотри, мост, как кошка, поднял спину, а катер, наверно, работает мышью.

Юрка смотрит на Альку. Она вдруг замолкает и, подперев подбородок руками, глядит на Юрку. Лопасти весла замерли в воздухе. Алька отводит глаза в сторону и, притихнув, долго водит пальцем по воде. Вокруг пальца вскипают бурунчики.

На обратном пути лодка идет против течения, грести труднее. Алька садится справа от Юрки, и они гребут вместе, слаженно ударяя веслами по воде. Лодка летит, и Юрка чувствует, как плавно ходит Алькино плечо. Но вот оно начинает вздрагивать от напряжения.

— Отдохни на кормовой банке, — говорит Юрка.

— Не хочу на корму, там холодно и одиноко, давай вместе, — требует Алька.

Они уводят лодку ближе к берегу, туда, где спокойная вода, и сидят тихо-тихо, и слушают, как мягко плещутся речные несерьезные волны.

Когда подошли к лодочной станции, уже темнело и было пустынно. Приземистая женщина сказала зло:

— Это как же так, вы что, времени не знаете? — И вдруг замолчала, сердито гремя ключами. Потом, возвращая Юрию удостоверение, вдруг сказала негромко:

— Красивая из вас пара получится.

Вечер расчерчен проспектами, опрокинут в антрацитовую воду реки, посыпан блестками фонарей. Он кончается где-то у хвоста Большой Медведицы.

От субботы до воскресенья бродит по городу, ошалело улыбаясь, курсант. Рядом идет его уставшее чудо. Зеленая скамейка поблескивает под фонарем свежевыкрашенной спинкой. Алька смотрит на нее нерешительно.

— Если я сяду, то не встану.

— Почему?

— Туфли новые.

— Надо было сразу после Невы на трамвай, и через тридцать пять минут дома.

— А я не хотела через тридцать пять минут… Я тебя не видела целых две недели.

— Знаешь, я тебя вижу и сразу глупею.

— Вот и на мои туфли внимания не обратил.

— Сейчас рассмотрю.

— Ой, Юрка, глупый, я ведь ух как много вешу.

— Нет, мало.

— Я думала, что девушек на руках только в кино носят. Ты устал?

— Нет.

— Значит, сильный, теперь я знаю. А то девчонки спрашивают, а я все думаю, что им сказать.

— Скажи, не ваше дело.

— Глупый, мне ведь похвастать хочется.

— Ну вот.

— Ага. У тебя руки как железки. Приятные железки. Это гимнастика?

— Да.

— А разряд какой-нибудь есть?

— Второй.

— Хорошо, но лучше бы первый.

— Почему?

— За Верой перворазрядник ухаживает, и она хвастает.

— Ладно. Я получу первый.

— И перестанешь меня бояться? Да?

— Я тебя потерять боюсь. Вокруг столько красивых перворазрядных гадов.

— Я не потеряюсь. Только теперь совсем домой пора.

Вечер кончается где-то у хвоста Большой Медведицы, но Алькина мама все-таки дневалит у подъезда.

— Здравствуйте, Екатерина Сергеевна, — почтительно произносит Юрка, но она, наверно, не слышит.

Екатерина Сергеевна вскидывает красивую голову:

— Пора кончать с детскими капризами. — Полные руки описывают плавную кривую, и Юрка чувствует, что для него около Альки не остается места.

Алька наклонила голову, словно собирается бодаться. Потом поворачивается к Юрке:

— Я тебя жду, очень жду.

Лишь теперь Екатерина Сергеевна замечает Юрку.

— Приходите, приходите, мы рады вас изредка видеть. — И Альке так, словно они здесь только вдвоем: — Ты думаешь, он станет адмиралом? Странное это занятие — быть военным в мирное время.

— Я тебя жду, Юра, как договорились, — говорит Алька. Она хочет еще что-то сказать, но Екатерина Сергеевна распахивает дверь подъезда. Алька машет рукой, ныряя в парадное.

На четвертом этаже, словно детская хлопушка, стреляет дверь.

В Алькиной комнате венецианское окно: три створки — три желтые волны. И на другой стороне улицы, за трамвайной линией, прямо около тротуара, тоже получаются желтые волны. Юра на цыпочках входит в эту желтую волну, словно в Алькину комнату или в прохладную воду. На четвертом этаже погас свет, значит, Алька легла спать. Юрка садится на край тротуара и только теперь понимает, как у него гудят ноги.

Хорошо бы попутную машину. Прикрыть глаза, откинуться на сиденье и ничего не видеть, а только чувствовать, как город откатывается назад. Хорошо бы завтра училище превратили в институт. Послушал бы Юрка лекции и пошел гулять с Алькой или делать дома эпюр по начерталке, или решать Альке примеры по тригонометрии.

А может быть, права Екатерина Сергеевна, считая, что быть военным в мирное время странное занятие.

Асфальт стал влажным, туман медленно опустился на город. Стало промозгло и холодно, и надо двигаться потихоньку.

Не слышно, чтобы где-нибудь прошуршала хоть одна машина. Доносится лишь легкий посвист ветра, задевавшего провода, и скрип качающихся фонарей. Город похрапывает во сне.

И вдруг, точно из другого мира, раздается легкий звон, приглушенный туманом. Звон нарастает, словно человек с колокольчиком быстро бежит по улице. Все ближе, ближе, ближе, уже слышен грохот от его бега. И тут из-за поворота выныривает приземистый циклоп. Черная пасть, белый ослепительный глаз. На лбу маленькие красные рожки. Трамвай! «Циклоп, настоящий циклоп», — решил Юра и поднял руку.

«Циклоп» послушно остановился и сказал молодым женским голосом:

— По трапу бегом, товарищ курсант!

Юрка ухватился за гладкие поручни, стремительно подтянулся. Через мгновение он стоял на площадке трамвая.

— Девчонки не любят в ночную, говорят — одиноко. А я, смотри, какого кавалера прихватила.

Юрка видит большой шерстяной платок, охватывающий голову, и руку на контроллере.

Трамвай рванулся вперед. Вожатая продолжает:

— Только парень неразговорчивый попался.

— А правила предупреждают пассажиров, что разговаривать с вагоновожатым нельзя.

— Ты смотри! Сначала останавливает грузовой вагон, словно персональную машину, а потом правила вспоминает… Знаешь, по правилам только днем живут. Ночью люди добрее и правил не соблюдают. Тебе куда?

— На Васильевский.

— Молодец! Далеко девушку провожаешь. Жаль, что нам недолго по пути.

— Ничего, дальше пешком доберусь.

— Тебя дома ждет кто?

— Тетушка.

— Ты что, не питерский?

— Не питерский.

— Тетушка молодая, наверно?

— Нет, совсем старая, пятьдесят исполнилось. И жизнь у нее несчастливо сложилась: муж погиб, она с сыном осталась, еще совсем молодая была.

— Сын-то жив?

— Жив.

— Можно позавидовать ей.

— Чему завидовать? Вот вы молодая совсем.

— Может, ухаживать начнешь?

— Нет, не начну.

— Значит, хорошую девушку провожал. Верно?

— Верно.

— Да, видно, по ночам все кошки, как одна, серые. Ведь мне уже шестьдесят стукнуло. К двадцати годам у меня двое сыновей было: одному два года, а другой ползунок, а в двадцать три я мужа потеряла. Думала, жить не буду. А ребята пищат, голодные… Так я одна двоих поднимала. Вот всю жизнь и вожу трамвай по Питеру. Не жизнь, а одни звоночки… У твоей тетки муж на фронте погиб?

— Нет, упал. Сотрясение мозга, глупо как-то.

— Смерть глупой не бывает. Жил человек, нет человека. Знаешь, муж у меня был интересный: высокий блондин, из латышей. А я в шестнадцать лет совсем без зубов осталась — голод, и соли не было. Статная, правда… Семнадцать мне стукнуло, когда он меня на улице заприметил и давай ходить за мной. Куда я, туда и он. Из дому выйду, он тут как тут. Замуж зовет, а я ему: смотри, сколько хороших девок кругом. Он смеется: мне только ты нужна. Пять лет мы с ним всего и прожили. Бывало, когда идем по улице, соседи на нас пальцами показывают — счастливые.

Трамвай, подрагивая, летит через ночь. Женщина говорит в такт колесам.

Трамвай качнуло на повороте. Плавно движется рука на контроллере. Вагон летит в туман, в глубину улицы, в молодость этой женщины.

Юрка пытается представить и себя высоким блондином и как ходит он за Алькой по городу. Алька в школу, и он следом, сидит на ступеньках и ждет ее. Мимо пробегают мальчишки и девчонки, Альки все нет и нет…

Женщина медленно поводит плечом:

— На ногах засыпаешь, курсант.

— Нет, я не спал. Вы про мужа рассказывали, я задумался. Почему он умер так рано?

— Под ток попал. Хоронили всем заводом, речи произносили. И осталась я с двумя на руках, один другого меньше. Старший Сережка, младший Алешка — серьезные мужички. Алешка — копия отца.

Я на работу, а они дома. Соседка только заскочит, сунет им обед, и за то спасибо.

Сережка рано говорить начал, а Алешка все молчит и молчит.

Я уж врачам показывала, не болезнь ли какая. Врачи говорят, все в порядке, а остальное время покажет. Одно странно: Сережка всегда знает, что Алешке надо. Делаю, как он скажет, вижу, младший доволен. Алешке четыре года уже, и ни слова. Сережке шесть, он за двоих разговаривает.

Вышла я как-то за дверь, вдруг слышу, Алеша говорит, только как-то по-своему. Вошла, тихонько стою слушаю, но делаю вид, что внимания не обращаю. Алешка примолк, на меня косится. Видит, я своим делом занята, и дальше залопотал. Сережка отвечает ему, словно на иностранном языке. Прошло немного времени, спрашиваю я Сережу, о чем с Алешей разговаривал. Сережа складно, будто переводчик из «Интуриста», все рассказал.

Я к врачу: так и так, мол, говорят мои сыновья между собой на непонятном языке. Врач смеется, однако пришел, послушал, потом какого-то ученого привел. Тот и говорит: «У вашего старшего сына явные лингвистические способности — к языкам, значит. Младший у вас стеснительный, не все выговаривать может. Вот старший ему и пришел на помощь, и создали они свой собственный язык; не очень богатый, правда, но им хватает».

«Наверное, когда двоим хорошо вместе, у них всегда возникает свой язык. Жалко, что у меня нет младшего брата. Маме было бы веселее, и не писала бы она мне письма два раза в неделю, на которые мне нечего отвечать. Все, что происходит в училище, есть военная тайна. Про Альку маме не напишешь… А у нас с Алькой тоже ведь есть свой язык».

— Я испугалась, спрашиваю: что же дальше будет? Ученый холодно так отвечает: будет больше контактов, и мальчик заговорит нормально, а вообще во всем виновата мать — мало разговаривала с ребенком.

Тут села я прямо на пол посреди комнаты да и заревела. Ну когда я могла с Алешкой разговаривать? На работе восемь часов, потом купить, приготовить да пойти еще в пару домов постирать. Пенсия за отца небольшая.

Посмотрел ученый вокруг, про зарплату спросил, про мужа, прощения попросил… Ребятишек помог в детский сад определить. Сразу полегче стало. А насчет лингвистических способностей профессор точно сказал. Сережка в школе немецкий язык знал отлично. Еще историей увлекался. У Алешки пошел математический уклон.

Вот старая я сейчас, а до сих пор помню: нравилось мне в школу на классные собрания приходить. За двенадцать лет слова плохого о сыновьях не слышала. Бывало, конечно, всякое. Сережка в десятом такое выкинул… Надо же, восемнадцать лет парню было, скоро школе конец. Весна, окна открыты, а он — раз, и на подоконнике на четвертом этаже стойку выжал. Девочке, видишь ли, понравиться захотел. Как рассказали мне, так ноги у меня как не мои. Полчаса в учительской отсиживалась. Пришла домой, достала отцовский ремень. Первый раз достала, да как вытяну Сережку вдоль спины. Он стоит бледный такой и говорит: «Прости меня, мама, я не подумал, мама».

Алешка, тот в науку ударился, взрыв какой-то в химкабинете устроил, опыты, видите ли, ставил. Стекла из двух рам начисто вылетели. Разбирать на педсовете хотели, но тут за него Алексей Ильич, химик школьный, вступился. Сказал, наука требует жертв, и школа еще будет гордиться, что в ее кабинете Алешка тем взрывом стекла выставил.

А мне проще стало: мальчишки взрослые. Все хозяйство почти сами вели. Чтобы пол мыть или убираться — мне об этом и думать не приходилось.

Колеса стучали в лад рассказу, заполняя паузы, связывая фразы тонкой нитью.

— Вот такие у меня Сережка с Алешкой. А тебя-то как зовут?

— Юрка.

— Заговорила я тебя совсем. Старому, знаешь, приятно молодость вспомнить. Давай притормозим, стрелку надо перевести.

Женщина взяла ломик, медленно спустилась на землю. Дрогнули рельсы, раздался негромкий щелчок, и над городом, словно услышав команду, начал подниматься рассвет. Женщина выпрямилась, и Юрка увидел ее лицо. Она была, наверно, очень красива в молодости. Алька тоже будет всегда красивой, она вообще не состарится.

Вожатая встала у контроллера, как капитан у руля. И трамвай послушно побежал вдоль серой шеренги домов, подравнявшихся к подъему солнца. А женщина молча смотрела вперед, и казалось Юрию, видит она свою молодость и сыновей.

Теперь она, видно, живет одна, но приходят письма и приезжают внуки, а может быть, она ездит в гости на другой конец Ленинграда.

Сергей, очевидно, стал выдающимся лингвистом, Алексей — известным химиком или математиком. У них нормальные штатские профессии, которые приносят людям пользу, и никогда никто им не говорит «что за странное занятие быть военным в мирное время». И Юрий спросил:

— Куда ваши ребята пошли после школы?

Женщина, помолчав, улыбнулась печально:

— Сергей все историей и языками увлекался, даже я с ним вместе иногда исторические книги читала, чтобы не отставать в развитии. До сих пор историей интересуюсь.

«А куда пойдет Алька? Может быть, станет искусствоведом, может, биологом. А может быть, не пройдет по конкурсу и будет работать где-нибудь, и я буду встречать ее у проходной».

— Так вот, читали мы с Сергеем книги по истории. И пришел Серега к такому выводу, что скоро будет война, война, в которой техника потребуется. Школу он кончил в тридцать восьмом году и пошел по комсомольскому набору в училище имени Дзержинского. Алеша за братом следом.

Я в субботу, бывало, сяду к окошку и жду, когда мои морячки из-за угла покажутся. Старались они приходить всегда вместе. Алешка занимался отлично, видно, в свою стихию попал. Сереже училище труднее давалось. Бывало, и двойку схватывал, и с дисциплиной у него не ладилось. Алешка придет домой: «У Сергея сегодня по турбинам прокол. Тебе, мама, привет, обещал исправиться. А я сейчас к Люсе схожу, предупрежу ее, чтобы не ждала понапрасну».

Сергей-то мой гулена первостатейный был, и в кого такой уродился — не пойму. Зато Алешка ни с одной девушкой по улице под руку не прошелся, хотя у него была одна зазноба. Любил ее Алешка мой, только она об этом даже и не знала. Он как был в детстве, так и остался молчаливый. Бывало, соберутся у нас ребята, девушки, танцуют, поют, в коридор бегают целоваться. Алешка как сядет в углу у патефона, так его с места и не сдвинешь. А он красивее Сереги был — тонкий, высокий.

«Повезло человеку… Только, верно, и я для мамы самый красивый».

— Знаешь, я так привыкла, что приходят они в субботу и воскресенье, что и сейчас сажусь вечером и жду. Как выйдут из-за угла курсанты, так мне кажется — мои. Только теперь палашей не носят. Правильно я в ваших делах разбираюсь, Алеша?

— Правильно, — тихо сказал Юрий и почему-то не напомнил женщине, что зовут его не Алеша.

— Вот и хорошо, что правильно. А теперь тебе пора выходить, посмотри-ка по сторонам.

— Подождите, но ведь мы катим прямо по Васильевскому, вы же говорили…

— Правильно, говорила. Но надо же было такого отчаянного кавалера на место доставить. Да и тетушка, какая она ни старая, а взволнуется, коль проснется, а тебя на месте нет.

— Большое спасибо. У вас неприятностей не будет?

— Не волнуйся, кавалер, у нас ночью дисциплина не такая строгая, да и что с меня, старухи, за спрос? Я на пенсии. Вот попросят девчата в ночную, ну я их выручаю по старой памяти, сама, хоть недолго, а молодой была.

— Спасибо. Только вам же лишнее работать. Устанете.

— А мне нужно уставать, юноша, а то сон не идет. Зато как засну, мне иногда молодость снится и просыпаться не хочется. Вот устроили бы ученые так, чтобы хороший сон, как кинофильм, несколько раз смотреть можно было. Смотрела бы я сны по собственному выбору. Так не дошла ведь наука, верно?

— Верно.

«А мне Алька все время снится Под утро», — подумал Юрка и вслух:

— Сыновьям от меня курсантский привет.

— Спасибо, милый, только сыновья мои с сорок второго года на Пулковских высотах лежат со своими друзьями. И знаешь, что мне всего обиднее, что Алешка-то ни разу в жизни с девчонкой не поцеловался. И все я думаю, что это из-за меня, неразговорчивый он был, мало я с ним разговаривала в детстве.

— В сорок втором на Пулковских высотах, — машинально повторил Юрка.

Дрогнул на рельсах трамвай, пошел вдоль линии, набирая скорость. Трамвай звенел далеко, и казалось, что человек с колокольчиком бежит по городу. А Юрий так и остался стоять на Большом проспекте в двухстах метрах от дома.

Алеша, Сергей легли в сорок втором на Пулковских высотах, защищая Питер, Ленинград. О них в архивах остались лишь короткие строчки приказов да память матери. Теперь рассказывают легенды, как мальчики из Дзержинки, не кланяясь перед пулями, ходили в штыковые атаки. Они не знали правил пехотного боя, они изучали устройство корабля и строение металлов, но они знали: моряков фашисты называют «шварцер тод» — «черная смерть». И мальчишки шли в штыковую, закусив ленточки, беспомощные и непобедимые. А тоже ведь поначалу были они военными мирного времени.

Кем бы они были сейчас? Может, Сережка стал бы адмиралом и даже начальником нашего училища. Он бы наверняка понял курсанта Черкашина, сам небось стоику на подоконнике жал.

Юрка прислушался, и ему показалось, что город тихо запел песню погибших курсантов.

Мы мечтали:

Встретим ураганы.

Встретим смерч

И все равно пройдем.

Мы идем

С умолкшим барабаном,

Навесным

Расстреляны огнем.

«Я расскажу об этом Альке, расскажу ребятам в роте. И каждую субботу, когда женщина сидит у окна, мы будем приходить к ней».

Юрка взмахнул рукой, и где-то у самого ребра трепыхнулось все еще не прочитанное письмо. Юрка расправил письмо.

«А маме я теперь буду писать два раза в неделю про что угодно: про то, какое течение у Невы, про то, как львы напротив Адмиралтейства стерегут свои шары, и, может быть, даже про Альку».

Он вдруг вспомнил, что не знает ни имени, ни фамилии, ни адреса женщины, не видел даже номера трамвая.

Все равно ее можно найти: не так уж много трамваев бродит ночью по городу, только надо запомнить, какое сегодня число.

ДОН-КИХОТ

Я хандрил, и не было охоты

Становиться лучше и смелей.

И тогда купили Дон-Кихота

Мне друзья за несколько рублей.

В драной шляпе с книгою и шпагой

Он стоит на письменном столе.

Побывав в тяжелых передрягах,

Верует: есть правда на земле.

И, взмахнув чугунного рукою,

Мальчиков на подвиги зовет.

Я услышал голоса прибоя

Прямо в переулке у ворот.

Шалый шторм, и парусники в пене.

Мы, вопрос поставив на ребро,

На большой решаем перемене,

Что такое честность и добро.

На уставах армии и флота,

На широких лапах якорей

Я бы выбил: «Шпага Дон-Кихота —

Лучшее оружие людей».

РЕДАКТОР, ЛЕВКА И ТРЕНЗЕЛЬ

Редактор — это я. Трензель командует нашим взводом, а Левка — мой большой друг. Он из породы способных лентяев. Это те, кому все дается легко, и поэтому они не привыкли работать.

Способные лентяи появляются в школе, когда с ребят, более одаренных, спрашивают столько же, сколько с остальных, словно вместе с форменной фуражкой всем выдаются одинаковые головы. Я давно собираюсь написать об этом статью в большую газету.

Не знаю, как живется редакторам больших газет, наверное, по принципу: большие дети — большие хлопоты. Если так, я им не завидую. Во всяком случае, быть редактором факультетской газеты сложно. Вот и с Левкой мы поссорились из-за карикатуры.

Было два рисунка: первый — Лев, проснувшись в конце семестра, делает прыжок и цепляется хвостом за тройку; второй — Лев ходит по клетке и смотрит в окно на трехцветный шарф.

Трехцветный шарф носила Левкина девушка. Она приходила под наши окна, когда Лев оставался без увольнения. Об этим знали все курсанты и дежурные офицеры.

Она была стройна, как мачта, порывиста, словно парус под резким ветром. Вымпелом на быстрой бригантине реял знаменитый шарф. Все наши курсанты мечтали о девушке, похожей на нее.

Трехцветный шарф художник дорисовал, когда я приболел и газету вывесили. Левка зашел ко мне, щелкнул каблуками и бросил небрежно: «Однако ты совершил колоссальное математическое открытие… научился, сохраняя прямую идеальной выправки, гнуться дугой перед начальством». Я ответил ему на высоком уровне, и мы расстались. Известие о нашей ссоре потрясло факультет, как землетрясение.

Левка — дьявольски способный парень, и, по-моему, он не смеет забывать об этом. У Левки на этот счет иное мнение. Когда они были в девятом классе, девушка с трехцветным шарфом намекнула ему, что быть круглым отличником неприлично. Левка принял это за аксиому, но перейти в разряд отстающих ему было непросто: мешала «проклятая эрудиция». О двойке Левка мечтал, как пятиклассник после морских романов о трубке и пистолете. К десятому классу Левка уже научился получать все оценки, предусмотренные министерством просвещения.

Девушка испугалась результатов своей агитации. Чтобы утешить, поцеловала его после первой двойки за четверть и попросила помочь ей готовиться в институт. Левка помог и сам, прилично закончив школу, сдал вступительные экзамены в наше училище. Но агитация не прошла бесследно. Сейчас девушка пытается «перевоспитать его обратно», потому что очень грустная штука — свидание через окно.

А сегодня, когда я пришел из санчасти, Левка даже не смотрит в мою сторону. Ребята, подтянув ремни и поправив синие воротники, отправились на занятия по навигации. Я на правах больного освобожден от занятий и решил чертить: пока болел, у меня вырос «хвост», как у древнего ящера.

Неожиданно Левка тоже остался в классе, закрыл дверь на ключ, повесил на ручку тряпку — теперь дежурный офицер не может мимоходом заглянуть и увидеть нас. Но у старшины есть ключ, а за пропущенные лекции еще никому не выносили благодарности. Левке тем более рисковать не стоит: у него и так достаточно всяких неприятностей.

Он начал свой список взысканий еще на первом курсе. На втором, когда к нам пришел новый старшина, Левкина жизнь стала совсем скучной. Старшина прочитал наши аттестации и решил сделать из Левки человека. А Левка решил сделать человека из старшины. Это дается сложно обоим. Они часто стоят друг против друга, похожие на двух закадычных друзей. Оба невысокие, светлоголовые. У Левки волосы ежиком, тонкий нос и огромный чистый лоб. У старшины волосы, как у молодого барана, нос разлапист и вздернут, на лбу три параллельные линии. У Левки смешная фамилия — Капелька, у старшины — Трензелев, сокращенно Трензель. Их «дружеская» беседа иногда продолжается довольно долго. После нее, как правило, Левку можно застать в гальюне за уборкой.

— Сегодня Трензель начальник караула. При обходе постов он может заглянуть в класс, — роняю я.

Левка пожимает плечами:

— Он мне вчера организовал занятия по уставу, думаю, сегодня его бдительность притупилась.

Левка тоже устраивается чертить. Обычно он сидит передо мной, а сейчас ушел в другой конец класса, укрепил доску так, что я вижу только, его макушку.

Первый час окончен. За дверьми гудит перемена. Нехитрая штука — черчение, а проглатывает время, как удав кролика. К концу недели я разделаюсь лишь с первым заданием, а впереди еще одно. Оно несложно, но когда?.. Распорядок дня жесткий: лекции, наряды… Значит, минимум две недели мне сидеть без увольнения, заменяя театр и танцы лишней порцией компота.

Левка чертит, тихонько насвистывая. Так проходят четыре часа.

Мы не слышали, как щелкнул замок. Дверь распахнулась, словно зев чудовища. На пороге стоял Трензель, похожий на пуделя, сделавшего стойку.

— Вчерашние друзья сидят по разным углам.

— Это, кажется, не запрещено уставом, — парирует Левка.

— Почему вы в классе? — поворачивается ко мне старшина.

— Освобожден на сегодняшний день по болезни.

— А вы, Капелька?

— Проявляю творческую инициативу, — говорит Левка, сворачивая чертеж.

— Чтобы у вас для нее осталось больше времени, даю вам десять суток без берега.

— Есть десять суток без берега, — дрогнувшим голосом повторил Левка, смерив презрительным взглядом Трензеля с головы до ног.

Старшина напрягся, казалось, он хочет стать выше ростом. Но за взгляд не сунешь наряд вне очереди. Трензель шагнул вперед, он не мог сейчас уйти из класса, это было бы похоже на бегство.

— Курсант Капелька, вы считаете себя очень умным, а не можете простить людей, которые говорят вам правду. Вы обиделись даже на своего друга, когда появилась карикатура. Вы готовы бросить любого в беде, если он вам скажет, что вы не правы.

В эти минуты я ненавидел старшину. Пусть Левка не прав, пусть мы в ссоре. Трензель не смеет так говорить: Левка никогда не бросит никого в беде.

Старшина подошел вплотную к столу, развернул чертеж, над которым только что работал Левка. На щеках у Левки расцвели красные пятна.

— Лист сделан хорошо, — глухо сказал Трензель. Он повернулся резко и уже в дверях бросил Левке: — В увольнение вы пойдете…

Негромко щелкнул замок.

— Левка, что потрясло старшину в твоем чертеже? Может быть, вместо деталировки ты спроектировал новую ракету?

Левка растерянно трет переносицу. А я смотрю на чертеж. Ничего особенного, деталировка как деталировка. Но почему она совпадает с моим вторым заданием? На углу штампа вижу: четкими буквами выведена моя фамилия. Так вот почему исчезли мои эскизы.

— Левка… Ты зря…

— После болезни необходим свежий воздух, это мне еще мама объясняла…

Левка отвернулся и смотрит в окно. Над Ленинградом идет пушистый добрый снег. Мы снова пойдем вместе в увольнение, будем бродить по заснеженным улицам, неожиданным, как открытие…

В субботу к курсанту нашего взвода издалека приехал отец, а курсанту заступать в наряд. Мы бросили жребий, кому заменить его. Выпало мне. Левка один ушел в город. Но разве это самое главное?..

ФАНТАЗЕРЫ

Хроника одной жизни

Часть первая

БАРАБАНЩИК ВОСЬМОГО ОТРЯДА

ЮБИЛЕЙНАЯ ТРЕВОГА

Отливы,

Шелестящие приливы,

Кассиопеи тонкая свеча.

На ветках неприступные павлины

Так жалобно мяучат по ночам.

В четыре ночи

Из последней мочи

Дал репродуктор бомбовозов свист.

В четыре ночи,

Ах, в четыре ночи

Трубит тревогу маленький горнист.

Припомнилося

Лето в сорок первом:

Спал пионерский лагерь под Москвой.

По тишине, по лесу и по нервам

Ударил черных бомбовозов вой.

Да, бомбы…

Настоящие разрывы

Подняли землю около траншей,

И охнули поваленные ивы

У корпуса веселых малышей.

Мелькнули дни, как тоненькие спицы

На звонком, словно бубен, колесе…

Пусть никогда ребятам не приснится

Полуторка на вздыбленном шоссе.

Тревога!

Юбилейная тревога!

И слышен топот загорелых ног.

А над горою из большого лога

Уходит в небо золотистый рог.

Шевелит бриз

Брезентовые крылья,

Над парапетом вздрагивает лист.

На целый свет,

На все морские мили

Труби тревогу, маленький горнист!

1

Пушок скользящей походкой, помахивая белым хвостом, подошел к пианино, потерся боком о Юрины ноги, посмотрел в черное зеркало под педалями и сказал: «Гав!» «Гав!» — тонко срезонировали струны.

Пушок прислушался, вскинулся свечкой, не удержал равновесия. Передние лапы упали на клавиши — загремел гром, и вниз полетели сосульки.

— Прекрасный аккорд, — сказал Юра. Пушок, наклонив голову, слушал, как существуют отдельно гулкий гром, звон сосулек, звонкое «гав» и голос хозяина. Юрий тоже наклонил голову, рассматривая белую мохнатую морду.

— Пиши вместо меня музыкальные диктанты, — попросил Юрий.

Пушок чуть улыбнулся, обнажая розовые десны и белые точеные зубы, подпрыгнул и лизнул хозяина в гладкую смугло-розовую щеку. Рукавом кремовой рубашки Юра вытер лицо, взял Пушка за белые бакенбарды:

— Вот придет бабушка, и начнется такая оратория: «Инструмент и собака — кощунство; дворняжка лижет лицо — глисты; урок по музыке не готов — позор!» Но разве могут быть глисты у такой белой собаки? И потом ты совсем не дворняжка, а помесь: папа — шпиц, а мама — лайка. Зимой будешь меня на санках возить по Гоголевскому бульвару, все ребята попадают от зависти.

А если ты и дворняжка, тоже не беда: дворняжки бывают намного умнее породистых, только неизвестно, чего от них можно ждать. Мама утверждает, что от меня можно ждать чего угодно, и если так, то я тоже дворняжка. — Юра похлопал Пушка по шее, встал и начал укладывать ноты в большую синюю папку.

Улица Воровского, греясь на весеннем солнце, лениво тянулась от Арбатской площади до площади Восстания. Грузовики и автобусы обходили улицу стороной, лишь длинные элегантные машины замирали у ворот посольств и потом исчезали в тенистых загадочных дворах.

Улица Воровского — ось Юркиной жизни. По одну сторону — родной дом, по другую — переулки, ведущие в школу. На одной стороне просохший асфальт расчерчен белыми, синими, красными квадратами, и по ним прыгают легконогие девчонки. По другой стороне гуляет легендарный генерал Ока Городовиков. Он невысок, кривоног, черными щетками торчат в разные стороны усы. Милиционеры у посольств отдают ему честь.

Юра идет к площади Восстания, щурит глаза от солнца и неожиданно слышит: «Доватор!» Оглядывается. Перед ним широкоплечий Николай Картонов собственной персоной.

— Гуляешь?

— Ага. Скажи, Коля, идти мне на музыку или нет? Домашнее у меня…

— Не мучайся и не ходи. В Театре киноактера спектакль мировой: «Черемыш — брат героя».

— А билеты?

— Зачем? У тебя папка нотная и сам весь отглаженный, так пропустят.

У входа в театр толпа. Людской водоворот выносит Юру прямо к контролеру.

— Билеты? — спрашивает полная женщина.

— Сзади, — отвечает Юрий. И в следующее мгновенье слышит опять: «Билеты». И знакомый голос произносит: «Впереди».

Потом они вдвоем сидят в первом ряду партера — там всегда остаются пустые, забронированные для кого-то места. Поднимается занавес, и Юрий забывает о контролерах, о пропущенном уроке и даже о Пушке.

Черемыш хороший парень: и храбр, и на коньках бегает как надо. И вполне понятно, почему он придумал себе такого знаменитого брата — одиноко человеку было. Когда родители долго задерживаются на работе, Юрке тоже бывает одиноко. А когда все дома, все в порядке, а иногда мешают даже. Странно все это…

Домой шли медленно. Картонов гнал ногой обломок сосульки и рассуждал:

— Парень, можно сказать, жизнью рисковал. Вот и взял бы его этот летчик по-настоящему в братья. Все за честность борются, а понять человеческую душу не могут.

Юрий вздыхает, он согласен с Картоновым.

«Вот из окна виден Дом полярника. Во дворе ходят слухи, что там живет сам Кренкель, знаменитый полярный летчик Шевелев, исследователь Арктики Ушаков и много других героических людей. Взяли бы они себе по десятку братьев из соседних дворов. Почему родители вовремя не подумали, что необходим человеку старший брат? — Юрка вздохнул, изо всей силы ударил толстенную сосульку, скривился и запрыгал на одной ноге: — Вот жизнь — нет знаменитого брата, и палец отшиб ни за что ни про что».

2

Юрка проснулся рано. Три пионерских галстука висели на спинке стула. Самый красивый — шелковый, это подарили на маминой работе. Сегодня принимают в пионеры.

Вскочил, распахнул окно, взял бинокль: на Спасской башне блеснули стрелки циферблата.

Странно устроена жизнь: время то тянется, как резина, то летит истребителем. От первого звонка до торжественной линейки оно тянулось, а потом до проходного церковного двора так и летело.

— По чьему двору ходишь?! Или жизнь не ценишь?

Юрий остановился. Медленно, чтобы не помять, снял пионерский галстук и сказал мрачно:

— Давай, Глобус, один на один или до лопаток, или до первой крови.

