Андрей Борисович Батуханов

Жонглёр

© Батуханов А.Б., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ

И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

Николай Гумилёв. «Волшебная скрипка», сборник «Жемчуга»

Истинно вам говорю: война – сестра печали, горька вода в колодцах её.

Враг вырастил мощных коней, колесницы его крепки, воины умеют убивать.

Города падают перед ним, как шатры перед лицом бури.

Говорю вам: кто пил и ел сегодня – завтра падёт под стрелами.

И зачавший не увидит родившегося, и смеявшийся утром возрыдает к ночи.

Вот друг твой падёт рядом, но не ты его похоронишь.

Вот брат твой упал, кровь его брызжет на ноги твои, но не ты уврачуешь раны его.

Говорю вам: война – сестра печали, и многие из вас не вернутся под сень кровли своей.

Но идите. Ибо кто, кроме вас, оградит землю эту…

Вадим Шефнер «Сестра печали»

Особая благодарность Светлане Батухановой и Сергею Зюсько за многочисленные разговоры, сделавшие эту книгу не только возможной, но и гораздо лучше.

Светлой памяти Олега Казанчеева

Среди песка и зноя

(Что-то, похожее на пролог)

Небольшой оазис в пустыне. Вне времени и пространства

Там, где небо цвета синей застиранной тряпки незаметно перетекало в жёлтые дюны, мимолётно застывшие в мареве вечера, раскалённый воздух стеклянной лавой струился к нежно-розовым облакам, нехотя плывущим в хрустальной вышине. Горизонт ещё не отсёк добрый кусок от огромного красно-медного диска, и раскалённый ветер торопился надраить его сухим песком. Солнце цвета хны, разбухшее от собственной щедрости, озолотило округу. Покачиваясь на гребнях дальних барханов, оно величественно застыло на гигантском постаменте из песков.

Пальмы уже стали терять свои и без того блёклые цвета. Они смотрелись испепелёнными силуэтами на рыжем фоне. К ним чёрными чётками бус плавно тянулся вечерний караван с берегов океана. Лаяли собаки, почуяв чужаков, и гортанно перекликались между собой караванщики.

Звуки плавились от жары, ветер вяло терзал замусоленную ветку, листья которой иногда касались руки мужчины, сидящего прямо на песке и облокотившегося спиной на старую, изъеденную порывами сирокко[1], саманную кладку.

Брови и борода странника когда-то были светло-русого или пшеничного цвета, но выгорели на безжалостном солнце, сильно контрастируя с загоревшей кожей, став почти седыми, сильно добавляя незнакомцу возраста. Его выдавали руки, с гладкой кожей без морщин и сильными, едва подрагивающими, постоянно что-то перебирающими пальцами. Тонкие пластины красивых ногтей уже сами по себе были украшением кисти. Любая женщина позавидовала бы. Они бросились девочке в глаза несколько дней назад, когда мужчина только прибыл к ним из глубины пустыни. Когда-то он долго щурился: от внешних уголков глаз к вискам тянулся пучок светлых морщин. Голова была укрыта новым, сочно-синим туарегским плащом. Он крепко спал. Длинная тень продвинулась на две стопы, а он даже не пошевелился!

Терпение девочки иссякло, как чахлый источник в жаркий день, и она на цыпочках плавно пошла в его сторону, почти не касаясь босыми ногами земли. Но едва её тень коснулась его лица, светлокожий открыл голубые глаза. Они были как два больших кусочка неба в самый прохладный час. Таких в оазисе ни у кого не было, а она знала всех, и своих, и пришлых. Она уже была готова закричать от неожиданности и страха, но незнакомец улыбнулся, от чего из глаз брызнули весёлые лучики. Такой не станет грубо кричать или бить по спине плёткой.

Девочка хотела уйти, но её остановили жестом и указали на место рядом с собой. Она подчинилась воле старшего, тем более мужчины. Незнакомец слегка наклонился к ней и, протянув руку ей за шиворот, вытащил оттуда красный глиняный шарик. Потом достал ещё один прямо из воздуха! Следующий появился сначала из его, а потом и из её уха. Стало страшно и она решила бежать домой, но в этот момент два шарика скатились из рукавов халата на узкие ладони, а оттуда в песок. Он почесал волосы под чалмой и вытянул руку перед собой. Между пальцев, как вода бегущая между камнями, перекатываясь от пальца к пальцу, бегал крапчатый шарик. Зелёный нахально раздвинул его красные губы. Теперь перед ним лежала скромная горка, отполированных сотнями или тысячами прикосновений. Последним появился синий, который волшебным образом кочевал из одной ладони в другую, бесследно исчезая в воздухе, но всякий раз появлялся заново в другом месте. В конце концов он застыл на верхушке кучки.

Голубоглазый лёгким движением смахнул капельку пота, показавшуюся из-под чалмы, взял синий, покрутил его кончиками пальцев и подбросил вверх, через секунду к нему присоединился следующий, затем ещё и ещё. Руки незнакомца хватали шарики и кидали вверх, пока все не оказались над головой. Было такое ощущение, что они превратились в магическое ожерелье. Она засмеялась от восторга. Но тут камешки стали прилипать к песку, и не успела она дважды моргнуть, как они снова лежали горкой.

Хотя мама объясняла, что на мужчин нельзя так пялиться, но она смотрела на него во все глаза. Слегка усмехнувшись, жестом предложил ей поиграть самой. Она с опаской взяла один из них, а вдруг он улетит? Но они были самыми обыкновенными, таких тысячи по обочине любого караванного пути, ведущего к ним в оазис. Она подбросила его на ладошке. Он взлетел и, подняв крохотный фонтанчик, шлёпнулся на песок. И во второй раз, и в третий. Она подкинула камень сильнее, а другой к нему не привязался. Сколько она ни старалось, ничего не получалось! И, когда она была готова заплакать от обиды, незнакомец снова их оживил. Потом взял три из них и научил её подбрасывать так, чтобы они не падали на землю. Она была рада такому драгоценному для неё подарку. Девочка сделала несколько шагов к дому, но вспомнила зачем прислал её отец.

– Отец сказал, чтобы ты на закате приходил к тропе, идущей к Эль-Джауфу. Когда взойдёт Кохаб[2], он сам поведёт караван.

– Спасибо, – поблагодарил её незнакомец. – Как тебя зовут?

– Кахина.

– Какое красивое имя, – сказал с акцентом незнакомец. – У меня ничего нет, чем бы я мог отблагодарить тебя за добрую весть.

– Летающие камешки, – замирая от страха и восторга подсказала она.

Незнакомец весело засмеялся.

– Я отдам тебе их все, кроме самых любимых. Согласна?

Она только кивнула в знак согласия, боясь как бы он не передумал. Путник забрал цветные. Вернее, они сами взлетели и растворились у него в ладонях. Он снова показал ей, как летают оставшиеся. Потом заставил её, чтобы она оживила свои. Научил, как по одному, аккуратно выхватывая из кучки, добавлять их в воздушные бусы и как возвращать на песок.

Смышлёная девочка хватала всё, в буквальном смысле, на лету. Темнокожая, с огромными выразительными глазами, которые из-за больших белков просто сияли на её лице. Ровная бархатная кожа, не испорченная оспой и другими болезнями. Пышные волосы лишь немного вились, а не кучерявились мелким бесом, поэтому были собраны в косу. Изящной формы, совсем не африканский нос, предсказывал, что она вырастет в красавицу по европейским меркам, с тонкими, красиво очерченными темными губами.

Она и не заметила, как красноватый свет стал тусклее. Ожили ночные цикады и стали распиливать воздух вечера на тысячи кусочков. Ох и долгая эта работа! Скоро на оазис навалится абсолютная тьма, и тогда на чёрном небе зажгутся бесчисленные звезды. Среди них взойдёт Кохаб, и незнакомцу надо будет идти к каравану отца.

Кахина так и застыла на корточках, не в силах сдвинуться с места, хотя ей уже давно надо было бежать к матери. А мужчина, потрепав её по волосам, встал и пошёл в сторону тропы на Эль-Джауфу. Его плотный силуэт контрастно выделялся на фоне исчезающего красного диска. И вдруг между ним и солнцем возник мираж: возле небольшого рукотворного озера навис над водой небольшой замок с несколькими островерхими башенками. Незнакомец обернулся, сделав пару шагов, и помахал рукой на прощание. Девочка была готова поклясться, что увидела два кусочка неба, прежде чем на оазис упала тьма, которая зажгла бесчисленные звезды.

Домой она мчалась быстрее, чем жаркий самум[3] успел бы обнять пальмы оазиса.

Часть I

До…

Июль. 1890 год. Павловск

– Софи! Софи! Мадемуазель Бенуа! Нам пора! Иначе праздник начнётся без нас! – В голосе гувернантки m-lle Бланш раздражение соседствовало с обидой. «Ну, в самом деле, нельзя же тратить столько времени на туалеты в двенадцать лет! Можно опаздывать к Драгунским и Сысоевым, Беклемишевым, наконец! Там всегда скука смертная. Но к Фирсановым! Пропустишь начало и весь праздник насмарку. Помнится, в прошлый раз…»

Дверь наконец-то распахнулась, и София, в удивительно красивом атласном розовым платье с кипенно-белыми кружевами по подолу, появилась на пороге. Вьющиеся каштановые волосы большими локонами из под розовой шляпки струились на плечи. Хороша чертовка! Язык даже не повернулся сделать замечание.

– Я готова, мадемуазель Бланш! – И серые глаза с огромными ресницами снизу вверх невинно смотрели на воспитательницу. Знала, чем взять.

Девочка на вытянутых руках несла большую коробку, в которой до поры до времени покоилась модель морского корабля со всеми канатами и парусами. Она должна была подарить яхту имениннику. Парусник, бесспорно, красивый, неслучайно вчера отец два часа просидел у себя в кабинете, трогал руками и цокал языком, восхищаясь тем, как всё изящно сделано. Хотя чему можно было восхищаться целых два часа? Это же не кукла! Вот чем можно восторгаться!

Лакированные части были ювелирно подогнаны друг к другу и горели огнём. Казалось, паруса изготовлены из настоящей парусины и лопаются от ветра. Снасти, как и положено английским джутовым канатам, были с красной нитью, опутывали мачты и реи. Фигура ведьмы в короткой рубашке, чьим именем был назван парусник, была выточена виртуозно. Даже у капитана на мостике возле штурвала на фуражке было воспроизведено золотое шитье. А третьего дня, когда папенька привёз подарок из лавки, он так расчувствовался, что в задумчивости просидел полвечера в кресле-качалке, курил длинную трубку. Его глаза подёрнулись тонкой поволокой мечтательности. Он романтическим взором глядел в окно кабинета и время от времени вспушал густые бакенбарды.

Они спустились вниз к ландо. Софи долго устраивалась на сиденье, пристраивая рядом коробку. Прошла целая вечность, пока девочке это удалось. Изабель Бланш обожала кататься в этом белом экипаже. Тогда прогуливающиеся, а среди них было много импозантных мужчин, сразу обращали внимание на пассажиров. Как знать, чем может обернуться вовремя брошенный «случайный взгляд»? Сейчас здесь много студентов из Санкт-Петербурга, а эти русские очень быстро теряют голову.

Сегодня были двенадцатые именины Лёнички Фирсанова, тихого и немного углублённого в себя мальчика, и детвора со всей округи спешила к ним в усадьбу. Там умели устраивать праздники, каждый раз удивляя взрослых и детей! К их организации прикладывал руку, да что там руку, вкладывал всю душу, сам глава семейства Александр Леонидович.

В Петербурге он был преуспевающим адвокатом, набиравшем силу и популярность. Его яркие и эмоциональные защиты уже приходили послушать специально. Постепенно составлялась внушительная когорта поклонников и поклонниц. Но, что гораздо важнее, он великолепно оперировал фактами и цифрами, что зачастую приводило к желаемому результату.

А на даче адвокат разворачивался во всю ширь своей души, обожавшей праздники и увеселения. То привезёт заезжую итальянскую труппу, которая покажет сказки Гольдони, а потом устроит настоящий венецианский карнавал с масками и шутихами в небе. То откопает какого-то греческого скрипача-виртуоза, который своей игрой доведёт чувствительную часть публики до слез, а потом устроит дивные греческие танцы. А приглашённые мускулистые борцы греко-римского стиля, которые сходились на коврах под открытым небом, заставляли мужчин и женщин ахать, охать и замирать от восторга.

На Ильин день в прошлом году прислал всем саморучно расписанные приглашения. Развесил картины молодых художников по аллеям своего сада, ухоженного в английском стиле, сам водил экскурсии и так интересно рассказывал, что окружающие только диву давались – откуда что берётся! Художники довольно и важно согласно кивали головами тому, что он рассказывал о них, об их картинах, какие подмечал тонкости и нюансы. А потом для всех «экскурсантов» были поданы блины и пироги на столах. К ним в процессе праздника подходили цыгане с медведем, пели романсы и плясали.

Вне зависимости от придумки, в конце представлений неизменно случались танцы. И музыканты у него всегда неизвестные и молодые, но очень талантливые. Он обладал удивительной особенностью: мог очень быстро рассмотреть в человеке талант и искренне им восторгаться. За что дачники очень и любили Фирсанова. А молодёжь и столичные студенты толпами сбегались на эти, как обожал называть свои сборища Александр Леонидович, «ашамблеи».

В этот раз при въезде в усадьбу вкопали столбы, обвили их лентами и гирляндами из бумажных цветов, а между ними натянули транспарант, на котором сияла радужная надпись «Circus». За аркой гостей встречали скоморохи на ходулях и акробаты в красно-черных трико с крашеными лицами. Как в самой Венеции! Они были страшными, страшно весёлыми!

– Дорогих гостей мы ждём!

– К нам на праздничный приём!

– Проходите! Веселитесь!

– Нашим счастьем зарядитесь! – кричали зазывалы на ходулях. Скорей всего им эти кричалки тоже придумал хозяин усадьбы.

На поляне перед домом они наткнулись на дородного толстяка с накладной смоляной бородой и густыми бровями. Он пошевелил плечами, отчего его голый живот, поросший рыжими волосами и едва прикрытый зелёной жилеткой, заходил ходуном. Он залихватски топнул ногой в шароварах и золочёных восточных туфлях с гнутыми носами и пустил в небо огромный столб пламени. Серебристые звезды на фиолетовой чалме на мгновение заиграли золотом. M-lle Бланш едва не вскрикнула и поспешила подальше от греха в сторону. Не дай бог опалит её причёску, толстый дурак!

А вот Софи совершенно околдовала девочка на шаре, едва ли старше неё самой. Обтягивающие сине-красное трико как брызгами было усыпано золотыми блёстками. Маленькая бархатная юбочка с белыми кружевами по подолу стояла торчком, как балетная пачка. Белые шёлковые чулочки и невесомые розовые туфельки. Софья Бенуа просто остолбенела и, забыв о приличии, открыла рот. Циркачка, улыбаясь, шла навстречу мелкими шагами, призывая руками к себе, а коварный шар катился прочь. Маленькая Бенуа не сразу поняла, как это можно, идя вперёд, катиться назад? Потом гимнастка прогнулась и встала на руки, а шар продолжал катиться! В конце девочка сделала сальто назад, соскочив на траву. Через секунду она опять оказалась на шаре, повторяя свои трюки заново. При этом небольшой головной убор в виде мужского цилиндра не спадал у неё с головы. Это была самая большая загадка для маленькой гостьи.

На другом конце поляны в основном мальчики учились управлять двумя огромными китайскими змеями, которые забавно шевелили лобастыми драконьими головами, поднимая в небо свои кольчатые тела. Кто-то рядом играл в лапту, а на дорожке, в окружении вечнозелёных кустов, стрелой уходящей от дома, ребята постарше соревновались в броске по городошным фигурам. В награду наиболее метким выдавали какой-нибудь элемент карнавального костюма: венецианскую маску с длинным носом, украшенную блёстками полумаску на длинной позолоченной ручке или же небольшой колпак со звёздами, который можно было смешно приладить на макушку.

На балконе над крыльцом дома музыкальный секстет играл весёлую барочную музыку, которая смешивалась с криками ребятишек и артистов. Праздник, как всегда, удался и несколькими очагами смеха, крика и веселья уже жил самостоятельной жизнью.

На крыльце дома за этой круговертью наблюдали младший и старший Фирсановы. Оба были в одинаковых темно-зелёных брюках со штрипками, небольших полусапожках, в белых рубашках с широкими рукавами и мелким жабо, топорщившимся спереди. Поверх рубашек были надеты полосатые коричнево-бежевые жилетки с карманами. В отцовской лежали часы, о чем свидетельствовала провисшая золотая цепочка. У именинника была зелёная бабочка, у Александра Леонидовича – коричневый шейный платок.

К ним подходили вновь прибывшие гости, после церемониальных поклонов старшие уходили в дом, а младшие с гиканьем и криком кидались в гущу играющих и веселящихся.

Изабель Бланш даже вздрогнула от мысли, что могло бы быть, если бы они задержались хотя бы ещё на четверть часа! Всё! Праздника бы не было! Да и её воспитанница втайне это тоже понимала. Выходя из ландо, m-lle Бланш помогла Софи с коробкой, и они отправились на «официальную» часть приёма. Девочка торжественно несла перед собой коробку. Лёня не мог от неё оторваться, Фирсанов-старший – от Изабель. Подойдя вплотную, гувернантка смотрела прямо и уверенно, а вызов это или симпатия – решать хозяину. Её глаза редкого табачного цвета вспыхивали потаёнными искорками. На лице играла невинная улыбка, которая больше говорила об обратном.

– Дорогой Леонид Александрович, позвольте вас поздравить с именинами и пожелать вам полного послушания перед вашими родителями, здоровья вам и вашим близким и исполнения всех ваших желаний! – ни разу не сбившись, выпалила Софи. M-lle Бланш была довольна воспитанницей. На это поздравление они вчера потратили полдня.

– Восхитительно! – только смог произнести улыбающийся отец Лёни.

– Уважаемый Александр Леонидович, с именинником вас! – поздравила главу семейства Софья Бенуа и вместе с гувернанткой они сделали глубокий книксен, который тоже долго разучивали у себя дома.

– Благодарю вас, прекрасные барышни! Леонид, занимайся гостьей, а я провожу m-lle Бланш в гостиную, – склонив в поклоне голову, прогудел адвокат и, увлекая вслед за собой прехорошенькую гувернантку, молодцевато упорхнул в дом.

– Благодарю вас, мадемуазель Бенуа, – сказал Леонид, азартно и нетерпеливо ковыряясь в коробке. Через секунду на свет выплыла модель парусника. Софи увидела, как вспыхнули голубым огнём его глаза, похожие на два кусочка неба, раскинувшегося над лужайкой.

– Спасибо! – пробормотал счастливый мальчик. – Я давно о таком мечтал. Это же легендарный чайный клипер «Катти Сарк»!

Что это за клипер и при чём тут чай, Софи совершенно не волновало. Сейчас она хотела немедленно оказаться на лужайке рядом с девочкой на шаре.

– Я могу показать подарки, но полагаю, что вам будет интересней на лужайке вместе с другими гостями? – великодушно предположил догадливый Лёня.

– Тогда я пойду? – больше утверждала, нежели спрашивала Софи.

– Безусловно. А я только отнесу корабль в детскую и к вам присоединюсь.

Конец реплики Софи уже не слышала. Отбросив этикет, она широкими шагами неслась к тому месту, где снова делала сальто маленькая циркачка. Девочка даже умудрилась уговорить позволить ей покататься на шаре, но из этого ничего не получилось. Она даже не смогла на него забраться, лишь поелозила животом. Зато её научили на лугу делать обратный кувырок при помощи рук.

Через полчаса гостей позвали к столу. Детям накрыли в танцевальном зале, взрослых собрали в голубой гостиной.

В конце обеда, к всеобщей радости детворы, подали лимонад, сладости и разноцветные шарики мороженого. Шум стоял непередаваемый.

После мороженого дети перешли в круглый зал, где уже стояла ширма кукольного театра. Им показали «Сказку о попе и его работнике Балде». Больше всего Софи и остальные веселились, когда поп смешно подпрыгивал от каждого щелбана Балды. Она так громко смеялась, что m-lle Бланш даже пришлось на неё шикнуть, но это всё равно не испортило радостного впечатления.

Появился Александр Леонидович и загадочным голосом сообщил, что сейчас перед ними выступит всемирно известный маг и чародей Лео Фирс, который проездом в Индию завернул к ним в усадьбу. Ребята с воодушевлением стали аплодировать. Зазвучала заунывная восточная музыка. Ширму, оставшуюся от предыдущего представления, двое в чёрном унесли в сторону. За ней, спиной к зрителям, стоял невысокий человек в синем плаще, расшитом мерцающими звёздами, в островерхом фиолетовом колпаке с полумесяцами из фольги, вниз ниспадал серебрённый султан. Громкий аккорд, вскинув руки, незнакомец эффектно повернулся. Лео Фирс оказался Лёней Фирсановым, у которого нижнюю часть лица скрывали длинные усы из ёлочного дождя.

Он поднял руки в белых перчатках, и между пальцев одной руки возник красный шарик, который исчез и появился уже в другой руке. И так несколько раз. Каждый раз маг и чародей демонстрировал публике, что ладони его пусты. Появился фиолетовый шёлковый платок, в котором исчез шарик.

Лео показал платок с двух сторон, доказывая, что там ничего не спрятано.

– Абра! Кадабра! Печабра! – загадочно прошептал иллюзионист и неизвестно откуда появилась горящая восковая свеча. По залу пронёсся всеобщий вздох удивления. Фирс быстро пронёс свечу перед зрителями первого ряда, все удостоверились, что пламя живое. Напротив крайнего зрителя свеча исчезла так же неожиданно, как и появилась. Эффектно отбросив ненужный платок в сторону, маг, привлекая внимания зрителей, снова поднял две руки. На задних рядах дети встали на сиденья стульев, не обращая внимания на замечания взрослых. В следующее мгновение в ладони оказался знакомый шарик, за ним второй, третий – и они полетели к потолку. Количество предметов увеличивалось, кольцо постепенно росло и поднималось. Неожиданно один шарик с деревянным стуком упал на настил, за ним второй… И вот уже вся цепочка брызнула в разные стороны. Лицо мага сморщилось, и он, готовый разрыдаться, в полной тишине, стуча каблуками, убежал со сцены.

– Уважаемая публика, наш маг и чародей немного устал, путешествуя на корабле из самой Индии! – попытался спасти положение Леонид Александрович. – Может быть, после паузы, он снова покажет свои фокусы. А теперь, друзья, прошу в танцевальный зал! Я объявляю танцы до упаду!

Зрители, радостно гомоня и отодвигая стулья, заторопились из круглого зала. Их ждало завершающее действие праздника.

В танцевальном зале уже вынесли столы, расставили стулья вдоль стен, а музыканты обосновались на небольшом балкончике под самым потолком. Как только большинство гостей собралось, Фирсанов-старший дал отмашку и полилась музыка. Вот где заблистала m-lle Бланш. Вот чего ждала её душа весь вечер! Кавалеры наперебой записывались к ней на танцы, но как-то так само собой получалось, что чаще всего она была в паре с Александром Леонидовичем. Правда, счёта никто не вёл и впрямую не следил.

После очередного танца Софи выскочила освежиться на лужайку перед домом. Проходя мимо вечнозелёной изгороди, она услышала горькие рыдания. Она продралась сквозь кусты (прощай, розовое платье и белые кружева) и увидела вздрагивающего мага и чародея. Он до этого так долго плакал, что из груди рвались только судорожные всхлипы. Софи тихо подошла к нему и крепко его обняла. Мальчик прижался к ней и затих.

По-женски утешить его было некому. Мать скончалась девять лет назад, а жениться заново, переживая за мальчика, Александр Леонидович не решился. Чтобы хоть как-то заглушить тоску по безвременно ушедшей молодой жене, он и устраивал эти шумные вечеринки. Иногда позволял себе мелкие и невинные интрижки, но ничего более существенного.

Так девочка и всхлипывающий у неё на плече мальчик простояли прилично, прежде чем Лёня стал говорить.

– Я хотел всех порадовать, а они – бум и упали. Будто специально! Все! – вздрагивал юный маг и чародей, так и не доехавший до Индии.

– Вы не просто порадовали нас, – убеждала его Софи, – вы приятно всех удивили. Сразили наповал, как любит говорить мой батюшка. Особенно меня. У вас так дивно всё выходило.

– Правда? – с надеждой спросил младший Фирсанов.

– Правда, правда, – спешно уверила его Софи. – Я бы так не смогла. Это вам не стихотворение на стуле рассказать или песенку на клавикордах сыграть.

– Я очень старался. Всю зиму разучивал фокусы.

– Я договорюсь с мамá и папá и приеду к вам через неделю. Вы мне их снова покажите. И научите жонглировать. Хорошо? За неделю успеете?

– Конечно! – робко улыбнувшись и шмыгнув носом, сказал маг и чародей. – Я к третьему дню буду готов.

– Боюсь, что уговорить родителей, в лучшем случае, удастся только на выходные. И то, если мадемуазель Бланш не сделает мне замечаний в книгу прилежания. Но я буду очень стараться. Правда, правда, – заверила его Софи Бенуа.

– Тогда я ещё что-нибудь выучу. У меня есть большая французская книга фокусов. Папенька на прошлые именины мне подарил.

Пританцовывая, они направились в усадьбу на звуки музыки. Лёня был рад, что недоразумение разрешилось так просто, а Софи предвкушала возможность посекретничать перед сном с m-lle Бланш.

Октябрь. 1899 год. Санкт-Петербург

Армада свинцовых облаков прекратила утюжить плоский пейзаж, цепляясь брюхом за шпиль Петропавловского собора. Они позорно бежали за горизонт, оставив обнажённый Санкт-Петербург на разграбление четырём ветрам и осеннему солнцу. Не дождь, а мелкая водяная пыль, изматывавшая жителей последнею неделю, прекратилась. Стало видно, что в палитре города, кроме серого, есть и другие краски. Он, как туберкулёзный больной, жадно втягивал сырой воздух полной грудью. С нездоровым блеском в глазах, с азартом приговорённого к жизни, засуетился, забегал по улицам, мостам и подворотням.

Мальчишка с холщёвой сумкой через плечо, в худых лаптях и грязных онучах, простуженным голосом кричал:

– Покупайте «Невский экспресс»! Покупайте! Президент Трансвааля Пауль Крюгер предъявил ультиматум британской короне! Покупайте «Невский экспресс»! – Тут хриплый голос надломился, дал «петуха» и сорвался на сухой кашель. Разносчика сотрясали конвульсии, лицо посинело, а полоска губ стала белой. Откашлявшись и сплюнув себе под ноги, он бесстыже помянул погоду и жизнь по матушке. Подтянув штаны, поправил съехавший картуз, газетчик побежал дальше, размахивая газетой и сипло предлагая её встречным. Как ни странно, его сиплый голос далеко разносился в сыром воздухе и был долго слышен на набережной.

Черные львы с золотыми крыльями на Банковском мосту безразлично-величественно держали в зубах провисающие канаты. Елизавета Меньшикова застыла перед лужей, в которой плавали жёлтые и багряные кленовые листья, не в силах её обойти. Естественно, ей было жалко новую пару полуботинок от фабрики «Виктория», приобретённых позавчера в магазине Янкеля. Да и подол платья мочить совсем не хотелось. Обтреплется, измахрится и почти неношеное платье надо будет нести к портнихе, а чего хуже – выбросить. В ожидании она подняла серые глаза на своего провожатого. Он быстро сообразил и встал начищенными до блеска ботинками в мутную воду, протянув ей руку. Барышня оперлась на тонкую, но сильную ладонь и одним движением перемахнула через лужу.

Мгновение, пока рука в ажурной перчатке грела его ладонь, сердце Леонида Фирсанова сладко замерло, а следом ухнуло с хрустальным звоном вниз. Но тонкого звенящего звука не услышал никто. «Что это?» и «Почему это?», молодой человек давно себе ответил. Краткий миг, а ему показалось – несколько минут. Но полёт закончился, и они пошли дальше.

– Человеческая натура полностью раскрывается только в экстремальных моментах жизни, – продолжила начатый разговор Лиза.

– Ну не всегда, Лизавета. Не спорю, в экстремальных ситуациях она раскрывается быстрей. А существуют люди, которые годами совершают поступки и не только не страдают от этого, но и подвигом подчас это не считают. А так – естественным течением жизни, – возражал Леонид.

И он делал это не столько из-за того, что обладал иной точкой зрения, а ради того, чтобы слегка поддеть и раззадорить девушку. Елизавета в такие моменты так импульсивно отстаивала свои взгляды и горячо говорила, что её глаза не просто горели, они сияли. Может быть, так играют бриллианты на свету, но он пока ни одного не видел. Да какая разница, если эта игра света завораживала его! Не говоря уже о всей обладательнице глаз целиком. Он старался, но не находил у неё изъянов. И это тоже доставляло ему удовольствие. Правда, до сих пор не представилось случая сообщить ей об этом. Надо менять ситуацию!

Познакомились они недавно на лекциях одного заезжего итальянского эзотерика, который почитал Гермеса Трисмегиста[4] и рассматривал мир как бесконечные вариации смешения в разных пропорциях первичных образующих стихий: воды, огня, воздуха и земли. Леонид рассчитывал почерпнуть на лекциях знания по теории и некоторые аспекты практического применения средневековой западноевропейской алхимии, которой недавно нешуточно увлёкся. Его больше интересовал ритуал «большого делания» – реального получения золота из свинца. Он не верил в «философский камень», предполагая, что это фигура речи, за которой стоит либо сочетание уже определённых минералов, либо выверенная временная и технологическая последовательность их использования. Но после второй лекции в словах лектора исчез даже намёк на логику. Разговор стал более походить на завывания ветра в печной трубе или камлания обезумевшего шамана. Чтобы понять и разобраться в сказанном, нужен был переводчик или увесистая стопка словарей. Но и то, вряд ли она бы помогла. Показалось, что многое, о чём говорил итальянец, является импровизацией, порождённой не суммой знаний, а произнесением звучных терминов, подсказанной сиюминутным настроением. Началось вольное, а иногда и весьма нахальное жонглирование терминами, порой между собой не сочетаемыми.

И как только эзотерик закрыл окна и запалил какие-то травы, Леонид, пригнувшись, решительно двинулся к двери, возле которой чуть было не зашиб девушку, так же почти ползком спешившую к выходу. Это была Елизавета.

На улице они, не сговариваясь, долго и дружно хохотали над тем, что попались на удочку очередного шарлатана, паразитирующего на модной теме. Ему показалось, что тайное братство светлых умов мгновенно их сплотило. Фирсанова ничуть не смущало, что в братстве был один брат и одна сестра. Отличная, как говорили в прошлом, «плипорция». Не убавить и не прибавить. В самый раз! После пары шагов в одном направлении, он напросился в провожатые. Девушка благосклонно разрешила, когда узнала, ради чего туда пришёл Леонид. Теперь он старался при первом удобном случае встречаться с Меньшиковой вновь и вновь.

Родом она была из крохотного городка Перемышля Калужской губернии и пошла по стопам своей матери. Она училась в Александровском институте, готовилась стать сельской учительницей. Чем, кстати, очень гордилась. Хотя и Белокаменная была ближе, Елизавета избрала Санкт-Петербург из-за красоты. Когда впоследствии представится такая возможность? Ходить по улицам и проспектам, которые прокладывал, а позже исходил сам Пётр Великий. Ну и, конечно, Александр Меншиков. Вряд ли родственник, но всё же… Ей часто казалось, что на этих улицах ещё не стихли звуки шагов Пушкина, Жуковского, Достоевского, Некрасова. Окна некоторых зданий ещё хранят их стремительные силуэты.

Фирсанов учился на третьем курсе юридического, куда пошёл по настоятельному требованию отца. «Я тебя, конечно, обеспечу и наследство у тебя будет хорошее, но лучше всегда иметь в руках хлебную профессию, которая тебя выручит в любой момент. А поскольку судиться и сутяжничать люди не перестанут никогда, то всегда будут очень высоко ценить, в прямом смысле этого слова, тех, кто умеет делать это в совершенстве. Иди, сын мой, на юридический». На том и порешили. Аргументы Леонид счёл убедительными, а как там сложится – покажет время.

– Приведите пример вашим словам. – Тут же потребовала Лиза, которая была заядлой спорщицей.

– Ну, например, врачи. Ведь спасение даже одной человеческой жизни само по себе уже является подвигом. А врач, который ежедневно ходит в больницу или принимает у себя в кабинете, вряд ли считает свой труд подвигом, но вся его человеколюбивая натура раскрывается в этом. Или, скажем, учёный, который дерзкой мыслью или смелым опытом продвинул человечество далеко вперёд. А он у себя в кабинете чах каждый день или каждый вечер, сливал по пробиркам какие-то ингредиенты в лаборатории, а вдруг глядишь – и открытие! Или математик: что-то считал на бумаге до самой зари, а открыл планету. Так какой, вы спросите, в этом подвиг? А я вам отвечу – это каждодневный подвиг жизни, утверждающий самое понятие жизни, на который и не каждый-то способен. Для многих – на миру и смерть красна, а попробуй-ка так делать каждый день. Правда, слова «ежедневный подвиг» слегка девальвируют это понятие, но нисколько его не отменяют.

– Экий вы, Леонид, скучный! Никакой романтики, никакого порыва чувств! Разложили по полочкам, закрыли склад на замок и ушли, куда глаза глядят.

– Порыв, он на то и порыв. Налетел – и нет его. А вот стучать-постукивать, собирать по крупице, по щепотке, но каждый день, несмотря на погоду и настроение. Это надёжность. Ведь, как часто бывает, подвиг – это результат чьего-то головотяпства и ротозейства. Вот и приходится героям латать дыры, зачастую собственной грудью. Вон Геракл мыл же Авгиевы конюшни и не побрезговал. Хотя у него и выбора-то не было. А последующие поколения это назвали подвигом. А дух там стоял, я вам скажу, ещё тот! На вёрсты.

– Фу! Ну у вас и примеры. Я говорила о тех, кто несёт свет, счастье, свободу людям. Кто как Данко освещает путь, зачастую жертвуя собой.

– Эдвард Дженнер, который первым привил чёрную оспу, тоже рисковал, но скольких он спас. И где ему памятник? Где гимны и фимиам, я спрашиваю? Нет. И не будет. Один загубил сто тысяч жизней и навсегда остался в памяти народов, как кровавый диктатор, о нём не перестают говорить, писать и ставить конные статуи на каждом перекрёстке любого заштатного городка. А другой спас миллионы, а о Дженнере молчок. Знаете, почему ничего не известно о Прометее, после того как его освободил Геракл?

– Почему?

– Он стал обыкновенным человеком и зажил нормальной жизнью. Вставал утром, кормил скот, шёл возделывать землю, возвращался домой, играл с детьми, помогал жене. Или, скажем, Одиссей. Это как же надо было не любить жену, чтобы после Троянской войны не кинуться к ней на крыльях любви домой, а болтаться семь лет где угодно по свету, всякий раз находя повод отложить на немного своё возвращение. А лишь поползли слухи о новом сватовстве к его супруге, тут же заявиться во дворец и затеять крупную драку со всеми женихами сразу. Животная ревность. Уязвлённое самолюбие. А ей потом кровь отмывать с мозаичных полов, битую мебель и посуду выгребать. Герой, так сказать, в собственном соку.

– Что вас всё время тянет на какие-то мелочности. Я вам про Ерему, вы мне про Фому, – стала горячиться Меньшикова. – Я вам говорю о лучезарной свободе! И тех, кто несёт её людям.

– Учёные так и делают. Лиза, будущий век за ними! Основными локомотивами истории станут техника и электричество! А романтика и революции отомрут за ненадобностью! Люди станут добывать себе радость и благополучие ежедневным кропотливым трудом!

– Вы что, это специально говорите, чтобы позлить меня?! – спросила Меньшикова, сама того не подозревая, попав в «яблочко». – Я ему о Гарибальди, о лорде Байроне, о нашем Бакунине, Кропоткине, наконец, а он с похоронным лицом об электричестве и технике. Эти люди жизнью жертвуют ради свободы других! Они, смеясь, смотрят в глаза смерти и ничто их не остановит, – заговорила с жаром девушка. – А вы о каких-то нечёсаных оракулах от науки. Одного мы с вами уже имели честь узнать.

– О! Да! – хохотнул Леонид. – А вы, барышня, анархистка, как я полагаю? – делано изумился Фирсанов.

– Я больше всего на свете ценю свободу! И выше всех почитаю тех, кто готов, не задумываясь, принести на её алтарь свою жизнь. И с подобного рода субъектом навсегда свяжу свою жизнь, несмотря на то что это может принести мне страшное горе и неисчислимые лишения. Только такому человеку есть место в моём сердце! Я всё сделаю для такого человека и пойду за ним на край света!

Во время произнесения этого манифеста, Фирсанов откровенно залюбовался девушкой. Ни дать ни взять, а живое воплощение «Свободы на баррикадах» Делакруа.

– Так вы ярая эмансипэ? – осторожно поинтересовался Фирсанов.

– Я ярая поклонница свободы духа, которая возникает между людьми и никогда не прекращается.

«Пора!» – мелькнуло в голове у юноши. Он неожиданно развернул девушку за плечи, стал перед нею на одно колено.

– Елизавета, я прошу вас – будьте моей женой! – огорошил он своей страстью и пафосом Меньшикову.

– Экий вы, право, порывистый, Леонид! – через паузу выдохнула зардевшаяся Лиза и тут же прыснула в ладошку. – «Революции и романтизм отомрут за ненадобностью» говорите? А сами-то как на одном колене передо мною браво гарцуете! Осталось только саблю из ножен вытащить и вперёд в атаку на врага!

– Ваш ответ, Лиза?! – стал настаивать Леонид.

– Во-первых, встаньте! Слишком людное место для подобного рода позитуры. Испачкаетесь, сыро же! Романтично, но промозгло. Во-вторых, не то время! Всё наспех, наскоком! И в третьих, ваша сабельная… – и она снова прыснула, – сабельная атака была настолько непредсказуема, что я право в полнейшей растерянности. Но обещаю поразмыслить над вашими словами. Дайте мне сроку… неделю. А сейчас я хочу тепла и чаю. Я хочу домой.

И понурый Фирсанов, взяв Меньшикову под ручку, повёл её к стоянке извозчиков.

– Надеюсь, вы не вздумаете исчезнуть на неделю моих раздумий? – сидя в пролётке спросила его Елизавета. – Это будет с вашей стороны весьма и весьма эгоистично. Я уже привыкла к нашим беседам и спорам.

– Но тогда… – попытался возразить Леонид, полагая, что барышне необходимо полное его отсутствие для принятия верного решения. Но два пальчика в матерчатой перчатке легли ему на губы, понуждая к молчанию.

– Неделя. Я жду, – сказала Лиза. Леонид сунул ямщику монетку, и он, с поцелуйным звуком дёрнув вожжи, тронулся с места. Девушка пару раз обернулась и исчезла в глубине пролётки.

Конфуз, конечно, полный. После такого афронта впору стреляться или совершать безумные подвиги. Первые два дня после разговора он даже не думал с ней встречаться. Всё порвано и решено бесповоротно! Скрыться с её глаз и умереть в глуши, тиши и безвестности. Да и собственной гордости никто не отменял. Нет, чтобы от радости и чувств упасть ему на руки и еле слышно произнести: «Конечно же да!», прыскала в ладошку и взяла время на раздумье. Значит, чувств нет. Так что – с глаз долой, из сердца вон!

Но потом он заскучал, захотелось споров и обоюдного подтрунивания.

Нежданно-негаданно справиться с хандрой помог отец, который привлёк его к одному своему делу по отчуждению земель. Ради двух холмов на заболоченном участке Леонид перелопатил гору литературы в университетской библиотеке, делая большую выборку. А потом однокурсник и почитатель его иллюзионистского таланта Сашка Краснов подсунул ему свежую книгу о великом эскейпере современности Гарри Гудини[5]. Книга была новая, с хорошими рисунками и парой мутных заретушированных фотографий. Он читал её до рассвета. Естественно, попытался понять, как американец умудряется избавляется от оков, будучи подвешенный за ноги над водой в смирительной рубашке. А его трюк с покиданием камеры самой современной тюрьмы Америки! Одно восхищение, да и только! Он думал об этом во время перерывов между лекциями в университете, которые нельзя было пропускать, и в мыслях о Лизе.

Вышло так, что он был по горло в делах: днём лекции, вечером библиотека, а ночью уже поддающиеся пониманию трюки Гудини. Через пять дней, забывшись кратким сном, он, кажется, увидел во сне разгадку трюков эскейпера, но всё требовало проверок, перепроверок и тщательных тренировок.

Писать письмо или пользоваться телеграфом Фирсанов не стал. Всё равно буквы не передадут эмоций, а если и передадут, то будут нелепыми или неверно истолкованы. А представьте себе, по закону подлости обязательно попадётся слепой телеграфный аппарат, так он в своём нелепом косноязычии вообще всё переврёт. Все одно надо будет объясняться при встрече. Как говорится: семь бед – один ответ. Освободившись во вторник, он не пошёл на ужин, который закатил отцу его подзащитный. Благодаря материалам Леонида они выиграли суд по тянувшемуся не один год и не одними людьми запутываемого дела. Сославшись на усталость, он бросился к Лизиному дому.

Темнело в октябре уже рано. Погода стояла омерзительная: было влажно, воздух как тесто набух от воды, отказывался лететь и катиться по улицам и переулкам. Он прилипал к стенам домов и медленно сползал вниз. Меньшикова торопилась домой на набережную реки Пряжка. Она вошла в первые ворота арки. Чтобы не упасть, она взялась за металлический наличник и аккуратно переступила через порожек. Её шаги стали гулко отдаваться в арке, свет фонаря дрожал, и тени причудливо скользили по стенам. Дом и тепло рядом, надо сделать всего два шага, но сердце помимо её воли замирало в этой зыбкой темноте. Когда она взялась рукой за следующие ворота, сверху медленно, как усик винограда, раскрутилась тёмная фигура и перед ней возникли голубые глаза Леонида. В зубах он, как черкес кинжал, держал одинокую белую астру. Елизавета от неожиданности вскрикнула и выронила книги.

– Ай! Мамочка!

– Этот цветок вам, Лизетта! – широко улыбаясь, сказал раскачивающийся вниз головой Фирсанов.

– Как же вы меня напугали!

– Простите, я понимал, что банальное ожидание не привело бы к желаемому эффекту.

– Зато привело к падению конспектов моих лекций, и у меня чуть не выпрыгнуло сердце из груди!

– Весьма сожалею, но надеюсь, что это поправимо, – ответил Фирсанов, продолжая нелепо висеть вниз головой, качаясь и улыбаясь.

– Вы не сдержали своего слова! – За гневом Меньшикова пыталась спрятать свой страх.

– Какого?

– Вас не было десять дней. Я уже и не знала, что думать.

– Простите, но был рекрутирован родным отцом, работал писарем и делал выборку по одному важному земельному делу.

Наконец все конспекты и книги были собраны. На этот раз повезло – они попадали на сухое место. Только теперь Лиза разглядела, что Фирсанов висит зацепившись носками туфель за верхнею балку ворот. Держался он только за счёт мышц ног.

– И долго вы так собираетесь висеть?

– Сколь угодно долго.

– Я таким количеством времени не располагаю! – стала заводиться Елизавета. – Леонид, прекратите свои дурацкие фокусы! Вам не жалко ваших туфель?

– Туфли ерунда, – сгибаясь и хватаясь за балку руками, сказал Леонид. Теперь он раскручивался в обратном порядке, привычно и аккуратно опустил ноги. – Главное, чтобы пальцы не затекли, а то я упаду. Прямо в грязь. Лицом. И вы испугаетесь ещё больше.

Он встал на землю и взмахнул руками, будто падая. Лиза снова вздрогнула и вскрикнула.

– Всё хорошо! – заверил он её.

– Ничего хорошего! – разозлилась Лиза собственного испуга. – И как долго вы так собираетесь паясничать?

– Хотелось бы лет тридцать, а вот сколько даст Господь, я не знаю. Я пришёл за ответом, дорогая Елизавета Борисовна.

– Я уже вам недвусмысленно намекнула, – не остывшая от своего раздражения, резко ответила Меньшикова, – кто может завладеть моим сердцем и кому найдётся в нём место! Человек должен посвятить себя служению идеалам свободы и жертвовать своей судьбой, а не висеть, как гусеница, на воротах.

– А жертвовать обязательно?

– Конечно!

– А ведь жертва означает смерть.

– Только такой человек достоин моей руки и сердца! – не слыша замечания, декламировала девушка. – Только тогда он заслужит моё всемерное уважение.

– А кого вы будете уважать? Ведь никого уже не будет!

– Но будет краткий миг интеллектуального единства.

– А любовь?

– Что «любовь»?

– Заслужит ли он любовь?

– Он заслужит уважение, а это больше чем любовь.

– Понятно, – непонятно по какому поводу протянул Леонид. – Так ведь в пределах Российской империи нынче такого места не найдёшь. От Сахалина до Варшавы.

– Не там ищите, Леонид.

– А где же надо?

– На юге Африки. Там сейчас началась борьба за освобождение бедных буров от гнёта Британской Короны. Этой борьбе даже симпатизирует сам Император! – Девушка даже слегка понизила голос от трепетного восторга. – Вот с кого следует брать пример!

– Но стать императором я не смогу даже при всём моём желании, мой отец юрист, а не падишах, – с едва уловимой иронией произнёс Фирсанов.

– Я знаю, что тайными тропами туда направляются люди, о которых я вам уже изволила говорить, – в холодном бешенстве ответила Лиза. Он, видите ли, над её святыми чувствами насмехается! – А маменькиным сынкам, которые прячутся за спину мифического технического прогресса, рассчитывать не на что!

Меньшикова рассержено развернулась и пошла через внутренний дворик к своему подъезду. Она ждала, когда он её остановит или хоть как-то отреагирует! Но этот скверный мальчишка почему-то угрюмо молчал. Едва она коснулась дверной ручки, он сказал тихо, но, как ей показалось, было слышно на всю улицу:

– Я не могу быть маменькиным сынком. Мама сгорела скоротечной чахоткой, когда мне было три года.

Не крикнул, а прошелестел. Слова вырвались и повисли в сыром воздухе. Да так, что она качнулась, словно пламя свечи на сквозняке. И замерла. Когда она развернулась после паузы, у ворот уже никого не было. Она кинулась в арку и выскочила на улицу. Там было пусто. Только дрожащие пятна фонарей на мокрой мостовой, да ветер волочил наискосок какую-то бумагу. Она медленно вернулась назад. Никого. Сдерживая рыдания, она побежала домой.

Едва захлопнулась дверь парадного, от окна над аркой отделилась тень и Фирсанов спустился вниз по ажурному плетению ворот.

Обвинение бурлило у Леонида в крови, требуя немедленного выхода. Идти к кому-либо поздно, да и нет у него закадычного друга, которому можно было вот так просто выплеснуть душевный пожар без вреда для себя и для него. С такими ситуациями Фирсанов боролся своим особым способом – захаживал их. Он отправлялся петлять и кружить по любимому городу, в буквальном смысле затаптывая проблему. Под чёткий ритм ходьбы он продолжал внутренний спор с обидчиком, спорил, доказывал, искал и находил несокрушимые, как ему казалось, аргументы. Через пару шагов собственные сомнения подтачивали и разрушали их. Спираль спора делала новый виток. Он шёл набережными и каналами, и ему казалось, что искомое решение сейчас вот-вот появится и засияет своей непоколебимостью и мудростью.

Блёклые звезды северных широт вяло исчезли, растворились в зеленоватом восходе. Солнце, как больная или безумная старуха, сквозь прорехи облаков трясущейся рукой сыпала пригоршни немощного солнечного света. Лучи едва обозначались, освещая землю и город, но не согревая серую шинель столицы империи. Пронзительный октябрьский ветер скользил по Неве и её рукавам, топорщил колючую серую воду хохолками мелких волн. Не щадил людей, крупным наждаком обрабатывая попадающиеся на пути лица. Молодой человек, приподняв воротник своей студенческой шинели, с невидящим взором шёл по набережной, зачем-то скользя пальцами по шершавой поверхности каменного парапета.

Леонид конечно же не пошёл в университет, впервые за всё время студенчества. С рассвета он толкался в Большом морском порту. Просился матросом на корабль до Южной Африки. Его беззлобно отгоняли и он, не обижаясь на отказ, шёл дальше. Наконец, он увидел красавец пароход, три мачты которого упирались в небо. Между первой и второй из палубы торчали две трубы. На носу гордо красовалось название судна: «Victoria». Он понял – это судно может доплыть хоть на край света. Но так далеко ему было не надо.

У трапа молодой матрос, стоя навытяжку, что-то докладывал человеку с большим количеством нашивок на рукавах тёмного кителя. Над шкиперской бородой и широким лбом светлоглазого англичанина на тулье чёрной фуражки господствовала кокарда из скрещённых якорей и короной над ними. Он еле кивал, слушая доклад. Фирсанов понял, что это шанс! Ведь так запросто капитана ему никогда не поймать.

– Сэр! – обратился он к мужчине в форме. – Вопрос жизни и смерти.

Подобного рода людей, с горящими глазами, погруженными в себя, сотни, если не тысячи, в любом порту мира. Но молодой человек говорил эти слова так проникновенно, что старый морской волк дрогнул.

– Подданный Её Величества? – поинтересовался моряк.

– Российской Империи.

– Прошу, – коротким жестом предложил пройти перед ним по трапу.

Расположившись в кают-компании, хозяин показал стюарду два пальца. Буквально через минуту появился поднос с чашками, с чайником, сахарницей и молочником. Немногословный капитан жестом предложил Фирсанову угощаться. Хотя даже мысли о еде были ему отвратительны, он решил, что отказываться нелюбезно, и налил себе чашку. Капитан добавил себе сливки.

– Слушаю вас?

– Мне необходимо в Южную Африку, – без витиеватых объяснений выложил свою задачу Леонид.

– Прямо сейчас? – поинтересовался бородач, сделав глоток из чашки.

– Да.

– К сожалению, не могу вас обрадовать. Мы выйдем только в понедельник, порт назначения Лоренцу-Маркиш[6] в Мозамбике. Это двадцать пять градусов, пятьдесят четыре минуты южной широты. До границ Южно-Африканской Республики рукой подать, но уже не нашем судне.

– Я согласен.

– На что? – опешил капитан.

– Плыть…

– Идти. По морям и океанам только ходят, а плавает… сами знаете что и где!

– Я согласен идти, – с напором повторил Леонид, – туда матросом вашего судна.

– Ваша морская специальность? – после паузы, спросил невозмутимый капитан.

– Такой нет, – опустив голову, сообщил Фирсанов.

– Ваша сухопутная специальность.

– Студент третьего курса юридического…

– Можете не продолжать, Никакой. Юноша, я не могу взять вас на борт ни матросом, ни юнгой, ни кем бы то ни было другим. Не то чтобы вас негде разместить, гамак в кубрике всегда найдётся, но мне будет чудовищно жалко, что место так бездарно пропадёт.

– Я могу заплатить, – упорно цеплялся за свою мечту Фирсанов.

– Я не приму ваших денег. Не хочу брать грех на душу. Советую вам помириться с вашей пассией и не морочить никому голову.

– Это не из-за неё… А что, это так заметно? – ещё ниже опустив голову, прошептал Лёня.

– Это привычно. Запомните, молодой человек, побег – не способ решения проблем, как и самоубийство. Вы можете сменить страну, имя, веру, но от себя вы никуда не убежите. Всё у вас в голове, а она у всех одна. И её с переменой места вы не поменяете. Так что сходите на берег. И в следующий раз, прежде чем наниматься на судно, овладейте хотя бы одной матросской специальностью.

– Я могу драить палубу, – неожиданно вспомнив морской термин, соврал несчастный влюблённый.

– Да ну? – изумился моряк напору русского юноши. – А ну-ка, пойдёмте.

Они вышли на палубу, и капитан стал придирчиво осматривать палубу. Но всё было безукоризненно. Тогда капитан попросил первого попавшегося матроса принести ведро с водой и швабру.

– Сэр, кругом чисто, я лично проверял.

– Мне нужно ведро с водой и швабра!

– Один момент, капитан!

Матрос быстро выполнил приказание. Кэп жестом предложил Леониду продемонстрировать своё умение. Лёня схватил швабру, запихнул её в воду, при этом, чуть не опрокинув ведро, принялся рьяно водить шваброй из стороны в сторону по прилегающей территории. После третьего движения, матрос не удержался и заржал в голос.

– Вам нужны мои комментарии? – тактично спросил капитан, отослав матроса.

Леонид покачал головой. Англичанин широким жестом указал ему на сходни. Фирсанов, не в силах возразить, поплёлся по указанному адресу.

– И включайте голову, прежде чем принимать скоропалительные решения. Подумайте о своих близких, – напоследок, когда он спустился с трапа, добавил англичанин. – Если бы не моё хорошее отношение к русским, то в ближайшем же порту Британского Содружества я бы передал вас первому встречному констеблю. Дураку понятно, зачем такие горячие головы, как вы, стремятся на юг Африки.

Студент, как слепец, побрёл по набережной. «Ничего, испытания только закаляют. Отсекают ненужные завитушки характера и делают сопливого юнца настоящим мужчиной». Капитан ни на секунду не сомневался в правильности своего поступка. Если первая неудача сломает юношу, туда ему и дорога. О хлипких душой сожалеть не стоит, их и так на этой земле множество. Когда-то русский матрос, вытащивший скулящего юнгу из ледяной воды, кинул ему кусок сухого одеяла и продолжил выискивать за бортом жертв кораблекрушения. Оглянувшись, он увидел, что юноша всё ещё стоит с открытым ртом, парализованный страхом, и смотрит на него и многометровые волны. Матрос показал руками, что надо бы растираться, а потом пинком отправил вниз, в помещения корабля. Он навсегда запомнил этот пинок, который был крепким, как поцелуй матери, спасшей своего сына. Жизнь продолжается – доказал ему русский матрос без слов и розовых соплей. Тебя вытащили, дали сухое одеяло – иди грейся и готовься к новым испытаниям, а не глотай слёзы и сопли на ветру. Иначе быстро сдохнешь от воспаления лёгких. А это не нужно ни тебе, ни людям. Захотел помереть – не стой на проходе, не мешай резвому течению жизни, забейся в щель и испускай там дух сколько тебе влезет.

А если этот странный прорвётся, то почёт ему и уважение, не слабаком оказался. В противном случае… Не даром китайцы говорят: «Желающий ищет пути, а не желающий – отговорки».

Леонида охватил жгучий стыд. Расчувствовался, как кисейная барышня. Разнервничался, как пятилетний пацан. Примчался к незнакомым людям чуть ли не со слезами и криками: «Спасите! Помогите!» Хорошо, что у капитана хватило такта поговорить с ним, а не вышибить его после первой же фразы.

«Как и ты, и Сандро, я всецело поглощён войной Англии с Трансваалем; я ежедневно перечитываю все подробности в английских газетах от первой до последней строки и затем делюсь с другими за столом своими впечатлениями».

Перо плавно скользило по бумаге, оставляя после себя вздымающиеся буквы почерка. Едва слышный скрип пера добавлял нотку патриархальности в привычное занятие. Он любил придумывать письма родным, а потом переносить их на бумагу и не мог отказать себе в этом удовольствии. Сейчас торопился закончить весточку для сестры.

«Я рад, что Алике во всем думает, как мы; разумеется, она в ужасе от потерь англичан офицерами, но что же делать – у них в их войнах всегда так бывало!

Не могу не выразить моей радости по поводу только что подтвердившегося известия, полученного уже вчера, о том, что во время вылазки генерала White целых два английских батальона и горная батарея взяты бурами в плен!

Вот что называется влопались и полезли в воду, не зная броду! Этим способом буры сразу уменьшили гарнизон Ледисмита в 10 тысяч человек на одну пятую, забрав около 2000 в плен.

Недаром старик Крюгер, кажется, в своём ультиматуме к Англии, сказал, что, прежде чем погибнет Трансвааль, буры удивят весь мир своей удалью и стойкостью. Его слова положительно уже начинают сказываться. Я уверен, что мы ещё не то увидим, даже после высадки всех английских войск. А если поднимется восстание остальных буров, живущих в английских южно-африканских колониях? Что тогда будут делать англичане со своими 50 тысячами; этого количества будет далеко не достаточно, война может затянуться, а откуда Англия возьмёт свои подкрепления – не из Индии же?

Ты знаешь, милая моя, что я не горд, но мне приятно сознание, что только в моих руках находится средство вконец изменить ход войны в Африке. Средство это очень простое – отдать приказ по телеграфу всем туркестанским войскам мобилизоваться и подойти к границе. Вот и все! Никакие самые сильные флоты в мире не могут помешать нам расправиться с Англией именно там, в наиболее уязвимом для неё месте»[7].

Николай II отложил ручку с вечным пером, встал и сделал несколько беззвучных кругов вокруг массивного письменного стола, стоящего посредине большого цветастого ковра. Погрел руки у огромного углового камина. Треск дров и пламя настраивали на романтический лад. Захотелось на яхту и в море, на просторы. Он подошёл к окну. За ним хилое солнце в последнем порыве ласкало землю. Касалось нежно листвы, припадало к траве и, опрокинувшись на спину и раскинув лапы, катается по траве, как его любимый медно-рыжий ирландский терьер. Пользуется любым случаем получить от жизни радость и удовольствие. Между прочим, правильно поступает. Когда, если не сейчас?

Но Трансвааль занозой сидел в мозгу. С каким бы удовольствием он отдал бы приказ Туркестанским войскам. Но время для этого ещё не приспело. Государство было недостаточно готово к серьёзным действиям, главным образом потому, что Туркестан не соединён пока сплошной железной дорогой с внутренней Россией. Поэтому он усилием воли подавил в себе этот мальчишеский порыв. Он монарх, хозяин Земли Русской, а не рядовой житель империи. Будь всё по-другому, он бы всё время проводил на охоте и с семьёй. Но Всевышний распорядился иначе и на нём ответственность за жизни, судьбы и чаяния великого множества людей.

Да и потом, Георг V как-никак родственник, и, как говорят все вокруг, они зеркальное отображение друг друга. Не превратится ли битва империй в сражение с самим собой? Как знать. По крайней мере ему это неизвестно. Да известно ли кому-нибудь? И проиграть собственному отражению ой как не хочется.

Николай II движением головы отбросил ненужные в данный момент мысли и сел дописывать письмо. Как всегда, он был аккуратен и последователен в мелочах и старался не позволять чувствам брать верх над разумом. Хватит тех напастей, которые ознаменовали его восшествие на престол. Но эта трагедия уже в прошлом. Слёзы высохли, ужас испарился, пора начинать жить сегодняшним днём и новыми надеждами на завтра, которое будет, просто обязано быть прекрасным. У него нет в этом сомнений, осталось только убедить в этом супругу.

– Старый век издыхает в мучительной агонии и, как смертельно раненое животное, хватает всех без разбора и тащит за собой в небытие. Заря нового дня вот-вот встанет над миром, который радостно сбросит оковы прошлого! Нельзя жить прежними правилами и помыслами. Весь мир видит, как под надуманными домыслами, сфабрикованными обвинениями, грозная Британская империя навалилась своей мощью и пытается задушить маленький, но гордый бурский народ. Испокон веков мы, православные русские, протягивали руку помощи обиженным и обездоленным. Надо формировать отряды и двигаться на юг Африки, дабы помочь добыть свободу народу буров! – Молодой человек, обняв рукой чугунную мачту уличного фонаря, вещал с вершины тумбы тридцати-сорока прохожим.

Толпа апатично слушала, не осуждая и не поддерживая борца за права буров. Для многих это была своеобразная форма развлечения. Где ещё увидишь бесплатно такое зрелище? И не важно, что он там молотит – собака лает, ветер носит. Щеки оратора горели, глаза блестели, и голос срывался, слова выскакивали друг за другом, но искры из слушателей они не высекали. «Вот он, образец для подражания», – подумал Леонид. Пока оратор вещал, он скользил взглядом по толпе, почему-то уверенный, что может встретит здесь Елизавету. Но её он не заметил.

Но чем больше слушал речь молодого человека, тем сильнее она вызывала волну необъяснимого раздражения у студента третьего курса юрфака. Слишком обще, гладко. Ни о чём. А надо – собираемся там-то, тогда-то, с собой иметь то-то и то-то. Фирсанов пошёл прочь от любопытствующей толпы на площади возле посольства королевства Нидерландов. Но потом вернулся и, сцепив зубы, стал дожидаться окончания «пламенной» речи агитатора.

– А теперь я предлагаю вам записаться в добровольческий отряд, который отправится с оружием в руках воевать за свободу буров! – воскликнул оратор, спрыгнул с тумбы и даже достал сложенные листки бумаги. Но люди, слушавшие его с открытыми ртами, удивительно быстро и незаметно исчезли с площади. Последним тронулся извозчик, увозя мужчину в незаметном сером костюме и котелке. В его внешности выделялись только два внимательных глаза.

Оратор покрутил головой, плюнул, спрятал за пазуху аккуратно разлинованные листки. И, не оглядываясь, пошёл прочь. Ссутулившись, он шёл по переулку, пряча обожжённые ветром руки в карманах своей тужурки. Леонид догнал его и едва тронул за плечо. Молодой человек резко развернулся с поднятыми к лицу кулаками, явно для того, чтобы дать физический отпор преследователю.

– Где? – спросил Леонид.

– Что «где»? – удивился парень, по-прежнему сжимая кулаки.

– Где формировать отряды будут? Куда приходить? Что с собой брать? Какой маршрут движения? – за один присест выпалил Фирсанов.

Видимо, вопросов было слишком много, они ошарашили парня. Он немного постоял, обшаривая глазами лицо Леонида, и, резко развернувшись, неожиданно побежал прочь по улице.

– Куда же вы? – крикнул подошвам его сапог обескураженный Леонид.

– Иди к черту, филёр хренов! – не сбавляя скорости, крикнул парень и через несколько больших шагов скрылся за углом.

Второй конфуз за день! Его не хотят видеть и слышать, его гонят от этой затеи. Сначала капитан. Теперь парень принял за шпиона полицейского управления. Право, было бы смешно, коль не было так грустно. Оазисы, барханы, верблюды, туареги, раскалённые пески, борьба за свободу и независимость пока оставались недостижимым миражом, рождённым воспалённым воображением. Но надо будет прийти сюда не один раз и, может быть, он встретит тех, кто на самом деле занимается переправкой добровольцев. Не может он их не найти, как-то же они туда добираются! Значит, и он сможет! Ну не маменькин же он сынок в самом деле!

С отрешённым лицом Леонид пробродил по городу до вечера. О том, где он был и что делал, у него остались смутные обрывки воспоминаний. Помнил какой-то трактир, где устал от архангельского плешивого мужика, который пытался назойливо доказать, что поморы это тоже люди и ничуть не хуже других. Его брюзжание так обрыдло, что, не дождавшись заказанного, Фирсанов рванул куда глаза глядят. Помнил, как нарезал круги вокруг памятника Пётру I, пытаясь заглянуть тому в глаза, ища ответы на свои вопросы. И аллюзии на «Медный всадник» в голову ему не приходили. Зато несколько раз мелькнула мысль о собственном сумасшествии.

– Фирсанов! Старый друг! Куда ты пропал? – услышал он вечером голос однокашника, когда ноги помимо воли вынесли его на Невский.

Он поднял глаза.

– Старик, у тебя все в порядке? – стал допытываться Александр Краснов. – С отцом всё хорошо?

Лёня едва кивнул.

– Ты ел? – Фирсанов неопределённо пожал плечами. – А ну, поедем ко мне, – практически приказал однокурсник. И схватив за рукав, потащил уставшего от себя самого Фирсанова к извозчикам. – Перекусим, махнём и разберёмся!

Леонида пленил простой алгоритм действий, он устал от одиночества и собственных мыслей, поэтому, не сопротивляясь, побрёл следом, безропотно позволив товарищу верховодить.

Только они расположились у Александра дома, как к тому завалила ватага университетских друзей. И шампанское полилось рекой.

После того как в сознании стёрлись все острые грани, боль немного притупилась, остался только саднящий уголёк в левой части груди. Его сознание раздвоилось. Один – глядел на происходящее трезво, где-то даже цинично, приговаривая: «Ну, давай! Отчебучь какой-нибудь номер! Что ты ещё можешь?» Другой – трогательно подпевал Краснову и требовал, чтобы тот спел: «Нынче время пришло // Все каменья собрать в закрома. // Вдруг взошли семена, // Что бесплодной рукою засеяны»[8]. А ведь и вправду – нынче время пришло. Гори всё прахом! Активно махал в такт бокалом, участвовал в заковыристой беседе, хихикал и даже находил остроумные доводы и ответы. В самый разгар веселья Краснов пристал к Фирсанову.

– Фирс, ну покажи хотя бы один фокус!

– Не хочу, Саша. Настроение не то.

– Мы все тебя просим, – беря остальных в поддержку, наседал Александр. Народ подхватил неуверенными голосами: «Просим! Просим!»

– Нет. Не до фокусов сегодня! – резко отрезал Леонид. – Я покажу вам кое-что похлеще. Трюки от американского эскейпера Гарри Гудини.

– О! Это что-то новенькое! – захлопал в ладоши Краснов, и остальные его поддержали.

– Пошли! – скомандовал Фирсанов.

Люди, в ожидании чего-то необычного, не задавая вопросов, пошли следом. Фирсанов вывел всех на большой балкон Красновской спальни, который выходил на набережную одного из кривых каналов. Хотя «набережная» – это слишком гордое и недостижимое слово для этого явления архитектуры. Балкон нависал над жирной чёрной водой, которая липко и грязно, с невероятным одолжением отражала свет соседних домов. Луна светила как паровозный прожектор, а пронизывающий ветер стих, но температуру на улице это не повышало.

Взмахами разогрев немного тело, Фирсанов протянув Краснову руки и, указав на ноги, безапелляционно приказал:

– Вяжи!

Его фигура в белой рубашке, эффектно подсвеченная луной и светом из окна, романтично выделялась на фоне города.

– Чем? – ни о чем не догадываясь, спросил Краснов.

– Чем угодно! Ремнём, галстуком, полотенцем, в конце концов. Только не простынёй, запачкаю, – предупредил Леонид.

Нашлись доброхоты, которые пожертвовали галстуки. Смеясь и веселясь, Саша и добровольный помощник сделали всё так, как потребовал их товарищ.

– Только вяжите хорошенько, чтобы потом не говорили, что дали слабины! – требовал Лёня. – Любой может проверить. – Но публика добродушным гулом высказала полное доверие иллюзионисту.

Пошевелив руками и ногами, Лёня показал столпившимся на балконе и в проёме двери, что связан он по-настоящему.

– Затянул, со всей любовью, как извозчик вяжет, – уверил однокурсник.

– Милостивые государи, трюк исполняется впервые, так что возможны огрехи, за что заранее приношу извинения.

– Да чего уж там – давай! – подбодрил кто-то из присутствующих.

– Вы всё ссудили мне сами, так что всё без обмана или сговора, – готовил Леонид публику к номеру, мелкими шажками двигаясь к самому краю.

Присев, он с места вспорхнул на перила, шириной в кирпич. Выровнялся, прыжком встал на руки, секунду постоял «свечой» вниз головой, толкнулся ладонями и снова был на ногах. И так несколько раз. Публика ахнула. Этот трюк Леонид любовно обозвал «козлик». На пятый или шестой раз он застыл на руках, сильно прогнулся, закинул ноги в сторону канала. Все на балконе застыли в ужасе, боясь случайным возгласом спугнуть тронувшегося умом у них на глазах однокашника. А он стал сгибать локти и заворачивать по дуге тело. Через несколько секунд он опирался свободной рукой на перила, а ноги продолжали висеть над бездной. Баланс он удерживал второй рукой. Вдоволь насладившись беззвучной паникой зрителей, Леонид распрямился как пружина и соскочил на пол. Краснов и другие стояли молча с открытыми ртами.

– А вот ваши вещи, господа! – протянул иллюзионист развязанные аксессуары своим владельцам. Только тогда публика обратила внимание, что связанные руки и ноги свободны. Студенты одобрительно загудели, а кто-то даже зааплодировал.

– Ну ты, старик, даёшь! – выдохнул бледный Саша, который смотрел на Леонида трезвым и слишком внимательным взглядом. – Я что-то продрог. Айда по шампанскому!

И народ, шутливо толкаясь в дверях, повалил к столу.

– Останься у меня, – возле самой двери попросил его Краснов, когда последний гость исчез в гулком парадном.

– А твои… – начал было Фирсанов, застыв одной ногой над подъездной гулкостью.

– Я эти дни один. Так что никого не обременишь. Даже меня.

– В таком случае – я согласен, – улыбнулся Фирсанов и, сделав почти балетный пируэт, вернул пальто на вешалку.

– Зачем ты так поступил? – уже в комнате серьёзно спросил Саша.

– Ты о чём?

– Ну эти эскапады на балконе.

– Это фокусы от Гудини.

– Это попытка покончить с собой от Фирсанова! – рявкнул Краснов. – Или ты думаешь, что я слепой безмозглый болван!

– Я так не думаю, – после некоторой паузы ответил Лёня.

– Тогда выкладывай.

С Красновым он максимум приятельствовал, но не дружил до той степени, чтобы доверить душевную тайну, а тут Леонида прорвало. Он рассказал о Гермесе Трисмегисте, о капитане корабля, о Гарибальди с Байроном и Бакуниным заодно, ну и конечно же о бурах с англичанами. И о Елизавете Меньшиковой. За несколько минут его монолога приятельские отношения переросли в дружбу.

После исповеди Фирсанова Краснов долго молчал, потом схватил яблоко и аппетитно им захрустел. И так отдался этому занятию, что Леонид почувствовал себя опять оконфузившимся. Он ему сердце на подносе серебряном вынес, а этот яблоко хрупает, как мерин ямщицкий! Но яблоко не арбуз, наконец, и оно закончилось.

– И всё-таки я буду настаивать, – утерев салфеткой рот, произнёс свой приговор Краснов, – что ты подобен шару или, на худой конец, сфере. К последней ты даже по более тяготеешь.

– Это почему? – растерялся Лёня.

– Потому что идиот! Круглый!

– Я бы попросил бы! – взвился Леонид.

– После того что ты там вытворял, – Саша кивнул в сторону балкона, – я имею на это право. А кто бы потом трясся и бледнел перед околоточным? А? Молчишь?! А с батюшкой твоим мрачную беседу кто имел бы? Вот то-то и оно! Так что изволь выслушать! Ты относишься к очень интересной породе людей.

– Какой?

– К такой! Вам невозможно почесать левое ухо левой рукой. Вам обязательно нужно правой и желательно ногой. Легкие пути не для вас. Нет чтобы тихо-мирно сидеть дома в кругу семьи, вы, как оглашённые, носитесь с диким рёвом по горам, морям и пустыням в поисках подвигов, даже не спросив отмеченных вашим вниманием, а нужны ли этим несчастным ваши подвиги вообще? Так сказать, в принципе. Вы впихиваете и втискиваете людей в свой образ мышления. Вам необходимо постоянно кого-то куда-то волочь. А может, мне на речке с удочкой, в трёх шагах от дома, охота посидеть? Так нет! Ты обязательно поволочёшь меня на Амазонку, утверждая, что это самая большая река в мире и, значит, на ней неизбежно будет удивительный клёв. И рыба там просто исполинских, до того мною никогда не виданных размеров! А мне хотелось просто пескариков возле дома поймать, в маслице на сковородке поджарить и с румяной картошкой под штоф водочки на закате у себя на веранде употребить. Всё. И не надо мне ширины Амазонки, полноводности Миссисипи и плёсов Конго или Замбези. Я если и поеду, то в лучшем случае до родной Волги или Невки. Фу!

– Просто расплющил, – впервые улыбнулся Леонид. Уж очень ему этот разговор напомнил спор с Лизой.

– И если бы я к тебе хорошо не относился…

– То…

– То скрыл бы от тебя, что мой любимейший дядя Сила Яковлевич Афанасьев, владеющий «Невским экспрессом», ищет молодого, лёгкого на подъем, с резвым пером корреспондента!

Леонид удивлённо поднял брови.

– Для того чтобы его читатели имели самые свежие новости с театра военных действий! – сказал и эффектно вскинул над всклокоченной головой ладонь.

– Так чего же мы сидим?! – опешил Леонид.

– То есть мы сейчас, прямо среди ночи, помчимся, замучив извозчика и клячу, с мятыми лицами и в несвежий сорочках? Поднимем с постели бедного, спросонья ничего не понимающего дядю и будем петь ему пламенную песнь о любви к Южной Африке?

– Ты прав. Особенно про сорочки.

– И я упустил две мелкие детали, которые весьма существенны.

– Например?

– Знание английского и французского соискателем обязательно.

– My soul is dark – Oh! quickly string

The harp I yet can brook to hear;

And let thy gentle fingers fling.

Its melting murmurs o’er mine ear[9], —

не моргнув глазом, спокойно процитировал лорда Байрона Фирсанов. Как всякий пылкий юноша, он любил стихи, а с детства за ним ходил гувернёр англичанин. Так что, английский язык был для Леонида, можно сказать, вторым родным языком. Не говоря об английской классической литературе.

– Красиво. Слушай, а может, тебе на эстраду, читать и петь. Чечёточку освоишь – и цены тебе не будет! Скажи, а бить чечётку и одновременно показывать фокусы возможно?

– Да отстань ты со своими глупостями.

– У меня, значит, глупости, а у тебя самые что ни на есть серьёзности? Даже если так. – Александр не на шутку увлёкся конструированием артистического будущего Леонида. – Да что там петь! Одни фокусы чего стоят!

– Как говорит мой батюшка: «В современном мире эдакая ловкость рук не спасёт, но и не всегда накормит. И самое главное – в скользкие минуты мира руки салом не измазать».

– Александр Леонидович как всегда прав. Вот у кого надо учиться! Всё разложено по полочкам, при этом такая бесподобная широта души и творческая красочность натуры. Тебе пока до него далеко, но со временем дорастёшь до его уровня.

– Думаешь?

– Спрашиваешь!

– Чего-то я сомневаюсь…

– А я лично уверен. Сколько души вложил в тебя твой отец, этого движением плеча не сбросишь, это не пыль, братец. Да и другой гадостью не вытравишь. Это внутри тебя. Тебе придётся очень постараться, чтобы избавиться от этого.

– Да уж… И как оправдать его труд?

– Всё будет хорошо, я думаю. Если только не сгубишь себя неразумным мальчишеством. Всё-таки мне сдаётся, что ты большой авантюрист. И ждёт тебя на этом поприще или верёвка, или в лучшем случае гильотина. Мне сложно судить, что в данном случае лучше, а что хуже. И то и другое весьма щекотно, а я страсть как боюсь щекотки.

– Je suis François, cela me peine

Né a Paris près Pontoise,

Au bout de la corde d’une toise,

mon cou saura ce que mon cul pese[10], —

иронично продекламировал Леонид.

Краснов смеялся до слёз.

– Странный у тебя взгляд на жизнь, – вытирая слёзы, сказал Саша.

– Чем он тебе не угодил?

– Наоборот, он мне даже импонирует. Ты напоминаешь мне графа Б** из Пушкинского «Выстрела». Соперника Сильвио. Так же с любопытством ешь черешню из фуражки, так же плюёшь на жизнь. Я иногда даже тебе завидую.

– Чему?

– Свободе. У меня в душе такой нет. Может, иногда проскочить в словах, а в делах и поступках нет. Я с самого детства кому-то что-то вечно должен. Начнём даже с примитивного: ложку за папу, ложку за маму. А дальше пошло, поехало! И туда сходи, и так, а не иначе сделай, ни в коем случае не подведи ни себя, ни нас, ни целый сонм родственников. Робею. А особенно эти примеры: «А вот твой кузен Петя или Вася добились того-то». И вот уже бедные Петя или Вася ненавидимы мною лютой ненавистью. А спрашивается: «За что?» Могли бы сложиться дружеские отношения… Складывается ощущение, что мне в затылок постоянно кто-то дышит. Обернусь – никого. А затылок тёплый, даже волосы взмокли и закурчавились. Вот так-то, брат! Ну что же, думаю касательно твоей языковой подготовки у дяди вопросов не возникнет. А как насчёт резвого и быстрого пера?

– Ты институтскую газету читаешь?

– Ну, ты спросил. Конечно! Иногда такое смешное напишут или кого-нибудь пропесочат.

– Имя Шарль Куртуа что-нибудь говорит?

– Спрашиваешь! Всегда смеялся над его… Так это ты?!

Леонид кивнул со скромной улыбкой, потупил глаза, весь его вид говорил: «Вот такой я скромный».

– Сегодняшний вечер оказался длиною в жизнь. Я столько о тебе узнал. Чтобы усвоить это, необходимо несколько глотков шампанского.

– Но…

– Не бойся, пригубим по бокалу и спать, завтра встреча с дядей. Он хоть и весёлый, но въедливый. Надо произвести на него должное впечатление с первого раза. Моя протекция – это всего лишь повод для беседы. Готов?

– Конечно. Съезжу домой за сорочкой, побреюсь и вперёд к любым испытаниям!

– Свежую сорочку и бритвенный прибор, так уж и быть, я тебе выдам, – показно проворчал Краснов, – а вот ума и обаяния, чтобы произвести впечатление на дядю, – увы. У самого в дефиците. Второго шанса на первое впечатление у тебя не будет.

– Ну, не скромничай! Ложная скромность тебе не к лицу.

– По-твоему я выскочка? – Напружинился Краснов.

– По-моему, ты отличный приятель и друг. И мне повезло, что наши пути пересеклись. Я даже больше скажу, я просто горд и рад этому обстоятельству.

– Балуете вы меня, батенька, балуете! – Польщённый Краснов смущённо зарделся.

– Это прерогатива друзей. Врагам некогда – ножи или зубы точат.

Несмотря на то что план завтрашних действий был расписан друзьями, можно сказать, поминутно, легли они перед рассветом.

Сны Леонида были сумбурны и беспокойны, оставляя после себя тревожную недосказанность. Он разом открыл глаза и вскочил с кожаного дивана с валиками и зеркалом в спинке, на котором его расположил Краснов. Остатки сна изгонялись комплексом упражнений, частично разработанным им самим, в понимание богатейшего арсенала задач, поставленных перед собственным телом, а частично заимствованным из книги о Гудини. Теперь, помимо привычного развития гибкости рук и эластичности кистей и пальцев, он ввёл в свой арсенал занятия, позволяющие мышцам выдерживать длительные монотонные нагрузки на растяжение и скручивание.

Через сорок минут занятий он облился в ванной комнате холодной водой из-под брызгающего крана и, довольно отфыркиваясь, растёр кожу полотенцем. Но с бритьём вышло не всё гладко. То ли мысли его были где-то среди жирафов и слонов, то ли сказалось напряжение предыдущего дня, а может быть, плохо распарил кожу, но, подправляя бакенбарды, он порезался. Кровь залила скулу. Повертев головой и рассмотрев себя в зеркале со всех сторон и ракурсов, Леонид решил, что выглядит брутально для свидания с роковой красоткой где-нибудь в вечернем Париже или сумеречной Андалузии, но не для встречи с издателем из Санкт-Петербурга. Старый отцовский трюк с приклеенным куском газеты остановил кровотечение и спас внешний вид. Так, небольшая и тонкая царапина, а ведь могло быть и гораздо хуже. Теперь он точно был готов к новому дню и к новым свершениям!

Голова Краснова, после десятиминутной вибрации, была готова отделиться от тела, но сам хозяин никак не желал вырываться из объятий Морфея. Леонид тряс Александра за плечи, сажал его на кровать, даже опускал ноги на пол, но тот с упорством и настойчивостью гуттаперчевой куклы возвращался в исходное состояние.

В ярости Фирсанов выскочил на балкон, надеясь, что свежий ветер хоть как-то умерит злость. Он был готов убить этого соню Краснова! У них встреча с дядей, а он спит! Он даже весьма рельефно представил себе, как выдёргивает одну руку, потом вторую, откручивает по часовой стрелке голову, вырывает сердце и бросает его кровавой рукой в канал. И быть бы Александру Краснову разодранному в мелкие клочки, если бы в этот момент под ногами не хрупнула корочка первого осеннего льда в небольшой лужице.

Фирсанов одной рукой снова усадил Краснова, но тот по-прежнему не собирался реагировать. Тогда Леонид с змееподобной улыбкой Игнасия де Лойолы[11] из ладони, сложенной лодочкой, спустил за шиворот ночной рубашки Александра лёд, собранный на балконе. Выражение блаженства на лице Александра жило секунду с небольшим. Вот эти крошечные отрезки времени древние вавилонские мудрецы называли «регаим» – мгновения и «хелаким» – доли. Именно через эти доли и мгновения глаза Краснова разом открылись во всю анатомическую возможность. А рот раскрылся ещё шире и издал шикарное и устойчивое басовитое: «А-а-а!», которому бы позавидовали любой брандмайор или пожарная машина города.

Через полчаса, постоянно понукаемый Фирсановым, Краснов был готов. Ему даже удалость смыть с лица не только остатки сна, но и выражение вчерашней помятости. Пока Краснов плескался, Фирсанов сварил им кофе по-варшавски для придания тонуса и общей бодрости.

– И кто дёрнул меня за язык, – тихо скулил Саша, – молчал бы в тряпочку, спал бы как сурок. Так нет же, ляпнул на свою голову!

– А сделать благое дело во имя институтской дружбы? – допив кофе, несколько удивился Леонид.

– Ага, а потом ты мне за это «благое дело», как сарацин иноверцу, язык-то и вырвал бы. С корнем. Как шестикрылый Серафим на перепутье. Я-то тебя знаю.

– Да ну! Когда же ты успел разобраться? – сузил глаза Фирсанов.

– Знаю, знаю. Было время, – неопределённо сказал Краснов. – И вообще я гений интуиции, поэтому и пишу стихи.

– Не смотри на мир так пессимистически, – философствовал Фирсанов внутри пролётки, которую для ускорения процесса нанял сам. – А представь: лет через десять-пятнадцать, вращая в руках том с золотым обрезом, ты, раздуваемый от гордости, будешь рассказывать своим детям, что помог дяде Лене в его столь трудном начинании. Потом повторишь отрепетированный рассказ внукам.

– Так это что, ко всему прочему, чтобы соответствовать твоим фантазиям, мне необходимо будет и срочно жениться?

– Ну зачем срочно, но ведь в обозримом будущем тебе всё равно это придётся сделать. А так у тебя будет хороший стимул и мощное оправдание. Ну не век же ты бобылём будешь дни свои коротать?

– Конечно. Но в мои планы входило достичь положения, финансового благополучия и только потом заняться этой стороной жизни, без понуканий с внешней стороны.

– С таким подходом ты затянешь с этим на десятки лет, а так – покатишься, как по рельсам. И вся недолга!

– Я хотел по любви. Сумасшедшей страсти. Ну, в худшем случае, – из выгоды. Если уж ограничивать себя, то хотя бы за деньги. За хорошие деньги. Вкусные и жирные, – надув щеки и широко раскинув руки, изобразил Александр.

– А ты меркантилен, братец! – восхитился Фирсанов.

– Какой уж есть! Другим не стану. И пока мы не доехали до места, пообещай мне две вещи.

– Слушаю?

– В случае дядиного отказа ты оставишь попытки воплощения своей бредовой идеи, а если всё получится, то ты не полезешь там, – махнув рукой в сторону, потребовал Краснов, – под пули. Не важно, с чьей стороны они летят.

– Первое – пока не знаю, а вот второе – обещаю! Иначе, кто же напишет на зависть современникам и в назидание потомкам дневник англо-бурской войны?

– Иначе я себе свою болтливость не прощу. И останусь вечным холостяком.

– Серьёзная угроза, – протянул в задумчивости Леонид. Изобразив на лице титаническую работу мысли, неожиданно просветлел. – Только ради твоих будущих детей.

– Ну, Лёнечка, гран мерси тебе за такую заботу о моих чадах и домочадцах! Притормози, любезный, прибыли! – приказал кучеру Краснов.

Они вышли возле большого бежевого здания в романо-готическом стиле. Его обильно украшали стрельчатые арки и остроконечные башенки. Дом был облицован разноцветной керамической плиткой. Внешняя основательность сразу внушала посетителям полное доверие ко всему, что находилось за его дверьми.

Атмосфера в самом издательстве поразительно не соответствовала монументальности здания. Леониду и Александру показалось, что они попали на тонущий пароход в тот самый момент, когда закончились спасательные круги, жилеты и плотики. Беготня в разных направлениях, округлённые в отчаянье глаза, заломаные в немой мольбе руки. Естественное редакционное состояние неизбывной паники. Так, наверное, выглядел последний день Помпеи. Если бы рядом где-нибудь на этаже был замечен со своим мольбертом Карл Брюллов, Краснов и Фирсанов ни чуточки не удивились бы.

И только возле кабинета Силы Яковлевича Афанасьева царил покой. Такой редакционный омут спокойствия, где с сотрудников слетала вся шелуха повседневности и в их светлых головах рождался «Завтрашний Нумер»!

Их встретил молодой человек с заострённым личиком лисёнка, прямым пробором напомаженных волос и пустым взглядом прозрачных серых глаз.

– Что изволите, господа? – поинтересовался служащий.

– Мы к Силе Яковлевичу, – почему-то извиняющее промямлил Краснов.

– Это невозможно-с. Сегодня-с не приёмный день.

– Невозможно? – радостно переспросил Краснов. – Ну, тогда мы в другой день явимся.

– Может, что переда… – по инерции заучено затарахтел секретарь, но буквы, еле видным серым дымком, растаяли на тонких губах.

Схватив конторщика за грудки и приблизив его водянистые глаза к себе, Фирсанов зашипел, как кобра индийского факира.

– Запомни хорошенько, человече, иначе ты будешь жалеть об этом до конца своих ущербных дней. Передайте господину Афанасьеву, что прибыл его племянник Александр Краснов со сотоварищем с деловым предложением, касательно «Невского экспресса».

– Сей момент доложу, – сказал секретарь, оправился и исчез, будто и не было его сейчас здесь.

Молодые люди оглянулись. В рамочках – первый, сотый и тысячный экземпляр «Невского экспресса». Несколько дагерротипов с видами Парижа, Лондона и Амстердама. А вот и фотографии самого Силы Яковлевича с его роскошной седой бородой. Она была настолько величественна, что существовала отдельно от хозяина. Как некое знамя.

– Глазам своим не верю, племяш! – воскликнул Афанасьев, когда молодые люди оказались у него в кабинете, и стал усердно мять Александра в своих медвежьих объятиях. Он разве что не завязывал бедного Сашу в узел. Племянник не отставал от дяди, причём, оба делали это сосредоточенно и искренне.

– Разреши представить моего лучшего друга и однокурсника Леонида Александровича Фирсанова! – широко, по-театральному, открыв дяде своего спутника, торжественно объявил Краснов.

– Располагайтесь, молодые люди, – указал им на добротный кожаный диван с валиками и высокой спинкой с зеркальцем. – Я так понимаю, молодой человек, что Сашка объявился в этом месте только благодаря вашим стараниям.

– Как проницательный человек, Сила Яковлевич, верно заметили, но я всего лишь придал лёгкий первоначальный импульс. А весь путь до места назначения Александр проделал сам! Я даже палец о палец не ударил.

– Ты смотри, – удивился Афанасьев, – значит, и Сашок сам что-то да умеет.

– Вам бы только пилить и понукать меня, – обиженно проворчал Краснов, оккупируя большую часть дивана.

– Да ладно, племяш. Если с тебя профилактически не снимать стружку, то ты мигом из Пиноккио обратно в говорящее полено обратишься.

– У меня, конечно, нет такого длительного и богатого опыта общения с вашим племянником, как у вас, но, по моему разумению, он имеет все предпосылки вырасти в хорошего поэта, если не бросит этим заниматься.

– Да ну! Потом дашь почитать, – безапелляционно объявил дядя племяннику. – Но насколько я понял, не поэтическое будущее нашего Саши привело вас, молодые люди, ко мне.

– Дядя, если я верно помню, – обречённо напомнил Краснов, – то в последнюю нашу встречу ты сетовал, что необходим молодой и лёгкий на подъем человек на роль корреспондента на англо-бурском театре военных действий.

– Ты верно всё помнишь, Сашенька.

– Так он уже нашелся? – с робкой надеждой спросил племянник.

– Увы и ах!

– Так вот, Леонид Александрович как нельзя лучше подходит на эту роль, – траурно, как приговор, произнёс Саша.

– Хм, – удивился Сила Яковлевич. – Дело принимает крутой оборот. Один момент.

Он грузно встал и направился к своему необъятному рабочему дубовому столу, который монументально возвышался в центре кабинета, перегораживая комнату почти от стены до стены. За ним на стене красовался ростовой портрет Николая II. Массивное кресло с резными подлокотниками и ножками, обитое чёрной лаковой кожей, прикреплённой к деревянному основанию сотней-другой каретных гвоздей, больше напоминающее императорский трон. Слева на стене висела физическая карта Российской Империи, справа, возле большого окна, располагалась похожая карта мира. Сила Яковлевич ударил по колокольчику, стоящему на столе, и в комнате неслышно материализовался прозрачноглазый конторский.

– Миша, три чаю с лимоном. Или кто-то желает бразильский кофий? – Но выяснив, что все будут чай, добавил: – Цукаты в сахаре, сушек, сухарей и варенья вишнёвого. И меня ни для кого нет, до особого разрешения.

– Даже для главного редактора?

– Даже для него.

– Понял. Сей момент, – еле слышно сказал Миша и с поклоном исчез.

– Диспозиция в общих чертах понятна. Приступим к детальной рекогносцировке, – прогудел Сила Яковлевич и расправил на груди бороду.

– Я, конечно, понимаю ваши сомнения, – заговорил на английском Фирсанов, – неизвестный человек, может быть, измором взявший вашего племянника, но мне решительно нужно это место. Даже скажу вам больше, оно мне необходимо до крайности!

– Надеюсь, вы понимаете, – на английском же продолжил издатель, – что это не увеселительный пикник за городом с музыкантами и хористками?

– Мало того, я отдаю себе отчёт, что это другое полушарие, другое небо и другие люди.

– Слава лорда Байрона не даёт покоя?

– Отнюдь. Дара стихосложения Господь меня лишил, видимо понимая, что это будет явный перебор. Убеждён, что романтичность натуры вещь весьма эфемерная и быстро проходящая. И опять же, если бы я был романтиком с головы до ног, разве пришёл бы я сейчас к вам сюда? Вряд ли. Я бы пропадал у стен посольства Нидерландов и искал бы соратников для того, чтобы тайными тропами пробраться к нужному мне месту.

– Этим занимается Александр Иванович Гучков с братом, но я вам этой информации не говорил. Я, как честный издатель и человек, про всё, что связано с нелегальной переправкой людей и грузов, кое-что знаю, но не поддерживаю.

– Гучков? Понятно, и буду иметь это в виду!

– Отлично! – хлопнул в ладоши Сила Яковлевич, и в этот момент открылись двери в кабинет.

Миша внёс в комнату большой поднос со стаканами чая, розетками варенья, блюдечками для мёда и маленькими вазочками с сухарями и сушками. Разместив всё на столе, предназначенном для редакционных совещаний, он снова бесшумно дематериализовался.

– А что, Южная Африка мёдом намазана? – по-русски спросил Афанасьев и прицелился к табачного цвета горке сот.

– Мёд, конечно, приятная вещь, – ответил на французском Леонид, – но только в кулинарных или медицинских целях. В жизни одним мёдом сыт не будешь. Потребуется хлеб.

– Мне лично с трудом верится, что всё это затеяно ради заработка.

– Безусловно. Я бы тогда избрал бы журналистику основой своей деятельности, а не юриспруденцию.

– Вы, юноша с взором горящим, хотя бы понимаете, что иногда журналистика это не скрип пера по бумаге, это трудно физически и по-человечески страшно?

Леонид загадочно взглянул на Афанасьева. И эффектным и плавным жестом, так, чтобы племянник и дядя следили не отрывая глаз, поднял руку и опустил её на угол редакционного стола. Поднялся и опершись на неё, расположил своё тело параллельно полу. Когда трюк был воспринят «публикой» как должное, опустил на крышку стола вторую руку и вышел на «свечку». Потом неспешно опустил ноги на пол и сел на своё место.

– Однако же! – только крякнул Афанасьев.

– Он ещё не так может, дядя. Ты же знаешь Красновых, ветошь не подсунем!

– Не мне вам говорить, – как ни в чём не бывало продолжил Леонид, – что не боятся только идиоты, а вот второе место на университетском турнире по фехтованию и первое место в гимнастических упражнениях, надеюсь, позволят мне легче перенести возможные физические тяготы и лишения.

– Как знать, как знать. Жизнь не спортзал. Там всегда что-нибудь да пойдёт наперекосяк. Возвращаясь к журналистике, – снова заговорил на русском Сила Яковлевич. – Говорите вы на обоих языках весьма бегло и сносно, но это не гарантирует хороших статей в мою газету на родном языке, – сделав внушительный глоток чаю, засомневался издатель «Невского экспресса».

– Зато гарантирует вот это, – снова встрял в разговор Краснов и вытащил из внутреннего кармана пальто несколько выпусков университетской газеты.

«А я ему лёд с утра за шиворот запустил», – устыдился своей экзекуции над сокурсником Фирсанов.

– Любопытно, любопытно, – загудел Сила Яковлевич и грузно пошёл к рабочему столу. Водрузив на нос пенсне, стал бегло просматривать газетку. – Почитаем, почитаем. А кого искать-то?

– Шарль Куртуа, – разламывая сушку, сказал племянник.

Чай был хороший, цейлонский. Лимон душистый. Да и жажда после вчерашнего давала о себя знать. Ребята с удовольствием ели и пили. Афанасьев полностью погрузился в чтение. Пару раз хохотнув, Афанасьев взял второй номер, и буквально через минуту оглушительно захохотал. Он откинул большую лобастую голову, отчего борода встала торчком и регистрировала каждое движение груди и объёмного живота. Отсмеявшись, он снял песне и вытер слёзы.

– Ну развеселили вы старика, молодой человек, развеселили. Это же надо так поддеть. Тонко, зло и изящно. Хорошо.

На лице Леонида зажглась робкая улыбка.

– А я что говорю – талант! Бриллиант чистой воды! – оживился племянник.

– Осторожно, перехвалишь, – стал уводить себя из-под огня лести Лёня.

– Не бойся, не сглажу.

– Хорошо-то хорошо, но только этого мало.

– Мало? – удивился Саша. – Пару десятков номеров я могу вынести из библиотеки, но собрания сочинений у Лёни пока нет, молод ещё.

– Я не об этом. Я, конечно, люблю и, не при нём будет сказано, ценю Сашу. Я рад за своего родственничка, что у него такой остроумный друг, тонкого ума и филигранного таланта, но…

– Но? – напрягся Леонид.

– Этой рекомендации недостаточно.

– Что же делать? – картинно схватился за голову Краснов.

– Если вы, молодой человек, в течение трёх дней предоставите письменные рекомендации трёх известных и уважаемых мною людей, то, вероятно, мы с вами вернёмся к этому разговору. В противном случае – не обессудьте.

– Я вас понял, – сказал, поднимаясь, Фирсанов.

– Но не зависимо от результатов этого разговора, если в будущем захотите разместить у нас какой-нибудь материал по животрепещущей теме, то милости просим. Лёгкое протеже окажу, кой-какое влияние на эту газету у меня имеется, – улыбаясь, заметил издатель.

– Кой-какое? – опешил Александр.

– Благодарю вас, Сила Яковлевич, за приятное общество, за уделённое время и хорошее отношение.

– Это всё ему скажите. Он, оказывается, у нас следопыт, отыскивает таланты.

– Спасибо, дядя, – наконец, поднялся и Краснов. – Обнадёжил. Обрадовал. И воодушевил.

– Не за что! Чем мог – пособил, – прогудел Афанасьев.

Племянник и дядя приступили к церемониалу прощальных объятий. Со стороны казалось, что озёрная камышинка пытается обвить и приподнять прибрежный утёс.

– Я рассматриваю это событие, – уже шагая по улице, весело тараторил Краснов, – как сугубо положительное. Талант твой отметили, предложение к сотрудничеству получил. Что ещё надо?

– Южную Африку, – рассеяно сказал Леонид, блуждая глазами по прилегающей территории. – Александр, я и сегодня на лекции не пойду. Извозчик! Тебя подбросить до университета?

– Да тут рядом, как-нибудь добегу.

– Ладно. Я поехал, у меня есть одна кандидатура, попробую обработать сегодня же.

– Держи меня в курсе.

– Без этого никак. Повторный визит к дяде снова вместе, – то ли спрашивал, то ли утверждал Фирсанов уже с подножки пролётки. – Трогай! На Васильевский.

Последнее уже относилось к кучеру, и пролётка поехала по улице. Краснов с завистью и грустью смотрел вслед экипажу. Ему почему-то казалось, что Фирсанов добьётся своего. Он презирал в душе своё собственное безволие, прекрасно понимая, что никогда не решится на подобный шаг. Порыв останется порывом, может быть, выступит на бумаге строчками нового стихотворения, а может быть, тихо исчезнет, как исчезают круги на воде от брошенного камня. Он не мог себе ответить – говорит ли в нём простая лень или он создан для тихой жизни в кругу семьи? А пока становилось ясным одно: в самое ближайшее время он лишится только вчера обретённого друга. Пролётка исчезла за углом, а мысли о предназначении и иных «философских материях» испарились из Красновской головы, оставив предчувствие близкой разлуки. Затихло цоканье копыт, и Краснов быстрым шагом устремился в сторону университета.

На Кадетской линии доживал свои дни в уединении дальний родственник по материнской линии граф Алексей Иннокентьевич Аристов. Экипаж застыл у парадного входа. Фирсанов взлетел по лестнице и открыл двери. Ему показалось, что одним шагом он вернулся назад лет на пятьдесят российской истории.

Его встретил лакей, одетый по моде середины XIX века. Ливрея хоть и выглядела слегка потёртой, но была опрятной и чистой. Слуга был шарообразно лыс, кроме тонкого венчика седых волос на затылке. Недостаток растительности на темечке с лихвой компенсировался пышными седыми бакенбардами, тщательно расчёсанными во все стороны. Вьющиеся густые усы с желтизной под носом выдавали любителя табака. Некогда голубые глаза выцвели, а на периферии радужки появились склеротичные белые мутноватые ободки.

– Что, сударь, вам угодно-с? – надтреснутым голосом поинтересовался привратник.

– Хотел бы переговорить с графом Аристовым по весьма важному и безотлагательному делу.

– Как вас представить, сударь?

– Их родственник, Леонид Александрович Фирсанов.

– Одну секунду-с, сейчас доложу. Правда, граф уже два дни не изволят никого принимать. От подагры страдают-с.

– Ты, любезный, передай, а он решит, – неожиданно по-отечески наставил старого слугу Леонид.

– А…

– Передай ему, мой золотой, что принять просит единственный сын его покойной племянницы Анны Фирсановой, урождённой Курбатовой. Запомнишь? А чтобы лучше запомнил, вот тебе целковый. – Леонид вкрадчиво вдавил в ладонь серебряный кругляшок.

– Благодарствую-с, – оживился лакей. Целковый исчез в кармане ливреи, а ноги бесшумно засучили по полу. – Как можно-с, как можно-с забыть. Конечно, запомню-с.

И постоянно бормоча себе под нос как молитву «Анна Фирсанова, урождённая Курбатова», старик удалился.

Леонид придирчиво осмотрел себя в большом зеркале, висевшем в прихожей. Крутился от волнения перед зеркалом, сбивал несуществующие пылинки, разглаживал невидимые складки. За этим занятием он не услышал шаркающие шаги. Только деликатное покашливание старого слуги отвлекло молодого человека от поиска изъянов в одежде.

Он резко повернулся, едва не уронил старика-лакея этим движением. Придержав беднягу за плечи, он впился взглядом ему в лицо.

– Вас просят подняться-с, – проквакал лакей.

Леонид быстро сбросил ему на руки студенческую шинель и фуражку, оправил мундир и помчался наверх, перескакивая сразу через две ступеньки.

Проскользнув за белую высокую дверь, Леонид слегка оторопел. Посредине большой, светлой, некогда богато отделанной гостиной с большими сводчатыми окнами, забранными белыми французскими шторами, с широкой улыбкой стоял лакей, которого он только что оставил внизу. Только немного повыше, примерно одного роста с Лёней. Слегка припадая на левую ногу, старый граф сделал несколько шагов в сторону родственника. Полы его некогда роскошного, расшитого золотом халата разлетелись, как крылья. Лицо вопросительно собралось в сотни складочек-морщинок, а оттуда смотрели глаза цвета неба и сияла широкая улыбка. Он поднял руки на уровень плеч и застыл в такой позе. Фирсанов, как младший, подчинился призыву и подошёл. Аристов неожиданно крепко его обнял. Минуту или больше Леонид простоял так, уткнувшись подбородком в воротник, отделанный золотой нитью. Дыхание родственника сбилось, и раздались хлюпающие звуки. Граф отодвинул племянника, вытер лицо и шумно высморкался.

– Одно лицо, одно лицо! – сумел воскликнуть родственник и снова зарыдал. Наконец, он взял себя в руки. – Вы, молодой человек, удивительно похожи на Анечку. У вас её глаза.

– К сожалению, Всевышний распорядился так, что мне не довелось воочию узнать этого.

– Да, да! – Старик опять сморщился и снова спрятал лицо в платке. Отдышавшись и вытерев слёзы, продолжил: – Судьба бывает жестока и часто норовит лишить нас самого дорогого и приятного. Мне так нравилось, как Анечка смеялась. Без преувеличений – серебряный колокольчик звенел. А как она обожала танцевать. Очи сияют, ланиты горят. – Глядя на него Фирсанов предположил, что некогда этот человек был влюблён в его мать, но она выбрала отца. – Не поверите, могла без устали протанцевать всю ночь. А как мы шли первой парой на балу у Францевичей! Загляденье! Как мы шли… Но все, увы и ах, в прошлом! А вы, юноша, просто красавец. И стать, и вид. В каком полку служить изволите?

– Я студент третьего курса юридического факультета Санкт-Петербургского университета.

– Похвально, похвально, но жаль! – Опустившись на диван, граф похлопал рядом с собой, подняв небольшое облачко пыли, призвав внучатого племянника. – Хотя занятие сие и общему благу послужить может.

– А отчего же жаль? – настолько удивился Леонид, что немного пренебрёг правилами приличия.

– Фамилия у вас… Кстати, запамятовал, как вас величать?

– Леонид Александрович, можно Лёня.

– К чему нам это амикошонство, Леонид Александрович? Фамилия у нас древняя, гордая. Да и ваша ничем запятнана не была. Мужчины по нашей линии всегда служили царю и отечеству. Всегда с честью несли ратную службу.

– Так вот, честь и свобода и составили суть моего визита к вам. Только понукаемый этими чувствами осмелился вас побеспокоить, – приноравливался к старой, несколько выспренней манере изъясняться, Лёня.

– Ну, право, какие счёты между своими. Чем могу быть полезен? – Старик даже немного напружинился, обратившись целиком в слух.

– Не знаю, известно ли вам, что на юге Африканского континента маленький бурский народ ведёт освободительную войну против Британской короны.

– Мерзавцы! Мерзавцы! И ещё раз мерзавцы! – жёстко отрезал Алексей Иннокентьевич.

– Кто? – похолодев, с ужасом спросил Фирсанов, оценивая вероятность получения необходимой рекомендации. Ведь вполне естественно, что старик мог быть англофилом, а не симпатизировать потомкам голландских переселенцев. Он был старым воякой, прошёл Турецкую кампанию 1855-56 годов. В следующую секунду он понял, что в данном случае не важно, на чьей стороне граф, важно будет ему верно подыграть, а ради рекомендательного письма он был готов на все тяжкие. Аристов выдержал достойную театральную паузу, расправил бороду на груди и произнёс:

– Конечно, подданные Великобритании! – Фирсанов облегчённо выдохнул, не придётся бесстыже врать старику в глаза. – Ультиматум Чемберлена – это в высшей степени наглость и оскорбление интеллекта. Стоило найти там золото и алмазы, так англичанам срочно потребовалась эта земля. Мерзавцы!

– Как же я с вами согласен, Алексей Иннокентьевич! – радостно подхватил Леонид, слегка удивлённый политической осведомлённостью своего престарелого родственника.

– Всегдашняя манера англосаксов! Яркий образчик колониального мышления! – Граф продолжил развивать своё понимание ситуации. – Наложить когтистую лапу на то, что им никогда не принадлежало! А лучше отобрать это чужими руками, разжечь войну, добиться изнурения супротивников, а потом с видом благодетелей устроить мир. И за своё «скромное» посредничество ободрать обе стороны почём зря, присовокупив себе большую часть, если не всё разом. Знамо дело! Проходили в Крымскую кампанию! Ох, тогда суровые были деньки! Дым, чад, грохот. Пули свистят, снаряды рвутся, неприятель атакует. Я тогда получил под своё командование…

Понимая, что инициатива разговора стремительно, как кинжальный удар уланов, ускользает от него, Леонид решил избавить себя от исторического экскурса в историю Крымской войны.

– Так вот, в продолжение этой славной темы. – Леонид стал прибирать разговор к своим рукам. – Хоть я и не по военной части, но решил не отступать от линии, проложенной моими дедами и прадедами.

– Это же каким же образом, юноша? – ожил старичок.

– Хочу для читателей «Невского экспресса» написать ряд репортажей с театра военных действий, чтобы публика была в курсе всех коллизий происходящих событий.

– Ох уж это новомодные штучки! Клянусь, скоро желающих за деньги, причём очень большие, станут доставлять, словно на экскурсию, под неприятельские пушки и батареи. В бинокли или подзорные трубы показывать, как льётся солдатская кровь, как рвут снаряды человеческую плоть на части. Кровожадно сие. Прямо как в древнеримской империи. Правда, там честней поступали. Строили цирки, гладиаторов воспитывали и пялились, как кровушка людская на жёлтенький песочек льётся. Жуткое это зрелище, – сказал старый граф и почему-то зажмурился со счастливой улыбкой на лице.

– Война и кровь – это ужасно! – поддакнул Лёня.

– Это смотря с кем и за что! Иной раз пока человеку в морду кулаком не сунешь, так он и не возьмёт себе в ум, что этого не следовало говорить, а того больше – делать.

– Но ведь за Родину…

– За Родину, юноша, это другой оборот. Не случайно завещано нам: за веру, царя и отечество сражаться, не жалея живота своего.

– Кстати, по слухам… – Лёня заговорщически наклонился к старику и шёпотом, как бы между прочим, произнёс: – Его Императорское Величество Николай II симпатизирует бурам.

– Император на то и помазан на царствие, чтобы за нами, человеками, милостиво следить и наблюдать! – отчеканил очередную сентенцию граф и неожиданно сильным, не старческим голосом стал выводить: – Боже, Царя храни! Сильный, державный, Царствуй на славу, на славу нам!

– Царствуй на страх врагам, – подхватил Леонид, поскольку ничего другого ему не оставалось. Так дуэтом они и закончили. – Царь православный! Боже, Царя храни!

Старик расчувствовался, сморщился и снова потёк. Потом порывисто обнял Фирсанова. То ли прижал, то ли прижался. Леонид, не смея шелохнуться, стоял, обнявши старика за плечи, и поражался силе его духа. Он почувствовал костистое тело сквозь ткань халата и стал проникаться к нему глубоким уважением, если не сказать, любовью. Что-то далёкое, но в то же самое время удивительно родное открылось в этом странном человеке. Наконец, Алексей Иннокентьевич полностью успокоился.

– Благословляю вас, Леонид Александрович! Памяти покойной Анны, на благо Отечества и фамилии.

– Благодарю вас, дядюшка. От всего сердца благодарю!

– А может, и мне с тобой махнуть? – ни с того ни с чего предложил старый граф. И не дожидаясь реакции Фирсанова, противным голосом задребезжал: – Николашка! Николашка! Николашка, каналья, куда ты запропастился! – В дверь просунулась голова лакея. – Собирайся, Николаша, едем!

– Куда изволите, барин?

– В Африку!

– Зимаря или Громобоя запрягать?

– Обоих! – залихватски махнув рукой, объявил хозяин.

– Так это что, значится, далее Саратова? – ужаснулся лакей.

– Дальше, балда, дальше!

– Глухомань-то какая! Эк угораздило! Тёплые вещи-то брать? – спросил приученный и привычный ко всему старый слуга.

– Брать! Обязательно брать! И анисовых капель не забудь, а то меня в карете укачивает, – напомнил лакею старик.

– Слушаюсь, – ответил Николашка и притворил двери.

Такого поворота событий Леонид не ожидал ни при каких обстоятельствах. Он думал, что родственника придётся долго упрашивать, вымаливая рекомендацию. А тут… Надо было срочно выводить старика из игры. Но как?!

– Алексей Иннокентьевич, так капель придётся брать ведро, а может, и бочку. Это же морем месяц плыть? – как бы между прочим заметил племянник.

– Морем месяц?

– Так точно! – почему-то по-военному отрапортовал Фирсанов. – А может статься, и больше. А как шторм налетит? «Море вздуется бурливо, закипит, подымет вой!» Тут не предугадаешь.

– Месяц морем не выдержу. Всего себя в море стравлю. А на лошадях?

– Пустыня же! Падут лошади. Все.

– Жаль, очень жаль. Никалашка! Николашка! – Едва лакей протиснул голову в щель между створками, старый граф распорядился: – Мы никуда не едем!

– Понял, батюшка, – лакей с неизменной интонацией принял новую вводную и прикрыл дверь. А Леонид исполнил замысловатый танец ногами, правда, глубоко в душе, а оттого невидимый.

– Так я хотел бы милостиво просить вас…

– Так я же тебя благословил уже! – удивился Алексей Иннокентьевич. – Иди! Ступай! Воюй, но смотри, не урони фамильной чести! Коли покроешь себя позором – в мой дом ни ногой! Ославлю!

Да, время безжалостно даже к самому светлому уму и горячему сердцу. Если замыслил наказать Господь, то первым делом отбирает ум.

– За благословение особое спасибо, – с нотами лёгкой грусти сказал Леонид, – но мне нужна рекомендация редактору, собственноручно вами написанная.

– Собственноручно?

– Да.

– Николашка! – Бесстрастное лицо лакея возникло в проёме. – Принеси бумагу и письменные принадлежности. Только смотри, чтобы чернила были хороши!

Когда всё было принесено, граф под диктовку Леонида долго и тщательно выводил вензеля и завитушки своего рекомендательного письма. По привычке густо посыпав бумагу песком, протянул её Леониду.

– Вот, получите, молодой человек! Одного письма достаточно?

– На самом деле мне нужно три рекомендации от разных людей. Сейчас подумаю, к кому я могу обратиться.

– А чего думать! Я сейчас напишу к двум своим товарищам по службе. Они, думаю, по дружбе не откажут боевому товарищу.

И через десять минут оба письма были написаны.

– Уж не знаю как и благодарить вас, Алексей Иннокентьевич?! – растерялся от такой отзывчивости старого графа.

– Только памяти Анны, безвременно нас покинувшей. Удачи тебе, сынок! – снова исчез в своём носовом платке Аристов. – И под пули без особой надобности не лезь. Пуля – она же дура!

– Постараюсь.

– И упомяни меня в первой же статье, что, мол, есть в Санкт-Петербурге граф Аристов, который велел бурам так наподдать британцам, чтобы перья по всему свету летели.

– Сделаю. Вот это обязательно сделаю, с радостью и удовольствием!

– Смотри, я ведь все газеты от корки до корки просматриваю. Особенно «Невский экспресс». Занятная газетёнка. От меня ничего не утаится. А теперь иди, устал я больно. Николашка! Проводи молодого барина и подавай на стол. Питаться будем!

– Будет исполнено! – невозмутимо сказал лакей, привыкший к полярным переменам в настроении своего хозяина, и с полупоклоном открыл шире дверь, пропуская Леонида.

Леонид был настолько ошарашен произошедшим, что уходя дал Николашке ещё один целковый. Лакей принял, не дрогнув ни одной морщинкой.

Хотя на улице и тянул пронизывающий влажный ветерок, Леонид смахнул испарину со лба и выдохнул. Он пощупал в кармане шинели пачку конвертов с рекомендательными письмами. Что они достанутся таким лёгким путём, он не ожидал. Не жалко даже двух рублей, исчезнувших в карманах лакейской ливреи.

После некоторого раздумья он решил, что судьба сегодня ему благоволит, а поэтому нельзя выпускать из рук хвоста синей птицы. Надо ехать за второй рекомендацией. Теперь он знал к кому.

Первым в рекомендательном письме значился Ипполит Зарембо-Рацевич. К нему и отправился Фирсанов.

Сухонький старичок, точная копия фельдмаршала Суворова, склонив голову к правому плечу, внимательно выслушал о борьбе маленького, но гордого бурского народа против зарвавшейся Британской империи и вопросительно поднял брови. Леонид, чётко сформулировав просьбу, протянул письмо графа Аристова. Зарембо-Рацевич, никак не выразив своих чувств и мнений, развернул бумагу к свету и невозмутимо прочёл возле окна. Пожевав губами, стремительно подошёл к конторке и, стоя, быстро написал рекомендательное письмо.

– Тут слова не нужны, надобно действовать. Упустите момент и никогда не наверстаете. Графу я привык во всём доверяться. А в баталии опоздал на миг и голова уже в кустах, а посмертный Георгий положения не исправит, слёз не высушит, – напоследок разразился тирадой старик и переуступил его своему слуге. Рыжий рябой детина ласково препроводил его здоровенной, как зерновая лопата, рукой за дверь и тут же её захлопнул.

Все произошло настолько стремительно, что осознание произошедшего пришло Леониду на улице. Второе письмо грело сердце и оттопыривало внутренний карман. Он был как в тумане, от чего чуть было не угодил под копыта какой-то лошадёнки. Покрыв его многоэтажной бранью, ямщик чудом избежал столкновения. Вильнув, коляска продолжила движение.

По третьему адресу Фирсанов пошёл пешком. Идти пришлось далековато, но возможность решить дела в один день придавала сил и толкала вперёд. Пока он ждал приглашения войти в прихожей дома поручика Барсукова, его насторожило обилие нищих и женщин в чёрных платках. Но мало ли как у кого принято…

Открывший ему человек, не дослушав до конца его фразы, исчез где-то в глубине дома. Потом явилась прозрачная, с красными глазами и носом молодая девушка и сказала, что сегодня ровно девять дней, как преставился батюшка. Сказались старые раны. Так что старый солдат не мог ничем помочь ни Фирсанову, ни кому бы то ни было ещё. Держал, держал оборону, а в самый неподходящий для Леонида момент был переведён в другой полк. Теперь он в ином воинстве. Промямлив слова соболезнования, Леонид ушёл.

Мутной волной в душе поднялась паника. Куда идти? Кого просить? Он уже прошёл две трети пути, было глупо разворачиваться и идти на попятную. Но как добыть третью рекомендацию? Но ведь и без протекции графа Аристова было необходимо к кому-то идти и у кого-то просить письма! Так что надо собраться мыслями, взять себя в руки и рассуждать здраво. В запасе было два дня, за которые предстояло найти того, кто напишет ему третье рекомендательное письмо. И он найдёт такого человека и вырвет из него заветный клочок бумаги!

Только сейчас Фирсанов осознал, что со вчерашнего вечера ни разу не вспоминал о Елизавете. Она смутной тенью маячила на горизонте сознания, ни приближаясь, но и не удаляясь. И стоила ли игра свеч – он не понимал, но остановить раскрученный маховик уже не мог. Его куда-то тащило и влекло силой инерции. Колесо фортуны делало очередной поворот.

Несколько оглушённый и опустошённый событиями вчерашнего и сегодняшнего дня, Леонид заявился домой. Успев скинуть шинель и китель, в чём был рухнул на диван в кабинете отца. Заснул, что называется, без задних ног.

«Скверный, скверный мальчишка!» – в который раз за эти дни Лиза вынесла своему ухажёру суровый приговор. Как он смеет так с ней поступать?! Исчезать на столько времени! Ни извинений, ни объяснений! Если он бросил её и сдался, то тогда так ему и надо! Она была очень сердита на Леонида. Девушка рисовала в своём воображение множество сцен, в которых неизменно был коленопреклонённый воздыхатель с протянутыми руками и вымаливающий у неё прощение. А она… Она холодна как лёд, как статуя сфинкса. Таким образом до молодого человека наконец-то дойдёт, какую роковую ошибку он совершил и какого ангела потерял! Но получалось, что пока потеряла только она. Что Лизу не устраивало и раздражало.

Если честно, она уже привыкла к чудачествам Фирсанова. Она даже находила их милыми и мальчишескими. Как же он напугал её тогда вечером! Но как неожиданно, даже изящно он это сделал! Особенно цветок. И сколько силы в молодом и изящном теле!

Ей вдруг стало не хватать его шуток, сарказма, иронии… Самое удивительное, что впервые за долгий промежуток времени она была недовольна своим поведением. Конечно, она обидела его, обозвав маменькиным сынком. Но она же не знала, что у него нет матери. И они никогда не заводили об этом разговор. Это её извиняет. Он всегда появлялся в тот самым момент, когда в нём возникала необходимость.

Да и она хороша! Повела себя как какая-то принцесса. Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что! Устроила, понимаете ли, соревнования женихов! Вот к чему привело увлечение сказками братьев Гримм в десятилетнем возрасте. Только не хватало сказочного туповатого короля, с пузом и тройным подбородком. К чему она брякнула о Байроне и Гарибальди? В душе Лиза прекрасно понимала, что слегка переборщила. И кто вообще дёрнул её за язык выдвигать какие-то требования? Невооружённым глазом понятно, что Фирсанов влюблён в неё, что уже само по себе выделяло его из толпы. При любом положении дел такой кавалер всегда необходим. Его немного огранить, подобрать оправу и получится вполне себе милая поделка. Ни перед кем не будет стыдно. Ни перед мамой с бабушкой, ни перед знакомыми на курсах, ни перед подружками по гимназии. Можно будет спокойно приезжать с таким мужем домой в Калугу и Перемышль. Мужем? Не торопит ли она события?

Надо признать, что Леонид ей нравился, по крайней мере с ним не было скучно. Сложен прекрасно, тонкое волевое лицо, умные глаза. Но эти его выходки! В людном месте при стечении народу, на одно колено! Не спорю – красиво и романтично, но… Так ей в любви не признавались и замуж не звали. Хотя для неё это был пока единственный опыт, но он ей понравился. А она! Что устроила?! Просто душещипательную мелодраму. Зачем ей это?

И потом, на самом деле, он мог быть занят неотложными делами. Не приходил, значит, не мог. Он всегда радовался их встречам, она чувствовала. И это льстило её самолюбию. А теперь как быть? Она надеялась, что слегка его раззадорит, поиграется с ним, как кошка с мышкой… Но никто же не ожидал такого оборота дел. Надо как-то исправлять положение, но как? Где и как его найти? Покопавшись в памяти, девушка с удивлением поняла, что ничего не знает о Фирсанове, кроме того, что отец его адвокат, а сам он учится на юридическом в университете. Ну не идти же, в самом деле, в университет, искать там юридический факультет? И что подумают окружающие? Можно попытаться разыскать адвокатскую контору отца, но эта идея понравилась ей ещё меньше, чем предыдущая. Она девушка порядочная и до такого не опустится. Должен же он, наконец, проявить упорство и снисходительность к ней и прийти. Она, конечно, собьёт с него спесь. Будет дуться, но не долго. Минут десять, пять от силы. Но ни меньше. Он всё же должен осознать масштабы своего проступка. А то потом он станет просто неуправляемым. А ей такой не нужен!

Так, ворочаясь на постели, Лиза потихоньку в своих рассуждениях допустила брак с Фирсановым. Он уже состоялся у неё в голове. Утомившись от мыслей и рассуждений, Лиза решила заснуть. Завтра обязательно появится. Либо он, либо решение, как его найти.

– По-другому и быть не могло, – сказал Александр Леонидович, внося свет. – Спит в моём кабинете. В чужой сорочке и с разодранной щекой – красота! Ты уже достиг вершин Санкт-Петербургского дна за эти два дня? Мне готовится к уголовному процессу или ты срочно эмигрируешь?

Фирсанов-старший поставил на дубовый рабочий стол портфель отличной кожи и расположился в удобном кресле. По диагонали от стола на кожаном диване его сын пытался прийти в себя от столь неожиданного вторжения отца в свой сон.

– Здравствуй, папа. И для начала успокойся. Эмоции и нервы первый враг юриста. Ты сам мне это говорил.

– Юриста, да, но не отца! Радует, что хоть что-то из моих нотаций остаётся в этой, – дотянулся и звучно шлёпнул по темечку своё чадо, – голове.

– Ночевал у Краснова, это его сорочка. Не мог же я весь день щеголять по городу в несвежей рубашке.

– Резонно и куртуазно или, кому как нравится, куртуазно и резонно, – согласился родитель.

– И щеку не «разодрал», а слегка порезал, когда брился, и по твоему рецепту быстро остановил кровь.

– Значит, я ещё на что-то гожусь.

– Папа, не передёргивай. Я отпраздновал нашу общую с тобой победу, хотя и не так, как предполагал.

– Мы выиграли дело, но это не означает, что ты на следующий же день имеешь право оккупировать мой кабинет. Намекаешь на то, что моё время вышло? Для таких действий, мой друг, ты должен долго и очень долго бегать в подмастерьях.

– Нисколько этому не противоречу. Готов и дальше вносить посильную помощь в успех семейного треста. Это не акт агрессии, а усталость.

– Или бурная ночь у Краснова?

– Успокойся. Ни хористок, ни излишнего алкоголя не было.

– Ага! Алкоголь всё-таки был! – Улыбаясь, Фирсанов-старший поднял вверх палец. – Как ты сам знаешь, мера у каждого своя.

– Ах, оставьте, Александр Леонидович! По факультету до сих пор ходят легенды о ваших похождениях и приключениях.

– Ну, знаешь ли… Молод был, горяч до чрезвычайности, зелен… Отсутствие ума давало пышные всходы.

– Ваша честь, подзащитный оговаривает себя! Требую прекратить прения сторон.

– Сказано уже с достаточной долей твёрдости. Я начинаю верить. Как ты знаешь, мой отец и твой дед был прекрасным врачом-пульмонологом. Большая половина лёгочников столицы были у него в пациентах. Было всё: и деньги, и уважение, и почёт. Конечно же он мечтал о том, чтобы и я пошёл по его стопам. И меня спровадили учиться в Италию.

– А дед был коварен, – отметил внук. – Вот бы мне вместо пронизывающего ветра – голубое небо, тёплое солнце и синие море.

– Ни моря, ни неба, ни тепла. Анатомический театр приводил меня и мой желудок в трепет, при виде крови я был готов рухнуть на кафельный пол прозекторской, а формалин буквально выедал мне глаза. Поэтому я чаще посещал обычные театры, чем анатомические и лекции на медицинском факультете. Страсть к искусству довела меня до того, что я запел.

– Запел? – переспросил вконец ошарашенный Леонид и комично пропел. – O sole, o sole mio?

– Запел, запел. В буквальном смысле этого слова. Только у меня все же тенор, а не баритон, как у вас, Леонид Александрович. В Италии иначе нельзя. – И без всякой подготовки красивейшим голосом классически спел:

– La notte, come allora, magica scende,

La luna splende e tu sei qui.

Mi sento un po’confuso…

non so capire e ti so dire solo cosi.

Come prima, più di prima t’amerò[12].

Изумительный по красоте чистый и сильный голос спокойно лился и заполнял комнату. Скачком исчез серый и унылый Санкт-Петербург, растворились стены и потолок кабинета. Отец и сын сидели на берегу лазурного моря, под бездонным небом Италии. Жёлтая, как груша, луна висела над ними. Где-то в стороне мерцала, как угли потухшего костра, небольшая деревушка. Их накрывал магический купол бархатной ночи, прошитый насквозь мигающим светом крупных звёзд.

Пение Александра Леонидовича сопровождалось тонкой мимикой и отточенными жестами. Они были естественными, но было видно, что и над этой составляющей номера певец работал отдельно. Отец рассказывал сыну историю своей любви к его матери, а тот прекрасно понимал, почему она не устояла перед его всепоглощающим обаянием. Песня была одновременно гимном любви и рассказом о безмерной тоске, которая поселилась в сердце отца после того, как не стало матери. Лёня помнил лишь пару эпизодов, когда они играли с ней, её нежные, тёплые руки и красивый голос. В его памяти она над чем-то весело смеялась. И чем дольше Леонид слушал песню, тем больше понимал, что потеряла сцена и кого потерял Фирсанов-старший.

– Как же ты это пережил? – шёпотом спросил ошеломлённый сын.

– Сам с трудом понимаю. Да и с годами подзабыл. Правда, я прилагал к этому столько усилий. Истёрлось всё. Кроме неё. Господь дал мне силы пережить это испытание. А она навсегда осталась вот тут! – ответил Александр Леонидович и ткнул пальцем в сердце. По тому, как он это сделал, стало понятно, что ничего с годами не забылось и «не истёрлось»! На некоторое время он отошёл к окну. Глядя на город, он собирался с мыслями и чувствами. Леонид боялся не то чтобы пошевелиться, он боялся вздохнуть и двинуться. Так и просидел, замерев. Когда же отец повернулся к нему, это уже был привычный ироничный и улыбчивый человек.

Как исполнитель, Александр Леонидович остался доволен эффектом, произведённым на публику, и продолжил свой рассказ:

– В Италии всё пронизано поклонением перед пением, музыкой, оперой и певцами. Я стал брать уроки у одного старого маэстро. О нём болтали всякую чепуху.

– Например?

– Например, что он выжил из ума. Что глух как пень и ничего не может. Его успехи в прошлом. Но всё оказалось ложью завистников. Маэстро был вспыльчив до невероятия и чрезмерно правдив. Он ставил диагноз через десять-пятнадцать минут знакомства и после уже не менял своего мнения. Рубил, что называется, с плеча и не всегда в парламентских выражениях. Я приходил каждый день с трёх до пяти, становился на небольшой помост и говорил.

– Говорил?

– Говорил! «Дай мне воды. Дай мне хлеба. Дай мне соли». Говорил и тянулся, тянулся вперёд, вытягивая шею и напрягая все мышцы. Иногда мне казалось, что старик уснул, сморённый солнышком, но как только я переставал тянуться, тут же следовал удар прутиком по… Ну, ты сам понимаешь, по чему попадал старый музыкант. В этом он был большой искусник и дока! И все начиналось заново. Через неделю этих просьб мне разрешили спеть незатейливую песенку. А через десять дней я зазвучал. Я сам это почувствовал. Через месяц я делал уже приличные успехи. До того приличные, что один из театров предложил мне ангажемент. Ещё несколько дней – и меня бы взяли в труппу.

– Как прекрасно! И как удивительно. Теперь я понимаю, откуда у тебя страсть к театрализации любых праздников.

– Ты близок к истине.

– Но почему ты ушёл со сцены?

– Я не ушёл, я на неё даже не вступил. Мой отец и твой дед примчался в Милан. То ли нашёлся неведомый мне доброхот, который предупредил его, то ли родительское сердце ему подсказало. А может быть, он умел внимательно читать между строк в моих письмах, где я слишком много внимания уделял опере. Что его двинуло из Санкт-Петербурга в Милан, «сие для меня тайна великая есть» до сих пор. Он нашёл меня в таверне, где я угощал своего учителя. Наш разговор с твоим дедом было трудно назвать спокойным. Учитель неожиданно встал на сторону моего отца, поддакивая ему, что успех на сцене очень эфемерен, а хорошая специальность в руках выручит не раз. Найдя надёжного союзника, отец присоединился к нашему застолью, с удовольствием ел рыбу и пил белое вино. Они со старым маэстро даже послушали моё пение. Я надеялся, что вопрос о моей оперной карьере решён. Посетители таверны встретили мой импровизационный концерт бурными овациями. Я понял, что и тот, и другой остались довольны моим исполнением, и мы договорились.

– До чего?

– Меня освобождают от медицины, но я не иду на сцену.

– Как?! Как ты мог пойти на такое?! Блестящая оперная карьера! Удивительная жизнь! Известность, признание публики, гастроли! Весь мир у твоих ног.

– Начнём с того, что дед был прав. Ангажемент на один сезон – это не признание публики и вся жизнь в лучах славы. До признания очень далеко. На вершину восходит один из тысячи, если не из миллиона. И каждый шаг его босых ног усеян битым стеклом и горящими угольями. Простыл, заболел, понервничал и голос ушёл. Хорошо, если он вернётся, а если… Чуть позже ты поймёшь, что наша жизнь – это бесконечная череда компромиссов. Это не две краски: белая и чёрная, а широкая и сочная палитра серого.

– Но это же скучно!

– Скорей всего. Но девяносто девять процентов людей так и живёт. Ежедневный маленький подвиг.

Леонид даже вздрогнул, явственно услышав свои собственные интонации из недавнего разговора с Лизой, но без всякой иронии. Оказывается, на самом деле, яблоко от яблоньки недалеко падает.

– Когда появляется любовь, – продолжил Александр Леонидович, – не увлечение и страсть, налетающие как порыв ветра, пускай даже урагана, но рано или поздно всё же уходящие, ты понимаешь: если любишь человека, то готов ради него не только на краткий миг подвига, а на каждодневную жертву. С улыбкой на устах и радостью в сердце.

– Это сколько же надо прожить!

– Здесь дело не во времени, а в качестве. На следующий миг, как перестало биться сердце твоей матери, я был готов умереть, и рука сама потянулась к ящику письменного стола, где у меня лежал пистолет, но ещё через секунду я понял, что теперь самое важное для меня – это ты. И никто, слышишь, никто не имеет права даже на вершок влезать в наше пространство!

– Не зря Краснов тебя почти боготворит.

– Воспитанный юноша! С зачатками не только разума, но и вкуса, – улыбнувшись, похвалил институтского друга сына Фирсанов-старший.

– Да и любому понятно, что ты всегда минимум на полкорпуса впереди всех.

– Хм! Весьма польщён такой оценкой молодого поколения. А есть те, кто только на смертном одре понимают, что дарить радость гораздо приятней, чем принимать её самому. А третьему – надо пройти дни и годы испытаний, прежде чем он доковыляет до этого понимания. Поэтому выкладывай проблему, из-за которой ты порезался у Краснова.

– При чем тут проблема? – горячо воскликнул Леонид. Потом, сражённый догадкой, удивлённо прошептал: – Но как ты это узнал?!

– Я не только модный, я – хороший адвокат и по множеству признаков складываю мозаику происходящего и хорошо понимаю своего подзащитного.

– Даже не знаю, как подступиться к объяснению.

– Начинай с сути.

– Я хочу на год взять академический отпуск и уехать в Южную Африку.

– Сейчас же выкину сочинения Майн Рида, ты явно слишком рьяно их читал в детстве!

– Я хочу поехать туда корреспондентом «Невского экспресса».

– Голова вроде бы на месте. Но для журналистики нужен талант! – едко заметил отец.

– Я сегодня с Красновым был у Афанасьева, – не обратив внимания на замечание старшего Фирсанова, продолжал Леонид.

– Он не выставил вас за дверь?

– Если за три дня я найду рекомендации трёх известных людей, то он готов вернуться к разговору о предоставлении мне места корреспондента.

– Вернуться?

– Да.

– А талант? – снова вернулся к этой теме Александр Леонидович.

– Ему кое-что глянулось из опубликованного в институтской газете.

– И? – в нетерпении спросил Александр Леонидович. – Почему из тебя всё надо тащить клещами?

– Две рекомендации я добыл. А вот с третьей вышла осечка.

– Какая?

– Поручик Барсуков девять дней как почил в бозе.

– Это даже не осечка, братец мой, это, извини меня, это полный конфуз. А с кем у тебя виктория?

– Граф Аристов дал рекомендацию.

– Жив ещё курилка! Ох, он и имел на меня здоровенный зуб. Вот за что – не понимаю.

Леонид, оберегая чувства Александра Леонидовича, не стал делиться с отцом своими предположениями о безумной влюблённости графа в свою кузину.

– А второй рискнувший?

– Ипполит Зарембо-Рацевич.

– Это надо ж, как тебя припёрло, что ты такую бурную деятельность развил! Странно и похвально.

– А что странного?

– Та, ради которой ты на всё это пошёл, – стоит таких титанических усилий?

– А почему ты решил, что тут замешена женщина?

– Это подсказывает мой житейский и адвокатский опыт.

– Я хочу в первую очередь проверить себя.

– Да ну?

– Хочу понять, хватит ли у меня силы воли довести задуманное до конца. Смогу ли я сделать что-то стоящее или всю оставшуюся жизнь буду жить чужими мыслями, чужими чувствами. А Южная Африка – это хороший способ проверить себя самого. Поскольку в экстремальных ситуациях человек раскрывается лучше всего. И пред собой, и перед другими.

– Философская база крепкая. Даже походит на правду.

– Почему «даже»?

– Посыл, мой сын, посыл. Кто спихнул тебя на дорожку эдаких размышлений? А поближе полигона для проверки нет?

– Там тепло, – неожиданно ответил Леонид, вспомнив Николашку.

– Серьёзный аргумент. И не лишён прагматичности.

– Понимаешь, – Леонид вскочил с горящими глазами и стал активно ходить перед столом и доказывать свою точку зрения, – не важно, кто втянул или не втянул меня в эту историю, важно, что если я осуществлю этот проект, то впоследствии смогу спокойно заниматься чем угодно с чистой душой. Я смогу идти по жизни, подняв голову и веря в свои силы. Даже если поездка принесёт мне мало пользы, хотя я в этом сильно сомневаюсь, главное в этой затее – я всё же попытался. Сейчас тот самый редкий момент, когда можно это сделать.

– А если позже, скажем, по окончании учёбы? – с интересом полюбопытствовал Фирсанов-старший.

– Во-первых, ты сам прекрасно знаешь, что профессия всегда жестоко мстит, если из неё уходишь. Все навыки исчезают весьма быстро, можно сказать мгновенно.

– Согласен. А во-вторых?

– Во-вторых, война, конечно, может длиться и тридцать, и сто лет, история знает такие прецеденты, но кто даст гарантии, что она не закончится завтра? В-третьих, потом всегда найдётся куча дел, которые сначала не явно, а затем всё дальше и дальше будут отдалять меня от задуманного. То устройство на работу, то наработка репутации, то создание семьи, то воспитание детей. Et cetera, et cetera[13]. Не хочу остаться человеком нереализованных возможностей. Пускай поражение, но я попытался это сделать! Я хотя бы не буду лежать в темноте своей спальни и думать, что тогда-то я не сделал того-то, тогда-то того-то не сказал, тогда-то что-то не сумел.

– Лучше лежать в темноте спальни, чем в темноте могилы.

– Отличный аргумент, Александр Леонидович! Отец, я еду не воевать и даже не писать в газету, я еду проверять себя. От замысла до воплощения.

– Часто проекты превращаются в прожекты.

– И я о том же. Есть одна китайская мудрость: желающий ищет пути, а не желающий – отговорки.

– А ты серьёзно подковался, друг мой.

– Так чья же школа!

– Грубо льстить ты уже научился.

– Не переживай, тонкие кружева научусь плести со временем. Найду третьего рекомендующего, съезжу, вернусь, зауважаю себя и с чистой совестью кирпичик за кирпичиком начну строить свою жизнь. Вот такой план на ближайший год! – утомлённый этим яростным спором, Леонид опустился снова на диван.

– План хороший и разумный, но рискованный.

– Вероятность риска в Южной Африке и риск попадания под лошадь извозчика у подъезда в Санкт-Петербурге примерно равноценны.

– Тогда я дам тебе рекомендацию.

– Ты?! – переспросил поражённый Леонид.

– Я! Твой отец учился в Воронежском кадетском училище в одно время с Силой Яковлевичем Афанасьевым.

– Такой расклад карт слишком даже для меня! – воскликнул Леонид, но было непонятно – чего больше в этом возгласе – удивления или восхищения.

– Но тем не менее. Он всегда был не глупым и хватким человеком, хотя иногда любил, что называется, пустить пыль в глаза. Но судя по газете, в делах он так не поступает.

После этих слов Фирсанов-старший достал из бювара, лежащего на столе, украшенного металлическим горельефом с двумя ангелами, чистый лист бумаги и очень быстро написал рекомендацию.

– Держи! – протянул он сыну рекомендацию в конверте с личной печатью.

– Даже не знаю, как тебя благодарить.

– Благодарить не надо, надо пообещать.

– Что именно?

– Всегда иметь голову на плечах и не лезть под пули. Очень часто умные мысли приходят после того, как все глупости уже сделаны. Не допускай никакой бравады в поступках. Думай, думай и ещё раз думай. Не хочу ломать твою веру в себя и понимаю, что, посадив тебя на короткий поводок, могу отбить у тебя вкус к самостоятельной жизни. Хотя и этим письмом…

– Обещаю тебе, отец.

– И помни: ты всегда и везде будешь русским. По тебе будут оценивать и судить о целом народе, целом государстве, которые не несут ответственность за твою глупость и малодушие. У тебя за плечами сильное подспорье: славные дела наших родственников по обеим линиям. Многие из них делали разные глупости, но ни один из них не предавал тех, с кем делил стол, хлеб и кров. И пуще всего ценил данное слово. Проповедь окончена. Дерзай!

Леонид подошёл к отцу и крепко его обнял. Так они простояли очень долго. Каждый боялся разрушить то, что между ними возникло в этот момент. Леонид сейчас, как и Краснов, восхищался своим родителем: взял и помог. Не стал читать нотации, угрожать лишением наследства и прочими карами. А его условия – это даже не условия, а так – рекомендации, как поступать, чтобы потом не чувствовать жгучий стыд за себя самого. Хороший урок отца сыну.

Только через десять минут после бесконечных звонков и стука в дверь, заспанный Краснов появился на пороге.

– Девять часов? Ещё глубокая ночь, – застонал Саша. – Уйди, кошмарный сон!

– Девять. Без пяти. Пролётка ждёт! Или ты хочешь пропустить самый важный момент?

– Без брюк я буду смешон в любом месте!

– Торопись, нас ждут великие дела!

Через полчаса постоянно зевающий возница высадил их возле редакции. Прозрачноглазый секретарь тут же кинулся в кабинет. Вернувшись, он молча распахнул перед ребятами дверь.

Леонид, как заправский покерный игрок, выложил веером перед Афанасьевым, который пристально следил за его действиями, три конверта с рекомендациями.

– На ходу подмётки режет, – усмехнулся Сила Яковлевич и аккуратно, специальным ножиком для бумаг, поочерёдно вскрыл конверты. – То-то, сударь, мне ваша фамилия показалась слишком знакомой. Как батюшка?

– Защищает и выигрывает.

– Отменно! Отменно! Поскольку последние препятствия устранены, то вынужден со всей прямотой вам, Леонид Александрович, процитировать мою любимейшую Гоголевскую фразу о пренеприятнейшем известии.

Брови Краснова и Фирсанова синхронно поползли вверх.

– Я принял решение, не подлежащее обсуждению. – Сила Яковлевич гордо окинул молодых людей, расправил бороду на груди, выдохнул и, выдержав немыслимую долгую паузу, произнёс. – Я беру вас на место корреспондента «Невского экспресса».

– Дядя, я чуть было не умер. Но всё равно: «Ура!» – выдохнул уже было покрасневший Александр.

– Ну не всё же вам, молодёжи, куражиться. И у нас стариков есть порох в пороховницах. Открою по секрету, что и без этих рекомендаций я бы дал вам это место.

– Так для чего тогда нужна была вся эта свистопляска, дядя? – удивился Саша.

– Должен же я был проверить сметливость и проворность корреспондента. Теперь вижу: он и мёртвого подымет, и Луну с неба принесёт. Дельный молодой человек.

– Благодарю вас, Сила Яковлевич, надеюсь, что у вас не будет повода для недовольства вашим решением.

– Надеюсь, – прогудел издатель и нажал кнопку звонка. Когда в комнате появился Миша, он распорядился: – Позови-ка, голубчик, главного редактора и главного бухгалтера.

Миша тихо исчез.

– С этого момента вы, Леонид Александрович, обязаны беречь себя, я слишком много в вас вкладываю. Никаких фокусов! Тем более глупостей! Осторожность превыше всего! А теперь – к столу, что-то я проголодался изрядно!

Краснов и Фирсанов с понимающими улыбками переглянулись.

Через полтора часа оба студента зашли в вестибюль университета. Александр помчался на лекции, а Леонид поднялся в деканат. Фирсанов надеялся, что там будет только секретарь и он с ним по-тихому оформит все необходимые бумаги. Но по закону подлости глава факультета, профессор римского права Николай Васильевич Малахов, оказался на месте. Поначалу он очень обрадовался его приходу, а потом по его глазам стало видно, он понимает, что Леонид чего-то недоговаривает, но согласился подписать бумаги.

– Очень жаль, очень жаль, – искренне расстроился старичок декан, когда Леонид объявил, что по семейным обстоятельствам он берет в университете академический отпуск.

– Так ведь всего на год прошу отпустить меня. Дома всё уладится и я обязательно вернусь. Обещаю.

– Запомните, юноша, вы дали мне слово, а нарушать его ой как некрасиво. Такие хлёсткие статьи писали, да и по многим дисциплинам имели самые высокие показатели. А иначе никак?

– Никак. Николай Васильевич, обмануть вас может только изверг, а я не такой, – врал на голубом глазу бывший студент юридического факультета и нынешний корреспондент «Невского экспресса». Вторая по древности профессия уже брала верх над ранее выбранным делом.

– Не такой, не такой, – прошептал Николай Васильевич и почему-то сразу сник и скукожился.

Фирсанов ушёл с тяжёлым сердцем. Было ощущение, что он затевает что-то бесчестное. «Но ведь борьба за свободу буров это благородное дело!» – Леонид пытался высокими словами осадить поднятую взглядом Малахова муть в его душе. Перед глазами так и стояли клубы ила, которые поднимаются со дна чистого водоёма в яркий солнечный день.

Среди узора кованных ворот в арке, перед домом, белым пламенем горела хризантема. «Где он их берет в эту пору?» – мелькнуло в голове у девушки. И вопреки стараниям на лице вспыхнула улыбка. Она прикоснулась рукой к цветку. Он был здесь не так давно, холодный ветер ещё не успел прихватить лепестки и листья. Она оглянулась, но его не было видно. Она специально немного задержалась у чугунной створки, надеясь, что он сейчас откуда-нибудь выскочит, как чёртик из табакерки. Но увы. Она взяла цветок и инстинктивно убрала его в вырез пальто, пытаясь согреть. Всё-таки живое. И красивое. За воротами было пусто. Но когда до подъезда оставался один или два шага, дверь медленно, будто под напором ветра, открылась сама. Внутри у Елизаветы всё задрожало от предчувствия и желания вскрикнуть. На площадке, облокотившись спиной и руками на перила, в лунном свете, словно в луче прожектора, стоял её воздыхатель. Его тёмная шинель эффектно подчёркивала бледность лица и ярко-синие глаза. Лиза мгновенно погасила свою улыбку. Ещё чего не хватало, чтобы он заметил! Не заслужил. «Обдадим холодом эту столичную штучку, будет как шёлковый. Надо воспитывать. И в конце концов, я женщина!» – мгновенно набросала план своего поведения Елизавета.

– Вы снова меня напугали, Леонид! – сурово, без улыбки произнесла она.

– Странно, – неизвестно чему удивился юноша.

– Что вам странно? – начала заводится Лиза.

– Испуг и улыбка до этого момента у меня не вязались воедино. Или это была гримаса?

– Фу! А вы следили за мной! Слежка – удел филёров! – взвилась Меньшикова.

– Надо понимать, что цветы вам не понравились, а разговор утомляет. Тогда честь имею. – Он оторвался от перил.

– Мне интересно, – она остановила его вопросом. – Где вы берете живые цветы об эту пору?

– Так сказать, на родительском горбу выезжаю. Отец когда-то помог одной цветочнице в суде и та до сих пор от него без ума. Каюсь, а я бессовестно этим пользуюсь.

– А ларчик, оказывается, просто открывался…

– Ну, чтобы не разочаровывать вас окончательно, Елизавета, более не смею обременять собою.

Фирсанов направился к двери.

– А ещё в герои рвались! – с неприятным удивлением отметила Меньшикова. – Если любое препятствие будет вызывать у вас такую панику, то вы ничего не добьётесь в жизни.

– Прекрасно!

– Что прекрасного сейчас произошло?

– Я получил предельно дельный рецепт, как действовать в любых ситуациях. Гран мерси, Елизавета Борисовна, за науку. Буду долго носить её в своём сердце и непременно воспользуюсь. Перед самым отъездом так обогатился! Прекрасно! А теперь разрешите…

– Перед каким таким отъездом?

– Выходит так, Елизавета Борисовна, что эти знания вам уже ни к чему.

– Постойте, постойте, Леонид! Пока я несу за вас ответственность и должна знать.

– Правда? – удивлённо протянул Фирсанов.

– Немедленно говорите! – Но он молчал и нехорошо улыбался. – Не отвечать женщине – это неучтиво, в конце концов! – разозлилась Лиза и слегка повысила голос.

– Ну, поскольку это наша последняя встреча, я воздержусь от просьб в дальнейшем не делать мне замечаний в подобном тоне. Послезавтра я уезжаю туда, где люди воюют за идеалы свободы. Перебираюсь ближе к мысу Доброй Надежды. Правда, придётся давать большой крюк через Одессу, но как известно – сто вёрст не крюк для бешеной собаки.

– Зачем?

– А кто ж их, бешеных, знает? Может, они и двести пробегут.

– Я об Африке.

– Чтобы буры были не столь одиноки в своей борьбе, – криво ухмыльнулся ухажёр.

– Вы что, с ума сошли? – искренне спросила она своего кавалера.

– Видимо. Прощайте. – И Леонид рывком вышел из подъезда.

– Погодите! Леонид, остановитесь! – Ещё не затихло эхо удара входной двери, а Лиза уже выскочила во двор. Но он снова будто растворился в ночи. Улица была пуста. Лиза, постоянно оглядываясь, вернулась во двор и, открывая дверь, с чувством произнесла:

– Боже мой, какая я дура!

Леонид возвращался с набережной Пряжки с ощущением, что случилось непоправимое. Он потратил массу усилий, времени и нервов для исполнения, как оказалось, каприза курсистки?! Что-то хрустнуло внутри и надломилось. В отношении к Елизавете образовалась трещина. Она ещё не была видна, но уже чувствовалась. Иногда возьмёшь в руки чашку, она и целая, и блестит, а проведёшь пальцем – и под подушечкой чувствуешь зазубрину будущего скола.

«Ну почему, почему я не послушался трёх человек, которые мне сказали одно и то же?! Сидел бы завтра преспокойно на лекциях, веселился в перерывах, а вечером разговаривал с отцом в кабинете. И, может быть, стал бы брать у него уроки вокала?» Пение отца произвело на него сильное впечатление.

И что теперь делать? Контракт подписан, подорожные и суточные получены, а то, ради чего он всё сделал, уже не нужно!!! Ни ему, ни кому-либо другому! А обратный ход уже не дашь!!! Сам не посмеешь, да и засмеют так, что в пору будет топиться в ледяной воде. Перестанешь себя уважать. Дурак! Поддался порывам и вот итог: жизнь, не начавшись, пущена под откос. И что самое обидное, своими руками и по собственной глупости. Эти мысли, подобно метеоритам на ночном небе, вспыхивали в воспалённом мозгу влюблённого студента.

«Ну почему я опять стала скандалить? Он же сделал огромный шаг навстречу. Вместо того чтобы рассказать ему, как я ждала этой встречи, опять наговорила глупостей. Вечно кто-то, – девушка суеверно перекрестилась, – тянет меня за язык. Что я натворила?» – подумала Лиза, накрылась одеялом с головой и горько зарыдала в подушку. Хорошо, что квартирная хозяйка была туга на ухо.

День накануне отъезда Леонид начал с рассветом. Слишком многое надо было успеть. Он прошёлся по Дворцовой набережной перед Зимним дворцом. Задержался у одноимённого моста, полюбовался освещёнными не в полную силу в это время Томоновскими ростральными колоннами. Потом отдал честь основателю города, гордо восседающему на вздыбленном коне. Бросил прощальный взгляд на шпиль Петропавловской крепости, на летящего ангела. Может, и его ангел-хранитель смотрит сейчас на него с небес? Второй ангел проплыл в небе по левое плечо вместе с Александровской колонной. Далее он направился по осевой линии почти безлюдного Невского. Он позволил себе быть в своём городе слегка небрежным напоследок. У львов на Банковском он сбавил шаг. Ситуация, возникшая на этом мосту, теперь казалась до ужаса глупой, но ничего поделать было нельзя. Он, как всегда, поторопился. Толика сдержанности – и не было бы многопудовой глупости.

Возвратившись в родовой особняк рано утром, Леонид отдал подробные указания заспанной прислуге – что, когда и в какой последовательности подавать во время торжественного ужина. Он хотел, чтобы в этот вечер всё происходило именно так, как он того хочет.

Тщательно собрал небольшой саквояж. Впопыхах собирая вещи с утра, можно легко забыть необходимые мелочи. Поскольку вечер Фирсанов твёрдо решил провести в обществе близких и приятных ему людей, чтобы быть свежим и не пропустить ни одного драгоценного мгновения последней встречи, он завалился спать. Он спал без снов, не видел, как заходил отец, посмотрел на спящего, перекрестил и тихо вышел.

Во второй половине дня Леонид появился возле университета перед самым окончанием последней лекции и благополучно перехватил Краснова. Того не пришлось упрашивать и они отправились домой. Александр, как лейденская банка[14], был так заряжен ожиданием, что даже слегка подпрыгивал от нетерпения. Едва они скинули пальто, появился Александр Леонидович. Пока накрывали на стол, мужчины лениво обсуждали городские сплетни и высказывали свои впечатления о последних событиях светской жизни. Политики касались слабо, намеренно избегали произносить вслух или даже намекать на любые события, обсуждение которых могло привести к разговору о запретной на этот вечер Южной Африке. Потом уселись за стол.

Уничтожив значительную часть приготовленного и выпив вина, они перешли в отцовский кабинет, чтобы выкурить сигары. Чуть позже туда подали кофе и коньяк.

– Теперь, когда рядом со мной самые близкие мне люди, – Леонид даже встал, грея в рюмке коньяк, – хочу выпить за то, чтобы мы всегда помнили очарование именно этого момента и высоко ценили его. Я хочу сказать вам обоим, что я сверх меры благодарен вам за ту помощь и поддержку, которую вы мне оказали при осуществлении моей сумасбродной идеи.

– Лёня, – Краснов, ощущая небывалую торжественность момента, тоже поднялся, – надеюсь, нашими помыслами выстлана нормальная дорога, а не та, которая ведёт сам знаешь куда. Сколько бы не прошло лет, я всегда буду помнить этот вечер. Его тепло, его свет, но более всего я буду помнить ощущение чуда, витающее для меня в этом воздухе.

– Сын! – Теперь поднялся и Александр Леонидович. – Помни, что этот дом – место, куда ты обязан вернуться целым и невредимым. И пусть твой ангел-хранитель всегда будет с тобой.

Мужчины сдвинули рюмки и выпили.

– А теперь, Лёня, покажи нам несколько фокусов, а то мы их долго не увидим.

– Саша, я виновник этой встречи. Прости, но я её уже распланировал. Фокусы будут, обязательно будут, но позже. А сейчас я хочу пережить снова восхищение, которое я недавно здесь пережил. Думаю, ты тоже будешь в восторге. Отец, ты не откажешь?

– Как можно.

С понятным волнением и трепетом старший Фирсанов сел за рояль и запел. В этот раз под сводами кабинета зазвучала «Santa Lucia». И снова, но уже втроём, мужчины перенеслись на берег неаполитанского залива. Двое зрителей явственно слышали плеск волн, сварливые крики чаек и шёпот ветра в рыбацких сетях. Им светило солнце и бил острый запах йода. Почти потухший костёр ещё дымил, ещё чувствовался на губах привкус свежеприготовленной рыбы. Это было настоящее волшебство и магия: не покидая кабинета, они оказались в Италии.

Краснов был обескуражен. Он только пучил глубоко посаженные глаза и широко, как рыба, раскрывал рот.

– Божественно, – еле слышно прошептал он, едва затихли звуки.

Александр Леонидович с артистической грацией поклонился. Лёня расплылся в улыбке и подмигнул отцу: «Что я тебе говорил!» Затем он сделал едва заметный кивок головою и Фирсанов-старший запел «Funiculì, Funiculà»[15], следом «O sole mio»[16], а в конце этого импровизированного концерта прозвучала особо полюбившееся Леониду «Come prima». Краснов был в состоянии шока. Он ожидал всего что угодно от этого вечера, но только не посещения итальянской оперы. Его кумир открылся для него с совершенно незнакомой стороны.

После очередного глотка из коньячной рюмки, Лёня на несколько минут исчез. Пока его не было, Краснов пел соловьём и расточал комплименты Александру Леонидовичу. Тот благосклонно их принимал.

– А теперь фокусы, – весело выкрикнул Леонид. Он принёс какую-то странную одёжку с длинными рукавами, большой амбарный замок и длинную цепь.

– Помоги, – попросил он Сашу.

– Что надо делать? – с недоверием спросил товарищ.

– Сначала помоги надеть смирительную рубашку, потом обмотай меня несколько раз цепью, а последние звенья застегни на замок.

– Зачем?

– Ну, ты же просил фокусы. Вот тебе и пожалуйста!

– Так я думал шарики, карты и прочие.

– Это вчерашний день. Сам же подсунул книжку Гудини, а теперь на попятную?

– Вообще-то я за любое веселье, кроме поножовщины. Я всё сделаю, но ты уверен?

– Конечно!

Саша без особого энтузиазма помог облачиться и завязал рубашку на спине. Потом долго гремел звеньями цепи и чертыхался, застёгивая замок.

– Только смотри, чтобы замок был обязательно на спине, – потребовал Лёня у удивлённого сокурсника.

– Еле стянул звенья. Замок аккурат между лопаток!

– Теперь положи меня на пол.

– Ну это уж слишком!

– Положи!

Это было сказано так, что Краснов беззвучно выполнил эту просьбу. Сначала Фирсанов-младший пару раз прокатился туда-суда по полу, сел и резким движением встал на ноги. Потом Саше показалось, что по телу его друга пошла мелкая волна, замок необъяснимым способом открылся сам по себе и цепь, которую он с таким трудом застегнул на спине, упала к ногам Леонида. Теперь волной ходили руки, где-то через минуту узел, связывающий рукава смирительной рубашки, разошёлся, а уже через пятнадцать секунд Леонид держал и саму рубашку. На его лице была лучезарная улыбка, по лбу катился пот.

– Ты чем-то недоволен? – смахнув со лба бисеринки влаги, спросил Лёня изумлённого приятеля.

– Но с шариками и картами как-то занимательней. Весело и не так страшно.

– Так ведь это ловкость рук. Сам подарил.

– Сколько лет ты мне это будешь припоминать?

– Но раз древние фокусы тебе понравились больше, то – пожалуйста!

Где-то около получаса шарики взмывали к потолку комнаты, исчезали и появлялись в самых необычных местах, скользили по тыльной стороне ладони. Карты тоже творили чудеса, то меняя масти и достоинство, то появляясь в самых неожиданных местах костюма, молчаливо и бесстыдно вылезали на всеобщее обозрение. Старший Фирсанов лишь слегка посмеивался в усы.

Потом Леонид заставил Александра, несмотря на его смущение, прочесть несколько собственных стихотворений. Леониду врезались строчки:

– Леса смрадный пожар

Принимал за цветы.

Я надеждой пленён

Долететь до мечты.

Выбиваясь из сил,

Конь, зрачками искря,

Карусель выводил

До победного дня![17]

К глубочайшему удовлетворению Саши, отец и сын Фирсановы высоко оценили его поэтический дар. И заряжаясь от слушателей, Краснов, с горящими глазами и раскрасневшимся лицом, снова эффектно читал свои стихи. Песни петь он не рискнул. Не помогли никакие уговоры и даже появившаяся откуда-то гитара. Одним словом, прощальный ужин удался.

Стоя в дверях, Краснов долго жал руку Александру Леонидовичу и рассыпался в восторгах его голосу и пению. Старший Фирсанов не часто выслушивал дифирамбы по этому поводу, а посему с благожелательной улыбкой кивал в такт словам Александра. Для Саши Краснова Леонид, видимо, оказался в родственном кругу, поэтому последовал принятый в его семье ритуал крепких мужских объятий.

– Откуда завтра пароход? – спросил Саша, когда весь «сок» из Леонида уже был выжат.

– Ниоткуда.

– Ты что, передумал ехать?! – ужаснулся Краснов.

– Нисколько. Только отсюда я не поплыву.

– Это ещё почему?

– Если прямо из Портсмута до Кейптауна, то Сила Яковлевич опасается, что с англичан станется, как он говорит, «чинить каверзы». Так во избежание оных я завтра с Витебского отправлюсь в Одессу. Далее через Стамбул и Александрию в Лоренцу-Маркиш, а далее поездом в Трансвааль. – Кто бы мог подумать, что оброненное капитаном название порта станет теперь для Фирсанова предпоследней, но важной точкой назначения. – А дальше железной дорогой до Оранжевой республики, а там на лошадях до места назначения.

После ухода Краснова отец и сын долго сидели в кабинете, допивали коньяк и говорили о всяких разностях, но серьёзных тем не поднимали. Это был вечер небывалого единения отца и сына. Они усилием воли заставляли себя не заглядывать в будущее. Ни далёкое, ни самое ближайшее. Не сговариваясь, они приняли постулат – нет ничего, кроме сейчас. Если бы они могли заглянуть в будущее, то… Но такой возможности у них не было. И слава богу!

На вокзале, стоя возле вагона, оба Фирсанова себе и окружающим демонстрировали, что ничего особенного не происходит. Правильный сын уезжает погостить на некоторое время к бабушке в Одессу – и ничего более. А уважаемый отец провожает. Каждый выцедил из памяти полный арсенал известных ему шуток, связанных с дорогой, проводниками и забывчивыми путешественниками. На самом деле Леонид первый раз в жизни предпринимал столь длительное путешествие. За границей они бывали, но впервые младший ехал один. И не на курорт. Отца бил озноб, то ли нервный, то ли от гулявшего по перрону пронизывающего ветра. Он старательно кутался в пальто. А ветер вдруг расшалился не на шутку, он не только обжигал кожу, но и выдавливал нежданные, но соответствующие моменту слёзы. Из-за чего вся перспектива перрона и вокзала в глазах Фирсанова дрожала и гнулась.

Норд-ост норовил залезть в любую щель, дырочку и складку. Отец одной рукой удерживал котелок, а второй пытался свести борта демисезонного пальто. За то, что не находилось щелей и дырочек для залезания «под кожу» или не удавалось что-нибудь с кого-нибудь сорвать, ветер мстил всеобщей красноносостью, носоотвислостью и носоопухлостью. И не удовлетворившись неприятностями, доставляемыми людям, он поднимался ввысь, гнал по небу и яростно трепал, как злобный пёс, мелкие облака.

Глядя на Фирсанова-старшего, сердце Фирсанова-младшего дрогнуло, и он решил отправлять совсем окоченевшего родителя домой и устраиваться в вагоне. Будто дожидаясь этой мысли, на перроне появился бегущий Краснов. Он увидел своих друзей, вскинул руку.

– Я успел! Не опоздал! – радовался Саша. А ветер, обнаружив новую жертву, накинулся на него с удвоенной силой.

Пожав руку старшему, Краснов протянул младшему шикарный ежедневник в кожаной переплёте с небольшими ремнями и ажурными застёжками.

– Это тебе! Из-за него и задержался. Для заметок и мыслей. Он даже с золотым обрезом! – немного смутился своей романтичности и сентиментальности Краснов.

– Вчерашнее освобождение навеяло? – спросил Леонид, подёргав за фальшремни.

– Ага! – кивнул, шмыгнув красным носом, Александр.

– Так ты сам запустил исполнение нашего общего плана! Я – в Африку, так что ты теперь обязан в короткий срок женится.

– А это как получится. Сам знаешь: поспешишь – людей насмешишь. А тут никакого веселья. Все должно быть надолго, если не навечно, – резюмировал Краснов.

– Но всё равно, помни – план начал действовать. Два пункта уже исполнены.

– Долгие проводы – лишние слёзы, – сказал Александр Леонидович. По его лицу текли слезы. От ветра ли или от предстоящей разлуки? Но, по крайней мере, их можно было не скрывать, опасаясь уронить свою репутацию. Он обнял сына. – Помни мои наставления. Для победы иногда нужно сделать шаг в сторону, чтобы потом начать поступательное движение вперёд. Бывай и береги себя.

– Саша, ты иногда навещай отца…

– Мог бы и не говорить, ради того, чтобы услышать его голос, я готов на всё!

– Полно, Александр Савельевич, я же не сирена гомеровская, – несколько подобиделся Фирсанов-старший.

– Что вы! Что вы! Вы много лучше!

– Ну, вот и договорились.

– Ой! Простите, ради бога, не хотел вас обидеть, Александр Леонидович! – принялся извиняться за невольно возникшую двусмысленность Краснов.

– Вот, я вас обоих и пристроил! – слушая эту неожиданную перепалку, обрадовался Лёня.

Обрядовые обнимания прошли без жертв с обеих сторон. И два самых близких ему человека, поддерживая друг друга, пошли прочь. Один раз они всё же не выдержали и синхронно повернулись, помахали и затерялись в толпе. Леонид, сколько мог, провожал из взглядом. Когда он ещё их увидит и увидит ли вообще? От подобных драматичных мыслей не удавалось избавится все последние дни.

Едва толпа провожающих поглотила их спины, у Лени так защемило сердце, что он был готов послать эту Южную Африку куда подальше и черт с ним, со стыдом и потерянной репутацией! Он не хотел никуда ехать! Что его ждёт там, где смерть вплотную подходит к людским душам? Где играющий блик на стальной косе безносой старухи так же легко увидеть, как и чихнуть от поднятой пыли. А тут всё налажено: дом, учёба, уже видны горизонты будущей карьеры. Неосторожно брошенное женское слово, как это часто бывает, поменяло ход истории. На любом уровне. Хотя валить на женщину – последние дело. Голова ведь не только для кепи и волос нужна.

Потребовалось большое усилие воли, чтобы остаться возле вагона, не заскочить в купе, схватить баул и с ошалевшими глазами броситься вслед за отцом и другом. Чтобы не провоцировать себя, Лёня решил уйти в вагон. Но едва он поставил ногу на первую ступеньку, как услышал:

– Леонид! Лёня! Подождите! – Этот женский крик разрезал воздух, как молния. Он резко повернулся. К нему бежала Елизавета.

– Слава богу, успела! Насилу вас нашла.

Леонид молча смотрел на неё. Он понимал, что её нужно приободрить, но после последних двух встреч слова застряли у него в горле. Он не был ни в чём уверен: ни в своих чувствах, ни в их отношениях, ни в правоте своего поступка. Наконец он кивнул головой и выдавил из себя:

– Здравствуйте, Елизавета. И, – он слегка усмехнулся, – сразу приходится прощаться! Вот такие временные парадоксы получаются. Иногда.

– Неправильно говорите, Леонид. Не прощайте, а до свидания! Я буду ждать… ваших писем. Очень буду. Вы же будете писать их интересными?… – не приказала, а мягко попросила Меньшикова.

– Это уж как получится. Я же не литератор какой-то.

– А я в вас верю! А не ехать вы не можете?

– Теперь уже нет. У меня подписан годовой контракт с «Невским экспрессом».

– Годовой? – потухла Лиза.

– Да.

– А раньше вернуться нельзя будет? – Последний лучик надежды безвозвратно угасал.

– Вряд ли. Только если…

Лиза, поняв, что он сейчас произнесёт, закрыла ему пальцами рот. Как тогда в пролётке. И перечёркивая все предыдущие мысли, размышления и выводы Фирсанова, Лиза приподнялась на носках, вскинула руки, обняв его за шею, на виду у всех, поцеловала. Вспышка молнии или яркого солнца. У Лёни перед глазами ещё плавали фиолетовые круги, а она медленно опустилась. Руки безвольно повисли вдоль тела, не зная, что им делать: то ли продолжать обнимать, то ли начать рвать волосы. Меньшикова и Фирсанов так и застыли друг перед другом. Не найдя ни слов, ни жестов, подходящих для такого непривычного для них момента.

– Идите, а то простынете. Вон какой ветер нынче, – наконец жалобно попросил Леонид, не отрывая взгляда от Лизиного лица. Рука, которой он сжимал вагонный поручень, побелела. Она покачала головой и подтолкнула Леонида под локоть. Кажется, отрезая от себя и от него целую эпоху. Он прекрасно понимал, что, останься в эту минуту с ней, он мгновенно её потеряет, но уже навсегда. Сейчас он мимолётный герой, а через мгновение может стать для неё вечным трусом.

Едва оказавшись в купе, он кинулся к окну. Елизавета стояла у дальней кромки перрона и искала его взглядом. В этот момент поезд тронулся. Новоиспечённый корреспондент «Невского экспресса» неуверенно, до конца ещё не веря в произошедшее, помахал ей. Она сделала то же самое и пошла за поездом, но быстро отстала.

Поезд потихоньку, в полный голос запел свою известную песню на стыках. За окнами проносились знакомые и незнакомые пейзажи, случайные дома, товарные вагоны на запасных путях. В жизни точно так же: ещё какое-то время тащатся за спиной остатки и обломки старого, а затем начинают набегать элементы новых пейзажей. Они уже лучше тем, что, по крайней мере, новые и неизвестные. Серое небо от горизонта до горизонта расплющило Санкт-Петербург. Как-то неохотно и не радушно прощался город со своим сыном. И вдруг серое однообразие в одно мгновение перечеркнул солнечный блик, летящий от Петропавловской крепости.

Октябрь 1899 год. Одесса

«De tout mon cœ ur, chè re Élisabeth![18] Простите мне упоминание своего сердца вблизи от вашего имени. Прошло всего три дня, как милый моему сердцу ангел на шпиле Петропавловской крепости послал мне прощальный солнечный блик из Петербуржской небесной бледной дали. Естественно, я воспринял это как добрый знак и благословение на весь заморский путь. Но уже в душе образовалась настоящая ностальгия по всему тому, что у меня было, теперь уже прошлой жизни. Душевная буря последних дней постепенно, но сошла на нет.

Недаром китайцы говорят: путь в десять тысяч ли[19] начинается с первого шага. И он мною сделан, дорогая Лизавета! Оставив за спиной вестибюль Николаевского вокзала, на площади трёх вокзалов в Белокаменной, я уже пребывал в спокойном и деловом настроении. Отчего оглядывал окрестности весело, бодро и, я бы даже сказал, молодцевато.

До Брянского вокзала, как ни зазывали меня лихачи, я всё же решил пройтись пешком. Решил и время убить, и город увидеть. Москва с её кольцами и радиальными проспектами напомнила мне огромную замысловатую паутину, в которой жизнь, дёрнувшись несколько раз как муха, потихоньку затихла, покрылась пылью и плесенью, превращаясь в существование. В этом городе, как мне показалось, оно ограничено прочными, не сдвигаемыми рамками. Цитадель купеческой мысли. Шаг вправо или влево воспринимается, наверное, как настоящее преступление. Но ведь кто-то же переступает эти рамки, раздвигая или игнорируя их? Находятся же смельчаки! Но кто они? И ещё, мне показалось, что внутри самого города, где-то глубоко под землёй, свёрнута огромная круглая часовая пружина, таящая в себе гигантскую силу. А может, это всё от того, что не видно родной прямолинейной перспективы? Кажется, что за первым же поворотом улицы, бульвара или переулка должен обязательно стоять какой-нибудь бородатый мужик в зипуне с кистенём. Для разнообразия он может напевать что-нибудь незатейливое и весёлое. Ну, например, „Во саду ли, в огороде“, и так небрежно поигрывать своим промысловым инструментом. Высокие дома тут редкость. Одно-, двух-, максимум трёхэтажные. Блёклой, преимущественно жёлто-белой, лентой тянутся вдоль улиц. А люди куда-то сосредоточенно стремятся, как муравьи в муравейник или пчелы в улей. „Но сладок ли тот мёд?“ – подумал я.

Мой поезд в Одессу уходил только вечером следующего дня, и остаток времени я провёл в небольшой жёлто-пыльной гостинице. Решил быть рачительным и сэкономить на будущее. Шкап, стол, стул и кровать с панцирной сеткой, изголовьем к окну. Рукомойник. Из радостей – какой-то пруд с лебедями за окном, в трёх шагах от входа.

Узнал, что до Красной площади пару шагов, и непременно решил их сделать. Как же я был удивлён тому, что русское, глубоко спрятанное за образованием и манерами, полыхнуло во мне. Трамвай и палатки, конечно, смутили, но собор Василия Блаженного потряс. Такой игрушечный, радость от победы так и брызжет от него. Теперь понял, что такие памятники в честь ратных подвигов больше рассказывают о настроении народа, чем чугунная статуя. Хотя могу и ошибаться. Понравилось также, что сквозь игрушечность, даже если не сказать дурашливость, Кремля проступили черты грозной рыцарский крепости. За шутками и прибаутками явно чувствовались сила и мощь. Это сквозь весёлую мелодию в некоторых песнях проступают грустные слова. Так обычно сильный дядька играется с детьми.

Остаток вечера потратил на то, что придумывал себе звучный псевдоним, под которым я буду писать. Студенческий Шарль Куртуа, ввиду изначальной легкомысленности и ироничности, был без сожаления отвергнут. Перебрав с сотню вариантов, решил остановиться на сочетании, придуманном отцом для моих детских выступлений – Лео Фирс. Мне показалось: коротко, легко запоминается и со вкусом. Как вам? А может, не скрываться? В таком деле уместна ли скрытность? Чего я боюсь? Быть освистанным читателями? А если, наоборот, придёт слава? Тогда кто такой Лео Фирс? Почему в „коротких штанишках“? И как доказать, что я и он одно и то же лицо? С одной стороны, хочу славы, а с другой – боюсь позора. Как тут не вспомнить Чингисхана: „Делаешь – не бойся, боишься – не делай“. Оставим это на потом потомкам, до первых заметок минимум ещё месяц, если не больше, пути.

Серым дождливым вечером я оказался на вокзале. Возле неприметной одноэтажной постройки стоял длинный поезд аж в семь вагонов! Я-то понятно, а остальные куда едут?! Нет чтобы сидеть дома, пить чай и смотреть в окошко, народонаселение империи куда-то хаотично и постоянно перемещается. Без определённой цели, без чёткого плана. Вот уж воистину: „Без царя в голове!“

Паровоз и последние вагоны торчали из-за здания, как шампур из туши телёнка. Маленького и худосочного. Поскольку я теперь лицо официальное, то имел при себе билет в вагон первого класса! Корреспондент солидной газеты! И стыд не жёг мне щеки, а даже наоборот, я раздувался от гордости. Была реальная угроза, что не пройду в двери купе. Втянул воздух, поджал живот и… прошёл! До самого отхода, крика кондуктора и паровозного свистка, я всё ждал и крутил головой, ожидая попутчика, который разделит со мной дорогу к морю. Но я оказался один. Одиночество моё продолжалось всю дорогу. Так что излить свою гордость было не на кого. И предался я чтению „Всадника без головы“ Майн Рида. Отчасти, это обо мне (что касаемо головы), а отчасти, связано с тем, что о событиях на берегах Оранжевой реки и Трансваале, пока, увы, никем ничего не написано (надеюсь, ликвидировать этот пробел в литературе в ближайшее время). Предвижу ваше возмущение, круглые глаза и возглас: „Задавака!“ Но поскольку я далеко и один, то могу себе такое позволить.

Проснулся и увидел в окно, как резко переменилась природа: небо стало насыщенного синего цвета, его художники именуют „синий кобальт“. Свечи пирамидальных тополей с зелено-седоватой листвой и акации, с кроной, похожей на облако дыма или утреннего тумана, растащенного по слоям ленивым ветром.

Из дороги запомнилась станция с потрясающим по звучности названием „Вапнярка“. Что-то жизнерадостно-сельскохозяйственное кроется в её названии. Представляются выплывающие из тумана над лугами тучные стада коров, дебелые доярки с коромыслами на перинных плечах, несущие вёдра молока утренней дойки. То, что французы называют пасторалью, или „vue rural“.

Одесса доставила массу удовольствия. Один из первых же прохожих возле вокзала на вопрос, как найти гостиницу „Астория“, без промедления сказал: „Выйдете за здесь, повернёте за там“. Потом я услыхал подробную историю, нет, это всё-таки была сага, о его семье и ненавистной тёще Эсфирь Соломоновне. К концу рассказа я, естественно, забыл, куда собирался и зачем вообще приехал в этот город.

Сама Одесса напомнила жгучий, только что снятый с плиты, кипящий борщ. С изнывающими в стороне, от собственной пышности, пампушками. Столько там всего намешано и по цвету, и по темпераменту. Но всё на удивление прекрасно. Все дышит, бурлит и танцует.

Восхитил Французский бульвар, памятник Пушкину, бесстыдные платаны на Дерибасовской, курорт Аркадия и Чёрное, но все же зеленовато-синее, море. С набережной даже видно, как оно изгибается на горизонте. Солнце яркое, тёплое, ласкающее. Будто специально подвешенное сюда для того, чтобы играть в бокале красного вина, который я не преминул с удовольствием употребить. Посидел, пожевал губами и взял второй. И облака белые, будто игрушечные. Разбросаны по небосводу мелкими, крепкими кучками. Такое ощущение, что на необыкновенном синем лугу зацвели перевёрнутые одуванчики. В Питере такого даже летом не бывает. А памятник Дюку де Ришелье удивил размерами. Говорят, что это он в полный рост! Так он что, был не выше Наполеона? Или у меня столичная тяга к гигантизму?

Внизу шумел морской порт. Там я узнал, что моё судно прибывает завтра утром. Места телеграфом из Санкт-Петербурга мне забронированы, так что приключение начнётся с рассветом! (В театрах в таких случаях дают звуки грома или тревожный пассаж на бейном басе или тубе.) Волнуюсь больше, чем перед свиданием с вами, Лиза. Хотя ничего более головокружительного в моей жизни не было. Отправить следующее письмо удастся только в конечном пункте путешествия – Лоренцу-Маркише.

P.S. И если вы уделите десять минут вашего времени, то там меня будет ждать ваше письмо. Эдакий приятный сюрприз для измученного морской болезнью (хотя это не доказано) человека. С уважением и другими чувствами Леонид Фирсанов. Одесса. 22 октября 1899 года».

Октябрь-ноябрь 1899 года. Одесса – Лоренцу-Маркиш

Пограничная процедура для Леонида, как пассажира первого класса, прошла удивительно быстро. Ровно столько, сколько потребовалось улыбающемуся чиновнику сделать какие-то пометки в документах. Таможенник беглым взглядом окинул открытый саквояж и величественным кивком пропустил его дальше. Леонид по инерции торопливо выскочил из небольшого причального павильона, так до конце не поняв, что он уже за границей.

Чёрный корпус корабля с белой надписью «Kanzler» нависал над самым причалом и подавлял всё вокруг. Таких больших судов Фирсанов прежде никогда не видел. Он был огромен, и Лёне показалось, что он выше Исаакиевского собора, что само по себе для любого петербуржца было несусветной чушью. Пузатое тело корабля венчали прямолинейные белые надпалубные надстройки, а по корпусу везде, где хватало глаз, были рассыпаны иллюминаторы. «Мастерская Вулкана», – окрестил про себя это гигантское произведение индустриализма Леонид. Трап пружинисто качался под ногами и, кажется, гудел от накопленной за многие плавания энергии. Так ему это виделось. Или впечатлительному юноше всё показалось?