Глобус ухмыльнулся, он любил повозить противника по асфальту. А на кулачки с ним не рисковали — каждый кулак у Глобуса был с глобус. Поэтому те, кто нарушал суверенитет проходного двора, предпочитали с Глобусом не связываться, а получать взбучку от его подручных.

Коля Картонов взял у Юрия ранец и галстук и хмуро шепнул:

— Зря, Доватор. Вдвоем мы против них неплохо бы постояли, а так Глобус тебе натрет затылок.

За спиной Глобуса полукруг ребят, за Юркиной спиной только Картонов. Но это неважно — драка один на один, условия соблюдаются свято.

— Начали, — сказал Сеня Сивый, левая рука Глобуса, и подбросил кверху грязный носовой платок.

Глобус лениво потянулся, подвигал руками. Юрка знал — Глобус давит на психику. Юрий тоже повел плечами, помассировал чуть наметившиеся бицепсы. Глобус посмотрел недоуменно. Юрий ответил пренебрежительным взглядом. Глобус прыгнул, но Юра, свернувшись калачиком, кинулся под ноги Глобуса. Глобус рыбкой полетел вперед и, ошарашенный, сел на землю. Доватор вскочил мгновенно, опрокинул Глобуса на лопатки.

— Готов! — крикнул Картонов.

Сеня Сивый махнул платком, утверждая Юркину победу, и величественно разрешил: «Идите».

Юра неторопливо завязал галстук, взял ранец, и они медленно двинулись к воротам, спиной чувствуя тяжелый взгляд Глобуса.

Вышли на улицу — навстречу Ока Иванович Городовиков. Не сговариваясь, отдали ему салют. Городовиков приложил руку к козырьку, потом потрогал кончик уса, ус согнулся и стал похож на кисточку, которой Юра рисовал заголовки для классной стенгазеты. Ока Иванович посмотрел на Юрин отглаженный галстук, на пыльную половину рубашки и улыбнулся. Юрию показалось, что он все понял.

Через час Юра с Николаем ходили вдоль серого здания Военторга и отдавали салют всем военным. А те, будто понимая, что у ребят необычный день, строго вскидывали руку к козырьку. Тут были пехотинцы и летчики, танкисты и артиллеристы и даже один моряк.

3

В Мячкове, в пионерском лагере Московского автозавода, над которым шефствовала кавдивизия, лагерная дружина давала концерт для кавалерийского эскадрона, разбившего свои палатки недалеко от лагеря.

На дощатую эстраду, сбитую на краю большой, окруженной соснами поляны, перебросив тяжелую косу за спину, поднялась пионервожатая второго отряда Елена Прекрасная — так ее называл весь лагерь. Она подняла ладонь, и все затихло, и вскинул голову молодой командир с двумя кубиками в петлицах. Лена объявила:

— Наш барабанщик восьмого отряда Юрий Доватор прочитает стихи.

Юра почувствовал, что Лена положила руку ему на затылок, хотел обидеться, но гордо посмотрел на публику и начал. Слушали молча. А когда Юра, шагнув вперед, прочитал:

И если страна не захочет,

И если страна запретит,

Никто под водой не проскочит,

Над облаком не пролетит, —

словно вздох прошел по рядам. И широкоплечий лейтенант согласно кивнул головой.

Спрыгнув с эстрады, Юра увидел, что лейтенант показывает ему на место рядом с собой:

— Садись. Кавалерист Доватор тебе кем приходится?

— Не знаю, — сказал Юрий честно. Но ему показалось, что лейтенант огорчен, а Юрию никого не хотелось огорчать, и он добавил: — Наверное, дядей.

«А хорошо бы действительно дядей, — подумал Юра, — а то мои… Один — врач, к тому же профессор, к этому слову ребята обязательна добавляют: «кислых щей». Другой и «солнце» на турнике крутит, и стойку на стуле жмет, но кончил строительный институт. Не мог разве пойти в какую-нибудь бронетанковую академию?»

А командир улыбнулся:

— Тебе повезло на дядю! Моя фамилия Почетков, Михаил Почетков.

Юрию показалось — лейтенант прислушивается к своей фамилии, мысленно примеряя, как она будет звучать в сочетании «комбриг Почетков».

— Ты тоже кавалеристом будешь?

Хотелось согласиться, но нужна самостоятельность:

— Нет, моряком.

Весь концерт Юрка, лопаясь от сознания собственной значительности, просидел рядом с лейтенантом, а тот, достав из командирского планшета блокнот, набрасывал портреты ребят, выступающих с эстрады. Чаще всего он рисовал пионервожатую Лену. Она конферансье, на сцене бывает чаще других, и рисовать ее приятно. Если бы Юрка умел рисовать, он бы тоже рисовал Лену: пушистые ресницы, широкие брови, сошедшиеся у переносицы.

Лейтенант рисовал иначе: то четкий профиль, то всю Лену с головы до ног, вытянутую кверху, словно она летит с вышки в воду.

Казалось, лейтенант знает, как Лена играет в «колдунчики» и как она перед отбоем, устроившись на пустующей койке, рассказывает о храбром мальчишке, который превращается то в пингвина, то в волка. История с продолжением, и, наверно, ее хватит на всю смену.

И Юрка окончательно решил: «Вырасту и буду искать девушку, похожую на Лену».

Юрину семью в школе всегда считали образцовой. Но человек живет не только дома. Юрка в свои девять лет знает, как ругаются матом, умеет курить, слышал самые неприличные анекдоты. Но как глубокую тайну он бережет открытие: на свете существуют девушки, на которых посмотришь немного, а потом ходишь целый день и «рот до ушей, хоть тесемочки пришей».

После концерта взялись за руки и пошли втроем: лейтенант, Лена и Юра. Юра гордо шел в середине…

Утром, выскользнув до побудки в уборную, Юрка помчался к лагерю кавалеристов.

Кусты держали на макушках обрывки утреннего тумана. Незастегнутые ремешки сандалий, взмокшие от росы, больно стегали по ногам. Юрка хотел услышать горн, увидеть, как эскадрон взлетает в седла. Но эскадрона не было. Там, где были вбиты колышки палаток, остались холмики свежей земли.

Домой Юрий написал про концерт, про кавалеристов. У командира вместо двух кубиков в петлицах поблескивали три шпалы, видно, те кавалеристы были сверхособого назначения. Ночью эскадрон уходил на секретное задание, писал он. Трубач сыграл специальный сигнал под окнами Юркиной спальни, и подполковник простился с Юркой.

В Москве мама задумчиво улыбнулась, читая письмо, и ничему не поверила. Отец сказал раздраженно:

— Что делать с его фантазиями? — И озабоченно добавил: — Может, показать мальчика врачу?

4

Шел футбольный матч между первым и третьим отрядами. И вдруг из охрипшего репродуктора, который весь день дневалил над стадионом, донеслось:

«Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…»

Первая мысль: диктор ошибся. А в репродукторе хрипело:

«Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией… а кликой кровожадных фашистских правителей Германии».

Остановился физрук лагеря — длинный Коля Полянкин. Замерла команда первого отряда. Нападающие третьего медленно, в такт доносившимся словам перепасовывались мячом. Мяч ходил точно по равнобедренному треугольнику, словно ядро, разрезая молодую июньскую траву. И голос диктора: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

И тут центр третьего отряда рванул на прорыв, за ним метнулись левый и правый край. Они прошли сквозь вяло шевельнувшуюся защиту. В воротах застыл Генка Ватагин, вратарь милостью божьей. Левый крайний с ходу ударил по воротам. Мяч пролетел у плеча Ватагина, а он даже не поднял руки.

— Гол! — выкрикнул центр нападения.

— Победа будет за нами! — яростно выдохнул правый край.

Мяч, отскочив от сетки, запрыгал в воротах, словно рыба в неводе. Юрка окончательно понял, что началась война.

В Мячкове щели копали вручную, землю не вывозили и днем маскировали еловыми ветками. Казалось, у корпусов растут длинные братские могилы.

Зеленые сумки противогазов, перекинутые через плечо, носил весь лагерь. Ждали газовых атак, ждали учебных тревог.

В два часа ночи взвыли сирены. Полусонные ребята с одеялами на плечах потрусили к недостроенным щелям. Невдалеке ударили зенитки, ухнули взрывы фугасных бомб. Со свистом пошли к земле серии зажигалок. А зенитки все били и били из-за огромного горохового поля, которое принадлежало лагерю.

На той стороне поля гражданский аэродром, в лесу военный — тайна, которую свято хранил весь лагерь.

На дне щели лежали матрасы, сидеть было удобно. Но Юрка потерял противогаз и нервничал — заметят, попадет. А газов Юрка не боялся: в кармане лежал носовой платок. «Пописаю на платок и буду через него дышать. Неприятно, но терпеть можно. Говорили, страшнее всего иприт».

Вздрогнула земля, раздался грохот, и мелкие капли брызнули Юрке в лицо.

— Иприт, достаньте индивидуальные пакеты, — звонко сказала Елена Прекрасная.

— Обыкновенная вода, — сказал доктор, — пробило трубу водопровода. Кто не умылся перед отбоем, может это сделать сейчас.

Вода прибывала медленно. Елена подбирала ноги, и доктор называл ее княжной Таракановой.

После тревоги Юрка спал крепко. Подъем в лагере сыграли на час позже, отменили утреннюю линейку, и сразу после завтрака все пошли в лес искать зажигалки. Там уже окапывали небольшие пожары колхозники и работницы с ткацкой фабрики. Но зажигалок было так много, что работы хватало на всех.

Пробив кроны деревьев, они врезались в землю и, как правило, зарывшись мордой в грунт, гасли сами, но иногда от них начинали тлеть корни и мох. Тогда зажигалку вытаскивали за стабилизатор, забрасывали бомбу и тлеющую нору свежей землей.

В стороне от протоптанных тропинок, где дугой согнулась старая береза, росли две сосны, плотно прижавшись друг к другу. Недалеко от них огромный муравейник, сеть узких дорожек — настоящие муравьиные автострады. Юрка часто бывал здесь и, глядя на муравьев, думал про жизнь этого огромного города.

Сегодня, проскользнув под дугой старой березы, которая давно перепутала, где земля и где небо, Юрка замер — прямо в середину муравейника вошла зажигательная бомба. Муравейник тлел внутри, и муравьи сновали в разные стороны.

Небо было чистое, безоблачное. На нижнем высохшем суку толстой сосны висел Юркин потерянный противогаз.

Муравьи метались по муравейнику. Это был первый искалеченный войной дом, который увидел Юра.

5

Лагерь вернулся в Москву. Родной подъезд. Рядом большой деревянный ящик с желтым песком. На нем, как выгоревшая на солнце пожухлая трава, брезентовые рукавицы.

В комнате на всегда блестевшей поверхности буфета и пианино — пыль. В коридоре нет бабушкиного зонта. Институт тети Маши эвакуировали в Новосибирск, и бабушку уговорили уехать.

Вечером завыла сирена тревоги. Заголосил Пушок. Юра стоял у входа в бомбоубежище, готовый гасить зажигалки. Грохотали зенитки. И вдруг откуда-то, с самого верха, прорываясь сквозь этот грохот, донесся нарастающий свист.

Фугаска, заканчивая свою смертельную параболу, ударила в соседний пятиэтажный дом. Земля качнулась. Люди в бомбоубежище повалились друг на друга. Юра рванул мимо дежурного. По небу шарили прожекторы. С крыши Дома полярников била зенитная батарея.

В соседнем доме зиял проем чудовищной красной кирпичной арки. Три нижних этажа вырвало взрывом. Это было как театральная декорация — дом в разрезе. На третьем этаже на узенькой площадке прижалась спиной к стене женщина в белой ночной рубашке. Над ней раскачивался желтый обнаженный маятник огромных старинных часов.

Через несколько дней следующая бомба угодила в церковный двор, другая в бывшее немецкое консульство. Ходили слухи: немцы бомбят его специально, чтобы уничтожить секретные документы. Но дело было не только в этом. Улица Воровского была почти последним рубежом перед немецкими самолетами, рвавшимися к Кремлю.

На Доме полярников стояла зенитная батарея, с Никитского бульвара поднимались белые тела аэростатов заграждения.

Карта с красными флажками. Ее, как в дни Испании, повесил на стенку отец. Юрка все ждал и ждал: если не сегодня, то завтра флажки перейдут в наступление, и немцы стремительно покатятся назад, и там, в далеком Берлине, взметнется алый флаг пролетарской революции, и над миром прозвучит «Рот фронт!».

Когда рассказывали о бомбе, которая не взорвалась, то говорили, что в капсюле лежала записка: «Чем можем, тем поможем». Это, мол, немецкие коммунисты помогают нам. И Юрка не понимал, что первая длинная очередь, вытянувшаяся от керосиновой лавочки по Большой Молчановке, была предупреждением о долгой, тяжелой войне — войне на выдержку, войне на выносливость.

Вечером, выскочив из подъезда, Юрка увидел покатые крупы лошадей. Стреноженные кони уткнули морды в кирпичную стену, об нее обычно играли в штандер. Походная кухня. Только грузовик и тупые рыльца минометов, торчащие из-под брезента, напоминали о реальности прифронтового города.

Еще не понимая, откуда лошади, Юра услышал негромкий окрик:

— Доватор!

— Я. — И в следующее мгновение он прыгнул и, как маленький, уцепился за твердую шею лейтенанта Почеткова.

— Вот и встретились, малыш.

— А у вас шрам, — сказал Юрка и притих.

— Чего примолк, малыш? Сбегаешь в магазин?

Сунув в карман штанов две красные тридцатки, Юрка взял сразу в карьер и рванул на Арбат к гастроному. Кафельный пол, кафельные стены, будничное позвякивание касс и голоса продавцов и покупателей.

— Мальчик, рано вино покупать, — рассердилась продавщица.

— У нас во дворе кавалеристы, лейтенант просил.

Продавщица улыбнулась и протянула Юре лимон:

— Лимон от меня твоему лейтенанту.

Потом они сидели втроем: комэск Почетков, комвзвода Крендель и Юрка — хозяином дома. В темных толстых стеклах старинного буфета отражался несолидный хохол Почеткова, узкий профиль Кренделя, черный чуб падал ему на лоб.

Окинув взглядом окна, плотно затянутые шторами, младший лейтенант Крендель сказал:

— Чтобы окна светились.

— За после войны, — сказал Почетков, и они встали. Юрка метнулся к буфету, достал коробку довоенных вафель.

— Угомонись, Доватор, а то будет тебе от мамы.

— Что вы? Она у меня мировая. Только теперь все время на работе. И папа тоже.

Погашена лампа. Окна нараспашку. Август сорок первого года дышал тополиным настоем, запахом перегретого асфальта и птичьим пометом.

— Ты после лагеря Лену видел? — глухо спросил Почетков.

— Нет, но она звонила, телефон оставила, сказала, что уезжает на окопы.

— Где телефон, Доватор?

Почетков ушел в коридор и долго говорил по телефону с Лениной мамой. А Юрка заснул прямо на диване и уже не чувствовал, как его укладывали, не слышал громкого звонка и голоса запыхавшегося бойца: «Товарищ лейтенант, вам пакет». Во дворе зацокали копыта и взревел грузовик.

Утром, стоя в синих трусиках у окна, Юрий читал:

«Мировая мама, простите за беспорядок, нам пора. Ваш сын заснул, уложили как сумели. Он хороший парень. Если не возражаете, придем в гости после победы.

Командир эскадрона лейтенант Почетков.

Комвзвода мл. лейтенант Крендель.

Юрка, малыш! Спасибо за ужин. До свидания. Береги маму. Позвони Лене, она должна вернуться через месяц. Расскажи ей, как мы вечеряли. Зажигалка тебе на память. Дыши весело, люби флот, вспоминай конницу и нас тоже».

В конце листа летели кони и поверх профили лейтенанта Почеткова, младшего лейтенанта Кренделя, лица бойцов. Среди них Юрка узнал себя, только у него была не буденовка, а бескозырка.

На краю стола, поблескивая чернью и сталью, лежал небольшой пистолет. Юрка взял его в руки и прицелился в карту, туда, где коричневой кляксой, расползаясь в разные стороны, лежал фашизм, Юрка нажал на курок. Щелчок, и на конце пистолета заплясал узкий прозрачный огонек. Юрка глубоко вздохнул, и впервые с начала войны у него по щекам потекли слезы.

6

По квартире мечется соседка, взмахивая полными руками, повторяет: «Неужели сдадут? Неужели сдадут?» По щекам катятся крупные слезы. Радио сообщило: в одиннадцать часов будет передано правительственное сообщение.

Мать стоит у окна. Три рюкзака, выстроившись по росту, замерли у дверей — может быть, придется уходить пешком. Маленький Юркин, самый большой для папы. Но уже неделю отец круглые сутки на своем автозаводе. Мать смотрит на уцелевшую крышу дома номер восемь, на желтый параллелепипед Дома полярников, смотрит и ничего не говорит. Юрка не выдержал и улизнул из дому.

Город непривычно пуст. По улице Воровского, мимо аптеки, мимо булочной, мимо сапожной мастерской, Юрка вышел на Арбатскую площадь. На углу, у перехода к Художественному кинотеатру, круглые электрические часы. Минутная стрелка застыла перед очередным прыжком. Стрелка прыгнула, и Юрке показалось, что внутри часов маленький пастушонок щелкнул кнутом.

Мимо пролетела «эмка», набитая вещами и пассажирами, на крыше мачтой отчаянья покачивался фикус. Прошли люди с рюкзаками за плечами. Тяжеловоз процокал копытами посередине площади, повозка на высоких колесах мягко катилась по асфальту. Вожжи держала женщина в белом халате, за ее спиной сидели дети. Женщина, приподымая вожжи, просила:

— Но, но. Ну, пожалуйста, но…

Тяжеловоз, не прибавляя шагу, не обращая внимания на возницу, уходил к Гоголевскому бульвару.

Вдруг откуда-то из переулка на бешеной скорости вывернули два грузовика. В кузове люди в штатском. Разномастные пальто и куртки перехвачены военными портупеями, к портупеям пристегнуты деревянные кобуры маузеров и противотанковые гранаты. Люди стоят, положив руки на плечи друг другу, они словно врублены в кузова машин. Грузовики, чуть притормозив на повороте, ринулись по Арбату куда-то туда, к Киевскому вокзалу. И Юрка пошел посередине мостовой вслед за промелькнувшими машинами.

Асфальт сух, светит солнце. Стоит прохладная осень. День просторен и задумчив. В такие дни уроки в школе кажутся нелепыми, но школы не работали, и уроков не было.

На правой стороне улицы, у магазина игрушек, Юрка остановился. Ветер холодил затылок. За стеклянной дверью качалась картонка: «Открыто». Юрка толкнул дверь.

Магазин пуст, ни покупателей, ни продавцов, ни кассиров. На стене горны, на полках круглолицые барабаны. Оправа от входа перешептываются лупоглазые куклы с льняными волосами. А налево на полках и под стеклом прилавка застыли оловянные солдатики.

Юрка подошел, посмотрел на стройную шеренгу знаменосцев, на стремительных мотоциклистов, на грозные ряды солдат и командиров и спросил негромко:

— Вы им поможете?

— Поможем, — пообещали солдатики.

И Юрка подумал о тех, на грузовиках, кто без знамен и барабанов с маузерами и гранатами летел навстречу одетому в броню врагу.

— Папа, где ты? — спросил Юрка беспомощно.

7

А отец в это время с деревянной кобурой маузера, с двумя противотанковыми гранатами на поясе, с «лимонками», рассованными по карманам пиджака, выпрыгнул из кабины грузовика и негромко скомандовал:

— Становись!

«Вись» — отозвалось шоссе. «Вись» — повторили сосновый лес и стекла маленькой избушки. Тяжелой дверью поскрипывал ветер, на веревках в такт покачивалось белье.

— Становись, — дублировали команду командиры, и люди встали, врылись, вросли в землю вдоль узкой асфальтированной артерии, перегородив ее завалами из стройных вековых сосен.

А новенькие зеленые грузовики, совсем недавно дособранные на неподвижном конвейере ЗИСа, бойцы отвели в лес и забросали ветками.

Здесь, на пригородном шоссе, бойцы коммунистического батальона четыре дня держали оборону, пока регулярные части не сменили семь человек, оставшихся от батальона.

Через неделю пятнистая «эмка» остановилась у подъезда. Отец. Прыгающая щека, глаза красные, с лопнувшими сосудами. Высокий майор что-то объяснял матери.

Десять дней Юрий писал отцу на грифельной доске обо всех событиях внешнего мира, а отец неподвижно лежал на спине и читал молча. А потом, обманув бдительный контроль мамы, отец уехал на завод.

И опять жизнь покатилась по той странной колее, которую прокладывала война. И опять родителей сутками не бывало дома. Юрка охотился за медью и сдавал ее в фонд обороны. В ход шло все: старинные сковородки, бронзовые статуэтки из разрушенных квартир.

Он целыми днями бегал по городу за воинскими частями, чтобы хоть что-нибудь поднести, поддержать, почистить, испытывая полное равнодушие к воздушным тревогам, и неожиданно где-нибудь включался в игры об стеночку и в жестку. Вечерами были дежурства. Лифты перестали работать. И, если где-то светится угол окна, он стремительно бежал по лестнице.

И в этот привычный быт вступил ноябрь сорок первого года. Седьмого по улице Воровского, сломав привычные маршруты, прошел полк.

Он шел мимо опустевших посольств и притихших консульств, шел с развернутым знаменем. Рядом со знаменосцем — эскорт с обнаженными клинками. Полк ступал тяжело, походным шагом, рассчитанным на долгие переходы. И над полком, меж граней его штыков, качалась песня:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!

И люди на тротуаре вытягивались. Коля Картонов сказал шепотом:

— Ну теперь они дадут немцам жару.

Немцы откатывались от Москвы, но эшелоны с эвакуированными заводами еще уходили на восток. Там, на востоке, им предстояло стать арсеналом фронта.

8

Эшелон второй месяц идет на восток. Нары в теплушках, раскаленные «буржуйки». Ведра с баландой, Пушок, повизгивающий во сне. Отец мотается по платформам с оборудованием завода.

Долгое стояние на берегу Волги около Ульяновска. Через мост идет эшелон с войсками. На платформах под брезентом угадываются хоботы орудий, изредка громады танков.

А потом неделю подряд Юра не видит ничего, кроме шершавых досок над головой. Капля смолы, выступившая около сучков, боль, стиснувшая виски. Потом, закутанного в одеяло, его везли на салазках. Качалась белая метель, качались белые халаты. Резанул уши жуткий мамин шепот: «В инфекционное не отдам!»

Когда Юрка пришел в себя, мать метнулась на станцию. Ей осторожно ответили: эшелоны, наверное, до утра простоят на той стороне Волги. Но через мост несколько суток движение будет в одну сторону — к фронту. Волга только что стала, машины по льду еще не ходят. Пешком можно попробовать, километра два всего, но в темноте не увидишь полыньи. Однако утром эшелоны могут уйти…

Опять заскрипели салазки. Мгновенно стемнело, в небе яркие чистые звезды. С высокого обрыва кажется, до того берега как до звезд. Юрка хотел встать и не смог. А мороз крепчал, и снег скрипел, ломаясь под санками. По утоптанной колее спустились к реке. Белое полотно Волги. Мать скомандовала себе:

— Надо идти. Ты, Юрка, не трусь, мы перейдем, мы догоним наш эшелон.

Мать еще раз посмотрела на ледяное поле. Два луча света вынырнули из-за спины, взвизгнув тормозами, рядом остановился грузовик.

Хлопнула дверь кабинки, два человека спрыгнули на снег и быстро исчезли в темноте. Через несколько минут две черные фигуры, одна высокая, другая поменьше, появились в свете фар. Мать сделала шаг вперед:

— Товарищи, вы на другую сторону? Подбросьте нас.

— Лед непрочный, нырнуть можно, — задумчиво ответил высокий. — У нас служба, а вам рисковать ни к чему.

— Сын заболел, и мы от эшелона отстали. Ни денег, ни карточек. А эшелон до утра на той стороне.

Невысокий сдвинул ушанку со лба:

— Поможем, товарищ капитан-лейтенант, не оставлять же здесь пацана. — Высокий наклонился к санкам: — На флот пойдешь, герой?

— Пойду, — шепнул Юрий.

Капитан-лейтенант щелкнул дверцей:

— Залезайте в кабину.

— В тесноте, да не в обиде, — добавил главстаршина.

Дворники метались по стеклу. Залпами снег. Юрка на коленях капитан-лейтенанта. Водитель повис над рулем. Лед скрипит все громче. Вдруг руки капитан-лейтенанта стальным обручем сдавили Юрку, иначе он влетел бы лбом в стекло. Командир распахнул дверцу кабины. Грузовик взревел, накренился в отчаянном вираже. И снова они помчались вперед, выписывая немыслимую кривую. Капитан-лейтенант захлопнул дверцу, обмяк на сиденье, одобрительно буркнул:

— Так держать.

— Есть так держать, товарищ капитан-лейтенант, — главстаршина кивнул головой. — Вот и маячки нам уже сигналят.

Вглядываясь в темноту, Юра увидал три желтые булавочные головки, казалось, их может прикрыть одна снежинка. Но огоньки, чуть подрагивая, упорно светили из темноты.

Машина пошла ровнее. Уже привычно потрескивал лед. Юрка незаметно уснул. Открыв глаза, увидел над собой багряный диск луны. Он сидел уже в санках, в стороне чернел грузовик, а мать трогала за рукав шинели главстаршину, повторяя:

— Большое спасибо, такое большое спасибо.

— Ничего, ничего, все в порядке, — махнул рукой капитан-лейтенант. — Вам до станции метров сто осталось. А нам пора.

— Раза три мне казалось, глотнем мы пресной водички, — уже издалека донесся до Юры веселый голос главстаршины.

Капитан-лейтенант что-то ответил, но слов уже нельзя было разобрать. Зашумел мотор, и грузовик, качнув на прощанье бортами, исчез в темноте.

Скрипнули санки. Через несколько минут стало слышно характерное постукивание металла о металл. Юрка за два месяца дороги привык к нему — поездная бригада осматривала состав.

Из темноты вынырнул черный прямоугольник тормозного вагона, пошли горбатые платформы, затянутые брезентом. Навстречу метнулась тень. Мать вскрикнула, и Юрка понял: нашли отца.

Ярко горела «буржуйка». Мать негромко повторяла: «Вот мы и дома, вот мы и дома». Отец рассказывал: днем два грузовика ушли прямо у берега в воду, пытаясь пробиться на другую сторону. А сосед по теплушке, хмурый Степан Иванович, протянул Юре белый сухарь и кусок сахару и сказал:

— Ешь, выздоравливай.

А Пушка не было. Он выскочил из теплушки искать Юру. Эшелон тронулся неожиданно и пошел быстро. Из последних вагонов видели: пес пытался догнать состав, но местные мальчишки отогнали его камнями от насыпи. И Пушок побежал обратно. Может быть, он ждал Юрку на вокзале и кто-то увел красивого пса. Юрка сквозь слезы смотрел из окошка теплушки.

Лежа на нарах, глядя на сучок над головой, на две застывшие капли смолы, Юрка думал еще, что лишь теперь, когда он не может стоять от слабости, до него дошло, что человеческая жизнь довольно хрупкая штуковина. А потом Юркины глаза закрылись, и капитан-лейтенант сказал голосом Почеткова: «Держись, малыш!», и Лена положила прохладную ладонь на Юркин затылок.

9

Мохнатая кубанка на затылке, белый чуб упал на глаза. Над головой морозное солнце. Прищурив глаза, подросток кидает:

— Дай закурить.

Юрка замотал головой, обвязанной шарфом:

— Не курю.

— Закутался, как фриц. Эвакуированный, выковыренный. — Подросток сдвинул кубанку и неожиданно ткнул Юрку в грудь.

Зацепившись ногой за свежепиленые доски, Юрий с размаху плюхнулся на спину. Хотел встать, но не было сил. Не было даже злости. Только небо высокое да голоса:

— Здорово ты, Мазя, враз дерьмо уложил. Добавь еще.

— На первый раз хватит. Завтра чтобы вынес табачок.

На первый раз действительно хватило. Юрка, видно, упал неудачно и потом неделю не мог ходить.

Он лежал на топчане, на тонком тюфяке, набитом лежалым сеном. За неплотно сбитой обшивкой дощатого барака сыпалась струйка опилок. Барак казался огромными песочными часами.

Думалось, когда ссыплются все опилки — барак перевернут вниз крышей. Может быть, тогда и кончится война? Бараки будут больше не нужны, и все уедут обратно в Москву, в просторные комнаты с высокими потолками, с тяжелой мебелью, с большим письменным столом, между тумбочек которого Юра любил устраивать свой дом.

А здесь — низкий потолок, окно с густыми переплетами рамы и два кухонных стола, которые делят комнату пополам. В одной половине мама, папа и Юрка. В другой Жора с мамой.

Жора старше Юры на два года, но они в одном классе. Жора длинный, белесый, по комнате двигается быстро и все время перекатывает вдоль длинных белых зубов черную вареную полоску смолы с сахарином и шепелявит:

— Мазя говорит: твой отец так струсил, что до Урала добежал. И ты трус по наследству, как отец, трус.

Юрин отец, Евгений Викентьевич, стоял на станции около станков, вручную, бережно опущенных с платформ на снег.

Евгений Викентьевич оглядел полтора десятка людей, которых он знал уже лет пятнадцать, полтора десятка уникальных специалистов — за них дрались сейчас не только начальники цехов, но и директора заводов, — оглядел и сказал:

— Машин нет, тягачей нет. Я звонил главному инженеру. Еще пять дней он ничего не сможет нам дать. Что будем делать, товарищи?

«Товарищи» прозвучало так, словно Евгений Викентьевич только что выдумал это слово. Наверно, так оно звучало на митингах в семнадцатом.

— Там, на вторых путях, стальные листы разгрузили, вот они по снегу, как санки, пойдут, а станки… — Шелестов начал методично отколупывать снег, прочно припаянный к ушанке.

Все смотрели на точные, но почти безрезультатные движения варежек и молчали. Евгений Викентьевич сказал:

— А если станок на тот лист стальной поставить и как на санках его? Может, осилим?

— Попробовать можно, — протянул Шелестов.

— Загнем полозом, пару отверстий просверлим…

— Канат протянем, каждому место будет, по семь человек с каждого края пойдет, а Шелеста коренным поставим.

О том, сколько весит станок и что от станции до завода восемь километров, Евгений Викентьевич старался не думать. Сейчас нужно жить ближайшей задачей, задачей на ближайший час. Через час станок плотно встал на стальной лист.

— Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зеленая, сама пойдет!

И она пошла, медленно перекатываясь по накатанной, сдобренной мерзлым навозом дороге.

— Подернем, подернем да ухнем!

Шел мелкий снег. «Скольжение должно улучшиться», — думал Евгений Викентьевич и налегал, налегал на канат. Ноги в московских полуботиночках уже не чувствовали мороза.

— Мазя говорит, вы струсили, — злорадно повторил Жора.

Юра удивился: а Жора разве не из Москвы приехал? Правда, у него нет отца.

— Струсили, — еще раз порадовался Жора.

Хотя Юра не знал, как в Москве орал на отца Лихачев: «На фронт дезертировать хочешь? Твоя передовая Урал. Не поедешь, клади партбилет на стол и шагай доказывай, какой ты герой». Хоть Юра этого не знал, однако он был убежден — отец не струсил. И все же сейчас гордиться отцом не приходится, он тут, в тылу. И поэтому он молчал.

А Жора продолжал уверенно:

— Хочешь жить — умей вертеться. В следующий раз возьми обязательно табаку для Мази, иначе бить будут. Я дам немножко. Потом отдашь, добавишь лишку, помни, я тебя выручил…

Морщась от бессилия, от отвращения к самому себе, Юрка вынес Мазе табаку. Так это началось.

10

А жизнь шла по своей ухабистой, но укатанной колее. Комната, разделенная столами. Завтрак в эмалированном тазике, завернутый в мамину кацавейку, низкий школьный барак. На переменах — темный коридор, на большой — узенькая полосочка хлеба и кусок сахару. Все время хотелось есть, даже кружилась голова.

Последний звонок не приносил облегчения: у дверей школы уже дежурил Мазя, удравший с последнего урока. С ним его компания, набранная из местных, из тех, у кого в поселке стояли прочные дома с тяжелыми воротами, с плотно сколоченными заборами. Оттуда по утрам, покачивая порожним выменем, выходили лоснящиеся от ухода коровы, выныривали юркие козы и доносился поросячий визг. Там в глубоких просторных подполах лежала крупная картошка. Это был устоявшийся, хорошо поставленный быт. За литр молока, за ведро картошки приезжие отдавали довоенные отрезы на праздничные костюмы, отдавали шубки, справленные перед войной.

И Мазя хвалился, что отец его ниоткуда не убегал, он человек государству нужный — старатель. За намытое золото он получал не рубли, которые на базаре шли чуть ли не на вес. Ему платили бонами, и он мог купить мед и спички, нитки и муку — не то что в жалком заводском ОРСе.

Надвигалась весна. Около бараков, под окнами, уже вскапывали узенькие полоски под огороды. За поселком отмеряли сотки под картошку, грузовики с последним барахлом уходили к дальним селам за семенным картофелем. Росла надежда, что осенью с первой картошкой голод слегка отпустит петлю, зажавшую этих нелепых, не приспособленных к сельскому хозяйству людей.

Юрке казалось: там, за две тысячи километров, на западе, там, по нашу линию фронта, люди чувствуют нарастающую в тылу силу. Юрка видел, как первые платформы с моторами ушли от ворот завода. И Мазина компания чуть ослабила свои тиски под напором длинного, голодного, как и все, но все же подтянутого завуча. Впрочем, Мазя не сдался, он просто перенес «работу» от школы к подъезду столовой.

Юрка вышел из столовой. Плотным слоем лежала пыль. Юрка шел медленно. В отставленной руке чуть качалась «авоська» с белой алюминиевой кастрюлей. В кастрюле еле слышно плескались две порции щей. На перевернутой крышке эмалированный тазик. В тазике две котлеты, две порции овсяной каши, каждая приправленная капелькой топленого масла. Тазик закрыт второй крышкой. Но Юрка представлял, как расплываются желтые озерки масла в потрясающе вкусных берегах овсянки. Юрка знал: можно съесть целую порцию. Хорошо, что папе дали два спецталона.

Тут Юра увидел: Мазя с компанией играет в «чику». Бил Мазя, и монетки серебристыми рыбками, послушно переворачиваясь, падали в пыль. Юрка надеялся, что его не заметят, но Мазя промахнулся, откинул в сторону биту, посмотрел по сторонам и двинулся к Юрию. Юрий поставил кастрюлю в пыль, он не пытался бежать, он не мог рисковать обедом.

Мазя подошел, сплюнул в сторону и неожиданно резко толкнул Юрку прямо на кастрюлю. Звякнули крышки. Приподнявшись, Юрий увидел: рядом своим сытым задом сидит в пыли Мазя.

— Что же ты, гаденыш, делаешь?!

Юрка поднял глаза. Рабочий, в застегнутом, несмотря на солнечную погоду, ватнике с иссиня-серыми, такими же, как у отца, щеками, недоуменно рассматривал Мазю, повторяя: «Что же ты, гаденыш, делаешь?!.»

Юрка встал, посмотрел на кастрюлю. Суп расплескался наполовину, одна котлета валялась в пыли. Каша почти вся цела, только выплеснулись озерки желтого масла. Юрка отряхнул крышку, все поставил по-прежнему. Хотелось поднять котлету, но он только крепче сжал «авоську» и пошел не оглядываясь.

Дома Юра старательно обтер кастрюлю, все разогрел, сел обедать. Пахло вкусно. Прикрыл глаза и увидел: мать старается всунуть опухшие ноги в разбитые туфли, и по щекам у нее текут слезы. Юрка взглянул на обед, снова прикрыл глаза: перед ним, чуть покачиваясь от усталости, шел отец.

Юрка подул на керосинку, уже погаснув, тлел фитиль. Юрка старательно завернул тазик с кастрюлей в мамину кацавейку и поставил на топчан под подушку. Сверху положил записку: «Осторожно, обед» — и лег спать.

11

Отцу дали ордер на отдельную (!) шестиметровую комнату. В двухэтажном бревенчатом доме. Комнату на втором этаже. Матери подарили табуретку, сделанную в деревообделочном цехе тут же на заводе, и дали грузовик для переезда.

Все выгрузили у подъезда. Чемоданы, топчаны и козлы для них Юрка с папой подняли на второй этаж. Но кухонный стол со шкафом внизу оказался тяжел. Внесли его в подъезд, впереди два пролета лестницы.

— Пусть он подумает, как на второй этаж идти, — сказал отец, — а мы пока передохнем немножко.

В подъезд вошел человек в офицерской шинели. Постоял, посмотрел на стол, на Юрку, на папу и спросил:

— Разрешите помочь? — и, не дожидаясь ответа, взялся за стол.

Пожалуй, он мог бы один отнести его сразу на второй этаж, но он дал Юрке с папой подержаться вдвоем за другой конец. Стол подняли, но он никак не влезал в комнату, там уже стояли два топчана. Капитан принес пилу. Отпилили у стола «крылья», торчавшие над нижним шкафом. И стол поместился в комнате.

Офицер попрощался с папой, пожал руку Юре и представился:

— Капитан Рутковский.

— Доватор, — солидно ответил Юрка.

— Я живу в квартире под вами, — сказал Рутковский, — первая комната налево. Обживайся и приходи в гости.

— Приду, — пообещал Юрий.

Потом Юра с папой застелили матрасы. Папа вбил в стенку над Юриным топчаном два гвоздя, приладил к доске веревочки, и доска стала полкой. Юрка поставил на нее свои учебники.

Такую же полку папа приладил над вторым топчаном и поставил на нее справочник Хютте, и еще осталось место для маминых вещей. Зажгли настольную лампу, папа из проволоки сделал каркас для абажура, его прикрыли кремовой тряпкой, которая в довоенной жизни была лучшей Юриной рубашкой.

В одиннадцать часов пришла мама, посмотрела по сторонам и сказала:

— Какие вы молодцы, мальчики! До чего же у нас хорошо!

Мама присела на табуретку, потом вскочила, взмахнула руками и достала из сумки марлю. Мама поколдовала иголкой, внизу и вверху продернула веревочки. Папа осторожно вбил в раму гвоздики, натянул веревочки. Получились занавески. Мама опять села на табуретку и опять сказала:

— До чего хорошо, мальчики.

— Хорошо! — согласился папа.

— Очень хорошо! — подтвердил Юрка.

Юрка не знал, сколько времени человеку полагается обживаться. Уже утром ему хотелось пойти к капитану Рутковскому, но Юрка догадывался: взрослые привыкают дольше. А сколько?

Спросить бы, но папа воевал с токами высокой частоты. Надо было, чтобы они правильно закаливали кулачковые валики. Токи что-то путали, и отец уже двое суток не ночевал дома. Мама приходила задерганная, и лучше ее не трогать.

Была весна, и ремесленники прогуливали. Забыв про войну, устав от зимы, которую не все пережили, ребята прогуливали отчаянно. Мама работала в юридической части завода и должна была передавать дела на них в суд.

За один день прогула полагалось столько, что врагу не пожелаешь, а три дня прогула приравнивались к дезертирству, и тюремный срок был чуть ли не старше самих пацанов. Человек, скрывший прогул, отвечал наравне с «дезертиром».

Начальники цехов вздыхали, начальники цехов бледнели и передавали дела о прогулах в юрчасть завода. Логическая беспощадность — нельзя, чтобы мальчишки прогуливали, от их рук зависит, сколько моторов получит фронт. А мальчишки чуть постарше Юрки и чуть помоложе тех, кто на фронте. И фронту, чтобы выдержать, кроме мужества, нужна сила этих моторов, и недостаток их оплачивается кровью.

Мать двигалась взад-вперед по узкому проходу меж топчанов. Она предпоследняя инстанция перед прокуратурой, а когда отсутствует директор завода, за ней последнее слово. А директор все не приезжал и не приезжал из какой-то своей командировки, и мать все не передавала и не передавала эти дела в суд.

Вот и спрашивай тут: сколько дней нужно обживаться на новом месте?

12

Юрка стоял около подъезда и смотрел, как Галка из соседней квартиры уговаривала козу Ольку идти домой. Олька слушала внимательно, выставив прямые рога, и мерно дышала, приподымая и опуская широкие бока, прикрытые черной свалявшейся за зиму шерстью. Галка говорила, протягивала руку и делала шаг вперед. Олька слушала, поводила ноздрями и делала шаг назад. Она признавала Галку хозяйкой, но не хотела обратно в подъезд, в глухую каморку под лестницей, где провела всю зиму.

В Москве под лестницей была лифтерская, там за зелеными занавесками жила тетя Клава.

Вместо пологого клинистого склона, не ограниченного ничем, начисто обритого строительством и утыканного внизу двухэтажными домами, а вверху бараками, вместо этого склона, уходящего к небу до самого Ильменского заповедника, в Москве был асфальтированный квадрат двора, уходивший в узкий проем ворот. За ним начиналась залитая солнцем улица Воровского.

Юрка так задумался, что не заметил, как подошел капитан Рутковский. Коза посмотрела на капитана задумчиво и дала взять себя за высокий рог. Галка вцепилась в другой, и они втроем пошли к подъезду — капитан, коза и Галка.

— Обещал, а не заходишь, — сказал капитан.

— Я зайду, товарищ капитан, — пробормотал Юрка и благодарно взглянул на капитана.

— Нет, — сказал капитан, — ты вышел из доверия. Пойдем сразу чай пить. С сахаром, — пообещал капитан. — И Галка скоро придет. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Галка откуда-то из глубины сарайчика.

Чай в самом деле был с сахаром. Оказывается, у капитана есть жена Лена, совсем не похожая на жену. Она похожа на десятиклассницу и на Лену из пионерского лагеря.

И совсем свободно, как до войны, Юрка сказал:

— Я давно хотел прийти, но не знал, сколько полагается обживаться. Вы сказали: обживешься и приходи.

— А сколько ты обживался? — спросила Лена.

— Я сразу обжился, — признался Юра.

— Сразу бы и приходил, — сказал капитан. — И называй меня просто дядей Колей. Согласен?

— Согласен, — без энтузиазма подтвердил Юрий. «Почему люди не понимают, как важно, что человек капитан?»

Юрка даже Пушкина жалел: дослужился всего до камер-юнкера. Что ему стоило стать полковником, еще лучше генералом.

А капитан Рутковский — дядя Коля пододвигал Юре поближе сахарницу. Юрка крепился и сахар не брал. Чай и так был по-довоенному сладкий.

Юрка допил чай, сказал «спасибо» и подумал: капитан похож на Почеткова и Лена — на Лену. А дядя Коля спросил:

— А в школе у тебя дела идут как?

Юрка помолчал и ответил честно:

— В школе плохо. — И неожиданно для себя добавил: — По математике совсем плохо. Я задачи с бассейнами не понимаю.

— Тащи задачник, попробуем разобраться. Согласен?

— Вы устали, наверно, — сказал Юра.

— Неси задачник. Тебе уроки, а мне отдых.

Три часа втроем сидели над задачником. Дядя Коля рассуждал вслух, и, когда он замолкал, Юрка помогал ему. А если Юрка не мог, помогала Лена. Так они втроем и решали задачи. Потом Юрка сказал «спасибо» и пошел домой. Лена почему-то тоже сказала «спасибо». А дядя Коля добавил:

— Завтра приходи обязательно.

И Юрка приходил. Через две недели Юрка единственный в классе решил все домашние задачи. И раньше, бывало, кто-нибудь из столпов арифметики решал то, что остальным недоступно. У них списывали. Но у Юрки никто не спросил, никто не списал — Юрка не был столпом, Юрка был отстающим.

— Так неужели никто не мог справиться с двести семьдесят шестой задачей? — огорчилась Ирина Петровна.

Класс молчал. Юрка приподнял руку и сразу опустил, он не хотел высовываться. Но Ирина Петровна заметила и сказала устало и безнадежно:

— Может быть, ты решил, Доватор?

— Решил, — согласился Юрка.

— Иди к доске, — предложила Ирина Петровна. Юра вышел и объяснил задачу. Класс смотрел настороженно и удивленно. Ирина Петровна спросила:

— Тебе кто-нибудь помогал, Доватор?

— Помогал, — ответил Юрий. И повторил чуть вызывающе: — Конечно, помогал.

Дни становились все длиннее. Солнце по утрам провожало Юрку от дома до школы. Прилетел из долгой командировки директор завода, и они с мамой «взяли прогулы ремесленников на свои шеи». У папы кулачковые валики стали закаливаться как надо.

— Сверху тонкий слой становится очень твердым, а внутри мягко, — пояснял отец. — Сочетание твердости и мягкости делает их очень прочными, вот так же построена кость человека.

Папа утверждал, что и человек должен быть сверху жестким, а внутри мягким. Юрка согласился с папой и решил быть прочным.

Он смастерил потайной карман к штанам, сшитым из старого одеяла, и достал из тайника пистолет-зажигалку, подаренный Почетковым. Пистолет напоминал о Почеткове, о Лене, о времени, когда на свете не существовало ни войны, ни Мази. Пистолет говорил: надо быть достойным Почеткова.

Надвигались экзамены. Юра их не боялся. Он не знал, что на педсовете обсуждался вопрос, стоит ли Доватора допускать к экзаменам. Математичка сказала:

— Давайте попробуем…

13

Солнце, прорвавшись сквозь узкие переплеты окна, легло на белый билет, скользнуло зайчиком по доске и как бы сказало: «Не трусь!»

Билет оказался настолько простым, что стало даже обидно. Юрка отвечал легко, мел бойко стучал по доске. Ирина Петровна смотрела на Юрия так, словно видела его впервые. Завуч постучал по столу длинными гибкими пальцами, на продолговатом лице блеснули стекла очков. Он снял их, протер белоснежным платком и сказал:

— Ирина Петровна, попробуем несколько расширить билет?

Ирина Петровна кивнула головой. Юрий выпрямился, он почувствовал: теперь начинается главное.

— Так, интересно, — задумчиво произнес завуч. — А попробуйте такую задачу.

Юрий решил. Это напоминало штандер об стенку. Мяч летит в стену и, если поймаешь, можно кидать самому.

Вопрос — ответ. Вопрос — ответ. Юрий слегка вспотел.

— Отлично, Доватор. Отлично, Доватор, — задумчиво произнес завуч. — Теперь последний вопрос: почему же ты весь год перебивался с двойки на тройку?

Юрий молчал.

— А мы собирались тебя сразу на второй год…

Юрий молчал.

— «Пять», Доватор. — И, повернувшись к Ирине Петровне, добавил: — Чтобы не быть бюрократами, выведем ему годовую четверку. Недооцениваем мы наших ребят.

Юрка, споткнувшись, вывалился в коридор. В коридоре горела тусклая лампочка на потолке. Одноклассники торопливо листают учебники.

Жора склонился над толстым гроссбухом. Он старательно записывал туда все задачи. Теперь еще раз просматривает их. На мгновение приподнял голову, спросил:

— На осень?

Доватор выхватил пистолет:

— Руки вверх!

Жора помедлил. Доватор нажал курок, вспыхнуло пламя. Жора вскинул руки и начал медленно оседать. Гроссбух грохнулся на пол, и по коридору прокатился смех. Юрка погасил зажигалку.

— Извини, я сдуру, Жора, посмотри, какая зажигалка.

— Отличная штука. — Жора пощелкал курком и как-то сбоку посмотрел на Юрку.

Зажигалка пошла по рукам, все на минуту забыли об экзамене. Хлопнула дверь класса, к широкощекая Пролыгина, хохотушка и отличница, выпалила скороговоркой:

— Ой, девочки! Ой, мальчики! Доватор так отвечал… Ирина сидит довольная, ужас… Меня не гоняли даже… А завуч говорит, а завуч говорит, что нас недооценивают…

Юрка сунул зажигалку в карман и выскользнул на улицу. Мазя и компания, как всегда, резались в «чику». Можно было свернуть, но в кармане приятно постукивал по ноге «пистолет».

Мазя бросал. Медная круглая бита стукнула по серебряному столбику.

— Чика! Состав с орлом! — весело подпрыгнув Мазя.

— Смотри, кто идет! — крикнул Коля Подлизунчик.

Кося глазом на мелочь, рассыпанную в пыли, Мазя поднял монетки, перевернувшиеся орлом. Подлизунчик хотел шлепнуть Юрку по лицу. Юрка уклонился, не двигаясь с места.

И Подлизунчик стал на колени и начал составлять столбик.

— Сыграешь? — снисходительно спросил Мазя.

— Не сегодня, — спокойно ответил Юра и медленно прошел мимо. Он шел медленно, пока не завернул за барак. Здесь он подпрыгнул, сделал арабское колесо, сначала раз, потом еще раз и почувствовал: еще немножко, и он полетит.

Что-то, скользнув по руке, упало в мягкую пыль. Юрка остановился, хлопнул себя по карману и похолодел — «пистолета» не было. Юрка еще раз хлопнул себя по карману. Нет… Юрка медленно посмотрел вокруг себя. Справа, чуть припорошенная пылью, лежала зажигалка.

Юрка отряхнул пыль, погладил шершавую эбонитовую ручку «пистолета» и в который раз представил себе: кончилась война. В знакомой комнате кавалерист Почетков достает трофейный портсигар, предлагая папиросу. Юрка говорит «спасибо», разминает папиросу. Неразлучный Крендель тоже размял папиросу и ловко кинул в рот мундштук. Почетков потянулся за спичками. Юрка щелкнул курком, вспыхнула зажигалка. Почетков прикурил, и Крендель прикурил. И они поняли: Юрка помнил о них всю войну, помнил и ждал.

Осторожно прижимая рукой карман, чтобы каждую секунду ощущать, что пистолет на месте, Юрка шел домой.

У подъезда Галка уговаривала Ольку. Олька слушала внимательно, косила взглядом на дом, точно решала, не боднуть ли его так, чтобы он разлетелся вдребезги. Галка уговаривала:

— Ну погуляла — и хватит. Мне ведь надо к экзаменам готовиться.

Олька внимательно слушала и кивала прямыми рогами. Юрий выпрямился, подумал: «Я капитан Рутковский» — и пошел к Ольке. Олька скосила глаза, качнула рогами. В следующее мгновение Юрка понял — Олька его капитаном Рутковским не считает.

Олька наклонила голову, и Юрка, чудом увернувшись от удара ее высоких рогов, прыгнул сзади и вцепился в рога. Олька мотнула головой. Галка схватила козу, и Олька смирилась и покорно пошла под лестницу. На Юрку она не глядела. А Галка благодарно сверкнула глазами, и Юрка увидел, что они у нее синие.

Дома Юрка старательно убрал «пистолет» в тайник, который он выдолбил прямо в стене. Вспомнил, что обещал отоварить продуктовые карточки, и помчался к магазину.

14

Вечером Юрка нетерпеливо постучал в знакомую дверь. Сначала молчание, потом незнакомый голос спросил:

— Кто там?

— Я, Юрий Доватор, — растерянно сказал Юра. После недолгой паузы он услышал, как тот же голос сказал:

— Входи, Юра.

Юрий осторожно открыл дверь. В комнате спиной к двери сидел дядя Коля, опустив голову на стол. Лена стояла у окна.

— Заходи, Юра, — сказала Лена. Значит, это она говорила незнакомым голосом.

— Как твои дела, Юра? — спросила она тем же голосом.

— Спасибо, хорошо. Я получил пятерку по математике.

— Пятерку! — повторила Лена и на секунду стала той Леной, которую Юрка знал. — Слышишь, Коля, Юрка пятерку получил.

— Ты молодец, Юрка, — сказал дядя Коля весело и поднял голову. Голос у дяди Коли был веселый, обычный, а лицо такое, словно он ничего не слышал. И Юрка понял, надо уходить. И он сказал:

— Я пойду.

Никто не ответил. Юра вышел и неслышно прикрыл дверь. Постоял немного в коридоре и пошел домой.

Юрка еще не уснул, он лежал с закрытыми глазами и думал. А потом он услышал шепот. Это, всхлипывая, шептала Лена:

— У него мать и сестра в Минске остались, о них ничего не известно. А жена и мальчишки-двойняшки… Их сразу одной бомбой.

— Вы успокойтесь, Леночка. Я понимаю, Леночка. Но сейчас вы за двоих улыбаться должны.

— А я не могу улыбаться. Я совсем не могу улыбаться. Он с моим братом вместе училище кончал. Брат в первый день войны погиб. А меня Коля среди беженцев заметил, хотел вместе с ранеными отправить. Ему сказали: «Жену бы еще можно». «Мы в сельсовете около станции зарегистрировались… просто так, чтобы мне помочь. А я сразу не просто так. Он мне всегда нравился. Как ему флотская форма шла, вы даже не представляете: воротник голубой, и сам смуглый, такой молодой, горбоносый, отчаянный. А он на втором курсе женился. Я тогда в седьмом училась. Как я плакала! А потом вот какая свадьба у нас получилась: я в тыл, а он в морскую пехоту ушел. Аттестат мне выслал. Его под Ленинградом ранило так тяжело, что его убитым считали. А потом сразу на Большую землю вывезли.

— Вот видишь, как хорошо, Леночка, живой!

— Его совсем демобилизовать хотели. Потом сюда отправили. Но разве ему можно было такую работу давать — с немцами?!

— Вы напрасно так, Леночка. Ведь был же в Германии Тельман. А они пленные.

— Тельман? Да, некоторые помнят Тельмана… Вы говорите, «пленные». Но там один… Сегодня Коля фотографию видел. Понимаете, грудную девочку пополам… руками.

— Вы поплачьте, Леночка, поплачьте.

— А у него сестренка в Минске и мама.

— Вы поплачьте, Леночка, вы поплачьте.

— Нет, я пойду. Ему сейчас нельзя одному быть.

— Идите, Леночка.

Юрка открыл глаза и лежал не шевелясь. Бревенчатая стена. А вдоль стены летели кони. Только когда они долетят до Минска?

15

Мазю и Колю Подлизунчика Юра увидел между заплетенными заборами двух огородов. Повернуть? Юрка отломил веточку от плетня и пошел навстречу неторопливо и внутренне независимо.

Мазя остановился в конце прохода и ждал, загадочно улыбаясь. Юрка чуть замедлил Шаг.

— Закурим, — неожиданно предложил Мазя и радушно протянул свой знаменитый вышитый бисером кисет.

Мазя улыбался и терпеливо ждал, когда Юра закончит неумело скручивать самокрутку. Потом, чуть наклонившись, попросил:

— Дай прикурить.

Юрка зажал в зубах самокрутку, торопливо похлопал себя по карманам и пожалел, что зажигалка осталась в тайнике.

— Прикурить нечем, — Юрка огорченно развел руками, и в то же мгновение его плотно схватили сзади.

— А пистолет-зажигалка? — насмешливо поинтересовался Мазя. — Выверни ему кармашки, — кивнул Мазя Подлизунчику.

К ногам Мази упала красная резинка для рогатки, трехслойный ластик и пара обкатанных рекой-камешков. Мазя небрежно отодвинул все носком ботинка и спросил тихо:

— Где зажигалка?

— Зажигалка — память, — спокойно объяснил Юрка, даже не пытаясь вырваться, — память от командира эскадрона, он на фронте. На фронте, — повторил Юрка и замолчал. Он был уверен — его сейчас отпустят, потому что отбирать такую зажигалку нельзя.

— На фронте, — сказал ласково Мазя. И в ту же секунду Юрка вздрогнул, так у него вспыхнуло левое ухо. Юрка закрыл глаза. Но его больше не били. Он открыл глаза. Мазя стоял и по-прежнему улыбался. Юрка посмотрел на его раздвоенный подбородок и подумал: Мазя похож на Мазепу — у того борода была раздвоенная. Да, Мазя похож на изменника Мазепу и поэтому не страшен.

— Дай ему еще, — сказал Мазя Подлизунчику.

Юрий прищурил глаза, ожидая удара в лицо и не желая больше закрывать глаза. Но тут же ему стало нечем дышать, и он свалился у плетня. Кто-то ткнул Юрку в бок носком ботинка.

— Хватит, — решил Мазя. — Завтра он принесет зажигалку.

На консультацию по географии Юрка пришел прихрамывая. Вчера его опять били. Жора посмотрел на Юрку, покачал головой.

— Здорово они тебя… Отдал бы ты им зажигалку. Стоит ли?

— Мне ее лейтенант Почетков подарил!

На консультации сидели вместе. Жора время от времени повторял испуганным шепотом:

— Нет, как они тебя… Отдал бы ты ее к черту!

После консультации Юра подождал, пока ушли одноклассники. Они все равно не могли защитить его от Мази.

«Эх, был бы Пушок, — вспомнил Юра, — он бы им показал!»

Но Пушка не было. Только Жора, сочувствуя, остался в классе.

Юрка осторожно выглянул за дверь. Мазя, покуривая, сидел на бревнах. Рядом грелась на солнце свита.

— Ну вот, — произнес Жора, — опять бить будут. Отдал бы ты ее.

— Нет ее у меня с собой.

— Хочешь, я сбегаю и принесу… Ты отдашь, и все в ажуре. Я слышал, Мазя говорил, что ты свой парень и, коль ты зажигалку отдашь, совсем своим станешь. Тебя и трогать не будут.

Юрка представил себе, какая начнется жизнь, если его трогать не будут. В столовую спокойно, в кино спокойно, на речку спокойно. Юрка представил и пошел в глубь коридора. Жора шел следом.

В конце коридора люк вел на чердак. Юрка открыл дверь в уборную, верх двери оказался под люком, попросил Жору:

— Придержи.

Сунул тетрадку за пазуху, вскарабкался на дверь, открыл люк. Через минуту, свесившись с чердака, предложил Жоре:

— Давай сюда.

Жора поколебался и полез. На чердаке спросил шепотом:

— Ты ее здесь спрятал?

— Нет. Айда на крышу.

На крыше пахло смолой. Толь плавился от жары. На пологом скате Юрка прилег и посмотрел за гребень крыши. Мазя на бревнах нетерпеливо поглядывал на школьное крыльцо.

— Ложись, Жорка, позагораем.

— Отдал бы ты Мазе зажигалку, — повторил Жора.

— Нет, — сказал Юрка. — Ее мне лейтенант Почетков подарил.

— Вот заладил — лейтенант да лейтенант… Тут тебе все здоровье порушить могут… Кто он тебе — кум, сват?

Пахло смолой, светило солнце. Небо было синее и глубокое, без облачка. И не было войны, и не было Мази, и лейтенант Почетков спрашивал: «Тебе полковник Доватор кем приходится?»

— Кто он тебе, твой лейтенант? — повторил Жора.

— Он служит адъютантом у дяди. Слышал в сводках — конница генерала Доватора? А теперь Почетков эскадроном командует.

Жора аж присел от удивления:

— Генерал Доватор твой дядя?

И, глядя в изумленные Жорины глаза, Юрка вдохновенно продолжал:

— Почетков в Москву по спецзаданию с фронта приезжал и передал мне от него…

— Зажигалку? — восторженно выдохнул Жора.

Юрка, недовольный, что его перебили, помолчал и продолжал снисходительно:

— Да нет. Дядя мне прислал трофейный «вальтер» и две обоймы к нему.

Юрка не врал, он просто рассказывал, что видел: вороненый «вальтер» и лейтенанта Почеткова. И даже специальную цинковую коробочку, в которую он положил смазанный маслом «вальтер».

— Дядя велел спрятать. Когда мне шестнадцать исполнится, мне выдадут разрешение на ношение оружия. А до шестнадцати никому не дают, даже племяннику самого Рокоссовского.

— А где сейчас «вальтер»? — жадно спросил Жора.

— Вместе с зажигалкой спрятан. У меня тайник что надо.

— Это верно, — сказал задумчиво Жора. — Зажигалки я не видел, даже когда вместе жили. И вчера, когда заходил к тебе, тоже ее не заметил.

— У меня тайник, — спокойно повторил Юра.

— Где?!

Юрке очень хотелось рассказать Жоре про тайник в стене под топчаном, но он возразил:

— Ну какой это тайник, если ты про него знать будешь? И про пистолет ты молчи, с этим, знаешь, как сейчас строго.

Жора кивнул и облизал языком пересохшие от волнения губы.

— Про дядю тоже молчи. Отец скромный, не любит всякой шумихи.

Жора опять кивнул. Юрка встал не таясь. Глянул за гребень крыши. Мази уже не было.

— Пошли, — сказал Юрка, — путь открыт.

16

Экзамены Юрка сдал так, что дядя Коля обнял его за плечи и подарил блокнот. А Лена сказала, что Юрка даже не знает, какой он молодец. Мама сказала «хорошо». Она бы, наверное, удивилась, если бы у Юрки был иной табель. Она не успела заметить, что сын чуть не стал двоечником. Отец опять ночевал на заводе, теперь они налаживали закалку коленчатых валов.

Юрка ходил гордый. Вот такого гордого его и поймали опять между двух плетней.

— Пистолет, — потребовал Мазя. Он не улыбался, и его раздвоенный подбородок выдвинулся вперед.

— Я потерял зажигалку, — устало соврал Юрка.

Мазя презрительно махнул рукой:

— Я говорю, пистолет. Давай «вальтер». Принесешь?

— У меня нет «вальтера», — сказал Юрка, бледнея.

Мазя усмехнулся.

— Этого я ждал. — Он повелительно махнул рукой: — Давай Фитиля сюда.

Откуда-то из-за угла появился Жора. Не ожидая вопросов и не глядя в Юркину сторону, он затараторил:

— Есть у него «вальтер», в цинковом ящике лежит. И две обоймы к нему. Ему дядя подарил — генерал Доватор. Тайник у него есть, а где, не знаю. Я вчера весь дом обшарил, пока он к соседям за спичками бегал.

— Ну, будет «вальтер»? — спросил Мазя.

— Так это ты с самого начала все им говорил? — спросил Юра, глядя на Жору. — Значит, с самого начала. Да?

— Моя агентура работает как надо, — гордо сказал Мазя и зло повторил: — Будет «вальтер»?

— Нет, «вальтера» не будет. Я все про него придумал.

— Дядя тебе подарил! — яростно выкрикнул Жора.

Так Юрку не били еще никогда.

— Будет «вальтер»? — настойчиво спрашивал Мазя.

— Я его придумал, — окровавленными губами выдавил Юрка.

— Дядя тебе его подарил, — настаивал Мазя.

— Дядю я тоже придумал, — сказал Юрка, теряя что-то в самом себе. — Придумал, — безнадежно повторил Юрка.

— Добавьте обоим, — потребовал Мазя.

Жорка, всхлипывая, сидел у плетня:

— Отдай им «вальтер», а то они нас насмерть забьют. Мазя «вальтер» пообещал Широкому.

— Я его придумал, — повторил Юрка.

Когда, пошатываясь, Юрка шел домой, его встретила Лена. Ничего не спрашивая, она взяла его за руку и повела к себе. Тонкие руки, теплая вода, бинт.

Два дня Юра лежал, не отвечая на расспросы взрослых. Впрочем, мать за эти два дня была дома не более получаса.

Приходила Лена.

— Может, с Колей поговоришь?

— Нет, — отвернулся Юрка. Пришел Жора, зашептал в ухо:

— Мазю Широкий бил. Так двинул, глаза одного не видно. У Широкого шайка. Им пистолет позарез нужен. Отдай им «вальтер».

Юрка даже не выгнал Жору. Юрка молчал. Молчал и чувствовал себя совсем жалким. И шло это не от побоев, а откуда-то изнутри. Юрке казалось, что он совсем пустой, и он не понимал, отчего это. Он еще не знал, что и взрослые люди слабеют от неожиданного предательства.

А через неделю Юрий получил письмо от той, московской, Лены.

17

Юрка долго крутил в руках продолговатый конверт, склеенный из белой плотной бумаги. Посмотрел на свет и осторожно вскрыл. Синеватые листочки, быстрый круглый почерк.

«Здравствуй, Юрка, здравствуй, барабанщик! Я из газет узнала, что под Москвой 19 декабря сорок первого года в двенадцати километрах северо-западнее Рузы погиб генерал Доватор. Погиб твой дядя. Я понимаю, ты тяжело пережил это».

Юрка опустил письмо. Дядя давно погиб. И все, все об этом знали. Только он не знал. Дядя погиб, а он его предал мертвого, предал, как Жорка его. Юрке даже показалось, что генерал Доватор погиб из-за него.

А по узорам бревенчатой стены, которая давно служила Юрке экраном, шел эскадрон — шашки наголо. И впереди несли генерала на шинели, странно похожего на лейтенанта Почеткова.

Юрка трудно вздохнул и начал читать дальше:

«Миша мне рассказывал, ты очень гордился дядей, Миша… Тебе нравилось называть его лейтенант Почетков. Помнишь, мы шли втроем. Я получила письмо от него. Друг писал под его диктовку. Он так и не закончил письмо…

Миша просил передать, чтобы ты был храбрым и честным. Он тебя считал младшим братом. Он из детдома, и никого у него не было.

И еще он не придет в гости, как обещал. Не придет он к тебе в гости после войны… Он умер.

Юрка, ты ведь теперь уже почти взрослый, и ты знал Мишу. Ты помнишь, во время концерта он все рисовал и рисовал меня. А потом, когда вы легли спать, мы встретились с ним на тропинке, которая шла от лагеря к стадиону.

Мы говорили про тебя, Юрка. Мы долго про тебя говорили, наверно, потому, что ты был единственным существом, которое мы оба знали, а о себе мы еще говорить не могли.

Мне кажется, ты вспоминаешь Мишу. Эх, Юрка, Юрка! Я так тебе завидую, завидую, что тот вечер ты провел с Михаилом в Москве.

Ты пиши мне, Юрка, изредка, вроде бы мы с тобой теперь кровные родственники. Лена».

Юрка повалился на топчан, уткнулся носом в подушку. Но он не мог ни плакать, ни лежать. Встал, начал ходить, выскочил на улицу.

Солнце, уже пробежав отмеренный ему весенним днем путь, наполовину спряталось за гору. Воробьи купались в пыли. Юрка взял лопату и пошел на огород.

Огород был у чужого дома. На крылечке грелся на солнышке длинный и очень худой Володя из Ленинграда. Его все называли Батей. Батя приехал недавно, и в школу он не ходил. Лишь в будущем году они будут учиться вместе.

Батю Мазя не трогал. И вообще у Бати ничего не было. Их с матерью на самолете вывезли. А папа его умер. Просто от голода умер. Он на Кировском заводе танки ремонтировал. Даже Мазя не мог ничего потребовать от эвакуированного из Ленинграда.

Земля была тяжелая, свалявшаяся от времени и от того, что раньше по ней ходили. Юрка копал. Когда он поднимал голову, то видел Батю и улыбался ему. Батя тоже улыбался в ответ. Потом Юрка только копал, копал и думал.