Каюта первого класса была уютна и блестела какой-то особой, сверхъестественной чистотой. Стены были отделаны панелями в белых рамах, обтянутых шёлком. На двери, ткань, естественно, пожалели, но и этого было достаточно для того, чтобы избавиться от впечатления, что тебя запечатали в стальной коробке, как муху в янтаре. Кровать с белыми спинками была слегка приподнята над полом, а за занавесочкой в нижней части можно было спрятать не то чтобы необходимый багаж, а маленького слонёнка вместе с погонщиком. Небольшой круглый стол с лампой под зелёным абажуром, шкаф и несколько мягких стульев. Правда, кровать и стол были прикручены к полу. Но для чего это, Леонид быстро сообразил. За лёгкой занавеской скрывался иллюминатор, но не маленький круглый, а большой четырёхугольный со скруглёнными краями. Его стеклянная створка была забрана в крупную свинцовую плетёную сетку, чтобы не разбиться при ударе волны или порыве ветра. Фирсанов тут же откинул её и высунулся по пояс. Увидел фрагмент палубы и лестницу на нижние горизонты. Но больше всего молодого человека восхитили набрасывающиеся латунные барашки для герметичного закрывания. Во время непогоды или шторма будет сухо. Оглянувшись и удостоверившись, что его никто не видит, он подпрыгнул и издал воинствующий клич. Началось!

Потом степенно вышел на палубу и стал дожидаться отправления. На берегу не могло быть Елизаветы, но глаза, вопреки здравому смыслу, разыскивали её в толпе. Неожиданно пароход мелко задрожал, низко хрипло дважды рыкнул, щель между бортом и причалом, в которой закипела морская вода, стала увеличиваться. «Прощай, Родина! Прощай, дом. Прощайте, друзья-товарищи. Прощай, империя моя!» – пронеслось в голове Леонида. Чайки противными гортанными криками предрекали что-то нехорошее и истерично кружили над головой. Запах морской соли и йода свербел в носу, а ветер стал таскать за вихры, будто наказывая его за то, что покинул Отечество. Но что сделано, то сделано. Назад дороги нет, к старому возврат невозможен. И как бы подтверждая эту мысль, на «Канцлере» басовито и длинно заревела сирена, да так, что у Леонида ёкнуло сердце.

Порт исчез, город ушёл к горизонту, и Леонид замёрз. Его стала бить крупная дрожь, но он жадно всматривался в ещё русские берега. Потом стюард пригласил его на завтрак, и Фирсанов сдался.

В Стамбул вошли на рассвете и истошный крик муэдзина, призывавший правоверных на утреннею молитву, разбудил Фирсанова.

Стоянка, по морским меркам, была короткой – всего шесть часов. Так что Леонид решил побродить по городу иной цивилизации. Город белой чашей поднимался от кромки воды к холмам. Огромное количество мелких рыбацких фелюг с косым парусом, не обращая внимания на огромный корабль, шныряло перед его носом. Такая же суета творилась на дальней кромке бухты.

Первым, что бросилось – нет, не в глаза, а в уши, – так это гортанность местного населения. Встретившись, видимо, давние знакомые, начинали беседу ещё метров за сто до того, как сблизились, при этом им был плевать на всю эту разномастную и гомонящую толпу. Они вносили свою музыкальную лепту в эту бурлящую массу. И так поступал каждый.

То там, то здесь мелькали привычные красные фески, которых он насмотрелся на греках ещё в Одессе. Но в отличие от «жемчужины у моря», здешняя публика предпочитала кардинальные цветовые сочетания. Красная феска, голубой укороченный камзольчик и короткие брюки, ярко-синий кушак, оранжевые гетры и малиновые расшитые чувяки. Было много людей в халатах и чалмах на голове. Женщин было крайне мало, и все они были в чёрном или в чём-то совсем неброском с головы до пят. Только иногда из прорези сверкали когда любопытные, когда настороженные глаза.

Город, зажатый холмами со всех сторон, имел странную для Леонида прямолинейно-рубленую структуру. Прямая улица могла ни с того ни с сего скакнуть в сторону и, сделав несколько крутых поворотов, продолжится в прежнем направлении. Купольные мечети с остроконечными минаретами, пронзающими небо и царапающими облака, были едва ли не на каждом шагу. Ему хотелось заглянуть внутрь, но он не рискнул незнанием ненароком оскорбить чувства верующих. Его изумила бесконечная череда обуви, выставленной перед входом. «У нас обязательно кто-нибудь да попятил, хотя бы пару», – подумал с улыбкой Леонид.

Незнание языка, опасность заблудиться, но самое главное – боязнь опоздать на корабль, серьёзно сдерживали Фирсанова от вольной прогулки и созерцания красот этого города. Но вопреки сдержанной осторожности, он всё же разрешил себе прогуляться неподалёку от порта. Что едва не привело к срыву миссии целиком! Во время мимолётной экскурсии будущий журналист хотел отыскать в клубке восточных улиц останки колыбели православия – Константинополя! Может, не туда смотрел или не под тем углом, но бывшая столица Византийской империи так ему и не открылась.

Где-то он перепутал поворот и возвращался другим путём. На одной из улочек он натолкнулся на толпу, которая пристально за чем-то наблюдала и изредка одновременно испуганно-восторженно выдыхала. Протиснувшись ближе, он увидел небольшой коврик, на котором лежал свёрток. Приглядевшись, Леонид с изумлением разглядел смуглое человеческое тело. Казалось, что за минуту до появления Фирсанова его небрежно скатал некий пекарь и завернул в тряпки. И вдруг «свёрток» медленно-медленно, только за счёт мускульного усилия, стал разворачиваться и вставать, как росток некоего экзотического растения. Тот, кто был свёрнут, как портняжный сантиметр, за считанные мгновения превратился в моложавого мужчину. А «тряпки» – в чалму и расшитую «золотом» набедренную повязку. Индус, или тот, кто выдавал себя за индуса, обвёл зрителей глазами пьяной вишни и поблагодарил ослепительной улыбкой. Фирсанов застыл, как зачарованный, стал внимательно следить не за тем, «что» делается, а за тем «как» это делается. Он впервые видел уличного циркача за пределами России. Вдруг удастся рассмотреть и перенять какой-нибудь секрет и для себя.

Перевитая, будто сплетённая из канатов, рельефная мускулатура проступала при каждом движении тела. Даже седина в бороде не выдавала его реального возраста. Двадцать? Сорок? Шестьдесят? Факир подбросил вверх верёвку, но когда произошла подмена, Леонид не уследил. Верёвка застыла в воздухе, и циркач с ловкостью обезьяны взобрался наверх. После воздушных пассов руками индус выпустил длинный язык пламени, чем вызвал очередной вздох восторга. Не мог же он держать горючую смесь всё это время во рту! Спустившись, бродячий артист одним движением заставил верёвочный шест лечь кольцами у его ног. Фирсанов даже зачесался от восторга. Вот это на самом деле достойный трюк. Но как им овладеть?

А тем временем циркач изящным движением извлёк что-то из тканой сумки, лежащей у самых ног. В следующее мгновение в воздухе засияли булавы для жонглирования с цветными гранями на утолщениях. Под восторженное аханье они то взлетали в небо, то замирали на кончике подбородка, то вставали столбиками на плечах или предплечьях артиста. Вдруг – падали к земле, где циркач возвращал их назад ногой в тапке с острым загнутым носом.

В конце выступления бородач решился на трюк, скорей всего опробовал который не на одном представлении. Он пошёл кругом по ближайшим зрителям, предлагая им самим покидать булавы, показывая, что это крайне просто. Смельчаки брали булавы, крутили их в руках, щелкали по ним ногтём да восторженно цокали, возвращая хозяину.

Выделив Леонида из толпы, циркач приглашающе протянул ему свой реквизит. И тут Фирсанова ткнул бес в ребро. Не очень большой такой, но рыжий и мастак на всевозможные подначки. Взяв яркие игрушки, он взвесил их в руке, определяя центр масс. Притворно почмокал губами, постучал ногтём и вдруг запустил верх. Это было так неожиданно, что кто-то даже шарахнулся в сторону.

Сделав несколько пробных бросков, привыкая к чужому инвентарю, Фирсанов увеличил скорость жонглирования, а потом перевёл гирлянду за спину. И тут восторженный вздох зевак достался ему. Он увидел встревоженный взгляд индуса: тот никак не ожидал встретить конкурента. Из «цеховой этики», продолжая жонглировать, Леонид стал возвращать инструмент хозяину. Тот оказался приличным импровизатором. С широкой улыбкой и показным удивлением принял вызов. Но не забрал булавы, а, по особому закручивая, стал отсылать возмутителю спокойствия. Теперь они вели номер на двоих. Коварство индуса раскрылось чуть позже. Решив посрамить выскочку, бородач, продолжая работать, вытащил босой ногой из холщового мешка несколько шаров и запустил из в работу. Чтобы успеть среагировать, Лёня стал отходить, разрывая расстояние между ними, а в заключение, поймав все предметы, сделал сальто назад.

Толпа взвыла от восторга: «А наш-то, наш!» На коврик бородача полетели монетки. «Артисты» кланялись зрителям, жестами указывая, что истинный автор успеха – напарник! Пока индус собирал деньги, Леонид выскочил из кольца зрителей и торопливо направился в порт.

Из-за своего «иностранного турне» на борт он явился впритык. За ним вскоре подняли трап и вышли в открытое море.

Александрия удивила Фирсанова ещё большим шумом и гамом. Зато погода была комфортней, без зноя и влажности Стамбула. Но пройтись по городу, который старше Каира на полторы тысячи лет, Фирсанов не решился. Но в этот раз, памятуя о своей предыдущей ошибке, Лёня покрутился в окрестностях порта, не выпуская его из прямой видимости. Он дошёл до белоснежной крепости Кайт-Бей, построенной на развалинах Александрийского маяка. Глядя на эту почти сахарную крепость, Леонид никак не мог принять, что это настоящее военное сооружение, предохраняющее от врагов, а не торт, изготовленный затейливым кондитером. Постоял, посмотрел, полюбовался. А потом засел в таверне неподалёку от порта, где пил кофе и читал газеты. Пока он привыкал к морю, кораблю, качке и другим городам, то пропустил многие мировые новости. Особенно из той части света, в которую плыл.

В зависимости от того, чью прессу читал Фирсанов, кардинально менялся взгляд на людей, оценку события и происходящее.

Англо-саксы по обе стороны океана, несмотря на то что были связаны в прошлом непростыми колониальными отношениями, держались вместе и пели в одну дуду. О бурах они отзывались весьма высокомерно и презрительно. Артур Конан Дойл считал, что территория Трансвааля и Оранжевой принадлежит англичанам по праву, не вдаваясь в особые тонкости. Наше и всё тут! Марку Твену буры показались очень набожными, но глубоко невежественными. Тупыми, упрямыми, нетерпимыми ко всему чужому, нечистоплотными и безразличными ко всему, что творится в мире вокруг. Их кругозор и горизонт строго ограничивался собственной делянкой. Но в то же время они гостеприимны и честны по отношению к белым. Американец, скорей всего, открещиваясь от рабского прошлого своей страны, играя, наверное, в великого демократа, отмечал крайне жестокое отношение к своим чёрным слугам.

Голландские газеты, естественно, делали из скромных землепашцев и скотоводов почти лубочных ангелочков и настоящих страдальцев. Французы избегали излишнего нагнетания красок и особо эмоциональных пассажей. Русские же относились к бурам скорей благосклонно и чаще были на их стороне. Тем более что то же самое делал сам император! Например, помощник российского военного атташе в Трансваале капитан фон Зигерн-Корн был весьма позитивно настроен к бурам. Он писал, что они никогда не были убеждёнными, так сказать, закоренелыми рабовладельцами. На следующий же год после основания республики, на одном из митингов была единогласно принята прокламация, в которой решили навсегда отказаться от порабощения негров и торговли невольниками. С другой стороны, пока чёрный слуга служил с покорностью и преданностью, то хозяин-бур относился к нему спокойно и даже добродушно. Но почуяв в чернокожем малейший намёк на недовольство, малейшую искру возмущения, бур превращался в неумолимого палача и подвергал непокорного жестокому наказанию, не смущаясь никакими последствиями.

Конфликт изначально был надуманным и главным в нём было желание насильственно присоединить к территориям Британской Короны золоторудные и алмазосодержащие земли Трансвааля и Оранжевой республики.

Однажды, обычным днём 1866 года, на берегу Оранжевой реки неподалёку от крошечного городка Кимберли местный несмышлёный мальчонка у себя под ногами случайно нашёл маленький желтовато-прозрачный камушек. Пни он его посильней, он, в лучшем случае, сверкнул бы несколько раз на солнце и навсегда бы исчез из истории. В худшем – просто скатился бы вниз по склону и занял бы своё место среди самых обыкновенных булыжников. И всё осталось бы на своих местах, даже Леонид Фирсанов. Но мальчик почему-то увлёкся камушком, наблюдая через него небо и облака. На его игрушку обратил внимание кто-то из взрослых. Внимательно рассмотрев через него солнце и, наверняка, попробовав на зуб, человек выяснил, что невзрачный камешек – это банальный и даже тривиальный алмаз. Это и был смертный приговор. И людям, и местности, и старому патриархальному укладу жизни.

Практически сразу сюда устремилась целая армия ободранных и оголтелых охотников за лёгкой наживой, вооружённых тяжёлыми кирками. Каждый из них был искренне уверен, что удача улыбнётся конкретно ему и именно он, непременно, найдёт огромную алмазную каменюгу, которая в одно мгновение превратит его из простого нищего в непростого богача. Вот так, из детского любопытства, озорства и забавы, родилась алмазная лихорадка в Южной Африке.

За короткий срок население близлежащих мест увеличилось на двести тысяч человек, а налоговые доходы выросли в десятки раз. В основном это были выходцы из Великобритании, примерно сто пятьдесят – сто шестьдесят тысяч человек. Пока подданные Её Величества рьяно трудились, обогащаясь лично, чиновники королевства ломали голову, как найти повод к аннексии столь лакомых, в прямом смысле этого слова, земель. Чисто в англосаксонском, колониальном стиле.

Мысль любого бюрократа, особенно если она касается личного обогащения, резва и причудлива. Через какое-то время выход был найден. Кто-то особо изобретательный и высоколобый в недрах Королевского Кабинета Министров сломал мозги, но решил озаботиться возможным ущемлением политического статуса своих подданных. Получение права голоса пришлыми, но подданными Короны, в конечном счёте давало возможность отобрать у старых африканеров реальную власть в стране. А там путём нехитрых манипуляций местный парламент переподчинялся приехавшему большинству и тогда… «прощай свобода», а вместо этого: «Честь имею, Ваше Величество!» Красиво, ажурно, и комар носу не подточит. 10 сентября 1899 года министр колоний Джозеф Юстин Чемберлен телеграммой предъявил ультиматум президенту Южно-Африканской Республики Паулюсу Крюгеру. В нём требовалось предоставить избирательные права всем европейцам, прожившим в республике не менее пяти лет. Ответный ультиматум не заставил себя ждать. Права переселенцам были готовы предоставить, но под абсолютные гарантии отказа Великобритании от вмешательства во внутренние дела, а также от притязаний на сюзеренитет[20] по отношению к республике.

Ответ не только не устроил, он показательно возмутил почти всю чопорную Великобританию! Её почти по-кабацки послали подобру-поздорову! Хотя глубоко в душе ничего другого и не ждали. Начались военные приготовления.

Примерно такую краткую предысторию конфликта имел в голове Леонид.

Последние газеты, проштудированные в Одессе, информировали, что буры первыми открыли военные действия и 12 октября 1899 года перешли границу Капской колонии и Наталя. Отрядом в пять тысяч человек под командованием Кронье и Снимана осадили британский гарнизон в Мафекинге, численностью до семисот штыков. 15 октября буры осадили Кимберли с гарнизоном до двух тысяч человек.

Из зарубежной прессы Фирсанов выяснил, что в ноябре для деблокады Кимберли, Великобритания направила десятитысячную Первую пехотную дивизию под командованием Мэтьена в составе восьми батальонов, кавалерийского полка, шестнадцати орудий и бронепоезда. Ожидали атаки на основные силы буров до девяти тысяч человек под командованием Кронье.

На Натальском фронте буры в октябре взяли Чарльстаун, Ньюкасл, Гленко и осадили Ледисмит.

1 ноября войска буров взломали границу Капской колонии и заняли Наупорт и Стромберг. Победа не только усилила воинский дух, но и дала серьёзное пополнение бурским отрядам за счёт местных жителей голландского происхождения.

Голова трещала от незнакомых фамилий, мест и цифр, во рту стоял горький привкус чёрного кофе, а сердце стучало, как сумасшедшее. «Так ведь можно с лёгкостью и грудную жабу заработать. С кофе надо поосторожничать. Он не такой, как в Санкт-Петербурге», – подумал Фирсанов, свернул газеты и поплёлся на корабль.

В порту всё бурлило и кипело. Люди перемещались стремительно и в самых непредсказуемых направлениях. Большинство опаздывало в разные места, по разным делам. Кто-то «ещё», кто-то «впритык», а кто-то – уже «увы», но пытался последним стремительным рывком наверстать упущенное время и шанс. А меньшинство – мечтало спешно покинуть бурлящий котёл, чтобы окунуться в домашний покой и уют.

У трапа «Канцлера» образовалась людская пробка, которую остальной пассажиропоток порта стал обтекать, образуя многочисленные шумные водовороты. Кто-то из новых пассажиров был чрезмерно обременён вещами. За багаж европейцев и американцев, Леониду не хотелось употреблять расхожее клише – «белого человека», разворачивалось самое натуральное побоище. Две противоборствующие группировки носильщиков сошлись возле кучи чемоданов, тюков, картонок и коробок. И не обращая внимания на заказчика, весьма эмоционально, не стесняясь посторонних, принялись выяснять, кому носить и получать заслуженный доход. Судя по крикам и жестикуляции, каждая из сторон билась за свой хлеб не на жизнь, а насмерть, обещая противникам ужасающие кары, вплоть до ликвидации рода до седьмого колена, а то и глубже.

В этот раз дипломатическая часть слишком затянулась, наверное, по генеалогии спустились значительно ниже. Малый, крутившийся возле чемоданов и сундуков с напускным безразличием, возможно «свободный художник», неожиданно проявил личную инициативу. Но пожадничал. Схватил слишком много груза и застрял между леерами трапа. У маленького юркого араба не получалось вписаться в поворот, а опустить огромный чемодан и сундук он не мог. Чемодан неизбежно бы соскользнул в воду у борта, а сундук – разлетелся бы брызгами по причалу. Ему бы сделать пару шажочков назад и идти боком, но сзади подпирал какой-то мужчина с бледным лицом. Чёрный котелок был надвинут на глаза, воротник чёрного военного покроя пальто мужчина сжимал рукой в чёрной кожаной перчатке у самого подбородка. В этой жаре, суматохе, игре красок, он выглядел странно и смотрелся как какая-то диковинная огромная куколка неизвестной науке бабочки. Были видны только серые глаза да белая полоска губ, сжимающая куцый огрызок расползающейся сигары. Желваки ходили ходуном, но странный тип молчал и ничего не предпринимал. Фирсанов устал ждать, обтёк человека-«куколку» и жестами показал носильщику, что он держит поклажу. Арапчонку понадобилась секунда. Он развернулся, перехватил чемодан, мёртвой хваткой вцепился в сундук и помчался наверх. За ним весьма бесцеремонно проследовала «куколка» и что-то буркнула Фирсанову на ходу. Благодарности с таким видом не говорят, а для проклятий не было повода. То, как он двигался, выдавало в нём кадрового военного. Следом на борт поднялся Леонид и направился к себе в каюту.

Только пароход стал отходить от пристани, Фирсанов вышел по заведённому им правилу бросить прощальный взгляд на город.

Ядрёное синее небо ярко оттеняло горизонт, буквально нашпигованный минаретами и куполами мечетей песчаного цвета. В отличие от Стамбула, здесь они были не сферические, а вытянуты луковками. Иногда пейзаж разнообразили метёлки одиноких пальм. Снизу песчаную полоску города обрезала перламутровая полоска воды, почти такого же цвета, как и небо.

Теперь их ждал Суэцкий канал, Африканский рог, а дальше конечная точка путешествия – Лоренцу-Маркиш. Но до него было ещё много-много миль пути. Причём морских, которые больше сухопутных.

За те несколько дней, которые промелькнули после отхода из Александрии, Фирсанов видел несколько раз «куколку» на палубе, но он держался настолько надменно и замкнуто, что у молодого человека даже не возникало желания начать общение. Хотя «куколка» удостоил его меланхоличным кивком.

Огромное солнце оторвалось от линии горизонта и гигантским янтарным пузырём вертикально поднималось вверх. Редкие облака были подёрнуты розовым. Солнечная дорожка идеально ровным конусом лежала почти на стеклянной глади воды. Еле уловимый ветерок приятно холодил кожу.

Фирсанов взял себе за правило: ещё до подъёма основной массы пассажиров разминаться на сандеке[21], если только позволяла погода. В этот день его занятиям помешал человек-«куколка». Он появился в пробковом колониальном шлеме и полувоенном сюртуке. Было неясно, ради чего поднялся в такую рань и почему решил, что здесь ему самое место? Фирсанов в этот момент отрабатывал дыхательные упражнения. Новичок с невозмутимым видом, глядя за горизонт, обозначил зарядку несколькими приседаниями с выбрасыванием рук перед собой. Его совесть была чиста, и он не стал утруждать себя какими-либо другими физическими нагрузками. Его атлетизм уже уходил в прошлое, намечался живот и тяжелели щеки, сильно напоминая брыли собаки-боксёра. Глаза с ленивой добродушной поволокой имели пронизывающий, тяжёлый, даже, можно сказать, давящий взгляд. Он выдавал волю и ум. Окончив имитацию, мужчина, развалясь в кресле, курил сигару и изредка бросал внимательные взгляды на упражнения, которые выполнял Леонид.

Комплекс был направлен не на увеличение массы, а на развитие мышечной выносливости, эластичности и гибкости суставов. Основу Лёня почерпнул из книги Гудини, которую ему подарил Краснов, а часть уже были плодом его собственных разработок. Упражнения базировались на малоизвестном течении, распространённом в Индии – йоге. Особое внимание уделялось пальцам. Сначала следовала силовая нагрузка на все пальцы, отжимания и стойки, следом отжимания только на средних пальцах. Завершала тренировку разминка рук для жонглирования и престидижитации[22].

Пока Леонид разминался, «куколке» принесли кофе и коньяк в особой рюмке – книфтер. Он достал из внутреннего кармана кожаный футляр, выудил оттуда сигару, окунул в рюмку и воткнул в угол рта. Эффектно чиркнув спичкой по крышке стола, прикурил и выпустил клуб дыма. В сознании Фирсанова не укладывался коньяк и сигара с утра с предыдущим обозначением зарядки. Одно явно исключало другое. Скорей всего его приседания были личной данью былому поддержанию физической формы.

Когда Леонид закончил разминку и направился к себе, их взгляды пересеклись. Незнакомец дотронулся рукой до края шлема, как до полей шляпы, и изобразил приветствие.

– Прошу прощения, сэр! Высокоразвитые люди не должны сторонится друг друга. Но в это время и в этом обществе нас некому представить друг другу, а потом, я отношусь к предрассудкам, как к предрассудкам. Так что предлагаю вычеркнуть некоторые условности. Разрешите представится – Артур Уинстон Леонард Смит. Корреспондент «Дейли график».

– Леонид Александрович Фирсанов! Из коммерсантов, – на английском представился новоиспечённый корреспондент. Поскольку душой и сердцем он был на стороне буров, то решил во избежание ненужных неприятностей не сообщать англичанину об истинной цели своей поездки. Мало ли что! Но как известно: бережёного Бог бережёт.

– О! У вас прекрасный английский, с хорошим лондонским произношением. Вы с острова?

– Нет, я из России. Из Санкт-Петербурга.

– О! По слухам, красивейший город. Говорят, там изумительная ограда Летнего сада. Увидев её с воды, какой-то философ заявил, что остальное смотреть не стоит, самое красивое он уже видел.

– Это не слухи, это чистая правда, сэр. Но, кто это сказал, к сожалению, не знаю.

– А я грешным делом предположил, что вы из обслуги. Но, слава богу, вовремя разобрался. Прошу разделить мою скромную трапезу.

– Простите, но некоторое время я должен просто подвигаться. Если вас не смутит это моё поведение, то я позже к вам присоединюсь.

– Я почти всю жизнь провёл в седле, – при этом упоминании Артур почему-то слегка фыркнул, – поэтому не люблю стоять, сажусь при первой возможности, но с ещё большей охотой – ложусь, когда предоставляется такая возможность. Удивительное утро.

– Согласен, – то удаляясь, то приближаясь, ответил Лёня. – Это редкая возможность поразмышлять, созерцая максимально аскетичную красоту природы. Три элемента: небо, облака и вода.

– «Максимально аскетичная красота», – пробуя слова на вкус, прогнусавил англичанин. – Красивое сочетание. Позволите мне его использовать в своих записях.

– Буду только рад, – щедро угостил корреспондент корреспондента.

– А горизонт?

– Что горизонт? – не понял Фирсанов.

– Вы сказали, что три элемента, а горизонт – четвёртый.

– Конец одного и начало другого, всего лишь связующее звено, оно принадлежит обоим и не может существовать отдельно, хотя и не лишено особого мистического смыла.

– И не возражайте мне! Но вы пишете, молодой человек! У вас слишком образная речь и набита рука на эффектные формулировки.

– Под давлением неоспоримых фактов, вынужден признать – пишу, – полушутя сознался Фирсанов, – но кто ж не занимается этим в молодости? Пройдёт она, пройдёт и тяга к перу и бумаге.

– Не всегда и не со всеми. Я, например, набивал руку в письмах к матери, когда был на Кубе, в Индии и Судане. Сейчас снова в дороге. Африка ждёт. У вас какая-то необычная гимнастика. Замечаю в ней мотивы любимой мной Индии. Да и мышечный каркас у вас не силового профиля.

– Эти упражнения для гибкости, – ответил Леонид и поразился специфичной наблюдательности Уинстона.

– И охота вам заниматься тем, что не имеет прямого практического воплощения?

– Вот тут я с вами не соглашусь! – воскликнул Леонид.

В два шага он оказался у тонкого бортика, ограждающего палубу, встал на руки, сделал несколько «шагов» вдоль, а затем, зажав неширокие перила, сильно откинул тело в сторону воды. Слабый женский вскрик прервал демонстрацию силы. Кто-то из ранних пташек всё-таки выпорхнул на «волю». Леонид мгновенно оказался за столиком англичанина и даже развалился с невинным видом.

– Впечатляет, – солидно подтвердил женскую реакцию Артур. – Скажите, а я могу достичь такой же ловкости?

– Но это же «не имеет прямого практического воплощения»? – поддел бывшего кавалериста Леонид.

– Согласен, вы меня поймали. Признаю свою неправоту. Ну так как?

– Как у нас говорят: «Терпенье и труд, всё перетрут». Если вы рассчитываете на результат через два дня, то и не стоит начинать, а если проявите упорство, то через несколько месяцев почувствуете изменения в мышцах.

– Многообещающе. Вы можете меня научить, Лео? Позвольте мне вас так называть.

– Конечно! Но смогу лишь дать вам базовые упражнения, которые вам придётся слегка видоизменять под себя конкретно.

– Но надеюсь, с вашей помощью?

– До конца путешествия – не вопрос!

– Когда сможем приступить? – проявил неожиданную настойчивость Смит.

– Завтра с утра вас устроит?

– Безусловно!

– Тогда на этом месте, в тот же час. А теперь простите – водные процедуры.

– Простите, что задержал, – извинился Артур, чуть привстал в кресле и снова коснулся полей головного убора.

За обедом в общей столовой Артур появился в неизменном чёрном костюме, сменив колониальный шлем на котелок. Он нашёл Леонида глазами за столиком в зале и без тени сомнений направился к нему.

– Не помешаю? – всё же поинтересовался Смит.

– Вы первый, кто скрасит одиночество моего путешествия, – следуя церемонности английских комплиментов, ответил Фирсанов.

Уинстон сел в кресло, а на другое положил шляпу. Теперь было понятно истинное предназначение котелка – огромные залысины, стремящиеся на затылок, прорезали его огромный лоб, уничтожая шевелюру. Леониду нестерпимо захотелось причесать свои густые русые волосы, но он только запустил туда пятерню, якобы приводя их в порядок и незаметно подёргал их. Всё было в порядке, держались как вбитые.

– Надеюсь, вы не мизантроп или отшельник в паранойе? – заулыбался англичанин, растекаясь по креслу напротив.

– Может и хотел бы им быть, но тогда влетит от батюшки?

– В смысле?

– Торговля и мизантропия вещи не совместные.

– Ах, вот вы о чём? Торговать или скупать едете?

– Пока только разведать. Понять потребности тамошнего рынка.

– На чём специализируетесь? – профессионально стал вести допрос журналист. Леонид подсобрался, у него мелькнула мысль: «А не разведчик ли он, часом?»

– Слышали, что там имеется большой спрос на кирки, мотыги, лопаты и другой скобяной товар. Всё-таки лихорадка.

– Да, золото и алмазы не одному человеку перевернули мозги, – заметил Артур и кинулся поедать обед, принесённый стюардом. К этому делу он подходил по-английски педантично, поэтому полностью сосредоточился на содержимом тарелок. Фирсанов внутренне перекрестился и обрадовался, что рот у Уинстона был на некоторое время занят. Только он произнёс про себя молитву и потянул первую ложку в рот, как Смит огорошил его вопросом: – Вот только не пойму, зачем торговцу скобяным товаром такая гимнастика?

Надо было срочно придумывать что-то правдоподобное.

– Так это вроде наказания.

– Что именно? – не понял Артур. – Поездка? Торговля? Или что-то ещё?

– В православных монастырях каждому монаху даётся работа, которую он обязан выполнить и не имеет права отказаться. Это называется урок или послушание. Так вот, если хотите это моё послушание. В ранней молодости, – безудержно принялся врать Леонид, – влюбился я в венгерскую циркачку. До умопомрачения. И сбежал за ней из дому. Несколько лет колесили с цирком по городам Европы, даже у вас в Лондоне, Портсмуте и Эдинбурге бывали. Сумасшедшая любовь. – Лёня распалялся в своём вранье всё сильней и сильней. Он понимал, что его несёт, но остановиться не мог и даже в экстазе закатывал глаза. – И чтобы не сидеть на шее у любимой, придумал номер и ездил за ней, как проклятый.

– История в русском романтическом стиле? И каким боком в это приключение влезли скобяные изделия?

– Раз сорвался, сломал ногу. Пока лечил, цирк поехал дальше. Когда я их догнал, в её сердце стойку на руках уже делал другой акробат. Неприятная, но всё-таки стабильная привычка. Известно – голод не тётка, пирожка не поднесёт. И пришлось, почти год назад, поджав хвост, возвратиться домой к отцу. Тот поворчал-поворчал, взял с меня слово, что продолжу я семейное дело, и принял назад. И вот я здесь.

– Первым классом?

– Как говорят в России: лопни, но держи фасон! Русский купец иначе не может.

– А что в цирке делали?

– Сначала, что придётся, потом, что доверят, а позже жонглировал и работал номер силовой акробатики.

– Не может быть! – то ли удивился, то ли засомневался англичанин.

Ложка, лежавшая на столе рядом с Леонидом, неожиданно исчезла, потом появилась в другой руке, следом она перекочевала в жилет к Артуру. Позже она самым необъяснимым образом самостоятельно залезла в рукав пиджака Леонида. А после эффектного жеста ладонью англичанин обнаружил её на кресле под шляпой. Пока Уинстон внимательно изучал ложку, разве что на зуб её не пробовал, Лёня многократно сложил визитную карточку корабельного ресторана, а развернул купюру в десять фунтов стерлингов.

– Вы ужасный человек, Лео. Вас надо бояться, вы заставляете сомневаться в основополагающих вещах.

– Вы явно преувеличиваете мои скромные возможности, Артур.

– И вдобавок вы, Лео, авантюрист. Большой авантюрист. Ваш отец сильно рискует.

– Но я же дал слово!

– Что такое слово против натуры? Так – пустой звук.

– Вы хотите сказать, что я обманщик, – изобразил обиду Фирсанов, надеясь этим прекратить собственную ложь и уже надоедающий разговор, больше похожий на допрос.

– Избави бог, милый Лео! Я ни в коем случае не хотел вас обидеть! Проклятая журналистская привычка докопаться до нутра и сути. Я хотел сказать, что ваша натура, помимо вашей воли, может завести вас в такие дебри. Поверьте мне, старому кавалеристу, пожившему достаточно на свете.

– Что же мне делать? – неискренне удивился Фирсанов.

– Соблюдать осторожность и не стесняться обратиться ко мне. Если буду рядом – помогу.

– Благодарю за предложение. Но надеюсь, у меня всё же есть сила воли.

– Дай-то бог! А теперь, я на послеобеденный сон, – с очаровательной улыбкой сообщил Артур и направился к себе в каюту.

«С завтрашнего дня он у тебя не будет сладок», – мстительно подумал Леонид. И вышел на палубу полюбоваться морем, тем более что с кораблём начала соревноваться в скорости стая дельфинов.

После ужина он стал укладывать в голове легенду о папе-купце и возлюбленной-циркачке, насыщая её подробностями и мелочами. И почему так распорядилась его фантазия? Но ведь на самом деле, в детстве, лёжа в своей комнате, именно об этом он мечтал. Не о циркачке, а о Цирке!

Фокусы, может быть, и убедили Артура Уинстона в прошлой цирковой версии жизни Фирсанова, но какие-то сомнения, видимо, остались. В дальнейшем он неоднократно и всегда неожиданно возвращался к этой теме, для уточнения или выяснения каких-то мелких подробностей. Всё искал, выискивал какие-то нестыковки или противоречия. Но поскольку Леонид очень удачно скомпоновал историю, то англичанин проглатывал очередной кусок и на некоторое время затихал.

Утром следующего дня корреспондент «Дейли график» явился на занятия как на службу. Обтягивающее чёрное трико на подтяжках, чёрная майка с вырезом, в который заправлены концы обёрнутого вокруг шеи полотенца, и неизменный пробковый шлем, которому Леонид решительно воспротивился. Смит безмолвно подчинился.

– Это слишком легко, – через сорок минут разминки сказал Смит.

– Торопливость сгубила не один замысел с размахом, – парировал Леонид.

После разминки Фирсанов предложил Смиту силовые упражнения. Вот тут англичанин даже вспотел. Потом, в ожидании завтрака, постоянно утирал малиновое лицо от пота и молча наблюдал, как на горизонте проплывал африканский берег.

– Сейчас, – аппетитно обсасывая печенье, только что выуженное из чашки с кофе, сообщил Артур, – у Африканского рога повернём ровно на юг и пойдём до Лоренцу-Маркиша почти по прямой.

– Африканский рог?

– Именно. Так называют эту восточную оконечность Африки. Если нам никто не помешает.

– А кто может?

– Пираты.

– На излёте девятнадцатого века?

– Лёгкую добычу жители этих мест будут искать всегда. Отобрать чужое всегда проще, хотя и опасней.

– Мне казалось, с исчезновением парусов, появлением пароходов и усилением законов, флибустьеры канули в прошлое.

– Закон люди попирали во все времена. Паровая сила, может быть, слегка поджала, но не сломила корсаров. Пока пароходы не столь быстры, действуют по старинке: соберутся толпой под паруса, а потом налетают ватагой. Кто-нибудь да зацепится и втянет остальных. А дальше, как в прошлые века. Вот увидите, со временем и их настигнет прогресс. Поставят машины на суда небольшого водоизмещения и опять пойдут на абордаж.

– Этот век исчезнет через какие-то считанные дни.

– Все ждут какого-то чудовищного перелома на рубеже веков, – уверенно сказал Смит, – но его не будет. Никто не сойдёт, ничего не разверзнется. По крайней мере по заказу какого-нибудь кликуши или кликуш. Если и произойдёт что-то ужасное, то своим чередом. Перелом будет в другом – континенты станут ближе, ездить станем быстрее. Освоим воздух и будем больше и злее убивать себе подобных.

– Вы мрачный тип.

– Не мрачный, а реалистичный.

И разговор снова вернулся к спортивной теме, которую оба очень любили обсуждать.

На следующее утро гримаса боли исказила лицо Артура после первого же упражнения, но он смолчал, прикусил губу и продолжил занятия. «Не имеет практического применения?» – злорадствовал Леонид. Англичанин в этот раз был немногословен, а после обеда надолго исчез в своей каюте. И появился незадолго до ужина. Фирсанов хотел съязвить, но прикусил язык.

Утром третьего дня Артур стал пунцовым, а крылья носа побелели. На осторожное предложение Лёни прекратить занятие, коротко отрицательно мотнул головой. За обедом ложку держал с трудом, а потом в шезлонге на палубе с видимым усилием чиркал спичкой. «Это тебе за бесконечные расспросы», – в последний раз позлорадствовал Фирсанов. Сноб получил по носу – и довольно.

Через неделю пунцовость исчезла, а на десятый день, сцепивши пальцы своих рук за спиной, Уинстон удивлено воскликнул.

– Я так никогда не умел! Браво, Лео!

– Если не бросите, то скоро будете делать то, о чём даже не мечтали.

– Я хочу так же подтягиваться и ходить на руках.

– Вы убедились в первых сдвигах, теперь всё в ваших руках.

Смит принялся внимательно изучать свои кисти и трогать намечающиеся мозоли.

– А почему не Индию вы с вашим отцом выбрали в качестве рынка? – неожиданно Артур вернулся к старой теме.

– Далеко и малопонятно. Да и нам ли тягаться с английскими купцами?

– Ну, сейчас вы тоже не на соседнею улицу идёте, – употребив морской термин, заметил Уинстон.

– Все-таки манера мышления европейцев нам ближе, чем индусов. И пока не известно, чем кончится мой вояж. Может, мы это всё в убыток занесём?

– Отец может быть, а вот вы с вашим литературно-поэтическим взглядом вряд ли. Хотите один добрый совет?

– Безусловно.

– Ищите клиентуру по нашу сторону.

– Почему?

– Рано или поздно мы добьёмся своего, переломим хребет сопротивлению, а тогда ваши покупатели, и не только, обратят внимание, кому вы сбывали свои кирки и топоры. Если это на самом деле будут топоры и кирки.

– Совет выглядит как угроза, Артур, – усмехнулся Фирсанов.

– Не становитесь параноиком, Лео! Главное, чтобы вы не попали в какую-нибудь историю. Вы стали мне слишком симпатичны. Буры не слишком далеко ушли от своих черномазых рабов. Они пользуются благами нашей цивилизации, которой нужна золотая и алмазная кровь. Им она априори не нужна, ввиду их закоренелой узколобости, а нам – принадлежит по праву.

– Остров так далёк от Африки!

– Мы избавим их от дикости и принесём плоды настоящего прогресса. Всё совершенство и ценности западной цивилизации!

– Как в Индии? – поинтересовался Лёня.

– А почему бы и нет? Мы империя и должны иметь прочную основу. Ну, как гражданин другой империи вы меня понимаете?

– Не совсем.

– Ваш император тоже объединяет множество народов, несёт им свет мира в буквальном смысле слова.

– Артур, мы вбираем народы, оставляя неприкосновенной их самобытность, а потом шаг за шагом подтягиваем, не ломая хребтов.

– Так и мы тоже!

– Индейцы обеих Америк уже почти исчезли с лица земли. Афганцев, персов и многочисленные народы Индии, как, например, сикхов, ждёт та же участь. Если не произойдёт чего-нибудь экстраординарного.

– Постойте! Индейцы благополучно живут в резервациях.

– Клочок земли вместо целого континента? – опечалился Фирсанов. – Манхеттен, купленный за ящик виски? Обман или честная торговля?

– Это разумная плата за прогресс.

– А не кажется ли вам, Артур, что цена непомерно раздута? Некоторые колонизируемые народы добились гораздо больших успехов в тонкостях познания окружающего мира, нежели европейская цивилизация. Имеют более интересное и многоуровневое культурное пространство.

– Кто именно?

– У индейцев – легенды о Гайавате и циклопические города, у персов – легенда о Гильгамеше и Вавилон, у индусов – Махабхарата и их система летоисчисления. Познания в архитектуре, астрономии, математике и географии и других областях знаний поражают. Они знали и делали многие вещи, когда Европа только-только осваивала дубинку и наряды из шкур.

– У всего свой расцвет. Сейчас наше время. А для сына купца скобяных товаров вы слишком широко образованы. Даже на европейской цирковой арене таких знаний не нахватаешься.

– Подозреваете, что я незаконнорождённый потомок царской династии? Наследник тайных знаний какого-нибудь масонского ордена или ложи? – с улыбкой спросил Леонид.

– Подозрения, конечно, оскорбляют, но тут… Поражает изобилие направлений и объём знаний… – засмущался Артур.

– Все проще. Всё много проще. Люблю всегда узнавать что-то новое. Не любопытствовать, а узнавать. Учиться не зазорно, а вот быть неучем – даже очень.

– Опять же новый парадокс! – воскликнул Смит.

– Иногда мне кажется, что самым важным для западной цивилизации является стяжательство. Редко – честным трудом, чаще обманом или разбоем. Вашей иконой является бальзаковский Гобсек.

– Понял! – даже вскочил Артур. – А вы, часом, не марксист?

– Марксист? Я?! – опешил Лёня.

– Очень похожи.

– Если честно, я вообще с трудом выношу политику и стараюсь держаться от неё подальше. Последовательная цепь компромиссов редко выводит на светлый путь.

– Сами или прочли?

– Простые умозаключения приводят к таким несложным самостоятельным выводам. Человечеству ещё предстоит найти приемлемую всеми форму управления и консолидации общества, лишённую угнетения и презрения любого своего члена. Я такого строя, к сожалению, пока не знаю.

– Восхищаюсь вами и согласен, – неожиданно сказал Смит. – Демократия – это ужасная форма правления обществом, но пока лучшее из всего того, что придумало человечество.

– Обязательно будут искать!

– В вас, Лео, ещё говорит и бродит юношеский максимализм. Уже через пять, максимум десять лет вы поймёте, что истина в оттенках, полутонах и полузвуках. И их иногда бывает почти невозможно различить, а какую богатую палитру они дают!

– Вы рисуете страшную картину мира.

– Но честную! Самообман чреват крупными потерями.

Долгий философский разговор плавно перекинулся в гастрономическую область, приближалось время завтрака. Туда приятели и отправились.

Каким бы долгим не было путешествие, прелесть его в том, что оно рано или поздно заканчивается. Накануне прибытия в конечный пункт друзья засиделись за разговором допоздна и дали слабину: вышли на последнюю утреннюю разминку на час позже. Для них стало привычным полностью отдаваться этому делу. Произошло самое неожиданное, но ожидаемое – Артур втянулся и ему стало нравиться. И когда в азарте тренировки он вслед за своим тренером встал на руки и прошёлся несколько шагов по палубе, то изумлённый женский возглас вернул друзей к реальности.

– Если бы в Лондоне мне кто-то сказал, что я когда-нибудь пойду на руках, то я поднял бы его на смех. Но тут… Лео, вы гений!

– Спокойно, Артур! Вы же сами всё сделали. Поэтому если и есть здесь моя заслуга, то только лишь в том, что указал вам этот путь.

– Дайте мне слово, что, когда я вернусь в Лондон, вы приедете ко мне погостить.

– Артур, если судьба захочет, то мы обязательно увидимся. Может быть, и не раз. Вы прекрасно скрасили уединение этого путешествия, и я никогда не забуду этих дней.

– Взаимно! – ответил явно растроганный Уинстон.

Расстались они у трапа, молча пожав друг другу руки. Уинстон, по-прежнему одетый во все чёрное, растворился в толпе вместе со своими чемоданами и сундуками. Леонид пошёл вместе со своим саквояжем до гостиницы, где дотошный Сила Яковлевич забронировал номер. Нужно было скорей узнать, как двигаться дальше. До конечного пункта было ещё минимум двести миль пути.

Ноябрь 1899 года. Лоренцу-Маркиш

«Дорогой отец! Пользуюсь представившейся возможностью послать тебе весточку о себе и сразу сообщаю, что со мной, слава богу, всё хорошо. Здоров, бодр и даже сыт. Про нос в табаке опустим. Не курил и курить не собираюсь. Морской этап позади. Перенёс его на удивление просто. Вода в океанических масштабах не вызвала морской болезни. Утром разрабатывал мышцы, днём бродил по кораблю и читал, вечером любовался закатами, а ночью восхищался звёздным небом над головой. (О моральном законе Канта опустим.)

До Александрии была скука смертная. После моё одиночество скрасил один англичанин. Как и я, корреспондент. Правда, я ему не открылся. Придумал зажигательную историю про любовь к венгерской циркачке и купца-отца, торгующего скобяным товаром, отправившего меня на разведку. Простишь? Сам не знаю, зачем выдумал? Мы с ним на пару убивали время на пароходе за беседами и физическими занятиями.

Однажды утром, после одной из тренировок, проводившихся до подъёма основной публики, застали необычную суету на судне. Команда с загадочными лицами перебегала с носа на корму и обратно. Бегали не то чтобы быстро, но часто и сосредоточенно. Чем обратили на себя моё внимание. Обслуга была предельно вежлива и корректна. Делала удивлённые и невинные глаза, когда слышала вопрос о причинах такого поведения. Или несли такую ахинею, которую и враньём-то назвать нельзя.

Через полчаса после ланча пробили склянки, и душераздирающий вопль прилетел с кормы. Потом кто-то ударил во что-то металлическое. Ответили медным дребезгом и хором дикарей на баке. И следом по всем палубам что-то дробно зазвучало и мелко загремело. Казалось, что где-то за бортом огромная и пышногрудая цыганка трясёт своим монисто. Обернувшись в сторону крика, увидел как с юта[23] расползается разряженная толпа. Перемазанная чем-то чёрным, с нелепо подведёнными глазами и размалёванными губами. Украшенная чем угодно: рваными тельняшками, рыболовными сетями и растительными юбочками. Последним появился „старец“ с накладной бородой из мочала, трезубцем и сползающей на глаза жестяной короной. Оказалось, прибыл не кто иной, как Царь Морских Глубин и Владыка Вод Посейдон, он же Нептун. „Канцлер“ пересекал экватор. Всех новичков мужского полу „воинство“ Нептуна кидало в старый парус, натянутый наподобие гамака. Его усердно наполнили забортной водой. Женщин, несмотря на истошный визг, окатывали ею из кружек. Потом Нептун всех поздравил и выдал бумагу о пересечении экватора. Вечером был торжественный ужин, песни и танцы до упаду.

Сразу вспомнились мне наши праздники в Павловске. Не хватало твоего таланта, твоей выдумки и твоего размаха! Представляю, какой бы ты грандиозный праздник закатил! А каким бы был Нептун в твоём исполнении! Искромётный и хулиганистый. Даже настоящий Царь Морской – и тот бы позавидовал.

Почему-то всё время путешествия преследуют строки из „Паруса“: „Что ищет он в стране далёкой? Что кинул он в краю родном?…“ В голове, порой до навязчивости, звучат песни, исполняемые твоим голосом, а значит, мы вместе.

Как ты и как здоровье? Чем теперь твоё сердце успокаивается? Посещает ли тебя мой однокашник Краснов? Устраиваешь ли ты ему концерты?

Как бы я хотел быть среди публики…

Следующую весточку пришлю по прибытии на место. Передавай приветы знакомым. С любовью и уважением, твой сын, Леонид Фирсанов. Лоренцу-Маркиш. 27 ноября 1899 года».

«Как жаль, как жаль, как жаль! Кричало и отстукивало моё бедное сердце, когда я не застал не единой строчки от вас, милая Лизавета! Не нашлось десяти минут или подвела почта? В обоих случаях жаль. Обидно будет, коли письмо придёт после моего отъезда. Но что уж тут поделаешь… Не надо голубиной, следующее шлите обычной почтой.

Путешествие морем окончено, теперь предстоит поездом добираться до Трансвааля. Но как и когда, буду знать только завтра.

Настроение, как Санкт-Петербургская погода в это время года. Обложные облака – цвета моей тоски, пронизывающий ветер и снежная крупа по мостовым. А тут… После экватора, который я благополучно пересёк, о чем имею именное свидетельство лично от Его Величества Нептуна. Правда, макнули в воду, как в купель, но теперь я был в двух полушариях.

С приходом темноты специально вышел на крошечный балкон моего гостиничного нумера и пытался отыскать повсеместно известное созвездие Южный Крест. Небо здесь на самом деле абсолютно другое, чем над нами. Оно бархатно-тёмное, ласкающее, а не гладко-холодное, как над Невой. Крутил, крутил головой, но так и не нашёл. Ярких звёзд много, а в крест не складываются. Всё больше треугольники. Без знающего взгляда отыскать не смог. Прав был великий Ломоносов: „Открылась бездна, звезд полна; Звездам числа нет, бездне дна“. Теперь есть краткая, но цель: сыскать и рассмотреть, чтобы потом, когда-нибудь, ненавязчиво и мельком заметить: „Был под ним, красота неописуемая“. Мальчишество, скажете вы. Не отрицайте, скажете!

Кстати, здесь, в отличии от нас, начинается лето. Жара, утверждают, будет расти день ото дня. Но куда ещё! Был уверен, что сварюсь во влажном воздухе, как только сойду с трапа парохода. Но пока – держусь. Всю дорогу по морям дискутировал и оттачивал ораторское мастерство с одним англичанином. Но он оказался слишком толстокожим и не осознал ошибок Британской Империи. Но… я скоро всё исправлю. Моё острое перо, зоркий глаз, тонкий ум и нетривиальная ирония расставят всё на свои места. (Безусловная шутка. И может быть, даже не смешная.)

Лоренцу-Маркиш, можно сказать, небольшой провинциальный город, застроенный домами в колониальном стиле. Прочными, вечными, мрачными. К пальмам я уже успел привыкнуть в Стамбуле и Александрии. Здесь же удивили акации и невообразимой красоты закаты. Цвета яркие, а не пастельные, как на севере. Оранжево-красное солнце окрашивает всё в кирпичные и медные цвета. По нашим меркам проходит стремительно. За какие-то полчаса яркий день превращается в беспросветную угольную ночь.

Чем живо Отечество и вы? С наступлением холодов, умоляю вас, держите ноги в тепле и не позволяйте себе мёрзнуть, иначе инфлюэнция отравит вашу драгоценную жизнь. Улыбка исчезнет с вашего милого лица, а это недопустимо.

Теперь мне предстоит последний рывок под стук колёс и с саванной за окном. Может, увижу местную фауну, поскольку флорой уже частично налюбовался.

Надеюсь, что по прибытии на постоянное место дислокации (пора привыкать к военной терминологии!), смогу получить от вас хотя бы пару строк (но вы сами прекрасно понимаете, что это всего лишь общепринятая словесная формула, совсем не отражающая моего истинного желания). С уважением и другими чувствами, Леонид Фирсанов. Лоренцу-Маркиш. 27 ноября 1899 года».

Декабрь 1899 года. Лоренцу-Маркиш – Претория

Утром первого дня из неудовлетворённого любопытства Леонид предпринял небольшую вылазку по столице португальской колонии. За сравнительно небольшой промежуток времени ему удалось посмотреть все, что представляло какую-то архитектурную ценность в этом городе. Несколько монументальных зданий викторианской эпохи в центре, собор, здания магистрата. Сотня-другая шагов и он оказался на окраине.

Местный базар, зажатый круглыми домиками, крытыми соломенными крышами, удивительно похожими на парижские шляпки от солнца. А вся постройка больше напоминала улей. Фирсанов, как ему казалось, пытался незаметно и ненавязчиво следить за местным населением. Наивный! Так прячутся маленькие дети, закрывая ладошками глаза и считая, что их нет. Белый, со светло-русой шевелюрой, пытался быть незаметным! И где – в Африке! Его стали беспардонно рассматривать, как бородатую женщину в цирке. На другой стороне базарной площади ситуация повторилась. Только теперь его не только рассматривали, но стали и трогать. Без соблюдения европейских мер приличия тут же стали обсуждать и, не стесняясь, гортанно хохотать над своими выводами. Причём явно нелицеприятными. Меланхолического наблюдения за аборигенами не получилось. А получилось позорное бегство под улюлюканье толпы, когда мальчонка лет десяти полез пальцем в глаз.

В «надругательстве» не приняли участия лишь несколько мужчин, которые ритмично и очень сосредоточенно двигались по кругу. Ритм танцорам выдавал огромный барабан, по которому самозабвенно лупила женщина, не уступавшая размерами своему инструменту.

Промучившись несколько дней в душном номере гостиницы, проведя несколько ночей на влажных простынях, Фирсанов наконец-то дожил до дня отправления поезда.

Непривычно узкая и петляющая колея быстро превращалась в еле заметную ниточку, пьяно бегущую к горизонту. К составу из крошечных вагончиков бордового цвета был прицеплен игрушечный паровозик с огромной красной трубой. Из неё валил непомерно густой дым, явно украденный у какого-то взрослого локомотива. Машинист с обвислыми рыжими усами и зелёными глазами объевшегося кота меланхолично курил трубку. Из тендера в кабину, сверкая зубами и белками глаз, сновал полуголый кочегар-негр. Шар мелким бесом вьющихся волос украшала засаленная форменная фуражка. Как она при этом не слетала с такой шевелюры, для Леонида было загадкой.

Раздался истошный крик кондуктора, звон колокола, установленного за трубой паровоза. Машинист, не вынимая трубки изо рта и не расплескав меланхоличности, едва тронул рычаг. Дым из трубы поглотил дым из трубки, и над вокзалом раздался пронзительный свист. Паровоза или его машиниста? А может, и обоих?

Дёрнувшись, состав отправился по выжженной равнине к тонкой полоске гор. Была надежда, что, взбираясь всё выше и выше, поезд достигнет прохлады. Несмотря на то что в вагоне не было ни одного закрытого окна, стояла жуткая жара и духота. Липко-душно и потно-знойно. Один вид пушистых плюшевых диванчиков вызывал предчувствие скорого теплового удара. Лишь когда поезд немного разгонялся, появлялось некое подобие сквознячка.

Пейзаж менялся стремительно. Сначала поезд, притаившись, как огромный кот, полз среди высокой и выгоревшей травы. Потом рывком выскочил на зелёные сочные поля с хаотично разбросанными невысокими остролистыми кустарниками и редкими деревьями с высокими кронами. И вот над кустарниками показались головы жирафов. Их вид и плавный ход потрясли Фирсанова. Он, как восторженный мальчишка, высунувшись по пояс из окна, следил за этими пятнистыми гигантами. Поезд, возглавляемый игрушечным паровозиком, неожиданно резво мчался по саванне. Стада антилоп и других животных совсем не обращали на состав внимания. Путается тут какая-то мелочь под ногами!

На первой же станции Лёня купил местных фруктов. Ярких, сочных, лопающихся от переполнявших их соков. За мелкую монету ему чуть не завалили всё купе.

Среди пассажиров было несколько человек явно славянской внешности. Но вели они себя отчужденно-молчаливо. Нарочито тщательно изучали прессу и в разговоры ни с кем не вступали, чем, собственно, и выделялись среди других пассажиров. Конспирация с треском проваливалась.

Из всей дороги врезался неприятный эпизод. Красавец леопард гордо и лениво наблюдал, как мимо него катились вагончики. Вдруг из окна соседнего купе высунулся гранёный ствол старинной винтовки и раздался выстрел. Пятнистая кошка подпрыгнула и закрутилась на месте, поднимая красноватую пыль. Дёрнули тормоз. Поезд остановился, выскочил охранник с ружьём и побежал к своей добыче. Шотландская юбка смотрелась живописно и была весьма к месту. Осмотрев замершее животное, молодой человек махнул рукой. К нему кинулся машинист, и они за двадцать минут сняли шкуру. Поезд снова невозмутимо потащился к Драконьим горам.

Зачем и кому это было нужно? Не из самозащиты, а из прихоти, из пустого самолюбования, убили красивое, гордое, дикое животное, которое никому не мешало. Что изменилось бы в мире, если бы леопард продолжил лениво наблюдать за дорогой, деревьями, за многочисленными стадами? Ровным счётом НИ-ЧЕ-ГО! Всё равно, что походя, проходя мимо, пнуть нежащуюся на солнце псину. Зачем?! За что?! Из пошлого и глупого желания самоутвердиться, прекрасно зная, что никогда не получит ничего в ответ. Смелость труса над слабым. Но никто из пассажиров не выразил своих чувств ни звуком, ни жестом, ни взглядом. Было слишком жарко. Фирсанов с презрением посмотрел на стрелка, но тот или не понял, или сделал вид, что не понимает причины такого холодного взгляда взбалмошного русского. Такая мишень! Грех пропустить…

На месте их встречал сам Александр Гучков – мужчина борцовского вида, с покатыми плечами. В явном противоречии с крупным телом была интеллигентная, ухоженная тёмная бородка, в которой уже поблёскивали серебряные нити и изящное пенсне, поблёскивающее на носу. О Гучкове в Санкт-Петербурге вскользь упоминал ещё Сила Яковлевич. Мужчина оказался волевой и деятельный.

Как и определил Леонид раньше, среди пассажиров поезда несколько человек были из России. Двое сильно окали, а один резал окончания слов, как принято в Сибири. Также вокруг «борца» толпились французы и испанцы.

Всех посадили на лошадей и повели потайными тропами. Корреспондент «Невского экспресса» был молод, неплохо подготовлен физически, но сидел в седле из вон рук плохо. В первый день это не так сказалось, а вот в последующие дни состояние ухудшилось почти до плачевного. Только гордость не позволяла ему пожаловаться на своё состояние и попросить, чтобы его пристрелили и прикопали тут же возле тропы, по которой шёл караван. Ни скачущие обезьяны, ни диковинные цветы не привлекали больше внимания Леонида. Всё слилось в зелёную массу, иногда раздираемую фиолетовыми молниями боли.

Каждый привал Гучков интересовался его состоянием и каждый привал получал ответ, что всё более или менее. Александр может быть с удовольствием поговорил бы с ним, но слишком много других забот было у него на плечах.

Когда, наконец, они прибыли на место, Фирсанов как лунатик дошёл до палатки и, не раздеваясь, рухнул на указанное ему место. Но краткий миг перед сном он был счастлив – путешествие закончилось. Он на месте!

Часть II

Во время…

Январь – апрель 1900 года. Претория и окрестности

Муравей, юркий и быстрый, появился на самом кончике лезвия узкой травинки, нахально ощупал своими антеннами мир вокруг себя и, сделав какие-то свои выводы, снова вернулся на муравьиную тропу. И тут на него обрушился поток песка, славное насекомое засыпало целиком!

Пыль осела, и на некоторое время воцарилось спокойствие. Но вот уже на вершине песчаного холмика возникло движение и на свет выбрался тот, кого несколько секунд назад похоронили под слоем земли и мусора. Э, нет! Он так просто не сдаётся! Муравей поскрёб свои антенны и снова целеустремлённо отправился в своё неведомое путешествие. Пробежав совсем чуть-чуть, он упёрся во что-то чёрное, уходящее наверх, к небу, и стал огибать препятствие. В этот момент новая, гораздо больше предыдущей, порция песка обрушилась на него.

На этот раз муравей выбирался достаточно долго. Но наконец песчинки осыпались, какой-то корешок отвалился в сторону и… снова свобода! Мы не сдаёмся! Никогда и никому! В этот раз незадачливый путешественник приводил себя в порядок значительно дольше. Проверял целостность своих усиков и наводил красоту с особой тщательностью. Завершив туалет, он снова вернулся на тропу. Он даже успел обогнуть уходящую в небо какую-то колонну, но тут его накрыла огромная куча песка, которая, кажется, навсегда похоронила муравья – весельчака и смельчака.

Пятый президент Стефанус Йоханнес Паулус Крюгер, известный в народе под уважительным прозвищем «дядюшка Пауль», в саду претендентской резиденции невозмутимо и сосредоточенно наблюдал за муравьём под своими ногами. Развлечение с муравьём стало его завораживать и напоминать собственную жизнь. Только выбрались, отвоевались и – на тебе! Новая война, новые испытания. «Да когда же это кончится?» Этот вопрос не одну сотню раз он адресовал тому, кто был над ним, кто был выше всех в мире.

«Дядюшка Пауль» славился своей общедоступностью. В этот дом мог прийти любой желающий житель республики Трансвааль и высказать наболевшее. И приходили, и высказывали, но скандалили редко. В основном советовались. И старый Крюгер всегда давал дельный и верный совет, чем и заслужил искреннюю любовь своего народа. По всей республике из уст в уста передавалось его высказывание: «Если англичане захотят и предложат мне отдаться им, а потом сошлют на остров Святой Елены, я с радостью пожертвую собой ради свободы и независимости Южно-Африканской Республики».

Грузный, семидесятичетырёхлетний старик, с крупными чертами рубленного лица, с огромной бородой «лопатой», редко выпускавший изо рта курительную трубку, в первую англо-бурскую войну сумел дослужиться до генерала, проявив чудеса мужества и героизма. Безжалостное время теперь не позволяло ему так же лихо сидеть в седле и командовать армией. На первый план выходили более молодые, проворные, современные. Вон какая плеяда: Пит Кронье, Якобус Деларей, Петрус Жубер, Луис Бота и Хритсиан Девет в Оранжевой республике лихо и с размахом вели наступательные действия! Осадили Ледисмит, Мафетинг, Наталь. Бьют англичан. Да так, что любо-дорого смотреть!

Но продлится ли это долго? Тяжёлые, скрипучие думы одолевали президента. Первые военные успехи хоть и льстили его самолюбию, но не отвечали на главный вопрос – хватит ли средств на удачное завершение войны? Сможет ли своевольная и малоповоротливая бурская армия противостоять натиску военной мощи Великобритании? Они трубят на всех углах, что скоро обязательно появятся новые солдаты и новые военачальники. Как тогда начнёт складываться судьба родной страны? Можно ли будет в новых условиях ждать руки помощи Старого Света? Лучше, конечно, рассчитывать на себя и только на себя, но сможет ли один противостоять тысяче? Эти и подобные мысли, как жернова, крутились в голове президента.

В доме царил ежедневный кавардак, сновало множество народу, а президент сидел в своём саду и как пятилетний мальчишка играл с муравьём. Засыпал его песком из ладоней, а тот всё время упрямо вылезал наружу, но в последний раз, кажется, он переборщил с песком. Президент Южно-Африканской Республики тщательно отряхнул руки от пыли. Он решил, что печальная судьба муравья уже решена – он погиб. Хорошо это или плохо, президентское лицо никак не выразило, но Крюгер потерял к игре всякий интерес. И именно в этот момент на вершине песочного холмика снова показалась рыжая голова муравья, а потом и он весь! Снова отряхнулся на солнышке, победно оглядел поле битвы. А он и был победителем в этом случайном сражении, устроенным любопытным стариком. Непокорённый и не сдавшийся на волю обстоятельств, муравей кинулся по каким-то своим неотложным муравьиным делам. «Надо же! – восхитился дядюшка Пауль и решил более не препятствовать смельчаку. – Он же очень похож на нас, буров. Обстоятельства и мусор дней засыпают нас, а мы отряхнёмся, покрутим головой и снова принимаемся за дело! Главное – верить в себя и продолжать своё дело. Стремиться к своей цели по выбранной дорожке».

Он недавно вернулся из поездки в Европу. Многие утверждали, что сочувствуют им и они на их стороне, но, однако же, реальной помощи почти никто не предложил. А вот обычные люди снова и снова, рискуя собственной жизнью, присоединялись к защитникам непокорённого края. Кто из любви к свободе, кто из ненависти к вечным угнетателям и поработителям под сенью Британской короны, брали в руки оружие и шли на передовую. И теснили, теснили красномундирников по всем фронтам. Пока. Бородатые «невежи», из необходимости вставшие под знамёна Трансвааля и Оранжевой республики, с помощью добровольцев раз за разом разбивали наголову хвалёных генералов регулярной английской армии. Пока. Как же надоело это слово, не произносимое вслух, но постоянной занозой сидящее в мозгу!

Ведь тогда, в 1881 году, они сумели одержать победу и он ездил в Лондон! Он добился для своих соотечественников почти невозможного – Южно-Африканская Республика получила внутреннее самоуправление. Не прочитав за свою жизнь ничего, кроме Библии, «дядюшка Паулюс» был изворотливым политиком. Он даже принёс на алтарь свободы Южно-Африканской Республики свой родовой талисман – розовый бриллиант, который преподнёс старшему сыну королевы Виктории принцу Альберту, в надежде, что драгоценность обретёт покой в Букингемском дворце и даст спокойствие всей Великобритании. А покой родового бриллианта передастся всем, кто с ним связан. Аппетиты одних поутихнут, свобода других расцветёт. Но сбыться этим мечтам было не суждено. Принц отдал бриллиант своей любовнице.

С этого всё и началось. Чуть позже в красной африканской земле нашли алмазы. И не мелочь по крупицам, а большие, и сразу много. Первоначальный восторг и энтузиазм снова вылился в штыки, ружья и пушки. Пушки, ружья и штыки. И кровь, кровь, кровь. Тысячи невинно убитых и десятки тысяч искалеченных.

Муравей давно бежал своими тропочками, а Крюгер по-прежнему угрюмо сидел, скособочась в своём садовом кресле, смотря в одну точку, но никто из родных и людей окружения не решался побеспокоить президента. А он думал: как заставить буров не растерять того преимущества, которое им подарили английская глупость, спесь и самоуверенность? Могут презирать сколько угодно. Пускай! Лишь бы пошло на пользу республике! Он не гордый, примет победу, наполовину отлитую англичанами самостоятельно. Эх! Сейчас бы самим ничего не испортить!

И всё же надо продумать шаги, которые в обязательном случае могли предотвратить катастрофу. Неясные мысли метались в голове старого политика, но конкретика ускользала, как утренний сон. Поэтому и не сходили с его лба морщины, а с лица – угрюмое выражение. Он ждал, что, может быть, кто-нибудь из этих молодых да ранних подскажет или натолкнёт на какую-нибудь свежую идею. Тогда они всей республикой выскользнут из цепких клещей Британской короны. Бота требовал создания регулярной армии, мобильной и хорошо подготовленной. Где солдат отрывался от земли и семьи на время службы. Кронье требовал всеобщей мобилизации, а Де ла Рей жаждал подкрепления и боеприпасов.

Наконец темнокожий слуга решился прервать его одиночество.

– Масса Крюгер, к вам генерал Луис Бота.

– Проси! – отвлёкся от размышлений президент. И подумал: «А вот и моя смена идёт!»

По дорожке к его креслу уже спешил поджарый тридцативосьмилетний усатый мужчина, в тёмной дорожной куртке, которую с левого плеча перечёркивал патронташ с кармашками для обойм, и в штанах из кожи антилопы. Широкополая шляпа с залихватски заломленным правым краем очень шла ему и придавала образу генерала бесшабашность и лихость. Новоиспечённый генерал, конечно, не тянул носок, но шагал браво. С одной стороны, шаг почти военный, а с другой – гражданский, только нога ставилась на всю стопу акцентировано. А глаза горели радостью и гордостью за себя. «Рад, как мальчишка. Но ведь имеет на это право. И правильно!» – одобрил «дядюшка Паулюс».

– Слушаю вас, мой генерал! – сказал Крюгер вслух. – Каково положение на наших фронтах?

– Обо всех сказать сложно, но на моем, хвала Всевышнему, всё хорошо. Воюем и бьём, бьём и воюем. Очень нам помогают англичане.

– Чем же? – изумился Паулюс.

– Их подводит собственная самоуверенность.

Паулюс, в подтверждение собственных мыслей, расплылся в улыбке.

– Считают, – продолжил Бота, – что раз они технически оснащены лучше и превосходят нас в живой силе, то, значит, и война уже ими выиграна.

– А на самом деле?

– Хотя написано сотни книг военных воспоминаний, учебников по теории и тактике боя, но каждая следующая война всегда ведётся не по-книжному, не по-написанному. Мы сменили тактику, и они уже в тупике. Солдаты у них, возможно, и неплохие, хорошо обученные, вот только командиры у них бездарные.

– У победы много отцов и только поражение всегда сирота.

– Нас пока минует чаша сия, господин Крюгер!

– Хвала Всевышнему! – широко перекрестился старик. – У англичан упорно циркулируют слухи о смене командующего. Пророчат генерала Робертса. Как будем дальше воевать, генерал?

– Быстро и уверенно. Когда в лоб кинжальными атаками, когда обходить их с флангов и уничтожать деморализованного противника. Одним словом, импровизировать на поле боя. Чем чаще это будет происходить, тем меньше возможностей у противника будет для манёвра.

– Что необходимо для этого?

– Порох, артиллерия, боеприпасы. Солдаты есть, воинских дух высок.

– Этого хватит?

– Необходимо реформировать армию: узаконить для каждого мужчины несколько лет постоянной, а не сессионной службы. Наладить снабжение продовольствием и боеприпасами армии другим способом, отказавшись от обозов с домочадцами. Надо создавать отдельную тыловую службу. Побеждать и заключать мир на наших условия!

– План безусловно хорош! – радостно оживился старик Крюгер. – Хорош! Не то слово! Но… Не слишком ли он самонадеянный и поспешный? Простота – она, конечно, сродни гениальности, но ведь не во всех случаях.

– Наши предки полили эту землю не только потом, но и кровью. Так разве мы отдадим самые ценные для нас вещи на поругание? Сдадимся, – нас ждёт цивилизованное рабство «самой цивилизованной страны мира». Они выпьют всю кровь нашего народа и займут нашу землю. А нажравшись, оставят истощённую, сухую землю, головешки домов да невысохшие слёзы вдов. Полумеры их не устроят.

– Генерал, вы на самом деле так считаете?

– Так точно, сэр!

– Мрачные картины вы рисуете. Самому-то не страшно?

– Страшно. Хочется по земле, а не в земле. Но ещё больший страх – не противиться этому.

– Вот это правильно! Они позарились на то, что у нас под землёй, в буквальном смысле выдёргивая её у нас из-под ног. Но буры крепки именно своей привязанностью к земле. Нам надо торопиться, пока они не раскрыли пасть во всю ширь.

– Господин президент, а мы эту пасть накормим свинцом.

– Дай-то бог! Дай-то бог! – И президент снова глубоко задумался, а Бота не спешил его тревожить. – А теперь, теперь я предлагаю такой план…

«Дорогой отец! Что касается меня, то смело могу процитировать Пушкинские строчки: „Уф! Наконец достигли мы ворот Мадрида!“ Правда, не ворот, и совсем не Мадрида, но моё самое долгое путешествие в жизни всё же закончилось. Хотя зарекаться не буду. Труднее всего были последние вёрсты. На лошадях. И чем дальше я уезжал от дома, тем сильнее хотел назад. Я стал заложником собственной наивности и горячности, но по-другому в сложившейся ситуации я поступить уже не мог. Тем активней я буду стремиться в Петербург, к тебе и в университет.

Придя в себя от невольной „джигитовки“, смог полюбоваться природой. Первоначально казалось, что я приехал в огромную парилку русской бани. Только у какого-то замысловатого богатея, с невообразимой и вычурной фантазией. Натаскал зачем-то пальм в предбанник, запустил попугаев и других животных. Природа тут буйная и причудливая. Больше всего восхищает, когда вечером по саванне двигаются жирафы. Их черные силуэты на фоне золота заката плавно плывут (именно плывут, раскачиваясь вперёд-назад, будто лодка на воде) вдоль горизонта под розовыми облаками. Красиво невероятно. Ещё был удивлён мелколистым деревом, цветы которого напоминали вырванные клочки ваты или чьей-то шерсти. Розовые у основания и жёлтые в самом конце. Запах сладкий и душный. Но чарующе приятный. Как мне потом объяснили – это древовидная мимоза.

Вообще-то здесь душно и жарко. Иногда очень липко. Вроде бы иду по земле, а кажется, что нахожусь в термальном источнике прямо в одежде. Спасла тут же купленная широкополая шляпа. Благодаря ей я стал не так выделяться. Слава богу, Александр Иванович Гучков взялся надо мной немного надзирать. Терпеливо объяснил, что можно, а чего нельзя делать категорически.

Не так давно наблюдал со стороны, как вновь прибывшее пополнение готовится встать в строй. Поначалу опытный инструктор обучает или проверяет мастерство владения огнестрельным оружием. Здесь это принципиально важно. Буры великолепные охотники и выдающиеся стрелки. Поэтому достаётся от них англичанам, так сказать, на орехи, а может, и на какие другие местные фрукты. Пока не выяснил. Красный сюртук, тёмные форменные брюки и белый шлем заметны издалека. Они превращаются в лёгкую мишень для любого бура. С сотни ярдов те бьют без промаха. Как наши сибиряки белку в глаз. Каждый фермер промышляет охотой начиная с пяти лет. Сам меньше винтовки, едва волочит её, а уже добывает зверя и птицу. Поэтому ружейной подготовке тут уделяют огромное внимание.

Эта первая война нового века ведётся иными средствами. Англичане впервые массово используют недавно изобретённый американцем Хайремом Максимом станковый пулемёт его имени. Странное сооружение: на больших колёсах небольшая стальная коробка и торчащий из неё ствол. Эта штука в состоянии производить десятки, сотни выстрелов в минуту. Патроны подаются в особых металлических лентах. Ужасающее, просто варварское изобретение! Количество павших на поле боя увеличивается в разы, ранения крайне тяжёлые. Иногда ранение в руку или ногу приводит к смерти от обильного кровотечения. Массовое появление „Максимов“ привело к тому, что изменилась тактика ведения боя. Теперь ходить в атаку строем во весь рост в форме „коробочки“ нельзя. Потери будут просто катастрофическими. Солдаты выдвигаются на рубежи атаки так называемой „цепью“. В линию – один на некотором расстоянии от другого, и бегут, стараясь как можно сильнее пригнуться к земле. Вот этому и обучают.

Пока задор и мастерство буров берут верх над чванством английских генералов. Те считают, что буры и полинезийские аборигены одно и то же. Кинутся с грозным улюлюканьем на них, с копьями и луками, а они их как куропаток-то и перещёлкают. Но не тут-то было! Опытный бурский стрелок и кладёт белошлемника, как куропатку! Тем более, англичане часто пренебрегают разведкой. Это их губит. А буры знают каждую пядь своей земли и используют это себе во благо.

Сами же буры очень набожные и малообщительные люди, особенно с незнакомыми людьми. В первый момент они производят отталкивающее, угрюмое впечатление. Очень многие в своей жизни читали только Библию и ничего кроме. Да, это так! Их старик-президент так вообще гордится этим! Зачем им грамотность? Мужчины, в большинстве своём, до глаз заросли бородами. Рубашки, куртки, брюки и шляпы неброских цветов. Женщины крайне старомодны и целомудренны. Неброские платья до полу, чопорные ажурные чепчики почти на каждой. Если встречается ярко одетая особа, то это с большой долей вероятности – иностранка. Говорят, что очень часто жены следуют в обозе за своими мужьями на войну. Тяготы переносят молча, а стреляют не хуже своих мужей. Но это пока моё поверхностное наблюдение. И думаю, что не совсем верное.

Буду искать способы проникнуть за эту стену отчуждённости. Скоро вышлю в „Невский экспресс“ первый материал, так что следи за периодической печатью! Псевдонима решил не брать. Мне нечего стесняться и не от кого прятаться.

Как ты и домашние? Как твоё здоровье? Береги себя, ты у меня один, а я ужас как хочу послушать по возвращении твоё дивное пение.

С уважением и любовью, твой сын, Леонид Фирсанов».

В эту ночь впервые приснился сон, который он запомнил. Странный и плохо объяснимый. Не быстрое мельтешение каких-то неясных теней, а цветной, логичный. Снился снег. Только он не падал крутящимися снежинками, а уже лежал белым полотном. Он шёл по бескрайней белой целине, а снег хрустел и скрипел у него под ногами. На каждый шаг. Хруп-хруп, хруп-хруп. Пальто распахнуто, шапки нет, а не холодно. Обернулся и увидел цепочку следов, которую тут же старательно затирала позёмка. «Исчезну – и даже следа не останется», – подумал без паники Владимир. «Надо запомнить и перенести на бумагу этот переход от искристо-белого к матово-голубому».

Здесь, в Африке, среди буйства растений и красок, к нему вернулась тяга к краскам и кистям. Захотелось сделать подрамник, натянуть грубый холст и писать, писать, писать. Он физически вспомнил ощущение того, как кисть цепляет краски с палитры, ворсинки, упруго сгибаясь под нажимом руки, скользят по рёбрам переплётов нитей холста. И каждый колер ложится в нужное место, в нужном количестве, подчиняясь его настроению. И на серой плоскости возникает другой мир. Его мир. Краски, как и ноты, без перевода говорят о чувствах художника.

Губы тронула улыбка, порождённая робкой, но радостной мыслью о возможном выздоровлении измаянной души. Не случайно старики говорят: время лечит. Теперь для него эти слова не просто отвлечённая словесная формула. Он почувствовал это кожей, пропустил через своё сердце.

Его тянуло к мольберту, к прошлой жизни, где главным был цвет. Образы не спросясь, по-хамски лезли и толкались локтями в очнувшемся сознании, как толпа провинциальных пассажиров кидается к давно опаздывающему поезду. Они сходились стенка на стенку и сутяжничали между собой, как какие-то базарные торговки, бьющиеся за хлебное место. Если он их одёргивал, то они даже позволяли себе вступать в перепалку, требуя к себе повышенного внимания. Бог знает, что такое!

Но уезжая в Трансвааль, он не озаботился даже небольшим блокнотом и несколькими карандашами. Тогда в мире для него существовала только монохромная гегемония серого, которая лезла отовсюду. Портить ею холсты было противно. И потом, серое на сером – скверное сочетание.

Цвет пропал разом. Сначала умерла мать. А потом от непонятной ему болезни в три дня сгорела сестра Маша. Машенька. Мария. Всеобщая радость и любимица. Она угасла мгновенно, как огонёк на ветру. Он не сумел ничего сообразить и остался с горем один на один. Тоска накрыла его огромной волной с головой. Возвращаться каждый день в сырой подвал, где всё было напоминанием о любимых женщинах, стало пыткой. Ему казалось, что сейчас из-за угла выйдет мать и позовёт к столу или из соседней комнаты окликнет сестра.

Душевная тоска требовала выхода. А он замкнулся, губы сжались в бескровную полоску, глаза сузились и высохли. Ни во сне, ни наяву, – ни слезинки, ни всхлипа, ни печального вздоха. Он просто разом выгорел изнутри весь, как дерево после удара молнии. Ствол стоит, а дерево мёртвое. Чёрное. Каждое слово давалось с трудом, будто наждак по горлу. Смешивать краски, рисовать античные головы и голых натурщиков не было сил. Даже давнишняя страсть – архитектура – раздражала. То, что раньше нравилось, теперь казалось уродливым. Прямые – резали, округлости – давили, объёмы – раздражали. Любая постройка отталкивала. Нужно было безоблачное небо и чистый горизонт. Он прекратил ходить на занятия и общаться с кем-либо, кто хоть как-то соотносился с его прошлой жизнью.

Чтобы не сойти с ума, он, как белый медведь в жару, опустив низко голову, угрюмо метался по городу, по скверам, бульварам и площадям. Надеясь растоптать горе. Но оказалось, что шагами от горькой и назойливой памяти не уйти. В начале осени где-то в районе Гостиного двора услышал, как кто-то лениво обсуждал то, что англичане объявили войну Трансваалю и Оранжевой республике. План спасения от всех напастей, горя и бед, созрел мгновенно! Туда! На войну! Никто не будет лезть в душу и копаться в твоём прошлом. А если придётся получить от смерти свинцовый поцелуй, так это даже хорошо! Земные страдания окончатся разом! И он, наконец-то, спокойно обнимется с матушкой и сестрой.

Никто не говорил ему, как исполнить задуманное, но ноги сами привели его к посольству королевства Нидерланды. На площади возле ворот бродила пёстрая толпа, но никто не прорывался за двери посольства. Никто не раздавал винтовок и флагов. Не строился в боевые колонны.

Говорят, что рыбак рыбака – видит издалека. Так и в этот раз. Среди зевак он сразу заприметил курносого, конопатого парнишку с озорной улыбкой. Выяснилось, что бывший рабочий Екатеринбургского механического завода хочет туда же. Он по секрету сообщил, что в посольстве неофициально готовы указать, в каком направлении двигаться смелым людям, чтобы принести посильную помощь бедным республикам. Но пока, кроме них, никто на Африканский континент не рвался. Ничегонеделание угнетало ещё сильней, и он стал агитировать кого-нибудь присоединиться к их безумной затее. Больше убеждая себя в правильности и неизбежности выбранного им пути. Залезал на фонарную тумбу и говорил, говорил, говорил. Пока искал деньги на билеты, делал это каждый день.

Однажды его стал преследовать уж очень подозрительный студент, больше похожий на филёра. Сбежав от него, присной памяти второкурсник Императорской Академии художеств Владимир Алексеевич Семёнов понял, что более ждать нельзя. На самом деле, промедление – смерти подобно. Чуть он замешкается, его возьмут на заметку, как неблагонадёжного. Тогда о мечтах последних недель можно будет забыть.

На следующий же день он поездом отправился во Францию, в Марсель. Там умудрился наняться кочегаром на немецкий пароход «Владыка морей» до Кейптауна. «Владыка» был старым и насквозь проржавевшим, радикулитно скрипел и гулко охал, но шёл в Африку! Владимир был готов плыть в тазу, в дуршлаге, но лишь бы приближаться к пенному континенту.

Пароход был немецкий, но случилось так, что одна смена была почти полностью русской. Парень, что стоял плечо к плечу у самой топки, тоже рвался на берега Оранжевой реки. Не одному Семенову «чёрный континент» не давал покоя! Но совершенно по-другому поводу. В перерывах между бросками лопат угля в топку выяснилось, что Пётр Цыганков, неожиданно для простого парня, начитан, о многих вещах судит весьма оригинально, на базе прочитанного. Получив от природы цепкий ум, он беспорядочно сваливал в голове информацию из книжек разного содержания и достоинства. Некоторые выводы граничили с гениальностью, но большинство в лучшем случае отдавали агрессивным дилетантизмом. Остальное было наукообразной глупостью, замешанной на пугающей наивности. Сказывалось отсутствие базового образования. Мозг перерабатывал гигантское количество информации впустую, делал невразумительные выводы, которыми он втайне гордился и почитал за истину. Недоучившийся художник, как человек, приобщённый к неведомым ему знаниям, вызвал у Цыганкова благоговейное доверие.

– Сначала англичан побьём, потом я алмазы пойду добывать, – доверчиво поверял свои сокровенные мысли и тайны Пётр.

– А почему англичан, а не буров? – задал провокационный вопрос бывший студент.

– Так это же их земли! Несправедливо просто! – искренне удивился Цыганков. – Слыхал, что за год труда в Кимберли можно большие деньжищи поднять.

– А можно и без штанов остаться, – без улыбки предположил Владимир.

– Можно, – белозубо скалясь, соглашался Цыганков, – но со мной у них этот номер не пройдёт.

– У кого у них?

– У этих, – на броске с выдохом ответил Пётр и дёрнул вверх головой. А о ком идёт речь – поди догадайся.

– А деньги на свадьбу, что ли, копишь? – после паузы, вызванной броском очередной порции угля, предположил Семёнов.

– Кабы так, то я бы тут пуп не рвал. Бабьё – дело приходящее. Сегодня есть, завтра нет. Ты их в дверь, а они в окно. А я у себя один. Из-за баб заморачиваться – сам с ума спятишь. Тут глобальнее задача стоит, – козырнул словом Цыганков и замолчал, погрузившись в свои думы.

Владимир прерывать его мыслительный процесс не стал. Некоторое время ребята молча, лопата за лопатой, бросали уголь в топку.

– Я учиться хочу, – самостоятельно прервал молчание тавричанин.

– Правильно придумал. И какую профессию хочешь получить?

– Юристом буду. Адвокатом.

– Кого защищать станешь?

– Своих же рабочих. Ну и деревенских тоже, – неожиданно засмущался Пётр. – Их ведь на каждом шагу обманывают. То купец, то хозяин фабрики, то помещик. Там не додадут, тут обсчитают. А я буду бить богатеев их же оружием. Деньгой.

– То есть справедливо и верно распределять финансовые потоки?

Видимо, Пётр не всё понял, но на всякий случай согласно кивнул.

– Тогда тебя надо быть экономистом.

– Это зачем?

– Зная, откуда берётся капитал и как он движется, ты сможешь пресекать обман. А в лучшем случае, заставишь деньги работать на себя или хороших людей.

– Да? – засомневался Цыганков и замолчал до конца вахты.

Уставали оба сильно, поэтому расползались по кубрикам и засыпали.

– Согласен. Ты прав, – сразу после того, как они заступили на следующую вахту, без предисловий и длительных подходов продолжил их предыдущую беседу Цыганов. Такая манера – с места в карьер – скорей всего была следствием не утихающего внутреннего разговора или спора.

Владимир сначала даже не сообразил, о чём это он.

– Пойду на экономический. А пока суд да дело, кого прочесть надо?

– Так я этим совсем не интересовался. Я же художник.

– Плохо, – неожиданно обозлился Пётр. – Художник от слова «худо».

Дальше они метали уголь молча. Цыганков даже не стал просить традиционно рассказать о ком-нибудь художнике. Только в самом конце смены в голове Владимира, вдруг, откуда ни возьмись, замелькали и вспыхнули фамилии. Помогла строчка из любимого «Евгения Онегина».

– Ты Адама Смита почитай. Из современных – Карла Каутского.

– И всё?

– Сейчас моден Карл Маркс и ещё один с ним. Не помню фамилии, но ты быстро его найдёшь. Он всегда рядом с ним. Имя на «эф» начинается.

– А русские? Ты мне русских давай. А то у меня с языками не очень. «Как дела? Сколько стоит? Как пройти?» – это я, с горем пополам, могу, а вот читать…

– Вернёшься, будешь как соловей на других языках изъясняться. Из русских слыхал только об одном. Юрий Ларин. И то потому, что это мой очень и очень дальний родственник.

– Заработаю денег, вернусь. Прочту и выучусь. Никому не дам спуску! – сказал Пётр, глаза недобро вспыхнули, губы сжались, а на лбу появилась глубокая складка.

– Никому? – И получив согласный кивок, Семенов удивился ранее не заметной у приятеля кровожадности. – А простые люди тут при чём?

– Богатеи у меня попляшут! И за Разина, и за Пугачёва, и за Болотникова, за всех ответят!

– Уж больно ты крут, как я погляжу.

– А у нас в Севастополе по другому не получается. Либо ты, либо тебя. Турки с англичанами дважды о нас зубы обломали.

Ничего не поделаешь. Но у этого парня с совковой лопатой до сего времени кумирами были его тёзка – князь Кропоткин, и вечный бунтарь-анархист, ниспровергатель основ, – Михаил Бакунин, дерзко бежавший из сибирской ссылки в Лондон.

За спорами и разговорами судно шло куда предписано, а кочегары продолжали досыта кормить котёл своего «Владыки». Уголь летел и горел, шатуны и поршни ходили, винты крутились, а Африка – неумолимо приближалась.

Наверное, они так и остались бы максимум приятелями, если бы не случайное происшествие. Всё случилось в портовом кабаке в Могадишо. Несколько русских моряков, среди которых оказались Владимир и Пётр, решили порадовать желудки в ближайшем заведении.

На удивление в трактире было все чинно и пристойно. Как выражался Пётр – «галантерейно», подразумевая «галантно». Сели. Очень быстро у стола появился осторожный хозяин. Оценив на взгляд их платёжеспособность, начал принимать заказ. От этих русских всегда можно ожидать чего угодно, но, как известно, «деньги не пахнут». С горем пополам заказали. Естественно, чтобы попусту не сидеть и не моргать по сторонам выпученными глазами, взяли местного вина, какое было. А было пальмовое. Не то чтобы много, но так… для русского моряка в самый раз. Опрокинули раз, потом второй. Пошёл третий кувшин, а еду так и не несли. Если бы на кухне в трактире знали, как они рискуют, то еду для детей «Владыки» готовили бы прямо у них под носом.

Самый вертлявый матрос, Степа Журавлёв, отлучился по малой нужде. Уж непонятно куда и как он эту нужду справлял, но сцепился малогабаритный Стёпушка с здоровенным, но пьяным одноглазым немцем с датского торгового корабля. Опасения хозяина относительно русских оправдались полностью и даже с некоторым перевыполнением плана. Но зачинщиком, безусловно, был немецкий циклоп!

Как потом говорил Журавлёв: «Через это, аккурат, и свершилась драка». Степа истошным голосом на все помещения пообещал немцу совершить сложную и рискованную хирургическую операцию. Ему предлагалось улучшить оптические свойства пятой точки путём перетягивания на неё единственного глаза. Также было предложено разово породниться со всей женской частью семьи гиганта. То ли потомок древних готов на самом деле испугался несанкционированного медицинского вмешательства, то ли слишком явственно сработало воображение и он зримо представил себе предстоящие сложности передвижения в таком положении по земле, а тем более по кораблю, но одноглазый гигант отказался от предложенных медицинских услуг. Громко и зычно. А может быть, помешал пресловутый языковой барьер, хотя Степа в совершенстве владел языком мимики и жеста. Но конфликт из акустической фазы практически мгновенно перешёл к вульгарному физическому соприкосновению.

Разбросав стулья и столы и освободив площадку для «дипломатического раута», русские, спина к спине, заняли круговую оборону. Стёпа метался перед одноглазым, как мотылёк перед пламенем. Неповоротливый великан раз за разом промахивался, отчего приходил в бешенство. Команда датчан решила поддержать своего. Они, видимо, до сих пор не могли простить Ледового побоища Александру Невскому, а царю Питеру – позорящей всех скандинавов и викингов Полтавы. Не сговариваясь, они почти «тевтонской свиньёй» кинулись на русских.

Семенову в противники достался почти круглый мужик, на голову ниже его, лысину которого украшал здоровенный шрам от уха до уха. Штаны и майку с вырезом почти до пупка соединял красный засаленный кушак. В «декольте» просматривалась заплывшая грудь, поросшая курчавым волосом, и массивная цепь, но явно не золотая. Над ней висела некогда роскошная борода, которая сейчас была уже сильно потравлена сединой. «Кушак» был тёртый калач и битый боец. Он с рёвом бросился на высокого и тонкого Владимира. Кулак, который он нёс над собой, несомненно, не был факелом Прометея. Семенов успел отклонить голову, и угроза просвистела мимо. Тогда «кушак» решил достать его крюком с правой. Сделав гигантский замах и набрав огромную инерцию, он понёсся уничтожать дохляка. Но слегка не рассчитал. Вернее, не рассчитал он трагически много. Бывший студент разворотом тела пропустил удар и его хозяина, который закрутился на месте. В это самый момент немецкий затылок фатально встретился с локтём художника. Но это было только начало падения. Колено Семенова неделикатно опробовало мужское хозяйство толстяка на сминаемость и прочность. Круглый хрюкнул, открыл рот и «рыбкой» отлетел в угол. Подтянув колени к подбородку, он окончательно снялся с дистанции. От второй кулачной атаки другого из скандинавской команды Владимир отклонился назад, а когда подбородок его хозяина по инерции следовал мимо, встретил его мощным ударом правой снизу. Подбородок резко сменил траекторию движения на девяносто градусов вверх. Туда же последовал и сам хозяин, оторвав ноги от пола. Плавно развернувшись, датский матрос стал опускаться спиной на пол. В этот момент его позвоночник встретился с другой коленкой русского. Серые глаза нападающего помутнели от боли, а лицо стало белым. А вот третий боец угостил бывшего студента и художника прекрасным правым кроссом, который аккуратно лёг между носом и верхней губой. В голове гулко чавкнуло, на мгновение исчез звук, слегка померк свет и исказилась перспектива. Владимир присел на корточки и замотал головой. Нападающий занёс ногу для удара, но Семенов опередил его двумя резкими ударами кулаков в пах. В ближайшем будущем над Данией сгущались тучи, ей явно грозила крупная демографическая катастрофа. Забившись под стол, Владимир стал выжидать, когда перестанет гудеть и двоиться.

Цыганков рубящим ударом ладони в шею выключил своего первого противника и ногой направил его на соседний перевёрнутый стол. Упав на его ножки, матрос с датского корабля выгнулся дугой и затих. Второму Пётр резким ударом головы сломал нос. Отчего ему залило чужой кровью нижнею половину лица. Не успев утереться, он выключил третьего нападавшего ударом растопыренных пальцев по глазам. Ударом в кадык сломал ещё одного викинга.

Остальные русские матросы тоже не сидели без дела. Петя залюбовался, как их механик, подняв над головой чьё-то безвольное тело, выкинул его в окно. Радость и любопытство дорого ему обошлись. Ему филигранно подсветили в глаз кулаком, чем на некоторое время вывели из строя. Но это уже были мелочи. Когда Пётр пришёл в себя, то его взору предстала классическая картина Полтавской битвы в переложении Александра Сергеевича Пушкина: «Ура! Мы ломим; гнутся шведы! О славный час, о славный вид! Ещё напор – и враг бежит!» Не важно – датчане, немцы или шведы, важно другое – враг бежит! Всю радость виктории испортил португальский полицейский патруль, которому необходимо было знать, «кто конкретно?» и «почему исчезли?». Покидали забегаловку через проломленное чьим-то телом окно. Пока бежали к себе, очень развеселились, хотя и не поели.

На подходе к кораблю у Пети совсем закрыло правый глаз изумительной шишкой богатого баклажанного цвета. Владимир стал сильно шепелявить из-за того, что верхняя губа хотя и не приобрела цвет перламутрового огурца, но могла спокойно конкурировать с Петькиной шишкой. Семенов очень смешно шлёпал ею, особенно когда вздыхал или смеялся. Команда с «Владыки» веселилась от души! А инициатор международного столкновения вышел из потасовки совсем без повреждений, если не считать полного отсутствия правого рукава и воротника на рубашке. Как ушёл, и ушёл ли с поля боя одноглазый гот – осталось неизвестным.

На корабле бойцов встретил хмурый боцман, он злобно осмотрел делегацию и её повреждения.

– Ну что, сосунки, осрамили честь «Владыки»?

– Как можно! – ответил за всех организатор международного конфликта.

– Судя по лицам кочегаров, я вижу, что противник кое-что получил, можно сказать, даром.

– Не так страшно пропустить удар, как оставить его без ответа, – достаточно бодро возразил Степа.

– И как ответили?

– Папка долго учил меня коптить свиней, но в этот раз это не пригодилось, – невинно ответил Петька.

Боцман заржал в голос. Когда все успокоились, Пётр пошёл на камбуз за зелёным луком, чтобы свести синяки, а Владимир выклянчил у судового врача свинцовую примочку. К утру губа не хлопала, а была просто опухшей, а синяк уже переходил в «желтяк». И кочегары встали между топкой и здоровенной угольной кучей. Удачное боевое крещение сильно сблизило Семенова и Цыганкова. Они стали неразлучными, как сиамские близнецы Чанг и Энг.

Чтобы избежать возможного осложнения с английскими официальными властями, со скандалом, но с жалованьем друзья-кочегары сошли на берег в Лоренцу-Маркише.

Петя, со всей страстью своей натуры, развил кипучую деятельность. Всё закончилось приобретением котелка, сухих лепёшек, круп и немудрёных торб. Петька яростно торговался на пальцах с местными торговцами и умудрялся добиваться своего.

– Как ты умудряешься? – недоумевал художник.

– Желторотики они против меня. Это не у наших торгашей-скопидомов копейку выторговать! – отходя от очередного продавца, с ослепительной улыбкой говорил Цыганков.

Теперь они, по его мнению, были готовы к «увеселительной пешей прогулочке».

Помусолив оставшиеся деньги, Петька что-то прикинул в голове и в Преторию решил идти пешком, через Свазиленд. Владимир с радостью согласился. Сколько же они увидят! Тяжело, далеко, но зато какая экономия! А чтобы на заблудиться, двигаться они будут вдоль железной дороги. И указатель, и, в случае крайней нужды, всегда можно будет найти укрытие и защиту.

Расстояние в пятьсот с лишним вёрст друзья одолели за три недели. Шли не спеша, ночью. Яркая луна освещала им путь, – как днём, да и было не так жарко. Два путника были мало кому видны, кроме ночных хищников, из которых особо назойливых отгоняли факелами и криками. Редко стреляли. По Петькиной мужицкой прижимистости берегли заряды. Станции и крупные деревни обходили стороной. Больше на всякий случай, тем более местных языков не знали. Днём по очереди спали, добывали еду и кашеварили. Так, тихим сапом, они и достигли конечного пункта назначения. Как подвёл итог их путешествию Петя: «В дебрях не тронул прожорливый зверь, пуля стрелка миновала!»

Не сказать, что буры были в бурном в восторге от того, что эти русские пали им на головы, как снег. Его они могли видеть только на вершине Килиманджаро, до которой было так далеко! Но и кто туда в здравом уме полезет? Настороженно, но всё же их приняли. Сгладило ситуацию то, что Владимир худо-бедно объяснялся на немецком.

Какой-то пройдоха из буров, всучил им старый голландский «роер» с гранёным стволом и примерно такой же древний «мартини». Но ружья были в прекрасном боевом состоянии, что двумя выстрелами, разбив два глиняных горшка вдребезги, бур и доказал. Теперь оба были вооружены и могли смело воевать за свободу!

За время пути они успели порядочно загореть, обрасти бородами, а одежда выгореть и истаскаться. Так что новые бойцы почти растворились на фоне армии буров. Пронырливый Цыганков раздобыл где-то две широкополые шляпы, на чем обмундирование было завершено.

В обычном – армейском – понимании регулярной армии у буров не было. В мирное время каждый был сам за себя и все охранные мероприятия вёл самостоятельно. Если возникала проблема покрупней, то создавался маленький летучий отряд, который все и решал. В случае войны любой мужчина от пятнадцати до шестидесяти был обязан со своим ружьём, двумя здоровыми верховыми лошадьми, одним или более чернокожими слугами и остальной поклажей явиться в командо своего фельдкорнетства. Такое подразделение возглавлял фельдкорнет. Обычно наиболее предприимчивый, уважаемый всеми и опытный фермер.

Люди побогаче появлялись со своими повозками и волами. Кто победней – нанимал в складчину фургон на четверых или шестерых. Неудобно – да, тесно – да, но ведь на то и война! Если за хозяйством не требовался постоянный досмотр, то мужей часто сопровождали жены. Такое войско было всегда сыто. Конечно же жена в лепёшку расшибётся, но накормит мужа. И моральный дух особо не страдал. Если же враг не сдавался на милость победителю сразу, то некоторые вояки отлучались по домам для проведения необходимых по сезону сельскохозяйственных работ. Эта весьма пёстрая, корявая и неповоротливая махина пока успешно воевала против резвых и хорошо вооружённых англичан.

Вновь прибывших русских определили в Европейский легион, под командование Евгения Яковлевича Максимова. Об этом человеке не только среди иностранных добровольцев, но и среди буров ходило множество слухов, один другого невероятнее и причудливее. Что было правдой, а что молва ему приписывала, определить было трудно. Подполковник жандармерии, офицер кирасирского полка не распространялся ни о себе, ни о своём боевом прошлом. В таком информационном вакууме обильно расцветали мифы и слухи. Некоторые доходили до стадии «развесистой клюквы».

Поговаривали, что воевал в Персии, Сербии, Абиссинии, Афганистане и Туркменистане. Бил турок в Таврии и Греции, а итальянцев в Эфиопии. И когда же это он везде поспел? И в России дослужился до подполковника, и по миру повоевал? Вместе с графом де Виллебуа-Марейлем организовали Европейский легион, в который вошли добровольцы различных национальностей. После неудачной вылазки под Кимберли, где погиб граф, Максимов вынужден был встать во главе Европейского легиона. Своих, по армейской привычке, он не бросал. Был ли он ярым борцом за свободу или авантюристом – сказать не мог никто. Правда, никто и не допытывался. Пока такого смельчака не нашлось. По вечерам, возле костра, открыв рот, вновь прибывшие впитывали историю за историей, которые были одна фантастичней другой.

Зигзагообразный полёт летучей мыши – и тот не столь извилист, чем путь подполковника Максимова на юг Африки. Это «путешествие» могло бы послужить основой для нескольких увлекательных и зажигательных романов Майн Рида или Жюля Верна. Они бы точно держали читателя в постоянном напряжении. В Трансвааль и Оранжевую республику Евгений Яковлевич буквально продирался сквозь препоны и рогатки английской разведки. Это поистине уникальный пример упорства и целеустремлённости. А всё начиналось просто, можно сказать, даже буднично, не обещая фейерверка приключений.

Российское военное ведомство выделило некоторую сумму на командировку своего наблюдателя, желая иметь свой источник в зоне англо-бурского конфликта. Смотреть, фиксировать и информировать. Вот узкий круг задач Максимова. И всё бы так и было: смотрел бы, писал бы и не влезал бы. Но… Но, как известно, – не буди лихо, пока оно тихо. Из-за обилия алмазов и золота англичане считали англо-бурскую войну своим сугубо внутренним, почти семейным делом. И если минимально опасный человек направлялся в сторону конфликта, то подключалась вся мощь британской разведки, говоря языком Силы Яковлевича, «чинила каверзы». Не подпускала людей не то чтобы на пушечный выстрел, тормозила и заворачивала за сотни, а иногда и за тысячи миль.

Уладив формальности в Санкт-Петербурге, Евгений Яковлевич отправился в Трансвааль и Оранжевую республику в качестве корреспондента. Только он покинул столицу, Великобритания молниеносно заявила русскому правительству решительный протест! И военный министр Куропаткин, дабы излишне не нагнетать международную напряжённость, отдал вынужденный приказ о немедленном возвращении «наблюдателя». Портить отношения с великой державой по столь несущественному поводу России было не с руки. Разворачиваться пришлось аж из самой Одессы. Ну зачем, зачем они так заострили на этом своё внимание? Съездил бы, глянул бы одним глазком и домой. Так нет же!

И вот тут-то и нашла коса на камень! Одних дорожные невзгоды заставляют поворачивать назад, вторых – находить пути преодоления. Подполковник, как Роберт Скот, предпочитал «бороться, искать, найти и не сдаваться!». В дальнейший путь он отправился как частное лицо. Но англичане держали русского под своим «колпаком» и вынудили переправиться из Александрии в Порт-Саид посуху. Все попытки сесть на корабли, идущие через Суэцкий канал, были, стараниями британцев, тщетными. Ни один капитан не брал столь опасного человека на борт. Боялся. Ни деньги, ни уговоры не помогали. Брови ползли удивлённо вверх, едва заметное покачивание головой – и следовало сухое, но непреклонное «No». И всё тут!

Но англичане не знали, с кем они связались! Максимов прибыл в Суэц поездом. И вот тут-то и случился оверштаг, говоря морским языком[24]. Далее он высадился на Мадагаскаре, но не стал блаженствовать на райском острове, а пересёк Африку через Джибути и Занзибар. И куда он отправился дальше? Правильно! В Лоренцу-Маркиш! А вот оттуда поездом прибыл в Преторию.

Используя старую «легенду», Максимов поездом добирался в Блюфонтейн под видом корреспондента. Один заносчивый бур всю дорогу разглагольствовал о том, что марать бумагу чернилами – не работа для мужчины, она унижает его достоинство. Евгений Яковлевич дипломатично не вступал в спор. Но бур всё наседал и наседал. Как всегда ситуацию спасла случайность. Вдоль железнодорожного полотна как вихрь понеслась антилопа. Следуя национальной привычке стрелять из окон движущегося поезда, бур несколько раз выстрелил из своей винтовки. К удивлению публики и счастью антилопы – ни одна пуля не достигла цели. Максимов попросил винтовку. Бур заметил, что с расстояния восемьсот ярдов поразить движущуюся цель невозможно. «Корреспондент» приник к прикладу и сделал единственный выстрел – антилопа упала. На конечной станции, уязвлённый в самое сердце, бур закатил в честь русского ужин. И это при известной прижимистости потомков голландских переселенцев!

Преодолев с такими трудностями такой путь, подполковник, естественно, уже не мог быть просто наблюдателем! Теперь он мог быть только активнейшим участником боевых действий. Предупреждали же англичан с самого начала: «Не надо!» Так нет – упёрлись! Сами вынудили.

Легендами его имя стало обрастать с самого первого дня. Но он и сам постоянно давал поводы к устному мифотворчеству своих подчинённых. Во время одной из стычек он сошёлся лицом к лицу с британским офицером – капитаном Таусом. Оба произвели по выстрелу. Таус, на всю жизнь оставшийся слепцом, утверждал, что убил русского. Как же возрадовались враги! Капитана за храбрость даже наградили высшей военной наградой Британской империи – «Крестом Виктории»! Новость, естественно, просочилась в английскую прессу. Но радость была преждевременной! Максимов хоть и раненый, но продолжил этот бой. Залечив рану, он вернулся к командованию легионом.

На подчинённых Евгений Максимович никогда не повышал голоса, но когда он тихо выговаривал провинившемуся, то тот мечтал только об одном – сгореть дотла и никогда более не повторять своей ошибки. Решения подполковника были быстрыми, к месту, и исчерпывающими. Бился он с жаром и умело, в первую голову думая о сохранности жизней своих подчинённых. Чем заслужил их искреннюю и беззаветную любовь.

В Европейском легионе, первоначально называвшимся Голландским, были собраны добровольцы со всей Европы: французы, испанцы, голландцы, сербы и, конечно, русские. Многие из них уже имели опыт боевых действий или были в прошлом кадровыми военными. Так что достаточно быстро вместо Голландского легион стал называться так, как и заслуживал – Европейским.

«Как» и «что» подорвать или разрушить, новичков захватывающе обучал штабс-капитан запаса Александр Николаевич Шульженко. Он рассказывал о минах и фугасах, методах закладки динамита, об устройстве сложных запалов с замедлением или отсроченным пуском так, как будто декламировал любимые поэмы или стихи. Он, как хороший дирижёр, рукой собранной в щепоть, расставлял необходимые акценты в своих рассказах. Видимо, это были минуты наивысшего блаженства, поскольку глаза в этот момент были прикрыты. Лекциями или занятиями называть это не поворачивался язык. Соответственно, его подрывы мостов и железнодорожных перегонов были как концерты огромного симфонического оркестра, только с усиленной ударной группой. Слегка глуховатый и скромный в жизни, подрывник преображался во время выполнения задания. Вспыхивал и светился изнутри.

Организацию и проведение диверсионных операций в совершенстве знал и осуществлял поручик Леонид Семёнович Покровский. Остролицый, сухой, поджарый, он чем-то напоминал тайное холодное оружие – стилет. И не дай бог, кто-то видел холодный блеск этого обнажённого металла. Хорошего он ничего не предвещал. Неторопливый, но с цепким взглядом, немного медлительный, даже сонный, он преображался в бою. Превращался в заряженный сгусток энергии, который, как леопард, неожиданно нападал из ниоткуда и исчезал в никуда, оставляя умирать на солнце обескровленного противника. Прекрасно знал приёмы рукопашного и близкого боя. Этой науке он обучал тех, кто был у него под началом. Очень любил русские народные песни, которые знал в великом множестве и сам превосходно исполнял. Он был настоящей находкой не только для Европейского легиона, но и всего корпуса Луиса Боты. Дерзкие и молниеносные атаки на позиции англичан не раз качнули в пользу буров чашу весов не одного сражения, спасли не одну бурскую жизнь.

Разведкой в легионе руководил бывший подпоручик Белгорайского резервного полка Евгений Фёдорович Августут. Но это, видимо, был тот самый резервный полк, который более походил на знаменитый Засадный полк Сергия Радонежского. Его вступление в битву в ключевой момент и предопределило исход Куликовского сражения. Происходивший из крестьян Курляндской губернии, он, как и большинство её жителей, был немногословен и молчалив. Но почему-то всегда знал всё, обо всём и обо всех. И не только о положении дел в армии буров, но и о том, что творится у англичан. Откуда он получал сведения, было непонятно даже старшим офицерам, но они и не задумывались об этом. Информация, которая исходила от Евгения Фёдоровича, была всегда самая достоверная и самая надёжная. Данным, которые он озвучивал, можно было безоговорочно доверять, воевать и одерживать победы!

Благодаря этим людям воинское мастерство бойцов Европейского легиона было всегда на должной высоте. Среди расхлябанности бурских частей отряд из двухсот двадцати пяти русских добровольцев выделялся особо. И не только внешне, но своими ратными делами и сложностью уже решённых боевых задач. Чёткая и ясная структура всех связей сверху донизу, неукоснительное соблюдение воинской дисциплины, личное мужество «легионеров» превращало Европейский легион, построенный по лекалам русской армии, в великолепную и боеспособную единицу. Послать на дело Европейский легион – означало одержать победу точно и наверняка. В самой трудной ситуации, зачастую в невероятных условиях, всегда находилось неожиданное с точки зрения обычной военной науки решение боевой задачи. Но как известно: один в поле не воин, а путник.

Но тогда об этом даже и думать не хотели. Бьём англичан, а вскоре и вовсе победим!

Более плотный и цепкий Цыганков значительно преуспел в рукопашном бою. И никто так не мог подкрасться к позициям англичан и снять часового, как Пётр.

– Никак не могу понять, как ты это делаешь? Как это у тебя получается? – в очередной раз восхищался и допытывался Семенов.

– Только тебе скажу, – заговорщицки понижал голос и наклонялся к уху Владимира Пётр. – Мой дед из пластунов.

– Пластунов?

– Были у казаков Черноморского войска особые отряды, которые шастали пёхом по округе и закоулкам, добывали важные сведения или же тихо обезвреживали посты и целые заставы у противника.

– Это надо же! – с нескрываем уважением присвистнул Семенов.

– Навыки у нас от отца к сыну по наследству переходили. Несмотря на то что «родное чадо», шкурили так некоторые – сесть на задницу не могли по три дня.

– А «некоторые» – это ты?

– И из моей задницы вообще ремни нарезали. Пластунов в Крыму и на Северном Кавказе враги особо боялись, а среди казаков особо почитали.

– Немудрено.

С такими удивительными способностями Цыганков мгновенно оказался в сфере пристального внимания Леонида Семёновича.

Владимира сначала забрал к себе Шульженко и попытался сделать из него подрывника. Но тут произошла осечка – заряд не рванул. И не потому, что отсырел или был бракованный, у Семенова открылся другой талант – к ювелирной стрельбе. Наверное, сказался натренированный взгляд художника. Рассматривая пейзаж сквозь прицел, запоминал его, как живописную картинку, и долго хранил в зрительной памяти. Если враг открывал огонь, то ещё не затихал звук выстрела, а Владимир уничтожал стрелка, положив пулю точно между глаз. Что днём, что ночью. Так мог не всякий бур, что вызывало у Пети восхищение и гордость за своего друга. Так что разлучённые ненадолго «сиамские близнецы» снова воссоединились под командованием поручика Покровского.

Владимир и в прошлой жизни был далёк от всего армейского. Поэтому не мог судить, чем взаимоотношения и атмосфера в добровольческом отряде отличались от регулярных частей российской армии. Но то, с чем он столкнулся в Южной Африке, нравилось ему с каждым днём всё больше и больше. Добровольцы были готовы встать друг за друга горой, принимая за руководство к действию прекрасный и вечный девиз: «Один за всех и все за одного!» С удовольствием расскажут об особых солдатских приёмах и нехитрых полевых мудростях: от заматывания портянок до безотказного способа чистки ружей и определения пригодности воды. Оказывается, любая вода могла пойти в дело, если котелок наполовину выпарился на костре.

Происходило странное и непонятное. Чем ближе к смерти приближался художник, тем прочнее он держался за жизнь. Он был на волосок, ходил по краю, а дышалось легко, да так, что казалось: взмахни он руками – воспарил бы над землёй. Уже не хватало пальцев на обеих руках, чтобы перечислить тех, за кого из легиона он, не раздумывая, отдал бы свою жизнь.

Не помог даже счёт до ста! Хотя это было проверенное средство. Владимир извертелся на сене, но шелест сухой травы нисколько не успокаивал, а покалывание начало бесить и раздражать. Он сдался и тихо выполз из палатки.

Его тут же накрыл бархатный небосвод с пуговками звёзд, до чего они здесь были яркие. Они мерцали над головой, создавая иллюзию медленного приближения. Он смотрел наверх не в первый раз, но всякий раз перехватывало дыхание от восторга! Грандиозный замысел, выполненный с такой тщательностью и прилежанием. Учтено всё, нет ни одного промаха, за исключением… «Создал ли Господь наш мир одиноким или там среди этой бездны звёзд есть ещё кто-то? И он точно так же задрал голову, смотрит и видит наше Солнце крошечной звёздочкой? Неужели и там жизнь погрязла в ненависти и жадности до такой степени, что каждый каждого готов извести под корень? Почему, когда одному хорошо, у другого хищным зверем просыпается зависть? Она, в свою очередь, будит жадность и алчность? Ведь так просто трудиться вместе или порознь, обмениваясь после делом рук своих. С анатомической точки зрения улыбнуться легче, чем оскалиться, – напрягается меньшее количество мышц. Тринадцать против сорока. Проще жить с улыбкой, чем пытаться сжечь чужой дом, перегрызть соседу горло: чтобы неповадно было жить лучше и краше него самого. Зависть редко вызывает желание работать лучше, сделать нечто подобное, только лучше, чтобы все вокруг восхищённо цокали языками. Чаще она понуждает забрать всё в обмен на чужую кровь, женские крики, детские слёзы и пепелище. Почему?» И вопросы роились, множились, и ни на один он пока не знал ответа.

Розовая полоска уже меняла зелёную с синей. Заря уже обозначалась на востоке. Ветер на этом фоне теребил черные, как сажа, кисточки пальм. Луна пропала, но звезды ещё чеканили свой караул по небосводу. Скоро сыграют подъем и командо поведут на английские позиции.

«Строки, которые вы прочтёте ниже, написаны не ради эпатажа или шантажа. Они следствие долгих раздумий и нелёгких умозаключений. Как это не прискорбно, Елизавета Борисовна, но прихожу к печальному для себя выводу: скорей всего, наша переписка носит односторонний характер не вопреки скверной работе почтовых служб нескольких государств, а благодаря вашему нежеланию пролить хоть каплю чернил хотя бы на четвертушку писчей бумаги. Видимо, права народная поговорка: „С глаз долой – из сердца вон!“ Подробно исследуя в памяти наши взаимоотношения, понимаю, что никогда в вашем сердце и не был. А у вас не доставало сил и желания мне об этом сказать или хотя бы намекнуть. Кто ж скуку будет разгонять…

Ну да ладно, не о ней речь, да и Бог вам судья. Будем считать, что любые данные вами обязательства были всего лишь эмоциональной данью ситуации, и с момента прочтения вами этих строк вы не связаны никакими, пускай даже мифическими, обязательствами. А чтобы это не выглядело нелепым жестом, я слагаю с себя обязательство о своих письменных отчётах вам. Тем более, как показывает время, вам это совершенно не интересно.

Исключение может быть только одно: если вдруг, паче чаяния, я получу ответ на это послание. Но, к сожалению для меня, я и сам слабо верю в ваш ответ. Завершая записку, опять же замечу, вас она ни к чему не обязывает. Если мой тон хоть как-то вас задел, то приношу вам свои искренние извинения. За сим желаю оставаться вам такой же прекрасной, весёлой и счастливой, какой я вас запомнил и помню. Не прощаюсь, в связи с тем что в данном случае это является полной бессмыслицей. Автор письма Леонид Фирсанов».

Клапан синего почтового конверта упорно не хотел закрываться, видимо, противясь горечи слов, в нём заключённых. Но, в конце концов, и он сдался. Быстро, хоть и с сожалением, был написан адрес и письмо отправилось искать получателя.

С шумом и грохотом в невидимую пропасть рухнул кусок жизни, изменивший его судьбу. После принятого решения стало значительно проще. Осталось только привыкнуть к ощущению пустоты в левой части груди. Какой-то бублик без мака, а не сердце. И как оно бьётся в таком виде? Было бы прекрасно, если сквозняк, рвущийся сквозь это отверстие, не вызвал бы оледенение души, не сковал бы сердце пошлым цинизмом.

– Да не так! Не так! – срываясь на фальцет, беззлобно заорал хирург Николай Иванович Кусков. – Что ж ты творишь, ирод косорукий!

И кинулся помогать местному чернокожему юноше, который успешно заваливал центральный столб госпитальной брезентовой палатки. На истошный крик вбежал санитар Василий Ерохин и предотвратил катастрофу. Местный мгновенно испарился. Ну, не было его тут совсем!

– Фу, Вася! Благодарствую! Спас – так спас. Мы только-только наладили столы, а тут…

– Что поделаешь, Николай Иванович, молодёжь. Местная. Не обученная, годная к нестроевой.

– А мы не на плацу. К нестроевой!.. Это не повод заваливать работу русского санитарного отряда! – ворча, остывал Кусков.

– Полностью с вами согласен! Доктор, ещё чего надобно?

– Да вроде пока нет, голубчик. Но ты будь поблизости. На всякий случай. Если опять молодёжь подведёт.

– Всё будет исполнено, – успокоил санитар врача и ушёл в «поблизости». Лучше быть «спасителем», нежели попасть под горячую руку ворчливого, но отходчивого хирурга.

Брезент был новенький, плотный и задорно хлопал на ветру. Из-за него всё помещение заполняли желтоватые сумерки, немного сужая пространство и тенями стирая грани. Казалось, что внутри госпиталя нет острых углов, которые могли поранить до боли, до крови. Резкий свет не станет резать глаза, а искусственный сумрак, возможно, и приглушит стоны. Всё округлится до тихого «О», вместо резкого «А». Вечная война: спокойствие «О» и исступление боли «А».

Как многие медики, Кусков не терпел беспорядка, честно и искренне не понимал, когда не исполнялись его указания. «Всё должно быть квадратиком», – любил приговаривать он. И заставлял неукоснительно следовать сестёр милосердия этим самым «квадратикам». Если микстуру было приписано пить после подъёма и перед отбоем – будьте любезны! Сказано по болюсу после приёма пищи – не извольте беспокоиться! Предписан вам постельный режим – милости просим возлежать аки брёвнышко. И никак иначе! Любое неисполнение больными врачебного предписания воспринимал как личное оскорбление. У больных не может быть мнения относительно своего состояния, поэтому сопротивление докторскому диктату – преступно!

Большой, грузный и шумный. С вьющейся, высоко взбитой шапкой волос, мягкими усами и шелковистой, принятой в медицинской среде, бородкой клинышком. На носу модное пенсне в тонкой металлической оправе. Редкие упрёки посторонних и частые уколы собственной совести Николай Иванович прятал за бликами стёкол. Или же снимал пенсне и смотрел на собеседника карими беззащитными волоокими глазами дальнозоркого человека. Любой скандал терял всякий смысл. Чем возразишь этой мировой скорби? Некогда чёрную пышную шевелюру обильно присыпала седина, что придавало ему в глазах слабого пола особый шарм. О чём он знал и бессовестно пользовался в женском обществе, не всегда успешно, но всегда весело и галантно.

В обычной жизни воюющий с углами столов и косяками дверей, бьющий чашки и склянки, роняющий ножи и вилки, но при этом педант и великолепный хирург. Операцию на лодыжке проводил за две минуты! Пулю из брюшной полости извлекал за полторы! Не любил ампутаций – «Кусков не режет на куски», но в отсутствие альтернативы проводил их почти мгновенно. В качестве анестезирующего средства частенько применял спирт, уважал этот продукт не только за его антидепрессивные и антисептические свойства. Серьёзно считал, что «ампёшечка» алкоголя безвредна, а в компаниях – так в любых количествах. Главное – уметь вовремя остановиться. Так что её можно и нужно повторять. Особенно вечером, особенно после тяжёлой операции, если санитары не вносили следующего.

Подходя к операционному столу, тщательно катал в руках шарик ваты, смоченный спиртом, подносил его к носу и жмурился, как кот на сметану. Перед разрезом он что-то шептал, а ведя скальпель – стонал, после чего творил чудеса своими сосископодобными пальцами. Швы были идеальны, никогда не расходились и почти не гноились в этой антисанитарной вакханалии. Количество выживших после этих пальцев было больше, чем тех, кто возносился на столе или с больничной койки. Доктор, постоянно сталкиваясь со смертью, оставался по-мальчишески влюблённым в жизнь.

Санитары вносили в госпитальную палатку лежаки, сестры выстраивали их максимально близко к друг другу, оставляя только место для прохода боком. Готовили операционные столы для него и второго врача Александра Карловича Эбергарта. Высокого, длинного, худого. Такого же прекрасного хирурга, как и Кусков, но молчаливого до замкнутости. Который для снятия стресса сосал мундштук красивой, и, судя по всему, очень старинной трубки. Чаша и чубук были украшены выпуклым рисунком какого-то замка. Когда они стояли рядом, то более походили на сошедшую со страниц учебника арифметики большую цифру 10. С длинной единицей и слегка приплюснутым гравитацией, оплывающим ноликом.

Новенькая сестра милосердия, хорошенькая Софья Изъединова, с дивными серыми глазами, косо уходящими к вискам, в дверях столкнулась с весёлым, но назойливым корреспондентом «Невского экспресса». От неожиданности девушка даже вскрикнула. Они уставились друг в друга взглядами и долго не могли разойтись. Фамилия молодого человека конечно же выпала у Кускова из головы. Газетчик пошёл на него, как баран на таран. Врач прикрылся ослепительной улыбкой.

– Наши читатели хотят знать, уважаемый Николай Иванович…

– Голубчик, позже, обрадуете ваших читателей, если позволит совесть, появляйтесь здесь завтра вечером, когда закончится наступление. А лучше приходите послезавтра, когда мы с коллегой выспимся. А до этого нам всем некогда. Можем невзначай и скальпелем задеть. – Он с радостью заметил, как расширились у газетчика глаза. «Всё впрок! Всё впрок!» – про себя усмехнулся врач, а в слух выдавил: – У нас начинается инструктаж младшего медицинского персонала.

И весьма бесцеремонно развернул юношу и, толкая его ладошками в спину, спровадил из палатки. Обернувшись, наткнулся на робкую улыбку Софьи.

– Голубушка, спать ещё рано, – осадил девушку врач, – зовите остальных. А если этот тип станет виться и увиваться, то гоните его прочь. А не поможет, придите ко мне, дам листовую пилу для ампутации.

Девушка побелела и бесшумно, как ангел, выпорхнула из палатки.

«Шаг сделан: гордиев узел разрублен! Целый народ не захотел уступить силе и наглости Объединённого Королевства; за такие решения всегда приходится нести ответственность! И буры несут её с высоко поднятой головой, входя с неприятелем в роковое соприкосновение.

Войны без крови и смерти не бывает; алчность одних противостоит героизму других! Только храбрость и благородная ненависть могут противостоять наживе.

Военные конфликты доселе велись в надежде на силу руки и верность глаза; убивали, сходясь в поединке ловкости, силы и смелости. И вот тут уже побеждал сильнейший; примерно так же, как в дикой природе: благородно и по-рыцарски.

Но новые времена – новые нравы: первая война нового века оскалилась сразу. Нынче в моде пулемёты; они мгновенно меняют расстановку сил. Хороший стрелок в любой армии, в любые времена был находкой. Но сколько он мог сделать выстрелов за минуту? Максимум десять, и то почти не целясь. Золотушный юнец за бронированным щитком пулемёта на этой войне убивает три сотни взрослых мужчин за триста-пятьсот аршин[25], не видя лиц, не ощущая боли. Он убивает за краткий миг сотни человек; десять против трехсот; для него поединок – маленькие, игрушечные фигурки в прорези на пределе видимости, почти как в тире; легко и быстро стирается грань между игрой и войной; между забавой и смертью. Так жестоки бывают только маленькие дети по причине своей наивности и отсутствия опыта, а здесь сотнями сминаются судьбы и рвутся жизни. Война меняется, её клыки стали длиннее и покрылись слоем свинца и стали; кровь уже не капает, а течёт.

Англичан больше и вооружены они лучше, но буры сражаются за свою землю; на их стороне храбрость и меткость. 28 ноября у реки Модер, под Мегерфонтейном, Первая пехотная дивизия под командованием Мэтьена атаковала позиции буров и потерпела поражение. Тысяча человек ранеными и погибшими. 10 декабря в сражении при Стронберге потери куда больше. 15 декабря английский генерал Буллер предпринял отчаянную попытку деблокировать Ледисмит, но при Коленсо был нещадно бит. Это было третье поражение англичан за время „чёрной недели“.

Против Буллера успешно действовали несколько командо генерала Луиса Боты. Но меня интересовал Европейский легион. Среди его бойцов защищали свободу Трансвааля и Оранжевой республики двести двадцать пять (!) русских добровольцев. К ним и направился ваш покорный слуга, корреспондент „Невского экспресса“.

Пока добирался, в голове вздувался парус, но не из такелажной оснастки корабля, а Лермонтовский: „Что ищет он в стране далёкой? Что кинул он в краю родном?…“

Прибыли мы с проводником на позиции поздно ночью; меня долго вели в кромешной темноте, часто меняя направления, так что к концу хождений – я совершенно потерялся. Наконец, я очутился в обычной армейской палатке, где у дощатого стола, в куртке, наброшенной на плечи, сидел усталый человек; тёр пальцами воспалённые глаза и виски. И когда он убрал тонкие холеные руки и поднял глаза, то вдруг мигом исчезла Африка, исчезла война…

Если бы мне сказали, что передо мной батюшка сельского прихода, с огромным лбом мыслителя, с лучистым взглядом и русой бородкой клинышком, то поверил бы без промедления. Но в тусклом свете керосиновой лампы, облокотившись на стол, сидел подполковник русской жандармерии – Евгений Яковлевич Максимов. Здесь он уже дослужился до звания фехтгенерала – дословно „боевого генерала“; редкое звание в армии буров, а уж тем более, для иностранца. В его облике очень много убаюкивающего; но, как показало время, первое впечатление было обманчиво. Ироничные искры постоянно вспыхивали в слегка прищуренных карих глазах; в них иногда явственно мелькал блеск булата; мгновение – и снова спокойствие и уверенность в каждом движении. Рядом с ним, возле стола, стоял здоровяк генерал Питер Кольбе. За обманчивой медлительностью и леностью полуприкрытых глаз чувствовались сила и молниеносность. Из нескольких оброненных фраз понимаю, что Питер создаёт даже не диверсионные отряды, а целую диверсионную службу. Не выпуская из кулака лапотообразную бороду, Кольбе внимательно слушал, тихим голосом задавал уточняющие вопросы. Настолько тихим, что я, сидящий в трёх метрах, не всё разобрал. Но из того, что долетело до слуха, я понял, что этот гигант задаёт вопросы по существу. Мне тут же вспомнилась тактика Дениса Давыдова и отрядов Матрёны Васильевой во время войны 1812 года. Выяснив всё, что ему необходимо, гигант растворился во тьме. Моё секундное отвлечение, а его уже нет в палатке, хотя я сидел ко входу ближе, чем он. Как произошло – я не понял! Огромный же мужчина, а исчез как бестелесная тень!

Максимов встал, наполовину высунулся из входа в палатку; стал курить, по привычке пряча в рукав огонёк папиросы, постоянно поглядывая на звезды. Я понимаю, что сочувственным молчанием ничего из него не вытяну. И начинаю докучать вопросами:

– А почему вы все время смотрите на небо?

– Кант написал: „Две вещи наполняют душу удивлением и благоговением – это звёздное небо надо мной и моральный закон во мне“. Цитата урезана, но суть сохранена, – клянусь вам, я увидел в отсвете лампы и огонька папиросы в глазах Евгения Яковлевича вспыхнули озорные искры!

– Так получается – мгновенно переродившись в Фому-неверующего, я продолжаю свой допрос, – что вас под это небо призвал Кант и ваш моральный закон?

Удивлённый взгляд и несколько молчаливых затяжек.

– Не в Канте дело. И у каждого моральный закон свой. Одни соблюдают его неукоснительно, другие позволяют себе отступать от него. Чтобы изменения не были заметны сразу, делают это мелкими шажками крохотных компромиссов. Там уступил, здесь отошёл, вчера промолчал, сегодня не заметил, послезавтра вообще забыл. Только, в конце концов, финалом такой позиционной игры становится безоговорочное и полное оставление изначально заявленных позиций. И сделав эдакий круговой манёвр, рискуешь самому себе ударить в тыл. Предал друга, не спас мать, жену или сестру, не принёс напиться воды больному отцу. А дальше темнота. Или тишина, что угодно на выбор. По мне – так это просто деградация.

– А что заставило вас покинуть пределы Отечества, прибыть сюда, за тысячи вёрст, а не сидеть дома? Не предавать, спасать, поить? Вы и так заслуженный человек, на своём веку повоевавший.

– Скрывать не стану, да вы и сами, наверное, переполнены слухами относительно моей персоны. Не знаю, что вам наговорили, но повоевал я много. Где и как, рассказывать сейчас не буду, не время нынче. Но везло, хотя часто казалось, что жизнь моя вот-вот оборвётся. Вы верующий? – неожиданно Максимов обратился ко мне.

– Да, конечно!

– Тогда должны понимать, что нас ежедневно, ежечасно провоцирует и проверяет.

– Кто?

– Странно, что не понимаете.

– Оттуда? – Для пущей убедительности я пару раз ткнул пальцем в землю.

– Слава богу, сообразили. Сопротивляемся – количество зла уменьшается, нет – оно растёт, постепенно и нашу душу уничтожают. А я хочу перед привратником Пётром с чистой душой предстать. Совестно её запятнать.

– Совестно?

– Именно.

– Так ведь не у всех достаёт умения очищать её, как вы, с оружием в руках.

– А всем и не надо. Не все воины по духу и призванию. Но не творя зла, уже созидаете добро. Это может делать каждый и везде. Вот что важно! Поэтому я здесь. Англо-саксы пытаются обокрасть буров. Ленивые и злые пытаются, как у нас говорят, „объегорить“ трудолюбивых. Придумывают ради этого всевозможные уловки и закорючки, плюют на законы добрососедства и на юридические нормы, которые сами исполняют только в том случае, если им это выгодно. А мне их хамство, если честно, уже поперёк горла. У них нет оснований для подобного поведения. Они всегда кого-нибудь унижали, у них в крови и плоти колониальный подход к миру. Поэтому я здесь, чтобы им максимально воспрепятствовать. Иначе вырастет мировое чудовище, которое начнёт всех под себя подминать. Естественно, оно захочет всемирного господства. Истребует себе право делить на чистых и нечистых. Я не тешу себя иллюзией, что смогу один противостоять ему, но я обязан воспротивиться его росту. А воевать военному человеку надо для защиты Отчества или слабых. А не потому, что я такой забияка, или свист пуль и вид крови мне слаще мёда. Вот всё надеюсь, что там – кивает на звезды, – при такой фантастически гармоничной небесной механике, не забыли о моральном законе, который так восхищал старика Эммануила. Глядишь наверх и начинаешь чувствовать собственную тождественность вечности.

– Как оборот речи или как мера измерения времени? – робко уточняю я.

– Прикасаясь к ней, быстротекущие моменты, так сказать, кожей ощущаешь. Были до нас, мы на них сейчас смотрим, будут и после нас светить.

– А где „Южный Крест“, знаете? – решаюсь восполнить свой астрономический пробел.

– Конечно! – И, придерживая рукой куртку на плече, Максимов начинает тыкать пальцем в звезды. – Вверху – Гакрус, внизу – Акрус, слева – Мимоза, справа – Эпсилон. Увидели?

Так я, наконец, узнал и увидел знаменитое созвездие.

– Я ведь тоже сначала корреспондентом был, – неожиданно говорит мне Максимов. – Но англичане выслали и сделали всё, чтобы меня здесь никогда не было. Но ошиблись. Не люблю бесцеремонности. Вот сейчас их и учу этикету. (Короткий смешок.)

– А как?

– Так оставайтесь до завтра и посмотрите, но – издалека. И даже не просите, – предвосхитил и пресёк мою просьбу на вдохе фехтгенерал. И снова растворился среди звёзд. Я понял, что мне с барского плеча неожиданно выдали уникальный шанс, а Евгения Яковлевича надо оставить одного и самому готовиться к атаке.

Добро получено, хотя я и не буду в боевых порядках, но всё равно внутри дела! Всё похолодело от страха и предвкушения, а кровь начала потихоньку бурлить.

Из непроглядной африканской тьмы тонкой полоской зародился янтарный рассвет и стал стремительно разрастаться. Солнце неожиданно блеснуло на холодной стали штыков винтовок Маузера, ещё стоящих в ружейной пирамиде. Захрапели кони, оживились люди.

Окопы, скрывающие солдат он пуль, жирными черными червями разрезали изумрудную зелень, которая разве что и сохранилась между двух линий неприятельских окопов. Современный солдат вынужден между боевыми действиями пережидать, как таракан в щели; только так можно остаться живым на нынешней войне. Но зато в них можно пересидеть обстрел вражеской артиллерии, спокойно покурить; в моменты затишья поесть, оправиться в случае необходимости или починить прохудившуюся амуницию.

Неожиданно прохладу утра разрезал пронзительный свист, и вот уже черные султаны земли взметают свои перья вровень с пальмами. Всеобщее смятение. Ржание лошадей, крики раненых и отрывистые команды командиров. Верхушка холма в вёрстах двух окуталась дымом. Снова нарастающий, выворачивающий кишки свист снарядов и вспухает земля от взрывов. На этот раз угодили в повозку. Обезумевшая лошадь с диким ржанием понесла вдоль позиций уцелевший передок повозки. Часть солдат Европейского легиона согласно плану, утверждённому штабом, начинают имитировать панику в своих рядах и хаотичный отход на другие позиции.

Красные мундиры ликуют! Они стройными шеренгами, почти как на параде, идут в пешую атаку. До „оставленных“ позиций остаются считаные метры, шеренга ломается, и солдаты кидаются на брустверы окопов. В это время бурская конница порядка пятидесяти единиц заходит с левого фланга и начинает отрезать атакующих от своего тыла. Но они в азарте боя этого не замечают.

Когда буры завершили манёвр, фронт англичан встретили укрытые доселе ветвями кустарников бородатые стрелки. Красные мундиры – отличная мишень для великолепных охотников. Формула проста: один выстрел – один английский солдат. И ни единого промаха! Эх, как не хватает коннице буров в близком бою сабель! Как у наших лихих казаков! Раззудись плечо, размахнись рука!

Опомнившиеся британские артиллеристы корректируют свой огонь и пытаются стрелять по спинам напавших всадников. Но в это время в смертельную игру вступает засадный отряд русских под командованием признанного мастера партизанских действий поручика Леонида Семёновича Покровского, которому за смелость буры присвоили звание капитана. Бесстрашие его подразделения граничит с дерзостью и безумством. Незаметной змеёй, змейкой обошли батарею справа и нанесли по ничего не ожидающим подданным Британской Короны разящий удар. Яростная атака длится не более двадцати минут, и батарея сдалась, орудия захвачены!

Но радость победы омрачила печальная новость. В бою за батарею получил смертельные раны поручик Покровский. Его отправили в госпиталь, но героя не довезли, он скончался на сене в обоза. Очень хочется, чтобы эта жертва не была напрасной.

Ещё одна удачная атака на счёту бойцов Европейского легиона.

Над лагерем раскинулись яркие звезды. Как и все, жаркий воздух остывал от сражения. Голова гудит от переполняющих её мыслей, сердце бьётся от пережитого, душа болит от увиденного. За ратными подвигами русских добровольцев с восхищением наблюдал корреспондент „Невского экспресса“, Леонид Фирсанов».

Март 1900 года. Мёйзенберг

«Проклятье!» – яркой вспышкой засияло у него в голове после того, как жаркая волна ударила в затылок, а под ложечкой появилось ощущение зияющей пустоты – сердце ушло вниз. Но и там не задержалось, а рвануло куда-то под горло и затрепетало словно птица, пойманная в сети. Во рту стало сухо, а потом пошла горькая, как купорос, слюна. «Вот так выглядит „finite la commedia?“» – подумал он с тоской. Хотя на комедию это никак не походило, но и драмы, а тем более трагедии ему не надо! Сердечный приступ. «Что-то они участились. Только не сейчас!» – стал он привычно выкручиваться и вымаливать отсрочку. Он вообще привык к тому, что в любых, даже самых безвыходных ситуациях, ему удавалась договориться. С партнёрами, конкурентами, с собственным сердцем и ещё со многими другими.

Почти теряя сознание, он сделал несколько шагов вперёд и оперся на перила балкона. Из комнаты выскочил вышколенный чернокожий слуга, который неотлучно находился рядом, подхватил своего хозяина и усадил тщедушное тело в глубокое плетёное кресло. Привычно расстегнул верхние пуговицы сюртука и положил на грудь мокрую тряпку, а лоб промокнул сухим полотенцем. Обычное дело. Вот же превратности судьбы: Сесиль Джон Родс относился к одним из самых богатых и влиятельных людей Соединённого Королевства и мира, но дать взятку или как-то иначе повлиять на своё больное сердце было выше его возможностей.

Человек, подготовивший и сотворивший англо-бурское противостояние, абсолютный злодей для одних и гений успеха для других, держащий в руках все нити интриг, мог с лёгкостью пушинки исчезнуть из этого мира в любой момент. Каждый следующий удар сердца мог стать последним. И не пуля врага или кинжал наёмника могли хладнокровно оборвать его земной путь, а собственное сердце. Тук-тук, тук-тук, провал, томительная пустота и снова тук-тук, тук-тук. Мерцательная аритмия и порок митрального клапана. Владелец алмазных копий, золотоносных шахт, ворочающий огромными финансовыми потоками, не мог за все свои деньги сделать так, чтобы после прекрасного тук-тук, снова были слышны звуки жизни, а не тишины, полной мрачной неопределённости. Смерть могла настичь его в момент следующего удара сердца, а могло пройти и двадцать, и тридцать лет. Но ограничений нет, чем больше, тем лучше! Но ему, роялисту до мозга костей, надо оставаться реалистом. Чет-нечет, орёл-решка. Но как это обычно бывает – болезненное тело обладало сильным умом, а тот – фантастической волей.

Выдавали его с головой – синюшные губы с их вечно танцующей робкой улыбкой и недетская одышка. Всю жизнь он помнил страх, охвативший его в кабинете, когда врач, стараясь не смотреть ни ему, ни матери в глаза, произнёс приговор – тяжелейший порок сердца. По дороге домой оба молчали. Мать уже оплакивала своего ещё живого сына, а он не знал, что делать: то ли плакать от жалости к себе, то ли в отместку уничтожить весь свет. Но слёзы – для слабого духа и сознания. А у Сесиля Джона Родса всё было иначе! Он решил, что надо стать владыкой мира. Тогда с кем надо он договорится! Тогда же понял то, что многие осознают на склоне дней – каждый день может стать последним! Мысль сверкнула в его маленьком мозгу и запустила фантастический по мощности и выносливости маховичок, который должен был вынести своего хозяина на вершину жизни.

Холодное полотенце потихоньку делало своё дело: птица затихла, сердце вернулось на своё привычное место и вновь забрезжил тонкий лучик надежды – не сегодня, или по крайне мере, не сейчас. Переведя дух, можно продолжить неспешно укладывать кирпичик за кирпичиком в гигантское здание великой империи, которое он затеял.

Его отец, Гертфордширский викарий, был степенным и зажиточным человеком. Он любил жизнь, и она прорывалась в нём за столом и в постели. Сытные завтраки, обильные обеды и нескромные ужины, пять братьев и столько же сестёр. Время едва оставалось на службу. Так что Сесиль прилежно ходил по утрам мимо дорогой частной школы на уроки к приходскому учителю наравне со всеми. Он собирался пробиться во «владыки мира» благодаря знаниям, которые можно приобрести в Оксфорде на факультете права. Тем более что одна из многочисленных тётушек в один из дней рождения неожиданно презентовала деньги на учёбу. Мечта уже была в кармане. Скоро можно будет начать править. Как же бедный мальчик ошибался!

Судьба, как хороший кузнец, который точными ударами молотка сбивает лишнюю окалину и придаёт клинку необходимую форму, жёстко ударила ещё раз. Тихо, но выверено точно. Ещё один безрадостный диагноз: туберкулёз. Оксфорд теперь не маячил даже на дальнем горизонте. Впору было снимать мерки и искать вечно пьяного деревенского плотника. Пусть он под навесом своей мастерской, между крупными глотками виски, состругает приличный гроб. Желательно красивый и без заноз. Последний путь всё-таки! Но маховичок крутился, жужжал и возражал.

«Семнадцать лет не возраст для покойника!» – настырно и упоительно пело его больное сердце. И выводило песню надежды точно, без перебоев и фальшивых нот. Необходимо срочно менять сырой климат Великобритании на что-то посуше и теплей. Отец, отвалившись от стола после очередного ужина, поскрёб подбородок и решил, что Южная Африка подойдёт в самый раз, тем более что там уже обосновался старший брат Сесиля, Герберт. Есть, где остановиться и на кого положиться. Хотя бы на первое время. Юноша осмотрится и приобщится к какому-нибудь делу. Вон, у брата небольшая ферма, где выращивает хлопок. По крайней мере, так следует из писем.

Деньги на учёбу потрачены на билет и тощую финансовую подушку, что называется, – «на первое время». Чемодан и собирать не пришлось: пара смен чистого белья, нехитрые гигиенические принадлежности, небольшой деревянный крест с Распятием, легко уместились в небольшом саквояже. Вот и всё, пожалуй. Да, и самое важное – томик Марка Аврелия, который не даст сойти с ума в душной и мрачной каюте третьего класса. Ни свитеров с шарфами, ни тёплых маминых носков в Африке не нужно.

– Послушай, Том, – еле слышно шепнул Родс.

– Слушаю, масса, – наклонился почти к губам чернокожий слуга с шапкой седых волос. Чёрное и белое – вечное сочетание в жизни Родса.

– Накрой чего-нибудь.

– Мясо или фрукты?

– Я уехал из Англии не для того, чтобы вечно есть холодную баранину, а ты опять меня мучаешь мясом…

– Я мигом, – улыбнулся старый Том. Хозяин в очередной раз шутит, значит, боль спадает и приступ утихает. И он, как мог, быстро засеменил на кухню, чтобы набрать свежих фруктов, сделать сок и наколоть лёд. Зря, что ли, куплен в Германии новый холодильник фон Линде? В такую жару холодный фруктовый сок с единственной каплей Шабли от Мэйсон Ла Рош со льдом лучше всего освежает. И сердце, и ум.

Никто никогда так и не узнал потаённые мысли семнадцатилетнего юноши, глядящего на то, как за кормой растворяются родные берега. Может быть, именно тогда синюшные губы прошептали клятву: что бы ни случилось, идти вперёд к намеченной цели. Цель оправдывает средства. Отказываться от своей детской мечты он не собирался. Он будет идти, а если понадобится, то и поплывёт, и поедет и даже поползёт. Умел бы летать – полетел бы! Пока есть силы, пока есть возможность. Не сможет идти, застынет в кресле, но лицом в её направлении, не сможет сидеть, ляжет головой в её сторону. Но не откажется от неё.

Через месяц морского путешествия в Дурбане сошёл уже другой человек. Бледный от морской качки и туберкулёза, но решительный, возможно, от близкого знакомства с Марком Аврелием или осознания скоротечности и сиюминутности жизни.

На маленьком пони в небольшой тележке он покатился за шестьсот миль в мало кому тогда известный населённый пункт Кимберли. Встреча с братом не была шумной и радостной. У того и без младшего было дел по горло. Ездил Сесиль скверно, стрелял и того хуже, а о том, чтобы подвесить кому-то «фонарь» под глаз, речи уже не шло. И как такого к делу пристроишь? Но что поделаешь, всё же родная кровь.

Под палящим южноафриканским солнцем и при непосредственном участии брата Герберта Сесиль начал учёбу в одном из самых трудных, но престижных учебных заведений мира – в школе жизни. Результаты там у всех были разные, но самым главным было то, что принимали в неё без тяжёлых вступительных экзаменов. Выпускные – были гораздо тяжелей и не всем удавались.

Фермерством старший братец занимался спустя рукава и от случая к случаю. И деньги с полей для него были скорее приработком, чем заработком. Обеспечивал себя этот проныра, продавая туземцам винтовки и ром. Схема древняя и прекрасно зарекомендовавшая себя за океаном, на территории бывших Британских колоний лет пятьдесят – сто назад. Апофеозом этих делишек была продажа вождю племени бичуанов старой португальской пушки. За эту «торговую операцию» Герберт на некоторое время угодил в тюрьму. Но даже не расстраивался, поскольку заключение продлило ему жизнь. Пока он сидел под замком, в поисках его головы активно прочёсывали местность извечные враги бичуанов – зулусы. Герберт торчал на нарах и, скорей всего, плевал в потолок, а Сесиль в это время метался по заброшенной ферме и мучительно искал выход из ситуации. То ли брат был великим педагогом, то ли на самом деле помог африканский климат, но чахоточный юноша ожил и к моменту возвращения «оружейного барона» его план выкристаллизовался, стал прочнее алмаза и даже приобрёл некие бриллиантовые грани. Огранка, правда, не «принцесса» или «звезда», но всё же лучше, чем ничего!

Братья благополучно продали хлопковые поля и примкнули к потоку, набирающему невиданную силу. Они влились в ряды апологетов и безумцев алмазной лихорадки.

Иные счастливчики делали состояние за неделю. Это так же верно, как и то, что другие за семь дней гибли как мухи. И вторых было больше, чем первых. Скорей всего, обделив юношу здоровьем, Господь наделил его безмерной удачей и сообразительностью. Братья не стали ходить куда-либо далеко и приобрели участок неподалёку от своих бывших хлопковых плантаций. Земля оказалась набита алмазами, что называется, под завязку. От обезумевших конкурентов и менее удачливых дельцов Герберт и нанятые к тому времени рабочие отбивались при помощи меткой стрельбы. А добычей в основном занимался Сесиль. У них уже появился второй участок, и на горизонте снова, как манящий мираж, возник Оксфорд с его факультетом права. Но, видимо, не настало ещё время для учёбы. Братец Герберт снова выкинул лихое коленце.

После очередного трудового дня он решил слегка промочить горло, благо запасы алкоголя были у него неиссякаемы. Но увлёкся, натура была взрывная, буйная, дерзкая… Он задремал в палатке возле своего «банкетного столика», составленного из ящиков с динамитом. Свеча упала, бочонок рома вспыхнул, динамит, оглушительно взорвавшись, лишил старшего брата Родса головы, а вместе с ней и жизни.

Так что Оксфорд снова пришлось отложить. Бизнес рушился на глазах. Тщедушный юноша, забыв о болячках и болезнях, не гнушался спускаться в шурфы и махать кайлом. Там и только там, потому что ночью он спал как убитый, настигла его мысль о том, что перемены всё-таки назрели. А со смертью Герберта они стали неизбежны.

Работать как все Сесиль, конечно, не мог. Не было сил, умения драться, а было только больное сердце. А маховичок в его голове продолжал крутиться и вращаться. Да так быстро, что искрил иногда. В свете одной из таких искр Родс понял, что вести добычу кустарными методами – это прошлый век. В Англии, и не только, вовсю идёт промышленная революция! Хотя о ней здесь и слыхом не слыхивали, но она освободит его, Сесиля Джона Родса, от тяжкого труда. Сегодня алмазы есть, а завтра ты их все выбрал. И что – прощай мечты? Нет! Одержимых больше, чем алмазов, на них-то и надо делать деньги.

Он первым лишил себя зависимости от удачи, от этого чета и нечета старательского дела. Добывающий алмазы получает больше, чем фермер с хлопковых плантаций. Но старатель получает мелочь на иголки по сравнению с тем, что имеет перекупщик. Родс продал свои участки и вложил все деньги в новейшие паровые машины, криогенные установки и другие новейшие механизмы для горного дела. Он первым ввёл планирование в алмазодобывающее дело – скрупулёзно высчитал, сколько необходимо выкинуть на рынок алмазов, чтобы они не обесценились. Сесиль готовился стать крупнейшим игроком на этом рынке. Иначе игра не стоила свеч, а мировое господство утекало сквозь пальцы. Скоро ему стукнет четверть века, его заработок составляет двести фунтов в неделю, а жизнь может оборваться завтра. Да что там завтра, сегодня вечером, черт возьми! Но это не повод для паники и ничегонеделанья.

Кто-то там, наверху, устроил экономический кризис. Первым, кто перестал паниковать и разобрался в нём, конечно же был сердечник и туберкулёзник Родс. Он стал скупать у разорившихся старателей участки, а у фермеров – фермы. Покупал он много и одинаково. За гроши, но люди и этому были рады. По странному стечению обстоятельств в землях его участков алмазы добывались пригоршнями. Особенно много их было на участках трёх бурских семей – Де Беер, Дютойтспайн и Булфойнтейн.

На сентиментальность у Сесиля не было ни времени, ни сил, но все же фамилию трёх разорившихся братьев-кальвинистов он вынес в название фирмы, которую образовал. По-английски во множественном числе это звучало как Де Бирс. Теперь он зарабатывал по сто пятьдесят тысяч в год или по девятьсот шестьдесят с хвостиком фунтов в неделю. Прогресс налицо. К этому прилагались воля, ум и коммерческая хватка. Правда, вкусом Сесиля Родса Всевышний обделил полностью. Невысокий сутулый крючок, с бледным отёчным лицом и синюшными губами, в мятом, как будто спал в нем всю ночь, костюме из дешёвой полосатой фланели. Картину завершали пегие непослушные волосы, причёсанные собственной пятернёй. И это один из богатейших людей планеты!

Теперь можно было сделать шаг в направлении своей юношеской мечты – стать студентом Оксфорда. К этому времени он совершенно разочаровался в праве и решил посещать лекции на философском факультете. Философия позволяет управлять умами миллионов, а там и до политики рукой подать. А что? Он уже созрел. Он всё острей и острей чувствовал её восхитительный вкус и аромат. Пора приниматься за серьёзные игры аристократов.

И кто бы мог подумать, что первоначальной задачей было немного подлечиться, немного подзаработать на учёбу в Оксфорде. И надо же такому случиться – он превратился в настоящего богатея! Организовав «Де Бирс Даймонд майнинг компани», он стал её президентом. Теперь можно было отправляться навстречу юношеской мечте. Правда, он мучился тем, что его мечта уже не доставляла ему ни радости, ни удовольствия. Запретный плод оказался не сочным, но горьким. Учёба растянулась на целых восемь лет. Алмазы требовали постоянного вмешательства и личного присутствия.

Сок приятно охладил пересохший рот. Язык из грубой каменной колотушки превратился в орган, тонко чувствовавший нюансы вкуса. Сердце плавно, как на лифте, опускалось туда, где ему и было предписано быть природой. Липкий холодный пот незаметно испарился, и мерзкий озноб, пробегающий тысячью иголочек по коже предплечий, исчез. Вернулись краски дня, теперь уже чётко проступили белые барашки облаков на ярко-голубом небе. Вставать и трудиться ещё рановато, так что можно немного поблаженствовать.

Став великовозрастным студентом, Родс ударился в написание философских трактатов, где мысли сыпались, как тусклые алмазы, и никак не хотели превращаться в бриллианты. Сказывалось старательское прошлое. Сесиль Родс торопился оставить духовное завещание. Он, как никто, чувствовал быстротекучесть и эфемерность каждого мгновения жизни. Двадцатипятилетний юноша явил миру духовное завещание, озаглавленное – «Символ веры». Вот тут-то он развернулся! Он свято верил в то, что процветание Британской империи принесёт её постоянная и целенаправленная колониальная экспансия. Родса уже более века нет в живых, а клише мышления «алмазного короля» не рассыпались до сих пор. Сесиль откровенно считал, о чем не стесняясь повествовал читателям, что миром должны править не правительства, парламенты, цари и князья, а тайная транснациональная организация, которую обязаны создать крупнейшие промышленники и финансисты. Но взращивание денег из денег – процесс, требующий неусыпного внимания, так что в этой организации без политиков не обойтись. Деньги и политиков следует употребить для завоевания, а подчас и грубого подчинения «диких стран», замыкающих парад цивилизованного человечества. И вот над этой Всемирной Империей тогда уже действительно всегда будет сиять и ходить по кругу солнце. Идея впоследствии пришлась очень многим из числа привилегированных по душе.

Закончив Оксфорд, Сесиль продолжил с присущей ему тщательностью возделывать свой скромный «алмазный» садик. В ход шли нахальство, дерзость, нахрап и коварство. Часто использовалась вся комбинация разом.

На полях, кормящих Родса, он пасся не один. Рядом практически цирковым парадным шагом вышагивал бывший клоун (в хорошем смысле этого слова) и акробат Барни Барнато. Топая по окраинам Лондона в огромных клоунских ботинках, тряся рыжим париком и сыпля мукой с побеленных щёк, он пытался подарить людям радость. Но маленькая скрипка в его руках выла, как сука в мороз, выдавая всем правду об истинных мечтах хозяина. Страстью циркача были не улыбки и смех людей, а деньги, только деньги и ничего, кроме денег. То ли скрипка выла слишком правдиво, то ли клоунская обувь прохудилась, но решил клоун и акробат сменить климат на более тёплый и отправился в Южную Африку. Красный нос, рыжий парик и дырявые туфли заложены в ломбарде, а на вырученные деньги куплена кирка, лопата и верёвка. Вешаться Барнато не стал, вместо этого быстро разбогател. И вот тут-то пересеклись дорожки удачливого, переполненного наглым самомнением циркового нувориша, с умом и силой воли туберкулёзного сердечника.

Ещё будучи студентом Оксфорда, Сесиль присоединил на правах протектората к владениям Её Величества несколько африканских земель. Благодарная королева Виктория назначила его премьер-министром Капской колонии, пожаловала звание рыцаря, титул лорда и ввела в Тайный совет короны. Королева составила небольшую протекцию скромному молодому человеку перед банкиром Ротшильдом. Такая рекомендация подействовала мгновенно – Родс получил кредит в пять миллионов фунтов. Астрономическая по тем временам сумма! Теперь у чахоточного сердечника были в руках деньги и власть. Он быстро скупил лучшие месторождения. Барнато ещё не понял, но уже почувствовал, что Родс прозрачной и тонкой ручкой стальной хваткой взял его за горло, из которой бывшему клоуну не суждено было вырваться. Циркач вынуждено пошёл, как ему тогда казалось, на временный компромисс. Следствием этой битвы титанов стало создание «Де Бирс консолидейт», которая и по сей день серьёзный игрок на мировом алмазном рынке.

Философ Родс обладал математическим, а скорей всего – бухгалтерским складом ума. Статистика ему подсказала, что за год в мире происходит около четырёх миллионов свадеб, на них около четырёх миллионов прыщавых женихов надевают на безымянный палец четырём миллионам перезрелых невест недорогое колечко с бриллиантом в один карат. Таким образом, объем алмазного рынка крутился вокруг четырёх миллионов фунтов стерлингов. Плюс-минус. Родс мгновенно понял, что количество алмазов должно добываться именно в этом объёме. Они всегда есть и при этом не сильно падают в цене. Хорошо всем: прыщавым женихам, перезрелым невестам и конечно же Сесилю Родсу.

Оставив Барнато на хозяйстве, как когда-то его самого оставлял Герберт, Родс принялся активно воплощать в жизнь основные мысли, высказанные им в «Символе веры».

Поэтапный план был до примитивности прост. Поскольку Родс искренне считал англичан лучшей и достойнейшей нацией в мире, то они должны были завершить то, что безуспешно пытались сделать Александр Македонский и Наполеон. Сначала флаг империи должен был взвиться над всей Африкой и Ближним Востоком. Следом, почти без паузы, к ногам короны должны были пасть Средиземноморье, острова Тихого океана и вся Южная Америка целиком. Потом Британия «возвращала» себе контроль над США, к ним присовокуплялись острова Тихого океана, Малайский архипелаг и береговые зоны Китая и Японии. Без философских изысков, но со вкусом. Изыски предполагались чуть позже.

Только превратившись в глобальное межконтинентальное государство, Британская империя сможет гарантировать людям почти во всех частях света мир на планете. Вот тогда можно будет создать всепланетный парламент под его, Родса, руководством и в кратчайшие обозримые сроки исполнить многовековые чаянья человечества. Вот такой простой бриллиант мысли самой чистой воды.

Вороша прошлое в голове, Сесиль поднял глаза к небу, там потихоньку просыпались звезды. Он переводил свой отточенный на бриллиантах взгляд от звезды к звезде. Синий бархат неба быстро чернел и становился дырявым. Самую большую дырку прожгла жёлтая луна. Чуть навыкате, оловянные глаза Родса не загорались и не искрили светом звёзд, они вбирали его весь, без остатка, как речные омуты, сами при этом нисколько не меняясь. «Как жаль, – всплыла из глубины сознания, как какая-нибудь хищная серебристая рыба, мысль, – что мы не можем добраться до звёзд, сияющих над нами в ночном небе. Я бы аннексировал планеты, если б смог». Сердце сладострастно и сыто вздрогнуло всеми предсердиями и желудочками. Последнее время эта мысль очень часто его грела, заменяя мерзкий озноб приступов. «Мне грустно видеть их, – усмехнулся в душе король мира, – такими ясными и вместе с тем такими далёкими». День удался, и Сесиль Джон Родс живым вплывал в эту ночь в прекраснейшем расположении духа. Он застыл в своём кресле на открытой террасе своего дома, подобно грифу-стервятнику на ветке дерева, ожидая кончины жертвы, готовый захохотать, как гиена, нашедшая добычу.

«Даже если во всем мире останется четыре человека, – лениво сверкая серебряным бочком, проплыла очередная циничная мыслишка, других в этой голове уже давно не водилось, – на рынке должно остаться не более двух алмазов». Конкуренты съедены, манипулировать ценой можно так, как подсказывало его аритмичное сердце. Кто же теперь, даже мысленно, посмеет возразить ему?

Поступательное наращивание капитала и вхождение в политику рано или поздно закончилось бы исполнением замыслов Родса, но… Судьба опять выкинула непредсказуемый фортель.

В конце восьмидесятых годов XIX века в Южной Африке к уже имеющимся алмазам нашли ещё и золото. Каких-то двести пятьдесят миль от рудников Кимберли! В глазах хлынувшей к самородкам обезумевшей толпы картина всеобщего сумасшествия повторилась, только с большим размахом и большим безумием.

Буквально за три года на пустом месте возник городок Йоханнесбург. Поначалу он был застроен лачугами из старых консервных банок, заполнен бандитами всех мастей, плебейством низшего пошиба и небывалым расцветом разврата. Но золото сделало своё дело – в городе появились каменные дома, асфальт, тротуары, электричество и конка. Этого не могли себе позволить большинство городов просвещённой Европы!

Пирог уже нарезали, даже съели вишенку, а Родс опоздал? Ошибаетесь, господа хорошие. О-ши-ба-е-тесь. Этот болезненного вида человек, едва почуяв выгоду, бросился к ней, как носорог на обидчика. Африканская колония Великобритании от Каира до Кейптауна – хороший бизнес-проект и требовал колоссальных финансовых затрат. И он прекрасно знал, как ими распорядиться. Опираясь на правительство Капской колонии, Родс щедро финансировал скупку сопредельных территорий. Несговорчивых убивали, а земли захватывали. Чернокожие вожди пали быстро и почти без сопротивления. Крупнейшим приобретением для Короны стал Бечуаналенд[26]. Родс получил от английского правительства эксклюзивные права на добычу алмазов во всей Южной Африке, а также хартию на создание привилегированной компании «Британская Южная Африка». Она могла иметь собственную, никому не подчиняющююся администрацию и войска, строить крепости и города, прокладывать дороги и рыть каналы. Такое скромное государство в государстве. Это почти то, о чём мечтал чахлый юноша. Но, как известно, «почти» не считается! Особенно теми, кто умеет хорошо считать.

Он уверенно превращался в гигантского паука, сидящего рядом со своей сетью с сигнальной нитью в лапках. Но тут его поджидали две неприятности. Умер любимый секретарь Невиль Пикеринг. Томный, тонкий юноша. Такой красавчик! Душка! У любви – свои малообъяснимые и мало предсказуемые стёжки-дорожки. Родс впал в жуткое и непривычное для всех состояние: он потерял интерес ко всему в жизни, даже к зарабатыванию денег! Он так ужасно выглядел, что на похоронах секретаря прослезился даже циничный Барни Барнато. Но время лечит, а нажива требует полного подчинения. Осунувшийся Сесиль вернулся к своему любимому делу. «В конце концов то, что произошло, всего лишь деталь…» Он почти прошептал эту фразу тихим бесцветным голосом, а у здоровяка циркача перехватило дыхание. А вскоре оно загадочным способом остановилось и вовсе.

Скорей всего, Барнато жёстко истребовал у компаньона эту поездку. Он тоже желал влиять на судьбы мира. Теперь уже в точности не установить, как это вышло, но случилось так, что Барни поехал на юбилей английской королевы с великолепным подарком от них двоих – корзиной восхитительных бриллиантов. Какая королевская милость ждала подносителя столь щедрого подарка, так и не узнает никто и никогда. Совершенно неожиданно, находясь в открытом море, за мгновение до этого весело шутивший циркач на глазах у изумлённой публики с разбегу сиганул за борт, и сия пучина поглотила его незамедлительно. Хотя до этого он имел славу великолепного пловца. Много удивительного и необъяснимого происходит в мире больших денег. Врачи предположили, что у него не выдержали нервы – слишком велико бремя ответственности. Но маховичок в мозгу Родса вертелся постоянно. К моменту этого прыжка компания «Де Бирс Консолидейт» уже контролировала девяносто процентов добычи алмазов в мире. Так что в одно мгновение Сесиль Джон Родс стал не просто богатым, а богатейшим человеком в мире.

Акции Британской компании уверенно лезли вверх и продавались в десять раз дороже номинала. Всё было так хорошо, что Родс поначалу даже отказался от причитающихся ему дивидендов. Безгрешный филантроп! В поисках новых золотоносных месторождений Сесиль продолжил скупать земли у соседних зулусских вождей, которые были единственными африканцами, нанёсшими луками и копьями чувствительное поражение регулярной армии англичан. Под покровом темноты они вырезали целый полк в восемьсот человек. Поэтому алмазный король, одурачив вождя документами о каких-то концессиях, сначала купил Машоноленд, потом Метабеленд, но на этом его терпение кончилось. С остальных земель зулусов он выгнал, а остальные независимые участки захватил собственными войсками при активной помощи семи (!) пулемётов «Максим». Просто и со вкусом! Да здравствует Хартия! А недовольных африканцев сдали на фермы белых переселенцев.

Это был ещё не весь мир, но уже его часть размером в пять Англий! И этой землёй единолично управлял глава горнодобывающей корпорации! Конечно же такую страну следовало просто и со вкусом назвать. После непродолжительных размышлений Сесиль так и поступил – назвал страну в честь себя самого – Родезией. Неясная мозаика, мелькнувшая в голове у семнадцатилетнего юноши, постепенно складывалась в чёткую картину, краскам и игрой света которой можно было только восхищаться.

Золото манило, алмазы требовательно звали – нужны новые земли. По расчётам его инженеров, богатые жилы и кимберлитовые трубки находились на территории маленьких соседних республик – Оранжевой и Трансвааля. Они разбогатели и приобрели независимость за счёт своих золотоносных запасов. Если присоединить их – британским окажется уже треть африканского континента! И вдобавок, они отбирали у него его же золото! Следовательно – не оставалось другого выбора и не было другой дороги, кроме как присоединиться к Британской короне! Как всегда, его простой план граничил с гениальностью! Ай да гений, ай да Родс!

Не случайно о бурах ходили слухи, как о хороших, но упрямых стрелках, они почему-то решили, что они самостоятельны и независимы. Родс, конечно, имел там несколько рудников, но он платил «гигантские» налоги, а буры на его же деньги покупали оружие. Вздор! Чепуха! Чепуха и вздор!

И тут впервые за долгие годы произошла не то чтобы осечка или заминка, а самый настоящий провал. Родс подготовил набег вооружённой охраны «Британской Африканской компании» на столицу буров. Возглавил отряд его проверенный человек – Леандр Джонсон. И тут охранники компании и Сесиль получили звонкий щелчок по носу. Кто-то перерезал не тот провод, и бурские пограничники успели предупредить своих о нападении и… отбили атаку. Скверные, жадные людишки! А после гнали его охранников до самой границы! Джонсон был взят в плен и посажен в тюрьму.

Британия мгновенно открестилась от своего лучшего человека, назвав его «безрассудным авантюристом». Вдобавок Родсу пришлось уйти с поста премьер-министра Капской колонии. Но хорошо, что есть такой человек, как Джозеф Чемберлен. Он нашёл ловкий способ придраться к этим тупым бурам. Скоро прибудет новое подкрепления из Индии и c острова и новое изобретение военных химиков – бездымный порох… Вот тогда и посмотрим, кто прав, а кто виноват, что на вашей земле так много золота и алмазов.

С этими счастливыми мыслями Сесиль Джон Родс прикрыл глаза. Старый Том подхватил почти пустой бокал, укрыл хозяина пледом и на цыпочках ушёл в комнату. Он на своей шкуре знал (это действительность, а не оборот речи), что станет с тем, кто осмелится нарушить сон хозяина и прервать его сладкие мечты. Но если напрячь слух, то становилось слышно, как в стрекотание цикад в вечернем воздухе вплетается басовитый гул вращения маховичка, раскрученного Родсом когда-то в детстве.

Апрель – май 1900 года. Претория и окрестности

«Здравствуй, дорогой отец! Сразу довожу до твоего сведения, что у меня всё хорошо. Куда не надо – я не лезу. Только – „глазками, глазками…“. Как в детстве. Так что жив и здоров. Если ты пролистываешь „Невский экспресс“, то, может быть, пробегаешь и мои заметки. Если читаешь, то будь любезен, в следующем письме пришли свои замечания по содержанию и стилю. Заранее благодарен.

Здесь солнце южное и по названию, и по содержанию. Южней разве что в Антарктиде. И жарит это солнце на полную катушку всё отведённое ему время. Раскаляя землю и воздух. Как в духовке. И опять же это не „фигура речи“. Под этим солнцем я стал темно-коричневого цвета. Мне нравится называть его шоколадным. „Шоколадный Лео“. Так меня тут и зовут – Лео. Никогда не думал, что у меня длинное имя. Или они все такие ленивые? Имя греческое, вроде бы должны легко его переваривать, а тут… Лео. Даже русские тянутся в этом смысле за местными. Если бы я побрил голову, мог бы с лёгкостью затеряться среди аборигенов тсвана, нгони, ндебели и свази. Но я отпустил усы и бороду, а они пшеничного цвета и сильно выгорают на солнце, так что этот номер не пройдёт.

Зато я приобрёл привычку вставать на рассвете и смотреть, как оживает местная природа. Угольную черноту небосвода оттеняет свет ярких звёзд, причудливо рассыпанных на небе. Здесь кажется, что их можно снять рукой. Прекрасно виден хвост Млечного Пути и совершенно не возникает вопросов, отчего он получил от древних греков такое название. Словно неосторожная хозяйка пролила молоко на тёмный бархат ночи.

И вдруг появляется зелёная полоска, которая тонкой бритвой взрезает темноту ночи. Зелёное стремительно расширяется, вытягивая наверх розовое; и вот уже предрассветная полоска стремительно заполняет собой всё небо. Оживают птицы. Большинства из них я не знаю. Иногда мелькнёт между ветвей знакомый, горбоносый профиль какого-нибудь разоряющегося попугая, причитания которого обязательно кто-то, да подхватывает. Потом просыпаются обезьяны. Кто такие и как звать, естественно, сказать не могу. И вот уже гомонят все. До полуденной жары надо успеть наговориться, поесть и привести себя в порядок.

Природа сочная, яркая, бурлящая. Но и её после полудня изматывает солнце, окуная в собственное, всё расплавляющее марево. Все затихает. Потом вспышка активности перед закатом – и ночь. Тогда, словно просочившиеся тени из Аида, появляется сонм ночных хищников. Вот с кем бы встречаться я точно не рекомендовал. Ни зверю, ни человеку.

От окружающей природы буры переняли только одно – ленивое ничегонеделание в самое пекло. Отчего их армия, как огромный сытый удав, застыла на первом же повороте. А дети туманного Альбиона до сих пор в растерянности – вопреки всем законам здравого смысла их чувствительно колотят. И кто? Тупые фермеры! От этого в военных действиях возникла необъяснимая пауза – замешанная на лени одних и недоумении других. Буры теряют темп, а британцы, поскрипев мозгами, обязательно этим воспользуются. Ещё вспомнят буры мои слова.

Судя по затишью, британцы зализывают раны и готовятся к наступлению. И что будут делать мои любимые буры, я не знаю. Часть воинства засобиралось домой, и ничто не может их остановить. Какая свобода? Какие военные действия, вы говорите? Мне пора сажать и собирать! И никто, слышите, никто не может мне в этом помешать. И ведь никто не мешает… Вот только зачем гибнут и сражаются за них добровольцы из самых разных стран? Я тоже не понимаю. И ведь не мелочь медную предлагают, а самым святым, что имеют, расплачиваются – жизнями своими.

Днями стал свидетелем неприятного эпизода. Кроме многочисленной семьи хозяев обычно сопровождают чернокожие слуги, которые находятся в совершенно бесправном положении. Видел, как один бур, в белой апостольской бороде до пояса, избивал своего слугу. Без азарта, но сильно. И дошёл в этом деле до полного исступления, а пятнадцатилетний паренёк, бездыханным комком, уже не реагируя на удары, застыл в красной пыли. Бур бил без какой-то особой злобы, но методично и старательно. Так рубят дрова, выбивают ковры, копают канавы. Смахивал выступивший пот и невозмутимо продолжал дальше.

Я попытался остановить апостола. Но едва не получил плетью по спине. Спасла подготовка. Старик замахивался и, всякий раз, плётка свистела в пустоте. От этого он устал гораздо больше, чем от экзекуции над слугой. Приспело время для переговоров. Выяснилось – слуга перевернул котёл с обедом для семьи. „Случайно?“ – спросил я. „Конечно! Если бы намеренно, пристрелил бы. Без сожаления!“ Но запасы продовольствия есть, и они не последние. „Плохой слуга обязан получать взбучку, если сдохнет – переживать не станет никто“, – с библейским спокойствием объяснил апостол и посоветовал впредь не вмешиваться. Я всё же решил поднять парня, но, едва протянул к лежащему руку, старый бур вскинул ружьё. Половину его лица перекрыл чёрный зев винтовки. „Не прикасайся к моей собственности без моего разрешения!“ – объяснили тупоголовому мне. Тогда за русский серебряный целковый я „выкупил“ юношу. Бур куснул монету, запихнул в карман и ушёл, довольный сделкой. Даже, может быть, в душе веселился, что так просто облапошил „ненормального русского“.

Несколько дней парень пролежал в беспамятстве. Что-то кричал в бреду и если бы не помощь и подсказки нашего врача Николая Ивановича и сестры милосердия Софьи, то я бы вряд ли его выходил. Наконец он пришёл в себя и достаточно быстро пошёл на поправку. Выяснилось, что у него красивое, но труднопроизносимое для моего языка имя – Нтсвана. Без особых раздумий и стеснения он, в одно мгновение, был окрещён Ванькою. Ну уж очень ему шло это имя. Серьёзно! Думаю, плохо от этого никому не стало, а „Ванька“ так вообще был несказанно рад. По этому поводу он что-то спел и сплясал. Долго пробовал своё имя на вкус, разбивая его на две части: „Вань“ и „Ка“. В конце концов остановился на варианте с ударением на последнее „а“. ВанькА! Гордо и зычно. А когда он узнал о собственной свободе, то изъявление радости в форме вакхического танцо-ора, танцо-крика (а по-другому это не описать) пришлось срочно прекращать, иначе бы праздник перекинулся на следующий день, а может быть, и ночь. Я к такому обилию радости оказался не готов. Из мимической драмы, показанной им, я выяснил, что старый хозяин плохой, а вот новый – ребята, вы просто закачаетесь. Если честно, то был польщён и обескуражен. Обескуражен – званием „новый хозяин“, а польщён тем, что меня всё-таки считают хорошим хозяином. Уже не так скверно жить на свете.

Мои попытки объяснить ему, что он свободен и может возвращаться к своим землякам и соплеменникам, растворились в воздухе под его любопытным взглядом. Я плохо знаю немецкий, который близок к голландскому, так что наше словесное общение пока застопорилось на уровне – „моя твоя не понимает“. Но есть же язык жестов! Да и лицо у него живое и смышлёное. Он очень быстро и очень похоже показывает всех окружающих. Особенно хорошо и похоже у него получается один врач из русского госпиталя – Николай Иванович Кусков. Тощий негритёнок точно показывает, как ходит толстяк, широко расставляя ноги, и как, прежде чем что-то сказать, перехватывает воздух! Теперь усилием воли убираю с лица глупую улыбку, когда случайно пересекаюсь с хирургом.

Так что у меня теперь есть такой ординарец. Правда, пока он окончательно не выздоровеет, поручать ему особо нечего. Да и не всё он понимает, а я – не всё могу объяснить. Пока нас разделяет языковой барьер, прогнать я его не могу, надо внятно ему объяснить „что“, „как“ и „почему“. Да и привязался я к нему. Пока затишье в боях и у меня не так много работы, открыл „школу“. Я его учу русскому, он меня – своему. Любопытно, так много согласных подряд. Мне трудно оценить, насколько он хорош в бурском, но с русским – пока большие проблемы. Вот так и живём. Кстати, я принял решение, что его беру на работу. Буду платить ему три целковых в месяц, как в армии. Ординарец всё-таки!

Как родной город? Как ты? Появлялся ли Краснов? Если появится, извинись за меня, что пишу крайне редко и мало. Передавай привет. А я ему обязательно напишу.

С уважением и любовью, твой сын, Леонид Фирсанов».

– Как говорится: час от часу не легче, – такой репликой встретил Луис Бота сообщение, что в армии Великобритании произошла смена командующего. – И кто же к нам теперь едет?

– Федерик Слей Робертс. Он же Первый граф Робертс Кандагарский, – докладывал адъютант своему генералу.

– Это тот самый?

– Тот самый, который 1 сентября 1880 года победил афганского эмира Айюб-хана.

– Ты смотри, как интересно! У нас появился серьёзный противник, а не тупоголовые болваны. Зауважали. Это обязывает. Уже боюсь и трепещу, – стал по-мальчишески ёрничать Луис. – Но, надеюсь, это не все плохие новости?

– Вы удивительно прозорливы, господин генерал.

– Выкладывайте.

– До конца апреля английский контингент вырастет до четырёхсот – четырёхсот пятидесяти тысяч штыков.

– С таким количеством солдат они смогут сидеть под каждым кустом. От красного у нас будет просто рябить в глазах.

– Не будет.

– Почему же?

– Солдаты перебрасываются из Индии и Афганистана и будут в форме хаки.

– Хаки… Хаки. Хаки? – пробовал на вкус слово молодой генерал. – Почему этого следует бояться?

– В переводе с хинди означает «пыльный», в переводе с персидского – «земляного цвета».

– А вот это плохо, – серьёзно загрустил генерал.