Думал о Почеткове, о том, что если бы он не погиб, то обязательно стал бы генералом и женился на Лене. Думал о дяде Коле, который, наверное, все-таки уйдет на фронт. И еще: если дядя Коля уйдет, то может и не вернуться.

И раньше Юрка знал — на фронте погибают. Но раньше казалось: те, кого он, Юрка, знает, погибнуть не могут. Потому что гибель конкретного человека не укладывалась в Юркиной голове.

А потом Юрка думал о Мазе. И вдруг понял, что тот, кому важно, взял немец Москву или нет, не мог бы добывать пистолет для бандита. Потому что сейчас те, кто может стрелять, должны стрелять там, на фронте.

И еще Юрка понял, что больше не боится Мази. Потому что Мазя фашист, маленький еще, но фашист. Когда война или беда, повсюду появляются фашисты. В одних странах их так много, что к власти приходит Гитлер, и Тельмана — в тюрьму. Их нельзя бояться, их надо бить.

Юрка копал и не слышал, как за спиной скрипнула калитка.

— Ну как, нашел зажигалку? Может, и дядю нашел? — насмешливо спросил Мазя.

Юрка выпрямился:

— Я не терял зажигалку. И дядю не терял. Генерал Доватор погиб под Москвой не для того, чтобы такое дерьмо существовало. — Не ожидая ответа, Юрка коротким тычком двинул в нос Мазе.

Голова мотнулась, словно мяч, и Юрка успел еще раз двинуть по этому мячу. Мазя, опешив, сделал шаг назад.

Не доверяя своей силе, не обращая внимания на удары, нарушая все правила борьбы, бокса, взмахнув обеими руками, словно собираясь рубить дрова, Юрка опустил руки. Руки чиркнули вдоль Мазиного плеча. Юрка покачнулся и, получив удар в спину, рухнул на вскопанную землю. Вскочил и снова свалился.

— Играем, в футбол! — крикнул Мазя.

— Пасуй ко мне подлюгу, — радостно заверещал Подлизунчик.

Шесть человек пасовали, встав небольшим кругом. Иногда они расступались, чтобы дать живому мячу выход из круга и сбить его, когда он захочет удрать. Но Юрка, получив свободу, сразу кидался на Мазю. Мазя сшибал Юрку с ног.

С каждым разом Юрка поднимался с земли все медленнее. Но, встав, он стоял, готовый к новым ударам, стоял, чуть покачиваясь из стороны в сторону. А потом он лежал не шевелясь. Затем начал изгибаться, пытаясь встать, гнулся и помнил, что нужно встать, нужно обязательно встать.

Сквозь тонкие щелочки заплывших глаз он видел красные облака с черной каймой, будто траурные знамена качались за поселком, за рекой, за Мелентьевкой. Словно траурные знамена — закат.

И больше не было никого вокруг, и не было Мази, и можно было отдохнуть. Юрка сел на землю. Подошел Батя, протянул руку. Юрка сказал «спасибо», встал и пошел, опираясь на лопату.

Солнце пряталось за горы. Последняя красная полоса над Мелентьевкой, казалось, подводила черту под прожитым днем.

Медленно передвигая ноги, Юрка двигался домой. Вдоль бревенчатых двухэтажных домов, мимо опустевших огородов с засохшей ботвой, вдоль забора будущего сквера.

На невысокой металлической ограде среди еще невыкрашенных пик сияли серебряные шары. Прислонившись к загородке, Юрка прижал ноющий лоб к прохладному шару. Шар чуть покачнулся.

Юрка покрутил его. Он легко отвинчивался, и через минуту его серебряное тело уже лежало у Юрки в руках. Шар был приятно тяжел, наверно, такой же тяжелый, как целое ведро картошки.

Юрка положил шар на землю и подошел к следующему. Второй откручивался туго, но Юрка не отступал. Уже стемнело, когда четыре серебристых шара легли на землю у Юркиных ног.

Теперь Юрка действовал как человек, имеющий точно поставленную цель. Шары были тяжелые. Зараз Юрка мог унести только два. Но через час четыре шара, попарно соединенные между собой гладкими березовыми палками, огромными гантелями лежали у Юрки в комнате.

18

Вошла Лена. Поглядела, спросила:

— Опять?

— Опять, — спокойно ответил Юрка.

Лена прислушалась к его голосу, чуть наклонив голову.

— Садитесь, — предложил Юрий, придвигая единственную табуретку.

— Спасибо, — сказала Лена. — А Коля добился своего: на флот возвращается.

— Вот здорово! — сказал Юрка и замолчал.

— Так я пойду, — сказала Лена.

Юрка наклонился, крепко схватил гладко обструганные палочки, резко, ломая боль, выпрямился, вскидывая руки кверху. И четыре серебряных солнца закачались у него над головой.

Он посмотрел на стену и увидел торпедный катер, и у руля — дядя Коля. Юрка опустил гантели и снова вскинул их над головой.

Катер шел, набирая скорость. Впереди было море.

Часть вторая

ВРЕМЯ СТРЕМИТЕЛЬНЫХ РЕШЕНИЙ

В МОРЕ

Когда о море, — значит, шторм и мостик.

Что ж, будет шторм, а мостик подождем.

И где-то там, на непроглядном осте,

Кронштадтский рейд под проливным дождем.

Как желтый шар идет в тугую лузу,

Так море лупит в горло финских шхер.

Волна влетает в якорные клюзы.

На мостике усталый офицер.

На палубе — от бака и до юта,

На камбузе, на салингах, у рей

Ребята в робах. Их встречает круто

Зеленый шквал, сорвавшись с якорей.

Вчерашние мальчишки из десятых,

Курсанты, что кончают первый год.

Стоять, как гвоздь, на палубе покатой

Их учит этот бешеный поход.

Сквозь седину морского бездорожья,

Бушпритом разрывая «мордотык»[1],

Чтоб у ребят уверенней и строже

На плечи лег матросский воротник.

На палубу волна заходит в гости,

Но все равно — навылет, напролом…

А где-то там, на непроглядном осте,

Кронштадтский рейд под проливным дождем.

1

Базар шумел, базар был пестр, как лоскутное одеяло. Лошади, привязанные вдоль длинной бревенчатой стены, хрумкали сеном. Веером раскинулись телеги. Вдоль забора старушки, серые тумбы мешков, наполненных семечками.

Городской базар богаче, поселкового, но и он скуден послевоенной понятной и обидной скудостью. Мечтали: кончится война и…

По серой тонкой пыли яркими цветными волчками закрутились несколько цыганок. Гортанное «погадаю, посеребри ладонь» вошло рефреном в разноголосицу базара.

Недалеко от лошадей Батя и Юра растянули на бревенчатой стене ковры, рисованные на толе. Лебеди, взмахнув крыльями, заторопились к влюбленным, влюбленные чинно застыли на скамеечке.

Доватор всегда испытывал неловкость, когда старуха в платочке, строго подвязанном под подбородком, останавливалась около ковров и шептала: «Красиво», а потом отсчитывала сотню, или когда мужик, осторожно сворачивая в трубку ковер, говорил с улыбкой: «Вот уж бабу сегодня порадую».

Но, вспоминая, как тревожно Батина мама каждый раз оглядывает стол, Юрка понимал: без ковров будет совсем худо. И Бате, и Галине Павловне нужно побольше масла и всяких там фруктов, которых на Урале нет. Говорят, пять сырых картофелин заменяют одно яблоко, попробуй съешь их сырыми.

И через пять лет скуден послевоенный базар. А ждали — вот кончится война, и враз изменится все. Но враз ничего не изменилось.

С того дня, когда Юрка дрался на огороде, они с Батей почти не расставались. Вместе готовили уроки, вместе качали мышцы гантелями, вместе работали на перекладине, перепасовывались тяжелыми булыжниками.

Сколько времени прошло, прежде чем они втиснулись в центр Мазиной компании, которая почтительно рассматривала двухпудовку. Юрка и Батя переглянулись, небрежно по очереди поиграли гирей, то вскидывая ее кверху рывком всего тела, то медленно выжимая ее вверх. И спокойно направились в баню, спиной чувствуя ненавидяще-восхищенные взгляды и зная, что сейчас они победили. Но об этом они не говорили.

Батя тер Юрию спину. Вдруг кто-то крикнул: «Кончилась война!» Батя охнул и пустил по проходу шайку. Шайка скользила по цементу и, почти не расплескав воду, долетела до стенки. Раздался грохот, вода взлетела кверху, и все закричали: «Кончилась война!» — и шайки полетели по проходу. А кто-то стал выбивать: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!»

Победа. Но похоронки еще долго приходили. Пришла похоронка на дядю Колю. Лена вся высохла в один день, а потом уехала в Челябинск, в мединститут, доучиваться. Через три года вернулась в ту же комнату, не хочет уезжать из нее.

А Юрка переехал в новый каменный дом. Квартира, правда, однокомнатная, но кухня вроде комнаты, и там Юрка…

«В коврах у Бати все-таки что-то есть, — думает Юрка. — Хоть деревья я делал сам по трафаретке, брызгая из пульверизатора. Но дорога, лебеди…»

Прислонившись к прогретым бревнам стены, Юрка следил за медленным круговоротом базара. Недалеко от телег продают подшитые валенки. Продают не в сезон, значит, людям туго, сейчас валенки дешевые. Бабушка чашки предлагает, тонкие, тонкие. Видно, привезли из Германии. Платок у бабушки вытертый весь. Так тепло, а она в шерстяном платке, намерзлась за войну, наверно…

Мимо ковров, мимо телег катилась жизнь воскресного базара. Цыганка подошла, посмотрела на Батю в упор, потом перевела взгляд на Юрку. В разрезе шали только черные глаза:

— Сначала помучаешься, потом счастливым будешь.

— Хорошо, хоть на потом счастье пообещала, — пробормотал Юрка.

— Красивая, — сказал Батя.

— Ты художник, тебе виднее, только как ты разглядел под шалью?

— А ты посмотри, как идет.

Ковры разбирали быстро. Остался последний, без лебедей, на любителя: длинная дорожка зеленого сада, и все.

Солнце нагрело стену, и от нее шло тепло. Юрка стоял, острозаточенной самодельной финкой с наборной рукояткой обстругивал тонкий прут и думал, как вечерком они заберутся с Володькой подальше в лес. А может, подойдут Динка и Галка. С горы послушаем, как засыпает поселок, а то двинем на танцы, посмотрим, как танцуют пары, то стремительные в вальсе, то страстные в полузапрещенном фокстроте.

Неожиданным диссонансом резкий крик:

— Шалаву, держите шалаву!

— Сперла! Держи ее, держи!

— Что сперла? Какая?

— Да бей их всех, чумазое племя!

Казалось, базар превратился в огромную танцплощадку, на которой сразу танцевали и вальс, и фокстрот, и гопак. Пестрые косынки то взлетали над толпой, то исчезали в бешеном круговороте.

Метров тридцать отделяло мирно жующих лошадей от смерча, гулявшего по базару. И вдруг пестрое тонкое существо рванулось к телегам, мелькнули два знакомых отчаянных глаза. Еще не понимая, что делает, Юрка финкой резанул веревку, освобождая серую кобылицу, впряженную в щегольскую бричку. Прыжок — Юрка в бричке.

— Сюда!

Повинуясь этому яростному «сюда!», Батя влетел следом. Лошадь, выворачивая оглобли, попятилась назад.

— Давай, ты! — снова крикнул Юрка.

Пестрая фигурка повисла на задке. Толпа на мгновение замерла, потом сразу заголосили:

— Лови!

— Держи!

— Мать твою…

Лошадь рванулась вбок, толпа шарахнулась, и бричка вылетела на улицу. Юрка протянул руку:

— Влезай!

Пестрый комок перевалился на сиденье. Первый поворот, второй…

— Держи!.. Угнали!..

Батя резко натянул вожжи, лошадь захрапела, встала. Батя обернулся:

— Сматываемся по-быстрому. Лошадь к телеграфному столбу прикантуем.

Доватор спрыгнул на землю, скомандовал:

— Быстро!

Девушка сжалась.

— Да ты не бойся. Нам уматывать надо. Лошадь чужую уводить нельзя же.

— Я не боюсь, только юбка разорвана.

— Скорей, автобус идет.

Задняя скамейка автобуса сгодилась для небольшого совещания.

Юрке страшно хотелось выглядеть небрежно-независимым, но непроизвольно подскакивает коленка. Сейчас он ни за что бы не согласился все начать сначала.

Из-под платка выглядывает один глаз. На повороте автобус кидает в сторону, платок сбивается, и появляется второй глаз, вернее, ломаная бровь да покрытая синевой вспухшая щека, глаза не видно. Нелепо согнута рука. Вся девушка как ломаный камыш, в который с разгона ввалилась широкобокая плоскодонка.

— Где твои сейчас? — спросил Батя.

— На той стороне города, вечером на станцию придут.

«Вся она словно камыш, помятый тяжелой лодкой», — снова подумал Доватор и вслух:

— А если ее пока на озеро отвезти? В лодке девочка отлежится слегка. И станция под боком.

2

На дно широкобокой лодки Юрий положил пахучий лапник, сверху прикрыл его прошлогодним чуть прелым сеном. Девушка лежала под сосной на старом прогоревшем у костра одеяле. Закат алел над синевой гор, неотделимый от неба и сосен.

Вечер был еще теплым, воздух застыл неподвижно. Когда Юрий проходил по берегу-к лодке, ему казалось, что пролегла невидимая черта между духотой и прохладой. Юрий присел на одеяло и медленно сказал:

— Скоро приедет Батя, привезет лекарства и всякую кормежку. Поедим, тебя в лодку уложим и перебросим на другой берег. Там станция рядом.

Черный глаз недоверчиво и зверовато покосился на Юрку. Юрка поежился и подумал: «Она напрочь мне не верит».

— Сюда, сюда, Лена, — раздался голос Бати, и, спрыгнув на подушку мха, он протянул руки кверху. Лена скользнула вниз и неловко шлепнулась рядом с Батей.

— Отяжелела, — сказала Лена негромко и присела передыхая.

Нет, Лена не отяжелела, она при дяде Коле даже потолще была, и движения плавнее были. А стала как угловатая девочка.

— Удивился, рыцарь, откуда я? Покажи-ка хирургу принцессу заморскую. Вот это да! Вовка, спиртовку из сумки, шприц прокипяти и марш отсюда.

— Ну вот и все, — сказала Лена, споласкивая руки в озере. — Красавице вашей теперь покой нужен. Обеспечишь, Юрка?

— Обеспечу.

— Ну молодец. Смотри, про Галку не забудь.

«Я про нее всегда помню, а она…» — грустно подумал Доватор.

Стемнело мгновенно, словно упал огромный занавес. На носу лодки, покрытом асбестом, разожгли костер. Батя и Доватор разом опустили весла. Лодка плавно пошла вперед и, казалось, повисла между небом и землей.

— Лена — это человек, — медленно произнес Батя. — Я у нее бинт попросил, а она сразу, что и как. Послушала, говорит: «Врач всегда врач. А история романтическая. Молодец Юрка». Так она со мной и поехала.

Медленно и мерно ходят весла. Белеют освещенные луной островки. Вдалеке узкой лентой желтых окон прошелестел поезд.

Через два часа лодка ткнулась в песок.

— А она все спит и спит, — негромко вздохнул Батя. — Ты посиди, а я пойду на вокзал, посмотрю табор. Потом будить будем. — Батя поднялся, забелел майкой над берегом и растворился в темноте.

Вода молчала. Доватор потер ладони, массируя набрякшие мозоли, посмотрел в глубь лодки, там было черно и пусто. Доватор наклонился ниже, и неожиданно у самой щеки чуть слышно прошло легкое дыхание. Девушка лежала, свернувшись в клубок маленьким беззащитным щенком. Юрий расправил плечи, гордо поднял голову.

— На станции никого нет, — шепотом сказал Батя, неслышно возникнув около борта. — Как дальше быть?

— Будить не хочется, — негромко ответил Юрий и неожиданно обрадовался, что вокзал пуст.

— А я не сплю. Я пойду. Спасибо!

— Куда пойдешь? — спросил Батя. — Твоих нигде нет.

— Значит, завтра к вечеру придут, а я пока в город. — Девушка попыталась встать.

— Никуда ночью не пустим, утром будем решать. — Юрий говорил уверенно и спокойно, словно был старшим. — Ты, Батя, рванешь сейчас домой, предупредишь родителей. Вернешься к утру, учебники на всякий случай захватишь.

От станции донеслось: «На тропах тех, где гибнут рысаки, от мест культурных, от жизни бурной зачем увез, начальник? Отпусти».

От воды потянуло холодом. Юрий налег на весла, уводя лодку подальше от громкого берега.

— Ночевать на воде будем, так спокойнее, — сказал Юра. — Ты сядь пока на корму, я тебе постель поближе к костру устрою. — Юрий шагнул через скамейку. Девушка метнулась на корму. Юрий передвинул лапник вдоль сланей:

— Иди сюда, здесь будет потеплее.

— Нет, я тут останусь.

Метнулось пламя, осветив перепуганный зрачок и посеревшее лицо.

— Знаешь, здесь командую я. — Юрий, балансируя, двинулся к корме. Она вскочила:

— Я в воду прыгну.

Юрий инстинктивно поймал ее за талию и в ту же секунду от сильного толчка полетел спиной на слани. Мог вывернуться на лету, но тогда ударилась бы она. Он спружинил прогнувшись, принимая на грудь ее легкое тело, на секунду задержал руки у нее за спиной и, быстро шепнув: «Иди на лапник, глупая», опустил ее и рванул на корму.

Девушка притихла на сланях. Юрий, боясь шевельнуться, повторил шепотом:

— У костра теплее, глупая.

Она шевельнулась, подвинулась подальше от кормы.

— Осторожнее, там скамейка.

Девушка приподнялась и медленно начала пятиться, поглядывая назад. Качалась лодка. Платок упал, и свет костра осветил губы, чуть выпяченные вперед, тонкий прямой нос. Прикрывшись, как щитом, одеялом, она устроилась у костра, напряженно вглядываясь в корму. Потом опустила голову и плечи, словно сломалась. Тишина повисла над озером. Пламя стало ниже.

— Подбрось дровишек, они рядом с тобой под носовой банкой, скамейкой, — на всякий случай пояснил Юрий и отвернулся, перегнувшись за борт. Вода была теплой, а впереди длинная ночь и что-то непонятное на душе. Сбросив майку и шаровары, Юрка скользнул за борт, бросив небрежно:

— Я скоро вернусь.

Пошел медленным плавным брасом. Так они заплывали с Батей, и вдалеке были костер, и берег, и девочки своего класса, понятные и знакомые.

Вылез на корму, накренив лодку. Растерся полотенцем до красноты. Костер горел ярко.

— Тебе холодно, иди сюда.

— Не пойду, ты, чего доброго, в озеро прыгнешь.

— Иди сюда, я не боюсь больше.

Руки, словно бабочки, искры — светляками. Спину греет костер. Девушка кладет голову Юрке на колени, смотрит снизу вверх одним глазом:

— За то, что ты меня не обижаешь, ты счастливым будешь, женщины тебя любить будут. Только не сразу. Сначала несчастная любовь будет, и меня ты запомнишь. Ты сейчас думаешь: цыганка молодая, глупая. В таборе рано умными становятся. Бабушка моя колдунья, а я ворожея. А сейчас поспи немного.

Доватор проснулся на рассвете. Лодка уткнулась в песок. Цыганки не было.

3

Морской офицер вошел в десятый класс вместе с директором школы. Поблескивали погоны, шевроны на рукавах.

— Познакомьтесь, товарищи, с капитаном второго ранга. У него есть для вас предложение, — сказал директор и, помолчав, добавил: — Горком комсомола поддерживает предложение капитана второго ранга.

Доватор с Батей стояли около турника в физзале, мазали руки магнезией. Юрий спросил:

— Ты почему решил в училище?

— Знаешь, маме одной тянуть трудно, а тут на всем готовом. Потом высшее образование все-таки техническое. И в Ленинград вернусь. А ты почему?

Доватор прыгнул, поймал перекладину и, бросив тело вперед, припомнил, как ржали кони на московском асфальте, как трещал лед на Волге, как дядя Коля с Галкой вел козу к подъезду, и, спрыгнув на мат, сказал:

— Не знаю.

— А что говорит Галка?

— Галка говорит, что поступать в Москву поедет, там у нее тетя.

— Понятно. — Батя подтянулся и сделал мах. Отличный мах получился у Бати. Чего он тянет? После такого маха надо сразу идти на «солнце». Юрка снова стал мазать ладони магнезией.

4

Тамбур продувает ветром. Проводники устали ругаться. Ветер пузырями надувает рубашку, гарь стучит в лицо. Вывалившись вперед, завис на руках Доватор.

Желтеет трава. Вдоль насыпи приземистый ельник юных лесополос. Сказочный ветер хлещет в лицо.

Прошли еще сквозь одну медкомиссию. Шли абсолютно голые, а половина врачей красивые молодые женщины. Странно и неприятно.

В рентгеновском кабинете Доватора крутили, словно он был не человеком, а экспонатом с чистыми легкими. А каким им еще быть? Лес да озера. Завод дымит в стороне.

Потом пошел Батя, и опять толпились в темноте люди у аппарата. Доватор не ушел из кабинета, ждал друга около столика с красной лампочкой. Тут он и услышал: «Чуть тронуты, но юноша не вынесет нагрузки». Потом Батю расспрашивали, потом у столика кто-то говорил: «Ну что вы хотите, блокада».

В белоснежном кабинете врач сочувствующе взглянул на Батю и спросил:

— Что, кроме моря, любишь?

Юрка выпалил:

— Живопись.

— Хорошо, — обрадовался врач. — Много времени на свежем воздухе. Очень хорошо. Постучитесь в Академию художеств.

Лишь посреди пыльного двора, где в белых кителях, переваливаясь с боку на бок, похожие на уток, проходили офицеры, а по углам, греясь на солнце, готовились к экзаменам прошедшие медкомиссию, лишь там, стоя рядом с Батиным фанерным чемоданчиком, Юрка понял, что остается в училище один.

На кирпичах, оставшихся после ремонта, расположился Павел Бартанов в серых ослепительных клешах. Небрежно сутулясь, он листает учебник по геометрии и напевает: «Одесса, мой единственный маяк… Наш город гениальностью известен: Утесов Леня — парень одессит, и Вера Инбер тоже из Одессы».

К Бартанову, к прогретым солнцем кирпичам уже стекались, стараясь сохранить независимость, ребята.

А к Юрке подошел Клемаш, потыкал носком ботинка в пыль около Батиного чемодана. Юрка подумал, что у Клемаша какая-то другая длинная фамилия. Клемаш сказал:

— Бывает…

Юрка ответил:

— Да…

Переживать было некогда: каждый день по экзамену. Они показались однообразными и несложными. Кубрик и двор — вот и все ленинградские впечатления. Морем во дворе не пахло.

Всех постригли наголо. Выдали белые с легкой желтизной робы и бескозырки без ленточек. Роба стояла колом. Бескозырки морем тоже не пахли, в белых чехлах они напоминали поварские колпаки и назывались почему-то писсуарами. Только ремни с медной пряжкой и выпуклыми якорями были абсолютно морскими. Но их не видно под робой.

Неожиданно стало известно: все школьники в Первое Балтийское училище зачислены не будут. Сюда приедут ребята из Нахимовского, и из них подготовят офицеров подводного флота. А школьники первыми придут в новое училище, из них сделают морских инженеров. Погоны будут золотые, как у плавсостава, только с молоточками.

Пришел Батя. Поговорили сквозь решетку ворот при попустительстве караула. У Бати нашли ярко выраженные способности и допустили к экзаменам в Академию художеств. Батя говорил о Ленинграде, а Юрка затосковал по Москве. Писем от Галки не было.

В других училищах ребята проходили курс молодого матроса в лагерях, ходили на шлюпках, стреляли, маршировали по одиночке и повзводно. А тут вновь испеченные курсанты чистили здание от мусора после летнего ремонта, таскали койки с этажа на этаж. Да и курсантами они еще не были.

Впереди мандатная комиссия. Потом присяга, ленточки на бескозырках, форма первого срока и первое увольнение в город.

Солнце, наверное, на ниточке повесили прямо над училищем. Доватор и Клемаш выбрались позагорать на плоскую крышу, поблескивающую черным гудроном. Решили учить английский. Параграфы читали по очереди и, старательно поставив язык между зубами, отрабатывали «тзе». Можно было продолжать немецкий, однако известно, что истинные моряки разговаривают по-английски. Самоучитель обещал успех. А свежевыструганные доски, положенные поверх гудрона, пахли Уралом.

Голова Бартанова выглянула из люка:

— Курсанты, вас ожидает начальство.

5

Рота втягивает ленточки в бескозырки. На ленточках золотое тиснение: «Военно-морские силы». Название училища курсанты узнают лишь приняв присягу. Это первый секрет, который доверят вчерашним десятиклассникам.

Коля Клемаш. Клемаш — это ласковое прозвище, фамилия у него длинная — Клемарантов. Коля Клемаш еще три дня назад достал лист фанеры и вырезал из него неравнобедренную трапецию, дабы форменные почти не клеши растянуть в шикарный клеш. Доватор посматривает с завистью, а в ушах звенит: «Тоже мне мариман, корма ракушками обросла».

Павел Бартанов соорудил торпедку, куда Клемашу до него! У Бартанова либо сукно лопнет, либо будет клеш шириной с Черное море. Бартанов постепенно тянет клеши и, пока они парятся на торпедке, храбро орудует ножницами, перешивая бескозырку, и мурлычет себе под нос: «Одесса, мне не пить твое вино и клешем не утюжить мостовые».

Бартанов вечно мурлычет себе под нос что-нибудь про Одессу, хотя сам он из-под Ростова.

Ночью почти не спали. Утром замерли черной лентой.

— Равнение на знамя.

У Клемаша скулы плотно обтянуты кожей, плечо затвердело. На знамени вышито золотом: «Высшее военно-морское училище инженеров оружия».

Грохот оркестра. Кажется, коридор училища ведет прямо на пирс и там ждут ребят то ли десантные баржи, то ли торпедные катера.

— Перед лицом своих товарищей…

Доватор до отказа разворачивает плечи. Просторные окна, гром оркестра, неподвижное знамя и черная шеренга курсантов, с которыми…

— Клянусь…

— Клянусь…

Огромное здание, но отремонтированы лишь два этажа. Первый курс: самые младшие и в то же время самые старшие во вновь созданном училище.

Первый семестр. Лекции и семинары. Построение на увольнение. Подравнялись семьдесят человек, ушли восемь: подворотнички недостаточно хорошо подшиты, койки недостаточно хорошо заправлены, пуговицы недодраены, носовые платки несвежие. Командир роты старший лейтенант Бульба обошел оставшихся восьмерых и скомандовал: «Направо шагом марш!»

Через неделю в увольнение ушли двадцать человек. Бартанов пристроился к роте двадцать первым и ушел под шумок в самоволку. Возвращаясь из увольнения, он умудрился еще опоздать, хотел пройти через главный вестибюль, но попал прямо в объятия дежурного офицера. Тот сначала обрушился на него за опоздание, но, когда понял, в чем дело, отчитывать перестал и лишь сказал тусклым голосом:

— Доложите дежурному по роте.

— Есть!

Четкий разворот. Бартанов на мгновенье замер и ударил строевым. Посередине просторного вестибюля он вдруг покачнулся и грохнулся на мраморный пол. Дневальный кинулся на помощь. Но Бартанов сам встал на четвереньки и медленно произнес: «…мне не утюжить клешем мостовые…»

Он был совершенно пьян.

Подошел дежурный офицер. Посмотрел и сказал:

— Уберите.

Четверо курсантов подхватили Бартанова под руки и повели по широкой лестнице на девятый этаж.

Утром взыскание Бартанову еще не было объявлено, но по роте шли тревожные слухи: «Спишут».

Вечером взвод заступал в караул. Пустынное здание тронутого войной дворца охраняло двадцать пять первокурсников с карабинами. Доватора назначили разводящим. Гордый доверием, он тщательно инструктировал товарищей.

Смена караула. За спиной разводящего двое. «Разводящий, ко мне, остальные на месте», — требует часовой. Пароль, отклик.

— Пост сдан.

— Пост принят.

Наружные посты. Внутренние на полуразрушенных лестницах, идущих к ротным помещениям и лекционным залам.

— Пост сдан.

— Пост принят.

Два пролета принимает Клемаш, два пролета — Бартанов.

Четыре часа одиночества. Доватор рад, что он разводящий, и все-таки завидует тем, кто на постах. Там отчетливее ощущается служба.

В караульном помещении душно. Ребята, не раздеваясь, спят на нарах. Доватор не спит, открывает крышку кастрюли. На ужин ребята с камбуза принесли вдоволь компота, видно, еще от воскресного дня остался.

Было два первых в жизни увольнения, если не считать того, после присяги. Намечен ритм жизни на ближайшие пять лет. Когда станем дипломниками, будет, наверное, вольнее… Непривычный ритм. В школе устал после уроков, встал на лыжи — и в горы. Поссорился с Галкой — пошел в физзал, вколол как следует на перекладине, и вроде полегче. А тут…

Как идут дела с учебой, пока неясно. Ясность придет на контрольных. Так вроде бы все в порядке, а как на самом деле?

В школе было проще. В классе пятнадцать человек, спрашивали часто. Да и предметы «свои», привычные. Если бы рядом Батя! Погоняли бы друг друга…

Конечно, можно и без Бати, с ребятами договориться. Только не очень получается. Правда, с Клемашем контакт установился. По утрам вместе после официальной зарядки гантелями машем, за столом рядом… Нет, в школе попросторнее.

Мечтал о море, а тут пока из всех морских дисциплин только занятия по навигации. Преподает кругленький каперанг. Странно представить себе такого на мостике боевого корабля. Но, видно, стоял там неплохо: на кителе широкая полоса орденских планок.

А Галка не пишет. Будут зимние каникулы, даже непонятно, куда ехать. Домой на Урал — дорога длинная. Разве если шикануть на самолете? А может, к Галке в Москву? Только нужно ли ей это? Навряд ли.

Хорошо ребята спят, но будить все равно нужно. Первым менять Клемаша, потом Бартанова. Вот парню сейчас невесело. Пора, надо подымать двоих.

— Пост сдан.

— Пост принят.

Карабин четким движением вскинут на плечо. Два этажа, четыре пролета кверху.

— Ребята, подождите немного, — просит на площадке Клемаш, — только пару затяжек и двинем.

— Хорошо, — соглашается Доватор. Он уже устал от строгих уставных разговоров, хочется простого общения. Трое курсантов опускают карабины. Площадка освещается тусклыми огоньками самокруток.

Доватор смотрит на часы:

— Хватит, ребята, Бартанов ждет.

Три пролета вверх быстрым шагом. Не слышно команды: «Разводящий, ко мне, остальные на месте». Никто не спрашивает пароль.

Нет Бартанова. Доватор растерянно обводит глазами площадку. Поднимает голову вверх. На чердак ведет узкая лестница. И там смутно чернеет чья-то фигура. Доватор, готовый ко всему, взбегает по лестнице. На ступеньках, зажав карабин между колен, сидит Бартанов. «Неужели спит?» Доватор кладет руку ему на плечо.

— Павел!

Плечо отвечает мелкой дрожью.

— Павел, — повторяет Доватор.

Бартанов вдруг разгибается, словно хочет лечь на ступеньки. Карабин, звякая штыком и затвором, скользит вниз.

— Клемаш, прими пост. Аистов, в санчасть, доложи дежурной сестре.

— Есть!

Лицо у Бартанова в слезах, рот съехал куда-то набок.

Носилки, шприц, порозовевшее лицо Павла.

— Истерика, — говорит сестра, слушая пульс.

И опять продолжается смена караула, и опять голоса: «Разводящий, ко мне, остальные на месте». И все время хочется пить. Только не компот, а воду прямо из-под крана.

Доватор еще раз обходит посты. Останавливается на верхней площадке.

— Все же он себя распустил, — тихо говорит Юрий.

— Пока сам не попробовал, не суди, — задумчиво произносит Клемаш.

— Конечно, не пробовал, но держаться все равно надо.

6

Утром в караулку вошел начальник факультета.

— Смирно!

— Вольно. Не рапортуйте, уже все знаю. — Начальник факультета присел на нары. — Трудно службу начинать. А держаться надо. Ну как вы?

— Держимся, — сказал Клемаш.

— Надо держаться, — сказал капитан первого ранга и устало поднялся с нар.

Бартанов лежал в санчасти. Говорили, что со здоровьем у него все в порядке.

Пошла полоса контрольных. В роте появились первые двойки и первые влюбленные, взявшие курс на ленинградских девчонок. Вечерами ребята рассматривали собственные физиономии в сплошном зеркале, вытянувшемся над умывальником, и рассуждали о женских капризах.

Разговорчивые влюбленные — это несерьезно, но Клемарантов однажды сказал Юрию задумчиво:

— Знаешь, во времена Возрождения в Италии особой популярностью пользовались женщины с мужским складом характера. Была такая Екатерина Сфорца, сначала супруга, а потом вдова Джулиано Риапио. Она отомстила его убийцам, она защищала его сына против Чезаре Борджиа, она разрушала планы самого Макиавелли. Когда ей угрожали, что убьют ее детей, она отвечала гордо: у меня будут другие, и я выращу из них мстителей. Она пала в борьбе, но сохранила удивление соотечественников и звание прима донна Италии. Понимаешь, первая женщина Италии! Здорово, а?