Адъютанту нравилось служить у такого полководца, ему нравилась эта работа. Как ни крути, но часть славы боевого генерала ровным слоем ложилась и на него. А он, не скрывая удовольствия, с воодушевлением купался в отсвете лучей героического флёра, окружавшего тридцатисемилетнего военачальника. С таким командиром не запятнаешь себя позором, а вот преференции могут быть большими. Раз судьба вознесла его так высоко, то он старался изо всех сил. Делал много, спрашивал мало и пытался предугадать направление мыслей начальника, чтобы, как фокусник из рукава, вовремя достать необходимое. Правда, пока это не всегда удавалось, но он же только в начале своего пути!

– Форма землистого цвета, – продолжал молодой карьерист, – появилась в Индийских формированиях, состоявших исключительно из местного населения и занимавшихся разведывательно-диверсионной деятельностью. Солдаты, одетые в такую форму, практически растворяются на местности. И ещё…

– Что именно?

– Они приступили к использованию бездымного пороха. Он мощнее. – Адъютант старался вовсю.

– А вот это… действительно… очень плохая новость. – Генерал понимал, что храбрость войска и личное мужество буров позволят выиграть бой, но не сражение. Рано или поздно британские новшества скажутся, а их нерегулярная армия в один момент выдохнется.

Луис Бота смотрел, как адъютант старается ловить его, Боты, мысли и желания. «С одной стороны похвально, а с другой стороны – ой как опасно! Можно раствориться и перестать быть самим собой». Но ему льстило, что парень взял его за образец для подражания. Даже усы отпустил, и так же их поглаживает. Глядя на вздрагивающие от усердия розовые уши адъютанта, он вспомнил себя двадцатидвухлетним.

Он был тринадцатым следствием вихреподобной любви весёлого француза Луиса Боты, ставшего с момента появления последнего ребёнка – «Луисом Ботой-старшим». На чём держался союз известного на всю округу весельчака, балагура, любителя вина и юбок с набожной, строгой голландкой Соломиной Адрианой ван Роойен – было неразрешимой загадкой для всех соседей и домочадцев. Подвыпившего отца ждали извечные вопли чопорной жены, которые иногда перерастали в побои. Если получалось увернуться, он сгребал жену в охапку и тащил на сеновал. Если манёвр из-за опьянения не удавался, то его настигали скалка или вожжи. Дождавшись исчезновения домашней фурии, кряхтя, но горланя дурным голосом весёлую песенку, он отправлялся спать на сено один. Они удивительно не подходили друг другу, но удивительно уравновешивали этот брак.

Что такое свобода – Луис-младший знал с самого детства. Семья жила в английской колонии Наталь, в небольшом сером и пыльном городке Грэйтауне, рядом с Трансваалем и Оранжевой республикой. Бесконечная скука, огромные просторы, четыре ветра, красная пыль и ничего более. Даже роющиеся вдоль дорог куры уже являлись событием. Соседями с третьей стороны было одно из немногих в Африке независимых племён зулу. Пока правил старый и мудрый король Кетчвайо, всё было хорошо. Но стоило ему сесть в пирогу и отправиться к светлым чертогам праотцов, как между сыновьями разгорелась настоящая гражданская война. Принц Зибебу оспаривал престол у старшего брата Динузулу.

Драка у соседей – не только заразительное, но и опасное занятие: с лёгкостью в свару может быть втянута вся округа. Да и кому понравится, когда из леса периодически выскакивают раскрашенные полуголые мужики, палят в воздух, машут копьями и орут что-то маловразумительное. Уговорить их не так просто. Таких обычно приводит в чувство только хорошая и крепкая зуботычина. От подобного рода набегов у особо впечатлительных персон случался родимчик. Считая спокойствие возле своих границ главным, буры выступили на стороне законного наследника, послав ему на помощь специальный отряд. Парни подобрались отличные, смелые, даже можно сказать – бедовые. От того война у соседей как-то враз и быстро кончилась. Мятежные отряды Зибебу были рассеяны. Гонял бунтовщиков по обширным полям и густым лесам зелёный двадцатидвухлетний Бота-младший. Порох он нюхал и раньше, но это была первая война, которая коснулась его лично. Эх, как лихо было мчатся на своём коне, наводя ужас на раскрашенных туземцев!

Во время той скоротечной войны Луис Бота-младший проявил себя не только как смелый юноша, который ловко управляется с лошадью и быстро передёргивает затвор, но и как умелый и тонкий дипломат. Оказалось, что он умел быстро наладить хорошие отношения с зулу и другими племенами, втянутыми в конфликт. Как бы странно это не звучало, но он отнёсся к зулусам по-человечески, что для бура конца XIX века было удивительно. И слава умного переговорщика надолго пережила его.

Прагматичные буры за свою помощь затребовали, стыдливо назовём это «толикой земли» – три миллиона акров[27]. Видимо, очень щедрый и благодарный за своевременную помощь новый молодой король Динузулу им эти земли дал. Но, к сожалению, впрок эта землица не пошла. В 1887 году англичане захватили её и пришлось спешно убираться подобру-поздорову. И совершенно неожиданно получилось, что гоняли, стреляли и проливали свою кровь буры абсолютно бескорыстно. А жадность редко кому когда-либо приносила пользу. И в общем, и в частности.

После спешного бегства Бота-младший осел в Трансваале. Там, памятуя о былых боевых заслугах и несомненном дипломатическом таланте, его избрали депутатом Фольксраада – парламента Трансвааля.

Нынешняя агрессия Великобритании снова поставила его под ружьё. Поэтому пусть старается адъютант, усердие никому не мешало, глядишь, скоро и до главы республики дорастёт. Сменит его на этом посту. Бота в душе улыбнулся своей наглости и своим амбициям. Но это уже потаённое. Надо готовить себе достойную, а главное – преданную смену уже сейчас. Пускай излишнее рвение и выглядит иногда уморительно, но искупается целью, ради которой Луис Бота-младший взял молодого офицера. И уточнил, специально глядя парню в переносицу:

– Это последняя новость?

– Нет.

– Ты просто какая-то копилка дурных новостей сегодня! – удивлённо выдохнул генерал. – «Чёрный вестник» утра. Знаешь, как с такими поступали?

Молодой человек сухо кивнул и продолжил:

– В районе Ледисмита на железнодорожных путях появились несколько блиндированных поездов[28].

Адъютант сделал паузу, ожидая вопросов, но их не последовало. Тогда он взял на себя смелость расшифровать грозящую опасность.

– Вагоны поездов обшиты листами толстой стали, между которыми уложены стальные канаты. На платформах пушки Максима, укрытые железом. Стрелки и орудия за узкими бойницами. Огнём винтовок и пулемётов их не поразить.

– Надо взрывать! Не удастся поезда, так пути, и пускать эти чёртовы железяки под откос!

– Будет исполнено, – улыбнулся молодой человек простому и понятному решению.

– А лучше захватить один или несколько, пусть послужат нам!

– Слушаюсь! – обрадовался приказу адъютант.

В госпитале висела непривычная тишина. Поток раненых при наступлении закончился. Что могли, хирурги уже сделали. Они сделали и то, чего не могли, но у них получилось. Больные переданы на попечение сестёр милосердия, удачи и собственных сил организма. Хороший уход и крепкий сон во все времена творили чудеса. Проблемы возникнут по истечении первых двадцати четырёх часов. А пока есть небольшая пауза.

Хирурги спали прямо в операционной. Была, конечно была и палатка, специально отведённая для врачей, и кровати с голландскими простынями, но хирурги берегли не то чтобы каждую минуту, у них каждая секунда сна шла в зачёт!

Александр Карлович Эбергарт беззвучно спал на операционном столе, подтянув острые колени к узкому подбородку и тонкой «испанской» бородке. Одну руку он уютно подоткнул себе под щёку. Вторую – бросил вдоль тела, свисала только вытянутая ладонь с бесконечно длинными пальцами с красивыми ногтевыми пластинами. В такие бы руки да скрипку Страдивари! Все обращали внимание на то, что кисти хирурга живут самостоятельной, отдельной жизнью. Казалось, что он постоянно дирижирует ими какое-то, слышное только ему, произведение. А может быть, они порхали над незримой клавиатурой рояля.

Николай Иванович Кусков спал на стуле, облокотившись на спинку, широко расставив ноги и устроив ладони на бёдрах. Во сне он находил устойчивое положение. Как так получалось – удивлялись все, но ведь получалось же!

Сон Эбергарта напоминал беззвучное порхание бабочки над цветком, зато Кусков храпел за двоих: на вдохе – монотонно хрипел, будто резал воздух двуручной тупой пилой, на выдохе – музыкально выпускал воздух между сочными алыми губами гурмана.

Вдруг нос Николая Ивановича дёрнулся один, затем другой раз. Открылся глаз и принялся внимательно, как на первичном врачебном осмотре, обследовать окружающее пространство. Чуткий слух уловил еле слышное движение в «предбаннике» операционной. Как опытный кот, он подкрался ко входу и тихо отвёл в сторону брезентовый полог. Кусков застал Софью Изъединову на «месте преступления». Склянки тёмного стекла застыли в руках у девушки.

– В чем дело, голубушка? – хриплым со сна голосом поинтересовался он.

– Да так, ерунда.

– Ерунда – это когда у вас тесто скисло. У нас ерунды не бывает. Кому плохо?

– Леониду Алексеевичу. – Видя непонимание в глазах врача, уточнила: – Корреспонденту.

– А-а. Что с ним стряслось?

– Карбункул на шее.

– Давно, голубушка, тайным врачеванием промышляете? – подозрительно вкрадчиво спросил Кусков.

– Да что вы, Николай Иванович! Это невооружённым взглядом видно. Вот здесь, – девушка сжала кулачок и ткнула себя в плечо со спины, – вон такой желвак!

– Если судить по размерам вашей руки, драгоценная Софья Васильевна, то это банальный чирей. Ведите меня к вашему воздыхателю. Поглядим, «где» и «чего» он подцепил, «куда» и «что» посадил.

– И вовсе он не мой, – слабо возразила Изъединова.

– Но всё равно – воздыхатель. Ведите!

В перевязочной, крохотном брезентовом закутке, специально оборудованным у самого входа, скособочившись на деревянном табурете, сидел Фирсанов. Когда медики вошли, корреспондент метнул на сестру милосердия полный укоризны взгляд. Это не укрылось от врача.

– А вы, голубчик, глазами-то не стреляйте! – осадил корреспондента, спасая Изъединову, Кусков. – Госпожа Изъединова тут ни при чём, это я настоял. Продемонстрируйте-ка своё достояние.

Фирсанов попытался сначала поднять правую, потом левую руку, но, вскрикнув оба раза, сдался, опустив руки.

– Понятно. – Николай Иванович, слегка наклонив голову корреспондента, оттопырил воротник-стоечку. На линии постоянного соприкосновения с кожей, слева, в основании шеи, красовался огромный чирей.

– А вы, Софья Владимировна, диагностировали карбункул, а тут – вон какая красота о трёх головах! Что предпринимать думали?

Софья в предобморочном состоянии что-то вяло пробормотала.

– Десятипроцентный Люголь? И что бы вам дал этот Люголь? Сам по себе, старик Люголь, конечно, не плох, но только для рта и гортани, ибо не раздражает слизистую. А тут бы вы, милочка моя, получили бы длительный абсцесс с возможным переходом в общий сепсис. Срочно перечтите фармакопею. Тут, беря во внимание гнусный климат и отвратительные обстоятельства, необходим… необходим… хороший скальпель. – Загадочно произнеся название инструмента, Кусков, подняв указательный палец, акцентировал свою мысль. – Несите его, иглу, спирт, гомеостатический пинцет и ватно-марлевые тампоны.

Девушка мгновенно исчезла.

– Садитесь плотнее на стул, на всё седалище, – скомандовал хирург.

– Не могу, – простонал Фирсанов.

– Это ещё почему?

– На правой половинке… седалища та же проблема.

– Сколько раз твердили миру – не чеши грязными руками, что ни попадя и где ни попадя. Нет! Он до сих пор глух. Вот вам, пожалуйста, и результат. А всё почему?…

Лекцию о великом значении личной гигиены остановило появление сестры милосердия. В эмалированной кювете, накрытое марлевой салфеткой, лежало всё, что затребовал хирург. Он удовлетворённо хмыкнул – все антисептические предосторожности были соблюдены.

– Вьюноша, руки на край стола, а на них вашу драгоценную голову. Софья, обработайте операционное поле. – Все в точности исполнили приказание. – Готовы?

Приняв мычание за согласие, Николай Иванович склонился к пациенту. Крупные руки нежно потрогали нарыв и зону вокруг. Пальцы легко касались кожи, и Леонид на секундочку расслабился. И тут… Фирсанову показалось, что от темечка до пяток его пронзила калёная спица. Одна, вторая, третья. Он охнул, стараясь не закричать от боли, но было поздно – боль ушла.

– У вас кожа тонкая, нежная. В дальнейшем рекомендую под воротник подкладывать шёлковый платок. Тогда крутите головой сколько угодно.

– Так где же его здесь возьмёшь? – удивился Леонид.

– Я только предложил… Мой скальпель всегда готов к работе. Теперь меняем диспозицию. Животом на стол!

– М-м-м…

– Никаких «мы», молодой человек. А касаемо Софьи Владимировны, так она на своём сестринском веку уже видела вещи посерьёзней и покрасивше, чем ваш тощий зад.

Журналист смирился и выполнил всё, как того требовали. Когда и вторая спица исчезла, хирург небрежно выбросил в ведро кроваво-гнойные тампоны.

– Удачно сел, прямо в центр глютеус максимус[29], был бы ближе к… – врач неожиданно замялся, подбирая не шокирующие слух впечатлительного пациента слова, – центру корня спины, проблем было бы больше. Но вы, больной, поступили верно. Вовремя пришли. Что в любом воспалительном процессе самое главное?

– Не знаю, – признался Фирсанов.

– Вовремя его иссечь! Тщательно мойте руки, особенно под ногтями. Антисанитария – источник любой заразы. Особенно в этом климате. Проморгал – и медицина уже не поможет.

– И что в таком случае делать?

– Звать плотника! – хохотнув, цинично пошутил хирург. – Голубушка, а вот теперь обработайте бриллиантовым зелёным оба места. А будет орать, можете подуть, если хотите, – губы Кускова едва тронула кривая улыбка, – но не сильно, иначе внесёте инфекцию.

И мурлыча себе поднос какой-то бравурный марш, хирург удалился. Фирсанову показалось, что он неприкрыто хохотал во всё горло. Изъединова рану обработала внизу, Фирсанов завозился на столе, пытаясь встать. Тут взгляды их пересеклись. Софья прыснула в ладошки, а Леонид, закидывая голову, засмеялся в голос.

– Очень романтичным выдалось свидание, – вытирая слезы, сказал корреспондент. – Осталось только начать доказывать, что я не пишу стихи хореем или ямбом.

– Так пишите?

– Бог миловал.

– Наклоните голову.

Фирсанов тихо млел от прикосновений Софьи. А руки своевольно прихватили притёртую пробку от склянки, тонкие пальцы стали без дела её крутить. И вдруг она… ожила. Сначала пересчитала все ложбинки между сомкнутыми пальцами, потом исчезла и стала возникать там, где ей «хотелось». Закончив, Леонид вернул крышечку в горлышко флакона.

– Ой! Как весело! – захлопала в ладоши у него за спиной Изъединова. – А вы со всем так можете?

На следующие пятнадцать минут госпитальная палатка совершенно неожиданно превратилась в «цирк-шапито», где случился сеанс бытовой престидижитации, который единственный раз, «проездом из Индии», давал «всемирно известный маг и чародей Лео Фирс»! Носовой платок исчезал и пропадал, завязывался в немыслимые узлы, бумажка рвалась на мелкие кусочки и вновь возникала целой, мелкие монетки исчезали, лишь он проводил ладонью над ними. В конце представления он извлёк из кармана купюру южноафриканского фунта, тщательно её сложил в маленький квадратик и тут же развернул, но уже российский рубль.

– Это мошенничество! – изумилась сестра милосердия.

– Только ловкость рук. Меня Лёней зовут, – сказал Фирсанов, окончив представление.

– А я знаю. А я Соня, – и она так лучезарно улыбнулась, что в глазах у Фирсанова даже заплясали солнечные зайчики.

– Будем знакомы.

– Будем. А вы покажете что-нибудь ещё?

– С удовольствием, но не здесь и не сейчас. Вы освободитесь, и я вас найду.

– Точно?

– Точно! – широко улыбаясь, заверил девушку Леонид. – Соня, нетактичный вопрос позволите?

Девушка немного напряглась, но у Леонида были такие чистые, честные и светлые глаза, что она молча кивнула.

– Вот куча мужчин приехала на край света, подчиняясь каждый своей завиральной идее. Но мужчины – на то и мужчины, чтобы мотаться по свету, где-то что-то делая, где-то во что-то влипая. Кто-то совершая подвиги, кто-то – жуткие преступления, а кто-то – просто набивая мошну. А вы – такая тонкая, хрупкая, красивая, зачем сюда поехали? Обогатиться хотите или жениха таким необычным образом ищите?

– Во-первых, только здесь я быстро стану хорошей операционной сестрой. Как бы цинично это не звучало, но война – отличная школа для медиков.

– И не для медиков тоже, – без подвоха заметил корреспондент.

– Дома это растянулось бы на годы. Во-вторых, хотелось сбежать из-под опеки. Там, – девушка вскользь махнула в сторону, – родители ежедневно ждали бы, когда же я, наконец, осчастливлю всех и выйду замуж. Выбирали, какую мне составить партию, особо рьяно этим занялся бы мой отчим. Видимо, я у него на самом деле – камень на шее. Вроде бы неплохой человек, но слишком сильно занят собой. Даже собственные дети ему мешают. Много кричат. Возникший благодаря стараниям родителей муж косился бы: отчего это я хочу работать? И ему не объяснить, что это не каприз сумасбродки, просто я – не хочу ни от кого зависеть! Угодливо смотреть в чьи-то глаза. Терпеть нелюбимого рядом, а позже – ни в грош его не ставить. Ужасный ужас! – ни с того ни с сего разоткровенничалась Изъединова. – Здесь трудно, но зато свобода.

– Безрадостная картина.

– Безрадостная, но верная и привычная.

– Верная и привычная?! – опешил Леонид.

– Да. Мужчины же как дети. За ними вечно нужен присмотр. Особенно, когда у них что-то болит. Так что я здесь.

– Значит, вы сюда приехали повышать мастерство и присматривать за мужчинами?

– Повышать мастерство – первая половина. Про мужчин – так – наблюдение.

– А вторая половина?

– Честно?

– Честно!

– Хотелось увидеть живых жирафов.

– Удивительно. Ради жирафов ехать за тысячи вёрст на край земли, рисковать жизнью…

– По крайней мере, это гораздо приятней, чем слушать глупую трескотню замужних подружек и терпеть глупые ухаживания чванливых молодых людей. Ой, погодите, я совсем забыла! Посидите, я сейчас.

Не дав Леониду возразить, девушка исчезла. Леонид закрыл глаза и подставил лицо целой стайке солнечных зайчиков, которые весело и упорно соскальзывали сквозь кроны деревьев в окно палатки. За брезентовой «стенкой», шепча: «Ещё пару шагов», кто-то грузно прошёл.

Вернулась Софья. Леонид открыл глаза. Сияющая девушка накинула ему на шею белый шёлковый шарф.

– Да что вы? Зачем вы? – застеснялся и засуетился Фирсанов.

– Так ведь доктор прописал! А у меня лежал без дела, – улыбаясь, сказала Изъединова.

– Или слова о «чванливых молодых людях» натолкнули? – стал допытываться то ли Леонид, то ли корреспондент Фирсанов «Невского экспресса».

– Сестра! – раздался зычный рёв Николая Ивановича из глубины палаток.

– Ой! Сейчас всыплет. – И она растаяла, как мимолётное видение.

– Тогда до вечера, – уже в пустоту сказал Фирсанов.

– Ну, привет, филёр! – кто-то шутливо обратился к Леониду.

Он обернулся. Перед ним стоял парень, который когда-то агитировал народ у посольства Нидерландов. На этот раз он был в стандартной одежде бурского ополченца: холщовые брюки, такая же куртка, патронташ через плечо, по бурской моде, и широкополая шляпа. Завершала картину новенькая винтовка Маузера. Агитатор посчитал, что их прошлая встреча даёт право перейти на «ты».

– Табачком не богат?

– Увы, – развёл руки и обезоруживающее улыбнулся Фирсанов.

– А я так очень удивился, увидев тебя здесь. В Петербурге за шпиона охранки принял. С кем воюешь?

– Я не воюю. Я корреспондент «Невского экспресса».

– Фирсанов?

– Да, – удивился осведомлённости собеседника Леонид.

– Почитываем тебя, веселимся.

– Чему?

– Да уж больно романтично у тебя всё происходит, – сплюнув себе под ноги, сказал Владимир. – Красиво, но далеко от правды. Не дай бог, кто-нибудь из молодых дурачков клюнет. Крови не оберёшься.

– А ты старый и умный? – тоже на «ты» перешёл журналист.

– Ну что-то вроде того.

– А чего же тогда здесь?

– Нашего ранило, я его и в лазарет определил.

– Я в глобальном масштабе.

– Масштабно мыслим… Ну-ну. Надо было, вот и приехал, – резко ответил бывший художник, хотя сам затеял разговор. – А что, теперь прописывать меня станешь?

– А зачем? Мне ты всё равно не веришь. Говоришь не то, что думаешь. Рисуешься, хочешь казаться более опытным и значимым, чем ты есть на самом деле. А если приехал за горсткой алмазов, так вообще – примитивный хапуга.

– Это ещё почему?

– Есть такая неистребимая порода людей, которая, вечно потея, считает чужие деньги в чужих карманах, всё на них меряет и никак не намеряется. Всегда завидуют соседу. И сахар у того слаще, и каша наваристей, и дым из трубы жирней. Зависть всегда в обнимку с жадностью ходит. Раз я не могу сделать так же, то он – подлец и негодяй! – распалялся Леонид. – Вместо того, чтобы научиться делать так же – надо у него всё отобрать себе! Себе. Себе! Так проще. Вернее – примитивнее! Но к гробу карманы не приделаешь и в могилу с собой злато с серебром не утащишь! Эти чувства всегда толкают людей на подлость и низость. И никогда – на победу. Победа – это всегда торжество духа! А какое торжество, если отобрал у слабого и залёг, трясясь как осиновый лист, за печку? Или забился, как таракан, в щель? Куцее. Меньше ногтя на мизинце.

– С чего это вдруг?

– Знаешь, как ловят местные мартышек?

– Нет.

– Узкогорлый кувшин и горсть орехов на дне. Та запускает руку, сжимает кулачок, а рука уже не выходит. Ей бы бросить и сбежать. Так нет, орёт, верещит, но кулак не разжимает. Тут-то её и накрывают.

– Но победа она везде победа.

– Победа – да. А грабёж всегда остаётся грабежом и никогда победой не станет. Татаро-монголы выиграли битву при Калке, но на Куликовом хорошо получили. А позже Русь иго и вовсе скинула. И Наполеон при Бородино получил по сусалам. По сусалам! Захват чужого рано или поздно оборачивается поражением.

– Подловил.

– Зависти и жадности безумно мало для того, чтобы, попирая смерть, уничтожать врага, пришедшего на твою землю. Они выжигают жадин изнутри, потрошат их, как рыбу или дичь. Чувства, двигающие завистниками, рано или поздно кончатся, не толкнув их обладателя на что-то мощное, светлое. Увидел, зажегся, побежал, отобрал, а радости – пшик и вонючий парок вокруг. Через два вдоха кончится и останется опустошение, причём больше и страшней предыдущего. Страшные увечья и ужасные сны, вот основная добыча. И что – снова вращать головой, искать кусок пожирней? Животного, звериного в этом много. Такие люди мне не интересны. Жалеть их – только время зря тратить, которого у меня и так в обрез. Мне с ними скучно. А писать о них и подавно. Если всё переложить в слова, может быть и выйдет похоже, но зачем же на грязь, слизь и вонь время и силы тратить? Для некоторых жадность это большое, крупное чувство, полностью заполняющее их душу. И не потому, что оно такое большое, а из-за того, что душонка у них мелкая. Плевком перекроешь. Так что пишу только о тех, кто удивляет и восхищает меня самого. Может, слишком наивно думаю, неумело пишу, но искренне. Нравятся мне те, кто малой кучкой опрокидывает тирана, несмотря ни на что спасает своих близких, помогает слабым. Такие люди редкость, но они интересны. Их можно слушать часами. Как, например, Евгения Максимова.

– А у тебя позиция, – восхитился неожиданному, но выверенному объяснению собеседник. – А Максимов – кремень мужик! Это ты точно подметил. Искру такую высекает, что пробирает до основания. С ним и в ад не страшно, и в раю не пропадёшь. Чистый и цельный человек. – И неожиданно протянул Фирсанову руку: – Меня Владимиром Семеновым зовут.

– Ну а я – Леонид Фирсанов. Но ты уже знаешь.

– Ты не переживай. Неверно я на тебя насел.

– Да ладно, с кем не бывает.

– Я вообще-то добрый. Может, устал, а может, вчерашняя атака опустошила. Во, смотри! Но не «рисуюсь», как ты сказал, а рисую.

Заглаживая свою вину, Владимир вытащил из плоской холщовой сумки тонкую стопку листков. Это было несколько очень экспрессивных карандашных набросков. Казалось, что людей захватили в процессе. Никто не замирал, не заглядывал в глаза, позируя художнику. Вот солдат с винтовкой наперевес вставал из окопа. И было понятно, что, сделав шаг, он обернётся и крикнет: «За мной, братцы!» Вот Евгений Максимов что-то очень напряжённо высматривает на передних рубежах. Через мгновение он опустит бинокль и отдаст приказание. На третьем рисунке вёрткий боец встречал штыком вставшую на дыбы лошадь. Ясно проглядывало выражение удивления и отчаяния у всадника, который уже летел спиной на землю. Тот, кто останавливал английского кавалериста, был излюбленной моделью Семенова. Вот он поймал его во время умывания. Парень зачерпнул горстью воду, но донесёт ли он её до лица или бросит в того, кто рисует, было непонятно. Но лукавые бесенята в его глазах просматривались слишком отчётливо. На одном рисунке он же танцевал перед костром. Он то ли приседал, закладывая очередное лихое коленце, то ли вставал, окончив па. Было столько свободы, удали и неподдельного куража в этих движениях. Пламя выхватывало горящие глаза, улыбки зрителей и пальмы на заднем фоне.

– А можно мне послать их в редакцию вместе со своей очередной статьёй? – не веря в положительный ответ, попросил Леонид.

– А почему бы и нет? Я таких настругаю – будь здоров! Вот только бумаги у меня маловато.

– Зато у меня завались. Пойдём, поделюсь. Или…

– Я Витьку из нашего отряда приводил, он на гвоздь напоролся, ногу разнесло, что твоё полено. Антисанитария жуткая, – ещё раз озвучил он Кусковскую мысль. – Так что в строй ему не скоро. А я свободен, как ветер. Пока.

– Тогда прошу ко мне, – и пригласил рукой художника следовать за собой. И тот с удовольствием последовал приглашению.

Май – август 1900 года. Окрестности Претории

«Чёрств хлеб войны; горька вода её; испепеляющ чёрный воздух; не уйти с пути её, когда она пришла на твою землю. Падают братья по крови, погибают родственные души, не возвращаются близкие друзья, с которыми ел хлеб, пил воду, дышал одним воздухом.

Здесь под пулями, к которым в конце концов привыкаешь так же, как к неподвижным элементам пейзажа, надо верно исполнить задуманный твоим командиром точный, подобный кинжалу, удар; преодолев себя, встать из окопа навстречу смерти и врагу. А вечером у костра, среди боевых товарищей, наслаждаться жизнью. Не всем дано, но всякий может сделать.

На англо-бурском театре военных действий наступило вязкое и неопределённое время: „ни мира, ни войны“; англичане, британцы, шотландцы, ирландцы и валлийцы затаились после многочисленных чувствительных щелчков по носу; буры, в свою очередь, никак не отважатся на полномасштабные военные действия.

Из овеянного героическим флёром удела храбрых рыцарей „без страха и упрёка“ и их оруженосцев война в очередной раз сменила личину; обнажив оскал, превратилась в неведанное и ужасающее алчное существо со смрадным дыханием, готовое пожирать и пожирать. Об этом я писал раньше, но всё равно это продолжает больше всего меня изумлять.

Взяли передышку пушки и ружья, но жизнь не остановилась. Даже на войне – вечное и прямое доказательство неизменной победы жизни над смертью. Никто из солдат не застыл в ожидании следующей команды. В каждом лагере бурлит будничная жизнь. После того как солдаты выспались и наелись, настал черед решения бытовых проблем. Кто-то чинит и подгоняет амуницию, кто-то готовит ружья и пушки к новым сражениям, кто-то возводит дополнительные укрепления.

Главным укрытием на этой войне стали окопы: множество огневых позиций (ружейных и пулемётных), объединённых между собой единой траншеей, которая защищает от осколков и пуль. Наследие обороны Севастополя 1854–1855 годов. Сухая красноватая африканская земля не твёрдая, но поддаётся с трудом; чтобы остаться в живых, приходится каждому бойцу вгрызаться минимум по грудь. Над свежими позициями долго стоит красноватая пыль, окрашивая одежду и лица в единый цвет унылой красной усталости и долго хрустит на зубах. Но народ с остервенением вгрызается и не теряет присутствия духа. Кто подначивает товарищей, кто травит байки, а кто – мечтает о будущей мирной жизни.

Приметил среди солдат одного очень колоритного: высокого, статного, с висячими пшеничными пышными усами, который делал всё играючи – широко, неторопливо, но обстоятельно; окрестил его про себя „Муромцем“. Настоящая русская красота, неприкрытая демонстрация мощи целого народа. Рядом с ним, обнажившись до пояса, копался другой боец. Невысокий, но юркий. Голова замотана чем-то наподобие чалмы. У меня возникло подозрение, что она изготовлена из чистых портянок, а может быть, даже (о боже!) и из свежих подштанников! Свои поймут, дураки в расчёт не принимаются, а от солнца отличное спасение. Смоляные некогда усы уже серьёзно травлены сединою; глаза сощурены, то ли от яркого света, сжигающего всё вокруг, то ли от весёлого нрава. Создавалось впечатление, что на всё происходящее он глядел с некоторой усмешкой; он получил прозвище „Янычар“.

Когда они присели передохнуть и набили свои трубки табаком, то рядом оказался я, корреспондент „Невского экспресса“.

– Табак-то турецкий? – спросил я у „Муромца“, желая найти тему для общего разговора.

– Был бы турецкий, было бы другое дело! – неторопливо возмутился богатырь. – То – сухой и горький, как мысли о прошлом. Затянулся – наждаком по горлу, а в голове уже светло и чисто. А это – вражеский. Английский. И как они его курят? Сладкий, липкий, душный. Один туман. („От английского табака один туман“. Хороший каламбур.) Хочешь? – Мне протянули трубку.

– Спасибо, не курю.

– А чего тогда лез? – опять же не спешно возмутился „Муромец“.

– Так для начала разговора, – стал суетливо оправдываться я.

– Ну только если так, тогда можно, – величественно разрешил светловолосый.

– А ради чего в Южную Африку приехали? Тысячи вёрст от родной земли? Да и табак не ахти…

– Да… Дело табак. – Глубочайшая затяжка. – На это у каждого своя причина. Вот Федька Никитин прибыл сродственника своего защищать.

– Родственника?

– Ага, – присоединился „Янычар“. – Он тут под Йоханнесбургом, всем семейством окапался.

– Старатель?

– Да какой там! В земле шебуршит. Так их первых и погнали, а у него детишек – мал мала меньше. Угодья разорили, дом сожгли… Вот и пришлось приехать, подмогти чуток.

– Помогли?

– Маленько осталось. А так – новый дом поставили, землю обработали. Так что порядок, – лучезарно улыбнулся „Янычар“, показав ослепительно белые зубы.

– А вы? – возвращаю в разговор „Муромца“.

– Так у меня к англичанам особый счёт.

– По какой причине?

– По какой причине? Да по такой! – разбушевался богатырь. – У меня к ним претензия ещё с Крымской кумпании. Подло они тогда воевали. Скольких враз истребили! Не за понюх табаку! Какого командира убили! Да и друга моего ни за что положили! Так что надо их к ногтю.

– Драчливый, что ли, такой? – провоцирую я. – Всех заломати и по свету разогнати?

– Насчёт разогнать – не знаю. Зимой, на речке на льду, в снегу выдержанными варежками любил помахаться. Но это по молодости.

– А сейчас?

– Сейчас почти остепенился. Вот только за товарищей своих натру им зад солью – и домой. Пора свататься! Детишек заводить.

– Отличная перспектива! – хвалю я прекрасный план.

Хорошо и просто у Муромца. Всё расписано на десятилетия вперёд. И с этим не поспоришь. Этот разговор повеселил и порадовал меня очень. Так мирно мыслить на войне…

А когда я записывал услышанное, вдруг понял: из тех кого я расспрашивал за эти дни, никто не назвал целью своего приезда в Южную Африку добычу золота или алмазов, личное обогащение. Причины разные, а веление сердца одно – защитить более слабого. Обрадовался я этому и восхитился. Захотелось так же, как мои герои, вернуться назад в Россию и зажить простой, незамысловатой жизнью, которая является основой для всего и для всех.

Собственный корреспондент „Невского экспресса“, Леонид Фирсанов».

Несколько шпалер отряда русских добровольцев были построены в тени пальм и акаций. На новое и сложное диверсионное задание брать кого-то из других частей Европейского легиона не решились. Перед строем вышли подполковник Евгений Яковлевич Максимов и штабс-капитан Александр Николаевич Шульженко.

– Соратники! – обратился ко всем Евгений Яковлевич. – Поскольку вы прибыли сюда добровольно, то распоряжаться вашими жизнями не хочу и не имею права. Всем известно, какой урон нашим войскам наносят английские блиндированные поезда. Дерзость и высокомерие противника возрастают с появлением каждого нового состава. Пора это прекратить и уничтожить их. Командиром группы я назначил штабс-капитана Шульженко. В предстоящую операцию пойдут только добровольцы…

В этот момент все шеренги сделали шаг вперёд.

– … а из них – только те, кого отберёт Александр Николаевич. Понятно?

– Так точно! – выдохнул батальон.

– Желающие остаются в строю, остальным – разойтись!

Но ничего не изменилось. Шалое солнце, пыльные акации и пальмы да те же шеренги в тени.

– Тогда мы сейчас пройдём по рядам и поговорим с каждым.

Максимов и Шульженко пошли вдоль строя. Старались отбирать опытных и зарекомендовавших себя в боях.

Последним в отряд, к радости Пётра, взяли Семенова. Было известно, что диверсант и всадник из бывшего художника, скажем так, средний, но снайпер и подрывник – отменный!

Цыганков с радостным сердцем принялся за тщательную подготовку. Оглядел обоих жеребцов, вымыл их, накормил и напоил. Проверил всё оружие и амуницию. И по сумеречному холодку, в сопровождении двух местных проводников, отряд выступил на задание. Предстоял длительный переход до предполагаемого места дислокации поезда.

Пока тянулась своя и нейтральная территория, Пётр говорил почти без умолку.

– Слушай, а вот побьём англичан…

– Ты уверен?

– А-то!

– Не говори: «гоп», пока не перепрыгнул, – засомневался Владимир.

– Это ясно, как божий день! Они сюда за чужим пришли, а чужое всегда ой как трудно даётся. В руки само не прыгает, попотеть придётся господам англичанам. А они этого очень не любят.

– Такое впечатления, что ты с ними минимум полжизни бок о бок прожил.

– Про них дед мне столько понарассказывал! Он казак, а у казака глаз намётанный, – как самый весомый аргумент выложил Цыганков. – Известно, что своё оборонять всегда легче. Всё за тебя, всё тебе в подмогу.

– Чует моё сердце: налетит их скоро, как саранчи. И надают они нам – не мытьём, так катаньем, – заскучал Семенов.

– Не боись, в любом случае отступят! Не завтра, так послезавтра, не послезавтра – так через неделю, месяц, год. Всё равно уйдут! Не их это место, – упорствовал Пётр.

– С бурами понятно, они за своё кровное воюют, – добивался истины Владимир, – а тебе что здесь надо? Вот кончится война, ты что – спокойно станешь алмазы из земли выковыривать?

– А почему бы и нет? Я эти земли и потом, и кровью полил, имею полное право. А что?

– Я думал, что после всего произошедшего с тобой здесь, ты захочешь сделать что-нибудь такое, чтобы земля расцвела.

– Да она и так цветёт! Палку воткни – тут же станет колоситься.

– Я в более широком смысле. Людям жизнь облегчить: дома поставить, заводы открыть, города возвести!

– Тогда только алмазы спасут, – безапелляционно заявил Пётр.

– Чем же ты от англичан отличаешься в таком случае? Так же пришёл ободрать их, как липку!

– Ну, ты-то не очень-то задирайся. Не посмотрю, что мой друг, промеж глаз залимоню – эхо три дня стоять будет. Сравнил: я и англичанин! Они же уже сколько веков всё по миру хапают? Местных дурят, а потом пьют кровь, как клопы.

– Они много веков, а ты с момента появления мысли об алмазах.

– Коли бы не знал тебя, то подумал бы, что ты за англичан.

– Я разобраться хочу.

– А я честно: ребята, так, мол, и так, дайте делянку в разработку. Сколько вам, сколько мне? Ударили по рукам и расстались лучшими друзьями. Им все одно самим это не поднять. Так пусть лучше камушки эти пользу хорошим людям приносят.

– Хорошие люди – это ты?

– У тебя обратное обо мне мнение?

– Нет!

– А эти, – подразумевая англичан, неопределённо махнул Пётр, – никак не успокоятся. В Крымскую на нас турок настропалили, а потом и сами влезли. И здесь такая же картина. Турок только нет. Попомни мои слова – сейчас делают и дальше так же поступать станут. Всё им неймётся. Своим делиться не желают, а чужое должно принадлежать всем, вернее, только им. Американцы от них недалеко ушли. Замашки те же.

– Уверен?

– А индейцы?

– Ты прав.

– Так вот и я о чём. Закончим войну, останешься со мной работать?

– Так до этого далековато.

– Ясный день, что не завтра. Я в принципе.

– В принципе… – сделав небольшую паузу, Владимир почесал нос. А Пётр буквально впился в него глазами. – Дома нет, никто меня не ждёт. Я не против.

– Отлично! – с видимым облегчением воскликнул Цыганков. – Пару лет здесь оттрубим, а потом назад ко мне, в станицу. Такой дом тебе поставим, сад разобьём! Закачаешься! А невесту какую сыщем! – с наслаждением мечтал Цыганков. – Эх! Черноглазую, чернобровую, взгляд гордый, спинка ровная, походка плавная. Не идёт, а пишет…

– Ощущение – что ты о ком-то конкретном говоришь, – заулыбался Семенов.

– Так у нас каждая вторая такая! Поставь в ряд и ходи выбирай.

– И послушно пойдут?

– Э-э, нет! Ишь хватанул! Казачку ещё завоевать надо, но выбрать-то ты можешь! А потом завоёвывай! Клянусь, и сватом стану, и шафером пойду. Такую свадьбу сыграем, что и внукам соседи по округе будут рассказывать.

– Внукам?

– Им самым! – улыбаясь от уха до уха, заверил Петька.

– Тогда выбора нет – согласный я! – махнул рукой и засмеялся Владимир.

Как только отряд прибыл в зону возможного патрулирования неприятелем, Пётр преобразился. Замолчал, глаза сузились, он внимательно наблюдал за округой. Отряд встал на привал. Когда решали, кого в дозор послать, вызвался сам. Припал к шее коня и растворился в пространстве.

Вернулся он часа через три. Весь в грязи, потный, но довольный.

По его словам, в вёрстах четырёх-пяти железная дорога, на ней – бронепоезд. Паровоз в середине, с одной стороны два закрытых вагона и открытая платформа с защитными невысокими стальными стенками с бойницами для стрелков. С другой – один крытый вагон и две платформы. Паровоз под парами, охраняют поезд мужики в юбках. Когда ему сказали, что это шотландцы, Пётр безразлично пожал плечами. Мужчин в юбках, как воинов, он не воспринимал. Народу – до полуроты, более точно выяснить не удалось, слишком мало времени было. Но ведут себя нагло, по-хозяйски. Шутят, веселятся и жрать собираются. Последнее вызывало у лазутчика наибольшее раздражение. От греха подальше, Пётра тут же отправили к кашевару.

Решили атаковать с ходу, в сумерках, приняв во внимание фактор неожиданности, когда любая тень представляется солдатом с ружьём. Две группы пойдут в наступление с того конца состава, где больше открытых платформ. Если поезд пойдёт на атакующих, то его остановит Семенов несколькими флягами с порохом, бросив их под колёса. Если англичане начнут отступать, то их остановит штабс-капитан с помощником, подорвав пути. Но главная задача: поезд захватить, взять языка и отправиться на подмогу к своим, в район Ледисмита. План был наглым, но благодаря этому выглядел вполне реальным.

Через двадцать минут после ухода Шульженко с помощником, остальной отряд выдвинулся к месту стоянки поезда.

Разделившись, каждая группа двинулась в своём направлении. Сигнал к атаке подают проводники буры, по одному в каждой группе, после того как снимут часовых.

Пётр и Владимир, подтягивая за собой фляги со взрывчаткой, ползли по высокой сухой траве с восточной стороны, поэтому бронепоезд, стоящий под парами, футуристичным чёрным силуэтом выделялся на фоне голубого закатного неба. Тёмный контур был чётко обведён золотой каймой. Дым, подсвеченный солнцем, золотистыми облачками уходил вверх. Как художник, Семенов залюбовался пейзажем, занося каждую чёрточку в память.

Железнодорожное полотно шло по насыпи, господствуя над местностью. Все залегли в густой траве, Пётр бесшумно исчез из виду. Вот тут-то и сказалась тонкая наука, переданная старым казаком-пластуном внуку. Караульный возле первой платформы схватился за горло и беззвучно осел. Владимир едва успел заметить размытую тень, мелькнувшую под колёсами. Как Цыганков умудрялся скрываться за рельсом, было непонятно. Вот и второй шотландец вздрогнул и тихо «стёк» на насыпь. Но потом всё пошло не так. С другой стороны поезда не смогли беззвучно убрать часового. Тот заорал и выстрелил в воздух. Все пришло в движение: поезд тронулся, ощетиниваясь пулемётным и ружейным огнём, караульные скрылись за стальными щитами от пуль. Шотландские стрелки продемонстрировали хладнокровие и отличную выучку. В первые же минуты русские понесли значительные потери. Особенно способствовали этому «Максимы».

Бронепоезд быстро набрал скорость и покатил от нападавших. Семенов бросил баклаги и побежал к путям. Когда шотландским горным стрелкам показалось, что они ускользнули, а русским – что их диверсия провалилась, раздался мощный взрыв, организованный штабс-капитаном Шульженко. Под поездом вспух пузырь земли, щебень смертельным дождём брызнул во все стороны. Первые вагоны завалились, вспаривая, как тупой плуг, насыпь. Густой дым вырывался из трубы, смешавшись с паром из-под колёс. Гудок, предсмертно взвизгнув, ударил по ушам и затих. Теперь этот «носорог» был уже не страшен. Блиндированный застыл, хотя в агонии некоторые колёса продолжали ещё крутиться в воздухе. С шипением ударил пар в разные стороны, гуманно скрывая искорёженный металл и взрытое чрево землю. Поверженный «железный хищник» стал добычей отряда. Раздавались редкие одиночные выстрелы да стоны раненых с обеих сторон.

А Владимир рванул в другую сторону, туда, где на насыпи был его лучший друг. Петя нелепо лежал, подвернув под себя ноги, а вокруг уже натекло большое пятно слишком алой крови. Ему разворотило живот пулемётной очередью, кишки припорошило песком и пожухлой травой, но Цыганков был ещё жив. Он царапал ногтями землю. Семенов опустился на колени, приподнял и прижал к себе товарища. У Пети изо рта кровавыми пузырями пошла пена. Он пытался что-то сказать. Владимир приблизил ухо к губам.

– Влёт достали, гады, – едва удалось разобрать.

Семенов увидел, как его друг, его несравненный и лучший друг хватанул воздух открытым ртом. Вспух большой кровавый пузырь с побежавшими по нему переливами, через мгновение он противно лопнул. Глаза Пётра застыли и остекленели, в самой их глубине чернота стала превращаться в серые кристаллы пустоты. Зрачки расширились и перестали реагировать на свет, к которому вознеслась душа.

Слезы душили Владимира. Он завыл, прижимаясь к окровавленному брату и другу. Покачавшись, он услышал выстрел. Как во сне, бережно положил Петю на землю, вскочил, схватив винтовку, и неуклюже помчался по камням насыпи к перевернувшимся вагонам.

Ворвавшись с горящими глазами и перекошенным лицом в затихающую схватку, Владимир быстро отыскал жертву и вцепился в несопротивляющегося стрелка мёртвой хваткой. Ударом ноги поставил на колени и вскинул винтовку.

– Семенов, отставить!!! – остановил его штабс-капитан. Владимир застыл и с нечеловеческим оскалом повернулся к бегущему Шульженко.

– Они Петю убили! Порешу!!! – неестественно высоко взвизгнул Семенов.

– Не сметь! Он пленный! – прозвучал грозный приказ.

Семенов бросил винтовку и пошёл прочь, развернувшись, исчез в высокой траве. Там он стал кататься и жутко выть. Потом затих и направился к телу Цыганкова.

Английские «новшества» этой войны – пулемёты, шрапнель и бездымный порох – превращали солдат в низкосортное пушечное мясо. Триста выстрелов в минуту превращали бойца в кровавый обрубок меньше чем за три секунды. Бездымный порох придавал снарядам и пулям большую скорость, шрапнель – косила целыми подразделениями. Пули «дум-дум» со смещённым центром тяжести пустяковую царапину превращали в тяжелейшую рану, грозящую неминуемой смертью от потери крови. Иной смысл приобрела поговорка: «Пуля дура, а штык молодец!» Сабельные и штыковые атаки постепенно теряли актуальность. На бурской стороне погибших становилось всё больше и больше, а поражения приобретали черты ужасающих. Бурская армия окопалась и встала.

Медперсонал санитарного отряда Российского Общества Красного Креста и Русско-голландского походного лазарета падал в изнеможении после каждой фронтовой операции. Обеим сторонам впору было увеличивать похоронные команды, поскольку работы у них становилось, в буквальном смысле слова, по горло, от сражения к сражению. Если раньше колото-резаные раны оставляли солдатам шанс пускай на убогую, но всё-таки жизнь, то теперь его почти не было, несмотря на мастерство врачей и заботу медперсонала.

О провальной операции по захвату бронепоезда Фирсанов узнал одним из первых и кинулся в расположение Европейского легиона. Диверсионный отряд понёс серьёзные потери. Как же не хватало погибшего ранее поручика Покровского!

Вчерашним утром эти люди пели и шутили, а теперь лежали с побелевшими и заострившимися лицами. Надсадно кричащих первыми доставляли в операционные. Кто-то беззвучно лежал с закрытыми глазами, лишь редкое дыхание и крупные бисеринки пота выдавали в нём жизнь.

«Упокой, Господи, души усопших Раб твоих, и прости им согрешения вольные и невольные, и даруй им царствие небесное яко благ и человеколюбец!» – услыхал Леонид заупокойную молитву, которую произносил над погибшим уцелевший в кровавой мясорубке боец с перевязанной рукой.

На ватных ногах, подавляя рвотные позывы, с широко открытыми глазами Фирсанов брёл по расположению легиона. Со всех сторон несло пороховой гарью, кровью и сладковатым запахом разлагающейся человеческой плоти.

– Трансвааль, Трансвааль, страна моя!

Ты вся горишь в огне! —

непонятно откуда ветерок принёс слова песни, звучащей нелепо в этом хаосе стонов, молитв и предсмертных хрипов.

По мере того как солнце опускалось к горизонту, вопреки надвигающейся прохладе сладкие и густые запахи разложения становились гуще. Впервые в жизни Леонид столкнулся со всеми ужасами войны сразу. Картинки стали осязаемыми и ужасными в своей неприкрытой, липкой наготе. Ему казалось, что за своё любопытство он поплатился, опустившись вместо Орфея в ад. Переживания прошлого показались ему пошлым визгом сопливого студента-декадента.

– Под деревом развесистым

Задумчив бур сидел

О чём задумался, детина,

О чём горюешь, седина? —

монотонно тянул сорванный голос.

При виде очередного трупа или шевелящегося кровавого месива на носилках Леониду хотелось кататься по земле, рвать волосы и протяжно выть на одной ноте, чтобы внутренним надрывом хоть как-то заглушить окружающую боль. Но это никак не исправит произошедшего. Вдруг обгоревший обрубок в грязных бинтах махнул ему.

– Чем помочь? – подскочил Леонид.

– Грамотный? – корреспондент кивнул. – Напиши домой.

Фирсанов выдрал лист из блокнота и приготовил карандаш. Затихая от усталости, прерываемый частым кашлем, солдат продиктовал удивительно доброе и хорошее письмо. Получалось: он жив-здоров, до снарядов далеко, они в резерве, а война – скука смертная. Автора больше интересовало, когда начнут посевную, здоровье жены и родственников. Половину письма занимали приветы и пожелания здравствовать многочисленной родне. В конце вдруг возникла приписка: «Если, дорогая моя Любовь Петровна, случится со мною какое-нибудь печальное недоразумение, то вы, моя милая жёнушка, свободны и вольны устраивать свою жизнь по своему усмотрению. За сим остаюсь вам верным мужем и любящим отцом нашим чадам».

Едва закончили письмо, боец со стоном схватился за раненую ногу. Леонид, разволновавшись, стал выводить адрес, но карандаш вылетел из рук и, проявляя своеволие, запорхал как бабочка. Руки, помимо воли, подхватили этот танец. Закончив укрощение, Леонид увидел широко распахнутые от удивления глаза.

– Ещё, – попросил солдат.

Леонид показал несколько фокусов с карандашом, потом с бумажным шариком и листком бумаги.

– И нам покажи! И нам! – понеслось с разных сторон. Он ходил между ранеными и показывал фокус за фокусом. Бородатые и усатые дядьки мгновенно превращались в самых обыкновенных детей с огромными глазами, зачарованно глядящими за тем, кто их беззлобно обманывает. Интерес и удивление были такими, что раненые забывали о боли.

– Горюю я по родине,

И жаль мне край родной.

Сынов всех девять у меня,

Троих уж нет в живых,

А за свободу бьются

Шесть юных остальных, —

поперёк происходящему уныло долдонил своё неизвестный певец.

Теперь Леонид прекрасно знал, как из человека уходит жизнь, и видел, как стекленеют некогда весёлые глаза. Он мог поведать любому о нарастании шелеста шрапнельного снаряда над головой и желании жрать землю, лишь бы быстрей окопаться в ней. Знал и понимал, как страх может вывернуть всего наизнанку до судорог, до рвоты.

– А старший сын – старик седой

Убит был на войне:

Он без могилы, без креста

Зарыт в чужой земле, —

продолжал рассказывать историю певец.

Отпевали погибших в бою и только что скончавшихся раненых. Мёртвым клали пятаки на глаза, складывали на груди руки, вставляя зажжённые свечи.

Густой, красивый, но исполненный боли и страдания голос упорно выводил:

– А младший сын – тринадцать лет —

Просился на войну,

Но я сказал, что нет, нет, нет —

Малютку не возьму.

Отец, отец, возьми меня,

С собою на войну —

Я жертвую за родину

Младую жизнь свою.

Наконец корреспондент определил, с какой стороны доносится песня, и поспешил на звук.

– Отец, не будешь ты краснеть

За мальчиков в бою —

С тобою сумею умереть

За родину свою!.. —

голос тоскующего стал громче.

За толстой акацией Фирсанов наткнулся на Владимира Семенова. Он сидел на коленях прямо на земле и раскачивался в такт песне.

– Ты в порядке? – оторопев, спросил Леонид.

– Петьку на закате похоронил. Теперь невесты не найти, – пожаловался Владимир.

– Какой невесты?

– Красивой, чернобровой, – мазнул художник пустым взглядом по лицу Фирсанова. Тот растерялся, совершенно не понимая, что делать в такой ситуации. Человек сошёл с ума? Или схлынет горе, разум вернётся?

– Пойдём, я тебя в госпиталь отведу, – предложил Леонид. Но художник никак не отреагировал на предложение, а продолжил необычное поминовение погибшего друга.

– Я выслушал его слова,

Обнял, поцеловал

И в тот же день, и в тот же час

На поле брани взял.

Фирсанов понял, что ещё одна минута, проведённая рядом с Семеновым, его самого лишит разума. Он спешно пошёл в глубь лагеря. Распуганные криками раненых, обозных и врачей, стали возвращаться птицы. Но теперь, изредка, к их неуместному весёлому щебетанию добавились мерзкие крики грифов-стервятников. Грязно-бурое пернатое воинство знало всё наперёд и готовилось к богатой трапезе. Они сизыми шишками расположились на ближайших деревьях и принялись ждать. Что-что, а ждать они умели.

– Однажды при сражении,

Отбит был наш обоз,

Малютка на позицию

Патрон ползком принёс, —

затихая, донеслось в спину Фирсанову пение Семенова.

Леонид, не доходя до госпиталя, резко изменил траекторию движения. У первого встречного требовательно спросил:

– Где господин Максимов?

– В своей палатке, – ему, как о само собой разумеющемся, ответил тот и для верности махнул в нужном направлении.

– Благодарю! – выпалил Леонид и направился по указанному адресу, а вслед ему едва слышно летело:

– И он в пороховом дыму

Дошёл до наших рот,

Но в спину выстрелил ему

Предатель-готтентот[30].

– Господин Максимов, запишите меня добровольцем! – с ходу выпалил Фирсанов, ворвавшись в палатку фехтгенералу.

– Может, для началу, чаю? – оценив состояние корреспондента, предложил бывший подполковник. – У меня хороший, трофейный, цейлонский.

– Уговорили.

– Поймите, Леонид Александрович, дорогой, это война! – стал отговаривать поникшего корреспондента Максимов, когда принесли чай. – Тут стреляют. Причём очень много стреляют. Невообразимо много. Людей косят шеренгами и отрядами. Таких потерь я не припомню даже во время русско-турецкой кампании, уж на что она была кровопролитной. Всё меняется. И не в лучшею сторону. Война становится всё отвратительней, всё ужасней.

– А до этого – что, были романтические прогулки? Всё под луной да под луной? Евгений Яковлевич, я здесь не первый день и вдоволь насмотрелся на то, чем вы меня пугаете. Поэтому не могу более быть в стороне!

– Голубчик, подумайте… – не выпуская кружки из рук, сказал Максимов.

– Некогда думать, Евгений Яковлевич! – в азарте спора, наплевав на всякую субординацию, перебил бывшего подполковника Леонид. – Гибнут люди, русские люди, мои соотечественники. Я не могу равнодушно это фиксировать.

– Начнём с того, что думать надо всегда. Особенно сейчас, особенно здесь, особенно под пулями и снарядами неприятеля. Иначе я за вашу жизнь не дам и ломаного гроша. Это война и часть вашей профессии. Изначальные правила игры.

– До сегодняшнего дня я тоже думал, что это всего лишь часть моей профессии. Но кроме корреспондента, на войне присутствует и человек. Так вот он больше не может! Мне стыдно! Люди гибнут, а я хожу с книжечкой, записываю. В лучшем случае скотство, в худшем – предательство.

– Кого?

– Всех, кого узнал здесь. Кто заставил меня посмотреть на мир по-другому. Разговор больше идёт о самоуважении и, если хотите, о самопредательстве! – невольно переходя на пафос и выспренность, произнёс Фирсанов.

– О самоуважении, говорите.

– Да, именно о нём!

– Последний раз говорю, что там будет страшно, больно и противно, – резко посерьёзнел Максимов. – Вы рассуждаете о самоуважении и самопредательстве, но это касается только вас, вашей совести и никого более. А в бою это коснётся вашего соратника. Струсите – и он умрёт, кроваво и страшно. Оставите позицию – и погибнут многие, которые так же хотят жить. Выдержит ли ваша совесть такой нагрузки?

Леонид припал к своей кружке и сделал несколько глотков уже остывшего чая. Максимов с любопытством за ним наблюдал. И он когда-то сам был корреспондентом, писал в газеты. Разные проявления человеческого духа в бою и вне него постоянно и пристально наблюдались подполковником. Тем более что служба в жандармерии всегда предоставляла ему богатый материал для наблюдения и анализа. И чем больше он глядел на этого парня из «Невского экспресса», тем находил больше параллелей со своей судьбой.

– Но почему-то других людей, не военных даже, вы всё-таки принимаете в отряд? – взглянул на вопрос с другой стороны корреспондент «Невского экспресса».

– Они изначально на это шли, – возразил Евгений Яковлевич. – Всё взвесили дома, проверили своё решение, пока добирались, проходили внутреннюю подготовку. Уйти можно всегда, но до того, как в руки попало оружие и начались боевые действия. Потом уже никак. Присяги, конечно, нет, но совесть и честь остаются.

– Так считайте, что я вчера приехал.

– А вот это уже лукавство.

– Считайте, что для принятия окончательного решения мне необходимо было увидеть войну своими глазами. Понять, не струшу ли я. Считайте, что я тугодум.

– Ну зачем же о себе так-то, – даже несколько сконфузился Максимов. – Тем более что тугодумы нам здесь как раз-то и не нужны.

– Согласен. Я должен был раньше прийти к этой мысли.

– В этом смысле у вас долгов нет. Ваша смерть вряд ли серьёзно повлияет на ход противостояния, но ваша жизнь дорога не только вам. Просто вы теперь с большим пониманием станете оперировать такими понятиями.

– Не спорю. Моя смерть мало что изменит в этой войне, а жизнь – в истории в частности. Но есть люди: вы, например, Кронье, Бота, Гарибальди, Байрон, в конце концов, из жизней таких людей и им подобным плетётся полотно истории. Без них никак. Они его опорная нить. Я не льщу себе, я не опорная нить, но я – остальные нити, которые заполняют выбранную плоскость. Я и мне подобные заполняем пространство, превращая пучок опорных нитей в полотно истории. Я не хочу опускать глаза, когда внуки будут спрашивать, что я делал и зачем я поехал на эту войну.

– Выстроенный вами ряд персон, конечно, привлекателен, но обо мне… Это уж вы слишком… А ваши дела не так плохи, раз вы заговорили о внуках. Жизнь всё равно пробивается через тернии к звёздам. Как говорится: per aspera ad astra. – Весёлые искорки в его глазах неожиданно погасли. – Дела сейчас складываются не в пользу буров.

– Тем более. Значит, на счёту каждый человек, каждая винтовка.

– О вас так говорить рановато. А на учёбу нет времени.

– Но и рук, готовых воевать в ваших рядах, тоже не хватает, – воскликнул Фирсанов и вдруг повторил тот же трюк, что и в кабинете Силы Яковлевича. Встал на руки на шатком столе, а потом потихоньку расположил тело параллельно земле. Максимов оторопел.

– Лихо это вы! – И тут же попытался сам повторить трюк. Но не вышло. Максимов вернулся на свой стул. Возникла большая пауза, во время которой оба прикладывались к своим кружкам с чаем. К странности разговора добавлялась нелепость: на континенте кофе русские всё равно пили чай.

– А что скажут ваши родные? – Максимов снова поставил Фирсанова в тупик.

– Мать умерла в мои три года. Остались обрывки смутных воспоминаний…

– Простите, не знал, – извинением попытался загладить неловкость Евгений Яковлевич.

– А отец встал бы на мою сторону.

– Уверены?

– Он же помог мне получить место корреспондента.

– Послушайте, уважаемый Леонид Александрович, – Максимов предпринял, видимо, последнею попытку отговорить молодого сумасброда, – ну зачем вам эта война? Она не ваша.

– Ошибаетесь, Евгений Яковлевич, после того, что я здесь увидел и пережил, теперь это и моя война. Многие люди запали мне в душу. Стали практически кровными родственниками. И факт того, что я не встал с ними плечо к плечу, будет терзать совесть до конца дней. Во время дождя нельзя пройти между струек. Поэтому надо идти быстрей к тому моменту, когда небо прояснится.

– Видит бог, я отговаривал вас, как мог, – неожиданно сдался Евгений Яковлевич. И набросал несколько строк на бумаге и протянул её Фирсанову: – Вот вам бумага для вашего будущего командира.

«Дорогой отец! Со мной всё хорошо, но я пока всё там же. Здесь начались изменения, вызванные кардинальными переменами в ответных способах ведения войны. Англичан стало больше, пулемётов тоже, как поступят буры – неизвестно. По упорным слухам, начнётся широкомасштабная война. В связи с этим, вероятно, ухудшится работа почты, отчего возможность посылать письма и статьи в „Невский экспресс“ (о чём я отдельно извещу Силу Яковлевича) заметно снизится. Может быть, удастся отсылать сразу несколько писем и заметок. Но точно пока не знаю. Так что если я замолчу, то тревожиться не надо. Со мной всё в порядке, только возможности почты не безграничны.

Как ты себя чувствуешь, отец? Как твоя практика? Появляется ли Краснов? Передавай всем поклоны.

С уважением и любовью, твой сын, Леонид Фирсанов».

Александр Леонидович аккуратно сложил письмо в конверт и убрал в ящик своего стола. Кажется, его сын попался на удочку собственного романтизма и всё же ввязался в драку. Жаль, что он не рядом, а то бы впервые в жизни с удовольствием всыпал бы ему ремня. И плевать ему на непедагогичность данной процедуры! Важен её профилактический эффект. Фирсанов-старший развернулся к окну. Дождь усиленно сшивал серое небо и чёрную землю косыми нитями. Вдруг резкий укол ледяной иглы пронзил его сердце.

Сентябрь 1900 года. Претория и окрестности

– Ваше Превосходительство! Команда построена, корабль готов к отплытию! Ждём ваших приказаний! – бодро отрапортовал капитан президенту Трансвааля Паулюсу Крюгеру. «Дядюшка Паулюс» степенно прошёлся вдоль выстроенной, положенной по протоколу, шеренги моряков. Он внимательно всматривался в каждое лицо и не нашёл в глазах команды того, чего так пристально искал. Презрения. Презрения к себе. Никто не считал, что он бежит, хотя у самого президента было такое чувство. Может, сам себе надумал? Значит, он всё ещё на верном пути!

– Тогда вперёд, друзья! Да поможет нам Бог!

– Отдать швартовы, – скомандовал капитан. Первый помощник помчался в рубку, и на корабле началась невообразимая суета. Кто-то стал отдавать отрывистые команды в рупор, запела боцманская трубка, загрохотали ботинки по металлическим лестницам.

– Пойду на мостик, прослежу, – сказал капитан после нескольких минут неловкого молчания, вскинул руку к козырьку и тоже исчез. Команда была вышколена и хорошо обучена, но сработал многолетний инстинкт самосохранения – чем дальше от начальства, тем меньше хлопот.

Через несколько минут судно мелко задрожало и отвалило от пирса.

– Прощай, родимый край, – прошептал президент, сидя на белом стуле на верхней палубе. И как назло, именно в этот момент в глаз попала какая-то поганая соринка, отчего старик был вынужден смахнуть невольную слезу. Он отправлялся в вынужденную поездку в Европу, полный надежд и ожиданий. Новый главнокомандующий англичан серьёзно перестроил свою армию. От былого преимущества буров не осталось и следа. Казна пуста, как воздух нужна поддержка, но не на словах, а в толстых жёлтеньких кругляшках, с ребристым ободком. Именно за ними и плыл президент. Странная ситуация: страна, добывающая золото и алмазы, вынуждена вымаливать у Европы денег на свою защиту.

План действий был ясен, прост и понятен. Ум понимал, но сердце сжималось от тоски. И не только от того, что за кормой постепенно исчезал берег Родины. В стариковском сердце роились какие-то невнятные, но дурные предчувствия. Страна оставлена на проверенных людей, но когда следишь за всем сам – это как-то верней и надёжнее. Но… Но… Но… Только ему и только под его гарантии европейские толстосумы выдадут кредиты. И конечно, не за прекрасные глаза и жаркие речи, а за тучные проценты, которыми обложат будущие кредиты и ожидаемые в будущем доходы от золотодобычи и разработки алмазных трубок. Но лучше самостоятельно что-то отрывать от своих завтраков, обедов и ужинов, чем безропотно смотреть, как это делает незнакомый дядя без твоего спроса.

Чем больше союзников он привлечёт, тем скорее вернётся мир на их земли. И буры снова заживут своим патриархальным укладом. И плевать, что там будут о них говорить, отсутствие войны окупит и простит всё.

Свежий морской ветер и солёные брызги, иногда долетающие с носа корабля, не могли вывести старика из глубокой задумчивости. Слава богу, он не знал, что обратного пути уже нет. Не то бы бросился в океанскую воду и, высоко взмахивая руками, поплыл бы к берегу.

– Ваше Превосходительство, просим в кают-компанию. Обед готов. Повар расстарался на славу! – отвлёк от мрачных раздумий и пригласил президента за стол первый помощник капитана.

– Как нельзя вовремя, – искренне обрадовался Паулус Кругер. – Пойдёмте, друг мой, пойдёмте. Нехорошо заставлять всех ждать.

И не очень уверенной походкой пошёл, чуть впереди морского офицера, который крутился вокруг, страхуя на всякий случай старика.

«Здравствуй, Саша, милый друг! Как твои дела-делишки? Продолжаешь резаться в картишки? (Да уж! Поэт из меня никудышный, чем и горжусь!) В очередной раз приношу свои извинения за слишком долгое молчание. Но вот представилась возможность и я пишу тебе, отцу и Силе Яковлевичу.

Достаточно долго я варюсь в этом котле. Жилистый я, наверное, поэтому и не развариваюсь. Но мясо по-прежнему жёсткое, и бульон всякий раз горчит. Не разбухаю и слаще не становлюсь. Моё личное или типично русское? У меня пока ответа нет, а у тебя? Как твои успехи на факультете? Моё триумфальное возвращение несколько откладывается, поскольку ни англичане, ни буры успокаиваться на собираются. За ними нужен глаз да глаз, а кроме моего поблизости нет ни одного надёжного. Кстати, о возвращении. Что-то меня все меньше и меньше тянет в адвокатуру и юриспруденцию. Бросая отсюда отстранённый „взгляд издалека“ на свою прошлую жизнь – всё кажется таким мелочным и суетным. Проблемы мелкие, страхи надуманные, в мыслях сумбур и ничем не подтверждённый апломб. Всё больше кажется, что гораздо действеннее дать обидчику в зубы, нежели таскать его по судам. Хотя, если мне дадут зуботычину, неизвестно, как я сам запою. А может, завою? Но уж точно не так красиво, как отец, и тем более, не итальянские арии.

Саша, не пугайся. Близость войны и полудиких зулусов, бечуанов и иже с ними не сделала меня кровожаднее. Я не стал саблезубым и не отрастил метровые когти. Просто здесь юридическое крючкотворство сводится к двум важным нюансам: свой – чужой. Может быть, упрощённая модель восприятия мира, но в данных условиях очень хорошо и, главное, работающая без какой-либо волокиты.

Как представлю, что стану сидеть, скрючившись, за дубовыми столами одной из контор, сразу исчезает здоровый блеск в глазах. Если честно, то боюсь, что от долгого сидения моё седалище из округлого превратится в плоскую папку и начнёт гулко хлопать при ходьбе и беге. Но прошу, без паники, всё равно принятие решения, в любом случае, переносится до возвращения в Санкт-Петербург. Под жарким солнцем мозги стремятся к студнеобразному состоянию и не хотят думать о том, за что впоследствии придётся нести ответственность. Плюс я не исключаю серьёзной аргументации и сильного давления со стороны родителя. Кстати, объявляешься ли ты у него? Сам же клялся и божился!

Характер противостояния потихоньку меняется. Из открытой фазы, всё перейдёт в малозаметную, партизанскую. Формально – многие вернутся домой на свои фермы. Станут собирать рожь (это образно. Конечно, ржи в Африке нет. О чём я сильно сожалею. Очень соскучился по чёрному хлебу), а после получения приказа быстро собираться в свои командо и снова на врага, стараясь посильнее дать ему в зубы. Пока бравые вояки собирают зубы и пломбы из них, подразделения уже и след простыл среди полей. Мирные фермеры снова пашут, сеют и жнут. Скукотища. (С моей точки зрения.) Подвигов мало, побед не много, так что Боян (в моём лице) постепенно оплывает жиром и превращается в обмылок. Но не резвый, норовящий выскользнуть из рук, а упавший в пыль и лежащий лениво без движений. Гусли потихоньку ржавеют, пальцы скручивает подагра. Рассыхаюсь и превращаюсь в наждак. Жаль, что среди буров нет казаков с саблями и пиками, а то бы они точно навели на томми[31] страх и ужас. Нашего азарту нет у них, что называется: „Размахнись, рука! Раззудись, плечо!“ – отсутствуют. Но ты не вникай и прислушивайся – глупые рассуждения ничего в военных действиях не понимающего дилетанта.

Но даже это вялое, наблюдательное положение не исключает сильного восторга за наших с тобой соотечественников. Действуют решительно, смело и, я бы даже сказал, дерзко. Именно это вызывает моё восхищение. Настолько большое, что боюсь переметнуться на их сторону. Но это тайные мысли не для передачи. Никому и никогда. Тебе это ясно?

Чем заняты душа и мысли? Что родной университет и факультет? Не отыскал ли ты подругу „сэрдца“, с коей совьёшь гнездо? А то пора. К моему возвращению имею тайную надежду и плохо скрываемую слабость найти обширную юную аудиторию для моих сочных „боевых рассказов, овеянных пороховыми клубами и африканской пылью“.

Окутанный столь радужными мечтами, оставлю тебя для главных дел твоей жизни. Но не забывай меня и поступай гуманно – пиши мне!

По-прежнему твой друг, Леонид Фирсанов».

Через несколько миль после узкого моста через речку Тугеле отряд под командованием Гуго Клааса дошёл до места назначения. Холщовые верха кибиток прекратили свой заунывный подпрыгивающий танец, пыль, поднятая колёсами и копытами, стала потихоньку оседать, а люди наконец-то с облегчением вздохнули. Фирсанов, помня о своём бесславном конном переходе в начале пребывания в Африке, хмуро внешне, но радостно внутренне, согласился двигаться в обозе. Он вылез наружу и сплюнул комок красноватой грязи. Да уж! Знал бы папа, что он иногда не чистит зубы перед сном! Точно забрал бы его из этой Африки. Бесповоротно и навсегда.

Коноводы надёжно укрыли лошадей, телеги и возы в сонной лощине, скрытой от любопытных глаз. Проводники повели отряд козьими тропами наверх, в горы, которые нависали над узкой извилистой долиной, где пролегала стратегически важная дорога. Задачей отряда была установить над ней контроль на дней десять-пятнадцать. Пауза позволит получить хоть краткую передышку в боях и возможность перегруппироваться основным силам буров. Надо было во чтобы то ни стало не позволить англичанам перерезать её. Иначе – блокада или, того хуже, окружение огромного числа людей.

Когда фехтгенерал Максимов направил к нему нового русского, фельдкорнет Гуго Клаас в душе скривился. Ну зачем ему необстрелянный русский? И не важно, что он русский, в отряде их полно. Грех жаловаться – воюют они хорошо. Грамотно. Храбро. Уверенно. Иным бурам на зависть и в пример. Важно, что это – желторотик. Но ничего не поделаешь, порядки в Европейском легионе русские установили по-военному жёсткие, но только благодаря такой железной дисциплине легион выполняет поставленные задачи. Клаас по-первоначалу поворчал внутренне, но потом даже обрадовался. Он пристроил новенького в пару к другому русскому. Тот хоть и угрюмый, как горилла, но толк в службе знал. В случае чего, другие помогут. Они своих не бросают.

Максимов направил Леонида именно сюда сознательно. Отряд Клааса в основном привлекался к крупным операциям, поэтому риск для корреспондента найти роковую пулю пусть на немного, но снижался. А Семенову намеренно дали передышку после неудачного диверсионного рейда. Его многочасовое заунывное пение перепугало всех, но уже утром после рейда он вёл себя адекватно, хотя и замкнулся хмуро в себе. Красное марево, стоящее перед глазами после гибели Цыганкова, стало постепенно спадать. Снова в окружающем мире возникли иные краски. Вот только говорить ни с кем Владимир не желал. Но к нему и так в собеседники или друзья никто не набивался. Вот так, незамысловато, снова пересеклись пути-дорожки бывшего студента и художника.

Четыреста двадцать человек, прилипая к горе, поползли наверх. Владимир, как заправский бур, с лёгкостью, избегая всяческого шороха, карабкался по крутому склону. Руки проворно, сами по себе, едва касались острых выступов и рёбер скал, ноги находили устойчивое положение, а тело, подобно юркой ящерице, скользило над самой землёй. Чуть правее и ниже так же стремительно двигался Фирсанов. Уже в сумерках они тихо, как полчище пауков или тараканов, выползли на верхнюю кромку гряды и заняли позиции.

К изумлению Семенова, Леонид оказался хорошо физически подготовленным, сообразительным и малоразговорчивым. Без нужды не рисковал, не красовался и не лез на рожон. Не трусил и под обстрелом не трясся. Прилично стрелял и точно наводил на цель. Образовалась хорошая мобильная снайперская пара, которая могла скрытно действовать, как самостоятельная боевая единица, выполняя необходимые поручения. Надо отдать должное, парочка проявляла чудеса храбрости и мужества. Эх, Цыганкова бы к ним! Но…

Англичане пока не подавали признаков жизни, но они были здесь, это Гуго точно чувствовал шкурой! В этой сиреневой каше мало кто смог что-либо рассмотреть. Любой, но не Клаас. Его вечно полуприкрытые веками янтарные глаза различали малейшее движение. Иногда казалось, что произошёл он от кошек или каких-то иных ночных хищников, так хорошо Гуго ориентировался в темноте. Внезапно возникнув на почти обустроенной позиции, он едва коснулся плеча Владимира и кивнул в темноту. Там, через дорогу, на таких каменных скалах располагался враг. Семенов напряг зрение.

Темнота не была однородной. Сверху угольно-чёрное небо, на котором, как блики света на свежих сколах и гранях антрацита, вспыхивали яркие звезды. Ниже тянулась тёмно-серая полоска каменной гряды, которая зубчатой линией обозначала горизонт. Чем ниже, тем сильнее серое переходило в беспросветно чёрное. Открывался бездонный зев пропасти, из которой не вырывалось ни звука, ни лучика.

Неизвестно, сколько бы времени Владимир ломал глаза, но в это время из-за туч кокетливо выскочил узкий серп луны и брызнул вниз тусклым серебром. Явление было коротким, но достаточным, чтобы на том «берегу», в аршинах шестидесяти-семидесяти, засечь исчезновение головы. Приклад упёрся в плечо, и мушка плавно начала свой поиск.

Маленький ирландец МакКинли с огромными рыжими усами присел за камень и замер рядом с двумя другими солдатами. Были они и постарше, и поплотней вертлявого усача. За их плечами уже было много стран и лет службы. Они всё воспринимали с некоторой ленцой и философской неторопливостью.

– Чёртова луна! Всё время вылезает не вовремя! – в никуда пожаловался усач.

– Кому как. Что соколу подспорье, то ворону помеха.

– Уж не соколом ли ты себя мнишь, О’Браен? – стал задираться рыжеусый.

– Время всех пичуг по своим жёрдочкам рассадит, МакКинли.

– За исключением начальства, – подключился к разговору третий. – Сажай как угодно, двигай куда хочешь, а свиная тупость всё равно вылезет наружу. Как гвоздь в сапоге.

– Это ты точно подметил, О’Гредис, – согласился лупоглазый и лысый, как коленка, О’Браен.

– Вот чего мы тут торчим? Разведку не провели, а завтра в атаку поднимут. Опять как фазанов пощёлкают, – распалялся самый старший, уже изрядно седой, со «шкиперской» бородой, О’Грэдис.

– К чему разведка? Это же сброд! Дикари! – шёпотом вопил МакКинли.

– Трусишь, О’Гредис, так и скажи! – усмехнулся О’Браен.

– Я?! Сменимся, лысый, я с тебя скальп-то сниму и на барабан натяну. Какая разница – и там, и там пусто. Хотя парадную дробь, всё одно – так же шепелявить будет.

МакКинли, на всякий случай зажимая себе рот ладонью, зашёлся в беззвучном смехе. Зря. Вот так не зазря нажил себе опытного недоброжелателя.

– Что-то мы от этих «дикарей» который месяц по усам получаем. Так, может, их лучше сбрить? – Лысый выразительно поскрёб под носом пальцами и упёрся взглядом в МакКинли. – Щелкают нас, как куропаток.

– Скоро конец этому! – понизил голос МакКинли, спешно уводя разговор в сторону от своих усов. Ему казалось, что он открывает сослуживцам тайну государственной важности. – Подмога поспеет, в новой форме.

– Не смеши, – улыбнулся О’Браен. – Как формой ситуацию изменишь? Когда бордель перестаёт приносить доход, меняют девочек, а не мебель переставляют.

– Бледно-зелёная. Хаки называется. В Индии уже ввели, – гнул своё МакКинли

– И тебе первому об этом доложили? – предвкушая возможность очередной насмешки, оживился О’Браен.

– Не доложили, но узнал, – возвеличивал цену своей информации рыжеусый.

Серп луны опять закрыли тучи. После даже слабого света, тьма стала кромешной.

– Лучше бы табак хороший прислали, чем новую форму, – мечтательно заныл бородач.

– А у меня есть. Пенджабский «Берли», – со снисходительной гордостью сообщил МакКинли.

– За язык тебя не тянули. Так что угощай, – потребовал лысый.

– На передовой нельзя! – лениво заметил О’Браен.

– Брось, Майк! – успокоил лысый. – Ну не с чёртом же буры сюда по воздуху перелетят. Услыхали бы. Мы быстро и тихо. На троих.

Спорщики затихли. МакКинли достал кисет, О’Браен полоски папиросной бумаги и машинку, О’Грэдис – огниво. Одним движением «шкипер» споро свернул машинкой сигаретку и первый же приложился к труту.

Неожиданно «на том берегу» вспыхнул и тут же погас огонёк. Владимир засёк позицию. Через секунду огонёк вновь объявился, но немного правее. «Курите, друзья, курите. Ничто не продлевает жизнь так, как беззаботное курение табака на передовой», – параллельно думал художник, оценивая расстояние до цели. Огонёк перекинулся и вспыхнул третий раз. Сладкую затяжку оборвал курок Семёновского «Пибоди-Мартини». Владимир вспомнил картинку и еле уловимым движением ствола направил вторую пулю. Она визгливо запела в поисках своей цели.

– Третий не прикуривает, – мстительно усмехнулся Семенов. Отсчёт его кровавой мести начался.

О’Браен с аккуратной чёрной дыркой между бровей и О’Грэдис с кровавой маской вместо лица остались докуривать навечно. От страха МакКинли так клацнул челюстями, что по-настоящему прикусил язык, рот тут же наполнился кровью. Рыжий ирландец, изредка стирая кровь с подбородка, молча пополз к своим позициям.

– Тревога! Атака!! Буры!!! – едва оказавшись на заведомо безопасном расстоянии, заголосил рыжеусый и выстрелил в воздух.

Во мраке вдоль английской цепи прокатились огоньки выстрелов. Англичане палили «в белый свет, как в копеечку». Пули звонко цвиркали, рикошетили в разные стороны, насыщая тёмным ужасом и без того чёрную ночь. Крики и выстрелы послужили сигналом бурам, которые уже перешли дорогу и сосредоточились в десятке метров от вражеских позиций. Из-за внезапно возникшей паники, за криками и выстрелами, англичане ничего вокруг не слышали, на что и рассчитывали буры. Они стремительно поднялись в атаку и в мгновение ока снесли британский пикет с плоской вершины. Леонид вскочил следом и побежал за Владимиром. В темноте он спотыкался о чьи-то тела, но чьи они: врагов или товарищей, он не знал.

Ещё до рассвета бойцы Клааса, сдирая в кровь ногти, выдирали камни голыми руками из земли и наваливали их друг на друга. С наступлением утра солидные завалы из искусно прилаженных камней скрывали бурские позиции.

Фирсанов от вида трупов, зычно урча, возвращал свой паёк на скалы. Конечно же он видел трупы и раньше, гораздо больше и в худшем состоянии. Но тут он впервые видел мёртвых, среди которых мог быть тот, кого он, усиленно паля из своей винтовки, мог убить несколько минут назад. Сам, своими руками. Не испытывая к этому несчастному особой злости, не отбиваясь от прямого нападения, а просто потому, что так встали африканские звёзды, потому что в одной точке сошлось множество пустяшных обстоятельств. И вот уже нет человека. Чьего-то сына, брата, отца… Наверное, хорошего человека, но оказавшегося не там и не тогда. На этом месте, среди этих камней, вместо него мог быть и он. Но сегодня повезло ему… Сама эта мысль толкнула тугой и горький ком к горлу.

Сентябрь 1900 года. Санкт-Петербург

Александр Леонидович привычно стремительно вышел из своей конторы и резко замедлил шаг, пропуская перед собой молодую женщину, которая только что вышла из магазина и спешила к ожидавшей её пролётке.

– Александр Леонидович? Фирсанов? – почти вскрикнула барышня, закрывая в изумлении рот ладошкой в ажурной перчатке.

– Сударыня? – несколько насторожился адвокат. Он её точно не знал. Не хватало ещё публичного выражения восторгов.

– Я, Софи! Бенуа! Может…

– О господи! В какую умопомрачительную красавицу вы превратились.

– Мерси, Александр Леонидович! Я так рада вас видеть. Вы – самое приятное и весёлое воспоминание моего детства.

– Ещё секунда – и я воспарю от гордости за облака.

– А я так хотела поболтать с вами… – ненавязчиво заметила красавица.

– Тогда прошу в кафе! Там такие парижские пирожные… Каюсь, изредка балую себя. Тем более сейчас, – такой повод!

– Мы только что из Парижа.

– Ну хотя бы один русский пряник вы отведаете? Гарантирую, что это никак не скажется на вашей изумительной фигуре.

– Теперь я понимаю, почему m-lle Бланш буквально таяла в вашем присутствии. Вы умеете согреть женское сердце.

– Вы наговариваете на бедную барышню. Может быть, крохотный интерес на фоне дачной скуки, но уж никак не – «таяла».

– По прошествии стольких лет…

– Неужто? А мне казалось, что я по-прежнему молод.

– Александр Леонидович, мужское кокетство не столь изящно, как женское.

– Подловили, Софи Бенуа!

– Я теперь маркиза де Дюфо-Сирвак.

– Простите, а я так запросто…

– Дорогой Александр Леонидович, успокойтесь. Ведь люблю я вас точно так же, как в детстве!

– Почему самые важные вещи в жизни я узнаю уже на склоне лет! Судьба ко мне несправедлива!

За этой шутливой перепалкой они добрались до кафе и расположились за столиком. К ним тут же кинулся щеголеватый молодой человек. Приняв заказ, он растворился.

– Что вы? Где вы? Рассказывайте, – потребовал Фирсанов-старший.

– Родители составили мне удачную партию, и я её приняла как должное. Теперь мы по нескольку месяцев живём на Лазурном Берегу. Ездим в Париж на выставки современного искусства. Иногда выезжаем в свою виллу в Кланк де л’Эстаблон близ Марселя.

– А детки?

– Пока нет, я ведь только два года, как состою в браке. А помните ваши праздники в Павловске?

– Мне ли их не помнить… Только мне кажется, что ими я очень навредил сыну.

– Боже, что с ним случилось! – бледнея, не на шутку испугалась Софи.

– Слишком романтичное восприятие жизни.

– Так это же прекрасно! И, наверное, так необычно и интересно!

– Да. Если не считать того, что этот романтик отправился на англо-бурскую войну.

– Воевать? – спросила молодая женщина, готовая лишиться чувств. Её глаза наполнились слезами.

– Он, конечно, сошёл с ума, но не до такой степени. Там он в качестве корреспондента «Невского экспресса».

– Обязательно испрошу все номера этого журнала. – Она сделала глоток кофе.

– Это газета, Софи. Все не надо, но с февраля этого года – посмотрите.

– Уверена, что он интересно пишет. Талантливый человек талантлив во всём.

– Не мне расхваливать, но читать интересно. В своих отчётах он умудряется рассказать о войне без обильной грязи.

– Вы так заинтриговали! Обязательно прочту. Вы непременно передавайте ему мои нижайшие поклоны. Вы слышите, – непременно! – почти приказала Александру Леонидовичу Софи.

– С удовольствием, но там огромные проблемы с почтой. Шлю свои ответы в пустоту, не зная даже, читает ли он их? Но обязательно ему отпишу.

– А он волевой юноша. Достоин всяческих похвал. – На щёках Софи выступил румянец, что не укрылось от намётанного взгляда адвоката. – Помню, буквально через несколько дней после того неудачного выступления с шариками, он мне столько фокусов показал.

– Вот запросто, в простом девичьем щебетании, вы раскрыли мне страшную тайну.

– Надеюсь, я никому не навредила?

– Что вы! Нет. Но я теперь точно знаю, ради чего, вернее, ради кого, он до глубокой ночи жёг свечи и иступлено репетировал.

– Да?

– Да.

– Но когда мы с m-lle Бланш через неделю приехали к вам, то ему удались все фокусы.

– Кто бы сомневался.

– Но и я за неделю тоже не получила ни одной записи в дневник послушания от m-lle Бланш. Я так старалась ради этой поездки.

– Кстати, а где m-lle Бланш сейчас?

– Мне трудно сказать. Уезжая от нас, она получила прекрасную рекомендацию. Кажется, она устроилась к Трубецким. Но когда это было…

– Грустно это, проходят прекрасные годы, – ответил каким-то своим мыслям Александр Леонидович.

– Мне тоже. Я бы с удовольствием взяла её к себе. Только сейчас понимаю, сколько она вложила в меня души.

И уже у пролётки Софи, наклонившись поцеловать в щёку Фирсанова-старшего, шепнула:

– Лёнечке передавайте мои глубочайшие поклоны.

– Простите бестактный вопрос старику?

– Ну какой же вы старик, Александр Леонидович! – искренне возмутилась Софи, тем самым разрешив Фирсанову вопрос.

– Скажите, Софи, а мой сын вам хотя бы нравился?

Девушка вспыхнула, как маков цвет, и вошла в пролётку. Но, прежде чем сесть, тихо сказала:

– Я очень вас прошу, Александр Леонидович, исполните мою просьбу. – И что-то вспомнив, кинулась в сумочку. Забытое нашлось быстро. Софи протянула кусочек картона. – Вот моя визитка. Там наши адреса. Для вас и Леонида наши дома всегда открыты в любое время суток. Жду вас по-семейному, без специального приглашения.

– Гран мерси за заботу, Софи! Несказанно рад этой случайной и от того ещё более приятной встрече!

– А вы не меняетесь, Александр Леонидович! Сердцеедом были, им и остались. Жду вас и Лёню. – И уже кучеру: – Трогай, любезный.

Пролётка поехала, но Софи тут же обернулась.

– «Невский экспресс»? – уточнила красавица.

– Он самый. С февраля этого года.

– Благодарю вас!

– Я тоже!

Сентябрь – декабрь 1900 года. Претория и окрестности

На дальних склонах ожила английская артиллерия, но снаряды не долетали и ложились далеко до позиций. Это вызвало едкое хихиканье почти за каждым камнем укрытия. Заканчивалось десятидневное противостояние возле дороги и тощие запасы еды у буров. Даже редкие отлучки за провизией к обозам всё же истощили запасы провианта. Но самым страшным под палящим солнцем была жажда. Она изводила, доводила до галлюцинаций.