— Не знаю. Мне как-то больше нравятся женщины, ну, девушки женственные.

— Ты не понял, Юрка, это не противоречие, это женственность в соединении с мужеством. Что ты по этому поводу думаешь?

— У тебя появился необъяснимый интерес к истории Возрождения. С чего бы это?

— Ты чего улыбаешься? Она маленького роста, мне до бровей. Но характер, но эрудиция такая, что я готов сидеть сначала в Публичной библиотеке, а уже потом идти на свидание.

— Готов или сидишь?

— В основном готов, но один раз в самом деле сидел. Так пока книги выдали, пора было ехать. Правда, теперь у меня дубликаты требований есть. В следующий раз успею. А то она рассказывает об интересном, а я в ответ что-нибудь про перлитно-аустенитную структуру.

— А ты ей про флот рассказывай. Про Моонзундское сражение, к примеру.

— Было на Балтике во время первой мировой войны, вот все, что я о нем знаю. А она мне про то, как Эней Сильвий один из первых умел получать наслаждение от природы; чтобы созерцать разные пейзажи, он всякие папские указы подписывал в тени деревьев, и каждый день на новом месте. Что интереснее, а?

— По-моему, Моонзундское сражение. Немцы ведь двинули флот на Петроград, уверенные, что по курсу будет минимальное сопротивление, считали — Балтийский флот разложился, офицеры боятся матросов, матросы митингуют сутки напролет. Кронштадт объявил себя еще в мае Советской республикой и заявил, что подчиняется лишь Советам, а не Временному правительству. И тут Центробалт выпустил обращение: «Не по приказу Временного правительства, а по зову своей революционной совести мы пойдем…» Дальше я дословно не помню, но там про то, что они погибнут, но защитят завоевания революции. И, понимаешь, погибли, но защитили.

— Интересно. Однако тут общее движение истории. А у нее очень конкретно, через людей.

— Можешь не волноваться, флот тоже из людей состоит. Возьми воспоминания академика Крылова. Есть там очень изящные истории.

— Но откуда ты все это знаешь? Может, ты умный, а?

— Не волнуйся, просто начитанный.

— Если просто начитанный, это ничего, это и я сумею. Только, кроме флотских воспоминаний, надо еще что-нибудь почитывать.

— Надо. Можно ведь и без Публичной библиотеки обойтись. Спросим ребят, они нам такой трактат о Джироламо Савонароле достанут, что только держись, Олена.

— Слушай, она тоже что-то про Савонаролу говорила. Кто это такой и откуда ты про него знаешь?

— Я про него немного знаю. В конце пятнадцатого века он правил Флоренцией и делал это, на мой взгляд, довольно бездарно. Он требовал сверх строгих нравов и создал «маленькую полицию» из мальчиков, которая предвосхитила создание «гитлерюгенда» в Германии. При нем книги Петрарки и Бокаччо, портреты красивых женщин, резьба по дереву, украшения и картины шли в костер.

— Ты в самом деле начитанный. Надо будет тебя с Оленой познакомить, чтобы не думала, что морские курсанты…

— Я думаю, что сначала надо будет тебя потренировать, чтобы она не думала, что Коля Клемаш… А уж потом мы позаботимся о чести Военно-Морского Флота. Я Батю попрошу, он подберет литературу. В Академии художеств это дело должно быть хорошо поставлено.

— Вот теперь я все понимаю. Ты не просто начитанный, ты под хорошим руководством читаешь. Знаешь, попроси у Бати программу какую-нибудь, к примеру, по курсу истории искусств, и тогда берегись, Оленушка!

— Ладно, попрошу.

Дудка дневального просвистела построение на вечернюю прогулку.

Утром после пробежки рота в коридоре заканчивала зарядку. Восемнадцатилетним людям, живущим в строгом режиме, не хватало физических нагрузок. Лыжники и конькобежцы накачивали мышцы ног, приседая то пистолетом, то с гантелями, сложенными за спиной. Гимнасты качали руки, гантели дугами расчерчивали воздух. На мостиках стояли борцы, укрепляя шею. Потом, подрагивая разогретыми мышцами, шли обтираться холодной водой из-под крана. На мраморном полу образовывались светлые озера.

Юрка умывался среди последних. Дневальный уже с шумом пришлепывал морской шваброй. Метровая плотная кисть падала на палубу и снова, точно рыба, била тяжелым хвостом. Юрка подумал о море и о первой лекции по теории устройства корабля.

7

Капитан первого ранга, прихрамывая, ходил вдоль доски. Седой хохолок торчал на макушке, поскрипывал мел:

— В таком случае, рассчитывая обводы корабля и распределение на нем двигателей башен надстроек, нам нужно найти метацентрическую высоту, которая, как вы помните…

Про метацентрическую высоту Доватор все знал прочно, поэтому дальше он писал уже автоматически, а сам вспоминал книгу академика Крылова.

То, что Крылов был адмиралом и академиком, через десяток страниц уже не имело принципиального значения. Он был инженер, очевидно, в первозданном значении этого слова. И еще он был человеком, который очень точно ощущает всю жизнь. Он рассматривает ее, как сочный плод, он крутит его в руках, подбрасывает кверху, поигрывает фруктовым ножом, прежде чем тронуть лезвием кожуру.

Юра читал книгу за завтраком, пронеся в столовую под форменкой, он читал ее на лекциях. Он читал, как Крылов предсказал гибель английского военного корабля именно потому, что метацентрическая высота была мала…

— Шпангоуты служат основным силовым элементом корпуса корабля при поперечном наборе, — продолжал капитан первого ранга, и седой хохол на его голове качался, как вымпел.

— В то же время киль и стрингера — продольные связи…

«Стрингера» — Юрка старательно выписал это звонкое и мускулистое слово. «Хорошо, что в училище понимают, что ТУК важнее других предметов, и лекция идет в начале дня», — думал Юрка, старательно погружаясь в течение лекции.

Он не знал, что математик потребовал, чтобы его лекции начинались только после второй перемены, потому что к этому времени курсанты уже перестают додремывать и приходят в хорошую форму, которую требует серьезная наука.

Юрка изучал ТУК и заодно думал, что через два дня увольнение, и, если от Галки не будет писем, он пойдет в увольнение с Клемашем, ведь у Олены, наверное, есть подруги. Хотя писем от Галки не было, но знакомиться с Олениными подругами не хотелось. И Доватор пошел к Бате в общежитие. Батя знал Галку, и от него пахло Уралом. Батя потащил Юрку в Академию художеств на вечер.

Узкие коридоры и высокие потолки, уходящие кверху так, что, кажется, над тобой бесконечность. Веселый капустник. Смешно, но не весело.

Прощались около Юркиного трамвая. Батя протянул несколько книг и длинный узкий конверт.

— Книги, как ты просил: искусство в эпоху Возрождения. В конверте для тебя. Ну будь, — сказал Батя.

— Будь, — ответил Доватор.

8

После утренней поверки начальник факультета прочитал приказ:

«Курсант Бартанов списан на флот для дальнейшего прохождения службы. Списан без права поступления в высшие военно-морские училища».

Рота хмуро выслушала приказ. Шли на завтрак, и старшине не нужно было пресекать разговоры в строю. Рота шла — только шорох рабочих ботинок слышен.

На самоподготовке Клемаш открыл лекции по математике, предложил:

— Погоняем друг друга.

Никому не мешая, занимались первый час. На втором поработали у доски. Подошли еще ребята, поделили доску на две части. Не заметили, как промелькнула самоподготовка. Даже на перерыв не выходили из класса. Дружно построились на ужин.

А под самый вечер навалилась тоска.

«Сейчас бы на лыжи», — подумал Доватор, сбегая по мраморному трапу в класс. Постоял у окна, вглядываясь в далекую полоску залива. Потом вспомнил про Батин конверт. Вынул лист плотной бумаги.

Изящным почерком: «Юрке от Бати». Число. Доватор перевернул листок. Вскопанная земля. Мальчишка стоит на земле. Видно, что он еле стоит. Видно, что его качает. Только спина видна, а все понятно. Голова вскинута, и он смотрит туда, где горы, а над горами идут облака. Облака похожи на каравеллы.

Спасибо, Батя. Только зря ты рисуешь такие красивые легкие корабли.

Юрка посмотрел в окно. Там, вдалеке, видна узкая полоса залива. И до нее еще шесть лет пути. Но впереди море. Жестокое море.

Часть третья

ДВЕ ПАРТИИ В БИЛЬЯРД

ВОЛНА

1

Волей всех ураганов

И высокого штаба

По морям-океанам

Бродят «желтые крабы».

Ночью лоции пахнут

Океанской волной.

Невеселая вахта

Под свинцовой водой.

Много метров над рубкой,

Километры внизу.

Лодка кажется хрупкой,

Ночь роняет слезу.

2

Всемогущи, как боги,

Каждый блещет талантом,

На морские дороги

Переходят курсанты.

Лейтенантские звезды,

Есть шеврон и диплом.

Ветром взрезанный воздух,

За волной волнолом.

Путь идет на край света,

Бьет волна по винтам,

Боевые ракеты

Залегли по бортам.

3

Над бортом океана

Проплывают созвездья.

Дремлют «Средства охраны»,

Дремлют «Средства возмездья»,

Дремлют все до побудки,

И матросы все спят.

Лишь локаторы чутки,

От затылка до пят.

Служба будничной прозе

Делит сон пополам —

При малейшей угрозе:

— Всем стоять по местам!

4

Вы судьбой не обижены —

Ни чинами, ни прочим,

Только редко вас вижу я

Над кроваткою дочери,

Только жены на карте

Чертят курс наугад,

Только в школе за партой

Ребятишки грустят.

Только звезды над вами…

И качается мир,

И стоит у штурвала

Боевой командир.

5

Путь идет на край света.

Бьет волна по винтам.

Боевые ракеты

Залегли по бортам.

Изогнулся экватор

От круженья земли.

От заката к закату

Все идут корабли.

Волны тянутся свитой.

И пошел на таран,

Узкой лодкой прошитый,

Мировой океан.

1

Катер идет вдоль берега, неторопливо урча. За кормой расходятся невысокие волны. Инженер-лейтенант Юрий Евгеньевич Доватор стоит, облокотившись на фальшборт, и смотрит, как исчезают портовые краны. Сопки, покрытые снегом, и рядом море. Неподвижность сопок, движение моря, белое и зеленое. Надо, чтобы сюда приехал Батя, ему понравится это сочетание. Обидно, мы редко с Батей виделись в Ленинграде, а когда увидимся теперь?

Трудная судьба у художников: работаешь все один да один. И не знаешь, получилось или нет. У Бати получается, у него ого-го как получается! Только он в этом не уверен.

Почему у меня все время ощущение, что Батя намного старше меня? Может, потому, что в детстве он прошел часть ленинградской блокады. Может, потому, что много болел. Когда человек болеет, он один на один со своими мыслями и быстрее взрослеет.

Эх, заскочить бы сейчас к нему на Суворовский, покейфовать немного, посмотреть новые гравюры на зеленом линолеуме, припомнить Урал, прозрачный Тургояк, заросшую камышом Инышку. У Бати все в комнате будто и не на месте, но по-другому лежать не может.

Посидели бы, потолковали за жизнь, вспомнили Галку. Видно, Батя тоже… Только Батя друг, он это и взглядом не выдал. А она? Она, наверно, уже на Урале жила встречами, которые произойдут, когда она станет московской студенткой. Теперь Галка замужем и два раза в год пишет письма, теплые как батарея. Только иногда прорвется что-то, прорвется и исчезнет. А мы, вероятно, все зависим от прошлого. Оттуда и сила наша, и слабость.

Нелепо. Второй раз в самые, казалось бы, серьезные моменты я совершаю мгновенный выбор, который противоречит предыдущим планам. После школы все было взвешено, обсуждено и проверено всесторонне. Думал — с Урала в Москву. Как-никак родина, город довоенного детства. Решил: приеду, осмотрюсь, тогда выберу, куда поступать, куда идти — то ли в физики, то ли в лирики. И тут явился в школу кап-два, сверкнул шевронами. И я готов.

А Галка поехала в Москву, как собиралась. Вот и нет Галки. Недаром мне цыганка нагадала поначалу несчастную любовь. Но потом обещала счастливую. Так где она? Мне двадцать четыре.

И во второй раз после училища такое же мгновенное решение. Собирался в НИИ двигать науку в разные стороны. И надо же было нам с Клемашем играть в бильярд с обаятельным кавторангом. Право, кавторанги в моей судьбе имеют какое-то роковое значение.

2

Капитан второго ранга появился в училище неожиданно. Прошелся этаким рыжеватым чертом по факультету, покачал плечами в коридоре и зашел в бильярдную. Клемаш старательно натирал кончик кия, обещая Доватору не дать ни одного шара. Он всегда поначалу весело запугивал противника.

Капитан второго ранга сказал «вольно» еще раньше, чем мичманы-дипломники успели встать по стойке «смирно». Посмотрел на бильярд с разных сторон и весело предложил:

— Давайте играем по две партии с каждым из вас. Если я выиграю, на комиссии по распределению выскажете желание идти служить к нам на флот. Мы хотим попробовать инженеров на подводных лодках. Идет?

Мичманы переглянулись и сказали: «Идет». Они верили в свое мастерство.

Первую партию Доватор выиграл легко, Клемаш тоже. Мичманы самодовольно улыбнулись и снисходительно посмотрели на капитана второго ранга. Тот улыбок не заметил, но во второй партии разнес Доватора и Клемарантова так, что Юрий понял: первый выигрыш — случайность.

— Ничего не поделаешь, ничья. Однако, — капитан второго ранга щелкнул пальцем по шеврону, — морской офицер формируется на флоте. Потом вы станете научными сотрудниками или военпредами, понимая, что к чему. Вы сейчас нарасхват и можете выбирать. Постарайтесь не ошибиться.

Вздернулись рыжеватые усы, дрогнули полные с розоватым румянцем щеки, отнюдь не напоминающие про далекие морские походы, и капитан медленно пошел к выходу. В дверях обернулся:

— Мы еще встретимся на комиссии. Решайте, курсанты.

— Так что ты думаешь, Клемаш?

— Думаю, он мог раскатать нас на ноль. Если на флоте все так играют, мне там нельзя появляться. Мудрый кап-два, с педагогическими наклонностями. В училище он бы пользовался популярностью. А у тебя какие мысли?

— Мне всегда хотелось хоть немного просолить свой будущий шеврон.

— Та, та, та… Кажется, планы начинают меняться? Может, тебе невтерпеж поскорее выйти в адмиралы и ты учитываешь, что на подлодках быстрее присваивают новое звание?

— Знаешь, об этом я не подумал, но не грешно поразмыслить и об адмиральских погонах. И вообще, если человечество начиналось в океане, то морскому офицеру, несмотря на молоточки на погонах, тоже неплохо начинать оттуда. Вода всегда действует на меня как-то умиротворяюще.

— Конечно, движение волны, легкий бриз и ладьи викингов с высоким штевнем, красные и синие паруса, желтые щиты вдоль борта, а на берегу ждет светловолосая Ингрид.

— Напрасно иронизируешь, Клемаш. Помнишь, мы в Новом Афоне около водопада жили и под его шум спали как боги.

— Так. Правда, один мой знакомый отсыпался на пляже, а ночное время проводил в другом месте.

— Трудно с тобой беседовать, Клемаш. Склонность у тебя наблюдается к фотографическому отображению действительности. Нет широты взглядов и научного диапазона.

— Что же тебе твой диапазон подсказывает?

— Предки наши где селились?

— На Руси, разумеется, а что?

— У нас в крови привычка наших предков всегда селиться у воды. Потому и шум водопада не мешает нам спать и за девушками ухаживать. Понятно?

— Понял. Решил ты идти служить на море, послушный зову предков.

— Люблю понятливых мужчин.

— А ты не боишься, что на подводной лодке шум двигателя непохож на грохот водопада?

— Это дело обмозговать необходимо. У нас с тобой до комиссии еще неделя. Но тебе подлодки нравятся, как детский конструктор, в котором всего есть понемножку. Однако смотреть на них ты предпочитаешь издалека.

— Тоже верно. И я все-таки городской человек. Мне нужен асфальт под ногами и неон реклам. Так что, если будет выбор…

— Понимаю.

С капитаном второго ранга и я и Клемаш сыграли вничью, и каждый мог выбирать и выбрал по-своему. Теперь Клемаш в Москве, в управлении, обозревает оттуда общую картину. А я здесь постепенно приближаюсь к тому, что называется Северным флотом. Кто из нас проиграл, кто выиграл?

Наверное, каждый из нас начинает с того, к чему внутренне был больше готов.

Показался пирс. Узкие тела подводных лодок тесно стоят у стенки. На пологих сопках городок. Дома то бревенчатые одноэтажные, то высокие в четыре этажа, сложенные из кирпича привычные прямоугольники, которые стоят символом экономичности современной архитектуры; видно градостроители забывают, что пейзаж просит особых планов.

3

В коридорах штаба тишина, только иногда доносится четкий стрекот пишущей машинки. Инженер-лейтенант Доватор еще раз достал из кармана направление и почувствовал себя школьником, которому бешено повезло: ему подарили настоящую шпагу и плащ мушкетера. «Правда, в самом деле назначили командиром БЧ — командиром боевой части на подлодку. Черт возьми, должность капитана третьего ранга!» Доватор по трапу сбежал в гардероб, ловко накинул шинель, щелкнул каблуками встретившемуся невысокому капитану первого ранга и выскочил на крыльцо.

Снег, шершавый шар солнца и море. И хочется ударить чечетку или дать сигнал на построение. Лейтенант усмехнулся: «Наверно, если бы здесь была та бревенчатая стена моего детства, я увидел бы на ней адмирала Доватора, на ослепительном катере обходящего бригаду подводных лодок».

А если вернуться на землю, то он командир БЧ, и, хотя подлодка пока на стапелях, уже будут подчиненные, и лодка прямо с пеленок. Вручая направление, ему прямо сказали: «Вы один из первых инженеров-ракетчиков, которые пришли служить на флот, на подлодку. Желаем хорошей службы». Что ж, спасибо, будет хорошая служба.

4

Командир подводной лодки капитан второго ранга Теплов посмотрел на вытянувшегося у порога лейтенанта Доватора. «Значит, вот какого инженера рыжий Леня для меня в бильярд выиграл. Парень подтянут, юн и смугловат. Такого девушки должны любить. А команда?»

— Присаживайтесь, лейтенант.

— Благодарю.

— Вы инженер, вам предстоит командовать огневой БЧ. Работа всей лодки подчинена одному: чтобы вы могли в нужный момент нанести удар учебными или боевыми ракетами. Это кажется азбучной истиной, однако я напоминаю вам о ней. Работа с личным составом полностью доверена вам. Вы молоды, правда, этот недостаток, к сожалению, проходит довольно быстро. У молодости свои преимущества: вам легче установить контакт с подразделением. Не снижая требовательности, вы должны завоевать искреннее уважение матросов. Без этого трудно на походе. Вы меня понимаете?

— Так точно, капитан второго ранга.

— За помощью, за советом приходите, но привыкайте к самостоятельности. Учтите, скидок на молодость не будет. Океан не спросит, сколько вам лет. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга.

— Вы свободны, инженер-лейтенант Доватор.

5

Вот они стоят — люди, порученные моему мудрому руководству, «личный состав», который должен меня полюбить. Юрий Евгеньевич сделал два шага вдоль строя, повернулся, шагнул еще раз и вспомнил, что именно так ходил перед строем их ротный, и это казалось смешным.

В училище быть помкомвзвода на младших курсах проще. Там хоть двадцать пять человек, но у них та же дорога, те же цели, что у тебя. Лестница общая, только ты их обогнал на одну ступеньку. Пройдет несколько лет, и все они офицеры, все судьбой и профессией связаны с флотом. А что для этих ребят служба: встреча с морем или просто отбытие воинской повинности?

Еще два шага вдоль строя, и Юрий Евгеньевич остановился:

— Моя фамилия Доватор, командир вашей БЧ. Знакомиться будем в деле. Разойдись.

«Фу, называется, поговорил с личным составом. А как начинать иначе? Заявление «Знакомиться будем в деле» — это из книжек про войну, и там оно на месте, а тут? Ближайшее «крупное дело» — через час большая приборка в кубрике экипажа.

Вот через неделю вместе с этим личным составом мы будем на морзаводе смотреть, как нашу лодку, словно школьный пенал, набивают «ластиком» и «авторучками», помогать заводским будем. — Юрий Евгеньевич усмехнулся, представив себе поставленную на попа ракету. — Ничего себе «авторучка»! Вот тогда и начнется дело, а пока… — думает Юрий Евгеньевич, проходя вдоль коридора. — Да, моя БЧ еще паршиво драит палубу, мы справлялись с большим блеском. Кажется, через час у меня начнется не слишком приятное знакомство с личным составом, и любить они меня станут отчаянно».

Юрий Евгеньевич еще раз прошелся по коридору и понял, не стоит над душою маячить, но хочется посмотреть на ребят.

Небрежно помахивая тряпкой, проходит мимо Игорь Столбов. Красивый, грациозный парень. Значит, немного избалован, привык быть в центре внимания.

Карпенко протирает батарею, словно кошка облизывает Любимого котенка. У Карпенко лоб невысок, но широкий, и весь Михаил сотворен основательно. Служит он по первому году, только что из экипажа, помнит курс молодого матроса. А Столбов службу правит третий год, за спиной два дальних похода. Хорошо, что он у меня в БЧ.

Шваброй орудует Гриценко. Лицо задумчивое, хорошее лицо. Швабру кидает профессионально, точно у него в руках малярная кисточка. Видно, парень сильный. Как его зовут? Леонид. Среди своих, видно, Лехой ходит. Леонид, Леха… Ладно, хватит маячить…

В училище ротный обходил кубрики после уборки с белоснежным носовым платком. Он небрежно проводил им по батарее, взмахивая, ронял у плинтусов. Инженер-лейтенант Доватор сразу понял — белоснежный платок не требуется.

— Карпенко, постройте БЧ.

— Становись, — попросил Карпенко и первый сам встал у стены.

БЧ неторопливо построилась. На правом фланге Столбов, на левом — Мищенко. Узкоплечий, пропорционально сложенный, головой крутит во все стороны. Рядом встал Чернилов, неприметный парень.

Инженер-лейтенант Доватор остановился у правого фланга, вдоль строя маячить не стал.

— Повторить приборку. Разойдись.

Столбов глянул сверху вниз. Мищенко крутанул головой вокруг оси. Инженер-лейтенант не стал смотреть на реакцию остальных, повернулся и пошел вдоль коридора. Затылком услышал:

— Вот и познакомились.

Так началась служба, хоть так начинать не хотелось.

В чем дело? Ведь и у меня командиры, налегающие на внешний блеск, никогда особого уважения не вызывали. Почему я сам гну ту же линию? Между прочим, сегодня среда, и у матросов увольнение, и они сейчас теряют время берега. Неужели со званием у любого человека меняется психология, и у меня это произошло?

6

На занятиях по энергоснабжению подлодки Юрий Евгеньевич Доватор сидит за последним столом и слушает со вниманием. Собственно говоря, это занятия для матросского и старшинского состава, и командиров БЧ здесь нет. Но теорию устройства корабля курсант Доватор сдал на втором курсе. С подводной лодкой у стенки знакомился на первом. Так что можно посидеть и послушать.

После занятий Столбов стоит в окружении матросов. Лейтенант смотрит на часы — до построения на обед осталось тридцать пять минут. Что ж, попробуем пообщаться вне строя и строгой субординации.

Юрий Евгеньевич двигается неторопливо туда, где ораторствует Столбов. Судя по занятиям, у Столбова не только гибкая талия, но и хорошая память. И зрение у него, конечно, прекрасное, но он делает вид, что не видит своего лейтенанта — обижен за приборку.

— Нет, по внешним признакам судить не стоит, — продолжает Столбов. — Почему столько разговоров о высоком интеллекте дельфинов? Исследователей потрясает величина их мозга. А мой товарищ, изучая этот самый мозг, пришел к выводу, что дельфин по своим умственным способностям не выше обыкновенной дворняжки. Например, человек — инженер по диплому. Это совершенно не значит, что он обладает развитым интеллектом.

— Смирррно! — крикнул старательно Карпенко.

— Вольно, — скомандовал инженер-лейтенант Доватор и присел на подоконник. «Значит, дорогой Игорь Столбов, говорите о разуме дельфина, а подразумеваете мой» и вслух:

— Продолжайте, Столбов, я тоже с интересом послушаю. Не возражаете?

— Никак нет. — Столбов провел двумя руками по волосам, прислонился небрежно к стене и продолжил: — Может быть, дельфин и умен по сравнению с другими водоплавающими, но не интеллектуален.

— А чем тебя его интеллект не устраивает? — поинтересовался Гриценко, косясь в сторону инженер-лейтенанта Доватора.

«Мальчики решили порезвиться на мой счет. Квитаются за приборочку». Инженер-лейтенант поплотнее устроился на подоконнике.

— Дельфин похож на узкого специалиста. Плавает, и отлично. Своим локатором, или, как у него называется, сонаром, работает обалденно. Наши акустики тут могут умереть от зависти. Но на этом его интеллект исчерпан.

— Зато дельфин с человечеством пытается контакт установить, — усмехнулся Гриценко.

— Насчет контакта — это спорный вопрос. Попытка установить контакт с человеком, по-моему, говорит о неразумности дельфина. Посмотрите, человек на дельфина охотится, причем довольно успешно, а дельфин все крутится вокруг него. Статьи в защиту дельфина появились недавно, да он их и не читает.

— А может, дельфин ждет, когда человек начнет его понимать, — задумчиво протянул Карпенко.

Карпенко добродушный человек, он действительно о дельфине рассуждает.

— Нет, — возразил Столбов, — вряд ли дельфины познакомились с философией Ганди и Толстого.

— А может быть, они все-таки ищут контактов, — уперся Карпенко, — ведь при огромности океана, — Карпенко примолк, видимо, стараясь представить себе его необъятность, — при том, что они себя в нем чувствуют, как рыба в воде, могли бы они вообще уйти с пути человеческого. Может, все-таки у них интеллект, равный нашему.

— Твое пристрастие к дельфинам, — Столбов усмехнулся, — я объясняю только тем, что сам ты из семейства карповых.

— Ну Игорек дает шороху! — восхищенно помотал головой Мищенко.

Столбов улыбнулся, стараясь скрыть удовольствие.

«В рассуждениях Карпенко меньше логики, но есть эмоциональная последовательность. — Доватор улыбнулся. — Хороший он, видно, парень».

— Но ведь им общения хотелось, — медленно сказал Карпенко.

— Общения? А разве мало в океане всякой живности? Зачем идти на контакты с таким опасным соседом? — зло возразил Столбов.

— Эх ты! — Карпенко посмотрел на Столбова с некоторым сочувствием. — Там ведь крабы, да глупые озверевшие акулы, да осьминоги безмозглые. А им, может быть, тепла, интеллигентного общения не хватало. Вот они и спасают тонущих людей.

— Причем издревле, — не выдержал инженер-лейтенант Доватор. — О дельфине, который дружил с мальчиком, есть запись даже у Платона.

— Читал, — небрежно заметил Столбов.

«Интересно, он в самом деле читал?» Инженер-лейтенант Доватор посмотрел на Столбова с любопытством.

Столбов, спокойно повернувшись к Михаилу, словно инженер-лейтенант Доватор не был для него достойным противником, продолжал:

— Платон писал о дельфине, который дружил с мальчиком, о дельфинах, которые спасли человека. Однако дельфины помогают плыть и раненым акулам, своим врагам, с которыми они, по твоим же словам, никаких контактов устанавливать не собираются.

— Не врешь, Игорь? — с надеждой спросил Карпенко.

— Не вру, Миша из семейства карповых.

«Мальчик эрудированный. Но второй раз обыгрывать фамилию не по-джентльменски. Мальчик эрудированный, но, пожалуй, его наказать стоит». Инженер-лейтенант Доватор плотно положил ладони на подоконник:

— А вы, Столбов, не задумывались, что если встать на позицию Михаила Карпенко, — Доватор специально сделал ударение на фамилии, — то можно предположить, что столь древнее общество, ведь дельфины, возможно, старше человечества, могло выработать свою этическую культуру. Допускаете?

— Допускаю, — снисходительно согласился Столбов.

— А если так, то, может быть, у них существует правило не добивать поверженного противника. — Доватор помолчал, давая аудитории время освоиться и с подтекстом.

— Забавная мысль. Может быть, вы ее разовьете, товарищ инженер-лейтенант?

«Не знаю, как остальные, а Столбов все понимает и, видно, готовит какой-то встречный удар, — подумал Доватор. — Ладно, посмотрим, кто кого». И вслух:

— Видите ли, Игорь Александрович (хорошо, что я запомнил его отчество, я ему продемонстрирую, как с полным уважением к противнику можно спорить. Мальчик еще не знает, что грубость и снисходительность — оружие слабого). Видите ли, Игорь Александрович, настоящая этическая система, проникнутая гуманизмом, может быть выработана только хорошо развитым интеллектом, уверенным в своей силе и избавленным от комплекса неполноценности. Тогда нет потребности смотреть на окружающих с превосходством.

— Почему? — не выдержал Карпенко.

— Потому что с позиции превосходства один шаг до жестокости.

— Вы считаете, что человек высокого интеллекта должен обязательно нянчиться с окружающими?

— Да.

— Это требует доказательств.

— Посмотрите на Михаила Карпенко, по-моему, он физически самый крепкий в нашей БЧ.

— Возможно, даже на всей лодке.

«Почему взрослые так легко мирятся с физическим превосходством другого и так тяжело с умственным? Кто-то из гроссмейстеров утверждал, что проигрыш в шахматы воспринимается значительно болезненней, чем в любой другой игре. Наверно, в начале века было иначе». И вслух:

— И, мне кажется, он не злоупотребляет этой силой.

— Да.

— Выходит, сила порождает доброту. Иначе бы Михаил оставлял вас всех без компота, — Доватор решил шуткой разрядить напряжение. Но Столбов не захотел такого конца.

— Вы смешиваете разные понятия: силу физическую и интеллект. Физическая сила ведет к флегматичности. Во всяком случае, часть энергии, необходимой для развития мышления, у сильных уходит в мышцы.

— Да? Пушкин, например, был физически очень одаренным человеком, прекрасным гимнастом и ходил с тростью, залитой свинцом, чтобы кисть была крепкой.

— Ладно, пусть Пушкин был мастером спорта.

«А мальчик, кажется, рассвирепел».

— Пусть Пушкин мастер спорта и у дельфинов есть понятия об этике. Но когда они распространяют их на акул, то, знаете, это похоже на то, что мы начнем думать об этических взаимоотношениях с медузами.

— А если мы решим, что, спасая раненых акул, дельфины совершают акт милосердия да еще сохраняют богатство океана? Ведь порой человек лечит раненого волка или тигра.

— Хорошо, акулу спасают из этики, человека ради контакта. А как же быть с разумными дельфинами, когда они спасают бревно, уже готовое идти на дно, и целая стая старательно тянет к берегу обыкновенный топляк? — Столбов победоносно улыбнулся. Мищенко, довольный, засмеялся: мол, знай наших, что нам всякие инженер-лейтенанты. Карпенко помрачнел.

— Вы, Игорь Александрович, зарядку любите делать?

— Дома любил.

— А почему вы не допускаете, что дельфины тоже могут тренироваться?

Михаил улыбается, и, кажется, не один Михаил. Столбов молчит. Дневальный свистит в боцманскую дудку: построение на обед.

«Похоже, я испортил аппетит Столбову. Ничего, он парень крепкий, как-нибудь выдержит».

7

«Этой осенью я не услышу шелеста листьев». — Доватор отвернулся от окна, оглядел квадрат пустой комнаты. Только у стены красный надувной матрас, рядам черный щегольской чемодан да на дверях болтается шинель.

«Скоро сюда поставят железную койку, тумбочку и стол. Пока я поживу один. Видно, в этом городе не слишком много холостых офицеров. Все-таки жаль, что Клемаш так любит асфальт. За курсантские годы я как-то привык, что там, где болтается пара бушлатов, там дом. И почему офицерам по форме бушлаты не полагаются?» — Доватор снова подошел к окну.

«Моя будущая боевая часть выглядит солидно, однако неуютно. Интересно, если бы это поручили Бате, как бы он оборудовал отсек?»

Доватор раскрыл большой блокнот и остро отточенным карандашом набросал эскиз. «Если вот так? Пожалуй, подойдет. А если…» — Доватор поднял глаза.

За окном непривычная осень, тронутая ранним снегом. Девочка лет пяти разговаривает с черным щенком. Щенок слушает вежливо, голову наклонил. Слушает, но к себе не подпускает. Так на Урале Галка беседовала с козой.

Девочка тоже наклонила голову. Кажется, она заплачет.

Юрий Евгеньевич улыбнулся, накинул шинель и вышел на крыльцо.

— Ко мне, — скомандовал Юрий Евгеньевич спокойно, и щенок послушно подбежал и начал обнюхивать ботинки.

— Скорее берите его на руки, а то он сейчас удерет. Он по ошибке.

Доватор нагнулся и подхватил щенка. Словно острые иглы вонзились в большой палец. От неожиданности Юрий Евгеньевич выпустил собачонку. Она перевернулась в воздухе, ловко встала на ноги и отскочила к девочке; задом прижалась к ее ноге и зарычала грозно, словно была по-настоящему большой собакой.

— Ну что ты наделал, Булька! — Девочка наклонилась и взяла собачонку за тоненький поводок. — Вы не бойтесь, она не бешеная. Она вас сначала за папу приняла. Она только его слушается. Идемте, я вам палец перекисью водорода прижгу.

Юрий Евгеньевич пососал палец:

— Ничего, так пройдет.

— Так нельзя, так может заражение быть. Я вам первую помощь окажу. — Девочка властно протянула руку. Доватор протянул навстречу свою. Булька грозно заворчала. Доватор опасливо покосился вниз. Девочка сказала «к ноге» и на всякий случай сделала поводок покороче.

— Леша, познакомься с лейтенантом. Его Булька укусила, ему надо палец перекисью прижечь.

— Алексей.

— Доватор. — Юрий Евгеньевич, отставляя в сторону большой палец, неловко обменялся рукопожатием. «А юноша чем-то на Батю похож».

— Алеша, возьми шинель, я сейчас перевязывать буду. Булька, пошла на место. Стыдно! Большая собака, а как себя ведешь! Вы на тахту садитесь, а я к вам на колени сяду.

— Лялька, к незнакомому человеку и сразу на колени!

— Какой же он незнакомый? Его Булька укусила. Вас как зовут?

— Юрий Евгеньевич.

— Вот видишь, Леша, это лейтенант Юра, а ты говоришь, незнакомый.

— Юрий Евгеньевич, вы попались. Лялька от шоколада откажется, лишь бы дали ей кого-нибудь полечить. Увидите, палец она вам вполне прилично перевяжет. Вы к нам надолго?

— Наверно, надолго. А вы здесь давно?

— Я здесь родилась. Я совсем здешняя и не воображаю. Алешка сначала в Ленинграде с мамой жил, а потом сюда приехал. Он очень старый, он уже в десятом классе учится.

— А я, по-твоему, какой?

— Вы молодой. Лейтенанты все молодые — так папа говорит. Ой, мама пришла! Ой мама пришла да компоту в большой банке принесла! Мама, знакомься. Это лейтенант Юра, он хороший. Его Булька укусила, а я ему палец уже перевязала.

Инженер-лейтенант вежливо отказывался, инженер-лейтенанта искренне уговаривали. Он опять отказывался вежливо и все-таки оказался за столом перед тарелкой красного борща, щедро приправленного сметаной.

Обед по-домашнему, на кухне. Кухня как все кухни. Только во всю стену карта мира. От зеленой точки, которой обозначена база, разноцветным веером идут линии. Они уходят в океан и там, расходясь в разные стороны, связывают тонкой сетью моря и океаны мира.

Юрий Евгеньевич замер с ложкой в руке. Земной шар, расчерченный параллелями и меридианами, стал вдруг физически ощутим в своей огромадности.

— Что, Алеша, прокладываешь маршруты своих будущих походов?

— Нет. — Татьяна Сергеевна посмотрела грустно на карту. — Нет, это, когда Алешка еще в школу не ходил, я придумала. Наугад чертила для Алешки маршрут папиного похода. Так нам казалось, что мы знаем, где теперь ходит отец. Я чертила совсем наугад, а Алешка прокладывает маршрут, исходя из средней крейсерской скорости лодки, по масштабной линейке мили отсчитывает. Антон вернется, глянет на нашу штурманскую работу, только усмехнется…

— И сейчас хозяин дома в походе?

— Наверно, — сказал Алеша, — только сейчас мы решили обойтись без навигации. — Сказал и посмотрел на карту.

Юрий Евгеньевич тоже посмотрел на карту и, догадываясь, куда ушли подводные лодки, понял — Алеша не прокладывает курс, потому что представляет себе, где сейчас отец. Понял — в доме тревожно и почувствовал себя виноватым в том, что не находится там, в океане.

— Юрий Евгеньевич, вы еще успеете побывать, хотя… — Татьяна Сергеевна бросила взгляд на его погоны и, перебив себя, спросила:

— Вы давно в театре были?

Юрий Евгеньевич понял взгляд на погоны: молоточки говорят о возможности службы на берегу — и начал рассказывать про последние спектакли, которые видел в Ленинграде.

— Вы театрал? Может быть, даже выступаете сами?

— Что вы! — испуганно сказал Юрий Евгеньевич.

— Прокол, мама, прокол. И потом, какой из Юрия Евгеньевича ЮП, он как-никак инженер-лейтенант. Понимаете, мама главный режиссер Театра юного полярника. У нас вся школа — сплошные актеры, знаменитость на знаменитости. Но вот беда, ребята кончат, и надо спектакль восстанавливать.

— Вы, Алеша, тоже играете?

— Что вы! Я сцены боюсь, но под давлением общественности исполню роль осветителя и завхоза. А вы не рисуете?

— Немного рисую.

— Здорово! Лялька точный глаз на нужных людей имеет. Гримера сюда тоже она привела.

— Я, Алеша, совсем чуть-чуть рисую.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Дома Доватор пододвинул стул к подоконнику. «Уж если меня берут подмастерьем к театральному художнику, то надо потренироваться. Попробуем сначала БЧ изобразить в аксонометрии, а потом пойдут варианты».

Утром комната была припорошена страничками из блокнота. Доватор спал, положив голову на подоконник.

8

Корпус дрожит от работы пневматических молотков. Юрий Евгеньевич останавливается, телом ощущая эту дрожь, бормочет: «Рождение в грохоте» — и входит в кают-компанию.

Широкий стол, знакомые синьки разложены на столе. Напротив БЧ почти в полном составе. Нет только Столбова, он с монтажниками. По другую сторону человек согнул в кресле обтянутую синей робой сутуловатую спину.

— Встать, смирно! — командует Карпенко. — Боевая часть на беседе. Беседу ведет представитель НИИ.

— Вольно.

Представитель НИИ оборачивается:

— Виктор Николаевич.

— Очень приятно. Юрий Евгеньевич. Продолжайте, пожалуйста.

Виктору Николаевичу лет тридцать. Он, легко поигрывая карандашом, с удовольствием продолжает объяснение. Видно, приятно еще раз подытожить проделанную работу.

«Вот для сегодняшнего дня меня и заставляли сдавать черчение, а матросам сложнее, чем мне. Правда, Чернилов кончал техникум». Юрий Евгеньевич пододвинул к себе плотный лист бумаги и, внимательно слушая Виктора Николаевича, начал набрасывать в аксонометрии ту часть лодки, в которой располагалась БЧ.

«Да, а если с этим блоком будут какие-нибудь неприятности, то чинить его сможет только щуплый Гриценко, остальным туда не пробраться».

Юрий Евгеньевич на секунду представил себе тесноту подводной лодки, и, может по неопытности, ему показалось, что действовать в условиях, так четко изложенных на чертеже, будет мучительно трудно, если еще повреждена осветительная система.

Юрий Евгеньевич представил себе еще снисходительную неторопливость Столбова и врожденную нерасторопность Чернилова. «Клемаш поступил мудро, выбрав работу в управлении».

А Виктор Николаевич говорит уверенно, искренне считая, что все придуманное в НИИ ух как должно радовать людей на флоте. Это раздражает Доватора. Разглядывая аксонометрию, он вспоминает слова Бати: «Доведенная до предела рациональность должна выглядеть всегда прекрасно».

«Доведенная до предела», — повторяет про себя Юрий Евгеньевич. — Пожалуй, тут маленько недотянуто до изящества. Попробую предложить свой вариант. — Юрий Евгеньевич еще раз кидает взгляд на чертеж. — А если чуть-чуть изменить расположение панели и поставить еще одну переборку?»

— Виктор Николаевич, можно вас прервать на минутку?

— Пожалуйста, — чуть покровительственно разрешает Виктор Николаевич. — Вам что-нибудь неясно?

— Пока ясно. Но у меня разыгралась фантазия. Представьте себе: тревога, вышли из строя освещение и эта панель. А младший матрос Гриценко сломал руку. Кроме него, сюда, — Юрий Евгеньевич решительно провел карандашом по чертежу, — никто втиснуться не сможет. Потом, путь до боевых постов длинноват. БЧ не изолирована от остальных служб, а в походе… Вы можете возразить, что я связываю быт и расположение оборудования, но ведь в новой квартире мебель хочется расставить поудобнее.

— Прежде чем предлагать вам такую компоновку, мы в НИИ рассматривали вопрос со всех сторон и утверждали оптимальный вариант. Вы предлагаете иное?

— Да. Если здесь мы установим две переборки, в середине получится маленькая каюта. В ней два человека в непосредственной близости от боевого поста. На появившейся стенке мы укрепим панель, подходы к ней становятся доступны. Кроме того, пост может быть загерметизирован.

— Подождите, подождите. Тут есть рациональное зерно. А если вот так?

Через два часа Юрий Евгеньевич поднялся из-за стола и с уважением и некоторой завистью посмотрел на лист бумаги, на котором Виктор Николаевич заканчивал вариант новой компоновки. А тот, оторвавшись от листа, еще раз взглянул на плод их коллективного творчества и грустно засвистел:

— А теперь, коллега, нас ждут неприятности. Претворение в жизнь новой идеи сопряжено с ними. Без командира лодки у нас ничего не выйдет. Думаете, он поддержит?

— Поддержит, — неуверенно сказал Доватор.

— Зеленый вы еще. На него тоже жмут сроки. Ну ладно, пойдем.

Колесо времени, похожее на колесо старых пароходов, поскрипело и повернулось, и начались хождения. Юрий Евгеньевич даже подумал, что, знай он заранее, сколько их будет, дерзкая мысль тронуть утвержденный во всех инстанциях вариант не шевельнулась бы в его голове.

В одном Юрий Евгеньевич оказался прав: командир лодки посопел над чертежами, выслушал аргументацию, поглядел на лист с аксонометрической проекцией и сказал:

— Изящно вышло.

Кавторанг употребил слово, которое часто произносил Батя, и это было похвалой.

К счастью, почти все «инстанции» в этот момент находились тут же на Севере. У Доватора слегка перепутались в голове дни недели, но наконец последние бумаги подписаны. Оставалось немногое: начать и кончить и уложиться в те же самые жесткие сроки, которые отводились раньше на монтаж.

Теперь дни уже не путались, они сливались в один. Спор о том, умны или глупы дельфины, стал далеким и детским. Проблема, насколько тщательной должна быть уборка, тоже отодвинулась куда-то в дальний угол. Взаимоотношения с командой складывались примитивно просто: работали вместе и до упора, словно монтаж вообще был делом не завода, а самой команды. Так прошли три недели…

9

От крыльца видно море. От крыльца видны сопки, уже плотно прикрытые снегом. Доватор подумал, хоть здесь и мало солнца, зато лыжный сезон что надо. И сразу вспомнил Урал и то, как они с Батей идут вниз по вихляющей просеке.

Впереди белое полотно плотно окантовано соснами, и надо не прозевать поворот. Кренились лыжи, крепление врезалось в валенки. Внизу, повизгивая от нетерпения и страха, подпрыгивали одноклассницы… Впереди Батя. Снег за его спиной вскипает буруном. Доватор догоняет его по уже проложенной лыжне, чуть поворачивает в сторону, и потом они идут рядом по пологому склону.

— Почему вас так давно не было видно, Юрий Евгеньевич? — Доватор повернулся. Татьяна Сергеевна старательно постукивает по крыльцу сапогами, сбивая подтаявший снег. — Вы сегодня отдыхаете?

— Отдыхаю.

— Тогда идемте. Лялька очень интересуется, когда же наконец придет лейтенант Юра, которого Булька укусила. Алексей тоже… А вот и он, легок на помине.

— Юрий Евгеньевич, здравствуйте. Юрий Евгеньевич, выручайте.

— Попробую.

— Давайте сразу в Дом офицеров, я один с декорациями зашиваюсь намертво.

— Алеша, имей совесть.

— Мам, имею. Мы пойдем, мам.

— Это уж как Юрий Евгеньевич.

— Идем, Алеша. Только учти, из меня лишь подмастерье.

— Жду ужинать. Алеша, проследи.

В комнате пахло красками. На подрамнике загрунтованное полотно, набросок углем.

— Говоришь, один работаешь, а тебе милая девушка помогает, — Юрий Евгеньевич кивнул на холст.

Алексей вздохнул и повернул подрамник к стене:

— Помогает или мешает…

— Не ты первый, не ты последний этот вопрос решаешь. Поссорились?

— Не знаю…

— Какие нужны декорации?

— К «Ромео и Джульетте», — грустно сказал Алексей.

— Ага. Венецианское небо и берег моря. Каравеллы с гнутыми носами и на форштевне богиня, вырезанная из бревна, с лицом… — Юрий Евгеньевич кивнул головой в сторону перевернутого подрамника.

— Грандиозная идея! Ведь она, — теперь Алексей кивнул в сторону перевернутого подрамника, — играет Джульетту. Ромео идет по набережной, и ему всюду чудится ее лицо.

Пахло красками. Рука отвыкла от кисти, но постепенно Юрий Евгеньевич втянулся в работу. Говорить не хотелось. Юрий Евгеньевич посмотрел на часы. Уже одиннадцать вечера. Алексей вздохнул:

— Ну и попадет мне от мамы. Домой, и обязательно к нам.

По лестнице поднимались медленно. На площадке темно, но Алексей ловко попал ключом в замочную скважину, распахнул дверь:

— Проходите, Юрий Евгеньевич.

— Проходите, Юрий Евгеньевич, — эхом прозвучало из глубины квартиры. — Алексей вас совсем замучил.

Доватор вошел в переднюю, и в это время с площадки раздалось чуть слышное: «Алеша».

— Юрий Евгеньевич, мама, простите, я сейчас.

Знакомая кухня. Знакомая карта во всю стену. Алексея нет. Над его чашкой уже опал пар.

— Много сделали?

— Немного моря, немного неба. Каравеллу у пирса набросали. На форштевне будет девушка с лицом Джульетты.

— Это, конечно, идея Алексея?

— Начал я, а он развил.

— Он эту идею и сейчас развивает на площадке. То мирятся, то ссорятся.

— У всех так…

— Не знаю. Мне с Антоном ни разу не удалось поссориться.

— Не может быть.

— Не верите? Я сама не верю, только ни разу так и не удалось… — Татьяна Сергеевна посмотрела на карту. — Нам всегда некогда было. Познакомились на набережной около Эрмитажа. Он с друзьями на танцы в Мраморный зал шел. Я в театральном училище была. Девчонки мне говорят: «Дура!» Антон еще не кончил училища, когда мы с ним поженились… Ни комнаты, ничего… Когда я на третьем курсе была, Алешка родился. Антон тут уже закончил. Мне комнату снял, а сам на Север. Получилось: я в Ленинграде, он на Севере. Не смогла я так. Взяла академический и сюда. Так и осталась я без профессии, вернее, с трудной профессией жены морского офицера.

И Татьяна Сергеевна посмотрела на карту.

Словно в фантастическом кинофильме, Татьяна Сергеевна увидела тело подводной лодки, которая плавно движется вперед, сквозь синюю толщу воды. Металлический дельфин, начиненный умными механизмами и живыми теплыми людьми.

Она знала многих из них. Она знала, как они смеются и как шутят. Она знала силу их рукопожатий. Она помнила руки одного из них, помнила его руки всем телом, помнила их ночью, ощущая недобрую пустоту постели, помнила их утром, наполненным капризами маленькой Ляльки и хлопотами на кухне.

Татьяна Сергеевна снова взглянула на карту. Юрий Евгеньевич тоже посмотрел на карту и подумал, что люди, по утрам раскрывая газеты, не представляют себе, как напряженно живет флот для того, чтобы они жили спокойно…

Юрий Евгеньевич виновато усмехнулся. Он, как и те штатские, просматривающие утром газеты, еще не представляет себе, что чувствуют те, в походе. И еще Доватор подумал, что через походы проходит не только офицер, но и его семья, и что аскетизм для подводника — это правило поведения.

Часы показывали двенадцать. Доватор попрощался. Татьяна Сергеевна сказала: «Заходите почаще». На лестнице Алексей все еще шептался о чем-то со своей Джульеттой.

10

Пауза пришла неожиданно. Смолкли пневматические молотки. Матросы получили короткий роздых перед новым штурмом. У монтажников произошла какая-то путаница, и они разбирались в ней.

И опять большая приборка. Юрий Евгеньевич Доватор прошелся по коридору. Опять старательно работает Карпенко, опять бездельничает Столбов, и ему подражает Гриценко, опять придется повторить приборку.

«Может быть, отпустить Карпенко? Вбить клин в коллектив? Поставить по стойке «смирно» и без всякого обсуждения раздать «фитили»? Это Столбову, который на монтаже трудился, как бог при сотворении мира!» — Юрий Евгеньевич круто повернулся:

— Прошу всех ко мне.

— Есть! — весело отозвался Карпенко. Столбов недовольно повел плечами. Крутнул головой Мищенко, ожидая спектакля.

Встали полукругом, не выпуская из рук ветошь, полотерные щетки и швабры.

— Знаете, поэт и ученый Гастев писал, что любой интеллигентный человек вынужден делать девяносто процентов скучной работы, чтобы десять процентов времени отдать творчеству. Сейчас уборка идет неравномерно. Мне не хочется лишать вас снова нескольких часов увольнения. Поэтому прошу усилить рвение.

— Разрешите обратиться, товарищ инженер-лейтенант?

— Обращайтесь, товарищ Столбов.

— Скажите, почему вы тщательнее всего наблюдаете за тем, что не доставляет матросам удовольствия? Вы как-то говорили: «С позиции превосходства один шаг до жестокости». Вам не кажется, что человек может использовать не только свое умственное или физическое, Но и служебное превосходство во зло?

— Безусловно, Игорь Александрович, может. Вы удовлетворены ответом на вторую часть вашего вопроса?

— Так точно, однако… Я начал…

— Понимаю, вас интересует, почему же я с таким, вам кажется, недобрым вниманием наблюдаю за тем, как вылизывается пыль. А вы не задумывались, почему фрегаты во всем мире, я не имею в виду пиратов, всегда отличались образцовой чистотой? И еще: почему именно на русском флоте эта чистота доводилась до блеска?

— Раньше не задумывался, но… — Столбов сделал паузу, глаза у него сузились, и он продолжал небрежно: — Мне кажется, это происходило потому, что господам офицерам было выгодно держать матросов в максимально отупевшем и забитом состоянии. А когда матросы пошли в революцию, офицерье выдвинуло из своей среды таких, как адмирал Колчак…

— Далеко мы заехали. Но вы не учли, что еще со времени Крузенштерна, который повел русские корабли впервые в кругосветное плаванье, русский матрос обладал широким кругозором. Дальние походы развивали весь экипаж. Если вы почитаете Станюковича, то увидите, кроме жестокости и службы, между офицерами и матросами даже тогда, несмотря на все кастовые предрассудки, возникали зачастую неформальные теплые отношения.

— Ну да, верного денщика и барина.

— Нет, старшего и младшего друга, причем иногда младшим оказывался офицер. А блестящая чистота на корабле помогала людям сохранить здоровье, спасала от лихорадок и эпидемий.

Но главное не в этом. Вам еще незнакомо состояние апатии, тоски, то, что теперь называется депрессией, когда человеку все становится все равно. Однако психиатры и психологи знают, что подобные состояния начинаются с внешней неопрятности. Знаете, все мы живем по синусоиде, даже по двум: одна психологическая, другая физиологическая. Обычно, когда физически мы в максимуме, то психологически где-то в минимуме, потом наоборот. У разных людей это по-разному. Но самое страшное, когда вершины совмещаются в минимуме, тогда кончается синусоида и начинается прямая депрессии. Вот чтобы этого не произошло, и существует воспитание культуры человека и воинский устав.

— Воинский устав существует ух сколько, — сказал Гриценко, — а психология наука молодая.

— Правильно. Правила поведения сначала создавались опытным путем, как мы сейчас бы сказали, методом проб и ошибок, а потом уж пришли психологи и кое в чем разобрались, что-то сумели подсказать.

И еще одно: во время революции флот выдвинул не только Колчака. Были офицеры, которые сразу встали на сторону революции. Основная часть придерживалась такого рассуждения: «Мы люди двадцатого числа (двадцатого числа офицеры на флоте получали зарплату), мы тоже почти пролетарии, а флот создан всем государством, поэтому должен служить правительству, которое изберет народ. Посему флот не должен принимать участия в революции; ибо на чью сторону он встанет, тот и победит».

— Благородная позиция, — задумчиво сказал Карпенко.

— Не совсем. Она возникла из-за того, что офицеры стояли в стороне от народа и не понимали — матросы это тоже часть народа, а они уже сделали выбор. Кроме того, строевые офицеры все были из дворян, пусть многие и не владели личным состоянием, но у многих старшие братья, отцы и деды были помещиками и богатыми людьми. И все же лучшая часть офицерства, пусть не сразу, но пришла в революцию. Вы удовлетворены ответом, товарищ Столбов?

— Не совсем.

— Что ж, доспорим в другой раз, а сейчас, — Юрий Евгеньевич посмотрел на часы, — до построения на увольнение осталось сорок минут, прошу приналечь на приборку и не опаздывать в строй.

Через двадцать две минуты запыхавшийся Карпенко доложил:

— Приборка окончена.

— Пусть БЧ готовится к увольнению.

— Есть. — И уже в дверях растерянно: — А вы принимать не будете?

— Я занят. — Доватор уткнулся в схему, — Надеюсь, вы меня не подвели.

За две минуты до построения Юрий Евгеньевич вышел в коридор. Столбов уже в форме первого срока старательно протирал подоконник. Сделав вид, что ничего не заметил, инженер-лейтенант повернул обратно.

11

Дверь распахнулась без стука. В комнату влетел чемодан и шлепнулся на постель. Доватор улыбнулся недоверчиво: так входить мог только Клемаш… «Здесь? Любитель асфальта? Или его уже поперли из управления?» Точно на чемодан легли перчатки.

— Клемаш, бродяга, входи!

— А откуда ты знаешь, что это я? — раздался веселый голос из коридора, и Клемаш вошел. Шинель в талию, плечи как влитые. На такие плечи можно сразу класть погоны капитана третьего ранга как минимум. А фуражка, а козырек! Интересно, куда патрули в Москве смотрят, или они насчет морской формы некомпетентны? Доватор пошел навстречу, растопырив руки.

— Ну и шикарным ты мариманом в Москве стал. Тебя что, на флот отправили? У меня тут место для второй койки имеется.

— А я распорядился.

И действительно, два матроса уже вносили койку. Старшина шествовал с одеялом и бельем. Старшина шествовал почтительно.

«Ну и ну, — подумал Доватор, — меня так не встречали».

— Слушай, почему к тебе наш старшина проникся такой любовью?

— Знает, прибыл представитель из центра. Сначала он опешил, увидев мои погоны, а потом решил, что я переодетый капитан первого ранга…

— Шику от тебя, Клемаш, как пыли от… — Доватор запнулся.

— Хорошо, что тебе в голову не сразу приходят непочтительные сравнения. Ты как-то забываешь — перед тобой представитель центра. Мы еще посмотрим, кто раньше адмиралом станет.

— Брось. Ты настолько любишь жизнь во всех ее проявлениях, что ни на какие самоограничения не способен, хотя бы того требовала карьера.

— Да, в адмиралы я не собираюсь. Тут нужна слишком большая целеустремленность. А устроился ты шикарно. Какой вид из окна!

— Пойдем в сопки?

— Думаешь, что лежит в моем шикарном чемодане?

— То ли коньяк, то ли водка.

— За кого ты меня принимаешь? Там свитер, лыжная шапочка и стриксы. Между прочим, две пары, финские к тому же. Сейчас помрешь от восторга.

— Ну, Клемаш, спасибо! Умных офицеров держат у нас в управлении. Но самое мудрое, что сам приехал… Подожди, тут один человек в доме есть, я у него мигом лыжи возьму.

— А у человека случайно не тридцать пятый номер ботинок?

— Нет, Клемаш, у человека сорок второй, если не сорок третий. Он из десятого класса, очень, я должен сказать тебе, симпатичный человек.

— У него, конечно, сестра есть.

— Есть. Прелестное к тому же существо. Глаза серые, огромные серые глаза.

— Ну я, кажется, вовремя приехал. Познакомишь?

— Не знаю.

— Смотри не зажимай, а то на свадьбу прилечу, но пить не буду. Ну ладно, пошли добывать лыжи. Как девушку зовут?

— Ляля. Если настаиваешь, пошли вместе, только ты учти, у нее злая собака и строгая мама.

— Переживем.

— И Ляле пока пять лет.

— Серьезно? Нет, серьезно? — Клемаш придвинулся вплотную, посмотрел на Доватора, махнул рукой. — Ладно, иди один добывать лыжи. Я с ней потом познакомлюсь. Когда она подрастет, ты как раз повзрослеешь настолько, чтобы думать о домашнем очаге. Только учти, ты уже станешь старым осьминогом, покрытым плотным слоем плесени, и девушки на тебя смотреть не захотят.

Снега было еще мало, но наст лежал прочный, спрессованный морозом и ветром. Клемаш и Доватор шли рядом, пружинили палки. Над пологими белыми сопками то тут, то там подымались черные обломки скал. За ними в лощинах ветра совсем не было. Остановились. Клемаш ловко раскурил трубку и, прислонившись к скале, с удовольствием оглядел друга:

— А ты поджарый, как хорошая борзая.

Доватор снял лыжи, примял ботинками снег и повторил медленно:

— Ты очень мудро поступил, Клемаш, что приехал.

— Не я мудрый, а начальство. — Клемаш постучал трубкой по скале, словно проверяя прочность камня. — Что, жизнь у водопада оказалась сложнее, чем думал? Сложнее и скучнее?

— Не в этом дело. Понимаешь, на лодке среди офицеров я самый маленький и по возрасту, и по званию. Тут есть свои плюсы и минусы, но отношения на равных пока не сложились. Личный состав БЧ… Это система уравнений со многими неизвестными.

— Не усложняй жизнь. Ты был вполне приличным помкомвзвода в училище. Как-то в гальюне я даже слышал, как первокурсники слагали оду в твою честь.

— Насчет оды ты изобретаешь. А первокурсники совсем другое дело.

— Ода не изобретение, а гипербола. А ребята здесь такие же самые, хотя у них на полупогончиках нет ни якорей, ни белого канта. Они кончали те же школы или техникумы, но пролетели на конкурсе в институт и теперь с первого дня считают, сколько времени осталось до демобилизации.

— В том-то и дело, что они дни считают.

— А ты не считал дни до отпуска?

— Считал, но по-другому! Я не могу еще толком сформулировать, но по-другому. Есть у меня такой Чернилов, невысокий крепыш. Бывает, вхожу в кубрик, всех вижу, а его нет, не вижу. Зато Миша Карпенко — фигура, тут у меня контакт с первого дня. Столбов — красавец парень и эрудит к тому же. Смотрит на меня снисходительно с высоты своего роста… Была тут у нас одна петрушка: небольшой авральчик недельки на две. Все работали любо-дорого. Я уже думал, что из меня флотский Макаренко выработается. Только кончился аврал, и начались сложности.

— Опять все усложняешь. На флоте есть устав, и он регламентирует человеческие отношения. Не жди жизни у водопада.

— Уже не жду, а веду жизнь Диогена.

— Диогена?

— Да, только бочка у меня металлическая, и по ней все время лупят кувалдой.

— Понятно. Идет сборка ладьи великого викинга.

— Ты удивительно догадлив, Клемаш… Ты посмотри на здешние березы, почти над землей стелются, и какой ствол гнутый.

— Я-то думал, пойдем в сопки, и мне командир БЧ с господствующей высоты покажет оперативный простор, на котором предстоит действовать его лодке. А он про березы… Знаешь, чему я рад?

— Чему?

— Что лодка пока еще стоит на стапелях.

— А как мы устаем…

— И все-таки хорошо, что лодка на стапелях. И хотя я, как представитель центра, должен бы мечтать о том, чтобы она как можно скорее ушла в свой первый поход, хочу, чтобы она здесь простояла подольше.

— Почему?

— А вдруг ты за это время повзрослеешь?

Наст прихватило морозом и слегка припорошило свежим снегом. Юрий и Клемаш скользили рядом, не связанные лыжней. Длинный пологий склон тянулся, казалось, до самой бухты. Перехватив посредине палки, они, словно два конькобежца на огромных коньках, начали разгон. Доватор вырвался вперед и, не сбавляя скорости, резко затормозил у высоких валунов у самого края берега. Клемаш подлетел следом, и они остановились, прислонившись друг к другу плечами, и смотрели, как вздрагивает вода от винта пробегающего катера.

— Так ты думаешь, мне нужно повзрослеть? — задумчиво спросил Доватор.

— Думаю, нужно.

12

Ночью раздался стук в дверь. Доватор вскочил.

— Через десять минут вы должны быть на пирсе, — сказал оповеститель и исчез в темноте.

Выскакивая из подъезда, Юрий Евгеньевич заметил, как впереди мелькнула серая шубка Татьяны Сергеевны. На пирсе офицеры подлодки стояли плотной группой. Доватор подошел к ним и только тут увидел, что недалеко от воды стоит еще одна группа. Скользнул прожектор, блеснуло золото адмиральских звезд на погонах.

— Возвращаются лодки, — сказал старпом с легкой завистью.

— Возвращаются наши субмарины, — уточнил капитан второго ранга Теплов, употребив почему-то слово, принятое на флоте в начале века. — Не волнуйтесь, молодые, на вашу долю хватит.

Их ждали, но они возникли неожиданно, словно выпрыгнули из темноты. Команды замерли на палубах. Подлодки почти бесшумно скользнули к пирсу.

Юрий Евгеньевич уже давно знал из тех неизвестно откуда возникающих разговоров, что команды успешно выполнили задание. Казалось, самое трудное было у экипажей позади. Оставался путь домой, путь к пирсу родной базы. Тревожные вести отсутствовали, но все равно поход есть поход, и кончается он лишь тогда, когда командир, сойдя на берег, отдает свой короткий рапо́рт.

Командир медленно сошел по трапу, вскинул руку к козырьку:

— …Задание выполнено.

Волна пошлепывает по пирсу. Короткое:

— Служу Советскому Союзу.

Рукопожатия. На черном блеск пуговиц. И в эту строгую суету, регламентированную уставом, ворвалась серая шубка. Она припала к шинели командира отряда. И черные шинели отодвинулись. И казалось, что на пирсе остались только двое: моряк и женщина, которая его ждала. Только Доватор от растерянности был невдалеке, и только он услышал шепот:

— Мне позвонили пятнадцать минут назад. Сказали, если хочу, могу встретить. Мне сначала показалось нехорошо перед остальными женами: ждали вместе, а встречаю одна… Хотела не идти, только не смогла… У нас говорят, тебе адмирала дадут.

— Не это главное, — прозвучал усталый голос.

13

«Не это главное». Эту фразу, сказанную вконец усталым человеком, Доватор вспоминал ежедневно. Нет, он не боялся за себя, очевидно находясь еще в том возрасте и в той физической форме, когда личное бессмертие принимается как аксиома. Но матроса Карпенко и капитана второго ранга Теплова он не мог ставить под удар и потому внимательно следил, чтобы не пижонил Гриценко, чтобы Столбов работал не только с порывом, но и с монотонной добросовестностью.

Юрий Евгеньевич чувствовал — это раздражает Столбова, но проверял каждую пайку.

Доватор понимал: спор между ним и Столбовым еще не закончен. И еще Доватор понимал, что один благодушный вид Карпенко раздражает Столбова, и потому старался, чтобы они не работали вместе. Но людей не хватало, и было ясно — для последней проверки приборов хорошо бы соединить физическую силу Карпенко с технической виртуозностью Столбова. Однако…

— Товарищ инженер-лейтенант, дайте мне Карпенко в помощь, и мы за два дня проверим, — предложил вечером Столбов.

— Я подумаю, — отозвался Доватор.

— Вы последнее время следите за тем, чтобы я не работал вместе с Карпенко. Почему? Боитесь, что слишком заметна будет разница… — Столбов замолчал, не закончив фразы.

— Знаете, Игорь Александрович, во времена средневековья в хорошем обществе было принято колко шутить над знакомыми и незнакомыми. А в эпоху Возрождения в Италии народ как бы вышел за стены своих городов и вынес в свет вежливость и простое человеческое внимание к другим. Было выпущено «Галатео» — прекрасное руководство, оно учит вежливости и деликатности, тому чувству культуры, которое у некоторых бывает врожденным…

— Вы сообщаете мне это из деликатности, товарищ инженер-лейтенант?

— Нет, для справки, товарищ старшина второй статьи.

14

В комнате пахло скандалом и красками. Джульетта смотрела в стену, и спина у нее обиженно вздрагивала. Алексей крутил кисть между пальцами.

— Ася, вы прекрасно играли, — сказал Юрий Евгеньевич, надеясь притушить начинающуюся ссору.

— Вот видишь, — сказала Джульетта, — все говорят, что я хорошо играла.

— Слишком хорошо, — сказал Алексей, — прямо жила на сцене.

— Ты дурак, Алешка, — сказала Джульетта и медленно выплыла из комнаты.

— Эх вы, люди, мыши и лошади! Прости, Алексей, я хотел помочь, но, видно, напортил. Никак не привыкну, что есть ситуации, когда лучше не помогать.

— Да нет, Юрий Евгеньевич. Я сам виноват или Аська. Не могу видеть, как она на сцене с этим Ромео…

— Но ведь роль требует.

— А мне, думаете, от этого легче?

— Вечная проблема… Любовь и искусство… Ты не унывай, Алеша, намного хуже, когда нет ни того, ни другого.