Прикоснувшись к растрескавшимся губам, Фирсанов вызвался отправиться за водой к Тугеле. Никто не возразил и не отпустил едкого замечания, потому что это было близко к подвигу. Склон горы, спускающийся к реке, обстреливался продольным огнём англичан, которые не ушли, а окопались на соседней горе.

Крохотный отряд водоносов вернулся без потерь. И что такое собственная усталость и сорванные ногти на пути к реке и обратно, против радости боевых товарищей? Ерунда! Ещё не остывший от похода к реке, Фирсанов принялся увлекательно, с шутками и прибаутками рассказывать об их, теперь уже кажущемся забавном, приключении.

Одновременно с ними на водопой сунулись и англичане. Но на беду, их раньше рассекретил старый вояка Фёдор Никитин и открыл заградительный огонь. Тот самый «Муромец», у которого Фирсанов, будучи корреспондентом, брал интервью. Справившись с краткой растерянностью, Фирсанов попытался занять более выгодную позицию. Но вдруг нательный крестик, который выпростался из-под одежды, за что-то зацепился и на мгновение прижал к земле. И тут же на голову брызнуло каменное крошево. Пронесло, пуля прошла на ладонь выше. Двумя выстрелами Фёдор положил двоих англичан, а остальные обратились в бегство.

– Ишь ты! Как ангел-то старается, – присвистнул Никитин.

– Какой? – ещё не осознав произошедшего, спросил Лёня.

– Твой ангел-хранитель. Если бы ты приподнял головёнку, то пуля аккурат между глаз и застряла, а так… цел и невредим. Везунчик! Надо тебя держаться.

Фирсанов достаточно умильно показывал, как скакали по горам англичане, а Никитин при этом, скромно потупив глаза, как будто он к этому не имел отношения, усмехался в свои густые висячие усы.

Свежая вода лишь на немного ослабила пытку солнцем. Скалы накалились сильней, чем каменка в бане. На них и впрямь можно было пожарить яичницу или кусок мяса. Но в этой ситуации ни яиц, ни мяса, а тем более яичницы с беконом не было и не могло быть.

К жажде стал добавляться изматывающий голод, и если бы не папиросы из портсигара Гучкова, который был здесь вместе со всеми, то стало бы совсем скверно. Особо жадные до курева отползали от позиций метров на сорок-пятьдесят вниз, ложились по одному, спрятавшись за обросшими мхом камнями, с удовольствием смолили. Пары делали это молча. Все невольно вспоминали незадачливых английских курильщиков. Неписанный закон: третий – не прикуривает, входил в войсках во всё большую силу. В горах, странное дело, голос разлетался по неведомым маршрутам. Можно было не услышать сказанного соседом, а до снайпера, за десятки метров, мог долететь любой шум. Шутки увяли, а байки сошли на нет.

Бездействие обеих сторон не могло длиться вечность. Клаас прекрасно понимал, что лобовое нападение на англичан, имеющих существенный перевес в численности и вооружении, его оголодавшее войско не осилит. Поэтому не предпринимал активных действий, отдавая инициативу противнику. У буров была выгодная оборонительная позиция, когда бриты поднимутся в атаку, вот тут они вдоволь наедятся и напьются бурского свинца.

Но природа не терпит пустоты! Англичане взяли инициативу в свои руки. Они каким-то образом сумели втащить к себе на позиции несколько горных артиллерийских орудий и открыли огонь. Взрывы слабо кучерявились, но разносились многократным эхом, схлёстываясь со звуками бьющих по камням осколков. Боеприпасов у противника было вдоволь и он, раз за разом, посылал смертоносные посылки. Едва обстрел затихал, буры хватались за винтовки, ожидая атак английской пехоты. Но та не рвалась в бой, надеясь, что снаряды доблестных артиллеристов рано или поздно прикончат этот сброд. Иногда кто-то из буров не выдерживал и открывал ответный огонь, но его быстро осекали свои же. Был строжайший приказ – беречь патроны! Рикошет бесчисленных осколков и хаотичный разлёт каменного крошева потихоньку делали своё чёрное дело. С разных сторон цепи стали раздаваться предсмертные хрипы умирающих и стоны раненых. Звуки, кажется, достигли слуха англичан, поскольку они усилили обстрел.

В отряде Клааса было много русских ветеранов крымской кампании, подобный британский «душ» их мало пугал. Вислоусый Никитин, скрючившись за небольшой каменной грядой, с упоением собирал и разбирал английскую винтовку Ли-Метфорда, добытую им возле самой реки. Параллельно он умудрялся негромко объяснять тонкости процесса Фирсанову и Семенову. Вдруг в него яростным шёпотом вцепился «янычар» Бузуков, до этого лениво лежащий рядом. «Янычар» утверждал, что нарезка на прицеле в ярдах, а не в метрах, т. к. винтовка английская. «Муромец» всё же настаивал на метрических единицах. При этом оба спорщика, кажется, совсем не обращали внимания на свист над головой. Они уже принялись с упоением перебирать старое дедовское оружие, забыв о трофейной винтовке.

Ночью разразилась ужасная гроза. Вспышки молний сверкали ярче артиллеристских разрывов. Иногда казалось, что молнии со страшным треском и шипением бьют прямо в землю и скалы, которые укрывали буров. Теперь недостатка в воде не было, но большинство мечтало в этот момент о солнце и зное, как о награде. Вот такая переменчивая боевая жизнь.

Чтобы избежать дальнейшей потери людей, Клаас принял решение незаметно сняться с позиций и подорвать мост. Таким образом задача будет выполнена, а потери прекратятся. Приказ был доведён до всех подразделений, и люди начали спешно сниматься с позиций.

Вода была везде, где ей вздумается. Наступать на землю и держаться стало почти невозможно. Среди набирающих силу потоков люди срывались со скал и буквально надевались на острые камни внизу. Этот спуск нанёс гораздо больше урона, чем предыдущие артобстрелы англичан. Остатки потрёпанного природой отряда под дождём стали переправляться через реку Тугеле по единственному хлипкому мосту. Паники не было, но люди, стараясь как можно быстрее перейти преграду, шли плотным потоком.

Клаас оценил обстановку: англичане, если замыслили погоню, то могли запросто появиться с минуты на минуты. Будь он на их месте, он бы так и поступил. Они также были недалеко от моста. Тогда его бойцам несдобровать, они станут слишком уязвимой мишенью и лакомой добычей для британцев. Этого допустить было нельзя!

Гуго тихо свистнул штабс-капитану Шульженко. С этого момента судьба переправы переходила в руки штатного подрывника. Тот молча потянул за собой Семенова. Владимир понял всё без лишних слов и, отделившись от основного людского потока, пошёл за своим учителем, жестом отправив Фирсанова вместе со всеми.

Перейдя через мост, взрывники разделили заряд на две части, и, каждый со своей стороны, нырнули под опоры моста. С установкой своей части Владимир провозился от силы минут десять. Прикрепив шашку к опоре, Владимир зажал в зубах бикфордов шнур и на руках подтянулся над деревянным полотном, чтобы убедиться, что все свои прошли. Мост был пуст. А Шульженко уже разматывал бухту поверху. Он работал необычайно быстро, за ним невозможно было поспеть. Семенов кинул снизу свои шнуры, штабс-капитан подхватил их и, махнув сигнал «отход», спешно пошёл уже по дороге.

На дальнем конце переправы, едва различима за сумеречной пеленой дождя, метнулась чья-то фигура. Семенов нырнул обратно и стал огромными скачками подниматься по камням из-под моста. Эта торопливость в конечном итоге его и сгубила. Он пару раз оступился, едва не вывихнув ногу. Когда забрался наверх, в нескольких метрах от него в берег ударила молния. От вспышки Семенов ослеп и застыл, ожидая окончания огненного танца в глазах. В этот момент сильнейший удар прикладом английской винтовки по голове отправил его в беспамятство.

К Семенову наклонился МакКинли. Убедившись, что пленный жив, подхватил и потянул его к укрытию, где скрывался лейтенант роты.

Шульженко засёк суету невнятных теней у моста. Предположив худшее, он бросился спасать товарища, но в это момент раздался взрыв, а следом ударила молния. Деревянная секция встала на дыбы, увлекая за собой следующие. Они, покачавшись, как взбешённая кобра, рухнули вниз. В середине моста зиял огромный чёрный провал. Молния осветила его, но там никого не было.

Пока штабс-капитан усиленно вглядывался в остатки моста и другой берег, оттуда кто-то выстрелил.

– Yes! – взвизгнул британец.

Плечо обожгло огнём и Шульженко закружило волчком. Он вынужденно отступил.

Англичан взрыв, к сожалению, не задел, но остановил. Стрелявший перезарядил винтовку, поводил стволом, как жалом, и встал с колена. Рыжий ирландец подбежал к нему.

– Попал?

– Задел. Ушёл. сволочь. Такая темень. Мёртвый? – поинтересовался он судьбой Владимира.

– Жив, – уверенно сказал рыжий ирландец. – Эти буры живучи, как кошки и собаки, вместе взятые.

– Тогда тащи его, МакКинли. Отвечаешь за него головой… И усами! – хохотнул невесть откуда взявшийся лейтенант.

– Слушаюсь! – ответил он без особой радости.

– Уходим! – приказал офицер и исчез. Второго солдата, одномоментно с командиром, поглотила ночь с дождём.

Маленький ирландец мстительно пнул «бура», но без особого рвения, а так – чтобы выпустить пар. Связал руки и ноги, неожиданно ловко подсел под него и закинул на плечо. От веса бездыханного тела он крякнул, что-то хрустнуло у него в спине, но он тяжёлым шагом пошёл следом за своими.

Беспросветная тьма отступила, проявились невнятные шумы. Он едва-едва пошевелил рукой. Это вызвало лавину боли и звуков. Пока Владимир пытался разлепить глаза, кто-то плеснул в него воду. Как назло, она попала в рот и он закашлялся, что вызвало приступ чьего-то противного скрипучего смеха. Он был настолько мерзким, что от злости появилась цветная картинка. Смеялся маленький рыжий солдат с огромными усами. Увидев форму, Владимир с ужасом понял, что в плену. Пользуясь его слабостью, на него тут же стали наседать с кучей вопросов. Но англичане не учли одного – художник не знал английского языка. Ни слова, ни буквы, ни звука. И не понимал ни одного вопроса. Привели кого-то, кто сносно говорил на бурском. Вопрос про дислокацию части и количестве солдат в ней он понял с трудом, но с кривой ухмылкой продолжил молчание. Подойдя совсем близко, офицер что-то ласково спросил, не дождавшись быстрого ответа, неожиданно резко и без замаха ударил. Владимир упал на пол. Рыжий стал его пинать. Снова наступила спасительная тьма беспамятства.

То, что было темно, его не беспокоило. Собиралась гроза, и небо от горизонта до горизонта было затянуто свинцовыми тучами. Против всякой логики у него из-за плеча било солнце. Так что все планы были превосходно освещены. Пленер был в Парголово. Мама с сестрой сидели перед ним на небольшой скамеечке. На матери было коричневое платье с белым воротником, а сестра была одета в серое с искрой, длинное пальто. Рядом, по законам провинциальной фотографии, в полуоборота стоял Петька Цыганков. В чёрной парадной черкеске с серебряными газырями. От важности момента, он слишком приподнял левое плечо и выпятил подбородок. За ними трепетали золотом на ветру ряд берёзок. А за жёлтыми кронами рельефно клубились графитовые грозовые облака.

Новая порция воды смыла это видение. Вопросы повторились, ответы остались такими же, то есть отсутствовали. Через десять минут кровоподтёков прибавилось и над левым глазом вздулась празднично-фиолетовая шишка, но настроения она не прибавила. Ни ему, ни его мучителям. Англичане взъярились. Семенов периодически приходил в себя, но и в эти моменты не общался ни с кем.

В конце концов, англичане выдохлись и Семенов с надеждой подумал, что его сейчас всё же расстреляют или повесят. Что выберут, ему было уже всё равно. В то, что оставят в живых, он не верил, прекрасно понимая, как поступают с врагами в военное время. Он хотел одного – чтобы перестали пытать. Отдельных ударов он уже не чувствовал, болело всё тело. Везде и равномерно. Из-за шума в голове он мало что понимал, видел и слышал. Каждый новый удар отдавался не жгучей болью, а басовитым гулом в голове, от которого выворачивало наизнанку. Желудок давно был пуст, но продолжал попытки зычно выплеснуть что-то из себя.

Его подняли, связали и куда-то повели. Он впал в какое-то сомнамбулическое состояние. Его подхватывали, если он оступался, поднимали за шиворот и пинком отправляли вперёд. Но после нескольких падений и подъёмов пришла спасительная тьма.

Он открыл глаза от того, что в нос ему попала какая-то былинка и он чихнул. От этого заболело и заныло всё тело. Их везли в какой-то телеге. Напихали их туда так много, что лежать можно было только на боку. Он так и не понял: то ли в ногах у него лежала чья-то голова, то ли его ноги тряслись у кого-то на лице. Нестерпимо пахло мочой и гнилыми человеческими телами. Кто-то стонал в дальнем конце телеги. После очередной кочки он снова потерял сознание.

За несколько секунд до остановки повозки он пришёл в себя. Их выбрасывали из фургона, запряжённого парой тщедушных лошадёнок. Выгрузив, подвели к большой толпе женщин, подростков и стариков, которые были так же крайне измождены долгой и нелёгкой дорогой. Некоторых стариков приходилось поддерживать под руки. Иначе бы они упали своим же под ноги. Все застыли перед огромными деревянными воротами, от которых в обе стороны начинался бесконечный, гладкий деревянный забор. За ним виднелись ещё две линии высоких дощатых оград.

За заборами, разрывая душу пронзительным скрипом, судя по всему, открылись сначала одни ворота, за ними – вторые. Когда перед измученной толпой раскинули створки главных ворот, то лагерь предстал во всей красе перед теперь уже пленными. И их охватило мертвенное оцепенение. И каждому показалось, что ворота до неба, а сами они не больше муравья. Так выглядела дорога в ад.

Застывших людей англичане выводили из ступора ударами прикладов и шомполов. Чтобы ускорить движение, конвоиры подстёгивали толпу громкими криками, которые смешивались со стонами и плачем. Образовалась давка. Задние наседали на передних, те падали: кто от бессилия, кто-то – наступив на полы длинной одежды. Перед Семеновым оказалась во всём этом безобразии удивительно опрятно одетая девушка. Шаг – и она стала падать, оступившись в малоприметной рытвине. Караульный замахнулся винтовочным шомполом. Мгновение, и на коже «чистюли» взбух бы уродливый багровый рубец. Но Владимир среагировал почти инстинктивно, подставив свою руку. Хорошо, что удар «удачно» пришёлся на мягкие ткани, а не раздробил кости. Но его все равно обожгло огнём от плеча до самых кончиков пальцев. Сдержать стон не удалось. Выпрямившись, девушка на секунду обернулась и благодарно улыбнулась. Толпа внесла их на территорию концентрационного лагеря, хотя это сочетание слов пока мало кто знал.

За тремя кольцами оград внутри пространства, лишённого любой растительности, рядами стояло множество круглых палаток. Так, что издалека могло показаться, что это всего лишь летний бивуак съезда бойскаутов со всей округи. По периметру ближнего к палаткам забора, на равном удалении друг от друга, находились дощатые будки, приподнятые над землёй. Днём они спасали английских солдат от палящего солнца, а ночью… Ночью военнослужащие доблестного Объединённого Королевства всячески глумились над беспомощными пленными. Таким образом солдаты приучали «дикарей» ко всем плодам и достижениям своей «цивилизации». Офицеры смотрели на это сквозь пальцы.

Основным контингентом лагеря были согнанные со своих земель немощные старики, подростки двенадцати-пятнадцати лет и женщины. Попадались те, кого взяли целыми семьями. По многочисленным ссадинам и кровоподтёкам было ясно, что никто не явился сюда добровольно.

Мужчин боеспособного возраста почти не было. Единицы содержались отдельно и их небольшими партиями постоянно отправляли куда-то из лагеря. По слухам – на каторжные работы в Индию. Только безобразной работой военной бюрократической машины можно было хоть как-то объяснить, почему Владимир попал сюда, а не сразу пошёл по этапу. Но всё равно, его ждала та же участь.

Кормили один раз в день какой-то гнилой дрянью. После первого же глотка этого гнусного варева желудок Владимира отозвался резким жжением и болью. В глазах потемнело и сознание опять стало уходить. Владимир упал на землю и скрючился в позе эмбриона.

– Я в сотый раз вам повторяю, – Александр Николаевич Шульженко сидел голый по пояс в перевязочной на табурете и жестикулировал здоровой рукой. Сестра Софья колдовала над повязкой. Перед штабс-капитаном на корточках расположился Фирсанов, – зафитилив заложенный заряд, мы стали подниматься с разных сторон мостового полотна для эвакуации. Когда я понял, что на дорогу я вышел уже один, то немедленно вернулся. В этот момент произошёл подрыв, который мог послужить причиной гибели Семенова. А мог и не послужить. Мои заряды были направлены под мост. Объективных причин к задержке Семенова не было. Я пытался его найти, но получив ранение, отошёл к своим. Всё.

– Ну почему он… – Фирсанов попытался снова задать один и тот же вопрос, Шульженко дёрнулся.

– Леонид Алексеевич, покиньте, пожалуйста, перевязочную, а то я не могу завершить свою работу. – Изъединова это сказала таким ледяным тоном, что Леонид поднялся и, махнув рукой, вышел.

Крохотная мысль никак не укладывалась у него в голове: почему до сих пор ничего определённого о судьбе Владимира неизвестно? Если он, не дай бог, погиб, то надо служить заупокойную. Дать успокоение его душе. Если жив, то необходимо его искать, искать и искать. Третьего не дано. Хотя у Тугеле сейчас уже англичане.

Плавный речной поток, на берегу которого сидел бывший корреспондент, не вносил желаемого успокоения в поток его мыслей. Всё топорщилось и цеплялось, всё время возвращая назад, к злополучному бою. Он хорошо относился к Александру Николаевичу, но тот вернулся, а Владимир пропал. Буквально между струек дождя. Понятно, что, если бы был хотя бы один шанс из тысячи, – штабс-капитан принёс бы его на себе или погиб рядом, но… Случилось так, как случилось. Была слабая, противоречивая надежда, что его вот-вот найдут или он найдется сам. Но с каждым часом такая вероятность угасала. А суток через двое-трое и вовсе испарится.

Вернувшись в палатку, застал там Ваню, который как всегда улыбался при виде Фирсанова. Поймав себя на том, что эта улыбка его раздражает, Леонид осадил себя и завёл разговор, к которому он подспудно готовился с того момента, как стал солдатом.

– Здравствуй, Ваня, друг любезный! Ну и как ты тут?

– Каласо! Суп ел, для масса Лео тоже готовил.

– Да какой я «масса Лео». Мы же договаривались. Насчёт Лео я согласен, а вот насчёт «масса» нет.

– Каласо, масса Лео.

– Опять двадцать пять! А где твой дом, Ваня?

– Там, – безадресно махнул улыбающийся негритёнок.

– Хочешь домой?

– Засем?

– Как «зачем?» – опешил Фирсанов. – Папа, мама, братья, сестры.

– Неть.

– Почему?

– Плиходить много белых и вся делевня убивать. Пых-пых, – для наглядности и доходчивости изобразил пухлыми губами выстрел, а руками винтовку. При этом трагичность события не отразилась на его лице – он улыбался. Ну не мог он иначе смотреть на «масса Лео»!

– Всю деревню?!

– Даже стласный и сталый Мнбванга тоже убивать. А Ваня лес убегать.

– Это ты молодец!

– Молодес! Молодес! – радостно согласился Ваня. – Но в лес ням-ням нет, ночь холодно и стласно! Потом масса Култ. Стласно, совсем стласно. А вот масса Лео…

– Мы же договорились. Послушай, Ваня! Тут такое дело… Тебе надо к своим.

– Своим?

– Ну да, к своим. Таким же, как ты. – Леонид руками показал кудряшки на голове, потом дотронулся до Ваниной кожи. – Ты там будешь счастлив. Появятся друзья.

– Как Лео?

– Нет. – У Вани округлились от неожиданности глаза. – Лучше! Гораздо лучше.

– Так не бывать, – безапелляционно заявил Ваня.

– Тебе будет весело. Как же тебе это объяснить?

– Лео Ваня плогнать? Лео Ваня не хотеть? – догадался и разом погас парнишка.

– Хотеть! Хотеть! – сказал Леонид. Пальцами он сложил сердце, звуком изобразил биение и отправил «бьющееся» сердце Ване на грудь. Тот снова заулыбался. – Вот и молодец! Вот и умница! Но тебе надо к своим. Лео может уехать.

– Уехать? Далеко?

– Далеко-далеко. На небо и выше.

– А Ваня? – Он никак не мог понять, почему ему нельзя вместе с Лео.

– Тебе, брат, на небо рано. Ты обязан остаться.

– Почему? – обезоружил очередным вопросом Ваня.

– Ты… Ты… Ты молодой, должен научится вот этому, – наконец, нашёл выход из тупиковой ситуации Леонид. – Научится сам и научить друзей и детей.

Фирсанов достал несколько монеток и стал ими жонглировать. И без того круглые глаза Вани окрутились окончательно. Масса Лео снова шутит!

– Теперь ты.

Мальчик попробовал, но монетки разлетелись в разные стороны.

– Вот, видишь. – Леонид собрал деньги и вложил их в ладошки мальчика. – Порепетируешь и научишься?

– Порепити… поре…

– Ладно. Повторять. Много репетировать – научишься. Ведь научишься?

– Да. У Вани есть, – стал возвращать монетки Ваня. – Твой. Длугой.

– Это жалованье.

Ваня улыбнулся ещё шире. Что-что, а жалованье он любил. Но тут же из глаз его покатились слёзы. Это было непривычно видеть на его лице: улыбку и слёзы одновременно.

– Ваня, не плачь. Иначе я заболею или умру. Ты же этого не хочешь?

– Болеть неть! Умелеть неть! – сказал Ваня, преданно заглянул в глаза и нежно погладил «масса Лео» по руке. Потом ткнул себя в грудь: – Лео тут всегда.

Фирсанов с трудом сдержал комок слёз. Он никак не мог ему объяснить, что скоро всё здесь рухнет. Кроваво рухнет. И может под обломками похоронить этого весёлого пятнадцатилетнего паренька. Хорошо, если похоронит, а если опять рабство? Леонид, неожиданно для себя, привязался к Ване. Но после исчезновения Владимира слишком зыбким Фирсанову представлялось собственное будущее. Он не имел права втягивать в эту неизвестность своего подопечного.

– Ты меня послушаешься?

– Да. Ваня слусать. Ваня холосий, – грустно залопотал, ставший моментально взрослым грустный негритёнок.

– Конечно, Ваня хороший. Тогда кушать? И я тебя соберу в дорогу.

– Да, – печально согласился мальчик, видимо, нашедший в глубине своего сердца объяснения действиям Леонида. Он расстроился, но не обиделся.

Они вместе приготовили на костре возле палатки воистину «царский» обед. Фирсанов лично собрал Ваню, не позволяя тому вмешиваться в процесс. Котомка получилась приличная, но подъёмная.

Потом они посидели у догорающего костра и спели на два голоса «Гори, гори, моя звезда…». Было необычно слышать, как маленький негр дискантом чисто подпевал готовому вот-вот разреветься бородатому мужику. Самое странное, что во время пения Ваня чисто произносил все трудные русские слова. Даже трескуче произносил «р», вместо привычного «л». Им было хорошо вдвоём. Ни раса, ни разница в возрасте значения не имели. Но песня когда-нибудь, да кончается, и Леонид повёл Ваню к выходу из лагеря.

Он не пошёл дальше пропускного пункта и смотрел, как Ваня, поминутно оглядываясь и смахивая слёзы, уходит. Фирсанов скрипел зубами, пытаясь унять предательское жжение под глазами. Наконец, подросток перестал оглядываться и припустил бегом по дороге. У Леонида с души свалился не камень, а целая скала. Он живой и сообразительный. Сумеет устроиться среди своих, подальше от смерти и войны. Именно этого больше всего хотел Фирсанов.

На обратной дороге Леонид случайно наткнулся на Софью, которая разыскивала его по всему лагерю.

– Ради бога, простите мне мой тон, Леонид Алексеевич, – чуть ли не со слезами на глазах кинулась она к нему. – Там, в перевязочной, я позволила необоснованную резкость.

– Софья Васильевна, вы ни в чём не виноваты. Это мне впору просить прощения у вас и штабс-капитана из-за моей настырности. Так что, примите мои искренние извинения.

– Я понимаю, что у вас творится в душе.

– Если честно, то я впервые захотел домой. В покой, прохладу, тишину. Хочется бессмысленно побродить по Петербургу. Я устал от смертей.

– Как я вас понимаю, – задумчиво проговорила Софья.

– Причём удручает их бессмысленность и количество. Но теперь я себе не принадлежу. О выборе своём нисколько не жалею. Просто я слишком противоречивая натура.

– Как и большинство из нас.

– Я даже благодарен войне.

– Чем? – снова изумилась девушка.

– Как мне кажется, с меня слетела шелуха. Исчезли полутона, красок стало меньше, но они стали сочней. Хотя к цветам это определение не подходит, но они стали честней. Теперь больше всего на свете я ценю дружбу и верность.

– А любовь? – улыбнувшись лишь краешком губ, выдохнула свой вопрос девушка и тут же, устыдившись своей открытости, опустила глаза.

– Любовь, о которой грезите вы, встречается крайне редко и достаётся не всем. Если вам повезёт отыскать, то не отпускайте её от себя. Но помните, под неё часто, почти всегда, маскируется изысканный обман.

– Обман?

– Ему проще всего принять любой вид и любую форму. Следовательно, это всего лишь форма лжи. Настоящему сложно меняться. Вернее, настоящее не меняется, к нему приходится приспосабливаться. Чтобы из двух настоящих сложилось одно, общее, необходимо трудиться, болезненно стёсывать углы и выступы. А это просто не бывает. Поэтому не хочется, пугает. Преследуя корыстные цели, проще солгать, принять чужие формы. Иногда обман бывает невольным, но всё равно его последствия опустошающие. А самый страшный в этом смысле – самообман.

– Почему?

– Потому что кроме источника заражения страдает слишком много невинных людей в округе. Иногда радиус поражения бывает чудовищно большим.

– Печально, что вы так рационально и холодно смотрите на мир.

– Сквозь розовый туман я уже насмотрелся, – невесело усмехнулся Леонид. – Туман рассеялся, жёстко высветились руины и обломки, но зато взгляд стал ясным и трезвым. Теперь стараюсь, чтобы никто не попал в зону поражения.

За разговором они подошли к палатке Леонида.

– Прошу простить, но угостить вас, уважаемая Софья Васильевна, сегодня нечем. Не успел приготовиться. Я теперь один.

– Один? А ваш слуга? Такой смешной и милый мальчик.

– Ваня не слуга, он ординарец и получал за это жалованье.

– Жалованье? А почему в прошедшем времени? Получал? – И прижала ко рту ладошки. Девушка испугалась возможного страшного известия.

– С ним всё хорошо. Я отправил его если не домой, то к своим соплеменникам.

– Вы его прогнали?

– Отослал. Я очень боюсь…

– Такой храбрый человек и боится? – удивилась сестра милосердия.

– Не боятся, и вы это прекрасно знаете, только душевнобольные. Со страхом можно и нужно бороться. Мои опасения другого рода.

– Какого? – полюбопытствовала Софья.

– Если меня убьют, – по лицу Софьи пронеслась тень, – а это, согласитесь, в данной ситуации весьма вероятно, то кто-нибудь мерзкий и подлый снова может над ним начать издеваться. А у своих он будет в безопасности. Он только-только перестал бояться и ощутил себя человеком. Маленьким, наивным, но человеком, который слегка побит, но пока не испорчен цивилизацией белого человека.

Изъединова подняла на Фирсанова глаза и посмотрела на него иначе, чем прежде. Как будто она увидела новые глубины характера этого ироничного, вечно отшучивающегося молодого человека.

– В качестве компенсации готов сопроводить вас до самого госпиталя и больше не надоедать философскими сентенциями. Согласны?

– Нет. – Леонид не сумел скрыть, что этот ответ ему неприятен. Софья посмотрела на него небывало серьёзно. – Не могу огорчить вас отказом. – И уже на лице её сияла улыбка! А Леонид радостно хохотнул.

– Растёте на глазах! Тогда прошу! – Он свернул руку «крендельком». Девушка без колебаний приняла помощь столь галантного кавалера.

Организм сжалился, и боль отступила. Он открыл глаза и сел, но, видимо, слишком быстро. В глазах опять потемнело, голова пошла кругом, в ушах зазвенело, на верхней губе выкатились бисеринки холодного пота. Свистопляска утихла, свет вернулся, шум ушёл. Владимир отёр ладонями влажное лицо. Встал и, как матрос во время качки, направился к своей палатке. Он даже не одолел и половины дистанции, как желудок опять скрутила неведомая сила. Согнувшись, он побежал к отхожему месту.

За этот день этот маршрут он освоил лучше всего. К вечеру левое колено от постоянного зависания в позе «орлом» распухло. Бегать на «очко» стало гораздо трудней. Владимир решил выбрать такое расстояние, чтобы и вонь не мучала, и ковылять было не так много. То, что это место находится на земле возле забора, а не в палатке, даже не вызвало у него отголоска протеста.

Он прижался спиной к забору и блаженно отдыхал после очередного «рейса». Вдруг он почувствовал, что кто-то заслонил ему солнце. Он открыл один глаз. Рядом, во всей красе стояла «чистюля». У неё на голове был чепец, поверх опрятной кофточки с рукавом «фонариком» и нескольких юбок был надет домотканый чистый фартук. Даже здесь она умудрялась соблюдать стиль в одежде, видимо, принятый у неё дома.

С сочувственной улыбкой барышня протянула ему глиняную кружку. Словарный запас в бурском у Семенова был невелик, да и тот больше относился к военному делу: «руби, коли, подрывай». Бытовых слов было совсем чуточку. Этими скудными словами и мимикой он попытался убедить девушку отойти от него. Он мог быть заразным. Но все ужимки Семенова желаемой расшифровке не поддавались. Девушка серьёзно и внимательно смотрела на его ухищрения и неожиданно заразительно засмеялась. Отсмеявшись, снова протянула кружку. Теперь Владимир не посмел отказать и с жадностью выпил. От воды тут же стало хуже и он, отбросив всякое стеснение и приличия, рванул на опостылевшую точку.

Обратно он отползал вдоль забора. Девушка дожидалась на «его законном» месте. Сверху что-то грозное заорал часовой, но девушка знаками успокоила караульного: «Человеку плохо, полежит, станет лучше и уйдёт». Мимика у девушки была прекрасной, а улыбка – так вообще загляденье. Караульный сверху, как гриф-стервятник, хищно изучил девушку и снял претензии.

Удалившись от «ароматов» на достаточное расстояние, Семенов откинулся на забор и прикрыл глаза. И снова кто-то настойчиво и мягко потрепал его за рукав. Открыв глаза, он снова увидел девушку и глиняную кружку. С грустной улыбкой он отодвинул посуду. Но «чистюля» была настойчива. Он хотел нагрубить, лишь бы она ушла, но та, прижав тоненький пальчик к сочным губам, опять протянула кружку. Сил сопротивляться этому напору не было. На этот раз это была не вода, а какое-то варево. Желудок принял подношение и не стал возмущаться. Владимир еле-еле улыбнулся и прикрыл глаза.

Его снова мягко, но настойчиво трясли за рукав. Это была светленькая незнакомка с губами, как принято их описывать в литературе, кораллового цвета. Не слишком яркими, но и не блёклыми. Эдакая Гретхен из добрых немецких сказок. Она широко улыбалась, демонстрируя сияющую улыбку. Будь передние зубы немного больше, она бы превратилась в кролика из рождественской сказки. Но всё равно милого и симпатичного. С такой добротой и лаской на Владимира уже давно никто не смотрел. Семенов ощутил себя маленьким мальчиком. За этими огромными синими глазами хотелось идти на край света и желательно навечно. Отвар он выпил залпом.

Надо будет отблагодарить знакомую незнакомку. Но для начала необходимо выяснить, как её зовут. Кричать: «Эй!» или «Женщина!», тем более с того места, где он лежал, было бы вульгарно и весьма оскорбительно. По крайней мере, для него.

К утру самочувствие значительно улучшилось. Прекратились дикие спазмы. Упала их сила и уменьшилось количество. На рассвете девушка принесла последнюю порцию отвара. Вернув глиняную кружку, Владимир протянул ей чудом сохранившуюся четвертушку листка бумаги, которую когда-то взял у Фирсанова. На нём улыбающаяся девушка прикладывала к губам палец. Движение было схвачено очень точно. Несмотря на то что рисунок был выполнен углём, были умело запечатлены малейшие особенности мимики. Теперь её лицо никогда и ни за что не исчезнет из его воображения. Барышня от неожиданности ойкнула. А потом заулыбалась, аккуратно сложила рисунок и убрала его за корсет. Чем Семенов остался весьма доволен. Теперь крохотная и его частичка была в надёжном и прекрасном месте.

Весь день она была рядом. Удалось установить, что девушку зовут Худрун. Владимир напрягся и вспомнил, что так звали эпическую жену эпического короля Сигурда. На этом его знания померкли. Для Худрун длиннейшее имя Владимир оказалось непреодолимым препятствием. Влад – уже не устраивало его, и он предложил короткое, гораздо более интимное – Вова. Расстояние между их душами сократилось до минимума. Девушка приняла, правда, с ударением на «а». «ВовА». ВовА, так ВовА. Она произносила его так, что Семёнов мигом оказывался на облаках и готов был слушать это круглыми сутками, каждые пять минут, а может быть, даже и три.

В обычной жизни, наверное, барышня была необременительной болтушкой и хохотушкой. Сейчас она смеялась мало, а вот говорила почти постоянно. Она постоянно ему что-то рассказывала, но он понимал её с пятое на десятое, но усердно кивал головой. Её «щебет» действовал успокаивающе и хоть как-то отвлекал от звериного чувства голода. Свою порцию концлагерного пойла Владимир отдал ей, жестами объяснив, что боится за свой желудок. Она с удовольствием приняла «подарок», но унесла куда-то его.

Днём девушка пришла расстроенная. Оказалось, что у кофейника, в котором она разогревала воду, отпаялась ручка. Семенов из своего поясного ремня, который и носил-то только для подвеса всякой всячины, соорудил что-то вроде петли. Теперь кофейник можно было ставить на огонь, надо было только веточкой придерживать «ручку». Но в этих условиях такие неудобства вообще не воспринимались. Можно было по-прежнему варить «суп» из кореньев, которые незаметно вырывались из земли, или готовить лечебный отвар. За починку он был удостоен молниеносного поцелуя в щеку. Глупая улыбка цвела на его лице ещё несколько минут. Если бы запели соловьи, то картина традиционного литературного женского романа была бы полной.

Жестяную ручку от кофейника смекалистый Владимир не выкинул. Несколько часов он потратил на то, чтобы незаметно, облокотившись спиной на забор, заточить её о торчащий из земли булыжник. Теперь можно было потихоньку, щепочку за щепочкой, расковыривать доски первого забора. Семенов не осознавал, зачем это делает, но бездействовать не мог. И отправляться в Индию он не собирался. К уничтожению улик он привлёк «свою» Худрун. В его голове это уже прочно сложилось. Девушка незаметно спалила щепки в костре, на котором грели кипяток обитатели близ лежащих палаток.

Они засиделись с Худрун далеко за полночь. Владимир уже в общих чертах знал её судьбу: братья с отцом воюют, мать убили при захвате фермы. Их с дедом погнали в концлагерь, но он по дороге умер. Похоронить его ей не дали, пришлось так и оставить его тело на обочине. Этого она не могла простить себе до сих пор. В лагере прибилась к соседям, которых постигла та же судьба. Они, наверное, могли бы говорить до рассвета, но приличия не позволяли порядочной бурской девушке быть дольше положенного с молодым человеком. Хотя о каких приличиях можно говорить в английском концлагере? Но всё равно, Худрун, как могла, берегла в чистоте свою одежду и репутацию. Эти две истины мать в неё вбила насмерть. После короткого поцелуя в щеку, она растворилась в темноте. Владимир воспарил к заоблачным далям.

– Вова! – Сдавленный хрип вывел его их прострации, он волком метнулся на зов. Тонюсенький лунный серп почти не давал света, приходилось до рези напрягать глаза. Британец, который приметил девушку, когда она заступалась за Владимира, тащил её, зажав лапищей рот, в свою будку, на встречу с «цивилизацией». Фиолетово-красное марево застлало художнику глаза. Оказавшись в два прыжка рядом, он отделил англичанина от девушки. Тихий хруст хрупкой шеи мерзавца – и безвольное тело тихо застыло на земле. Чтоб их не засекли, пришлось ненадолго закрыть рот Худрун. Успокоившись, девушка была готова к действиям.

Самым сложным было бесшумно выдавить уже истерзанную и расшатанную доску, не подняв при этом шума. Едва скрипнув, она отошла снизу и застыла в сильных девичьих пальцах. «Пятак пополам согнёт» – гордо отметил про себя художник. Беглецы застыли на своих местах, но никто из охраны не среагировал. Хозяин ближайшего поста спал, стараниями Владимира, вечным сном. Следующие доски уже пошли значительно легче. Лаз, со всеми предосторожностями, проделали минут за десять. Первой, задирая юбки к поясу, чтобы меньше мешали и шуршали, пролезла Худрун. Владимир с удовольствием полез следом! И тут им улыбнулась удача! Будки смотрели во внутренний периметр лагеря. Англичане были уверены, что на такую дерзость, как побег, не решится никто.

Сообщница мышкой преодолела пустое пространство и замерла, свернувшись калачиком у второго забора. Семенов спустя пару секунд оказался рядом, уперев одним концом доску от лаза в землю, уселся наверху. Тут же протянул руки Худрун. Цепко ухватившись за них, она с его помощью уселась рядом. Хорошо, что верхние концы досок не были заострёнными, девушка юбками села на верхнею кромку и быстро перекинула ноги. Владимир внутренне порадовался такой слаженности действий. Через мгновение девушка уже была с другой стороны забора.

Пока Семенов вытаскивал доску-спасительницу, Худрун перебежала к последнему рубежу. Юбки от бега опустились на привычную длину. Едва она, сжавшись в комок, замерла у последнего забора, рядом присел художник. Ему бы отдышаться перед решительным броском, но дорога была каждая секунда.

Оказавшись наверху, он нагнулся и потащил подружку за собой. Но, видимо, они исчерпали всю свою удачу. Юбка за что-то зацепилась и стала с диким треском рваться. Третьего мощного рывка ткань не выдержала, поползла в стороны. Сообщница рыбкой выскользнула из них и в одних чулках и панталонах оказалась наверху. Чтобы не свалиться, Владимир прижал Худрун к себе. Вот то, о чём он мечтал последние дни. Запах разгорячённого девичьего тела кружил голову. Он замер всего лишь на мгновение! И именно в этот момент караульный, передёрнув затвор, дослал пулю в патронники, выстрелил и заорал что есть мочи. Даже если бы этот тщедушный солдатик всю свою предыдущую жизнь тренировался стрелять вслепую, то вряд ли бы у него получилось так, как в эту ночь. Одна пуля прошила обоих беглецов насквозь, соединив их кровно. Не разжимая объятий, они рухнули за пределы лагеря. Миг свободы был слишком кратким. Последнее, что оба увидели в своей жизни, – звёздное небо, перечёркнутое полоской Млечного Пути.

В то время как души Владимира и Худрун предстали перед светлым апостолом Пётром, их тела, с такой любовью созданные природой, терзали штыки семи британских солдат. Чтобы скрыть страх и стыд, кто-то из наряда пошутил: ночка у влюблённых выдалась страстной, до сих пор в объятьях друг друга. Могильный юмор растворился в гнетущем молчании. А мёртвые не могли достойно ответить живым. Англичане ушли, так и бросив тела у забора.

Утром уже ничего не напоминало о ночном происшествии. Щель заколотили, поверху забора пустили колючую проволоку и запретили разжигать костры.

Январь – март 1901 года. Питерсбург и окрестности

– У, лихоман тебя задери! – примерно так, в кратком изложении, звучала витиеватая фраза солдата Ивана Никитина, когда крупная капля после гулкого удара об огромный лист банана аккуратно залетела ему за шиворот и скатилась по позвоночнику, чуть ниже поясницы.

– Это тебе не у Пронькиных, – развеселился Василий Бузуков. – При таком климате ждёт нас всех в старости ревматизьма. Ноги скрутит узлом. Это уж как пить дать.

– Ждёт нас гроб, – сумрачно откликнулся Никитин, который пребывал в несколько мрачноватом настроении, навеянном не столько влажной атмосферой, сколько бездельем, – а потом, тебя – ад, а меня царствие небесное.

– А почему меня в ад? – удивился Василий.

– Поскольку ты мелкий и дюже вредный, как шовная вша.

– Зато ревматизьма сама собой пройдёт. И буду я в тепле до скончания веков. А такую версту коломенскую, как ты, ни в один котёл не впихнёшь, даже калачиком. И будешь ты шататься по облакам в вечной сырости и соплях.

– Каких?

– Собственных, – завершил спор очень довольный собой Бузуков.

Так, под аккомпанемент крупных капель ливня, переругивались солдаты командо Леонида Фирсанова. После исчезновения Владимира Фирсанов старался всякой выходкой как можно сильнее насолить англичанам. Своей боевой дерзостью и бесстрашием он достаточно быстро пробился в командиры. В нём, видимо, долго дремал военачальник. Вот и проснулся. Но никто не роптал. С ним всем всегда везло. Операции, проводимые им, почти всегда приносили успех и имели минимальные потери.

Англичане, как по расписанию, обозначались вялыми артиллерийскими ударами, уверенные в своём полном и безоговорочном превосходстве. Как позиционно, так и в оснащённости. Поэтому солдатам крайне не хотелось лишний раз месить грязь возле пушек, особенно в такую погоду. Что-то сломалось в небесной механике, поэтому лило, как из прохудившейся грелки. Британцы предполагали, что никто в здравом уме не пойдёт после пяти дней непрерывных дождей по раскисшей глине атаковать их позиции. Поэтому вели беспокоящий огонь больше для очистки совести.

Только Иван открыл рот, чтобы парировать Бузуковскую колкость, появился промокший и продрогший Фирсанов. С бороды капает, волосы длинной чёлки прилипли к лицу и падали на глаза. А в них пел и танцевал весёлый табор чертей.

– Иван, Василий, за мной! – скомандовал молодой командир и исчез среди мокрой травы. Бузукин и Никитин мгновенно и беззвучно нырнули за Фирсановым.

– Ну и что? – оторвавшись от подзорной трубы, недоумевал Иван.

– Как что?! – злым шёпотом взвился Фирсанов. – Ты что, ничего не видишь?

– А чего зря глаза пучить? Стоит английское орудиё, в два с половиной дюйма. С него нас и попугивают.

– «Попугивают», – обиделся Леонид. – И больше ничего не видишь?

– Ни-че-го!

– Василий, а ты? – Командир протянул оптику другому напарнику.

– Орудия есть и всё, – через минуту, не отрывая глаза от трубы, подтвердил Василий.

– Вы что, ослепли?

– А чего? – удивился Никитин.

– Солдат охранения видите? – стал наводить на мысль Леонид своих подчинённых.

– Йёксель-моксель, их там нет! – удивился собственной глупости Муромец.

– И сколько ты их там не видишь? – снова спросил командир.

– Мы тут минут семь гужуемся, и до этого было тихо.

– О чём это говорит? – поинтересовался Фирсанов.

– Затаились, аки вши во шву, – продолжил любимую тему Янычар.

– Правильно, – обрадовался бывший корреспондент. – Подойдут, пальнут и потом минут на двадцать, двадцать пять прячутся от дождя.

– Какаву пьют и сигары курят, гниды, – позавидовал англичанам Бузуков.

– А ты чужой удаче-то не завидуй, – осадил Василия Иван.

– Зависть – это плохое чувство. Поэтому сделаем так, чтобы не мы им, а они нам завидовали, – заявил с улыбкой Фирсанов.

– Как? – удивились в один голос бойцы.

– Пушку сопрём!

– Леонид Александрович, при всём нашем к вам уважении, у вас, конечно, голова светлая, но от такого дождя она случайно не отсырела? – неожиданно ласково спросил Василий.

– Отсыреть не отсырела, только промокла немного, – скаля в сумасшедшей улыбке зубы, тихо сказал Фирсанов.

– То есть вы считаете, что мы незаметно подберёмся к их позиции, стащим пушку и начнём из неё по ним палить? – уточнил гениальный план Фирсанова Иван.

– Первое мы сделаем легко и мастерски. Или нет? – удивился Леонид.

– Командир, пробраться туда не проблема, – горячо заверил Янычар.

– Значит, это мы уже решили, – успокоил Леонид.

– А командир-то дело говорит. Тончайшая веселуха! Если я подниму её за станину, – не отрывая глаз от подзорный трубы, направленной на обречённое оружие, заведясь от наглости поставленной задачи, шептал здоровяк Никитин, – вы с Бузуковым крутанёте колёса, то она по склону съедет, как санки. Внизу мы её повернём, немного прокатим по подолу холма и можем спрятать за деревьями.

– Примерно так я себе и представлял, – согласился с солдатом Фирсанов.

– Тут без верёвок не обойтись. – стаскивая через голову мокрую рубашку, зашипел Василий. – Такую дуру голыми руками не удержишь. И надо прямо сейчас отправить вниз солдат. А? Часть нам поможет пушку быстро закатить, а часть – начнёт позицию окапывать.

– Умно, – вынес свой суровый приговор Иван.

– А вы чо, ваше благородие, с этим шарфом и полезете? – удивился Фирсановской беспечности Бузуков.

– А чо? – передразнил солдата Леонид и поправил шёлковый шарф.

– Так вам же головёнку-то в три счета оторвёт!

– Авось пронесёт. Но без него – никак. Это талисман.

– Талисман, говорите. Но коли голову потеряете, жаловаться не приходите. Я предупредил.

На этой ласковой ноте разговор и затих. Наблюдатели невидимой змейкой вернулись к себе.

Через несколько минут, получив указания, бойцы разошлись по своим местам. Всех охватил азарт дерзкого предприятия. Полуголые Фирсанов, Бузуков и Никитин залегли в максимально возможной близости от позиций британцев. Над их голыми спинами клубился пар.

Время поползло, как сонная муха. Наконец, охнула пушка, зашелестел в воздухе снаряд, и через несколько секунд раздался взрыв. В запасе было не более двадцати-двадцати пяти минут.

По склону диверсанты поползли, словно крупный лосось, идущий вверх по реке на нерест. Прилипали к раскисшей глине всем телом, а ногами толкались, поднимаясь всё выше и выше. Ухватившись за жердь, удерживающую мешки, Фирсанов раскачался на руках и одним движением перелетел через бруствер. Встав, увидел перед собой изумлённого англичанина, зачем-то вышедшего на позицию. Открыв рот, он хлопал глазами. Леониду показалось, что «смотрины» длились несколько минут. И тут с ужасом вспомнил, что увлечённый предстоящей операцией, не прихватил с собой даже плохонького ножа или какого другого оружия. Рука англичанина ожила и поползла к курковой скобе. Но в этот момент что-то произошло. Солдатик удивился, у него расширились глаза, он неуверенно сделал пару шагов назад и стал оседать. Из угла рта побежала струйка крови, которую тут же разбивали многочисленные капли дождя. Сработал Бузуков, умело метнув нож. Прошмыгнув серой молнией мимо Леонида, он опустил безвольное тело вниз и вытер лезвие о плечо мёртвого. Англичанин в последний раз дёрнул ногой, плеснув водой из лужи, затих.

Они кинулись на помощь Никитину, который уже раскачал пушку и поднял станину. Монотонный шелест дождя съедал все звуки. Фирсанов и Бузуков очень быстро скинули мешки с песком, опоясывающие позицию. Путь был свободен!

Надсадно хыкнув, Иван, напрягая жилы на шее, поднял станину и стал толкать орудие. Фирсанов и Бузуков впились в спицы колёс, пытаясь провернуть их. Казалось, что от напряжения сейчас во всём теле разом лопнут все жилы. Они скользили ногами, мычали, помогая себе. Когда сил и надежды уже не осталось, пушка нехотя перевалила через вал и понеслась по склону, да так стремительно, что было непонятно, как Муромец её удерживает. Никитин не бежал, а летел за ней, делая гигантские шаги. Но при этом всё время пытался притормаживать, чтобы не оторвало ствол и не занесло лафет. «Чёртова железяка» (самый безобидный эпитет, которым Никитин наградил английскую горную пушку) подпрыгивала на ходу, и казалось, что ствол сейчас вот-вот отлетит куда-то в сторону. Колеса крутились с такой бешеной скоростью, что поднимали фонтаны грязи. Бузуков попытался лечь на ствол, чтобы тот не сильно плясал. Но тут же получил жижей в лицо. Залепило глаза, нос, рот, кажется, даже в уши попало. Василий чуть было не захлебнулся грязью. Но сумел удержаться и принялся сооружать что-то вроде поводьев. Белобрысый Никитин стал уже свекольного цвета, от напряжения он так прикусил губу, что по подбородку текла кровь. Внизу пушка особенно высоко подпрыгнула, как норовистая лошадь. От скачка Иван выпустил станину из рук, и орудие, как ящерица, заметалось по грязи, опасно накренившись на бок. Василий слетел, рискуя быть придавленным высоким колесом с массивными спицами. Но рядом оказался Леонид, он ногой придал похищенному неприятельскому имуществу нужное направление. К исполнению своих «кучерских» обязанностей вернулся Иван, и они покатились, правда, уже не столь резво, по поляне, идущей широким серпом вдоль подошвы всего холма. Ещё несколько метров отчаянной беготни и Никитин, залихватски заложив левый вираж, толкнул орудие в руки поджидавших людей.

Сам спуск длился минуты три, а вся операция заняла не более десяти минут, а то и меньше. Никитин, Фирсанов и Бузуков попадали на землю и принялись дико хохотать.

– А ты говорил – головёнку оторвёт. Не оторвало!

– Покамест вам везёт. Фартовый вы. Но в следующий раз…

И вдруг улыбка сошла с лица Бузукова.

– А снаряды? – удивился он.

– Что снаряды? – не понял Никитин.

– Ты что, козьими катяхами стрелять будешь?

– От же йёксель-моксель! – взорвался Иван. – Забыли, дуралеи!

– Никитин, закатываешь пушку. Ты, ты и ты – за мной! – скомандовал Фирсанов и помчался назад.

Откуда взялись силы, но уже через пять-шесть минут группа без спросу снова оказалась в гостях у англичан. Ящики со снарядами и зарядами аккуратным штабелем были уложены рядом с позицией. Взяв на плечо по ящику, русские стали скатываться вниз по склону. Вместе с командиром прибыло не трое, а семеро солдат, которых, скорей всего, пригнал вездесущий Бузуков. Это и подвело Леонида.

– Ты?

– А как же! Я с полдороги не сбегаю, – оскалился Василий, а может быть, это была улыбка.

Пропустив шестёрку перед собой, Фирсанов вцепился в ящики. Василий уже давно лихо скатывался по склону, а Леонид только закидывал груз на плечо. Он охнул от того, что ребро тяжёлого ящика впилось в основание шеи. Но поправлять и перекладывать времени уже не было. По-утиному переваливаясь, Фирсанов заспешил к разворошённому ими брустверу. В последний момент раздался чей-то крик. Прыжок совпал с взрывом гранаты. Что-то обожгло его тело, а потом настала тьма.

– Уносите, – несколько брезгливо, когда не удавалось спасти человека, сказал Александр Карлович Эбергарт.

Сколько лет он стоял за операционным столом, а всё никак не мог согласиться с ситуацией, что его навыков недостаточно, чтобы вернуть жизнь туда, откуда её так усердно выколачивали. От неудач замыкался, что многие воспринимали за высокомерие. Вцепившись побелевшими пальцами в трубку, покрытую удивительным резным узором старинного города с рыцарским замком, располагавшимся на чаше, он размеренно вышагивал, как аист, выбрасывая длинные ноги. Изредка посасывал трубку, но огня не разжигал. Таким образом, Александр Карлович выходил из стрессовой ситуации.

Николай Иванович потихоньку гундел себе что-то под нос, и это монотонное бормотание действовало на Эбергарта успокаивающе. Поэтому они так долго работали вместе. Бормотание Кускова сводилось к двум видам: либо он проговаривал поэтапно проводимую операцию, чтобы установить ошибку, либо, когда ошибка не выявлялась, начинал напевать: «Я вам не говорю про тайные страдания, про муки адские, про жгучую тоску…»[32] И если «робкий взор» Николая Ивановича «во взгляде вашем тонет…», то младшему персоналу лучше было тихо ретироваться с его глаз. А к чему придраться, он всегда найдёт. Большой дока был по этой части.

Тело накрыли простыней и вынесли из помещения. Можно было немного передохнуть. Помимо усталости, нарастало раздражение от того, что трупов становилось всё больше, а помочь они могли уже немногим. Это говорило о тяжести боёв и активном применении новых образцов вооружения, которые убивали солдат с особой изощрённостью. Буры несли огромные потери, а англичане, отбросив свой неизменный снобизм, взялись за военное дело должным образом и стали успешнее воевать.

Обе столицы пали. 13 марта 1900 года британцы гордо вошли в столицу Оранжевой республики. А 5 июня Юнион Джек взвился и над Преторией. Английский фельдмаршал Федерик Робертс, граф Кандагарский, прекрасно исполнив свою задачу, отплыл из Южной Африки, передав жезл главнокомандующего Горацио Герберту Китченеру. Ему доверили выжимать последние соки из непокорных и их разрозненных командо. Чем Горацио Герберт усердно и занялся, оттеснив основные силы сопротивляющихся буров на север. Вместе с остатками войск отступили лазарет русско-голландского госпиталя и медицинский отряд Красного Креста. Война перешла в стадию партизанской, каждый отряд зализывал раны сам, зарывшись в свои схроны и норы.

Помимо новых трудностей, которые привнесли в войну англичане, большим злом для разрозненных отрядов буров была полнейшая неразбериха. Иногда понять, где свои, где чужие, было очень трудно, особенно необстрелянному и редкому пополнению. Одна такая стычка обошлась Евгению Яковлевичу Максимову тремя тяжелейшими ранами. Ему раздробило плечевую кость, перебило лопатку, и венцом этого безобразия стала височная рана с отщепом. Едва Александр Карлович подштопал Максимова, тот благополучно наплевав на увещевания Эбергарта (Кусков бы такого не допустил, но был занят другим раненым), вскочил на коня и снова ринулся на позиции.

Там его встретили жара, солнце и горький ветер, который рвал листву и клонил траву. Но он так сильно пьянил голову бывшему подполковнику жандармерии! Он появился вовремя, поскольку никто из буров не решался произвести необходимую в этой ситуации рекогносцировку. Под прицелом неприятеля вместе с одним из военачальников они объехали позиции. И невозможное было выполнено. Даже копыта коней стучали в этом случае как-то гордо и радостно. Но когда они возвращались назад, на них напали ландсеры – «славные» бурские сельские ополченцы, которые с трудом отличали англичан от своих и приняли всадников за врагов. Мечтать о том, чтобы они знали в лицо командира Европейского легиона, было недосягаемой роскошью. Только быстрый конь и спас. В этот день кланяться коню пришлось ещё раз. Буквально через час Максимов угодил под «дружественный огонь» соседнего подразделения, снова принявшего его за неприятеля. Считалось, что в этом направлении могут появиться только англичане. Причём это не был какой-то из ряда вон выходящий день, он был почти обычным.

Редкие успехи Де ла Рея и кинжальные удары Боты не сдерживали продвижение британских войск, но и не позволяли англичанам ощущать себя полноправными победителями. Чтобы урезонить партизан, началось строительство блокгаузов. Густой сети укреплённых пунктов, находящихся в обоюдной видимости, пресекающих любое несанкционированное движение в патрулируемой зоне. Буров обложили со всех сторон, как слона во время охоты.

Но и у англичан никак не получалось чувствовать себя уверенно на подконтрольных территориях. Малейшее отклонение от проверенного маршрута, вплоть до отхожего места, заканчивалось налётом командо и зачастую гибелью британцев. Небольшие отряды буров появлялись из ниоткуда, жалили, как оводы, и исчезали в никуда.

По заведённому ранее порядку после крупных стычек раненых привозили в госпиталь Российского Общества Красного Креста. Но всё реже и реже. Назревало закрытие и возвращение домой. Тихое, незаметное, по одиночке или мелкими группами. Так когда-то, наверное, возвращались в Европу крестоносцы после неудачных походов на Землю обетованную. Без славы и победы. Медики оттягивали этот неприятный момент и продолжали работать, делая вид, что всё происходящие – в пределах нормы. Только врачи стали чаще срываться, больше пить, а сёстры украдкой изредка плакали, понимая, что происходит и к чему всё идёт.

– Давайте, скорей сюда! – раздался в соседнем помещении голос Софьи Изъединовой. И тут же резкое: «Аккуратней!», что было непривычно слышать от опытной сестры милосердия.

Внесли носилки с окровавленным телом. В одно движение санитары переложили его на операционный стол. Он застонал.

– Голубушка, к чему столько суеты? Он не первый и, к сожалению, не последний, – удивлённо заметил Николай Иванович.

– Ах, доктор! – только смогла произнести девушка. Приглядевшись, Кусков понял причину её нервозности. На столе лежал Леонид Фирсанов. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: ранение скорей кровавое, нежели серьёзное. Срезало лоскут кожи на затылке, посекло плечо и ударило по ногам и немного выше. Раненый открыл глаза.

– Как вас так угораздило? – спросил Кусков.

– Торопливость, – тихо сказал Леонид. Кровопотеря была серьёзная, но он оставался в сознании.

– Как изволите понимать, Леонид Алексеевич? – поинтересовался Эбергарт, стоя наготове в изголовье стола.

– Авантюризм.

– Есть силы рассказать подробнее? – ожил молодой хирург.

– Украли пушку. У англичан, с позиций.

– Украли? – не поверил своим ушам Николай Иванович.

– Да!

– Это же авантюра! – загудел толстяк Кусков.

– А я о чём? – с усмешкой отозвался бывший корреспондент. – Пушку-то оформили быстро. Но без снарядов. Пришлось воровать по новой, вот и зацепило.

– Вот! Теперь-то вы на личном опыте знаете, сколь нехорошо красть чужое.

– Вы прямо, как мой папенька.

– А кто у вас отец?

– Адвокат.

– Понятно! Но вас удачно зацепило. Особенно умиляет, что задело ягодичную. Это ваша ахиллесова пята, Леонид Александрович. То нарыв, то пуля, – сдерживая смех, обрадовался нелепому ранению Эбергарт.

– Враг бьёт в самое ценное, – серьёзно заметил Фирсанов.

– Аккуратней, я же со скальпелем! – воскликнул Александр Карлович.

– А вы молодцом! Но известно: торопливость – разновидность лени, – продолжая осмотр, приговаривал Николай Иванович.

– Две команды, которые должны быть приняты солдатом к безусловному исполнению всегда: лежать и смирно, – подтвердил Александр Карлович.

– Так я уже – фельдкорнет!

– Враг явно метит в точку роста! – сказал толстый доктор, срезая ножницами лоскуты одежды.

– Повышение праздновали? – опять едко поинтересовался Эбергарт.

– Ага! И английский поцелуй вдогонку? – ответил Фирсанов.

– Вам бы всё шутить, Леонид Александрович. Помолчите, поберегите силы. – И Кусков обратился ко второму хирургу: – Александр Карлович, будьте добры, штопайте ниже, а я займусь затылком. Больной, как обезболивать будем?

– Каков выбор? – шлёпая губами по столу, поинтересовался раненый.

– Два санитара и полотенце в зубы, тяжёлым в лоб для облегчения сознания или спирт.

– Последнее соблазнительнее, – отшлёпал выбор больной.

– Соня, разведите спирту по стандартной прописи, – попросил сестру Кусков.

– А что, чистого нельзя? – захорохорился раненый.

– Учтите, голубчик, употреблять снадобье придётся натощак, – урезонил «выпивоху» Эбергарт.

– Соотношение шестьдесят девять на тридцать один и пьётся легче, и действует сильнее, – улыбаясь, поделился секретом толстый хирург. – Прекрасное следствие изнурительного труда моего кропотливого ума. Опыты ставил на себе.

– И не один раз, – подтвердил Александр Карлович.

Софья внесла стакан, одной рукой подняла Фирсанову голову, а второй ловко влила «лекарство» в рот. С трудом усмирив порцию, Леонид глазами попросил его уложить.

Через две минуты каждый хирург приступил к своему участку. Когда Кусков тронул пальцами рану на затылке, Фирсанов дёрнулся и потерял сознание. Софья вскрикнула.

– Вот и чудненько, – прогудел Николай Иванович.

– Изъединова, оставьте ваши вскрики курсисткам, – отреагировал Эбергарт.

– Александр Карлович, а на выдающееся место пришей ему пуговицу.

– Хорошо. А необходимость?

– Чтоб легко отстёгивалась в поисках приключений.

– Прошью суровой, чтобы наверняка. Большую, с серебряный рубль размером, с четырьмя дырками. Заодно закроем шрам от чирья. Есть такая?

– Поищем, – серьёзно сказал Николай Иванович и стал что-то увлечённо искать среди инструментов.

– Да вы чего? Шутите? – потеряв всякое чувство юмора, всерьёз забеспокоилась Софья.

Хирурги синхронно засмеялись.

– Голубушка, не смешите под руку. А то ведь на самом деле пришьём ему чего-нибудь не туда.

– А бракованный кому он нужен?

– Мне, – еле слышно сказала сестра, но за весельем врачей этого никто не расслышал.

К концу операции, через четыре минуты, Леонид пришёл в себя.

– А вы не верили в мою пропись? – укоризненно сказал Кусков.

– Всё?

– Разделку закончили, подача блюда зависит от вас, – тихо заметил Александр Карлович. Он всегда мог найти чуткие слова для поддержки.

Март – июнь 1901 года. Окрестности Питерсбурга

Полностью закрыв имевшийся личный дефицит сна, Фирсанов просыпался с рассветом и любовался пробуждением природы. Восход на юге Африки был скоротечным и бурным. То видны чёрные силуэты листвы деревьев на сиренево-розовом фоне неба, то – не успел моргнуть, – уже всё залито ярким светом и всё живое бурно радуется солнцу. Он вспомнил, как это случалось в Павловске. Едва неторопливо исчезала луна и тихо гасли звезды, природа не спеша входила в нарождающийся день. Как обнажённая купальщица в тёплую с ночи реку, скрытую местами туманом. Коснётся ножкой, ойкнет и, подобрав волосы, входит величаво в воду. И кто-то, особо торопливые, уже начинали подавать свои робкие голоса, тон которых повышался с подъёмом светила над горизонтом. А тут – трах-бах! – и уже все скачет, стрекочет и заявляет о себе во всё горло. Напор и никакой ложной стыдливости.

Вот и Леонид не давал возможности расслабиться своему телу. На второй или третий день он стал нагружать мышцы. Воля и труд творили чудеса! Тело, вместо того чтобы ныть и страдать, шло на поправку быстрыми, если не сказать – гигантскими темпами. Гораздо сильнее ранение сказалось на душе Леонида. Ожидал ли восхода, гулял ли, выполнял ли придуманные им упражнения, в его голове огромными пудовыми жерновами вращались невесёлые мысли. Он сотни, тысячи раз проговаривал и проигрывал в голове произошедшее. Размышления выливались в вечный и нескончаемый спор с отцом. Аргументы таяли и исчезали с небывалой скоростью. Романтика, толкнувшая его в эту авантюру, растворялась. К сожалению, цинизм отвоёвывал себе всё больше места. Мелькнула чья-то походя брошенная фраза: «Циник – это немного поживший романтик». А на войне, как известно, год за три идёт.

Случившееся описывалось одним отцовским определением: «чудовищная глупость». Теперь он даже самому себе не мог ответить – ради чего он здесь? Перспективы «мероприятия» обозначались все чётче и чётче. И они не были радужными. Но теперь он был спаян с этой войной в единое целое, слишком многим и слишком крепко. Как комар в янтарь. Появились друзья, благодаря которым осознал многие, теперь уже прописные, истины: не предай и не подведи. Мудрость: «Сам погибай, а товарища выручай» – незаметно вошла под кожу, в кровь и плоть этого нового Леонида Фирсанова. Незнакомого пока даже ему самому.

Следуя этой логике, оставалось идти только вперёд, отбрасывая обманное, устаревшее и ненужное! В сторону или назад пути уже не было. Любое отклонение воспринялось бы им и окружающими по меньшей мере как предательство. А с этим везде и всегда, и не только в мирное-то время, не очень-то церемонились, а тем более на войне! Он освободился от флёра наивности, научился трезво оценивать обстановку, делая из неё жёсткие и прагматичные выводы. Здесь любая двойственность каралась одинаково быстро и безжалостно – смертью. Разум воспринял эту науку, а душа тяжело, как кожа от мелкой дроби, избавлялась от романтизма, моментами требуя чего-то особенного, чистого и светлого. Где-то на глубинном, подсознательном уровне происходила какая-то подспудная работа.

Как только Леонид смог ходить, он стал уходил на прогулки по окрестностям, выхаживая в основном для нагрузок на мышцы. Но как только рядом возникала Софья, то он помимо своей воли замедлял шаги, тщательнее оглядывал окрестности, только бы на немного, но продлить совместные прогулки. Девушка нравилась ему всё больше и больше, но это открытие он держал под спудом, даже от себя самого.

После «опочившего в бозе» романа с Лизой Лёня теперь сводил все отношения со слабым полом к невинной болтовне. И то не со всеми. Но неистребимая надежда раз за разом прокручивала сны с различными сюжетами, где неизменным эпизодом было возвращение в родной город. И каждый раз счастливая Лиза повисала у него на шее. И ворковала, ворковала, ворковала, всё время находя правдоподобные оправдания своему молчанию. Он тратил слишком много титанических усилий на борьбу с зыбким фантомом возлюбленной, не замечая очевидного.

А сестра милосердия, как всякая заинтересованная женщина, могла прочесть творящееся в его душе. И не желала быть успокаивающим компрессом души или щадящей повязкой сердца. Но противостоять обаянию молодого человека было уже не в её силах. Она пыталась следовать доводам разума, но сердцу-то не прикажешь.

Не особо стараясь, но повинуясь многолетней привычке произвести хорошее впечатление, Фирсанов побасёнками прошлой жизни на прогулках развлекал Софью. Он, как курский соловей, всё сильней и сильней очаровывал барышню. Но он не пытался извлечь из этого корысть. Это как в фокусах: всё только ради восхищённых глаз публики. А Софья такими глазами на него и смотрела.

Дела сердечные развивались по своим неведомым законам, а жизнь шла своим чередом. Деятельная натура Фирсанова требовала действий, организм восстанавливался, но не мгновенно, как того хотел Леонид. Во время дождей он, как лев, метался вокруг своей больничной койки, изумляя соседей упражнениями. То сотворит «свечку» на лопатках, то отжимается от спинки, то сделает по сто приседаний за раз.

Однажды зашли Никитин и Бузуков. Когда боевые новости иссякли, Фирсанов устроил форменный допрос с пристрастием, выясняя, как работает краденая пушка. Бойцы с улыбками, смешками и комическим показом поведали, что англичане теперь прекрасно осведомлены о чувствительном уроне, наносимом собственными снарядами. Окончив рассказ, боевые товарищи как-то сникли. Видимо, сказалась извечная солдатская суеверность – чур меня! Острословы и балагуры в бою, в больничной палате затихли, то молчали невпопад, то смущённо хекали в кулаки. Леонид на пупе извертелся, чтобы воскресить на их лицах улыбки. Будто это они лежат в лазарете, а не он. Окончательно гостей смутил заскочивший на минуту Николай Иванович. Они, торопливо пожелав скорейшего выздоровления и возвращения в отряд, скоренько ретировались. Боевая солидарность и искреннее сострадание – это, конечно, хорошо, но испытывать эти чувства к товарищу всё же лучше на почтительном расстоянии.

Когда Изъединова была на дежурствах, Леонид удлинял свои маршруты, прибавлял и частил шаг. В один из таких моментов он наткнулся на Евгения Яковлевича. Попытался вытянуться «во фрунт», но боль исказила радостное лицо.

– Полно, батенька, – заулыбался в усы Максимов, который до сих пор воспринимал Фирсанова как корреспондента и сугубо гражданского человека, – корчить из себя бравого вояку. Что такое современные пули и шрапнель, какой они наносят урон, знаю из личного опыта. То, что в бою вы держитесь молодцом, неоднократно и видел сам, и наслышан от других. Кстати, ваша наглая выходка с пушкой весьма повеселила. Бузуков и Никитин даже очень ловко с тех пор ею управляются. Этот своевременный и дерзкий наскок, тогда очень многим спас жизнь. Англичане, наверное, суток двое не могли закрыть ртов, поражённые скоротечностью и лихостью манёвра.

– Благодарю за лестный отзыв, – немного смутился раненый.

– Послушайте, голубчик, Леонид Александрович, открою вам тайну, но с условием держать язык за зубами.

– Даю слово офицера, – просто, но гордо сказал Фирсанов.

– Ранения отбирают у меня всё больше сил, посему вынужден перераспределять свои обязанности среди других. Если не наступит улучшения, то вынужден буду передать командование генералу Блинхорту.

– А легион согласится?

– Они же дали мне слово – подчиняться беспрекословно.

– Тогда так и будет, – печально сказал Леонид.

– Во-первых, приказы не обсуждаются, а во-вторых, до этого пока не дошло. – Максимов ничего не сделал, а Фирсанову показалось, что ему как нашкодившему школьнику погрозили пальцем. – В деле, с которым я к вам обращаюсь, отдать приказ не поворачивается язык, могу говорить лишь о настоятельной просьбе.

– Сделаю всё, что смогу.

– Нисколько не сомневался. В бой вам ещё рано, а вот бить баклуши уже поздно. Так что прошу вас до момента выздоровления стать комендантом.

– Чего? – спросил ошарашенный Фирсанов.

– Госпиталя и гауптвахты. С вашей тягой к порядку и аккуратности, вы точно справитесь. Организуете всё так, как самый рьяный вояка не сумеет.

– Но… – задохнулся от неожиданности Леонид.

– Так я могу на вас рассчитывать?

– Безусловно.

– Вот и прекрасно. Думаю, что максимум через три недели вы оставите этот пост и вольётесь в наши ряды.

– Безусловно. Когда приступать-то?

– А чего в долгий ящик откладывать-то? Сейчас и приступайте. Распоряжение, на всякий случай, я уже заготовил, – улыбнувшись, сказал Евгений Яковлевич и вытащил из-за пазухи бумагу. – Вот.

Вручил приказ, взял под козырёк и удалился. Фирсанов с открытым ртом и назначением в руке долго провожал его взглядом.

Хоть и маленькое хозяйство, но рутина быстро засосала свежеиспечённого коменданта. Тысячи мелких, но неотложных дел требовали его постоянного внимания и присутствия. Одно достать, другое организовать, третье переправить. Максимов был прав, въедливый и дотошный Фирсанов всё держал под надзором. Даже обнаружил в себе черты гоголевского Плюшкина. Что-то где-то поприжать, а где-то кому-то выдать, но впритык. Непонятно, откуда в нём просыпался прижимистый крестьянин или хитроватый купчик неизвестно какой гильдии.

Относительно госпиталя Леонид беззастенчиво пользовался своим служебным положением, привлекая к решению каких-то вопросов Софью. Угрызений совести не испытывал и с упоением наслаждался её обществом. Зарождающиеся чувства настолько вспушили мозги, что он соорудил небольшой щербатый барабан из артиллеристских ящиков, который пристроили под струю скромного водопадика и выполаскивали бинты почти до первозданной белизны. Это решало одну из самых насущных госпитальных проблем. После кипячения их заново запускали в дело.

Остаточные явления от ранения и новая должность отвлекали, но в самом потаённом уголке души не пропадало ощущение, что скоро всё оборвётся. И не с самым хорошим исходом. Никто не собирался прекращать сопротивление, но раздражало, что желание добровольцев Европейского легиона добыть свободу южноафриканцам, уничтожалось англичанами при прямом попустительстве самых буров. Так, по крайней мере, Леониду казалось. Ожесточение почти ушло, а крепкие задним умом некоторые бурские головы начинали со скрипом прокручивать сценарии – как им быть в случае проигрыша? Президент Крюгер до сих пор не вернулся. Бота, Де ла Рей, Кронье и остальные хоть сражались как львы, но успех их рейдов и вред противнику от нападений был мизерный. Как оказалось, форма хаки, пулемёты, шрапнель, бездымный порох, блокгаузы и концлагеря стали весьма действенной мерой обуздания неуступчивых бурских командо. Англичане, как ненасытная саранча, расползались по стране.

– Что случилось, Леонид Александрович? – спросила Софья во время одной из прогулок, заметив промелькнувшую тень потаённых размышлений на лице Леонида. Она тоже чутко ощущала витающее в воздухе.

– Вдруг подумал, что здесь и сейчас я размениваю на медяки свою самую важную валюту.

– Какую?

– Жизнь.

– Вы испугались? – насторожилась медсестра. Не хотелось бы, чтобы этот приятный ей человек вдруг оказался трусом.

– Обидно слышать это от вас! Лучше прекратим этот разговор и вернёмся назад, – замкнулся бывший корреспондент «Невского экспресса».

– Вот вы и обиделись. Недавно поняла, что есть некоторые обязательные истины, которые надо всегда уточнять. Говорим и декларируем само собой разумеющиеся вещи, но, оказывается, у каждого они свои. Это дорога к непониманию. Вы зачем приехали сюда? – Софья невольно вернула Леониду вопрос из его давнишнего интервью.

– Романтически настроенный дурак, – ответил после некоторой паузы Фирсанов, поскольку вопрос несколько его шокировал. И он был вынужден иными глазами взглянуть на историю своего приезда в Африку. – Такие больше вреда приносят, чем пользы. И приезжал-то не на войну, а «на Театр Военных Действий»! Как Евгений Онегин ко второму акту представления. Надеялся одним глазком, мимоходом глянуть на то, как взрослые дядьки играют в солдатики, а потом дальше упорхнуть развлекаться. Черпать огромной ложкой от жизни всё и желательно сейчас. Стремился продать каждую минуту своей молодости за фунт золота. Вот такая смешная котировка: фунт за минуту. А когда увидел, как всё обстоит на самом деле, понял: грядёт эра невероятной крови, проливаемой зря, беспечно и походя. Нарождающиеся современные войны – это самый большой ужас для людей будущего. Я не говорю о бесноватых и одержимых жаждой наживы, заложивших души золотому тельцу. Но почему-то именно они определяют дальнейшую судьбу сотен тысяч, а может быть, и миллионов людей. Вот и приходится держать этот край обороны, а значит, нет мне пути назад.

О том, что он по собственной глупости поддался сумасбродству курсистки, он не стал говорить. Не важно, что тогда она слишком много для него значила. В этой утайке не было желания выглядеть лучше или скрыть что-то постыдное. Просто тот Фирсанов и этот – были двумя разными людьми. Знали они о жизни совершенно противоположные вещи, думали абсолютно по-другому и хранили в своём арсенале слишком разные ценности. Нынешний – не имел ничего общего с поступками и мыслями бывшего. Следовательно, и не должен отчитываться за того. А любое объяснение будет сильно отдавать оправданием, ещё сильнее запутав и без того зыбкую картину.

– Прекрасно! Я горжусь вами. А сейчас в чём дело?

– Две мысли терзают мне душу.

– Какие же?

– Личная и глобальная. Личная: это последствия моего бесконечного эгоизма, заставившего меня оставить моего отца в полнейшем одиночестве. Матери не стало, когда мне было три года. Так что сейчас мы друг другу самые ближайшие родственники.

– Как же он вас отпустил?

– Он прекрасно понимает, что для того, чтобы юноше стать мужчиной, ему необходимо совершить поступок. С большой буквы. Тогда он сможет уважать себя и любить других. Случись с ним что-нибудь, я не смогу ему ничем помочь. Потом остаток жизни я буду кусать себе локти за то, что не оказался рядом в тяжёлый момент. И это меня гнетёт.

– Не имею чести знать вашего батюшку, но он вызывает у меня огромное уважение.

– Благодарю.

– А глобальная?

– Все идёт… Нет, всё летит в тар-тартары! И никто, слышите, никто не может этому помешать! Прекрасные и хорошие отдают свои жизни в угоду жадным и мерзким!

– Уходить надо либо до осады, когда ворота открыты, либо оставаться до конца, чтобы до дна со всеми испить горькую чашу. Как в крепости Моссада[33]. Слыхали?

– Конечно. Согласен с вами. Вот и приходит расплата за моё непомерное любопытство.

– Но ведь вы пойдёте с бурами до конца, – не то спросила, не то утверждала Софья.

– Да, вы правы, до конца. Либо до победы, либо до позора капитуляции. Но как не хочется последнего. Липкое слово. Безрадостное.

– Рада, что не ошиблась в вас.

– Скоро мне опять в войска, вернее в партизаны. Видимо, настраиваюсь.

– Жаль, – прошептала Софья.

– Мне тоже, но… А вы почему не уезжаете? Пребывание тут госпиталя становится опасным и, как ни печально это звучит, почти бесполезным. В сложившейся ситуации на родине вы принесёте больше пользы.

– Я не зря говорила об иудейской крепости. Когда разделил с людьми столько страха и боли, но познал ощущение локтя и прикрытой спины, то уйти на середине пути – это предательство. Вот от этого клейма внутри себя, в своей душе уж точно не отмыться. Предатели и без посторонней-то помощи долго не живут. Они прекрасно понимают, что совершили. А такая душевная мука точит всё, что угодно – и ум, и тело.

– Вы говорите, как великий стратег, – без тени юмора заметил Фирсанов.

– Да, нахваталась по верхушкам… Но это глубоко проросло.

– Непривычно глубоко, – вырвалось у Леонида.

– А вы к дурочкам привыкли? – обиделась Софья.

– Скажем так, дома не было возможности столкнуться с таким серьёзным, но очаровательным жизненным подходом. И потом, ваши мысли сделали бы честь любому великовозрастному философу.

– Так на войне день за три идёт. Вот и считайте.

– Не хочу и не буду.

– Почему?

– Хочу удивляться. Это радостно, когда человек не устаёт преподносить тебе приятные сюрпризы.

– Пока на родине всё спокойно, я могу проверить, хватит ли выдержки на будущее, не испугаюсь ли я, смогу на самом деле помогать или только думаю, что смогу. Хватит сил пойти дальше или так и останусь взбалмошной романтичной курсисткой.

Да уж! Эти курсистки попили крови Леониду. Он вышел из ситуации, заплатив приличную контрибуцию. Но не жалел, сам ведь ввязался! Была б голова на месте в тот момент – поступил бы иначе. А с другой стороны, останься он дома, то никогда бы не узнал о таком множественном торжестве человеческого духа, достойного всяческого подражания. Да и сам потратил бы десятилетия на то, чтобы сменить юношескою экзальтированность на нормальный мужской взгляд, который сейчас у него сложился. Неизвестно, где найдёшь, где потеряешь.

– Не выдержу – уйду, а нет – останусь, – продолжала Изъединова. – Это редкая возможность проверить себя с человеческой стороны, чтобы потом никого не подвести.

– Я очень рад, что не ошибся в вас, – сказал Леонид и в порыве чувств обнял Софью. Она прижалась к нему, скользнула губами по шее и затихла, как воробышек. Леонид застыл, не в состоянии ни пошелохнуться, ни разжать руки. Да ему и не хотелось. Его дурманил запах волос. Неизвестно, сколько они так простояли. Потом Леонид немного отстранился, посмотрел в глаза девушки и поцеловал её.

Софья постояла с закрытыми глазами, потом её губы чуть приоткрылись и она едва слышно произнесла:

– Как вкусно! И необычно. Даже голова закружилась. – И требовательно добавила: – Ещё!

И Леонид не посмел и не пожелал ослушаться.

Они уже возвращались, когда их догнал запыхавшийся посыльный.

– Там это, того этого, пленных англичан пригнали. Их принять и пристроить требуется.

– Ну и принимайте! Сами, что ли, не можете? – досадуя на караульного за испорченное прекрасное мгновение, спросил Леонид.

– Так их на несколько дней. Пока допросят, пока решат, что да как, они на губе чалиться будут. А тут без вас, господин комендант, никак нельзя.

– Простите, Софья! И как ни жаль, но вынужден идти.

– Освободитесь – приходите ко мне. Чаю выпьем, ещё из Петербуржских запасов. Так не хочется обрывать столь интересный разговор. Буду ждать.

– Так я мигом! – ответил оживший Фирсанов.

Леонид пошёл осматривать пленных. А Изъединова поспешила к себе.

Здание гауптвахты было сложено из грубо обработанных блоков песчаника. До войны это был торговый пассаж на центральной площади крошечного городка, с внутренним двориком и башней под часы, которые уже как второй год застыли и печально молчали. Несколько оборванных и черных от усталости людей стояли посреди площади на солнцепёке. Руки пленных были привязаны единой верёвкой к длинной ветке акации, которую очистили от листвы, но не срезали шипы. Так и конвоировали. Бегло осмотрев заключённых, Фирсанов приказал отвести их в самую большую камеру. Они зашевелились и, понуро опустив головы, пошли за конвойным, только один не поддался общему унынию. Даже в лохмотьях, которые некогда были военной формой, он оставался элегантен, если такое возможно в таком состоянии. Это был Артур Смит.

– Вот какие скобяные изделия, оказывается, – произнёс он едва слышно, буравя Леонида взглядом.

– Но и вы не с блокнотом и ручкой.

– Вам повезло больше, – отрезал Смит, грубо подгоняемый караульными.

Распределив пленных по помещениям, Леонид распорядился, чтобы их в первую очередь накормили. Солнце уже садилось, так что все остальные действия начнутся только утром. А теперь он изо всех сил торопился на «Петербуржское чаепитие». Так хотелось отгородиться, пускай даже зыбкой ширмой, от всей Южной Африки разом. И забыть обо всём и обо всех! Такое немудрёное и скромное желание молодого человека. Бегая по зданию, мыслями он был конечно же в другом месте. Где его ждало душевное и духовное общение с красивой девушкой. На сегодняшний вечер это было самым важным по значимости событием этого дня.

Чаепитие затянулось до самого утра. Оба восприняли это как неожиданный подарок судьбы, об остальном они усиленно старались пока не думать. Будет ли завтра – неясно, поэтому надо жить сегодня!

Утром, отослав Софью в госпиталь и устыдившись своего малодушия, Фирсанов появился на гауптвахте. Приняв все доклады и решив насущные дела, отправился по камерам, где разместили британцев. Вскоре появилась сестра милосердия Изъединова, которая должна была сменить повязки некоторым раненым.

Войдя в камеру, где находился Артур, комендант повторил стандартный вопрос об условиях содержания.

– Меня не тяготят бытовые неудобства, меня более всего тяготит несвобода, – отчётливо, как для записи, проговорил Артур.

– Но, как говорится: «À la guerre, comme à la guerre»[34].

– Но я всё ещё корреспондент.

– Все ещё? – удивился Леонид. – А как же это вы, господин корреспондент, попали в плен? С самой передовой?

– Делал рядовой репортаж, вдруг, будто из-под земли, налетели буры, мы даже не успели оказать сопротивление.

– Буры на своей, – интонационно выделил Фирсанов, – земле, и знают каждую её пядь, не только в стороны, но и вглубь. Так что могли на самом деле появиться и из-под земли. К содержанию претензии есть?

Ответом была тишина. Заключённые заворожённо смотрели за тем, что вытворял в руках Артура игрушечный зонтик, который он сконструировал из жёсткого листа какого-то растения и длинного шипа акации. Восковой лист очень плотно сидел на шипе. Артур щелкал по нему указательным пальцем, он крутился, как детская юла, а потом вставал на ножку. Корреспондент «Дейли График» останавливал вращение и запускал «игрушку» заново. Все наблюдали, как, проявляя неожиданное упорство, упрямая игрушка вставала на ножку. Наконец Артуру это надоело, и зонтик превратился в «ветряную мельницу». Щелчок и крылья закрутились, превращаясь в зелёный круг.

– Любой кризис – это всего лишь новые возможности, – не обращаясь ни к кому конкретно, сказал в пространство Смит.

– Раз претензий к содержанию нет, – оставив реплику без ответа, Фирсанов приказал караульным, – всем на прогулку!

Изучив помещение на предмет возможности побега, комендант остался доволен. Сбежать из бывших складских помещений было невозможно! Грубо сколоченная прочная дверь с огромным кованым засовом и большим амбарным замком снаружи выходила в коридор с караульными. Только разъярённый носорог мог её взломать. Узкие окна с решётками пропускали только свет и воздух и выходили во внутренний двор.

– Соня, я на секунду, – сказал Фирсанов и выскочил из помещения.

Англичане удлинённым кольцом вышагивали по внутреннему дворику. Артур, сидя на корточках и привалившись к стене, казалось, дремал на солнышке.

Фирсанов, повторяя путь заключённых, прошёл шаг за шагом и пристально осмотрел двор. В одном месте из-за высокого забора торчала мощная, в руку толщиной, ветка старой акации. Прямо под ней Леонид запнулся и, стараясь сохранить равновесие, облокотился о стену. Под ладонью он ощутил выпуклый и шершавый шов кладки. Сильно толкнувшись несколько раз, комендант так и не сумел достать до ветки даже кончиками пальцев. Злорадные улыбки тронули лица англичан. Слабак! Отойдя назад, Леонид разбежался, опёрся ногой о шов и повис на ветке, раскачиваясь на руках. Оседлать и перебежать по ветке на забор было делом техники. Фирсанов спрыгнул на землю и подозвал караульного.

– Попробуй дотянуться до ветки.

– Что я, шимпанзе какой-то?

– Ты солдат Европейского легиона. А ну, прыгнул!

Солдат, подняв руки, подпрыгнул несколько раз – безрезультатно.

– Ты, видимо, в слабаках ходишь? – поддел подчинённого Фирсанов.

Задетый за живое, он аккуратно отставил винтовку и отошёл сажени на три-четыре. Поплевал на руки, разбежался и толкнулся изо всех сил. Но до ветки, конечно же не достал. Упал на землю словно куль, подняв облако пыли.

– Отлично, – с улыбкой заметил комендант. – Ты не смог, и другие не смогут?

– Так точно. Не смогут, – быстренько согласился с комендантом охранник.

Артур, сидящий у стены, не сменил позы и не открыл глаз.

– Ну, тогда неси службу дальше, – сказал Леонид с улыбкой. И громко добавил на английском: – Господа, на прогулку у вас тридцать минут. А ты, – обратился он к солдату, широко указав рукой на акацию, – спили эту ветку немедленно.

– Есть! – козырнул солдат.

Леонид с чувством выполненного долга удалился.

Теперь можно было проводить Изъединову в госпиталь, получив в награду несколько минут разговора ни о чём. Через полверсты их настиг запыхавшийся «прыгун».

– Утёк, сукин сын! – выпалил он, не обращая внимания на присутствие дамы.

– Кто? – не понимал Фирсанов.

– Кто, кто? Англичанин ваш вертлявый.

– Как? – удивилась Софья.

– Вы ушли. Я одного за лестницей послал, второго – за пилой, а сам – на карауле. Он стал прогуливаться, шутить со своими.

– Ты что, английский знаешь? – удивился Леонид.

– Да какой там! Но ржали они, как жеребцы. Понятно дело: вертлявый что-то травил на ихнем.

– Дальше, боец, дальше!

– А дальше, господин комендант, он всё по-вашему сделал.

– В смысле?

– В смысле – утёк. Разбежался, упёрся ногой, как вы, дотянулся до ветки, подъём-переворот и ищи-свищи ветра в поле.

– А вы?