— Я не унываю, — сказал Алексей и растерянно посмотрел на сломанную ручку кисточки. — Я не унываю, только школа надоела. Смотрят все на тебя как на маленького, хоть вытянулся на сто семьдесят шесть сантиметров. Я не против физики и математики. Я даже литературу готов учить, но не по-школьному. И чтобы со мной на равных.

И с Аськой надо все по-другому, ведь взрослые мы уже. Взрослые! Неужели это совсем не заметно?.. А тут еще тройки пошли, мать волнуется. Не могу видеть, как она волнуется. И так она всю жизнь из-за отца, а тут еще я добавляю. Может, я урод какой-то?

— Нет. Ты старше своего социального положения, и отсюда все неувязки.

— Я часто думаю, тем, кто жил раньше, было легче. Понимаю, когда вы в школу ходили, была война и так далее. Но в школе, с занятиями и…

— С занятиями ты, пожалуй, прав. Мы относились серьезнее и потому учились легче. А в остальном жилось так же, как тебе.

— Вот у вас фотография на столе. Хорошее такое лицо, и только фотография. Где она теперь?

— Замужем.

— Как же так получается?

— Так и получается.

— А потом еще что-то было? Я имею в виду серьезное.

— Было.

— А мне кажется, у меня после Аси уже ничего быть не может. Если мы с ней поссоримся, то личная жизнь сразу кончится. У вас так было?

— Было.

— А почему так происходит и кто в таком случае виноват? Я иногда думаю, что Аська во всем виновата, потом считаю наоборот.

— А тут не бывает ни правых, ни виноватых, каждый поступает так, как ему велит логика его характера. И еще люди не всегда понимают друг друга. Все-таки слова в значительной степени символы, а у чувства тонкие оттенки. Вот тебе Ася «дурак» сказала. От такого «дурака» я бы на стенку от счастья полез.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Юрий Евгеньевич, вы, наверно, умный человек?

— Иногда бываю, как все мы.

— А счастье два раза мимо. И во второй раз вы, наверно, уже совсем взрослым были. Почему же такое происходит?

— Сначала, видно, не повезло. А во второй раз не сумел думать за двоих. Между нами были километры. Она умела ждать… Она вначале без всякой надежды весну и целое лето ждала. Потом я прилетел и снова улетел. Она письма писала, а я не отвечал…

— Как же так?

— Я с ней разговаривал и думал — она слышит. А в письмах, мне казалось, я ничего не скажу. Я каждый день с ней разговаривал, а ей письма были нужны, любые письма… А теперь мне хочется писать подробные письма, да некому.

— А тогда вы этого не понимали?

— Не понимал.

— Зато, если еще раз вы кого-нибудь встретите, вы уже никаких ошибок не сделаете.

— Что ты, Алеша! Тогда все начнется заново. От нуля.

— Опять от нуля? — Алексей тревожно обвел комнату глазами. В комнате пахло красками и чуть-чуть духами. — Опять от нуля… — Алексей вздохнул: — Пойду поищу Асю…

15

Идет монтаж, отлаживается перископ — этот монументальный монокль подводной лодки. Последняя проверка похожа на тщательный медосмотр. Командиры БЧ около своих агрегатов, словно мальки на мелководье. Капитан второго ранга Теплов движется с грациозностью тяжелого зверя. Он вездесущ и бесшумен.

Он бесшумен, но с его появлением все начинает крутиться капельку быстрее. Юрий Евгеньевич самолюбиво оглядывает своих людей. У Мищенко еще энергичнее вертится голова в разные стороны. На лице Карпенко появляется блаженная улыбка, и он старательно смотрит то в инструкцию, то на пульт управления. Гриценко громко произносит: «Разрешите, товарищ капитан второго ранга, обратиться к инженер-лейтенанту» — и задает совсем ненужный вопрос. Гриценко хочет обратить на себя внимание командира лодки. Столбов стирает с лица свою вечную снисходительную улыбку чересчур взрослого человека. А Чернилов становится совсем незаметным.

«Да, между командиром лодки и матросами ого-го какая разница в возрасте, но они отлично понимают друг друга, — думает Доватор. — А я так сумею?..» В училище на занятиях по теории и устройству корабля путь от морзавода до заводских испытаний казался ясным и четким. А тут…

Наконец мерно вибрирует корпус подводной лодки. Над морем перистые облака.

— Приготовиться к погружению.

Уже никто не знает, какие облака сейчас над морем. Отдраены, открыты все двери, иначе их заклинит, ведь лодка набирает глубину. Потрескивает обшивка, и, хотя Доватор знает, она должна потрескивать, по спине проходит холодная дрожь. «Неужели трушу?»

У Карпенко совершенно спокойное лицо. И Мищенко спокоен, даже не крутит головой. «Не крутит?» И тут инженер-лейтенант Доватор начинает понимать: все переживают первое погружение новой лодки.

Наконец Юрий Евгеньевич перестает слышать потрескивание корпуса, вернее, оно становится естественным фоном. Инженер-лейтенант смотрит на часы и своим обычным голосом отдает первое приказание на походе.

В проходе возникает Виктор Николаевич. Он спокоен, слегка напоминает охотничью собаку, которая нюхает воздух.

— А хорошую мы тут каютку отгрохали, — говорит Виктор Николаевич и небрежно стучит концом лакированного ботинка в переборку.

«И все-таки он пижон», — решает Доватор.

16

Кварцевая лампа — зимнее солнце Севера — отсвечивает синью. Гантели вскинуты кверху, ковер приятно согревает ступни.

Глупо покупать ковер, когда в доме нет ничего — даже тарелок. Но от шершавой мягкости ковра тянет семейным уютом. Впрочем, аскетизм, доведенный до крайности, нелеп, как всякая доведенная до крайности идея.

Гантели послушно идут по дугам.

«Интересно, Алешин отец оказался командиром моего соединения. Неужели ему в самом деле неважно, присвоят ли адмирала? Что это — отсутствие честолюбия или мудрость, до которой я еще не дорос? Во всяком случае, его выдержке можно позавидовать.

А может быть, успех приходит к тем, для кого важна сама цель, а не награда за достижение ее? Остальным подлодкам в этом походе не так повезло, если можно в такой ситуации говорить о везении».

Гантели идут по дугам.

«Йоги требуют полной сосредоточенности при выполнении физических упражнений. Наверное, она нужна в любом деле. Сосредоточенность и выдержка. Что лежит в основе? Может, комбригу помогало, что он знал: здесь, в базе, Алешка ему прокладывает маршрут, Татьяна Сергеевна смотрит на карту, и Лялька ссорится с Булькой.

А если так, то как же быть с трудной профессией жены морского офицера? Впрочем, тут рецептов нет, тут каждый решает по-своему».

17

— Смирно! — старательно выкрикнул Карпенко.

— Вольно, — чуть помедлив, сказал инженер-лейтенант Доватор. «Интересно, Столбов тоже увидел меня. Он старшина второй статьи, и по уставу он должен отдать команду. Почему меня волнуют такие мелочи? Мелочь ли это? Отношения наши могут в учебном походе испортить работу БЧ».

— Скажите, Игорь Александрович, что вы сделаете раньше всего, когда вернетесь домой?

Столбов улыбнулся со своей обычной снисходительностью, хотел, видно, отшутиться, но не выдержал:

— Натяну джинсы, куртку, выведу из гаража свою «Яву» с коляской и дам по шоссе до нашего дачного поселка. Там дача одна есть: участок большой, сосняк высокий, а ельник мелкий вдоль тропы до самого крыльца идет. У калитки посигналю. На тропинку выйдет девушка. Она не знает ни про гуманность дельфинов, ни про то, что рекомендует делать в таких случаях «Галатео». Но легко сядет на заднее сиденье, и мы рванем с ней по шоссе так, что ветер в ушах свистеть будет, а потом… — Столбов замолчал, словно споткнулся.

И все вокруг молчали. И, чтобы нарушить эту неловкую паузу, Карпенко спросил:

— А что такое «Галатео»?

— Сборник правил хорошего поведения, придуманных в Италии в эпоху Возрождения. Инженер-лейтенант рекомендует его мне как руководство к действию. Там свеженькие мысли должны быть… — Столбов, видно, давно готовил эту фразу, но сказал ее без всякого вдохновения и язвительности, он все еще был там с девушкой на шоссе или свернул на осеннюю просеку. Никто не улыбнулся. Только Гриценко, привычно подыгрывая другу, спросил:

— А когда эпоха Возрождения была?

— Четырнадцатый-пятнадцатый век нашей эры, — автоматически ответил Доватор, — каких-то пятьсот лет назад. Идеи Петрарки и Микеланджело вряд ли стареют с мотыльковой скоростью.

— Скажите, — вдруг резко, словно проснувшись, опросил Столбов, — ведь вы хотите, чтобы мы не только исправно службу правили, но и любили друг друга и вас заодно. Зачем вам нужно это? Мы отслужим, отслужим честно, и наше вам с кисточкой…

— Зачем? — переспросил Доватор. — Если коротко, то для того, чтобы лучше шла служба.

— А можно поподробнее, товарищ лейтенант?

— Можно. Человеку проще, как вы говорите, службу править, когда он знает, что окружающие к нему хорошо относятся, когда внутренне он в основном нацелен на то, чтобы выполнить приказ.

Агрессивность к окружающим опасна в первую очередь для него самого. Меняется цель, разрушается личность. Агрессивность опасна даже в семье, а ведь мы будем жить в походе теснее, чем любая семья.

— Смирно! — крикнул Карпенко.

— Вольно, — сказал худощавый капитан третьего ранга и обвел взглядом присутствующих. — Можно, я приведу еще один пример?

Исследования во время второй мировой войны показали, что чувство силы и безопасности у бойца зависит от его лояльности, а попроще, от его хороших отношений с ближайшими товарищами. Недаром мы с вами слышали немало рассказов о фронтовой дружбе. Вот так-то… А я назначен к вам заместителем командира лодки по политической части. Лодка строилась, а я был в командировке и вас еще не знаю. Но, если не ошибаюсь, наша огневая БЧ почти в полном составе?

— Так точно, товарищ капитан третьего ранга.

— У меня общий вопрос: вы хорошо сработались?

— Неплохо, товарищ капитан третьего ранга, — задумчиво сказал Доватор. — Неплохо, но можно бы лучше.

— А вы как считаете, товарищи?

Неожиданно Столбов сделал шаг вперед:

— Отлично сработались, товарищ капитан третьего ранга. Хотя можно бы и лучше. — Столбов помолчал, оглядел товарищей, глянул на своего командира и закончил: — Но мы скоро совсем хорошо сработаемся.

— Торопитесь. Без той точки, которую вы ставите в конце нашей работы, усилия всего экипажа идут насмарку. Понимаете?

— Так точно, товарищ капитан третьего ранга» — сказал Гриценко.

«Вот человек, не может без внимания начальства», — подумал Доватор.

— Продолжайте, не буду мешать. Однако учтите, служба не дает времени на долгую притирку. До свидания, товарищи.

— Будет дело! — сказал Столбов.

Никто не спорил, у Столбова был опыт, как-никак третий год службы.

18

Пирс под синим туманом. Лишь прожектора, кинув два луча, вырывают у темноты узкую дорогу. По ней, прерывисто дыша, тягач выползает на пирс. Качается дорога, и море вздыхает во сне.

Тягач идет прямо, словно собирается нырнуть в бухту, потом, довольно урча, останавливается. Прожектора скрещивают лучи у него за спиной. Серебряной авторучкой на низкой тележке поблескивает в белом свете грузное тело баллистической ракеты.

Рядом с ней фигурка офицера кажется игрушечной. Луч прожектора очерчивает вокруг него белый эллипс, и фигурка словно оживает. Офицер поднимает руку. Послушные его движениям две ажурные стрелы, два стальных хобота, протягиваются из темноты. Видно, слон и слоненок решили немного поразмяться.

«Слоненок» — маленький автокран подхватывает ракету сзади. Огромный хобот плавучего крана приподымает ее за нос.

Офицер работает дирижером, исполняя сложную увертюру. Вот, повторяя взмах его руки, ракета повисла высоко в воздухе перпендикулярно земле. На фоне черного неба в клюве плавучего крана, похожего теперь на огромную птицу, ракета кажется маленькой блестящей свечкой.

— Кран сдал, — произносит офицер на пирсе. И прожектор, поведя лучом, освещает рубку подводной лодки. На палубе Юрий Доватор произносит четко:

— Кран принял.

Теперь, до тех пор пока ракета не спрячется в недрах подводной лодки, дирижирует он.

Мерно подрагивает корпус. Юрий Евгеньевич лежит на койке и старается сосредоточиться на предстоящем пуске новой ракеты. А в голову лезут мысли про Алешу и Ляльку. Потом вспоминаются девушки за столиками «Норда». И опять мысли про завтрашний пуск.

«Кажется, история с перепланировкой помещения БЧ создала мне репутацию думающего офицера. Пуск ракеты нового типа доверили нам. Приятно. Приятно, но страшновато. А ведь была возможность отказаться. Командир лодки прямо спросил: «Потянешь, Доватор?» И я ответил: «Потяну».

Имел я право сказать так? На стрельбах мы выступили неплохо. Что ж, испытание так испытание. Хорошо, что Виктор Николаевич на лодке, он умница. А теперь спать».

Но еще до того, как уснуть, Доватор как заклинание шепчет про себя слова команды и, уже с усилием пытаясь добормотать «пуск!», обмякнув, засыпает под мерное гудение механизмов.

Четко падают слова команды и наконец:

— Пуск!

Взвыла ракета, дрогнула шахта. Доватор не отрывает глаз от приборов. Ребята сработали все как надо, и ракета пошла. Она пошла чуть медленнее обычного. Может, новенькой именно так и полагается, мы сработали чисто.

Стрелка на приборе пошаталась немного и остановилась. Почему? Почему замерла стрелка? Она не должна замирать. Стрелка замерла, и ракета остановилась, остановилась на середине пусковой шахты…

Включить аварийный сбрасыватель? Он вышвырнет ее, проклятую, и она пойдет, развивая скорость, на дно океана. И потом будет долгий и трудный анализ, почему она не пошла в небо.

— Сбрасывай, — вдруг перейдя на «ты», сказал Виктор Николаевич.

— Не сброшу.

Доватор оторвался от приборов:

— Главный командный пункт центрального поста.

Раньше Доватор не знал, что сможет так лаконично доложить о принятом решении.

Командир лодки дал «добро».

Доватор увидел, Столбов молча просит: «Меня», — и сказал:

— Столбов.

— Есть.

— Карпенко.

— Есть.

Здесь нет строя, но почему вдруг стал так заметен вечно незаметный Чернилов? Он понимает? Да, понимает.

— Чернилов.

— Есть.

— Остальным покинуть пост. Задраить помещение.

«Ты не хочешь лететь? Так ты вернешься обратно, голубушка. Шахта, конечно, не рассчитана на такое давление, газы проникнут в помещение».

— Надеть кислородные маски.

«А я надену попозже. Это не лихачество и не героизм, так быстрее работать… Ты вернешься обратно, голубушка, и ребята из НИИ разберутся, почему ты не хочешь лететь».

Доклад командиру лодки о принятом решении. Все решали секунды. Все решилось в секунды. И приборы показали: ракета села обратно в шахту.

Жжет в горле… Вот и все.

Доватор очнулся в лазарете. Горло жгло по-прежнему. У постели замполит.

— Как? — просвистел Доватор.

— Молчите, все в полном порядке. Ребятам досталось меньше. Командир отряда объявляет вам всем благодарность. Товарищи из КБ собираются вас две недели коньяком поить. — Замполит рассказывает что-то еще…

Доватор прикрыл глаза.

19

В госпитале аллеи кленовые. Все ходят в одинаковых халатах, но звание выдают фуражки. У капитанов третьего и второго ранга золото вдоль козырька, у каперангов добавляется золотой шнур. У адмиралов широкое золотое шитье вдоль козырька.

Адмиралов в госпитале мало, и держатся они обособленно. У них даже телевизор отдельный. Меньше всего в госпитале людей, у которых фуражки вообще ничем не украшены. Юрий Доватор единственный лейтенант на весь госпиталь. Люди в его звании, если и служат в Москве, болеют менее основательно, без госпитализации.

Доватор так и не понял, почему он сюда угодил — из-за серьезности травмы или потому, что так расстарался Клемаш. Теперь Клемаш приходит сюда по вечерам и не ради одного Юрия.

Его воображение тронула Тоня из приемного покоя. Тоня кончила недавно десятилетку, не прошла по конкурсу в медицинский и пошла работать в госпиталь.

Ей скучно в приемном покое. Ей скучно, и потому у нее за занавесочкой часто можно видеть матроса из обслуживающего персонала. В госпитале строго следят, чтобы не было романов между пациентами и сестрами, но на своих это не распространяется.

Клемаш прогуливается с Юрием по заснеженным аллеям, косит глазом в сторону приемного покоя. Потом, если у Тони в этот вечер кончается дежурство, Клемаш прощается торопливо и спешит к проходной.

Тоня, широкая, розовощекая, в коричневом пальто с уютным воротником, выглядит совсем взрослой дамой. За проходной Клемаш подхватывает ее под руку, и там они, уже совсем независимые, идут плечом к плечу, и навстречу им, как собаки, выбегают трамваи. Но Доватор знает: они не глупые, они на трамвай не сядут.

В госпитале появился Адька Мишуев — молодой капитан-лейтенант с завидной судьбой. Он кончил Дзержинку: что может быть скучнее, чем быть офицером БЧ-пять: думать о топливе и о том, чтобы дизеля были вечно в отличной готовности. Хлопот много, и никакой славы — так всегда считал Доватор.

Но повезло человеку. Только его произвели в старшие лейтенанты, как он умудрился на маневрах дать кораблю скорость, которую ни в каких инструкциях не предусмотрели. Командир это дело использовал, и в результате корабль совершил неожиданную атаку, выиграл трудный бой, и вчерашний безвестный старший лейтенант стал самым молодым капитан-лейтенантом на Черноморском флоте, да еще получил две недели внеочередного отпуска.

И тут неожиданно госпиталь, и Мишуева как редкого больного показывают практикантам из мединститута, и Адька излагает свою историю болезни:

— Я был на танцах. Учтите, танцы я люблю с юности. Сложность моих па зависит от того, какова партнерша. Должен сказать, что в этот раз она была экстракласс.

Медички смотрят на Адьку и тают, им хочется, чтобы он сказал, что они тоже экстракласс. Адька говорит им это глазами и продолжает под сердитым взглядом подполковника медицинской службы излагать историю своей болезни:

— Она все понимала на лету. Мы танцевали уже час, когда раздались звуки моего любимого томительного танго, и мы пошли… Аккорд, па… И я почувствовал, как мне здесь что-то сдавило. Еще одно па. И я почувствовал, что тут у меня чего-то не хватает. И я перестал думать о том, как закончится вечер, и у, меня впервые мелькнула мысль о госпитале.

Здесь Адька врет. Все было менее изящно: он просто сел посреди зала у ног своей партнерши экстракласса. Вызвали неотложку и сразу в госпиталь. В госпитале поставили его у рентгеновского аппарата, и рентгенолог ахнул. У Мишуева оказалось лишь одно легкое.

Медички с интересом смотрят на снимки, с еще большим интересом на Адьку, словно сравнивают, похож ли он на свой рентгеновский снимок. Смотрят и слушают о том, что перед ними редкий случай самопроизвольного пневмоторакса легкого. Доватор уже знает: лопнул какой-то пузырек воздуха, легкое смялось.

Адьку уложили в постель. Носили ему еду и «утку», говорили около кровати шепотом. А он через три дня отправился гулять в парк, позаимствовав пижаму у одного подполковника.

Из-за гневливого подполковника Адькина вылазка дошла до ушей главврача. Тот сначала не поверил, потом предложил еще раз посмотреть легкие Мишуева. И тут обнаружилось, что оба легких снова на месте. Адька совсем здоровый остался на всякий случай в госпитале на радость сестрам и Доватору, на страх гневливому подполковнику, которого непочтительный каплей донимал рассказами о том, какие ветры дуют на Севере, где сам Адька никогда не бывал.

Доватор с огромным интересом слушал этого удачливого человека. Выяснилось, что Адьку произвели в каплеи не только за потрясающую скорость его двигателей, но и за то, что его подчиненные не имели вообще ни одного взыскания ни на берегу, ни на корабле. К тому же все отличные специалисты.

Юрий Евгеньевич смотрел на Мишуева с искренним почтением и расспрашивал с пристрастием. Адька отшучивался, однако основное Доватор понял. Людям бешено интересно служить с этим парнем, который все время подкидывает идеи, требующие рук и головы. И матросы сидели над книгами, и гоняли свой двигатель, и прослушивали его с той же дотошностью, с которой сейчас врачи прослушивают их командира.

Доватор слушал Адьку; нарушая правила внутреннего распорядка, ухаживал за сестрами; чаще всего вспоминал почему-то лицо Чернилова и думал о том, как теперь служба пойдет.

Изредка приходили письма. От Виктора Николаевича, который застрял в своей командировке, от Алексея с припиской Татьяны Сергеевны, с приветом от Ляльки и Бульки. Написал замполит. Была в его письме такая фраза, что инженер-лейтенанта Доватора ждут в отряде. Не на лодке, а в отряде. Доватор целый день ходил страшно гордый.

Врачи делали свою работу, организм — свою, и впереди маячил Новый год. Врачи обещали, что его инженер-лейтенант Доватор сможет встречать уже за стенами госпиталя… Отпуск, а потом… Иногда Юрию виделось, что ему, как Адьке Мишуеву, присваивают внеочередное звание.

20

Шел крупный снег. На плечи госпитального пальто ложились белые погоны. И от этого снега, и от того, что Адька Мишуев уже поехал в отпуск, и от того, что скоро комиссия, Доватор снова чувствовал себя командиром БЧ, которому надо будет работать и с техникой, и с матросами. Досуга в госпитале было более чем достаточно, полная свобода для реальных и фантастических планов.

— Слушай, Клемаш.

— Да. Сегодня какие мировые проблемы отягощают твою не слишком мудрую голову?

— Меня опыт Адьки Мишуева занимает.

— Ты имеешь в виду его внеочередное производство в следующее звание?

— Я имею в виду причины, по которым оно произошло.

— Причины? — Клемаш повел плечами. И у него погоны стали совсем белыми и выгнутыми кверху. — Причины: светлая голова, южное солнце и удача. Ибо не воспользуйся командир корабля эффектно скоростью, которую смог предложить Мишуев, и чудо бы не состоялось.

— Знаешь, у Столбова со здоровьем все наладится через некоторое время. Мне пишут, он рад. Подгонит свою «Яву», просигналит девушке раньше, чем рассчитывал.

— Вот видишь, все хорошо. Вернешься если не героем, то уже с репутацией решительного офицера. И служба пойдет намного проще. Ты, Юрка, всегда усложняешь немного.

— Я не усложняю. Я думаю, с Адькой Мишуевым Столбов бы радостно не прощался. Вот кореша, докушав последний компот, станут людьми гражданскими. Как они будут там?

— Далеко смотришь. Зачем? Твоя задача — максимально использовать их на флоте.

— Помнишь, мы с тобой у нас на Севере рассуждали о компотах, которые считают матросы?

— Помню.

— Ты говорил: приходят к нам ребята с десятилеткой, со среднетехническим образованием. Верно. Но они думают и о возвращении в тот самый мир, из которого ушли. Они читают письма и узнают: Костя, которого в классе и за парня не считали, учится на втором курсе энергетического института, красавица Катя стала незаменимой сотрудницей биологической лаборатории, а Витя, у которого очки с такими толстыми стеклами, что ими можно гвозди забивать, стал студентом физтеха. Учти, Клемаш, зачастую знания и способности наших матросов ничуть не хуже, чем у их сверстников, которые пошли в институты.

— Если бы способности и знания были одинаковы, то мальчики поменялись бы местами.

— Брось. Приемные экзамены далеко не точная система отбора, однако и этот неточный механизм проверяет психологическую устойчивость. Поэтому надо продумать, как максимально натренировать ребят на спокойную работу в сложной ситуации. Это поможет им на гражданке, и к службе они будут относиться иначе.

— Вся служба на лодке тренирует.

— Отчасти ты прав. Только ребята должны четко понимать, что подобный тренинг им и на флоте, и на гражданке пригодится.

— Похоже, ты, Юрий, целую систему продумал. Скажи о главном.

— Главное — ребята привыкли узнавать новое, и надо, чтобы они, не потеряв разгона, научились делать скучные и обыденные вещи.

— Ты думаешь, такое возможно?

— Думаю. — Доватор остановился, нагнулся, слепил увесистый снежок и запустил его к вершинам кленов. — Думаю, — повторил он.

Тяжелые хлопья упали с потревоженных ветвей.

— Как ты это себе представляешь?

— Готовый распорядок дня я еще не составил, но представь: установлена связь между флотом и Министерством высшего и среднего образования. Я думаю, министры смогут договориться.

Лучшие специалисты из матросов, разумеется, те, которые хотят, начинают, кроме изучения своей флотской специальности, «долбать» теорию по вузовской программе. Это пойдет ребятам на пользу, даже если за три года они пройдут лишь один курс.

— Заочное отделение на флоте?

— Заочное? Не совсем. Офицеры смогут проконсультировать по многим предметам технического вуза.

— И выездная сессия на флоте?

— А почему нет? Политработники возьмут на себя гуманитарные предметы.

— Техники, это я еще понимаю, но гуманитарии… Зачем они флоту?

— А ты попробуй посмотреть пошире. Во-первых, гуманитарии нужны стране. Во-вторых, и они помогают формировать личность. Чем выше общая культура, тем человек проще усваивает знания. Кроме того, это может повысить и психологическую устойчивость человека во время дальнего похода. Пойми, если дать человеку возможность пусть немного заниматься тем, чем он хочет, он и остальное будет делать быстро и хорошо.

— Значит, всеобщее высшее образование?

— Почему всеобщее? Высшее для тех, кто хочет. Ведь к нам приходят ребята такие же, какими были мы, когда поступали в училище. Всеобщего высшего пока не будет. Одни вообще не собираются поступать в институт, другие, попробовав, разочаруются и решат, что вуз не для них, и будут без обиды жить дальше. А пока получается так: мальчик, не прошедший по конкурсу, обычно твердо уверен, что на вступительных экзаменах с ним поступили несправедливо. Плохо, когда человек считает себя ущемленным и начинает самоутверждаться за счет окружающих, как это делал поначалу тот же Столбов.

— Ты думаешь, что возможность заниматься по вузовской программе сразу решит все проблемы? Пойми, если ему уж так заниматься надо, то где он раньше был, чего школу с золотой медалью не кончал? А тут ему первый раз в жизни серьезное дело поручили, так он с ходу вспомнил, что ему учиться хочется. Не волнуйся, мы его учим, может быть, самому главному в жизни учим, ты меня извини за высокий штиль, но мы его учим долг Родине отдавать.

— Согласен. Но, Клемаш, мы в идеальном положении. Мы вынули человека из привычной среды, и он в нашем полном распоряжении не один год. За то время, знаешь, какого парня можно вылепить.

— Вижу перед собой. Правда, на это дело государство побольше времени и денег потратило! А что получило? Капельку инженера, немножко моряка и уж, безусловно, фантазера.

— Знаешь, Клемаш…

— Знаю. Тоня идет.

— Ну с тобой поговоришь всерьез.

— Еще бы. Тоня идет. Может, это и есть самое серьезное.

— Может быть, ты и прав, Клемаш.

На этот раз Тоня сама взяла его под руку на территории госпиталя.

21

В Ленинград из Москвы лучше всего ехать вечерним поездом. Посмотришь в окно, и можно спать. Только в прощании всегда есть немного надрыва. На перрон надо приходить одному, но Клемаш уперся. Чемодан — в купе, немножко туда-сюда вдоль вагона.

— Юрка, ты зачем в Ленинграде хочешь неделю гробить, пожил бы в Москве. Или боевой поход по местам юношеских побед?

— Отчасти и так. А отчасти хочу сделать несколько почетных кругов вокруг Военно-морской академии. Я иногда думаю, что, если бы у меня за спиной уже была академия, может, не потребовалось бы «героическое» глотание газов…

— Ого, это основательная мысль. Будешь делать круги, меня вспоминай.

— Это без юмора?

— Какой тут юмор. Я представитель центра, мне надо умным выглядеть. И может, меня честолюбие распирает…

— Загибаешь, Клемаш. Количество звездочек на погоне тебя волнует лишь с одной точки зрения: сколь часто первому надо руку к козырьку прикладывать.

— Все ты знаешь, только Тоню не учитываешь. Она передо мной такие задачи ставит…

— Ну тогда тянись, Клемаш. Может, мы еще посидим вместе на лекциях.

— Может.

Поезд тронулся плавно, без гудка. Поезд шел в Ленинград. В Ленинграде пройдет последняя неделя отпуска. Поезд шел в Ленинград, но Доватор знал, что впереди его ждет океан.

Часть четвертая

КАК МЫ БЫЛИ ХОРОШИМИ

* * *

Понимаешь, это просто —

Брать закаты на ладонь.

В Белом море желтый остров,

Вдалеке горит огонь.

В Белом море остров тонет,

Звезды слушают прилив,

Ходят волны, словно кони,

Гриву набок завалив.

Кони в берег бьют копытом,

Кони стелются вдоль дна.

В брызги мелкие разбита,

Разлетается волна.

Понимаешь, это просто —

Слушать медленный прибой.

По волне скользит берёста —

Пароход с большой трубой.

На волне бревно играет,

Крутит белые бока,

И пугает, и пугает

Молодого рыбака.

Понимаешь, это просто —

Море, небо, темный лес

И кресты морских погостов

Маяками до небес.

Я тебя давно не вижу,

Я тебя давно забыл.

Оттого я, верно, выжил,

Что я сразу разлюбил.

Ты уходишь, словно остров,

Ты как небо и прибой…

Кабы мог я нынче просто

Побеседовать с тобой.

1

Решетка Летнего сада и снег. Больше ничего, но сразу ясно, что идет война. Гравюра прислонена к стене. Батя голову наклонил и смотрит на гравюру так, словно то не его работа, словно он только меняет листы, показывая школьному другу черно-белые оттиски.

И мастерская на втором этаже почти развалившегося дома тоже не его, и Альбина стоит у стены и смотрит, словно видит все в первый раз. И Батя вовсе не ее муж, с которым она нянчится уже пять лет. Трудно быть женой художника, если быть настоящей женой.

Доватор смотрит на гравюры, и хотя у него на плечах уже погоны капитан-лейтенанта, а позади и дальний поход, все равно он чувствует себя мальчишкой.

Юрка смотрит на гравюры, и ему не верится, что это сделал Батя, с которым они столько лет вместе просидели на одной парте. Тот самый Батя, который рисовал ковры на толе с лебедями и беседками, и они вместе торговали ими на базаре, потому что и Бате и Галине Павловне нужно было питаться получше.

Галина Павловна умерла почти сразу после того, как Батя закончил Академию художеств, и очень обидно, что нет ее сейчас в мастерской и она не видит, как здорово сын работает. На такое она не рассчитывала, она только хотела, чтобы он голодным не сидел. Впрочем, с финансами у Бати и сейчас, кажется, не очень густо.

Доватор подошел к стене и начал перебирать листы. Батя считает, это иллюстрации. Пусть считает. Только гравюры существуют сами по себе. По-настоящему получилось, верно, поэтому говорить ничего не хотелось. А Батя и так все понял.

— Ладно, Юрка, я уберу.

— Ладно, — огорченно протянул Юрка.

Альбина все стояла у стены. Красивая жена у Бати. Невысокая, тонкая. Лицо у нее сейчас узкое, напряженное. Юрий Евгеньевич догадался: ей нужно услышать хорошее о Батиной работе. Все действительно очень сильно, только говорить об этом Доватор не мог. Жалея, что не может, он произнес другое:

— В школе ты был взрослее меня, хотя я и старше тебя, правда, всего на четыре месяца и двенадцать дней. В конце, видно от постоянного общения, мы подравнялись немного. То ли я подтянулся, то ли ты опустился до моего уровня. А потом мне показалось, что я тебя обогнал, особенно после подлодки. Ты все рисовал, а у меня были люди, за которых я отвечал, у меня была в руках техника. А ты все рисовал, и, не сердись, мне казалось, мало ездил. Ты как-то неожиданно стал взрослым и мудрым, Батя. Может, не при Альбине будь сказано, мы в самом деле начинаем стареть. А?

Батя улыбнулся. Альбина чуть шевельнулась, и лицо у нее покруглело.

— Пойду кофе сварю, — сказала Альбина.

— Хорошую жену ты нашел, Батя.

— Тебе тоже пора… Видимся редко.

— Да, мы бездарно мало видимся, — сказал Доватор. — А жену… Тут я неудачник, что ли… Из нашей роты холостяков почти не осталось, разве те, кто по второму заходу… Недаром мне цыганка…

— Тебе цыганка и счастье пообещала. Возьми меня в оракулы, я чувствую, что к нам навстречу летит удача.

— Ты просто работать стал, как молоток, вот у тебя и появилось такое ощущение. Потом Альбина тебе не только кофе варит. Она внутренне с тобой работает.

— Не хвали, зазна́ется.

— Ничего, она не слышит. К тому же матроса надо вовремя похвалить. Как насчет жен, не знаю.

— Ничего, это ты еще изучишь. — Батя потер выразительно свою еще по-детски тонкую шею, и они оба засмеялись.

Столик и три чашки. Доватор косится на часы.

— Куда торопишься? Дома дети не плачут. Заночуем прямо в мастерской.

— Не выйдет, я сегодня в Москву. Командировка.

— Зачем? Фу, вечно забываю, что все с тобой совершаемое есть гостайна… Старых знакомых навестишь?

— Собираюсь, во всяком случае.

2

«Коридор купейного вагона — синие бока. Нам осталось двадцать перегонов и… пока. Нам осталось двадцать перегонов, сто шагов, впереди прохладные перроны да пять слов». Доватор смотрит в скользящую за окном темноту, желтыми облачками проплывают поселки, и бормочет под нос стихи, которые в пору своей еще холостой и лихой жизни написал Клемаш.

Клемаш… Завтра утром увидимся в управлении, а вечером посидим у тебя. И ты будешь хвастать сыном и Тоней, потом опять Тоней и опять сыном. А потом нас отправят на кухню. Тоня будет укладывать сына спать, готовить мне почетное место на широкой тахте. Хорошо быть гостем там, где тебя любят. Номер в гостинице я, конечно, возьму, и вы меня туда не пустите. Потому как Тоня утверждает, что я если не сват, то провидение.

«Коридор купейного вагона — синие бока. Нам осталось двадцать перегонов и… пока». Привязчивые строчки. Видно, ты их, Клемаш, так и писал под стук колес, а рядом стояла очередная «она», и ты кормил ее конфетами, которые вечно были у тебя в кармане.

Белую шапочку тогда в метро ты тоже угостил конфетами. Она покраснела: еще бы — блестящий старший лейтенант.

Тогда у тебя уже была Тоня, и ты познакомился с Белой шапочкой то ли для меня, то ли по привычке. А она не знала ни про Тоню, ни про привычку.

Она покраснела совершенно отчаянно и все крутила в руках конфету, и ее белая шапочка, казалось, краснеет вместе с ней. Даже ты не смог ничего сказать, стоя перед этим смущенным существом. Лишь когда мы вышли вслед за ней из вагона, ты буркнул: «Сегодня мы будем хорошими». И мы проводили ее на почтительном расстоянии до самого подъезда.

В подъезд ты втолкнул меня одного. Я взял три этажа одним залпом, остановился на площадке третьего. Она обернулась растерянно, и я растерянно спросил: «Какой у вас номер квартиры?» А она, словно защищаясь, прикрыла рукой этот проклятый номер. И белая шапочка дрожала испуганным зайцем. Мне стало стыдно, и я ссыпался вниз с завидной скоростью.

Через неделю в «Детском мире» я купил медвежонка. Мы решили быть хорошими, мы позвонили у дверей. Открыла мама и ушла на кухню. Мы храбро прошли в комнату и вручили Белой шапочке медвежонка. Вот и все.

Эх, Клемаш, если ты и помнишь эту историю, то лишь потому, что мы в тот вечер были хорошими. Может, на этот раз я тебе расскажу про Белую шапочку, точнее, про то, как четыре года я писал письма без обратного адреса. Только вряд ли у меня на это хватит духа. И вообще пора спать.

3

Клемаш оказался в командировке. Капитан-лейтенант Доватор не застал в его отделе никого из знакомых офицеров и позвонил Тоне. Тоня сказала довольно сухо:

— Когда твой любезный друг появится в Москве, я не знаю и, пожалуй, уже и знать не хочу…

Это было грозно и неожиданно, обсуждать такой вопрос по телефону не имело смысла, а в гости Антонина не пригласила, и первый вечер в Москве оказался свободным.

Юрий Евгеньевич помнил, что была в Москве театральная касса, в которой Клемаш пользовался всегда неизменным преимуществом. Доватор пару раз участвовал в дипломатических переговорах. Может, там и сейчас та же женщина.

Прозрачный киоск, обклеенный билетами. Доватор наклонился к окошечку:

— Добрый вечер. Нет ли у вас…

— Добрый вечер. А вас давно в Москве не было. Помню вас и вашего друга.

Доватор оторопел, вот это авторитет у человека. Хорошо ходить в друзьях у выдающихся людей. Может, Антонина недаром молнии мечет, хотя Клемаш как женился…

— Вот на послезавтра на вечер. Вашему другу привет, что-то давно его не было.

— Большое спасибо. Передам обязательно. Да, четыре билета меня вполне устроят, ничего, что партер и ложа.

Интересно, кого я осчастливлю этими билетами? Позвонить Лене? Она вроде радуется моему появлению, только потом, боюсь, ей не очень хорошо. Семья, муж, сын, наверно, уже в институте. И воспоминание об одном вечере… Раньше я звонил не задумываясь. Мне даже сначала казалось, что она не должна замуж ни за кого выходить. Романтика? Старею, мудрею… Скоро буду такой мудрый, как Батя.

Четыре билета в Большой на «Спартака». С таким «капиталом» Клемаш переворачивал город. А я вот возьму сейчас два билета и опущу их прямо в почтовый ящик Белой шапочки.

Клемаш не знает, что писал я в ту квартиру не один год. И цветы к Маю посылал. Цветы и письма без обратного адреса. Игрушки курсанта. Она, наверно, давно вышла замуж. Что ж, пускай сходит с мужем на «Спартака»… Пусть сидит в партере, а я на нее из ложи посмотрю. В конце концов, от этого никому плохо не будет. Мы по-прежнему остаемся хорошими. Ох, Клемаш, Клемаш, что ты там намудрил с Антониной!

Два места в десятом ряду партера были пусты. Доватор смотрел туда, пока перевернутым, медленно догорающим костром гасли люстры. И потом во время первого акта смотрел туда, хотя знал — в партер после третьего звонка никого не пускают.

В начале второго акта Доватор опять, уже не надеясь, глянул в десятый ряд. Одно из двух мест было занято. Молоденькая девушка, склонившись, изучала программу. Доватору показалось: изредка она как будто поглядывала по сторонам, но лица не было видно.

Доватор совершенно не был готов к тому, что Белая шапочка придет одна. Что делать? Подойти и сказать: «Я тот дурак, который четыре года надоедает вам, не имея на то никаких оснований». Юрий Евгеньевич выжал из старенького театрального бинокля предельную резкость. Девушка подняла голову и настороженно оглядывала зал. Хороша, но это не Белая шапочка. Тут без ошибки.

Доватору стало обидно, словно его обманул лучший друг. Но все понятно: девушка, наверно, заметила с галерки свободное место, пересела, а теперь опасается, вдруг придут запоздавшие хозяева. Не волнуйся, девочка, ты можешь сидеть спокойно.

Ей сейчас примерно столько же лет, сколько было Белой шапочке, когда Клемаш угощал ее в метро конфетами. Мне кажется, что она посмотрела в мою сторону… А «Спартак» прекрасная вещь, мальчик, которому я отдал четвертый билет, почти не дышит. Неудобно, конечно, во время действия, только я, пожалуй, пойду.

4

Капитан-лейтенант Юрий Евгеньевич Доватор остановился около небольшого нестандартного стадиона. Ребята усиленно лупили по мячу. Бурое непривычное поле, покрытое толченым кирпичом, еще не совсем просохло после дождя.

Раньше, когда Доватор играл после уроков в футбол, подобных стадионов рядом со школами не существовало. И здание школы было другим: сначала барак, а после войны выросло огромное четырехэтажное здание с огромными коридорами, на первом этаже только гардероб и физзал.

К выпускному вечеру три этажа украсили сосновыми ветками, на четвертом их подвесили к сложному переплетению проводов, и получились уютные сосновые беседки. В беседках стояли парты, старые испытанные парты немногочисленного десятого.

Тут после вальса, уютно устроившись на подоконнике, Галка твердо объяснила, что поедет в Москву, потому что так сразу решила и потому, что там живет тетя. А за окном помаргивали огоньки индивидуального поселка и уходил в небо черный силуэт Уральских гор.

Тогда Юрке казалось, что он тоскует по Москве, по высокому дому на улице Воровского. А сейчас, выбирая школы, в которых он будет беседовать с десятиклассниками, Юрий Евгеньевич даже не подумал о той, куда он начал ходить в первый класс. И в этот район он пришел потому, что рядом жила Белая шапочка.

Мяч, прочертив пологую параболу, пролетел почти от ворот до ворот. Левый край подхватил подачу, вошел в штрафную площадку, на мгновение замер. Удар. Гол!

Школьный звонок вырвался сквозь распахнутое окно, и вслед за ним на футбольное поле вырвалась армада старшеклассников.

Как я объясню этим мальчикам, что, кроме слов «рея», «такелаж» и «фрегаты», от которых до сих пор пахнет йодом и солью, есть еще… Ладно, об этом потом. Сейчас надо идти и представляться директору школы, он должен быть предупрежден.

По коридору навстречу две высокие девушки в форменных платьях идут, касаясь друг друга плечами, и за спиной в такт их шагам синхронно качаются волосы, схваченные у затылка и падающие до плеч. Хвосты качались так слаженно, что Доватор понял — тут сказывается методичная тренировка.

— Вы не скажете, где кабинет директора? — поинтересовался Доватор.

— Скажем, Таня?

— Скажем.

— Второй этаж, первая комната налево.

Девушки снисходительно кивнули ему головой. «Ту, что мне ответила, я вроде где-то видел. Хорошее лицо».

Кабинета директора на втором этаже не оказалось, он был на первом. Молодая женщина, не поднимаясь из-за стола, окинула Доватора с ног до головы директорским взглядом. Доватору даже захотелось посмотреть, не отлетели ли у него в неподобающих местах пуговицы.

— У меня только что была делегация. Таня Соснова передала просьбу девушек: они хотят присутствовать на вашей беседе. — Опять иронический взгляд, пауза. — Вы, очевидно, не будете возражать?

Доватор помедлил: «Думает, что я откажусь. Откуда такая неприязнь? А при девушках ребята могут почувствовать себя рыцарями».

— Вы правы, не буду.

5

На первых партах сидели одни девушки в аккуратных коричневых платьицах. Класс, выждав мгновение, встал дружно. Грохнули парты, и девушки, как по команде, сделали Доватору глазки. Не поймешь, то ли потолок качает, как палубу, то ли звезды брызнули в разные стороны. От полного конфуза Доватора спасла лишь долгая курсантская тренировка.

Школьники решили порезвиться. Они чуют за спиной груз десяти лет, они подсчитывают дни до последнего звонка. Девушки опустили ресницы. «Подождите, прежде чем вы приготовите новый залп, я выведу лодку из-под удара».

Нарушая привычную геометрию урока, Доватор прошел по проходу:

— Вас как зовут?

— Геннадий.

— Можно, я рядом с вами посижу?

— Пожалуйста.

Доватор опустился в середине крайнего ряда на полупустую парту.

— Давно я не сидел за партой, знаете, как-то приятно, а вам, наверное, надоело.

— Еще как!

— Эх вы, люди, мыши и лошади… Вам надоела школьная дисциплина. Надоели взрослые, которые регламентируют ваше время. Хочется на простор, в пампасы или хотя бы на журфак университета, можно еще на геологический. Их выпускники, судя по кинофильмам, жизнь проводят в романтических командировках. А если прокол, можно временно пойти в лаборанты, в крайнем случае на завод. Ну а девушки — в манекенщицы. Правильно я излагаю?

— Вполне квалифицированно.

— А я пришел вместо школьной дисциплины предложить дисциплину более жесткую и требовательную. Вместо пампасов — океан, с которым вы по-настоящему встретитесь, может быть, через шесть лет. Впрочем, после первого курса будет у вас морская практика. Но это будет вряд ли Рио-де-Жанейро, Стокгольм или Лондон.

Правда, теперь наш флот стал океанским, однако если мечтать о коралловых островах, то лучше становиться океанологом, а на худой случай идти на торговый флот. Подводная лодка не «Кон-Тики» и не яхта, которая, послушная воле владельца, шатается по океану. Но море есть море, и оно вам даст то чувство общности судьбы, которое рождает настоящую дружбу. С настоящей дружбой вы встретитесь еще и в училище.

— Вы всерьез считаете, что тот, кто носит бескозырку или морскую фуражку, умеет лучше дружить, чем остальная часть человечества?

— Считаю именно так. Тут многое от традиции, от общности душ тех, кто службой избрал море. Кроме того, долгая совместная учеба, длительные дальние походы. — Доватор попрочнее уселся за партой.

За спиной голос Геннадия:

— А почему именно дружбу вы считаете главным в жизни человека? Любовь тоже нужна, если не для военно-морской службы, то для счастья.

— Согласен. Но любовь нужно защищать. Ваша ответственность за девушку, когда вы идете с ней темным переулком, вам ясна, а если говорить о более широком понимании защиты, то для этого и существуют армия и флот. И этому надо отдать не один вечер, а жизнь. Впрочем, если вы собираетесь постоянно защищать дорогого вам человека, это тоже требует всей жизни.

— Вот видите, а вы зовете нас в училище. Там увольняют с субботы на воскресенье, а всю неделю наши девушки остаются беззащитными. — Широкоскулый юноша весело обвел глазами класс и, явно рассчитывая на эффект, добавил: — Беззащитными, да еще в Москве.

— Последние дни доживаем вместе и тут человека заново узнаем. Эх, товарищ морской офицер… — сказала Таня.

— Меня зовут Юрий Евгеньевич.

— Эх, Юрий Евгеньевич, если бы вы к нам пораньше приехали, может, жизнь бы у нас в классе по-иному пошла. Вася не бил бы нас портфелем по голове, столь своеобразно проявляя свое внимание. Вы не думайте, они не из-за девушек, они из-за себя флота боятся. Там же им придется мужчинами быть, а не балаболками. Зря вы к нам пришли, Юрий Евгеньевич, у нас не тот народ собрался.

— Не стоит, Танька, так легко идти на обобщение, — раздался голос Геннадия.

— И что делает с девушками морская форма, — прохныкал широкоскулый Вася, — прямо звереют. — Нарочито тоненький голосок при мощной фигуре обычно вызывал в классе смех, но тут никто не засмеялся.

Настоящий разговор пошел в коридоре. Ребят интересовали подробности. Казалось, они завтра должны принимать присягу. Геннадий молчал, но слушал внимательнее всех.

У директорской двери Доватор помедлил: «Странно, почему сразу такая резкая антипатия, словно мы с ней давно знакомы и я ее чем-то обидел. А вот Гена и Таня за меня. И подруга Танина за меня. Она не будет поступать в училище, но хорошо, что она за меня».

— Как прошла беседа? — поинтересовалась директриса. Когда она сидит за своим столом, незаметно, что она маленького роста.

— Хорошо, — ответил Доватор и спросил, как занимается Геннадий. — Такой черноглазый блондин, немного узкоплеч.

— Знаю, — сказала директриса и полистала журнал.

Оказалось, Геннадий учится прилично. Хотелось еще спросить, как зовут Танину подругу и каковы ее оценки, но Юрий Евгеньевич понимал неуместность подобного вопроса и, поблагодарив, вышел из кабинета.

В вестибюле никого не было. Школа опустела мгновенно. Как они торопятся… А потом со щемящей тоской будут вспоминать эти коридоры.

6

Капитан-лейтенант Юрий Евгеньевич Доватор неторопливо вышел из подъезда. Два хвоста в такт покачивались на углу. Юрий Евгеньевич сбежал по ступенькам, мгновение поколебался и пошел следом. Девушки обернулись и скрылись за углом.

Юрий Евгеньевич шел неторопливо. Откуда мне так знакомо это лицо? Но какое мне дело до этой милой десятиклассницы?

Девушки стояли за углом, чуть косясь друг на друга.

«Засада», — подумал Доватор и улыбнулся. Таня улыбнулась в ответ и спросила:

— Можно с вами побеседовать в неофициальной обстановке?

— Можно.

Пошли втроем. Школа скрылась за поворотом. Тротуар широкий и пустой. Девушки молчали, и Доватор молчал, потом не выдержал:

— Таня, как зовут вашу подругу, — и, не удержавшись, добавил: — Которая меня отправила на второй этаж искать директорский кабинет?

— Ее зовут…

— Меня зовут Женей, а вам…

— Вот вы и познакомились, а я пойду, — сказала Таня и пошла быстро, быстро, и хвост у нее совсем не качался.

7

— Меня зовут Женей. На второй этаж я вас отправила, чтобы вы сразу не удрали. Если бы у нас, как в старой школе, было четыре этажа, я бы вас сразу на четвертый отправила… Меня зовут Женей, а вы только за других храбрый. Вы обрадовались, что Генка может вас послушать. А в него Вера из восьмого «Б» влюблена. Он уедет в ваше военно-морское училище, так никогда и не узнает об этом, а даже если узнает, что ей делать, пока он там учиться будет?

— Если они полюбят друг друга…

— Если полюбят. Они уже полюбили. Или, по-вашему, это только в тридцать лет бывает?

— В разное время бывает. Только вы говорили, Гена ничего не знает.

— Не знает, но любит…

— Что ж, будут ждать друг друга.

— Ждать? — Женя резко остановилась. — Ждать!.. Она будет ждать и бегать к почтовому ящику, а он ей то ли пришлет письмо к празднику, то ли не пришлет. Но вдруг ей принесут корзину с тюльпанами.

— На такой жест курсантской стипендии не хватит… — капитан-лейтенант Доватор замер. «Почему она говорит про тюльпаны? Я когда-то Белой шапочке тюльпаны… Нет, просто совпадение…»

— Значит, тюльпанов не будет, пока он не станет каким-нибудь капитаном?

— Сначала не будет, но после училища они смогут быть вместе.

— Поженятся? Почему вы боитесь прямо сказать?

— Я не боюсь. Могут пожениться.

— А вы женаты? Простите за такой вопрос.

— Нет… Почему вы злитесь на меня, Женя?

Женя резко остановилась, чуть наклонила плечи. Лицо у нее побледнело, и на этом побледневшем лице выступили веснушки.

«Как много веснушек», — подумал Доватор.

— А если меня из-за вас соломенной невестой зовут? — Рот дрогнул, и на глазах показались слезы.

— Женя, что вы, Женя?

— Я ничего, я сейчас… Уйдем отсюда куда-нибудь.

8

В подъезде широкие подоконники. Женя сидела, прислонившись к стене, и держала Доватора за пуговицы тужурки.

— Я вас теперь никуда не отпущу. И у меня будет ваш адрес, и вы тоже будете бегать к ящику. Вот увидите, будете.

Юрка Доватор стоял растерянный. Все было непонятно, потому что Женя уж никак не могла быть Белой шапочкой, ведь для нее земля не крутилась в обратную сторону. И, ничего не желая понимать, Доватор держал в ладонях эти тонкие плечи, и не хотел их отпускать.

Все было хорошо, только сдвинуто во времени и потому должно было скоро кончиться. И чем скорее это кончится, тем легче будет жить дальше и ему и Женьке… Легче. И Юрка перестал быть Юркой, стал взрослым капитан-лейтенантом Юрием Евгеньевичем Доватором и сказал:

— Успокойтесь, Женя.

От этого его взрослого тона плечи у нее дернулись, как от удара. И земля дернулась и пошла вращаться в другую сторону.

И Юрка присел на подоконник и уже ничего не говорил, а только держал рукой ее плечи. И она притихла, и они сидели молча. И Юрка ничего не понимал.

Они шли по Москве, и Москва опустела. На улице было много народа, но были они вдвоем.

Они шли, и Женя говорила. А когда она говорила самое важное, то останавливала Юрку, поворачивала его к себе лицом, и он слушал и смотрел, как резче выступают веснушки, и иногда ничего не слышал. Он лишь напоминал себе, что, если бы все с Галкой сложилось иначе, у него могла быть дочь чуть моложе Жени. И все-таки хорошо, что появилась Женя.

— Понимаете, все началось, когда вы мишку принесли. Наверно, вы меня тогда совсем не заметили, я на диване сидела. Мне уже тринадцать лет было. Вы ушли, а Ольга все мишку гладила, мне даже не дала потрогать.

Она думала, вы скоро опять придете, и гулять перестала ходить. А вас все не было и не было. Потом письма стали приходить, и мы поняли — вас в Москве нет. Ольга мне уже тогда про все рассказала.

Сначала мы гадали, кто из вас письма пишет, а потом перестали. Ольге казалось — моряк, а я про вас думала. Но не знала я, что вы тоже моряк. Я считала, моряки всегда в форме ходят.

Потом вдруг принесли тюльпаны. Я решила — вы в Москве и скоро придете. Оля тоже ждала, нервничать начала. Она так нервничала, даже со своим Гарькой поссорилась. А потом мы поняли: цветы можно из другого города заказать. Вы что, не понимали, как это жестоко — то писать, то совсем не писать?..

— Не понимал. Я думал, письма такие, что можно читать или не читать, а когда их нет, то не замечаешь.

Женя остановилась и посмотрела на Доватора:

— Это хорошо, что вы так думали в самом деле. Только почему без обратного адреса? Боялись, Олька к вам прилетит, что ли?

— Нет, я еще со школы все боюсь оказаться навязчивым…

— Олька с Гарькой совсем поссорились. Оля маме сказала: «Когда такие письма получаешь, трудно на компромисс идти». Потом Ольга Олега встретила. Вам плохо про это слушать?

— Нет, ничего. — Доватор подумал, в самом деле ничего. Женька идет рядом и держит его под руку, и он чувствует — вся она близко.

— Ничего, — обрадовалась Женя. — Это потому, что я здесь. Это потому, что в день свадьбы Олька над мишкой похныкала и мне подарила. И уже два года только я ваши письма читаю. Я стала Белой шапочкой. Согласны?

— Согласен.

— Вы всегда должны со мной соглашаться. Из-за вас меня мама соломенной невестой зовет. Это для юмора, чтобы я ваши письма всерьез не принимала. Мама с Ольгой спорила. Знаете, как взрослые по секрету спорят, когда думают, что мы спим.

— Знаю, — сказал Доватор и вспомнил… За дверью папа с мамой тихо обсуждают, что с тобой делать. Тишина стоит такая, что кажется, над ухом кричит громкоговоритель. Делаешь вид, что спишь, и очень много нового узнаешь и про себя, и про собственных родителей. Лучше бы такие беседы не слышать.

— Знаю, — повторил Доватор.

— Мама говорила, что из-за этих дурацких писем Ольга себе чуть жизнь не искалечила, и она, мама, не хочет рисковать младшей дочерью.

Доватор поежился. Письма были как письма: про морские звезды, про сверкающие стены огромных сосулек, которые весной в сопках похожи на орган. Стоишь около таких сосулек весь маленький, а солнце, отражаясь ото льда и снега, режет глаза. Были всякие мысли про жизнь… Юрий Евгеньевич повел плечами и почувствовал, как еще прочнее, двумя руками, Женя взяла его за рукав.

— А Оля сказала, что, наоборот, без этих писем ее жизнь была бы искалечена. И мне тоже полезно читать их — повышается критерий отбора. А мама спросила, представляет ли Ольга, что будет, если моряк приедет. Ольга сказала: «Ничего не будет, потому что моряк никогда не приедет».

— И тогда я сказала, что не сплю, что критерий отбора у меня и так высокий, а вы не моряк и все равно приедете. И тогда я выйду за вас замуж.

— «А ты представляешь себе, сколько ему лет?» — рассердилась мама. И я ответила, что это не имеет никакого значения и что гениальные дети рождаются в семьях, где муж намного старше жены. Мама сказала, она больше не может, так она от меня устала, и упрекнула Ольгу: «Вот видишь!», и они ушли на кухню. А я легла и стала ждать, когда вы приедете, и заснула.

После этого меня стали звать соломенной невестой. А однажды, тоже вечером, мама Ольге сказала, что пока все хорошо, и так она за меня меньше волнуется, нужно только, чтобы эта история не очень затянулась. Что ответила Ольга, я не слышала.

А вы даже не знали, что Белая шапочка стала другой. Потом письма почти перестали приходить, и дома все, кроме меня, успокоились. А я их каждый день ждала, но их все не было и не было. И вдруг я посмотрела в ящик и вижу конверт конверт без почтового штемпеля, и в нем билеты в театр.

Я один билет выкинула, я одна хотела идти, я сразу решила — вы в Москве. Мама испугалась и в театр меня пускать не хотела, сказала, история слишком затянулась и вы плохой человек. Я в театр убежала с таким скандалом и опоздала на первый акт.

— Я знаю, — сказал Доватор. — Теперь понимаю, почему все время мне казалось, что я вас где-то видел…

— Что же вы не подошли?

— Я подумал, кто-то чужой сел после антракта на пустое место.

— А может быть, хорошо, что вы не подошли. Мама меня после спектакля встречала с зонтиком. Погода в тот вечер была вполне приличная, по-моему, зонтиком она запаслась против вас.

— Ну вот… А я и позабыл, что вы в десятом и вам уже пора домой.

— Эх вы! Зонтика испугались.

— Нет, но зонтик ставит все на свои места.

— Я не пойду домой. Вы думаете опять исчезнуть. — Женя остановилась. — Не исчезайте, пожалуйста. Ну, пожалуйста, я очень прошу, не исчезайте.

— Я не исчезну, Женя. Я тоже хочу получать ваши письма. Вы будете мне писать, Женя?

— У меня ноги устали. Можно, мы еще немного посидим в подъезде?

— Можно.

Подоконника в подъезде не было. Зато между этажами были маленькие лоджии. Женя и Юрий стояли около открытой двери. Стояли рядом и смотрели, как во дворе ребята колотят клюшками по шайбе.

— Хоккей на асфальте, — сказал Доватор, — веянье века.

— Хоккей на асфальте — вершина популярности, — откликнулась Женя. — Я не буду писать вам писем, Юрий Евгеньевич. Я вам не напишу ни одного письма, потому что вы черствый и трусливый. И мама была права — я соломенная невеста… Юра, только раз поцелуй меня, не бойся зонтика. — Женя забросила руки за шею Доватора и уронила голову к нему на плечо. И Доватор наклонился и поцеловал. И потом еще раз, и все лицо сразу.

— Доватор, возьмите меня замуж. Вы ведь одинокий человек, Доватор.

— Я не одинокий. Я старый. Я для тебя старый, Женя.

— Вы думаете, я некрасивая. Поэтому не хотите, да?

— Ты очень красивая, Женя.

— Не врите, я конопатая. Только все равно возьмите меня замуж. Можно и не замуж. Только я хочу в одном городе с вами. Я, знаете, какая верная вам буду.

— Женька, Женюра, Жень-шень ты мой. Я не виноват, что ты мне в дочки годишься.

— А я сразу всё: и дочка, и жена. Я не знаю, что будет, если вы вдруг так уедете.

— Жень-шень, успокойся, Женюрка… Я старый рыдван.

— И не говорите больше, что старый. Вы просто запущенный и одинокий.

— Ну какой я запущенный, и одинокий! У меня друзья есть. Даже мама и папа есть, только они на Урале и уже в самом деле старые.

— Друзья, они все уже замужем, ну, не улыбайтесь, женатые. А мама с папой от вас внучку ждут.

— Тебе учиться нужно, маленькая.

— А я рожу и учиться буду.

— Фантазерка ты.

— Ты тоже фантазер. Ты Белую шапочку придумал. А когда встретил, испугался зонтика.

— Я зонтика не боюсь.

— Тогда домой я сегодня приду поздно, поздно. И ты меня повезешь куда-нибудь, куда ты хочешь, и расскажешь, какой ты фантазер. Согласен?

— Согласен. Только сначала ты позвонишь маме, чтобы она не волновалась.

— Хорошо, я позвоню. Только ты не слушай, как я врать буду. Иначе ты подумаешь, что я тебе тоже врать стану. А что мы потом сделаем?

— Потом мы с тобой пообедаем.

— А потом?

— А потом мы поедем на Новодевичье кладбище. Там есть могила генерала Доватора, черный мрамор над ним.

— Твой родственник?

— Нет, если по правде… Но я тебе там расскажу, каким я был фантазером.

— А что будет еще потом?

— А потом я уеду в Ленинград.

— Один?!

— Один.

— Не нужно тогда ничего. Ничего тогда мне не нужно.

— Женюрка, я тебе могу искалечить жизнь…

— Если я тебе не нужна, ты уже мне ее искалечил, и хуже ничего не будет. И учиться я не буду, и из дому уйду, и вообще не знаю, что с собою сделаю… И не надо было письма писать: «Люди, мыши и лошади! Как вы там поживаете? Пусть у вас капает дождик, но светит солнце. А у нас отлив, обнажается дно. Оно называется литоралью. На дне лежат широкопалые звезды. А те, у которых лучи узкие, те глубоководные, их на литорали не найдешь. Ко мне с Большой земли прилетел друг, я его называю Клемаш. В Москве сейчас хорошая погода. А у нас снег, и сопки все в белых шапочках…»

— Женюрка, Жень-шень… Дай слово.

— Говорите, Юрий Евгеньевич. — Женя устало махнула рукой, словно все уже в ее жизни кончилось.

— Женюрка, давай так. Ты будешь спокойно кончать десятый. А я буду часто тебе писать и приезжать часто буду. Я ведь теперь в Ленинграде. А потом ты будешь поступать или, если не выйдет, пойдешь работать, а я пока познакомлюсь с твоими родителями.

— Нет, только не так. Не хочу, чтобы ты с ними знакомился. Вот я кончу десятый, и через девять месяцев мне стукнет восемнадцать. И никого тогда спрашивать не нужно будет. Ты тогда возьмешь меня к себе?

— Если не передумаешь, возьму.

— Честное, пречестное слово?

— Ага.

— Ну, тогда ты сейчас еще раз меня поцелуй, и потом пойдем обедать. Знаешь, я какая голодная?!

ВСТРЕЧА

1

Не знаю, где кончаются походы,

Где море расстается с кораблем…

Большевики

Семнадцатого года

Пришли ко мне поведать о былом.

На подоконник сгрудили бушлаты

И бескозырки бросили на стул.

И занавеска

Ахнула плакатом,

И тополь ветви взял на караул.

Вновь митингует Якорная площадь,

Не ведаю, который день подряд.

И ветер флаги крутит и полощет.

Вдруг тишина.

И в тишину как град:

«Наш Ленин прибывает в Петроград».

На кораблях

Ударили тревогу.

Зажав упрямо ленточки в зубах,

Не веруя

Ни в дьявола,

Ни в бога,

Стоял Кронштадт на мертвых якорях

Влюбленный

В революцию и море,

Антенны упирая в облака,

На этот раз

Он, ни о чем не споря,

Снял руку для приветствия с курка.

Рука к руке

Балтфлот идет навстречу.

Последним снегом

Припорошен мол.

Отсюда,

Моряков приняв на плечи,

На Петроград уходит ледокол.

Апрель, апрель…

Последний лед залива

Обломками

Спокойно метит след.

На палубе

Братва нетерпеливо

Ждет, чтоб взлететь на Невский парапет.

И на перрон

Финляндского вокзала

Встать.

Так стоят привыкшие к волне —

Шеренгами

Из черного металла,

Замешанном на крови и огне.

2

Кто жизнь свою

Прочел до переплета?

Вселенную

Кто видел до конца?

Матросские

Отчаянные роты

Проходят через годы и сердца.

Передовой

Далекого отряда

До наших дней

Прорвался сгоряча.

По гулким

Тротуарам Ленинграда

Он поздней ночью вышел на причал

Здесь ледокол,

В поход почти готовый,

Винтом

Еще не тронув синеву,

Спокойно спит,

Не обрубив швартовы,

А может, просто грезит наяву.

Стоит матрос.

Он в сопках знает тропы,

Он комиссаром

Шел по всем фронтам,

Он трижды

Погибал под Перекопом

И с песней трижды похоронен там.

Лопатою

Бросал он в топку уголь,

Лопатою

Грузил в глубокий трюм…

Плывет туман,

И ночь пошла на убыль.

Стоит матрос, растерян и угрюм.

Стоит матрос.

Кто объяснит толково,

Ему работу

Атомных частиц?

Ему, который помнит

Звон подковы

И тонкий скрип сосновых половиц?

Кто верно

Растолкует наше завтра,

Расскажет

Про магнитные поля,

Про бунт ядра,

Про атомный реактор,

Вращающий турбину корабля?

Он путает

Разделы пояснений

Про схему управленья

И уран…

Взглянув на борт,

Читает имя:

«Ленин».

И, все приняв, уходит сквозь туман.

И где привал?

Там,

На краю заката,

Багровая

Вращается Земля.

Горит костер,

И слушают ребята

Про трудный курс большого корабля.

ОБ АВТОРЕ

Владимир Белов — москвич. После окончания школы он учился одновременно в Высшем военно-морском инженерном училище и на факультете журналистики МГУ, но болезнь помешала ему связать судьбу с морем. И он начал журналистскую работу.

В начале шестидесятых годов с корреспондентским билетом журнала «Юность» он ездит по стране. Одновременно его очерки появляются и на страницах других центральных журналов.

В журналах «Юность», «Смена», «Советская женщина», «Работница», в альманахе «Подвиг» публикуются его рассказы. Белов выступает со статьями в «Комсомольской правде», «Литературной газете», «Советской культуре».

«Фантазеры» — первая книга Владимира Белова.

Примечания

1

Встречный ветер.

Content

Фантазеры

КУРСАНТСКИЕ МОТИВЫ Рассказы

СООБЩИТЕ МАМЕ…

НОЧНОЙ ТРАМВАЙ

РЕДАКТОР, ЛЕВКА И ТРЕНЗЕЛЬ

ФАНТАЗЕРЫ Хроника одной жизни

Часть первая БАРАБАНЩИК ВОСЬМОГО ОТРЯДА

Часть вторая ВРЕМЯ СТРЕМИТЕЛЬНЫХ РЕШЕНИЙ

Часть третья ДВЕ ПАРТИИ В БИЛЬЯРД

Часть четвертая КАК МЫ БЫЛИ ХОРОШИМИ

ОБ АВТОРЕ

Примечания