– А пока мы кругаля бежали, его уже и след простыл. Резвый, зараза! А там лес к самой дороге подступает. Двое – всех в камеры, а я за вами.

– Раззявы, – рявкнул Фирсанов, – я этого так не оставлю. Я вам фитиля-то накручу! Соня, простите, вынужден вас оставить. Служба, понимаете ли!

И резвой рысью рванул назад. Караульный едва поспевал за комендантом.

– Это вопиющая халатность, которая близка к предательству! Как можно было такое допустить! Практически на глазах у ваших подчинённых этот англичанин совершил побег! Но это полбеды! Ваши раззявы не смогли его догнать! Это позор! – возмущался Максимов.

– Я, слово в слово, так и сказал! – понимая всю свою вину, ответил Леонид.

– Не о них разговор! А о вас! Вам доверили… Да что там говорить! Одно слово, – гражданский! Были бы кадровым – не избежать бы вам военно-полевого суда! А так – вы разжалованы!

– Есть! – отозвался Фирсанов, повернулся кругом и вышел из палатки.

Но совесть его была чиста – бурам он не присягал и никого не предал. А то, что Артур вспомнил корабельные уроки, воспользовался подсказкой и замешательством караула, так это уже, извините, судьба. Он уложился в отведённый срок. А ведь мог и не успеть. Тогда в обеих судьбах всё было бы по-другому.

По лагерю конвоем вёл его все тот же «попрыгунчик».

– Дозволь, друг, пару слов девушке, а потом доставишь куда приказано.

– Не положено.

– Да, службу ты знаешь.

– Ну так вы под Арестом, – ударяя на первую букву, ворчал часовой.

– «Под Арестом», – передразнивая конвоира, повторил Леонид. – А душа твоя тоже «под Арестом»? Ведь мог весь побег свалить на вас и тогда пил бы сейчас чаёк с сахарком. А не с тобой прогуливался.

– Мне приказано, я исполняю.

– Вот я и говорю – службу ты знаешь.

Некоторое время они шли молча, но вдруг конвойный не выдержал.

– А-а! – махнув рукой в гибельном восторге, раздухарился «попрыгунчик». – Ведь живём однова, а всё – как тараканы в щели! Даже головы не поднять. Пошли! – Но, устрашившись своей отчаянности, тихо заметил: – Но только быстро.

У входа он тактично замялся, вытащив кисет. Леонид юркнул в палатку.

– Меня разжаловали в рядовые на передовую, – сообщил он Софье.

– Что произошло? – Она только горестно всплеснула руками.

– Один англичанин сбежал. Снимут с меня взыскание – и домой, – твёрдо предположил Леонид.

– Как же так? – согласно кивая головой, спросила девушка.

– Нельзя насильно втащить в рай. Он мгновенно превращается в ад. Хотят на свои чёртовы фермы – пускай! Бурам так удобней! Мы и так уже многое для них сделали. Хотя бы доказали им, что они не одни. Но всему положен предел. Пора и нам свои поля возделывать, – улыбнулся Фирсанов.

– Храни вас Бог, Леонид Александрович.

– Да какой я Леонид Александрович для тебя?! Мне нравится, как ты произносила – Лёня!

Снаружи деликатно кашлянули.

– Я через своего конвойного передам тебе свой дневник, на всякий случай. Сохрани его, пожалуйста. Не хочу, чтобы он пропал в этой суете.

– Хорошо, – прошептала Соня, взяв его лицо в свои ладони, и протяжно поцеловала.

Июль 1901 года. Претория

Максимов растворил раму и оперся локтями на подоконник. За окном косой дождь пучком указательных пальцев упёрся в огромную лужу, вздувая в ней радужные пузыри. Небольшая площадь провинциального городка, заставленная безликими двух и трёх этажными выцветшими домишками, с удовольствием плескалась под тугими струями. Она не топорщила перья и крылья, как какой-нибудь мариупольский воробей, но подставляла воде темнеющие бока зданий. Пару капель чиркнули по макушке, Евгений Яковлевич успел только поёжиться – и тут щелчком на небе выключили дождь. Раз – и нет мутных потоков! Два – и выглянуло солнце, а небосвод в мгновение ока очистился! Три – барашки кучевых облаков весело умчались пастись на другое пастбище.

Солнечные лучи протолкнулись в тёмный номер гостиницы, где жил Максимов. Солнечные зайчики весело атаковали его мрачные мысли. Он почти никогда не подчинялся рекомендациям медиков, а теперь его организм перестал подчиняться ему. Раны никак не позволяли с прежним рвением и силами пестовать любимое детище – Европейский легион. Что ни говори, а ему удалось сколотить за небольшой срок хорошую боеспособную единицу. Да вот только нужна ли она армии, которой почти не осталось?

Возглавлять один из лучших отрядов бурской армии – это не только большая честь, но и огромная ответственность! А тут!.. Что это за командир, который готов выпасть из седла, едва достигнув боевых позиций? Или того хуже, норовит потерять сознание, как кисейная барышня после двух десятков шагов любимого коня? Пора было уходить. И пользы – кот наплакал, и он явно занимал чьё-то место.

В одной из последних, но ожесточённых схваток, крохотный арьергард буров сдерживал натиск превосходящих сил противника. Голову Максимова тяжело задела пистолетная пуля. Во вражеском стане очередной раз разнеслась радостная весть – погиб русский командир! Но к печали англичан, его выходил ещё один врач русско-голландского санитарного отряда – Карл Густавович фон Ренненкампф. На ноги поставили, но вот силы пока не вернулись. И, судя по всему, процесс реабилитации займёт уйму времени, которого физически просто нет.

Яркий свет и праздник природы раздражал, Евгений Яковлевич закрыл окно. В этот момент за спиной требовательно постучали. Максимов накинул китель и открыл дверь. Перед ним стояло несколько человек, которые служили под его началом. Впереди всех держался молодой Блинхорт. За ним – знаменосец с парадно развёрнутым полотнищем. «Так просто со знаменем не являются!» – понял Максимов, но задал традиционный вопрос:

– Чем могу служить, господа?

– Сейчас идёт собрание команданте. Просим вас почтить его своим присутствием, – серьёзно и торжественно объявил офицер.

– Одну минуту, – ответил Максимов и стал натягивать китель, не снимая бинтов. Было трудно, но он справился сам.

Они так и прошли всю Преторию насквозь и практически парадным строем вошли в лагерь, на площадку, где происходило собрание. Максимов поднялся на возвышение в центре.

– Друзья! Я благодарю вас за столь высокую оценку моих скромных способностей! Значит, не зря мы вместе с вами прошли огромные трудности! Этот день навсегда останется в моей памяти. Для меня было честью служить вместе с вами в одном подразделении. Но… Но состояние моего здоровья не позволяет мне продолжить исполнять свои обязанности с тем же рвением, что и раньше.

Народ загудел.

– Мы всё понимаем!

– Скоро вернётесь!

– Возьмите кого-нибудь в заместители!

– Верно! У других их тьма!

– Быть с вами в одном строю – большая награда. На меньшее – я не согласен сам, – не обращая внимания на возгласы, отчеканил пока ещё командир Европейского легиона. – В связи с этим я не считаю возможным исполнять свои функции. Я слагаю с себя командование легионом!

Бойцы недовольно взорвались.

– Нет! Максимов – лучший!

– Нам другой командир не нужен!

– Мы готовы ждать сколько угодно, пока вы не вернётесь в строй, – раздались крики несогласных.

– Тихо! – Голос Максимова окреп, в нём снова проступили стальные нотки. – Я не узнаю своих солдат!

– Почему? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Мы не на базаре, а я не заезжий купчик! Ваш первый долг делать всё ради выполнения поставленной задачи. Так?

– Так! – рявкнули все присутствующие от Европейского легиона.

– Это означает, что вы должны проявлять безусловное повиновение по отношению ко мне, как вашему командиру. Вы клялись в этом!

– Мы клятвы не нарушили! – подтвердил тот же хор голосов. – Мы готовы идти за вами куда угодно.

– Куда угодно не требуется. Куда угодно – это анархия! В дни опасности надо всегда чётко видеть цель и точно понимать свою задачу. Иначе грош цена мне, как командиру и человеку, и тому, чему я вас так долго учил. Сейчас вы опять подтвердили мои полномочия.

– Да! – Рёв множества глоток был ему ответом.

– Тогда… Легион! Слушай мою команду! Смирно! – Солдаты чётко и быстро выполнили команду. – Равнение на знамя! С этого момента ваш новый командир – генерал Блинхорт!

В рядах повисла гнетущая тишина, которую осмелились нарушать только стрекочущие где-то кузнечики.

– Молчание – знак согласия! Начну первым! – внятно сказал Евгений Яковлевич.

Он обнажил голову, с усилием встал на колено перед развёрнутым знаменем, поцеловал его край. Встав, отцентровал фуражку ладонью в белой перчатке и резко вскинул к козырьку правую руку. По его лицу, несмотря на жару, растеклась меловая бледность. Это не укрылось от внимания бойцов. Вздох сочувствия застыл у них на губах. Максимов, собрав волю в кулак, взял знамя и передал его Блинхорту. Силы Евгения Яковлевича были на исходе, но, отдышавшись, он требовательным взглядом окинул своих бывших подчинённых. Офицер, стоящий за новым командиром, снял широкополую шляпу и встал перед знаменем. За ним последовали остальные. Церемония передачи власти состоялась. Под давлением старого командира Европейский легион признал нового. В любой другой армии было бы достаточно одного приказа.

Вечером в переполненном зале фольксраада[35] царило оживление, как в театре за несколько минут до подъёма занавеса. Удивительное дело, но почему-то именно в эти минуты всегда находятся несколько человек, которым срочно и безотлагательно необходимо переброситься парой фраз с кем-то из знакомых. Они вскакивают, на всех парах несутся через весь зал, создавая ощущение полной никчёмности всего мероприятия. Теперь Евгений Яковлевич уже отстранённо смотрел на эту суету. Наконец все застыли и наступила тишина. К креслу на возвышении грузно направился председательствующий генерал Лукас Мейер. Но его перехватил генерал Смуте, наклонившись к нему, что-то шепнул, указав на Максимова. Мейер, расплывшись в улыбке, направился в его сторону.

– Мне радостно фехтгенерал, что вы почтили своим присутствием наше уважаемое собрание! – сказал Лукас и протянул ему руку.

– Для меня это высокая честь, которой я никак не ожидал удостоиться, – ответил пожатием на пожатие и комплиментом на комплимент Максимов.

– От себя лично, от лица своих товарищей и всего нашего уважаемого собрания выражаю вам, фехтгенерал Максимов, глубочайшую признательность за те несравненные услуги, которые вы оказали нашей стране, защищая и проливая за неё свою кровь.

– Мои заслуги ничтожны по сравнению с теми тягчайшими страданиями, которые выпали на долю вашего народа!

– Ответ настоящего героя. Виват! Ура! – торжественно и тихо произнёс Лукас Мейер.

Над залом полетело мощное и раскатистое «Ура!», подхваченное сотней восхищённых голосов.

– Вы один из самых храбрых людей в Трансваале и весьма даровитый предводитель воинов, – целуя его в щеку, вечером на званом ужине заявила жена Луиса Боты Анни. Гости, стоя, искренне аплодировали её словам. Максимов смутился до чрезвычайности.

К сожалению, это было последним радостным событием для него в Африке. Через несколько дней на борту французского парохода «Жиронда» он отплыл из Лоренцу-Маркиша в Марсель, чтобы оттуда отправиться на родину.

А площадь, которую во время дождя обозревал Евгений Максимович, через много лет настолько изменилась, что на ней водрузили его конную статую. И здесь чугунный всадник рвался в бой. Так буры выразили благодарность смелому русскому. Но он, к сожалению, об этом так никогда и не узнал.

Декабрь 1901 года. Окрестности Габорне

Ножи входили точно в середину круглого деревянного спила ствола с плотным, слегка вибрирующим звуком.

– Так не честно! – возмутился Дирк.

– Ты уверен?

– Да! – продолжал негодовать тринадцатилетний мальчик.

– А почему? – искренне удивился Леонид.

– Тебе двадцать два года, ножи ты кидаешь лет десять, если не больше. Я должен был кидать с пелёнок, чтобы добиться таких результатов.

– Так что тебе помешало? – пряча улыбку, спросил Леонид.

– Да так… всякие обстоятельства.

– Тогда зачем спорил?

Вопрос поставил спорщика в тупик. Он глубоко задумался, казалось, что слышно, как крутятся знаменитые шарики и ролики у него в голове. Наконец, по его мнению, выход был найден.

– Зато я стреляю лучше. Может, пальнём?

– Э-э, нет, я не такой дурак. Я тебе сразу проиграю. Я стреляю год, глаза старые, руки не гнутся, ноги ходят ходуном, – шутливо стал причитать Леонид. – А ты, наверное, ещё в колыбельке лежал рядом со своим «Маузером»?

– Не, до этого был дедовский «Пибоди-Мартини». Зато я освоил твой фокус с монеткой.

– Покажи! – потребовал Леонид.

Мальчик недовольно засопел. Понятно, монетки у него сейчас не было.

– Возьми мою, – одним движением вытащил денежку Фирсанов.

Мальчик весело подкинул монетку, поймал левой и со звоном хлопнул по тыльной стороне правой. Она тут же «ожила» и, обтекая пальцы, вращаясь с ребра на ребро, пробежала по руке.

– Молодец! – похвалил Дирка Леонид. У парня от удовольствия порозовели уши.

Несмотря на разницу в возрасте, они сразу сошлись. Поскольку в обычной жизни Дирку часто влетало за мелкие провинности, то он сразу потянулся к разжалованному. Что не говори, а всё же родственная душа! Даже временный крах «карьеры» не помешал Фирсанову оставаться хорошим и компанейским человеком. А Дирк, наслушавшись легенд о «счастливчике Лео», вился ужом вокруг этого загадочного для него человека. Его тянуло к нему как магнитом.

При первой же возможности Дирк всегда изыскивал способ прийти к нему. Фокусы, безусловно, потрясли невежественного Дирка, но умение владеть ножами подняло и без того прочный авторитет Фирсанова на небывалую высоту. Дирк от природы имел очень живой ум и отсутствие мало-мальского образования не мешало ему делать фантастические в своём невежестве выводы, а потом упорно их отстаивать. Он относился к категории заядлых спорщиков. Таким важен процесс, а не результат.

Леонид, вспомнив чернокожего Ваню, стал ненавязчиво читать ему лекции, в которых рассказывал об устройстве и истории мира. Каждая новая глава вызывала оживлённые споры. Но когда аргументы заканчивались, подросток вызывал нового друга на соревнования. Первый раз Леонид купился и пошёл стрелять. И проиграл тринадцатилетнему мальчику вчистую. Парень стрелял настолько метко, что спокойно клал одну пулю в другую.

Сегодня Дирк не поверил, что есть на свете места, где снег лежит на улицах такими горами, что людей на другой стороне можно заметить только по высоким шапкам, его метут мётлами и сгребают лопатами. И уж совсем фантастическим ему показался рассказ Леонида о масленичной забаве – взятии снежного городка. Он заспорил об этом, выдвигая достаточно нелепые возражения. Но, несмотря на незаладившийся спор, парень ушёл потрясённым.

Утром он не появился. Но мало ли у парня своих дел! Но в обед его тоже не было. Подобное произошло в первый раз. Леонид заволновался. Но тут лагерь охватила предбоевая суета: разведка донесла, что крупный обоз англичан с небольшим охранением беспечно идёт всего в шестичасовом конном переходе от места расквартировки. Командир Николай Багратион-Мухранский, которого все звали Нико-бур, принял решение скрытно добраться до района следования и атаковать англичан. В разработке плана атаки принимали участие почти все мужчины командо.

Предполагалось, что к моменту встречи с обозом, тот скорей всего встанет на ночной привал. Вот тут его и настигнет праведная бурская кара.

– Эх, для гарантии бы как-нибудь сковать англичан! – вслух подосадовал Фирсанов.

– Уже сделано! – сказал Багратион-Мухранский.

– Как?

– Мы отправили Дирка. Ночью он подрежет сухожилия английским коням, а утром нагрянем мы.

– Но он же ещё совсем мальчик, – удивился Леонид. – Это чудовищный риск.

– Он мужчина, – сурово ответил кто-то из взрослых. Леонид обвёл лица буров, в которых не было ни тени сочувствия или понимания.

– Ему всего тринадцать лет! – откровенно удивился Фирсанов. – Его же могут убить.

– Даст бог – не убьют, – философски заметил самый старый бур в отряде – Як Йенсен.

– А убьют, так это лучшая смерть для бура, – произнёс кто-то другой. – Сразу в рай!

– В тринадцать лет? – не мог поверить «счастливчик Лео». – Хотя бы отправили нас двоих. Всё же безопасней. И я смог бы его в случае чего защитить.

– Ты что, будешь ему до старости задницу вытирать? – в свою очередь удивился Як.

Мужчины засмеялись. Их поддержал Мухранский.

– Надо торопиться! – перекрывая смех, предложил Фирсанов. – Он там один.

– Их там трое, – сказал Як.

– Кто ещё?

– Его «Маузер» и Господь Бог.

– Всё равно надо торопиться! – настаивал Леонид.

– Торопливость нужна при поносе и ловле блох, – под всеобщий смех подвёл черту под прениями сторон Як.

Выступили вечером, с таким расчётом, чтобы быть на месте часа за три до рассвета. Разобраться на местности, а потом атаковать спящих англичан. Те, скорей всего, только с рассветом двинутся дальше по незнакомой для них местности.

Прибыв на место, разобрались на группы, каждая получила свой сектор и задание. Разошлись по местам. Как назло, Леонид оказался вместе с Яком и его двумя сыновьями. Но выбирать не приходилось.

Англичане выбрали в качестве укрытия не очень глубокую пологую балку, которая извивалась между тремя холмами, на которых были выставлены караулы. Британцам казалось, что скрытно подобраться к холмам – невыполнимая задача. Но только не для буров. Сам обоз британцы выставили в две шеренги, прикрыв свой лагерь с боков. До любой обозной повозки было от двадцати до пятидесяти ярдов совершенно просматриваемого и простреливаемого пространства. Все спали, целиком доверив сон и жизнь караульным, изредка перекликавшимся между собой. Их предстояло незаметно снять, а затем атаковать.

Пока дожидались сигнала о рассредоточении всех групп, один из сыновей Яка поинтересовался у Лео:

– У вас, русских, – у всех шило в одном месте?

– С ним рождаются все, но к старости некоторые обламывают, но страшно об этом жалеют.

– Оно и видно. Когда встретил первых русских, решил, что только у них так, но теперь вижу, что у всех.

– Чем же первые поразили? – поинтересовался Лео.

– Шум, гам, война, а эти на лодке отправились по реке Оранжевой в экспедицию. И с кем-кем – с англичанами! Какой-то там меридиан мерить.

– Чего?

– Я тоже не совсем понял, какая-то чертовщина на земле, но они очень гордились своей задачей.

– Много их было?

– Трое русских, трое англичан, повар француз и человек двадцать или тридцать чернокожих.

– И у всех шило?

– Показалось, что даже островитяне не без него. А русские всё бегали, всех торопили, куда-то рвались.

– Ну и как?

– Выйти-то они вышли, а вот чтобы дошли до места назначения – не слыхал. Я там был по-другому поводу…

– Да заткнитесь вы, балаболки ночные, – шикнул на них старый Як.

Пришлось прикусить язык, хотя Леониду было это очень любопытно.

Утолив жажду из холодного родника, который незаметно пробивался среди камней, Фирсанов набил свой патронташ двойным комплектом патронов и сунул несколько пачек в карман. Ухнула сова. Это был сигнал. Едва он постарался раствориться в траве, как его схватил за плечо старик. Сбросить цепкую клешню одним движением не удалось. Губы Яка оказались возле самого уха. Леонид по горячему шёпоту кожей ощутил ультиматум: «Шарф долой! Из Спрингфонтейна видать!» Фирсанов неохотно стянул талисман Софьи. Все, распластавшись как ящерицы, ползли по траве в направлении верхушки одного из холмов.

Они уже преодолели добрую половину пути, когда Леонид наткнулся на влажный свёрток. Сначала он принял это за остатки трапезы какого-то животного. Но оползая неожиданное препятствие, локтём задел за маленький ботинок. Это было человеческое тело. С замиранием сердца Фирсанов стал исследовать свою находку. С человека содрали кожу, узлом задрали её на голову и бросили на съедение стервятникам. Ему бы ползти дальше, снимать часового. Но сердце вдруг забухало молотом в груди и колоколом отдавалось в голове. Он опустил задранную кожу и ощупал лицо убитого. Худшие предчувствия подтвердились. Это был Дирк. Видимо, парня засекли во время работы, пытали, а потом вот так расправились и бросили в степи. Падальщики всё равно сожрут.

Леонид от ужаса и ярости попытался зарычать, но его тут же накрыл старый Як, практически вдавив голову в землю. Когтистой рукой почти запечатал рот. Старый-старый, а схватил, как клещами, и прижал, как паровой пресс. Один палец попал Фирсанову в рот. Но даже тогда, когда он сжал его зубами, Як не убрал руку, а только шумно втянул носом воздух.

– Молчи, щенок, молчи! Всех погубишь! – с холодной яростью жарко шептал старик.

– Дирк! Это Дирк! – заплакал Леонид.

Як ещё сильнее вдавил его голову в землю, шепча какую-то молитву.

– Я убью их всех! – вторил словам старика Фирсанов.

– Ярость плохой советчик, особенно в бою, – сказал бур.

– Отпусти. Я понял.

Но несколько вздохов старикан контролировал, не отпуская Леонида.

– После похороним по-человечески, – одними губами сказал старый Як. Ни бур, ни Леонид не заметили, что, катаясь в предрассветной темноте, они впечатали в землю выпавший из-за пазухи белый шёлковый шарф. Талисман был не просто потерян, он был втоптан в землю. Принесёт ли он ещё удачу?

Поглощённые вознёй своего отца и русского, никто из сыновей Яка не обратил внимания – английские караульные перестали перекликаться в ночи.

Они поднялись и бросились в сторону англичан. Но там никого не было! Леонид недоумённо крутанулся вокруг своей оси. Но тут их тёмные фигуры, хорошо различимые на фоне разгорающегося рассвета, накрыл перекрёстный огонь засады. Это был ложный обоз! Англичане просчитали почти каждый шаг буров и встретили их отряд свинцовым дождём. Многих положили, часть – пленили, ушёл один. Старый Як.

Январь 1902 года. Феринихинг

– Молодой человек, молодой человек! – менторским тоном обратился к Артуру Смиту граф Хартумский Горацио Герберт Китченер. – Вы, сами того не понимая, уже находитесь на пике исторического излома.

– Расшифруйте любопытному газетчику, – серьёзно попросил Артур нового главнокомандующего войсками Великобритании в Южной Африке.

– Не желаете вина, сигар, прохладительных напитков? – по-хозяйски вальяжно спросил Китченер.

– Не откажусь, – не удержался Артур, которого мучила жажда.

Кабинет хозяина был оформлен в рыцарском стиле. Прозрачный и тонкий намёк на историческое место встречи рыцарей Круглого стола и короля Артура. Привлекало внимание обилие добротных тёмно-коричневых дубовых панелей, в центре которых висели геральдические щиты и мечи. В простенках гордо и молчаливо стояли манекены в кованных доспехах. В местах, свободных от дерева, стены украшали красивые ковры, щедро украшенные кинжалами и саблями в богатых ножнах. Недремлющая железная гвардия среди богатейшего арсенала, которым всегда можно будет воспользоваться в случае необходимости. Темнокожий слуга быстро принёс на подносе вино, фрукты, сигары в инкрустированной шкатулке и запотевший кувшин лимонада в металлической оплётке и под серебряной крышкой.

– Прошу! – широким жестом пригласил хозяин, который расположился за огромным массивным столом, столешница которого была затянута изумрудным сукном. Мундир генерала гармонировал с украшениями на парадном портрете королевы Виктории за его спиной. Артур взглядом указал на кувшин, и слуга быстро наполнил стакан.

– Сама история золотым – нет, правильнее сказать – бриллиантовым пером начинает размашистым почерком писать новые славные страницы истории Великобритании! – Что ни говори, а любил Горацио Китченер красивые высокопарные слова и трескучие фразы. Он говорил их таким тоном, что не выглядел в глазах окружающих полным идиотом или тупоголовым служакой.

– И в чем же это выражается? – наконец оторвавшись от второго стакана, задал вопрос Артур.

– Неужто вы не видите?

– Простите, нет. Это же вы обладаете полнотой всей информации, а слухи, которыми питаюсь я, не могут служить источником для верного анализа.

– Похвальный взгляд, молодой человек. – Панибратство вояки раздражало Артура, но с этим приходилось мириться. – Так вот! Победы здесь, – Горацио обвёл рукой пейзаж за окном, – это только начало. Это возвращение былого величия империи. Это прообраз будущего очередного возвышения Великобритании. От Каира до Кейптауна Африка будет британской! Если Индия – это жемчужина, то Африка – чёрный бриллиант в её короне!

– Но пока мы три года пытаемся усмирить буров…

– Вы говорите так, молодой человек, как будто сочувствуете этим мерзавцам! – взорвался граф. – Вот, полюбуйтесь! – Китченер в два прыжка оказался возле огромного окна, отбросил плотную портьеру, и в комнату ворвался режущий солнечный свет. – Вот! Полюбуйтесь на своих прославленных буров!

Артур с неохотой подошёл к окну и посмотрел вниз. Там цепочка белых, что в этой части мира само по себе было непривычно, в грязном тряпье, рыла траншею. Один из пленных, реагируя на движение в окне, разогнул спину и повернул голову. Было далековато, но всё же Артур узнал в нём Фирсанова. «Вот же как всё обернулось. Не так давно я был его пленным, а сегодня он у нас. Воистину неисповедимы пути Твои, Господи!» – мелькнуло в голове у Смита. После паузы он повернул голову к главнокомандующему:

– Начнём с того, что, слава богу, они не мои, – сам удивился своим нагловатым интонациям журналист. – А потом, я никогда не сочувствовал врагам Великобритании. Как вам могло такое прийти в голову, сэр?

– Согласен! Защищать этих мерзавцев – это верх безответственности. Скоро, используя их труд, мы завершим целую сеть укреплённых наблюдательных постов, да такую мелкую, что не то чтобы бур – мышь не проскользнёт! Восстановим железные дороги. Вот тогда и поглядим, как они повоюют!

– Ещё несколько недель назад я был у них в плену и чудом ушёл.

– Наслышан, наслышан… Все вокруг только и кричат о вашем чудесном избавлении. Как вам это удалось?

– Доля нахальства, доля везения, хорошая физическая подготовка и изрядная доля безалаберности.

– Вашей? – Брови генерала почти коснулись линии волос над лбом.

– Моих караульных.

– Поподробней, пожалуйста. Уж очень хочется всё услышать из первых уст, так сказать.

– По большому счёту, меня спасла их тупость и беспечность.

– Это как?

– Наутро после пленения нас вывели на прогулку во внутренний дворик тюрьмы. Я присел понежиться на солнышке. Подумал: «Когда ещё так мирно придётся насладиться его лучами в следующий раз?» Млею я под солнцем, вспоминаю детство, дом… И чувствую – этому что-то мешает. Тут же вспомнил историю с Диогеном и Великим Александром. «Подвинься, ты заслоняешь мне солнце». Приоткрыл глаз и вижу, что нахальные солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь массивную ветку акации над забором, лишают меня, можно сказать, последнего умиротворения. План созрел мгновенно, но надо было его реализовать. Как назло, появился комендант заведения, дотошно проинспектировал всё вокруг и потребовал от караульных спилить ветку. У меня было максимум полчаса времени. Единственный шанс на спасение мог исчезнуть через тридцать минут! Комендант ушёл, а тюремщики, кроме одного, кинулись, скорей всего, за инструментами. – Артур всё больше и больше распалялся. В его речи засверкали образы и прилагательные. Приятно рассказывать бывалому генералу о своих подвигах. Невольно, но честно становишься с ним в один ряд. – Я понял, что промедление – смерти подобно, и стал готовить отвлекающий манёвр.

– Умно! – захваченный рассказом, поддержал журналиста генерал. – А вы, молодой человек, стратег, как я погляжу. И что же вы придумали?

– Главное, переключить внимание охранника со своей персоны на кого-нибудь другого. Я рассказал другим арестантам бородатый анекдот. Его с восторгом восприняли. Они смеялись, как салютующая батарея, заглушая всё вокруг. И естественно, забрали на себя внимание солдата. А мне только это было и нужно! Я разбежался, оперся ногой о выступ на стене, прыгнул и зацепился руками за ветку. А остальное – было делом техники! С ветки на забор, оттуда на землю и бегом к ближайшим деревьям. Там я схоронился до самого вечера, а когда ажиотаж улёгся, стал пробираться к своим.

– Как?

– По звёздам.

– Выходит, к свободе вас вывели звёзды.

– Именно, – улыбнулся романтическому сравнению генерала Артур.

– Как поэтично! Звезды провели вас по лезвию судьбы: мимо позорного плена, возможной гибели, и уберегли от клыков африканских хищников ночью.

– Об этом я как-то тогда не подумал. А то бы, наверное, умер со страху! Идя вдоль дороги, я пугался любой широкополой шляпы, любой тени. Скакал с обочины в кусты и обратно, как загнанный заяц.

Генерал настолько ярко представил себе скачущего жирного зайца, что зашёлся в смехе. Немного задетый, Артур не стал подхихикивать генералу, а продолжил свой рассказ:

– Счастливая звезда всё же вывела меня прямо на железнодорожные пути. Тут ещё одна удача. Довольно скоро показался поезд, и я в товарном вагоне добрался до Уитбанка. Чтобы меня не сцапали вновь, несколько дней провёл в старой заброшенной штольне. Я отсырел и промёрз не то чтобы до костей, кажется, во мне не было ни единой сухой ниточки и клеточки. Потом я узнал, что, пока я мыкался среди угля и камней, за мою голову предложили двести пятьдесят фунтов!

– Всего?! Скоты!

– Это даже как-то меня оскорбило! Это ровно в десять раз меньше, чем я получаю в своей газете.

Генерал снова зашёлся. Первую часть «серенады смеха» он исторгал из себя, как пушка времён первой англо-бурской войны, потом долго и пронзительно скрипел, как ржавый гвоздь, выдираемый из старой амбарной доски.

– Какую же силу духа надо иметь! – отсмеявшись и утерев огромным платком лицо, подытожил Горацио. – Как надо быть подготовленным физически! Хотя внешне вы такого впечатления не производите.

Артур использовал трюк, который несколько раз в его присутствии исполнял Фирсанов. Не говоря ни слова, он подошёл к высокому дверному проёму, украшенному богатыми позолоченными наличниками. Подпрыгнув, ухватился за верхнюю планку пальцами, подтянулся и поднял ноги так, что почти достал подошвами до потолка в следующей комнате.

– Теперь вижу и верю! – искренне восхитился Китченер. – Молодец! Как вы такого добились?

– Особая гимнастика по собственной методике, – не моргнув глазом соврал Смит.

– Надо будет её внедрить в войска! Обязательно! Так на чём мы остановились? – устав восхищаться не собой, спросил Горацио Артура.

– Мы говорили об усмирении буров.

– Точно! Так вот, буры не проблема. Они разгромлены, они сдадутся. Счёт пошёл уже не на месяцы, а на недели, если даже не на дни. Я уже вижу договоры на гербовой бумаге о капитуляции и просьбу ввести протекторат Её Величества.

– На севере их сопротивление по-прежнему носит ожесточённый характер.

– Единицы. Уверяю вас, это единицы! Вот днями наши доблестные войска провели великолепную отвлекающую операцию. На ложный обоз выманили крупный партизанский отряд и разгромили его, а некоторых негодяев даже пленили.

– И где же они?

– Где, где! Естественно, в тюрьме. Ожидают казни. Некоторых из них вы лицезрели за окном. Каждый должен заниматься делом, предназначенным ему Всевышним! Завтра в полдень их этапируют в ближайшую действующую часть, а там придадут суду полевого трибунала. А пока пусть роют фортификации. Хоть так помогают величию нашей благословенной Империи.

– А потом?

– Что «потом»? – не понял Китченер.

– Что с ними будет после того, как они кончат рыть фортификации.

– Разумеется, их повесят.

– Разрешите просьбу, генерал.

– Не могу! Не могу вам отказать. Другому бы отказал, а вам – не могу. Такому герою! Но только с одним условием.

– С каким? – удивился Артур.

– Я исполняю вашу просьбу, а вы открываете секрет вашей гимнастики.

– Договорились! – обрадовался Артур тому, что удалось так дёшево отделаться.

– Слушаю вашу просьбу, – растёкшись в кресле, сказал Горацио.

– Позвольте взять интервью у пленных, которых вы только что мне показали.

– Исключено! – побагровел Кетчинер. Потом вскочил со своего кресла и несколько раз нервно прошёлся по кабинету. Но остыв, полюбопытствовал: – Вам-то это зачем?

– Чтобы успешно воевать с врагом, надо понимать его психологию!

– Да какая у дикарей может быть психология! Их надо давить. Давить! И ещё раз давить! – наливался сизым цветом генерал. – И лучше превосходящим числом наших солдат. Что мы прекрасно и доказали! И потом, той войны осталось-то!

– Охотно соглашусь с вами! – поддакнул вояке Артур. – Но так всё же?

Китченер удивлённо вскинул брови.

– Как насчёт просьбы? – повторился Артур.

– Ладно, я распоряжусь, чтобы вас отвели в одну из камер, но торопитесь, времени у вас мало, – сказал генерал и встал, давая понять, что их встреча на этом окончена.

Артур сухо кивнул ему в ответ и удалился.

– Нет, всё-таки каков нахал! – проворчал в заключение виконт Ваальский и Трансваальский. И бросил себе в рот остатки вина из стакана. А оно, что ни говори, было превосходно. Настроение постепенно вернулось в благодушное русло. – Вот такая у нас растёт молодёжь! И они ещё чего-то хотят!

«Кто» хотят и «чего» хотят, он не стал расшифровывать. Главное, что он себе давно всё уже объяснил.

– Ах, какая у неё была дивная, пуховая грудь! – застонал Франсуа и резко выставил вперёд оба локтя, показывая, какого объёма счастья он лишился.

– Франсуа, не показывай на себе! Это заразно! – попытался остановить откровения шокированный Леонид.

Заключённые вздрогнули от смеха.

– Просто ты не француз! – отмахнулся чернявый сатир.

Франсуа прибыл в Южную Африку из Лиона, убеждая всех вокруг, что мечтает сражаться за свободу Трансвааля против чудовищного произвола извечных французских соперников англичан. Но, скорей всего, его сподвигла тоненькая авантюрная жилка, которая шла прямиком через его сердце. Её мощные пульсации заставляли вроде бы тихого, приличного парня изыскивать для своей пятой точки приключения, всякий раз ставящие на кон его жизнь.

Природа не слишком колдовала над невысоким французом со взбитым жидким хохолком над лысеющей головой. Комплектом к этому были поставлены короткие ножки, длинное тело, близко посажённые глаза и фантастически крючковатый нос. Он напоминал проснувшегося совёнка. За глаза его так все и звали. В плен он попал с позиций Европейского легиона. И, естественно, считал Лео однополчанином, а в армии это почти близкий родственник. Поэтому в камере после отбоя он поверял Леониду свои сердечные тайны. Остальным доставалась роль зрительской массы.

Амур в лице дородной бурской прачки валиком для стирки насквозь пробил любвеобильное сердце француза. О платонических чувствах Франсуа не слыхал даже в детстве. Рискну предположить, что бедную женщину потрясли и восхитили настойчивость и напор, с которыми он кинулся покорять её монументальные формы. Смелость, как известно, города берёт. И она ответила взаимностью и пала к его ногам. Налицо была сумасшедшая любовь яблока и тыквы. Где французу досталась основная партия символа грехопадения.

На закате, сгорая от страсти, он притаился в кустах у ручья, где его одалиска выполаскивала бельё. Тут-то его и накрыл разведывательный патруль англичан. Как же они просчитались! Рассчитывая на большую осведомлённость Франсуа, они получили пшик. Уже на вражеской территории он не мог сообщить ничего более внятного и заметного, чем сведения о прелестях своей нимфы. А может быть, это был очень хитрый ход? Но даже после многочисленных побоев он разбитыми губами, сквозь кровавые пузыри, декламировал восторженные оды даме своего сердца. И ни слова о количестве штыков и местах их дислокации. Видя полную никчёмность этого источника информации, англичане плюнули и решили пустить парня в расход.

Громкий смех ещё не стих, а уже заскрежетал затвор и тяжёлая дверь распахнулась.

– Встать! Закрыть рты! – обласкал всех вошедший охранник. За ним появился Артур.

– Если что, мы за дверью! – заверил журналиста тюремщик и вышел из камеры.

– Господа!..

– Ты ошибся, парень, среди нас нет господ! – принеслось из тёмного угла помещения.

– А кто же тогда есть? – начал работать журналист.

– Фермеры и животноводы, землепашцы и горные рабочие.

– А воинов нет?

– Откуда!

– А кто же тогда оказывал сопротивление войскам Британской Короны?

– Да всё те же фермеры и рабочие, ибо у этой многострадальной земли нет других защитников, – донеслось из угла.

– Узнаю знакомые обороты речи!

Артур двинулся на голос и оказался прав. В дальнем углу на подстилке из гнилых пальмовых веток сидел Фирсанов.

– Ответьте, Лео… Или вас зовут иначе?

– Как был, так и остался Леонидом Фирсановым, – чуть усмехнувшись, ответил бывший попутчик, – подданный Российского императора.

– Так и объясните, что вам было нужно на другом конце света, подданный русского императора?!

– Российского! Хотя вам не уловить таких тонких нюансов. Как и везде, и всем – свободы!

– Вам что, мало своей свободы? Вам же и за десять лет не обойти свою родину. Вон какие просторы!

– Что есть, то есть! Но, видимо, мой английский слишком плох… Я подразумевал не физическое понятие пространства, а метафизическое состояние души.

– Тогда разъясните!

– Меня всегда учили, если большой обижает маленького, то за маленького надо вступаться.

– Так они же первыми перешли границу!

– Да бросьте, Артур! Вы сами прекрасно понимаете, что в данном случае это частности! – вспылил Леонид, хотя разговаривали они вполголоса. – А вылазка Леандра Джонса, это что – безгрешный приезд миссионеров? Там же всех крестили свинцовым дождём!

– Нашли? – неожиданно спросил Артур.

– Чего?

– Ну того, что вы так самоотверженно искали – свободы?

– К моему великому огорчению, нет. Оказалось, что в борьбе за свободу надо выкладывать всё. Иначе ничего не получится. Свободой нельзя заниматься в промежутках между посевной и жатвой. Свобода не растёт, как сорняк на грядке. Её надо заслужить и лелеять. Но есть удивительный парадокс.

– Какой? – живо заинтересовался английский журналист.

– Свобода не растёт на грядках, но может, как ни странно, ими подпитываться. Точно так же её не поднимешь на-гора, как алмазы или золото, но шахты, горы, долины и леса, которые тебя окружали с детства, неразрывно связаны с твоей личной свободой, свободой сознания и свободой твоего народа. А вот последнее свято! Она находится где-то между криком соседского петуха, дуновением майского ветерка на родном лугу, агуканьем твоего первенца и достойной спокойной старостью. И когда поймёшь, что возделывать надо свой сад, а не лезть за забор за пускай красивыми, пускай за спелыми, но соседскими яблоками, тогда и наступит мир и благоденствие. Везде.

– Интересная мысль.

– Только далась она мне слишком дорогой ценой. Подозреваю, что даже чудовищной.

Артур приоткрыл свой блокнот и незаметно протянул Леониду сложенный лист бумаги и одними губами произнёс: «Это всё, что я могу сделать».

Потом встал и, не прощаясь, подошёл к двери. Тихо стукнул в неё. Загрохотал засов и на мгновение в камеру проник солнечный свет, в котором навсегда растворился Артур Уинстон Смит, корреспондент газеты «Дейли График». На белом листе бумаги было написано: «Этап завтра. В полдень».

Полдень Фирсанов вместе с ещё семью заключёнными встретили на плацу. Предварительно их попарно заковали в кандалы. Леониду повезло, он оказался рядом с Франсуа. Их руки связывала цепь примерно в аршин[36] длиною. Француз белозубо улыбнулся и весело подмигнул. Остальных оставили для рытья канализационных траншей в саду графа Китченера. Солнце палило нещадно, обжигая кожу в прорехах одежды. Глаза слипались из-за яркого света и бессонной ночи, которую провели в разговорах с Франсуа и другими пленниками. Обсуждали не прелести прачки, а план спасения. На кого можно положиться и опереться? Что делать по дороге до форта? Потому что оттуда точно не сбежишь. Да и потом, пеньковый воротник и деревянный сюртук никого не красит.

Четыре пары заключённых построили в колонну. Экономные британцы посчитали, что пленные буры окончательно сломлены и даже не решатся бежать. Жара, цепи, отсутствие воды и воли… К чему усердствовать с усилением сопровождения доходяг? Спереди шли двое солдат в новеньких, почти хрустящих мундирах цвета хаки. Сзади топала ещё одна пара. Франсуа и Леонид оказались в центре маленького отряда. Бывший корреспондент впервые увидел новую форму англичан так близко и вынужден был отдать ей должное. Она спасла жизни не одной тысяче людей.

Сухой и жаркий воздух обжигал щёки и шею Леонида. Любимого шёлкового шарфа не было, шею не спасти, голову не накрыть. Англичане так же изнывали под солнцем, едва переставляя ноги, и вяло переругивались между собой, понося заключённых и Африку на чём свет стоит. Вышли на пыльную грунтовую дорогу, которая змееподобно петляла по выгоревшей траве. Растворившись в лучах солнца, Леонид в своём воображении перенёсся на берега Невы.

Вспомнил тёмную рябь воды на Фонтанке, пронизывающий ветер на Обводном канале, мелкий моросящий дождь на Невском. Как же он любил сейчас то, что когда-то выводило его из себя! С каждым шагом он всё больше и больше растворялся в любимом городе. Снова заиграли блики на крыльях ангела и кресте Петропавловского собора. Жара не отступила, но растворилась, а Леонид впал в прострацию. Ноги механически поднимали вездесущую красноватую пыль, а душа неслась по лабиринтам родного города.

Мысленно блуждая по Петербургу, он абстрагировался от мира и ночного разговора. Какая-то суматоха впереди с трудом вернула его в реальность. Беззвучно, в замедленном темпе, Фирсанов увидел, как Франсуа накидывает общую цепь на шею одному из охранников, тащившихся раньше в хвосте. Он не препятствовал своей руке исполнять чужую волю. И только разворот в сторону Франсуа второго сопровождающего, передёрнувшего затвор, вывел его из ступора. За долю секунды вернулся звук, обычный ритм и включились все чувства. Лео леопардом бросился на англичанина. Свободной рукой схватил за шиворот, закрутил, ловко подбил ударом ноги под колено и свалил навзничь. Толстый и нескладный англичанин как жук скарабей барахтался в красной пыли. Фирсановское колено с силой опустилось на кадык, там что-то хрустнуло, и солдат натужно захрипел. Его лицо побагровело, и глаза полезли из орбит. Он попытался змеевидными движениями ног скинуть взбесившегося пленного. Но тот блокировал эти попытки плечом. Англичанин, выгнувшись в последний раз, затих. Его глаза безучастно уставились в небо. Леонида стала колотить мелкая дрожь, какая-то сила потянула вниз, и он кулём свалился в дорожную пыль.

Боковым зрением он заметил, что француз висит на спине другого караульного, всё туже затягивая кандалы вокруг шеи. Конвоир зашатался и стал приседать к земле. Едва он оказался в пыли, Франсуа изо всех сил потянул свой конец вверх. У обоих побагровели лица и страшно вздулись жилы на шеях. Пытаясь достать француза, британец несколько раз чиркнул в воздухе руками, но бесполезно. С каждым последующим движением он слабел. В конце концов, сдулся, изо рта пошла пена. Дикая борьба закончилась. Франсуа смахнул крупные капли пота со лба и рывком поднял Леонида.

Оказывается, всё началось мгновениями раньше. Пленники, шедшие первыми, увидели, что дорога делает крутой поворот и поднимается на холм. Бежать по такому подъёму будет крайне тяжело, тем более с оружием. Идеальное место для воплощения плана, разработанного прошлой ночью. Едва голова колонны на мгновение исчезла из взора замыкающих, последовала атака пленных. Сработал фактор неожиданности. Один охранник пал от удара с двух рук. Пудовые кулаки одновременного достигли виска и челюсти. Упавшего тут же добили его же штыком. Второй успел отскочить и сделать несколько прицельных выстрелов, но это не спасло. Ему переломили шейные позвонки, захлестнув их цепью. Нелепо помахав ногами в воздухе, он вытянулся и затих. Но тут, открывая стрельбу на ходу, вмешалась задняя пара конвоиров. Их-то и остановили Леонид и Франсуа.

Скоротечный бой принёс свободу всем заключённым. Правда, у одного пуля застряла в животе, а четверо уже прогуливались по облакам. Их тела тёмными мешками лежали в бурой пыли. Побег дался дорогой ценой.

Переведя дух, первым делом убрали с дороги трупы английских солдат и бросили в высокой траве. Даже не стали ни забрасывать ветками или присыпать землёй. Так гиены и грифы быстрее найдут свою добычу и разнесут по округе остатки дармовой трапезы. Так что к следующему утру вряд ли кто найдёт хотя бы косточку. А четыре неглубокие могилы спешно вырыли штыками подальше от дороги. Наспех предали товарищей земле и торопливо прочитали молитвы. Обряд был исполнен и теперь надо было думать о живых.

Двое подхватили раненого под руки, а один собрал всё оружие. И освобождённая группка кинулась к темной полоске леса на горизонте.

Февраль 1902 года. Окрестности Питерсбурга

Сначала по легиону поползли недобрые слухи, что один из отрядов небольшого командо попал в засаду и англичане положили всех. Позже появился оборванный и сильно измождённый старый Як Йенсен. Он подтвердил слухи и сказал, что убили всех, кроме него. Он притворился мёртвым, это его и спасло от расправы англичан. Правда, потом выдавил из себя, что пять или шесть человек пленили, среди них его сын Йен. Як шёл, лишённый ружья и еды, почти десять дней. Ещё бы чуть-чуть – и он бы умер, но жажда мести за своих сыновей не позволила ему просто так сдохнуть. Старика направили в госпиталь, от него Софья узнала, что одним из пленных был и Фирсанов.

Поначалу она обрадовалась! Леонид жив! Но потом чуть не сошла с ума от горя. Плен не сулил ничего хорошего. Бывалые люди говорили, что повезло, если он в тюрьме, а если в концлагере? О них среди буров ходили чудовищные слухи. А могли сразу отправить в Индию на каторжные работы. Но в любом случае – это жизнь. Боевые действия вот-вот прекратятся, будут подписаны какие-никакие мирные договоры. И его можно будет пытаться вызволить из плена. Но этим надо будет заниматься уже из России. У Леонида отец известный в Санкт-Петербурге адвокат! Он непременно что-то придумает и сделает. А версия, что Фирсанова могли сразу же расстрелять, ни Софьей, ни другими просто не рассматривалась. Он же счастливчик! Жив и точка!

И тут пришло письмо из Санкт-Петербурга. Адрес на конверте был написан решительным мужским почерком. Поэтому заплаканная Изъединова, которую с детства учили, что читать чужие письма скверно, всё же вскрыла конверт. Она справедливо посчитала, что никоим образом не покусится на чью-либо душевную тайну и не влезет в «дела сердечные». В крайнем случае она, наплевав на приличия («Приличия мирного времени» на войне под пулями? Здесь каждый миг может стать последним. А вдруг, не дай бог, что-то случилось с отцом?), ответит тут же за Леонида. А повезёт – появится он сам и поймёт её, и простит. Если же он не объявится до отъезда, то из Санкт-Петербурга она сообщит его отцу об истинном положении дел.

«Здравствуй, дорогой мой сын! После твоего последнего, весьма сумбурного письма, никак не возьму в толк: как корреспондент столичной газеты может стать комендантом госпиталя и гауптвахты? Или я так бесконечно отстал от прогресса? Надеюсь, что твоё „комендантство“ никак не связано с тем, что ты допустил роковую ошибку и всё же ввязался в эту войну? Храни Господь тебя от подобного поступка! В дефицит образованных людей поверю проще. Лучше направь свои стопы домой. Ты чист перед всеми. Перед собой, передо мной, а тем более перед Силой Яковлевичем. Твои заметки сделали ему тираж вдвое, если не втрое. Уж он-то свои вложения уже с лихвой окупил.

Второй потери близкого человека я не вынесу. Тут как-то бессонной ночью подумал, что мы стали с тобой по-настоящему близки лишь в последние недели перед твоим отъездом. До этого я считал тебя „маленьким мальчиком“, а у тебя, наверное, срабатывал понятный пиетет перед отцом.

Сердце в последнее время ведёт себя странно и своевольно. То колотится прямо в горле, то ухает в самые пятки. То скачет, как орловский рысак, то вдруг замрёт, как егерь в засаде. Даже не понимаешь, собирается ли оно бежать вновь вообще? То вдруг еле-еле тащится, как старая кляча… А помнишь, как ты говорил в детстве „старая клячва“? Так вот, иногда мне кажется, что мою „клячву“ впрягли в слишком тяжёлую телегу. Ноги скользят и разъезжаются на булыжной мостовой, а воз – ни с места.

Стараюсь теперь не вкладываться эмоционально в свои защитные речи. Только разум, только холодный расчёт. Высокопарные слова и фразы в прошлом. Может быть, не так красиво и впечатляюще, но зато точно в цель. Могу похвастаться, что за то время, пока тебя нет, я проиграл всего лишь один процесс. Каюсь, может быть, всё связано с тем, что подзащитный оказался уж больно мерзким человеком. Я не смог абстрагироваться и пришпорить свою фантазию, а заодно и красноречие. А в остальном моё адвокатское бюро вышло на самые передовые позиции (думаю, что тебе теперь это особенно понятно). Имею даже успех в городской прессе.

Недавно заходил твой приятель Краснов и уволок меня в итальянский ресторан. Знает, стервец, мою слабость к итальянской кухне. Устрицы были великолепны, сибас, запечённый в соли, – изумителен! И белое вино тоже не подкачало… Но, видимо, я употребил его чрезмерно, поскольку Александр всё же уговорил меня спеть „Santa Lucia“ на публике. Честно, я сопротивлялся как мог, но он так наседал. Так наседал. Просто до неприличия! Но всё же твой старый отец ещё на что-то годен! Потом меня просили петь на бис! Какой же я все-таки тщеславный! Не смог устоять и спел им ещё четыре произведения. За роялем был Александр, который за время твоего отсутствия выучил назубок весь мой репертуар и недурно владеет инструментом. Надо отдать ему должное, он чувствует меня и музыку. По завершении какая-то назойливая дама знакомила со своим мужем и звала к себе в салон по четвергам. А хозяин преподнёс нам бутылку вина и сказал, что отныне нам с Александром открыт у него свободный кредит. Так что питанием в старости я обеспечен!

Вечер до того был славным, что мне в голову на полном серьёзе закралась мысль: „А может быть – бросить адвокатуру к лешему и до конца дней своих заниматься тем, чем хотел заниматься всю жизнь? Может, это и не составит мне финансовой свободы, зато даст настоящее умиротворение душе! В конце концов, у меня есть кое-что в загашнике на чёрный день. Да и сын, который обязан обеспечить мою старость, не законченный лоботряс“. Так что у нас теперь есть, где отметить твоё возвращение.

Пролистывая прессу, я составил себе представление, что совсем чуть-чуть – и Британская Корона, к сожалению, возьмёт верх. Это так? Знаю, что война дело гнусное, а твоя романтическая душа может надорваться, как и моя „клячва“. Так, может, пора обратно? Надеюсь получить не следующее письмо, а обнять тебя и прижать к груди. Думаю, что ты не посчитаешь это сентиментальностью больного старика, а всего лишь беспокойством отца о своём чаде. И помни, что всё в руках Господних. И наша жизнь, и наша судьба.

P.S. Жду, как и прежде, от тебя писем и не теряю надежды на скорую и радостную встречу.

Твой любящий отец Александр Фирсанов»

Часть III

После…

Февраль 1902 года. Окрестности Лобаца

Листва чернела в свете пламени костра и трепетала на ветру еле слышным шёпотом. А душа, захлёбываясь, голосила на весь белый свет: «Свобода!!!» Теперь и дышалось по-другому, и думалось иначе. Конкретные штрихи скорбного пути и слезы близких сами собой отодвинулись на неопределённый срок на самый задний план. Мысли стали поджарыми, как гепард, и такими же быстрыми. Этому способствовала и хорошо прожаренная дичь, которую беглецы добыли без особого труда. Назад! Назад! Вернуться к своим, забрать Софью, а потом – домой!

Оставаясь внешне невозмутимым, как языческий идол на капище, Леонид, прикрыв глаза, полностью ушёл в себя. Единственное, что мешало в эту минуту, – гнусные кандалы. Тавро недавней несвободы. Не открывая глаз, Леонид правой рукой стал разминать левую кисть, всё сильнее и сильнее нажимая на мелкие суставы пястья. Лоб покрылся испариной и на нем заплясали красноватые блики огня. Тонкими и точными движениями пальцев он раскрыл суставы, кисть превратилась в кожаный чулок с костями. Пот потёк по лицу. Повернув кисть и помогая другой рукой, Фирсанов протащил её сквозь кольцо кандалов. Ещё раз пройдясь по суставчикам, как пианист по клавишам рояля, он вернул всё на место. Медленно и плавно, сгибая и разгибая руку, он проверил суставы. Кисть слегка саднило, но всё было в норме. Через пару минут кисть ожила, забегали, как ни в чём не бывало, пальцы. Глаза Франсуа вылезли из орбит. Когда к нему вернулась возможность говорить, он лишь выдохнул:

– Я тоже так хочу!

– Это тренировки по методу Гудини.

– Макаронник?

– Американец.

– Всё одно не лучше!

– Я тренировался несколько лет.

– Но не могу же я всю оставшуюся жизнь бегать с этим дерьмом на руке! – И Франсуа выразительно потряс уже только своими, персональными кандалами.

– Не можешь, – согласился Лео, – сейчас что-нибудь придумаем.

Фирсанов стал кругами ходить вокруг костра, пока не нашёл подходящий камень. Махнув, он подозвал француза. Штык-ножом нарезал несколько тонких веток с ближайшего куста, просунул их между рукой и железным браслетом, охватывающим руку Франсуа.

– Вытерпишь? – поинтересовался Леонид у товарища.

– Что ты со мной как с девчонкой разговариваешь! Выдержу! – горячо возразил француз, а потом тихо и неуверенно добавил: – Только не отруби, а то как же я обе груди буду трогать?

– А ты вообще-то о чём-нибудь другом, кроме женщин, когда-нибудь думаешь?

– Конечно! Когда не думаю о женщинах, то думаю о жратве. И наоборот.

– Даже сейчас?!

– Пройдёт минут двадцать и я снова захочу есть.

– Надо было тебя оставить у англичан. Ты бы таким бременем лёг на британских интендантов, что они уговорили бы всех вернуться на остров.

– Мысль не нова, – прогнусавил француз.

– Якобу стало хуже, – сказал неожиданно появившейся из темноты третий беглец, бородатый до глаз Йен.

Все кинулись к раненому. Тот лежал на пышной подстилке из зелёных веток. Начался жар, черты лица заострились, дыхание стало частым, хриплым и поверхностным.

– Посвети мне! – потребовал у Йена Леонид.

Тот метнулся к костру и принёс горящую ветку. Откинув полы окровавленной куртки, Фирсанов увидел входное пулевое отверстие. Кровь запеклась вокруг, но края раны не закрылись. Перевернув его на бок, выходного отверстия на спине не нашли. Пуля засела внутри, заражая всё вокруг себя. Едва пальцы коснулись кожи вокруг, Якоб дёрнулся и застонал. Тошнотворный запах разлагающегося мяса подтверждал худшее: началось гниение.

– Это надо зашивать, – сказал Леонид.

– Зашивай, – согласился Йен.

– Йен, голубчик, я не врач и не Господь Бог. Но понимаю, что это надо делать в госпитале, а до него, как минимум, сотня миль.

– Так придумай что-нибудь! Ты же везунчик!

– Кто тебе сказал?

– Да все это знают!

«Вот это ответственность! – присвистнул про себя от удивления Фирсанов. – Наградила молва, так наградила! И как это оправдывать?» – изумлялся он, но в голове у него уже стал складываться план.

– Тогда давай его к костру, надо воды и более или менее чистую тряпку.

Франсуа схватил Якоба под мышки, Йен поддерживал ноги. Раненый стонал при каждом шаге. Благо до огня было всего ничего. Его положили на землю возле костра. Йен скинул свою куртку и стал снимать нательную рубаху.

– Ты думаешь, она чистая? – оторопел Фирсанов.

– Я её только перед делом с обозом надел, – гордо ответил бур.

Франсуа, не стесняясь, заржал в голос.

– Тише ты! – шикнул на него бородач. – Ночью слыхать на несколько миль. А другой всё равно нет.

– И то правда, – уныло согласился Леонид.

– О! – обрадовался собственной догадке бур. – Сейчас простирну и будет как новенькая!

Одним движением оторвав рукав своей рубахи, Йен умчался в темноту. Фирсанов тем временем, внимательно осматривая лезвие, щёлкнул по нему ногтём, проверял остроту заточки. Сталь загудела.

– И тебя спасём, – ответил он на немой вопрос Франсуа. Тот потянулся к штыку.

– Куда! – осадил Фирсанов. – Это же теперь медицинский инструмент! – И положил нож в огонь.

Появился довольный Йен. Гордясь своей работой, он развернул у груди чистый рукав. Леонид аккуратно протёр операционное поле, убрав сгустки крови.

– Подержите! – приказал он спутникам.

Йен навалился на колени, а Франсуа досталась голова. Леонид вытащил лезвие и приложил к ране. Раздалось шипение и потянуло запахом жареного мяса. Якоб попытался выгнуться дугой, но четыре руки держали очень цепко.

– Зашить всё равно нечем. Ни ниток, ни иголки. Это всё, что можно сделать в походных условиях, – грустно констатировал Леонид. – Его надо срочно доставить к врачам.

– Так понесли! – заторопился Йен.

– Ночь же кругом! – удивился француз. – Зверьё сожрёт!

– Трёх мужиков с ружьями и штыками? – засомневался Леонид.

– Темно же! Хоть глаз выколи! – упорствовал Франсуа, которому совсем не улыбалось тащиться в кромешной темноте по неизвестному лесу.

– А звезды тебе на что?! – не то удивился, не то разозлился бур. При пляшущем свете костра было сложно разглядеть его мимику.

– А ты умеешь? – в свою очередь поинтересовался Лео.

– Это моя земля, моё небо. Я с рождения под ним хожу.

– И куда нам надо? – ехидно поинтересовался француз.

– Туда! – махнул влево от себя Йен после секундного взгляда на небо. – Самый короткий путь.

– Прямо в лапы к бритам! – снова съехидничал Франсуа.

– Придётся обходить английские посты. Крюк будет порядочный, – задумчиво протянул Фирсанов.

– Так тогда пошли, прямо сейчас, – почти потребовал Йен.

– Вот с этим украшениями?! – Франсуа потряс кандалами перед его носом.

– Делов-то! Штыком переруби, как мы с Якобом сделали, – спокойно предложил бур. – Что-что, а штыковая сталь у англичан хорошая.

– Давай руку, – потребовал Леонид.

Заготовив новые прутики, Фирсанов пропихнул их под браслет и приладил его на массивный камень возле костра. Йен на заклёпку положил лезвие штыка и, подальше от греха, отвернул голову. Леонид взял увесистый камень и примерился им несколько раз.

– Руки! – предостерегающе застонал Франсуа.

– Не вякай под руку, – отрезал Лео и замахнулся.

– Молчу.

Слово совпало с ударом. Но заклёпка сразу не поддалась. Была сделана на совесть. Лишь на пятый удар Франсуа был свободен.

– Если бы не ночь, то спел бы «Марсельезу»! – почти до слёз растрогался француз.

– Я тебе, птичка, так спою, что способность орать вернётся лишь на третий день, – зашипел Йен и в качестве доказательства предъявил свой здоровенный кулак.

– Какой-то ты не трогательный, Йен! – Жеманно протянул француз.

– А ты и не трогай! Собрались, пошли, – заторопил всех Йен.

– А с ним как? На себе далеко не унесём, быстро выдохнемся, – снова заныл Франсуа.

– Сейчас! – сказал бур и растворился, прихватив штык с собой.

– Он как? – имея в виду Якоба, поинтересовался француз.

– Без врачей не дотянет до послезавтрашнего утра.

– Понятно. Не повезло парню, – посетовал Франсуа.

Через несколько минут из темноты появился Йен, который притащил носилки. Длинные жерди были умело связаны между собой несколькими лианами. Уложив на них пальмовые листья, бур бережно перенёс раненого.

– Я пойду в голове, ты, – распорядился Йен, кивнув на Франсуа, – сзади. Лео за тобой. Будет страховать и понесёт оружие.

– Через лье нам руки точно оторвёт, – продолжил придираться француз.

– Держи! – кинул ему кусок лианы бур.

– Это что? – не понял Франсуа.

– Привяжи к ручкам носилок, набрось на шею и понесём. Только подложи что-нибудь, а то сотрёшь до кости.

Бубня что-то себе под нос, Франсуа снял нательную рубашку, свернул её и обернул импровизированным шарфом шею. Получилось очень даже элегантно. Куртку надел на голое тело. За это время Леонид потушил огонь и разбросал головёшки. Пальмовой веткой прошёлся по бывшему кострищу. Теперь ничего не напоминало об их присутствии, только опытный человек мог обнаружить стоянку.

– Идём в ногу, – приказал бур, когда они подняли носилки. И их маленький отряд отправился в путешествие.

Поочерёдно сменившись несколько раз, они шли, пока не погасли звёзды и солнце не стало припекать.

– Привал, – сказал Йен, когда они остановились возле какого-то ручейка. – Я за едой, на вас лагерь, – и пропал среди деревьев.

Низкорослый древовидный кустарник с раскидистыми ветвями и кожистыми зазубренными листьями окружал маленькую поляну, на которой расположились беглецы. Как он называется, Леонид, естественно, не знал. Его заботило одно – лишь бы их не заметили со стороны. Выше поднимались деревья с гладкими серыми стволами и широкими светло-зелёными листьями, которые отливали в солнечном свете серебром. Лес окружал их стоянку плотным кольцом, скрывая их от любых глаз.

Француз, не тратя времени на пустые разговоры, орудуя штык-ножом, стал резать дёрн, готовя место под кострище. Леонид отстегнул другой штык и отправился за топливом. Проходя мимо Якоба, лежащего на носилках, взглянул на него. Лицо было бледным, вокруг глаз появились отчётливые тёмные круги. Кожа стала пергаментной, хрупкость и ломкость подчёркивалась угольной щетиной, которая неряшливо затягивала щёки, подбородок и шею. Казалось, что белая маска лежит на серых тряпках. И без того тонкий нос ещё сильнее заострился и превратился в крючок. Леонид потрогал лоб: он был горяч и сух. Прижав пальцы к шее, ощутил нитевидный пульс. Чтобы раненого не изнуряло солнце, Фирсанов втащил носилки поглубже в тень. Помочь больше бедняге было нельзя.

Когда из-за ветвей тихо возник Йен с какой-то мелкой антилопой или косулей, на поляне уже бездымно горел костёр. Мясо пожарили быстро и с небывалым аппетитом съели. Потом каждый забился поглубже в тень и погрузился в сон.

Бур разбудил их за два часа до заката. Они снова перекусили, замели следы и ещё до того, как зажглись первые звёзды, отправились в путь. Они шли по лабиринту тропинок, которые непонятно каким образом бур отыскивал в темноте. Лес стал гуще, носильщики часто запинались о коряги. Скорость упала, особенно когда носилки несли Франсуа и Лео. Йен шипел, как змея, и ругался на чём свет стоит. Сколько они прошли за эту ночь – Леонид не знал, но потому, как сократились и без того краткие остановки, было понятно, что они не укладываются в график, намеченный буром. К рассвету у них с французом тела совершенно одеревенели. Они едва несколько раз не уронили носилки и не потеряли раненого. Тогда Йен решил не искушать судьбу и встал на дневной привал. Быстро перекусили холодным мясом и мгновенно забылись сном.

К вечеру их безжалостно растолкали. Они перекусили и собрались выходить. Когда Франсуа попытался помочиться на костёр, то бур взорвался:

– Нельзя! Ты что, больной?!

– Так же быстро и легко!

– Во-первых, нельзя осквернять огонь. Позже обязательно отомстит, подведёт. А во-вторых, запах мочи, который разлетится по округе, вряд ли кого-нибудь отпугнёт, но привлечёт тех, кто обязательно захочет тобой закусить. Вот тебе легко и быстро.

Пристыженный француз особенно тщательно затоптал головешки и разбросал их в разные стороны за пределы поляны. Бур смотрел на него, как на умственно больного дальнего родственника. Прибить нельзя, приходится терпеть.

И снова была ужасная ночь. Йен, конечно, пытался как можно дольше нести носилки. По две, а иногда и по три смены подряд. Но трудно быть одновременно носильщиком и проводником. Русский и француз измотались и безболезненно могли только моргать. Искусанные от чудовищных усилий губы вспухли, отбивая охоту говорить.

На дневном привале третьего дня оба даже не стали есть, а сразу завалились спать.

Йен разбудил их днём.

– Уже выходим? – вскочив во весь рост, но ничего не понимая спросонья, спросил Франсуа.

– Якоб умер, – как-то безлико сказал бур.

– Черт! – выругался француз.

Леонид присел рядом с носилками. Лицо покойника стало жёлто-восковым, штык-нож не мутнел, неприятный запах ударил в нос, едва он откинул куртку. Надавив пальцами на кожу в районе раны, он увидел, как из отверстия появились пузырьки. «Гангрена», – понял Фирсанов.

Ни слова не говоря, он измерил рост умершего и стал рыть могилу. Якоба аккуратно опустили в землю, но прежде чем укрыть лицо курткой, Леонид извлёк из своего кармана две монеты и положил на глаза усопшему. Закидав землёй яму, он спросил у Йена:

– Верующий?

– А как же иначе? – словно эхо откликнулся бур.

Несколькими ударами Фирсанов срубил крест и воткнул его в изголовье холмика.

– Прочти молитву! – приказал он Йену.

– Вечный покой даруй усопшему рабу твоему Якобу Йенсону, Господи, и да сияет ему свет вечный. Да покоится он в мире. Аминь, – не стал рассусоливать бур. А и чего, на самом деле? Главное сказано. Русский и француз ещё стояли над могилой, а он уже собирал свои манатки. Правда, сборы были короткими – куртка да захваченная винтовка.

– Ты куда? – удивился Франсуа.

– Домой! – спокойно ответил Йен.

– А назад, к своим? – не сообразил боец Европейского легиона.

– Конечно, к своим. Только свои у нас теперь разные. Я к семье, к своим полям и коровкам.

– А мы? – продолжал упорствовать француз.

– А вы куда хотите. Дорог много. Весь белый свет. Это у меня дорога одна.

– А как же мы дойдём до наших, – особенно выделил это слово Леонид, – мы же местности не знаем? И в здешних звёздах не смыслим, – на всякий случай спросил он у Франсуа. – Ты знаешь?

– Нет, – пытаясь разобраться в происходящим, ответил француз.

– Идите от этой звезды к этой, – прочертил им линию среди разгорающихся точек на угольном небе Йен. – Как раз придёте в район Питерсбурга.

– А это сколько миль? – поинтересовался Фирсанов.

– Ну, чтоб наверняка и не попасться в британские лапы, нужно будет дать крюк в миль пятьдесят, семьдесят пять.

– Сколько? – изумился Франсуа.

– Сто, – назвал реальную цифру бур.

– И ты хотел с грузом пройти это расстояние за два-три дня?

– Один бы я точно прошёл, но с вами… – И сжалившись, дал совет: – Идите ночами, вдоль опушек, днём забивайтесь в лес. Винтовки есть, штыки есть, патроны тоже, так что с голоду не пропадёте. А воду в любой роще найдёте, только под ноги внимательно смотрите.

– А воевать? – тихо и вкрадчиво спросил Франсуа.

– Моя война кончилась. Брат мёртв. Хозяйство двух семей теперь на мне.

– Так Якоб твой брат? – теперь удивился Леонид.

– Младший. А старый Як наш отец.

– Ах ты, тварь! Как вас защищать, так мы комрады! А как англичане орешки прижали, так идите в жопу по звёздам! – взъярился Франсуа. И кинулся с кулаками на бура.

Удар был короткий, незаметный крюк, почти без замаха. Он пришёлся французу в висок. Тот упал как подкошенный. Леонид сделал шаг к буру, но Йен выставил штык и молча покачал головой. Фирсанов рассудил, что скорей всего он уступит, а хуже, если получит какое-либо увечье или ранение. Тогда он точно навсегда ляжет в этой красной земле, как Якоб. И смерть его будет не менее мучительной и ужасной. А он хотел к отцу, друзьям, дождю, сырости и ненастью.

– Иди с богом, Йен. Чтоб тебя встречали, как мы, а провожали, как ты.

– Не твоё дело, русский, – сказал бур, закинул винтовку за плечо, надел широкополую шляпу и беззвучно исчез среди деревьев. Он был частью этого леса. Так сказать, плоть от плоти.

Леонид склонился над Франсуа, пощупал пульс. От прикосновения веки француза затрепетали и он открыл глаза.

– Ушёл?

– Свалил, гадина.

– И врезал больно, – по-детски пожаловался француз. – Хорошо, что челюсть не сломал. Уй! – застонал Франсуа, осторожно ощупав своё лицо.

– Осталось узнать, куда собрался ты? – сев прямо на траву, спросил Леонид.

– К своим, – лёжа ответил француз.

– К своим – это куда?

– В Лион. Самый чудесный город Франции. А какие там девушки, – сев на землю, завёл свою любимую песню Франсуа. Но потом увидел глаза Леонида и серьёзно добавил: – Но сначала в родное командо. Как-то мне неуютно в шкуре предателя и дезертира.

– Сейчас ты в шкуре пленного.

– Ошибаешься! – захохотал француз и стал отщёлкивать пальцами какой-то залихватский ритм. – Ты сам, пам-парам, снял с меня браслеты. Пам-парам-пам! Так что вперёд, пам-парам, навстречу жизни и приключениям! Пам-парам-пам!

Он вскочил и принялся, выбрасывая в стороны ноги, выплясывать какой-то танец. Ещё минуту назад он пребывал в глубочайшем нокауте, а сейчас носится по поляне, как молодая антилопа или антилоп. Леонид искренне позавидовал его оптимизму, умению наслаждаться каждым мгновением, подаренным ему жизнью. «Вот бы мне так», – подумал Леонид, отбиваясь от попыток француза втянуть его в своё веселье. Объяснить ему, что он не хочет, было невозможно, поэтому он стал повторять па несложного танца. И, к его удивлению, настроение улучшилось! Открывались новые горизонты. Хотелось жить, петь и веселиться.

Последующие пять дней они шли ночами, как им и посоветовали: «от звезды до звезды». По строго прочерченной линии. За это время они пару раз обошли большие поселения, поскольку не были уверены, что там нет англичан. Один раз весь день провалялись в томительном ожидании в траве, попав в зону наблюдения укреплённого поста. После спали всю ночь, соответственно не сделав ни шагу.

Англичане не стали откладывать защиту от партизанских отрядов буров в долгий ящик, а начали стремительно возводить сеть укреплений. Теперь они перегораживали своеобразным «неводом» всевозможные пути и дороги. И все, кто бы куда бы ни шёл, неизбежно попадался им в лапы. Проверяли всех, даже детей, а подозрительных в недельный срок переправляли на каторжные работы в Индию. Некоторые были вынуждены сниматься с насиженных мест целыми фермами.

На шестой день они подошли к опушке густого леса. На первый взгляд казалось, что деревья стояли почти без просвета, ствол к стволу, высоко подняв свои кроны. Солнце едва достигало земли, потерявшись среди толстенных веток и густой листвы. Леонид и раньше подозревал, что Йен был неважным чертёжником, а сейчас был уверен в этом на девяносто процентов. Оставшиеся десять он положил на то, что и сам, возможно, следовал начертанному пути, сильно отклоняясь. С типично русским размахом и с допуском на авось. Вот он и привёл их туда, где Макар никогда телят не пас. А может быть, сразу и на Кудыкину гору. Надо было решать: идти ли сквозь лес, расположенный на холмах, на горизонте плавно перерастающих в горы, или поворачивать назад и заново искать дорогу к своим? Леонид склонялся ко второму варианту, а Франсуа настаивал на первом. Он считал, что там, за горизонтом, они выйдут либо к Оранжевой реке, либо к одному из океанов. А там по воде обратно к своим. План был прост, но полон неизвестности, что особенно распаляло француза. Он был ещё большим авантюристом, чем Фирсанов.

– Франсуа, по твоему маршруту мы вернёмся к своим седыми стариками, способными только писаться в штаны.

– Это лучше, чем запор, – засмеялся француз, найдя в этом очередное преимущество. – У вас, у русских, слишком пессимистический взгляд на жизнь. Вы воспринимаете любую проблему, как откровение или наказание Божие. Всё гораздо проще – взял и пошёл!

– Да, в Лионе девки почернеют и сдохнут от тоски, прежде, чем ты к ним доберёшься! – давя на самое больное, пытался склонить его в свою сторону Леонид.

– Ну, с Лионом-то ты полегче! А если из наших кое-кто и почернеет, как здешние девицы, то я буду только не против. Тёмные, значит, – огонь. Отчего и закоптились!

– А что тогда говорить о мужиках?

– Исторически так сложилось, что я узкий специалист в другой области. Может, мужики их в детстве бездельничали и жарились на солнце слишком много. Кто их знает? А в Лионе красотки были, есть и будут всегда! Значит, одну-то я уж точно подцеплю. Давай бросим монетку. Мой орёл. Чур я кидаю.

И демонстративно принялся хлопать и шарить по карманам. Монетка нашлась у Лео, но он великодушно отдал её французу.

– Тогда моя решка, – предчувствуя недоброе, уныло сказал русский.

Франсуа положил монетку на согнутый указательный палец и щёлкнул её ногтём большого. Превратившись в мутный шар, она взвилась вверх и упала в двух шагах. Они одновременно нагнулись. Монета лежала в траве на ребре. Лео аккуратно наступил на травинку, монета показала лежащего льва и рыцаря с мечом. Орёл.

– Ура! – заголосил француз и принялся нарезать круги по поляне, радостно размахивая руками. Как будто он выиграл чуть ли не саму важную ставку своей жизни.

И они пошли. С каждым шагом становилось всё сумрачней и сумрачней. Гигантские стволы уносились вверх, поднимаясь почти исполинским частоколом. Светлая полоска опушки сзади стремительно растаяла, беглецы оказались в густом лесу. За день прошли очень мало. Шли крадучись, прикрывая друг другу спины, реагируя на каждый шорох. Привал сделали в крупной развилке мощных ветвей высокого и мощного дерева. Дежурство несли по очереди, но утром оба признались друг другу, что ни тот, ни другой не сомкнули глаз. Франсуа был уже не рад своей победе. К вечеру пришло стойкое убеждение, что утеряна линия движения, звёзды сквозь кроны было видно крайне плохо.

Между тем холмы переросли в горы, и горе-путешественники стали продвигаться не более чем по три-четыре мили за переход. Вся сила и скорость уходили на тяжёлые подъёмы наверх и опасные спуски вниз, или наоборот.

Последние сутки они молчали: Леонид от злости, Франсуа от стыда. Заночевали, по обыкновению, на дереве. С первыми лучами солнца, открыв глаза, Леонид засёк какое-то движение на противоположном склоне. Протёр глаза: нет, не показалось! Несколько темнокожих фигур мелькнули в просвете между деревьями. Он обрадовался и собрался кричать на весь лес. Это же были люди! Но тут же зажал рот рукой. Привычно перестраиваясь, перешёл в режим молчания, хотя до людей было довольно далеко. Растолкав француза, жестом призвал к тишине и указал на гору. У того хватило ума не бубнить спросонья, как он это часто делал. Достал из-за пазухи бинокль, реквизированный у англичан.

– Шесть чёрных несут седьмого, – шепнул он после минутной паузы.

– Уже легче, не англичане.

– Идут в нашу сторону.

– Предлагаю не высовываться, дождаться, и тайком за ними. Они выведут к своим, а там разберёмся.

– Ты как всегда прав, – смиренно согласился Франсуа.

Ждать пришлось минут тридцать-сорок. Они притаились, их, может быть, и не услышали, но могли выдать многочисленные птицы и мелкие обезьяны. Для тренированного Леонида замереть было привычным делом, а вот Франсуа стал затекать. Он тихо скулил и ругался от злости. Как часто бывает в подобных ситуациях, то нестерпимо требовалось почесаться в труднодоступном месте, то, кровь из носу, необходимо сменить позу. Француз вертелся, как навозный жук, терпение Леонида лопнуло, и он тихо шлёпнул Франсуа по темечку.

Надо было раньше! На поляну тут же вышла ожидаемая группа: шестеро с копьями и луками несли на плечах седьмого, продев ему между связанных рук и ног прочный шест. Тащили по двое. То и дело кто-то из свободных веселился: тыкал пленника копьём, тот, естественно, дёргался. Это вызывало приступы общего дикого веселья. Франсуа и Леонид переглянулись. Не так давно они сами были в подобном положении. Спасать или не спасать – вопроса не стояло. Конечно же спасать! Жестами условились пропустить группу и из-за спины открыть огонь на поражение.

Но туземцы решили передохнуть именно на этой поляне. Двое отошли «до ветру», третий полез зачем-то наверх, остальные по-хозяйски стали располагаться среди мощных корней. Пленника посадили на землю. От долгого вынужденного висения он заваливался на бок, что вызывало очередные приступы хохота. Наконец, его удалось посадить. Торчащая палка превратила его в местного фаллического божка, что окончательно сломило конвоиров. Они попадали на четвереньки и, ползая по земле, стали истерично, до хрюканья, ржать. Но и сильных людей иногда оставляют силы. Охранники, икая от смеха, всё же выдернули шест. Пленник сложился пополам: руки у стоп, голова – почти в ладонях.

Трое оставшихся спокойно обустроились в корнях могучего дерева, один выудил из-за набедренной повязки какие-то листья, и все погрузились в пережёвывание. Слышно было только сопение и чавканье. Самоуглубление достигло просветления, один затянул немудрёную монотонную песню, двое других стали раскачиваться в такт мелодии. Связанный тоже использовал это время с пользой, он освободился от верёвок, вскочил и бросился бежать. Своё удивление троица смогла выразить лишь нестройными гортанными криками.

Бывшим легионерам пришлось импровизировать на ходу. Они, как архангелы небесные, мягко опустились сверху и предстали во всей красе и блеске английских винтовок перед изумлёнными «зрителями». «Посланники небес» приземлились в трёх-четырёх ярдах перед беглецом. Он стал тормозить светлыми пятками, но не удержался на ногах и упал, перекувырнувшись. Оставшиеся футы он пропахал по земле и уткнулся носом в обувь спасителей. Они посчитали это знаком к началу представления и синхронно вскинули ружья. В магазине каждого было по пять патронов. Первым выстрелом положили парочку в корнях. Далее цели разделились: Франсуа уложил третьего, а Леонид снял мишень на дереве. С истошным воплем тёмная тень полетела вниз. Удар о землю навсегда оборвал страдания. На поляну выбежали облегчившиеся воины. Но радости им это не принесло. Разобраться, в чем дело и что происходит, они не успели – ружейный дуплет оставил по красной отметине на каждом лбу.

Франсуа издал победный клич, от которого беглец впал в ступор и чуть не лишился сознания. Его рывком подняли на ноги. Но тот лишь икал от страха и непонимающе моргал. Леонид протянул ему открытую фляжку с водой. Тот присосался к ней, как будто не пил с рождения.

– Э, парень, это почти вся наша вода! – закричал француз.

Освобождённый остановился и с робкой улыбкой вернул флягу.

– Отлично! – обрадовался лионец. – Как зовут тебя, дитя леса?

В ответ парень лишь дважды моргнул глазами. Вопрос был повторён на английском, плохом немецком, отвратительном голландском и даже на прекрасном русском. Вопрос на каждом языке встречался волооким морганием.

– Либо немой, либо с приветом! – безапелляционно заявил француз.

– Ты себя вспомни, когда тебя английская разведка за филейные части прихватила.

– Я верещал, как соловей.

– Соловьи поют, а верещат мартышки! – отрезал Леонид и ножом перерезал косичку из пальмовых листьев. Парень вскинул благодарно глаза и принялся разминать затёкшие запястья.

– Лео, – стукнул себя в грудь Фирсанов, – Франсуа, – дотронулся он до француза, потом сделал удивлённое лицо и ткнул указательным пальцем в грудь освобождённого.

– Пака ка Мпанде ка Сензангакона.

– Да, без разбега не выговоришь, – сломался Фирсанов.

– А у тебя талант! – прыснул Франсуа.

– Будешь Прошкой! – решил Леонид.

– Прошка. Про-шка. Про-шшка. ПрошкА! – на французский манер посмаковал русское имя на языке Франсуа. – А чем оно лучше его имени? Тоже язык вывихнешь.

– Оно мне нравится!

– Ну если так… – согласился с таким аргументом француз.

– Теперь ты Прошка! – хлопнул по плечу парня русский.

Спасённый улыбнулся и мелко-мелко закивал в знак согласия. Ему было всё равно. Главное – спасён, а дальше время покажет. Снова бежать или веселиться.

– Ну, веди нас, Прошка, домой! – потребовал Франсуа.

Ответ «Прошки» был стандартным: молчаливое хлопанье огромных невинных глаз.

Последующие минут десять Франсуа показывал всё, что хоть как-то, по его мнению, напоминало о понятии «дом». Были заявлены: козы, коровы, свиньи. Потом Франсуа прошёлся гусиным шагом по кругу и призывно покрякал. И этот показ не принёс успеха. В финале легионеры коллективно вскапывали огород, а Франсуа даже продемонстрировал кормящую мать. Теперь Леонид, смеясь до слёз, ползал на четвереньках, а Прошка молча хлопал глазами.

И вдруг Фирсанова осенило! Он стал напевать мелодию песни, которую услышал в первый же день в Претории. Естественно, слова были ему не ведомы, он ассоциативно вёл мелодию, без какой-либо надежды. Вдруг лицо чернокожего парня засияло и, повернувшись, он указал за горы. Жесты становились всё более решительными, потом «Прошка» затараторил так, что у освободителей открылись рты. Парнишка схватил Леонида за руки и поволок в указанном направлении.

– А что, сразу спеть ты не мог? – поинтересовался француз.

– Твой скотный двор меня деморализовал, – оправдался Фирсанов.

– Я же говорил, что у тебя талант, – сказал Франсуа и пошёл за ними.

Дорога до родной деревни Прошки заняла полдня. Они едва поспевали за освобождённым, а у того, казалось, за спиной выросли крылья. Он взлетал вверх по склонам горы, по мало заметным звериным тропам, перемахивал через ручьи с задором, торопил освободителей или смотрел на них с нескрываемой тоской. Наконец, они прибыли.

Естественно, первыми, кто встретил их маленький, но победоносный отряд, была ватага черномазых полуголых и совсем голых ребятишек. Они облепили их со всех сторон, они тянули в разные стороны, требуя ответы на тысячу вопросов от уже оплаканного соплеменника. Удивлённо цокали языками, хватали Франсуа и Леонида за всё, что можно схватить и до чего могли дотянуться. Особо нахальные хватались за винтовки. Помня случай на базаре Претории, Фирсанов не рисковал нагибаться.

Наконец, эта орущая и галдящая, как стая голодных воробьёв, толпа подошла к круглой хижине под конической соломенной крышей. В деревне все дома были такими же, а эта превосходила все другие своими размерами. Тут разом все замолкли. Повисла нереальная, но такая долгожданная тишина.

Перед входом «Прошка» застыл на немного, собрался и требовательным жестом позвал белых за собой. Втянул живот и воздух, а затем, как мышка, шмыгнул внутрь.

После режущего солнечного света прохлада и сумрак хижины ласкали уставших путников. Но первое, что увидел Леонид – висящую в воздухе скромную шапочку из шкуры ягуара. Нечто среднее между пилоткой и короной. Под ней парили и моргали глаза, которые очень внимательно следили за вошедшими. Едва вошедшие привыкли к полумраку, на заднем плане обозначился силуэт крупного тучного мужчины с обнажённым торсом. На плечах толстяка по-барски лежала шкура атласно-чёрной пантеры. Почти всю грудь покрывало ожерелье из камней и клыков. «Скорей всего, – подумал Фирсанов, – король или староста, но тогда уж очень богатой деревни». За спиной короля-вождя трепетало какое-то существо, тоже разукрашенное перьями и шкурами. Оба находились на возвышении, устланном многочисленными шкурами антилоп и зебр. Едва Прошка появился, неожиданно вспыхнула ослепительная улыбка, и, утробно ухая, толстяк призывно похлопал себя по груди. Спасённый взвизгнул и зарылся носом в бесчисленные цацки и бирюльки. А его хлопали по спине и ласково гудели, как несколько кафедральных органов сразу.

Когда трогательная сцена обретения «блудного сына» завершилась, Франсуа и Леонид заметным кивком гордо приветствовали хозяина. Внутренний голос подсказывал им, что это единственно верная линия поведения. Их стали пристально рассматривать в четыре глаза. Прошка заговорил. Тирада была краткой, но эмоциональной. В ответ зазвучал такой низкий голос, что он больше походил на грозный рык льва. Разобрать нюансы интонаций не удалось, но юноша ожил. Вместо долгого рассказа он показал эпическую пантомиму: «Моё прекрасное спасение», которую скупо комментировал в исключительных случаях.

Парень гибко двигался по всему пространству пред возвышением. Показ начался с атаки незнакомых воинов, яростной борьбы и позорного пленения. Но тут, хвала богам, пришло неожиданное спасение в лице белых. Их появление сверху и залпы по врагам были выделены особо. Леонид не ожидал, что юноша так точно все запечатлел в своей памяти. Представление было почти без слов, но казалось, что отзвучал большой оркестр. По окончании рассказа, Прошка, как хороший артист в ожидании аплодисментов, застыл в почтительном поклоне перед публикой. Правильнее сказать, перед единственным зрителем.

Леопардовая шапочка ожила, поёрзала на месте и изрекла что-то басовитое. Прошка с широкой улыбкой засветился и ожил. Неожиданно заверещало существо из-за спины, но истерику оборвал львиноподобный рык, от которого всем, даже Франсуа и Леониду, стало не по себе. И вдруг главный зритель, громко сопя, поднялся и, резво переваливаясь на монументальных ногах, направился к выходу. Гостей Прошка жестами поманил следом.

На площади собрались наверное все жители. С появлением толстяка гул стих, народ подсобрался и застыл в ожидании. Окинув своих подчинённых суровым взором, главный со звоном ударил растопыренными ладонями себя по животу и прорычал в толпу несколько раз. Публика взорвалась ответными радостными криками и воплями. Сквозь всеобщий гам и гвалт донеслось:

– Масса Лео! Масса Лео!

Через площадь, наплевав на все местные приличия, бежал чернокожий юноша Нтсвана, наречённый когда-то Ванькою! Он уткнулся Фирсанову в грудь, потом поднял на него счастливые глаза.

– Я знать! Я знать, мы обязательно маленький встлеча! И большая ладость!

– Ваня, Ваня, друг сердечный, как же я рад тебя видеть! Особенно сейчас! – растрогался Фирсанов.

После рассказа Вани всё стало на места. В кратком изложении история выглядела так: деревня, она же столица небольшого княжества, подчиняющегося королю зулусов. Местный правитель – князь, а Франсуа и Леонид, сами того не подозревая, спасли единственного наследника титула. Княжон много, а вот наследник один. Два дня назад враждебное племя его похитило и собиралось принести в жертву. Ради дождя или будущих побед – неизвестно, но, чем выше социальная значимость жертвы, тем выше вероятность обрести благосклонность сонма местных богов. Древняя традиция – и с этим не поспоришь. Парня уже оплакали и князь собирался погрузиться в глубочайший траур. Но появившиеся вовремя белые герои спасли княжича! На радостях всей деревне объявили недельный пир, в конце которого состоится очередной обряд инициации мужчин.

– Это мы удачно с тобой отстрелялись, – улыбнулся Франсуа. – Праздники я люблю, а девки тут молодые! Есть и красивые!

– Кто о чём, а вшивый о бане.

– Что-то я тебя не понял, – напрягся Франсуа.

– Так у нас дома говорят. Не забивай себе голову.

Франсуа и «масса Лео» попросились на реку, пока они занимались личной гигиеной, Ваня не терял времени даром. Его ценность в общественной иерархии «столицы» за считанные минуты взлетела до небес. Из непонятного пришлого он превратился в «очень образованного и высоко ценимого местным обществом юношу». Рассказ о прошлой жизни, знакомстве с «белыми героями» внимательно и с удовольствием слушали даже заслуженные старики. Переходя от одной кучки к другой, он с каждым шагом повышал личный авторитет. Жизнь в лагере Европейского легиона преподносилась в скандинавско-эпическом стиле, как жизнь в Асгарде[37], где, естественно, Ваня и Лео занимали центральное место. То, что «белые воины» – небожители, в деревне никем не оспаривалось, а вот близость Вани к богам давала огромные преимущества. За какой-то час он разительно изменился: исчез просительный взгляд изгоя и согнутая в полупоклоне поясница. Появился уверенный взор посланника богов. Прошка, правда больше из практических целей, приблизил к себе. Ведь ключом к общению с «богами» владел только Ваня. Титул лучшего друга и наперсника сопровождал этот стремительный взлёт на олимп княжества. Что было воспринято, как само собой разумеющееся.

Вернувшись, француз и русский уловили резкую, но прекрасную перемену. На них смотрели с всеобщим придыханием. Даже ребятня перестала бегать за ними и теребить на каждом шагу. Теперь их ждали в каждом доме, у каждого стола, а каждая встречная красавица, что особенно понравилось Франсуа, улыбалась самой белоснежной и многообещающей улыбкой.

Почётным гостям выделили отдельную хижину рядом с покоями князя. Леонида от суеты коробило, он считал, что на их месте так или примерно так поступил бы всякий порядочный человек. А вот Франсуа окунулся в эту суматоху с искренним удовольствием. И судя по его лицу, он уже наметил план, как из этого извлечь максимальную выгоду. Он раздулся от важности и сиял, как полная луна над джунглями.

Деревня мало-помалу затихла. Друзья остались одни в своём домике. Они услышали горемычную историю Ваниных приключений. Повествовал он сухо и бесстрастно, как человек, давно смирившийся со своим горем после того, как масса Лео его выгнал, а именно в этом он был абсолютно уверен. И, как Леонид ни старался, переубедить его в обратном не удалось. Доводы о спасении от возможного пленения или гибели от английских пуль не принимались. Он твёрдо решил, что после всего случившегося белым доверять нельзя и надо уйти оттуда, где был счастлив когда-то. Тем более что среди чернокожих пошла упорная молва, что из-за неудач на войне буры совсем осатанели. Они почти поголовно решили, что чёрные симпатизируют англичанам. И как с цепи сорвались. Многих забили до смерти или до полусмерти. Так что лучше умереть с голоду или быть загрызенным хищниками, чем возвращаться к бурам.

Пришла спасительная мысль – уйти в лес и жить там отшельником. Он даже направился к ближайшей роще, но вовремя вспомнил рассказы матери о родной деревне. Спросив у одних, выяснив у других, попросив третьих, Ваня с трудом и с мелкими дорожными приключениями, но добрался до этой деревни, где жили дальние-дальние родственники. Но лишний рот особой радости ни у кого не вызвал.

Его жалели как-то напоказ, но отстранённо. Пока в поле зрения – ой, жалко, а как только исчез – уф, ушёл наконец! Он был здесь чужим. Знал много, умел и любил читать, мог едко ответить. Умом далеко ушёл от своих родственников, зная больше иных стариков. Был для них чересчур сложным человеком. А его знания, естественно, были не нужны ни одному белому хозяину. Всё, что требовалось: поди, подай, пошёл вон. И ни на йоту больше. Везде чужой, он стал заложником ситуации, оказавшись меж жерновов двух цивилизаций. Чёрной и белой.

Фирсанов ужаснулся последствиям своего решения. Он же пытался спасти, а вместо этого чуть не убил! Но куда выстлана дорога благими намерениями – давно известно. Но, слава богу, Ваня не держал зла, наоборот, – был счастлив новой встрече.

Потом пришёл черёд Вани и Прошки охать и переживать рассказу Леонида, с ремарками Франсуа, о том, как они оказались в здешних краях. За разговорами подошло время праздника. Резкий протяжный звук рога позвал всех жителей на главную площадь.

Когда все собрались, из дворца к своим подданным вышел князь. Он был величественен и благосклонен. Брошенная фраза с жестом в сторону единственного наследника была встречена гулом всеобщего одобрения. Правитель торжественно опустил свои телеса в резное кресло, близкое по размерам к садовой скамейке. Слегка вогнутое седалище покоилось на четырёх гранёных ножках, стоящих на массивной деревянной плите, нижняя точка посадочного места упиралась в резной «ананас»; всё было обильно устлано мягкими шкурами.

Как шептал Ваня, никто в деревне не имел права иметь такое же. Но самым главным указанием на божественную миссию была показавшаяся Фирсанову нелепой леопардовая шапочка. Князя звали Мпанде ка Сензангакона, он был родственником короля зулусов Динузулу ка Кечвайо. Того самого, единственного из всех африканских правителей, который нанёс британцам по-настоящему унизительное поражение. Его войска, вооружённые в основном копьями и луками, смяли англичан с их пушками и ружьями. У чёрных тоже были ружья, но значительно в меньшем количестве. Этим Динузулу заслужил бесконечное уважение Франсуа и Лео.

Тем временем Мпанде угнездился на троне и царственно кивнул, прижав к широкой груди многочисленные подбородки. Из-за его спины, как чёрт из табакерки, выскочило существо, вечно торчащее за спинкой княжеского трона и что-то оттуда нашёптывающее. Половина лица была размалёвана белой краской, вторую половину покрывал узор из белых точек. Со спины вырастал огромный воротник из длинных перьев. Бусы и амулеты украшали не только шею и грудь, но и висели на предплечьях, бёдрах и запястьях. Пояс обрамляла пышная юбка из разных по цвету и длине полосок ткани и кожи. На ногах красовались широкие браслеты из разноцветных стеблей, с вплетёнными в них пучками ярких перьев и шерсти. При каждом движении костюм звучал и шевелился независимо от владельца.

Постояв на середине площадки, кокон шамана стал вибрировать. У него мелко затряслись плечи, потом волна сошла вниз. Ударившись о землю, она высоко подкинула его, и он пошёл по кругу странной птичьей походкой, высоко поднимая ноги. Не прекращая трястись, он разворачивался на цыпочках ко всем, кто был на площади. В движение вплелась протяжная гортанная нота. Казалось, звучит всё колышущееся тело. На звук отозвались барабаны. Они звучали, подчиняя себе не только шамана, но и окружающих. Зрители в неестественном оцепенении не могли оторвать взгляд от ритмичных пульсаций. Леонид усилием воли повернул голову и увидел остановившиеся стеклянные глаза Франсуа и лица людей поблизости. Остановившийся взгляд, оскал вместо улыбок и синхронный поворот голов за солирующим источником звука. Ритм ускорился, толпа стала методично раскачиваться из стороны в сторону. Даже замолчали и застыли маленькие дети, игравшие в пыли у ног взрослых. Неожиданно шаман буквально растворился, звук прекратился, но воздух продолжал дрожать и вибрировать. Обряд очищения праздника был завершён, теперь можно было спокойно веселиться под мощной защитой и благосклонным покровительством духов.

Едва пыль осела, в центр вышли человек двадцать с копьями и луками. Словно гигантские остроконечные листья, расписанные геометрическими узорами, длинные щиты скрывали воинов почти от головы до пят. Чуть приседая и по-петушиному поднимая ноги, они двинулись по кругу. Движение ног дублировалось руками. Голень прикрывала накладка из тонких плетёных веток или трав, защищающая ногу до колена. Спереди и сзади с пояса свисали плетёные салфеточки, прикрывающие самое заветное и необходимое. Тела оплетали не только рисунки из красных и жёлтых линий, но и многочисленные узоры, образованные насечками на коже. На шеях висели клыкастые амулеты. В жёстких волосах красовались фантастические украшения из ярких птичьих перьев и пучков трав. Леонид предположил, что это всё-таки «парадная» форма, а не то, в чём шли в бой. Одновременно комичное и грозное зрелище. Когда лавина из сотен или тысяч раскрашенных тел неслась на врага, тому уж точно было не до смеха.

Выстроившись двумя шеренгами, воины двинулись в противоположных направлениях. Затем, образовав круг, стали синхронно наносить удары в центр круга копьями, с широкими, длинными и плоскими лезвиями. Лучники в этот момент задирали оружие вверх. Каждое движение сопровождалось всеобщим резким выдохом. Воображаемый зверь или враг был повержен! Поражала всеобщая слаженность и синхронность.

Не прекращая двигаться, один воин стал выкрикивать что-то ритмичное, последние слова фразы подхватывали все. Когда была «пропета» основная часть, шеренги замерли, но танцоры не бросили прежний ритм. Поочерёдно выходя из общего строя к публике, танцоры чеканили что-то грозное. Каждая новая фраза встречала одобрение у народа. Глаза у всех вспыхнули воинственным огнём. Неожиданно речитатив оборвался, движение по кругу возобновилось, но возрос общий ритм. Десятки ног подняли клубы пыли, которые уже достигли первых рядов, но никто не обращал на это внимания. Вскоре рисунок изменился: круг распался на две цепочки, которые стали выписывать замысловатые змейки. После очередного разворота танцоры исчезли за спинами близстоящих. А над площадью повисли тишина и пыль.

Мпанде удовлетворённо рыкнул. Зрители одобрительно загалдели. Аплодисменты у этой публики были не приняты. Леонид и Франсуа перекинулись взглядами и покрутили затёкшими шеями. Ваня и Прошка, как истуканы, уставились на висящую пыль.

Гомон затих, зрители слегка расступились и пропустили на площадку два десятка полуобнажённых босоногих девушек. Они выстроились в две линии в затылок друг другу. На ногах небольшие браслеты из трав и перьев, тонюсенькие юбочки на бёдрах, едва прикрывавшие запретные места, длинные бусы в несколько ниток на обнажённых телах и перья с лентами в волосах. Девушки запели тонкую переливчатую мелодию, напоминающую журчания ручейка. Они колебались, как тростник от волн. Синхронно вскидывали руки, раскачиваясь из стороны в сторону, присаживались, обнимая колени и крайне соблазнительно выгибались, откидываясь назад. Мелодия зазвучала громче, девушки, мелко перебирая ногами, плавно двинулись, то сходясь, то разбегаясь. Собравшись, они расширяющимся кругом пошли вдоль зрителей. Замерли и стали кружиться вокруг себя, поводя бёдрами. Удивительное сочетание эротизма и невинности.

Француз был на седьмом небе от счастья! Он всем телом подавался вперёд, когда перед ним проплывали тёмные, торчащие соски танцовщиц. Девушки не прятали глаз и широко улыбалась гостю, сидящему на одном из самых почётных мест. Одна из них, прямо напротив Франсуа, поощряя его реакцию, стала сильнее поводить плечами. Леонид поймал себя на том, что у него пылают щеки. Он скосил глаза на Ваню и Прошку, но те без тени смущения глазели на танцовщиц.

Женщины и в повседневной-то жизни деревни не слишком прикрывали свои тела. Так что колоссального различия не было. «А может, так и надо? – подумал Фирсанов. – Мы сами себе внушили, что обнажённое женское тело порочно. Таким был, наверное, Эдем до грехопадения».

Все зрители поддерживали танцующих. Женщины повторяли ритм знакомого танца и подхватывали любимую мелодию. Мужчины выкрикивали что-то одобряюще. Глаза у большинства уже заиграли плотоядными искрами. Когда танец окончился, по рядам прокатился лёгкий вздох разочарования.

Тем временем опустился скоротечный африканский вечер. По краям площади зажгли заготовленный заранее хворост. И вот уже несколько костров запылали, освещая округу мерцающим светом. В центр утоптанного сотнями ног круга юноша вывел седого и морщинистого, как печёное яблоко, слепого старика. Его усадили в центре и вручили ему какой-то странный инструмент. Рогатка с натянутыми между ветвями струнами была воткнута в огромную сухую тыкву. Ваня шепнул Леониду, что это лучший в округе сказитель и сейчас он расскажет о великой истории. «О глозный зулус и много великий воин». Каждый, наверняка, слышал рассказчика не раз, но с удовольствием следил за сюжетом известной с детства истории. Сказитель, зафиксировав тыкву пальцами ног, провёл рукой по струнам, инструмент откликнулся необычно резким звуком. Старик запел мощным и красивым баритоном. Видимо, содержание песни было воинственным, поскольку глаза публики снова вспыхнули огнём. История несла жителей деревни, как пирога по волнам реки. Только европейцы боролись с одолевающим их сном. Голос оборвался без всякого предупреждения. Площадь заревела в восторге.

Мпанде, с лица которого не сходила улыбка, как-то по-гурмански кивнул. Шаман повелительно махнул рукой. Появились множество подростков, неся на головах блюда из сушенных тыкв, в которых было жареное и варёное мясо. Девочки по двое, трое, разносили гигантские подносы, на которых лежали жареные бананы и другие плоды. Народ, не сходя с места, опускался на землю и с удовольствием приступал к трапезе. Вонзался ослепительно белыми зубами в жирную пищу, громко чавкал, утирал с подбородка стекающий жир, а руки вытирал о волосы.

Тон на славном пиру задавал Мпанде, которому подносилось в первую очередь. Далее – «белым героям». А с их «стола» кормились Ваня и Прошка. Кухня не отличалась изысками вкуса и способами подачи – мясо либо отваривали, либо обжаривали. Кидали на поднос и… хватит. С солью и перцем были такие же проблемы – их не было вовсе. Никаких таких особых пряностей и соусов. Но когда голоден, как лев, какое это имеет значение!

Едва был съеден первый кусок, объявились молодые люди с пузатыми сосудами и мелками плошками из высушенной тыквы. По тому, как оживились мужчины, скорее всего это было горячительное. Мутный, кисловатый напиток, сильно отдающий сивухой. Не «Dom Perignon», но учитывая обстоятельства… Первые два-три глотка дались через силу, но следующие пошли уже значительно легче и веселей. А потом и вовсе всё стало прекрасно. Пламя костров стало расширяться в размерах, постепенно расплываясь в очертаниях.

Свинцовое ядро гулко каталось в голове от виска к виску. Любой звук раздирал барабанную перепонку в клочья. Сухость во рту отягощалась отвратительным горько-кислым купоросным содержанием. С трудом разлепив веки, Леонид увидел перед глазами плетение листьев подстилки. Он попытался повернуться, но шар больно ударил в висок и покатился в другую сторону. В голове сильно загудело, и желудок собрался на срочную прогулку. Фирсанов сцепил зубы и задышал через нос. Это же надо так напиться! А всё казалось, что напиток слабенький, почти как компот. Ничего себе компотик варят местные! Наверно, валит и носорога! Рядом застонал Франсуа и зашептал, что лучше бы его убили англичане.

Солнце ещё не поднялось, но предрассветные сумерки отступили. Собрав остатки воли в кулак, Лео поднялся и вихляющей походкой пошёл к реке, благо она текла в двух шагах от дома за живой изгородью. Хорошо, что «белого героя» никто не видел в таком состоянии. Видимо, все в деревне чувствовали себя более или менее аналогично.

Он упал лицом в воду. Холодом обожгло от темечка до пяток. Но Фирсанов ощутил настоящее блаженство! Как будто тысячей ноготков кто-то пробежался по коже. Он уцепился за небольшие камни на дне и замер. Вода постепенно смывала остатки вчерашней радости. Он вскочил из воды, когда стало скручивать от холода. Но, по крайней мере, теперь можно было начинать заново жить!

Вернувшись в хижину, застал там умирающего француза. Уговоры не дали должного результата. Требовалось кардинальное решение. Наплевав на крики и вялое сопротивление, Леонид закинул Франсуа, как куль, за спину. У воды движением плеча скинул тушку в русло. Он заверещал так, что в округе оглохли не только мартышки. Вся живность разом снялась со своих мест и помчалась на всякий случай в глубь леса. На третьей секунде лионец блаженно затих и, как чушка, переваливаясь с боку на бок, завозился на мелководье. Через пятнадцать минут он не только подавал признаки жизни, но и хотел жрать. Не есть, а именно жрать! Другие инстинкты пока, слава богу, молчали!

Насытившись, Франсуа сел у тропинки, ведущей к воде, и стал выбирать себе жертву. Поскольку не помнил – был он в ночи в одиночестве или нет, то принялся придирчиво выбирать будущую даму сердца. Одни были слишком толсты, другие слишком коротконоги, у третьих – подкачала грудь. Критериев было много, а капризов ещё больше. Эх, бедная прачка из госпиталя! Сколько же женских душевных сил она вложила в это крючконосое чудовище, а он мгновенно забыл её. В конце концов были определены четыре основных кандидатки, плюс одна шла в запасе. Так, на всякий случай. Удовлетворившись проделанной работой, француз принялся наводить у Вани справки. Кто, что, почему? Парень, поминутно веселясь, давал свои едкие, но точные характеристики.

После чего Франсуа принялся за себя. Пыль из одежды была выбита и на этом возня с «гардеробом» прекратилась. Он занялся собою. Кок был взбит, волосики на затылке были приглажены. Золой из костра он «почистил» зубы. Считая, что это лучше, чем тот факел, который существовал у него сейчас. Удовлетворившись своей работой, француз был готов к первому свиданию и покорению любого женского сердца!

Вечером снова был пир, но на этот раз Фирсанов имитировал, что он пьёт и незаметно сливал «компотик» в землю за собой. Благо никто за ним особо не следил. Знаки внимания оказывали несколько красавиц сразу, но Фирсанов свёл флирт к полному непониманию намёков манящих телодвижений. А Франсуа весело и лихо пустился во все тяжкие. Он попытался танцевать на нетвёрдых ногах, но его, под всеобщие веселье и одобрение, возвратили назад.

Утром Фирсанов опять таскал туловище на реку. Дни праздника стёрлись в единую неделю необузданного буйства. День ото дня отделялся с большим трудом, образовав в сознании многослойный клейкий комок. Франсуа методично пытался внести разнообразие, но… Попытки всякий раз проваливались из-за серьёзной конкуренции Бахуса или Диониса с Амуром и Венерой. Древние боги не на шутку воевали друг с другом, наплевав на иерархию и происхождение! Верх явно брал местный божок, отвечающим за алкогольные напитки. Фирсанов взял за правило, что пока тушка отмокала, он тянул мышцы, связки и сухожилия.

И вот наступил день инициации. Мальчиков, которые должны были доказать, что достойны гордого звания «мужчина», несколькими днями раньше увели из деревни. Под руководством шамана их готовили к первому важному событию взрослой жизни.

Зулусы хорошие скотоводы и воины. Чем больше у человека коров в стаде, тем он богаче. А богатства надо охранять на стадах и пастбищах. Поэтому каждый мальчик проходил тяжёлый обряд. Во время первой ступени он должен пробежаться по спинам непривязанных коров.

В этот раз инициировали семь подростков. В загоне, освобождённом от другого скота, выстроили несколько коров, причём последующую ставили рогами к хвосту предыдущей. Претенденты выстроились в затылок друг другу. Первый стал приседать и подпрыгивать. И вдруг из нижнего положения лихо вскочил на спину ближайшей коровы. Гигантскими шагами проскочил все спины, гуляющие из стороны в сторону. Спрыгнув на землю, позволил себе улыбнуться. И тут же удостоился настоящего взрослого приветствия: «Я тебя вижу!» Второй преодолел препятствие с небольшого разбега. И его тоже увидели. Ребят страховали несколько взрослых, но третьему не повезло: нога попала в просвет между животными, он рухнул, ударившись о хребет. И, кажется, одна корова зацепила копытом. Он быстро исчез с площадки. Как объяснил Ваня, никто не должен видеть слёз, это позор. Но это не последнее посвящение и ему дадут шанс. Сам Ваня прошёл инициацию с первого раза в прошлый праздник.

Вечером вся деревня пила с новоиспечёнными мужчинами кислое пиво и любовалась танцами красавиц. Франсуа часто отлучался и возвращался довольным гоголем. По тому, с каким восхищением деревенские красавицы смотрели на него, можно было предположить, что и среди местных хохотушек языки тоже не держались за зубами. Популярность француза набирала обороты. А он ею и не тяготился. В его походке и взгляде появилось что-то от объевшегося сметаной кота. В ближайшее время деревню явно ожидал демографический взрыв.

Март 1902 года. Где-то в Африке

Ветер принёс знакомые с детства запахи. Немного горькие, но до слез приятные. Шелест трав, щебетание птиц, стрекотание какой-то живности в траве – всё было родным, всё было знакомым. Он сжал зубы, чтобы не задушили невольно подступившие слёзы. Он знает каждый ярд этой земли на двадцать миль вокруг.

Лёжа в высокой траве, Йен почему-то вспомнил момент, когда они с Якобом, справедливо опасаясь за целостность своих задниц, сбежали из дома и затаились на нескошенном лугу. Новую винтовку деда категорически запрещалось трогать. Даже отцу её давали с явной неохотой. Но разве тут удержишься!.. В один из дней старшие мужчины погнали коней к кузнецу, чтобы подковать на новый сезон. Младший подговорил старшего вытащить и хорошенько рассмотреть дедовский «Марти-Генри». Мальчишки так увлеклись, что дед накрыл их на месте преступления. И угостил скрученными вожжами. Они скрывались среди травы до самых звёзд. Выручила младшая сестрёнка Худрун, стянувшая для них на кухне по куску хлеба с сыром. От сухомятки, а может, из-за нервного напряжения, Якоб начал смешно икать. Сидит-сидит, моргает-моргает, вдруг вздрагивает всем телом и зычно, на всю округу, икает. Йен катался от смеха по траве, рискуя заработать такую же икоту. А Якоб готов был разрыдаться от обиды. Их вынужденное затворничество не могло продолжаться бесконечно долго и братья, ожидая тумаков и подзатыльников, опустив головы пошли домой. А дед к тому времени уже остыл. Только издалека погрозил им пальцем.

Впоследствии сколько раз бывало, что Якоб втягивал его в какую-нибудь авантюру, где обоим приходилось выкручиваться. Даже после того, как они оба вроде бы остепенились и обзавелись семьями. Да что там вспоминать! Теперь вся ответственность за семью лежала на Йене. В этом проклятом рейде к обозу он потерял и отца, и брата.

Ветер принёс нестойкий запах гари, и это встревожило. Не дожидаясь заката, он пополз по лугу в сторону дома. Запах стал густым, отчего защемило сердце в недобром предчувствии.

К пепелищу подходил, уже не таясь. Да и от кого прятаться? От рогатых воронов? Этим старое пепелище неинтересно. Ценное уже ими склёвано, а золу ветер разметал по всем сторонам света. Целыми остались только опалённые столбы ворот с верхней перекладиной. Никого и ничего. Покружив по родному двору и не найдя человеческих костей, Йен предположил, что выжившие ушли. Он даже был убеждён в этом и бросился к соседям. Может быть, те что-нибудь знают?

Минут двадцать он бежал напрямки. Скользил по высохшей шелковистой траве, падал, вставал и снова бежал. До соседей было всего ничего. Но и там его встретила угрюмая картина. Обуглившиеся деревья, словно руки мертвецов торчали из земли, пытаясь ухватить облака. А те безучастно скользили по недоступному небу. Небывалая пустота образовалась в давно огрубевшей душе. Первой мыслью было бежать к ещё к одним соседям. Но теперь он был почти уверен, что и там – пепелище. Торопиться уже было некуда. Он сел на корягу и закурил трубку. Выбив её о каблук, решил идти в ближайший город – Сан-Сити. По дороге или там кто-нибудь да расскажет, что стряслось с семьёй. Земля слухами полнится.

Англичане на завоёванных территориях применяли тактику выжженной земли, уничтожая все, что могло помочь партизанам. Большинство бурских женщин владели ружьями наравне с братьями и мужьями, так что они встречали оккупационные войска не цветами. Всех, кто оказывал малейшее сопротивление британцам, безжалостно уничтожали. Рабы не имеют право роптать! Ничего не должно мешать обогащению империи англо-саксов от Каира до Кейптауна! По дороге всюду было одно и то же – черные остовы, брошенные фермы и запущенные поля. Его мучила жажда, но возле многих источников чернели вздувшиеся трупы животных. Воду в колодцах англичане старательно травили. Им нужны недра, так что пустая и отравленная земля – это даже лучше.

Погруженный в свои мысли, он забыл о предосторожности. Шёл вперёд, как стадо волов, не разбирая дороги. Второй требовательный окрик караульного блокгауза вернул к действительности. Йен огляделся – поляна пожухлой невысокой травы, выцветшее бледно-голубое небо до самого горизонта и солнце у кромки дальнего леса. Его тень, как гигантская стрелка часов, извиваясь, стелилась по земле, отсчитывая отведённое ему время. Спрятаться некуда, превосходная одинокая чёрная мишень на голубом фоне. Сам он точно не промахнулся бы. Расклад Йен оценил мгновенно. Страха не было, он сообразил, что, видимо, прожил как-то не так, есть какой-то грех на совести, раз Господь позволил так рано и по-глупому закончиться жизни. Торопливо зашептал слова молитвы, пришедшей на ум, но шёпот оборвал звук передёргиваемого затвора. Он, не думая, механически вскинул ствол. Раздался первый выстрел с той стороны. Пуля легла возле самых ног, вздымая небольшой фонтанчик пыли. «Мазилы!» – подумал Йен и улыбнулся детской улыбкой, ведь неумелый английский стрелок был у него на мушке. Оба выстрела слились в один. Последнее, что увидел Йен, упав на прямых ногах навзничь, – жёлто-розовое облако в вышине, которое приблизилось к нему вплотную и нежно обняло.

От блокгауза, крадучись, с ружьём наперевес, короткими перебежками двинулся солдат. Он опасливо ткнул мёртвого штыком в плечо. Один раз, второй – проклятый бур лежал, не шелохнувшись. Затаился, гадина! Подойдя ближе, англичанин увидел остекленевшие глаза Йена.

– Сдох! – крикнул он своим. Потом что есть силы пнул Йена. Тело вяло отреагировало на удар. – Какой парень из-за тебя преставился, ублюдок!

Так неожиданно и горько свершилось проклятие-пророчество Фирсанова. Йена встретили так, как он проводил своих бывших друзей.

Март 1902 года. Клерксдорп

В доме генерала Кооса Де ля Рея шло совещание. Бурские генералы решали, как поступать дальше в сложившейся ситуации. В комнате кроме хозяина было трое мужчин, один из них молчал почти всё совещание. Только пристально наблюдал за говорящими.

– Думаю, господа, я не открою ни вам, ни себе истину, когда сообщу, что, на мой взгляд, сопротивление в его нынешнем виде уже лишено даже зачатка здравого смыла, – сказал на правах хозяина Де ля Рей и пригладил пятернёй на макушке жидкие волосёнки.

– Странно это слышать от вас, уважаемый Коос, – ответил слегка развалившийся на стуле Луис Бота. – Так, по-вашему, я ещё в марте прошлого года должен был сложить оружие, получив предложение от Китченера?

– Я вам такого не предлагал, – гордо дёрнув подбородком, ответил генерал.

– А что же вы не согласились на предложение о встрече с лордом Китченером?

– Не сразу, но всё же вынужден был согласиться. Иначе я не пригласил бы вас сюда. Дальнейшее сопротивление не принесёт ни военных, ни политических дивидендов. Оно только умножит и без того огромное число бессмысленных жертв.

– Похвальная забота о подчинённых. – Эта колкость от Боты якобы осталась незамеченной.

– Ещё несколько месяцев таких военных действий – и буров не останется совсем. Англичане добьются поставленной задачи.

– Пессимистично, – негромко заметил Кристиан Рудольф Де Вет.

– Нет, реалистично, – пристально взглянул на него Коос.

– Надо исправлять ситуацию! – предложил Луис Бота. – Нельзя просто так складывать лапки и ждать, когда тебя раздавят, как жука.

– Поздно. Пока был единый фронт, это было осуществимо, но сейчас…

– А не страх ли смерти у вас в глазах, господа? – намеренно провоцировал остальных Бота.

– Умереть я могу хоть сейчас, – взялся за рукоятку своего пистолета Де ля Рей, – не во мне дело. Нажать на курок силы воли у меня хватит, даже несмотря на то, что с самоубийцами Господь не церемонится.

– Тогда что же вас удерживает, дорогой генерал? – гнул свою линию Луис.

– Месяцы назад я взял ответственность за тысячи людей. Мы с девизом «Свобода или смерть!» шли освобождать свою землю. Я не могу просто так бросить этих людей.

– Так, может быть, их объединить, наладить связь, обеспечение? – предложил Кристиан Рудольф Де Вет.

– Каким образом? – поинтересовался Де ля Рей. – Пока гонец домчится от одного отряда к другому, положение дел может измениться.

– Причём кардинальным образом! – поглаживая густые усы, уверил других Бота.

– Тем более, – поддакнул ему Кристиан Рудольф.

– Если глядеть дальше, то и средства, и обеспечение у нас уже на исходе, – немного поморщившись, заметил Коос.

– Вдобавок, наш уважаемый президент до сих пор в Европе и надо полагать, что дела с новыми пожертвованиями на наши нужды у него из рук вон плохи, – внёс очередную ложку дёгтя Бота.

– Из этой перепалки я делаю выводы, что все более или менее готовы к переговорам? – обведя всех глазами, уточнил Де ля Рей.

Тишина была ему ответом. Ни чёткого «да», ни однозначного «нет». Никто не хотел, чтобы его имя в дальнейшем ассоциировалось с принятым решением.

– Тогда надо выработать единую позицию! – оценив всеобщее молчание, предложил Коос.

– Надо, – еле слышно сказал Кристиан Рудольф.

– Но хоть какие-то условия мы будем выторговывать или же безропотно подпишем бумагу? – поинтересовался Бота.

– Конечно, выдвинем.

– Итак, что будет первым?

– Чтобы нам гарантировали самоуправление! – отчеканил Де ля Вет.

– Согласен. Дальше?

– Великобритания должна уплатить компенсацию за все сожжённые фермы, рудники и шахты, – добавил свою позицию Бота.

– Обязательную амнистию всем, кто участвовал в боях против Великобритании, – потребовал Кристиан Рудольф…

– Обязательно, – согласились двое других генералов.

– Англия не должна предоставлять политических свобод цветному населению, – предложил Луис.

– Безусловно! – согласились другие.

– Всё? – поинтересовался Де ля Вет.

– Не густо, но для первого раунда переговоров хватит, чтобы обозначить англичанам нашу позицию, – высказал вслух общую мысль Бота.

– С такими требованиями мы хоть как-то сохраним лицо, – отбросив всякую стыдливость, ответил Коос.

– Что верно, то верно! – почти хором согласились его соратники.

– Можно накрывать на стол, – сказал Коос темнокожему слуге, отослав его взмахом руки.

– В самый раз! А то уже в животе мартышки начинают скакать, – обрадовался Кристиан Рудольф.

– Когда встреча? – между прочим поинтересовался Бота.

– Думаю, что в конце марта – в начале апреля, – определил временные рамки Де ля Рей.

– Тянуть не стоит. Повторюсь, но отныне каждая жертва лишняя, – сказал Де ля Вет, уже явно сидя за обеденным столом.

– Раз вы, господа, уже определились со своими шагами, – тихо сказал молчавший до этого четвёртый, – то что делать с Европейским легионом и остальными добровольцами, воевавшими на нашей стороне? Я не услышал из ваших уст ни одного слова, ни одного предложения.

Генералы, слишком сосредоточенные на том, как сохранить своё лицо, молчали. Опять же, вставал вопрос: с кем конкретно свяжут это крайне непопулярное решение? Как ни странно, но храбрецы в бою, проявлявшие необычайную изворотливость ума, мгновенно принимающие верное решение, привыкшие действовать прямо, быстро и напористо, в обычной жизни стихали, терялись. Мирная жизнь, лишённая простого понятия «свой – чужой», казалась им чем-то невероятно сложным. На них почему-то начинала давить огромная, по их мнению, ответственность. Таким людям, имеющим гордую, несгибаемую военную выправку, редко удавалось проявлять дипломатическую гибкость.

– Тогда я буду вынужден официально прекратить сопротивление, уничтожить знамя, которое я получил из рук Максимова, и ликвидировать Европейский легион, – вынужденно прерывая затянувшуюся паузу, с белым перекошенным лицом произнёс генерал Блинхорт.

– Н-да, – вырвалось у Де ля Вета.

– А не поспешно ли? – спросил Коос.

– Как уже заметил господин Де ля Вет, с этого момента жертвовать жизнью за свободу несвободных излишне. Я отдам приказ немедленно. А там: «Спасайся кто может!» и «Бегите отсюда без оглядки!».

– Что же с вами со всеми будет?

– Кто захочет – домой, кто захочет – останется на этой благословенной земле, – ответил Блинхорт.

– В вашем голосе сквозит обида, – заметил Коос.

– Отнюдь, но присутствовать при капитуляции – это не лучшее занятие. По крайней мере, для меня.

– Капитуляции? – вспыхнул Бота.

– Свобода с примесью позора – это уже не свобода!

– Обстоятельства иногда складываются выше наших желаний, – попытался смягчить формулировки Де ля Вет.

– Жить можно двумя способами: либо над обстоятельствами, либо под ними. Второе – во всём цивилизованном мире называется проституцией!

– Что вы себе позволяете, господин Блинхорт, – повысил голос побелевший Бота.

– Позволяю то же, что и вы, господа! Предаю всех тех, кого мы позвали сражаться за идеалы свободы! Плюю на память тех, кто сложил ради нашего благополучия головы, тех, кто обагрил нашу землю своей кровью. Предаю их мечты о царстве свободы и равенства. Предаю память своего командира фехтгенерала Максимова и многих других. Честь имею, – выпалил Блинхорт, отвечая всем на последнюю реплику. Церемонно кивнул головой, на прямых ногах развернулся и удалился. Некоторое время его шаги эхом разносились по анфиладам комнат, но скоро затихло и оно. Генералы недоуменно переглянулись между собой.

– Но ведь наш план – лучший выход из создавшейся ситуации? – то ли спросил других, то ли убеждал себя Луис Бота.

– Безусловно, – кивнул Кристиан Рудольф.

– А чего тогда он? – продолжил Бота.

– Современную молодёжь никогда не поймёшь. Мне лично сложно понять их резоны. Особенно меня раздражает их юмор, – подвёл итог дискуссии Де ля Вет.

– Стол накрыт! – огласил неслышно вошедший слуга. Генералы с явным удовольствием проследовали из кабинета в гостиную.

Март 1902 года. Санкт-Петербург

В воздухе витал аромат тончайших французских духов и запах дорогого табака. Зал Санкт-Петербургского окружного суда был переполнен народом. Все места внизу были забиты. Как говорят в театре – полный аншлаг! Среди избранных сидели представители высшего света: блестящие офицеры Собственного Его Величества Конвоя, множество разукрашенных и разодетых дам в вычурных парижских нарядах, высший судебный персонал, знаменитые адвокаты, среди которых привлекал к себе внимание Александр Леонидович Фирсанов. Те, что были попроще и поплоше, расселись на хорах. Причём людей в зал допускали исключительно по билетам, которые ревностно проверял усиленный наряд жандармерии. Безбилетный мартовский невский ветер стучался и рвался в окна, но ему не открывали. Он пытался вырвать билеты у припозднившихся зрителей, но те держали их мёртвой хваткой. И он снова злыми порывами рвался во все окна.

Когда зал был полон и фигуранты были на своих местах, доступ публики прекратили и двери закрыли наглухо.

– Встать, суд идёт! – громко произнёс секретарь.

Публика зашелестела одеждой, захлопали поднимающиеся сиденья, и в зал, в расшитом золотом мундире, со всеми полагающимися атрибутами, вошёл председательствующий господин Камышанский. Он поднялся на подиум, на котором стояли кресло с высокой резной спинкой и огромный стол, крытый зелёным сукном, за которым судья сразу потерялся. За его спиной возвышался ростовой портрет императора Николая II. Судебное заседание велось без присяжных заседателей.

– Слушается дело подполковника запаса Максимова Евгения Яковлевича, обвиняемого по части первой статьи 1503 уложения о наказаниях: нанесение ранения, повлёкшего за собой смерть потерпевшего. Истцы от имени Витгенштейна Александра Фердинандовича в зале. Ответчик на месте! – громко объявил секретарь.

– Обвиняемый, встаньте! – потребовал судья.

Со скамьи, отделённой от зала деревянной балюстрадой с пузатыми деревянными балясинами, поднялся Евгений Яковлевич, одетый в гражданский неброский костюм. Продублённая африканским солнцем и ветрами смуглая кожа эффектно оттенялась сединой волос и клиновидной бородкой.

– Вам ясна суть обвинения? – задал вопрос Камышанский.

– Да, ваша честь.

– Кем вы являетесь?

– Евгений Яковлевич Максимов, подполковник запаса, проживаю в Санкт-Петербурге, женат и имею детей. Источником дохода является занятие литературой, ваша честь.

– Вы признаёте себя виновным?

– Нет, ваша честь! Обид князю Витгенштейну я не наносил. Действовал согласно высочайше утверждённым правилам 1894 года: принятие офицером запаса вызова на дуэль не является нарушением закона.

– Обвиняемый, садитесь! – закончил задавать первые вопросы судья и кивнул секретарю. Тот поднялся и громко объявил:

– Начинаем допрос свидетелей. Защита вызывает Констанс Краво!

Открылись широкие двустворчатые двери, и в зал, под пристальным вниманием присутствующих, вошла молодая женщина, весьма приятной наружности, одетая с французским шиком, но в тёмные тона. На голове кокетливая модная шляпка с вуалью, прикрывающая верхнюю половину лица. Было в этом что-то нарочитое, будто бы она потеряла близкого родственника или мужа. Хотя ей всего лишь приходилось оправдываться за своих подруг, которые давно исчезли из города. Женщины в зале придирчиво осматривали и вполголоса обсуждали её наряд. По их мнению, она серьёзно переборщила с покроем и цветом.

– В связи с тем, что мадам Краво не владеет русским языком, – объявил адвокат истца, – общение с многоуважаемым судом она будет вести с помощью переводчика.

Из торопливого, зачастую очень сумбурного рассказа, потребовавшего массу уточняющих и дополнительных вопросов, выходило: 15 июля 1901 года она, Краво, и её подружки Мюге, Грике и Бера после милой прогулки по Шувалову посетили ресторан на станции, где во время обеда позволили себе шампанского, но пили нормальную порцию. Это сообщение вызвало в публике смех, особенно на хорах. После барышни на поезде отправились по Финляндской железной дороге в Санкт-Петербург. В пути встретили своего знакомого. Им оказался сотник Собственного Его Величества Конвоя, светлейший князь Александр Витгенштейн. Князь заказал ещё шампанского. После чего они стали весело и мило общаться. На шум из соседнего отделения появился мужчина, одетый в штатский костюм. Мюге громко предположила, что сабельный шрам на его лице – это, скорей всего, не боевое ранение, а следствие неудачной езды верхом в подпитии. И, может быть, он красовался ради женщины. На её беду подполковник хорошо, до нюансов, знал французский. Максимов вспыхнул, резко ответил Мюге и толкнул дверь, которая ударила по руке одну из француженок. Князь вынужден был вступиться, и между мужчинами произошла пикировка, суть которой Краво не поняла. Но по тому, как оба побледнели, было ясно – разговор перерос во что-то неприятное. Максимов ушёл в дальний конец вагона. Мюге поинтересовалась: неужели князь так просто спустит нахалу обиду? Когда поезд остановился, князь выскочил на платформу и обменялся несколькими репликами с Максимовым. О чём именно говорили мужчины – она не слышала, но запомнила, что в воздухе мелькнула чья-то визитная карточка. Более, до сего дня, Максимова она не видела. И бедного князя тоже. А утром у всех женщин дико болела голова. Шампанское такой коварный напиток.

Хоры приветствовали это замечание смехом и аплодисментами. Судья потребовал тишины, пообещав в противном случае удалить публику с хоров из зала. Наверху сразу затихли.

Поскольку больше ничего путного от Краво добиться не удалось, её посадили в зале. Следующим вызвали одного из секундантов – хорунжия Конвоя, князя Амилахвари. Молодцеватый, горбоносый, набриолиненный мужчина восточного типа, с ниточкой ухоженных усов. В форменной черкеске с серебряными газырями.

Перекрёстный допрос князя обеими сторонами показал: француженки, к сожалению, уже давно заработали себе специфическую репутацию, но это никому не давало права относиться к ним свысока. Ссора из-за них не украсила ни князя Витгенштейна, ни его оппонента, но что сделано – то сделано. Получив разрешение от командира конвоя генерала барона Мейердофа, светлейший князь доверил ему, князю Амилахвари, и сотнику Логвинову быть секундантами. Оба, не раздумывая, согласились. Честь мундира Собственного Конвоя превыше всего! Они направились к господину Максимову для того, чтобы передать вызов на дуэль. Тот его принял. Как и положено, секундантами были предприняты попытки к примирению. Господин подполковник даже написал письмо следующего содержания: «Ваша светлость, князь А.Ф., вы изволили меня почтить вызовом… Секунданты находят возможным примирить нас… Я приношу вам искреннее сожаление по поводу происшедшего». Но эти строки не удовлетворили Витгенштейна и он потребовал, чтобы извинения были принесены именно за «неподобающее поведение». Но неприемлемым это уже посчитал Максимов. Тогда 31 июля были выработаны условия дуэли: оружие – пистолеты, дистанция – двадцать пять шагов, участники производят по одному выстрелу. Стрелять по желанию, в промежуток четырёх секунд, во время счета: «Раз… Два… Три… Стой!» Господин Максимов избрал секундантами отставных генерал-майора Вишневского и полковника Меженинова.

Около восьми часов вечера на станции Стрельна Балтийской железной дороги и произошла дуэль. К великому сожалению свидетеля, светлейший князь никогда не был хорошим стрелком, хотя выстрелил первым, после команды «Раз!». Пуля срезала ветку серьёзно в стороне от левого плеча господина Максимова. На счёт «Два!» подполковником был сделан ответный выстрел. Ответчик поначалу метил в грудь, но в последний момент опустил ствол. Князь пошатнулся и упал. Ранение было в живот.

Третьим давал показания сотник Логвинов. Это был пышущий здоровьем, крупный мужчина с русыми кудрями. В зал он явился тоже в форме Конвоя. О ситуации он узнал только 17 июля. При ссоре не присутствовал, так что не может сказать – сам ли светлейший князь принял решение или его спровоцировали дамы, из которых знакомой ему была только одна – шансоньетная певичка Мюге. Визитную карточку князю вручил Максимов. Шаги Логвинов отмерял лично, после чего вручил дуэлянтам выпавший им по жребию один из пистолетов оружейника Леженя. Перед началом сторонам ещё раз предложили примириться. Максимов согласился, а князь потребовал, чтобы обязательно были соблюдены только его условия. Противная сторона отказалась. Дуэлянты разошлись на положенное расстояние. После выстрелов по заранее уговорённому счёту, Максимов подбежал к смертельно раненому князю и воскликнул: «Простите князь, я этого не хотел. Я целил в ногу!» «Не беспокойтесь, вы очень добры», – ответствовал князь и потерял сознание.

По показаниям врача Полякова пуля, попавшая в низ живота, доставляла князю сильные страдания. Господин Максимов принимал участие в перевязке Витгенштейна. С места дуэли его на руках донесли до ландо, которое доставило его на станцию, где очень долго ожидали поезда. В Морском госпитале не оказалось места и раненого доставили в Обуховскую больницу. Но было уже поздно, при вскрытии пулю обнаружили в левой стороне таза.

Свидетель со стороны ответчика генерал-майор Вишневский показал: ранее, в разговоре, Максимов намеревался стрелять по ногам, если ему позволит противник, поскольку первым стрелять не собирался. По обоюдному согласию сторон для лучшего боя забили двойной заряд пороха, что, видимо, и послужило причиной ошибочной стрельбы подполковника, известного ранее как отменного стрелка.

Второй свидетель ответчика, подполковник Меженинов, показал, что младший брат князя Витгенштейна, двадцатишестилетний Георгий Фердинандович, был не удовлетворён исходом поединка. На следующий день он вызвал господина Максимова на повторную дуэль, избрав в качестве оружия против пятидесятидвухлетнего подполковника саблю. Явно намереваясь воспользоваться преимуществом возрастной разницы. Господин Максимов долго отказывался от поединка, говоря, что «не желает окончательно свести под корень весь род Витгенштейнов». Но Георгий в настоятельной и резкой форме потребовал сатисфакции. Вызов был принят. Поединок продлился двенадцать минут и закончился серьёзным ранением правой руки Витгенштейна, отчего тот не смог продолжить дуэль.

Обвинение посчитало необходимым применить к Е.Я. Максимову наказание в виде заключения его в крепость сроком от четырёх до шести с половиной лет.

Когда же последнее слово дали обвиняемому, он так разволновался, что не смог ничего сказать в своё оправдание.

– Как защитник, как юрист и как гражданин я думаю, что Максимов должен быть оправдан! Мой подзащитный ищет не милосердия и смягчения своей участи, он ищет справедливого правосудия, – весьма эффектно закончил свою речь присяжный поверенный Адамов, который вёл защиту Евгения Яковлевича.

– Суд удаляется на совещание, – поставленным голосом объявил секретарь.

Зал был наэлектризован, все ждали решения суда и делали свои прогнозы.

Наконец, после весьма долгого совещания, Санкт-Петербургский окружной суд признал подполковника в отставке Максимова Е.Я. виновным в участии в дуэли, вызванной не им. Однако в связи с тем, что дуэль была весьма посредственно подготовлена, секунданты должным образом не предусмотрели вероятность летального исхода, то суд приговаривает Максимова Е.Я. к заключению в крепость на два года.

Зал встретил это объявление обоюдным возмущением сторон. Одни считали наказание ничтожным, другие – чудовищным, несправедливо большим. Александр Леонидович Фирсанов объявил, что развернёт широкую кампанию по реабилитации господина Максимова.

Он ходатайствовал через министра юстиции пред Его Императорским Величеством о полном помиловании осуждённого. Прошение было удовлетворено полностью.

Во время праздничного ужина растроганный Евгений Яковлевич в красках рассказал адвокату Фирсанову о том, как умело и храбро воевал его сын, будучи под его командованием. Чем подтвердил самые мрачные предположения Александра Леонидовича. Правда, внешне он никак не показал это отставному подполковнику, но для себя объяснил причины длительных перерывов в переписке.

Март 1902 года. Деревня зулусов

Мышцы приятно гудели и немного ныли после часовой разминки-тренировки. Тело быстро восстанавливалось после ранения и вынужденного бездействия в плену. Хотя даже там он пытался перед сном, в полной темноте, проходить минимальный комплекс упражнений. Они очищали совесть, но не давали необходимого результата. А сейчас, сидя по-турецки на берегу реки, прикрыв глаза, он разминал плечевой пояс. Сильные пальцы нежно ощупывали суставы.

Внутренний сторож, постоянно отслеживающий ситуацию, вздрогнул и отчаянно забил в колокола. «Тревога! Тревога!! Тревога!!!» Фирсанов открыл глаза и уловил движение. Кто-то осторожный и умелый проскользнул в сторону деревни. Что-то случилось, потому что через несколько минут деревня, и так просыпающаяся с рассветом, загудела и заметалась, как пчелиный рой. Один за одним в джунглях исчезали быстроногие темнокожие воины.

Едва Леонид вернулся в хижину, где после вечерних подвигов безмятежно спал Франсуа, туда ворвался Нтсвана с выпученными глазами.

– Масса Лео! Масса Лео, беда!

– Что стряслось, Ваня!

– Почему верещишь посреди ночи? – заныл Франсуа.

– Селедина ночь? Солнце над лесой!

– Пока я сплю – везде глубокая ночь! – отрезал француз.

– Не слушай его, Ванятка. Что случилось? – успокоил парня Фирсанов.

– Шули плишёл, много плишёл, плишёл сюда!

– Кто такой шули?

Воинственное племя шули граничило с отдалённым княжеством Мпанде и периодически совершало набеги на провинцию империи Динузулу. Чаще всего нашествие удавалось пресечь на границе, но если нападавших было много, то они добирались и до «столицы» княжества. В последнее время Мпанде удавалось не пропускать воинственное племя дальше в сторону главного поселения зулусов.

– Как же я устал от войны! – застонал лионский дон Жуан.

– Кто, когда и зачем? – оборвал французские стенания Лео.

– Шули – они белые? – сев на циновке, задал нелепый вопрос Франсуа.

– Неть. Чёлный-чёлный.

– Уже лучше! – открыто зевнул лионец. – Сюда, в эту деревню?

– Неть. Далеко.

– Тогда к чему крики?

– Утлом гонец из дальний делевня. Сказал много-много напал, колов заблать, женщин заблать, мужчин бить, убивать.

– Мрачная картина, – огорчился Леонид.

– Везде одно и то же! – подытожил француз.

– Мпанде знает. Зовёт во дволец! – объявил самое главное Ваня.

Франсуа скривился в улыбке. Сборы были краткими.

К удивлению Леонида, тучный князь был собран и раздавал указания сразу нескольким людям. Выслушав указание, они бесшумно испарялись. Ваня шёпотом держал в курсе дела, хотя кое-что, благодаря давним урокам с Ваней, Фирсанов уже понимал и сам. Распоряжения были короткие, чёткие и продуманные. Их Сиятельство грамотно выстраивал оборону, готовясь к осаде, и организовывал защиту населения. Указания касались не только этой, но и отдалённых деревень. Детей, женщин с младенцами и стариков срочно эвакуировали на дальние пастбища. Туда же перегоняли многочисленные стада с необходимой охраной. Готовились запасы продовольствия.

На границы отправлялись самые опытные лазутчики, обязанные выяснить численность напавших, сконцентрирован ли враг в единый кулак или движется группами для нескольких ударов. По тому, как и какие указания давал Мпанде, Фирсанов был приятно удивлён: правитель в подобной ситуации не впервой и прилично ориентируется в хитростях военной науки.

Отослав последних и оставшись с ними наедине, толстяк объявил гостям.

– Белые герои должны уйти!

– Куда? – опешил Франсуа.

– Или домой, – ткнув пальцем в потолок хижины, ответил князь, – или на дальние пастбища! – добавил он.

– Мы чем-то обидели Великого Вождя Мпанде ка Сензангакона или его народ, что ты гонишь «белых героев»? – без стеснения воспользовавшись титулом, стал мягко, но настойчиво выяснять подноготную этого решения француз. Леонид был изумлён дипломатическими способностями француза. Откуда что бралось? Казалось, что ему безразлично всё, кроме женщин и еды. А тут – надо же! Как он запомнил такое сложное для европейца имя князя?

– Нет! Каждое мгновение вашего пребывания в моей деревне дарит мне и моему народу благодать и радость! – искренне воскликнул князь.

– Тогда зачем мы должны уйти? – стал обижаться Франсуа.

– Гибель белых героев сильно ударит по престижу правящей династии, может сломать воинский дух защитников, обрадует нападающих, чем укрепит их воинский дух, – загибая пальцы, с неожиданным прагматизмом сказал Их Сиятельство.

– А почему сразу гибель? – не сдавался Франсуа. – Разве мы не доказали своё мастерство в военном деле? Разве не мы освободили Пака ка Мпанде ка Сензангакона?

То, с какой лёгкостью он снова произнёс длинное и труднопроизносимое имя принца, показали Фирсанову, что француз был нешуточно уязвлён. Теперь было пора и ему вступать в эту беседу.

– Полагаю, что мы с моим белым братом думаем одинаково, – начал разговор Леонид. – Хотя мы не любим войну…

– «Белые герои» любят праздники! – уточнил Франсуа.

– …не любим войну, но у нас там, – Леонид так же, как Мпанде, ткнул в потолок, – не принято бросать друзей в беде.

– А у нас не принято подвергать смертельному риску дорогих гостей! – возразил Мпанде.

– Да какие мы гости! Мы уже члены вашего племени! Или это не так? – влез в разговор и напрягся лионец.

– Мне и моему народу очень приятно, что белые герои почитают себя зулусами.

– Но тогда Ваше Сиятельство не может запретить воевать мне и моему белому брату за земли наших черных братьев. Это наш выбор! – нанёс удар под дых Леонид.

– Не могу! – после паузы расцвёл вождь.

– Тогда решено – мы вместе с вами! – Леонид глянул на Франсуа, тот согласно кивнул. Растроганный князь крепко прижал их к своей широкой груди. В глубине души он явно желал подобного исхода.

– Мы организуем ваших воинов и вместе дадим отпор. Нас ждёт победа!

Франсуа согласно кивнул, но это вышло так комично, что Леонид с трудом удержался от смеха.

Толстяк почесал сморщенный нос и, наверное, слово «победа», уверено произнесённое Фирсановым, убедило его, и он с лёгким сердцем согласился. Хоть кто-то снял с него часть проблем. Леонид и Франсуа немедленно стали чертить план обороны деревни прямо на земляном полу «дворца», тщательно аргументируя детали. Пытливый ум князя вникал в тонкости, в особо остроумных местах он ударял себя по животу, запрокидывал голову и громоподобно смеялся.

Вечером стали поступать первые сведения от лазутчиков.

Враг шёл единой колонной, отвлекаясь на грабежи встречающихся опустевших деревушек. Наступающих душила жадность, каждый участник похода стремился обязательно проникнуть в захваченную деревню в надежде хоть чем-нибудь поживиться. Так что в запасе у защитников были сутки, повезёт – двое. Надо это время использовать максимально.

Март 1902 года. Окрестности Питерсбурга

– Будет тебе, Соня, будет, – гладил Изъединову по макушке Николай Иванович. – Я что-то не пойму, ты отчего плачешь: то ли уезжать не хочешь, то ли радуешься, что скоро дома будешь?

– Нет! – судорожно, как ребёнок, хватая воздух, ответила девушка.

– Нет – уезжать, или нет – остаться? – стал допытываться ценящий всякую логику Эбергарт.

– Ты как невеста перед выходом к жениху: и замуж хочется, и в девках ещё не насиделась!

Наверное, все и так знали, что я сохну по корреспонденту. Ну и пусть! Сейчас сердце рвётся на кусочки. И плачет она о нём, а не по нему. Соскучилась! Канул в плен, как в омут. Но жив он! Господь милостив, он останется жив и найдёт её. Обещал же он ей, а такие, как он, обещаний не нарушают.

Не пересказать чехарду мыслей в голове у измученной влюблённой сестры милосердия.

– А что касается вашего корреспондентика, видел я тут, как он упражнялся. Так у меня, у бывалого медика и здорового человека, волосы на голове дыбом встали, – вставил свои пять копеек в разговор Эбергарт. – Как он суставы свои насиловал, это уму непостижимо! Хотя, может быть, такими упражнениями можно добиться подобной подвижности и гибкости. Не знаю.

– Не исключайте индивидуальные особенности! – по привычке принялся оппонировать коллеге Кусков.

– И такое тоже может быть, – меланхолически заметил Александр Карлович. – Лично у меня сложилось впечатление, хотя с научной точки зрения это полный бред, что у парня на теле какая-то прямо броня или кольчуга. И он просто заговорённый. Пуля боится, и штык не берёт.

– А это, голубчик, в корне же противоречит современным научным взглядам, – подхватил пухляк.

– Много вы оба знаете! – взвилась Софья. – Жив он, и точка!

– Да разве мы против, голубушка, мы только за. Подтвердите, коллега, – растерялся от напора Николай Иванович.

– Несомненно, – протянул Эбергарт и затянулся папироской, или, как он любил произносить немного в нос, – пахитоской.

Глядя на этого высокого, всегда подтянутого, немного щеголеватого доктора, никто не смог бы предположить, что единожды опалённый военными действиями, он всё время стремился заглушить возникшее в первый же день на передовой, вечно грызущее чувство опасности. Если он долгое время его не испытывал, то его начинало выворачивать и крутить, как наркомана во время абстинентного синдрома. Он постоянно жадно искал в повседневной жизни возможности как-то утолить адреналиновый голод. И пускался в такие переделки, что у обывателей челюсти отвисали. То с другом затеет скачки на норовистом скакуне по льду замёрзшей реки, то примет участие в экспедиции, разыскивающей за Уралом непонятное существо, уважительно именуемого местными жителями «хозяин». Малые народности в один голос звали его «йети».

Теперь он подспудно понимал, что на родине снова вынужденно займётся поискам острых ощущений. Может, полетает на воздушных шарах, газеты пестрят о полётах по всех России. Или отыщет ещё нечто подобное. До следующей войны. Только в это время возникало приятное и устойчивое ощущение в собственной необходимости. Иногда он жалел, что не пошёл в кадровые офицеры, а выбрал медицину.

Если забав долго не случалось, то доставался стерилизатор, кипятился персональный шприц и в ход шёл какой-нибудь дурман. Но только в самом крайнем случае и очень редко.

Начавшийся ещё в студенчестве постоянный поиск правды, плавно перерос в потребность помогать обездоленным, чтобы хоть как-то изменить расклад сил в пользу добра. Это Эбергарт почему-то тщательно скрывал ото всех. Ему казалось это слишком сентиментальным. Задушевных друзей у него не было, а коллегам и приятелям знать не положено.

Во времена гражданской жизни помогал всем, кто нуждался в медицинской помощи. Ничего не требуя за свои услуги. Часто исчезал раньше, чем пациент окончательно выздоравливал, потому что профессионально терял интерес к здоровому человеку. Больные были ему ближе. Смотрели в рот и не перечили. До двух принимал, а после – кутил. С женщинами надолго не сходился принципиально, предпочитая многочисленные краткие, ни к чему не обязывающие интрижки. Если чувствовал, что начинает увязать в романе, безжалостно рвал его.

Самым большим парадоксом циничной натуры этого смельчака, который он тщательно скрывал даже от себя самого, была паническая боязнь одиночества. Даже один вечер наедине с самим собой приносил ему больше страданий, чем недели и месяцы военной кампании. Так что глушил он этот страх любыми доступными способами. Поэтому он с радостью откликнулся на предложение Кускова поехать в Трансвааль.

– А что касается вашего знакомого, – продолжил ободрять Изъединову Александр Карлович, – так у меня сложилось впечатление, что это волевой молодой человек, который добивается поставленных задач и слов на ветер не бросает. Раз обещал вернуться, то вернётся.

– Вы так думаете? – просияла сестра милосердия.

– Уверен! – твёрдо произнёс Александр Карлович.

– Если диагноз поставил доктор Эбергарт, то будьте покойны, голубушка, будет всё так, как он сказал! – радостно загудел Николай Иванович.

Соня встала, промокнула слёзы и, оставив хирургов наедине со своими мыслями, вернулась к остальным сёстрам. Но теперь её уверенность в благополучном исходе дела выросла стократно.

Хирурги хотя и остались на какое-то время вместе, но каждый витал в своих мыслях. Как ни странно, утешая Изъединову, Кусков немного, но утешался сам. Во-первых, он терпеть не мог женских слёз, они действовали на него как раствор нашатыря. Он начинал развивать кипучую деятельность, чтобы добиться просветления чудесных глазок. У него было гениальное свойство: он умел слушать, не перебивая, сочувствовать, не обижая, и не давать советов из своего опыта. Отчего и пользовался повышенным вниманием женского пола. Во-вторых, он не мог терпеть уныния. А сейчас его сердце скручивало, как стальную пружину в часах, отсчитывающих мгновения до взрыва. И с этим что-то надо было делать.

Санитарный отряд Красного Креста и лазарет Российско-голландского общества завершили работу. Выбор не устраивал всех, но злиться и негодовать у Николая Ивановича не было сил. Одно хорошо: хоть немного пощипали англичан за Севастополь! Но жаль, что слишком мало! Буры, несомненно, хорошие вояки, но не хватает им нестандартного мышления, полёта мысли, если о войне так можно рассуждать. Осталась какая-то грустная неудовлетворённость, недосказанность, что ли.

Тюки свёрнуты, инструменты убраны, саквояжи и чемоданы собраны. Скоро назад. Бесконечная трясучка и качка перед домом. Пройдёт несколько месяцев – и Эбергарт снова потянет его на другой край света. Но что из этого приключится – жизнь покажет. Кто-то, как известно, предполагает, а кто-то – располагает.

Март 1902 года. Окрестности деревни зулусов

Через сутки, на рассвете следующего дня, Леонид копошился, устраивая среди крупных ветвей наблюдательный пункт. Ногами он плотно стоял на развилке. Откинувшись назад, он мог прижаться спиной к основному стволу, защищая себе спину и от ударов снизу. Ложась грудью на толстую ветку, идущую от главного ствола немного выше, получал прекрасное место для стрельбы. Мешал сучок снизу, прямо под опорным левым локтём, и узкие листья то и дело перекрывали обзор. Наконец умелое применение штык-ножа решило все проблемы. Теперь у него была идеальная стрелковая позиция. С земли его не было видно, зато он видел всех и вся. В метрах пятидесяти на таком же дереве затаился Франсуа. Крона его дерева теперь трепетала только на ветру, а не от возни. Жаль, что на двоих всего двадцать патронов, так что каждый выстрел на вес золота.

Двое разведчиков князя неслышно промчались под деревьями, оповещая засаду о приближении противника. Как и предполагал Леонид, «полевая форма» зулусов значительно отличалась от «парадной». На головах были плетёные ремешки из кожи антилопы, которые приподнимали причёску вверх. Хотя волосы были настолько жёсткими, что и без ремешков не падали на глаза. Спереди так и остались «салфеточки». В руках оружие и щиты. Вот и всё.

Почти одновременно приближение чужаков рассекретили птицы и зелёные мартышки. Кто-то, большой и страшный, крался по джунглям в их сторону. Красться-то он крался, но незамеченным подойти не сумел.

Через несколько минут между кустами замелькали раскрашенные фигуры. Бедра были обмотаны выделанной кожей, шею закрывали металлические кольца, посаженные одно на другое. Такие же украшения были на предплечьях. Плечи прикрывала шкурка, как показалось Фирсанову, из кошки. В руках длинные копья с маленьким наконечником и выгнутый прямоугольный щит. Но чему Леонид удивился больше всего у шили, так это сандалиям! Плотная кожаная подошва, закреплённая на ноге ремешками через большой палец и пятку. Яркие линии на теле и точки на лицах не выдавали, а наоборот, маскировали противника. Выдавало движение.

Нападавшие были развращены отсутствием какого-нибудь сопротивления на своём пути. Несколько горланящих смельчаков с копьями в счёт не шли. Враг поверил в свою воинскую удачу, мощь, неуязвимость и повальную панику среди зулусов. Их боятся! Тогда надо гнать и догонять, рвать и уничтожать! Чуть-чуть поднажать – и большая удача сама упадёт к ним в руки! Широкие ноздри трепетали от азарта погони и в предвкушении гигантского куша! Княжество славилось своим богатством, вызывая чёрную зависть чёрных соседей, и всегда считалось лакомым куском. Запахло большой добычей, славными пирами при свете костров, доступными испуганными женщинами и собственным величием. Но сколько раз твердили миру, что самообман – самое коварное из заблуждений! Внимание захватчика намеренно усыпили, потрафили непомерной гордыне и притупили инстинкт самосохранения. Им казалось: сделай крохотный шажочек – и всё будет у твоих ног!

Как только первая цепочка достигла дистанции точного выстрела, в бой вступили лучники Мпанде, которые таились за кустами с жёсткой восковой листвой, прятались на ветвях деревьев и маскировались в копнах сена. Враг попал под перекрёстный огонь. Стрелы с характерным свистом и вибрирующим звуком достигали цели. Послышались стоны раненых. Строй смялся, линии нападающих поредели, но их по-прежнему было много. Атакующие, понеся потери, быстро организовались и снова ринулись в атаку. Отпор их немного озадачил, но не напугал. Беспечность испарилась, но адреналин и азарт по-прежнему застилали глаза.

По мере приближения неприятеля эффективность лучников упала, и их отвели под прикрытие кустов. Враг в нерешительности сконцентрировался на опушке огромной поляны, дальний край которой окаймляла неглубокая серповидная балка с мелкой речушкой. Воин с большим султаном из перьев на голове повелительно махнул рукой, и чёрная лавина кинулась вперёд. Мощным потоком форсируя овраг и ручеёк, захватчики, подбадривая себя гортанными выкриками, кинулись дальше, притормаживая на верхней бровке.

Тут перед ними выросла до этого момента укрытая травой и пальмовыми листьями в траншее под деревьями первая линия защищающихся. Они перекрылись зауженными щитами и ощетинились копьями. За ними встала вторая, далее – третья. Вот она – знаменитая фаланга Александра Македонского в африканском исполнении! Построение происходило на глазах у Леонида, и он был горд своей идеей!

Ширина фронта не превышала полукилометра. Первые нападающие, замирая на бровке, представляли великолепную мишень. Чем зулусы не преминули воспользоваться. Преодолеть растущий бруствер из тел было сложно. Строй был нарушен, а темп атаки потерян. Передние притормаживали, а задние разъярённо толкали щитами в спины. Образовалась бурлящая куча-мала. Копья зулусов были хороши: прочное удобное древко, плоский наконечник, похожий на широкое лезвие короткого меча, легко прошибал щит и входил в тело, как раскалённая спица в масло. Передняя линия шули надевалась на них, как кузнечики на булавки. Но задние, не видя происходящего, продолжали напирать с утроенной силой. Кое-кто из особо ретивых вскочил на спины товарищей и бежал, на свою беду, вперёд. Смельчаки соскальзывали с потных спин, падали на землю, где находили смерть, затоптанные соплеменниками.

Под весом мёртвых и напором живых линия зулуской защиты затрепетала, дрогнула и стремительно разошлась, открыв широкий проход в центре. Вдохновлённые успехом, атакующие с рёвом устремились в него. Но тут их ждал неприятный сюрприз.

Смельчаки понеслись вперёд, вдоль высоченных деревьев. Но тут между стволов появились тяжёлые брёвна, подвешенные на лианах, как гигантские качели. Торцы, снабжённые плетёными решётками с длинными заточенными кольями, при каждом вылете на дорогу, как вилы, стаскивали по нескольку человек. Округа огласилась стонами раненых и умирающих. Это совершенно деморализовало нападающих. Сражение вступало в основную фазу, противник заглотил наживку, пришло время нанести сокрушающий удар.

На поле боя войском шули управляло несколько человек с пышными украшениями на головах. Они криками и взмахами рук отдавали приказания, указывая направления ударов. Общей стратегии и тактики не существовало по определению, оттого приказы были сумбурными и разрозненными. Один их командиров соблазнительно близко оказался возле дерева, на котором затаился Франсуа. Француз, поддавшись охотничьему азарту, первым же выстрелом уложил «хохлатого». Тот выгнулся дугой и, обернувшись вокруг себя, покатился по траве. В пылу сражения это не сразу заметили, но когда Леонид уложил второго, началось замешательство. Передние по инерции ещё бежали вперёд, а задние, потеряв направляющую силу, перестали поддерживать наступательный порыв. Синхронными выстрелами «белые герои» уложили ещё двух командиров.

В этот момент в тыл к растерянному врагу зашёл «засадный полк», который возглавлял сам Мпанде. Толстяк, неожиданно стремительно двигаясь, как чёрное пушечное ядро, точно уяснил свою задачу и вёл своих людей за собой. Они налетели, как коршуны, на нападающих. Сверху было видно, как таяли и сминались их ряды. Победа ускользала из рук воинов шули. Многих из них спасла антилопья тактика. По одиночке, не думая о защите, а тем более о нападении, широкими прыжками и мелкими зигзагами они бросились врассыпную.

Первую линию врагов, которая не знала о том, что творится сзади, атаковали возглавляемые Прошкой копейщики. Они двинулись стройными рядами, врагу некуда было деваться, и он кинулся прочь. Шули бежали быстрее ветра, но взмах руки – и длинное зулусское копьё настигает бегущего. Избежавших копья настигали стрелы лучников под командованием Вани. Фирсанов пытался отговорить его от участия в сражении, но куда там! Парень рвался в бой. После Фирсанов понял, что лучшего способа закрепить авторитет друга среди соплеменников не найти, и бросил уговоры.

Франсуа и Леонид сделали ещё по два точных выстрела и прекратили огонь, решив поберечь патроны. Они больше и не понадобились. Враг был рассеян на мелкие группы, которые настигались и уничтожались, но кое-кому удалось вырваться. Весть о позорном поражении некогда мощного племени шули разлетелась во все стороны, опережая ветер, прочно оберегая княжество от нападений очередных завистников. А слава о могуществе войска Мпанде укрепилась в сознании соседей надолго. Отбив надолго желание захватить деревни и богатство княжества.

31 марта 1902 года. Феринихинг

Листки писчей бумаги сочно шлёпнулись на стол. Де ля Рей медленно поднял глаза.

– Да, да! Прочтите! На основе этой прокламации будет состряпан договор, который нас заставят подписать! – сказал Бота и принялся играть желваками.

Оба были в кабинете, уставленном белой мебелью, инкрустированной золотыми вставками. Гнутые ножки, завитки, полосатая обивка. За дверцами шкафов со стеклянными вставками – корешки многочисленных книг. Солидно, чисто, уютно. Сколько мудрых мыслей, но ни одна из них не спасёт и ни одну не позаимствуешь. Косой солнечный свет заливал комнату, создавая неуместную атмосферу приподнятости. Была бы их воля, генералы изрешетили бы пулями этот одновременно простой и торжественный интерьер. Невероятный позор капитуляции ложился тяжким бременем на их плечи и души. И крошечное облегчение, даже спасение, приносила мысль о том, что бессмысленное сопротивление последнего года оканчивается. Теперь каждый день будет сохранять жизни стариков, детей, женщин, а не отнимать их. Не будут сжигать урожаи и разорять фермы, угонять скот и заливать водой шахты. Худой мир всегда лучше доброй ссоры… Но что делать с маленьким злобным котёнком, который ежеминутно скреб острыми коготками душу?

– Посмотрим, посмотрим, – с обманчивым спокойствием сказал Коос, нацепил на нос очки, взял исписанные листки и углубился в чтение. От напряжения немного тряслись руки, отчего буквы нахально плясали перед глазами. Генерал усилием воли взял себя в руки и побежал глазами по строчкам.

Посередине первого листка было размашисто написано:

ПРОКЛАМАЦИЯ

От его превосходительства барона Китченера фон Кертоум Г.К. Б.К.К.М.Г. генерала, главнокомандующего войсками Его Величества в Южной Африке, высшего комиссара в Южной Африке и администратора Трансвааля и пр., и пр.

Принимая во внимание:

1) что бывшие республики – Оранжевая и Южно-Африканская – присоединены к владениям Его Величества;

2) что войсками Е.В. заняты и находятся уже с известного времени в полной власти различные общественные конторы, административные учреждения, а также главные города и все железные дороги в названных территориях;

3) что огромное число бюргеров двух бывших республик, за исключением павших в войне, а также и военнопленных, составляющие 35 000 человек, сдались правительству Е.В. и спокойно живут в сёлах и лагерях под охраною войска Е. В.;

4) что бюргеров бывших республик, стоящих под ружьём против войск Е.В., очень мало, причем они лишены орудий и амуниции и не имеют правильной военной организации, а потому не могут вести правильной войны с организованными военными силами Е.В. в различных частях страны;

5) что бюргеры, состоящие в настоящее время под ружьём, не будучи в состоянии вести правильной войны, тем не менее продолжают делать постоянные нападения на небольшие посты и отряды войска Е.В., грабить и уничтожать собственность, равно как разрушать в колонии Оранжевой реки, в Трансваале, а также и в других частях владений Е.В. в Южной Африке железные дороги и телеграфы;

6) что страна вследствие этого опустошается, а земледелие и промышленность гибнут;

7) что правительство Е.В. решило положить конец бесцельному пролитию крови и разорению огромного большинства населения, жаждущего мирной жизни и заработков;

8) что будет справедливым принять меры против тех из людей, которые ещё упорствуют, и в особенности – против тех из них, которые имеют влияние на окружающих и потому являются ответственными за настоящее бесцельное сопротивление, а также и против тех, которые побуждают своих сограждан продолжать безнадёжное сопротивление правительству Его Величества; я, Горацио Герберт, барон Китченер фон-Кертоум, Г.К. Б.К.К.М.Г. генерал, главнокомандующий войсками Е.В. в Южной Африке, высший комиссар по поручению правительства Его Величества, объявляю и довожу до общего сведения следующее:

Все комманданты, фельдкорнеты и другие предводители вооружённых шаек, состоящих из бюргеров бывших республик, постоянно противодействующих войскам Е.В. в колонии Оранжевой реки, Трансваале и других частях Е.В. Южно-Африканских владений, а также все члены правительства бывших республик – Оранжевой и Южно-Африканской – не сдавшиеся и не положившие оружия, навсегда будут изгнаны из Южной Африки. Издержки на содержание семейств бывших бюргеров отнесутся на все их движимое и недвижимое имущество.

Спаси Бог короля!

Дана в моей стране в Претории,

Китченер генерал, высший комиссар Южной Африки.

– Как-то чересчур грозно, – неопределённо высказался Де ля Рей и откровенно добавил: – И противно. Хотя следует заметить, дорогой Луис, под пулями мне было не так страшно.

– Грозно? Чересчур? – вспыхнул Бота. – Да это унизительно для всех нас! Они смеются над нами каждой буквой в каждой строчке! А под пулями было как в картах – чет, нечет! Увернулся – молодец, нет – извини, братец.

– А как вы хотели, дорогой генерал? Это поражение. Часть профессии. Не только же носить погоны с золотым шитьём. Надо ещё уметь и шпагу вперёд эфесом отдать. С этим надо смириться.

– Смириться?

– Да, – заключил генерал и открыто посмотрел Луису в глаза.

– Получается, Блинхорд был прав!

– В каком пункте?

– Проституция это!

– На войне всегда так: кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Чести лишают целые государства и народы, а мы о личном самолюбии. Куце это как-то…

– Раньше надо было плакать, раньше. Я же говорил, что надо реформировать армию и строить её на другой основе.

– Но ведь поначалу это работало! – в пространство заметил Коос.

– Теперь придётся по дюйму, как при алмазодобыче, назад выгрызать нашу свободу.

– Придётся. Но вы немного ошиблись.

– В чём?

– Это работа ассенизатора, а не горнодобытчика. Так что придётся поработать золотарями, облегчая участь нашей Родины и освежая климат в стране. Пора, засучив рукава, приниматься за работу. Раз не смогли отстоять Отечество с оружием, может быть получится помочь ему с черпаками в руках. Не думаю, что современники поймут, но надеюсь, что оценят потомки. Пора! Пойдёмте! – За время этого разговора, Де ля Рей внутренне подготовился и собрался.

Сидя за столом, он достал белоснежные перчатки и стал их натягивать на заскорузлые пальцы.

– Для чего, генерал? – удивлённо поинтересовался Бота, наблюдая за манипуляциями генерала.

– Не хотелось бы касаться позорного пера. А если посажу пятно позора, то выброшу их. Хотя выброшу и так.

– Всё равно нам не отмыться! – Бота сказал это с нажимом, подтверждая Де ля Рею, что они вместе и что в последнем бою этой войны они будут, как и прежде, прикрывать друг другу спины.

Де ля Рей встал, одёрнул сюртук, вышел из-за стола и направился к двери. Несмотря на колоссальный груз, который он вынужден был нести на своих плечах, он шёл по длинному коридору с ковровой дорожкой с высоко поднятой головой и прямой походкой военного. Бота присоединился к нему.

Когда они вошли в парадный зал, англичане, все как один, поднялись, сухо приветствуя коллег. Никто не выдал внутреннего ликования.

Апрель 1902 года. Деревня зулусов

– Ты видишь будущее! – уверенно сказал Мпанде.

– Почему вы так решили, Ваше Сиятельство? – слукавил Леонид. Соблюдение правил протокола и неизменное титульное обращение крайне льстило князю.

– Все произошло так, как ты предсказал. Ты приказал богу войны, а он исполнил. Ты велик и коварен! – шутливо погрозил пальцем вождь Фирсанову.

– Ваши воины выиграли битву, а заключительный удар покрыл лично вас неувядающей славой, – церемониально поклонившись, грубо польстил толстяку француз. – Мы только помогли немного.

Перевод слова «неувядающей» дался Ване особенно тяжело. Он долго расспрашивал и переспрашивал, прежде чем нашёл верные слова. Толстый князь расплылся в широкой улыбке.

– Вы в самый важный момент убрали их командиров, – в свою очередь отдал должное «белым героям» чернокожий правитель.

– Мы старались, – легко ответил улыбающийся до ушей Франсуа. Он был на седьмом небе от счастья.

– Вы великие воины, белые герои! – Мпанде легко и просто присвоил им очередной титул.

– Когда-то давно, там, – Леонид ткнул пальцем наверх, – у нас был великий воин – полководец Александр. Он научил нас.

– Вы достойные ученики! – снова похвалил их князь.

Француз, подумавший о Македонском, и русский, имевший в виду Невского, опустив глаза, скромно приняли похвалу. Но больше всех были довольны Ваня и Прошка. После сражения юношей настигло заслуженное уважение племени, а Мпанде решил немедленно женить обоих. Разговор происходил в «княжеском дворце», в ожидании вереницы претенденток.

Наконец, шаман завёл невест. Девушки светились от счастья, но смиренно опускали глаза. Помимо стандартного украшения из узкой набедренной повязки, которую трудно было назвать «юбочкой», и многочисленных бус на обнажённой груди, в курчавых волосах, поднятых дыбом, красовались пышные украшения невест из ярких перьев. Тела были натёрты маслами и благовониями, отчего претендентки превратились в статуэтки эбенового дерева.

Первый выбор, по праву крови, естественно, принадлежал Прошке. Он пошёл вдоль строя, намеренно касаясь грудью почти обнажённых тел. Хотя он и сам был не в валенках и тулупе. Он тщательно принюхивался, ноздри широкого носа трепетали, как крылья бабочки. У нескольких красавиц он намеренно коснулся рукой груди, проверяя упругость. Девушки вздрагивали, но глаз не поднимали. Предпоследней в ряду стояла высокая пышногрудая красавица, почти одного с ним роста. Принц прикоснулся к одной груди, потом ко второй, девушка подняла на него глаза и улыбнулась. Прошка скосил глаза на отца, отчего стал сильно напоминать антилопу гну. Князь едва заметно благосклонно шевельнул одним из подбородков. Жених вытащил белое перо цапли из волос невесты и преподнёс его отцу, тот принял его. Выбор сделан! На будущую княгиню накинули лёгкую ткань и тут же увели. Отныне, до завершения брачных торжеств, лица невесты наследника престола, кроме её родственников, никто не имел право видеть.

Настала очередь Вани. Он не стал топтаться возле каждой, быстро пошёл от одной красавицы к другой. Было понятно – свой выбор он сделал гораздо раньше. Застыв возле избранницы, он прикоснулся к её груди, девушку повело. Она затрепетала так, что это было заметно со стороны. Она задрала вверх подбородок и только потом, улыбаясь, посмотрела на Ваню. Он тоже расплылся в улыбке. И вот уж чего совсем не ожидал Леонид, Ваня тревожно уставился на него. Теперь судьба влюблённых была в его руках. Ваня, таким образом, возвёл Фирсанова в ранг своего отца. «Надо же! Вот наградила судьба обязанностью и сыночком!» – мелькнула в голове свежеиспечённого посаженного отца гордая мысль. В княжеских покоях на него смотрели все, кроме претенденток. Что же, надо было достойно нести возложенную на него обязанность! Леонид величественно кивнул. Ваня расцвёл и вытащил перо из волос девушки. Её тоже укутали и увели из «дворца».

Мпанде хлопнул в ладоши, девушки, направляемые шаманом, повернулись и засеменили к выходу. Но тут князь что-то рыкнул. Процессия застыла. Толстяк, широко улыбаясь, посмотрел на «белых героев» и широким жестом указал им на девушек. Гости непонимающе переглянулись. Тогда глава племени что-то прогудел Ване.

– Великий Мпанде пледлагает выблать вам жену по вашему вкусу, – перевёл Ваня, сопровождая перевод приличествующими моменту жестами и церемониальными поклонами.

– С одной стороны, я не против, – быстро ответил Франсуа, – я люблю карамелек, а с другой – очень хочется домой.

– Так возьмёшь её с собой, – спокойно решил Ваня.

– Так это же какие хлопоты в дороге! – заскулил француз.

– Тогда оставишь её здесь, – удивился Прошка, – до твоего возвращения её родные за ней присмотрят.

– А без обряда можно просто пожить? – невинно задал лукавый вопрос француз.

– Это позор. Для неё, для её родителей, для твоих детей, – гордо сказал Прошка.

Франсуа внутренне заметался.

– А обойтись без этого можно? – поинтересовался Леонид.

– Сам великий Мпанде пледлагает невесту. Не холошо. Не положено. Обидишь, – затараторил Ваня.

– Передай князю, я не могу. У меня уже есть жена.

– Так будет втолая! – простодушно удивился Ваня.

– У нас – одна и на всю жизнь.

– Так скучно? – изумился «пасынок».

– Тут уж ничего не поделаешь – вера. Суровый закон предков.

Для пущей убедительности Фирсанов провёл рукой по горлу. Ваня задумался и перевёл Мпанде. Тот что-то уточнил и остался доволен ответом.

– Что ты ему сказал? – забеспокоился Фирсанов.

– Я сказать: ты маленький. Надо мужчина делать. Мпанде пледложил до захода солнца обляд совелшить. Он договолится с шаманом.

– Зачем? – От удивления у Леонида округлились глаза и взлетели брови. Но надо признать, Ваня на глазах превращался если не в хорошего дипломата, то в перспективного интригана.

– Я сказать: должен белый шаман делать. Твой дом делать. А Мпанде уважает обычаи белых гелоев.

– Ну спасибо, Ваня. Выручил! – без иронии сказал Леонид.

– Я согласен, – определился француз, Ваня перевёл. А Франсуа еле слышно добавил: – Всё равно без церкви и священника.

Мпанде улыбнулся и махнул рукой. Девушек вернули.

Франсуа, не задумываясь, выбрал высоченную дылду, ничем, кроме роста, не выделяющуюся, которая ни по каким параметрам никак не входила в число потенциальных «жертв» француза

– У нас в семье принято, чтобы женщина была выше мужчины. И бабка, и мать были выше своих мужей, – оправдался за свой выбор Франсуа.

Девушка была близка к обмороку. Невысокий, с жидким ободком волос вокруг макушки, крючковатым носом, близко посаженными глазами и брутальным подбородком француз не тянул на звание красавца даже в джунглях. Спасала лучезарная улыбка и неунывающий характер. Дылда не удержалась и ответно улыбнулась, обнаружив отсутствие двух верхних передних зубов. Но это придавало особый шарм беззащитности. Её звали Вутвамини, что на языке зулусов обозначало: «та, что созревает в полдень». Так назывался красивейший сладкий плод. Судя по всему, этот полдень настал! Правда или нет, это Франсуа предстояло узнать. Но самым большим её достоинством был отец. Он был князем Мпанде. А породниться с одним из белых героев для него было не только приятно, но и почётно. Так что тонкости и условности всей родо-племенной политики были соблюдены.

Апрель 1902 года. Кейптаун. Южная Африка

«В лунном сиянии снег серебрится, – навязчиво звучал в голове мотив, выводимый детским жалобным голосом. Она когда-то его слышала возле Николаевского вокзала. – Вдоль по дороге троечка мчится. Динь-динь-динь, динь-динь-динь…»[38]. На самом деле – динь-динь-динь. Прощай, Африка! Прощай навсегда! Динь-динь-динь… Теперь ты будешь только сниться. Жаркий ветер саванн, крики диковинных птиц и зверей, неповторимые рассветы, мгновенные закаты, бархатное чёрное небо с крошками Млечного Пути, появятся теперь только во снах. Пройдёт немного времени и всё плохое исчезнет без следа, как круги на воде после падения камня. Останутся лишь тёплые, как ранний ветерок, воспоминания, которые когда-нибудь услышат внуки. А они обязательно будут.

Те, ради кого они приехали сюда, предали всех, но страшнее другое: они предали сами себя. Не легли костьми на своей земле, защищая свою свободу, а подписали капитуляцию. Выторговали амнистию, какие-то права… Но как же это, право, мелко! Даже противно об этом думать.

Белозубый клерк с обворожительной улыбкой протянул документы.

– Приятного возвращения на родину, мисс Анна-Кристин Андерсен!

– Благодарю вас! – сухо ответила Софья Изъединова, которой придётся до Парижа откликаться на это имя. Документы, выправленные им Гудковым, были отменными и подозрений не вызывали.

«Динь-динь-динь» – преследовало Софью несколько дней. Благо, теперь свободного времени было с избытком, даже слишком. Чаще всего она выходила на верхнюю палубу, кутаясь в накидку, читала. Она старательно перебивала свои мысли чьими-то чужими. Но когда буквы сливались или начинали плясать перед глазами, она прикрывала веки и уплывала по течению памяти, любуясь каждым эпизодом их встреч.

Вот первое столкновение в госпитальной палатке, вот его удивлённые глаза, когда она подарила ему шёлковый шарф. Говорят, что он его брал даже на самые опасные задания. Бледное лицо, когда санитары Дерябин и Ерохин внесли окровавленное тело на носилках. И первый поцелуй…

– Простите, не помешаю? – раздался низкий грудной голос Амалии Якобсон, главной сестры русско-голландского санитарного отряда. Она одной рукой придерживала спинку раскладного кресла, во второй держала пачку разноязычной прессы.

– Что вы! Нисколько! – движением руки смахнув слёзы, сказала Софья. Ещё одно отвлечение от изматывающих мыслей.

– Как будто из большого болота вырвались, – сказала Амалия, прочитав несколько строк из пухлой газеты. До поездки в Трансвааль она служила в Александровской немецкой больнице. Говорила по-русски без акцента, но выдавало её происхождение слишком правильная, по-немецки безупречная, выверенная речь. Пенсне, которое она гордо носила, почти не снимая, придавало лицу вопросительное выражение. Чёрный шёлковый шнурок немного заваливал направо правильное лицо с мелкими чертами. А непривычная шляпка вместо чепца сестры милосердия, из-под которой выбивалась непокорная курчавая шевелюра, превращала Амалию в умную предводительницу лесных разбойников.

– Вы тоже так считаете? – удивилась Изъединова созвучию с собственными размышлениями. Раньше им почти не доводилось беседовать: дел в военном госпитале на передовой всегда по горло. Успеть бы то, что необходимо. Общение исключительно по служебной линии. Амалия была такой правильной: ни шагу в сторону от инструкций! Присутствие Якобсон на средний и младший медицинский персонал производило такое же действие, как приезд генерала-аншефа в заштатную тыловую часть: молчать, смирно, ловить каждое слово, предугадывать всякое желание. И тут вдруг услыхать созвучие своим мыслям!

– Если говорить откровенно, то мне чрезмерно жаль времени, потерянного в эту кампанию, – блеснув солнцем в стёклах своего пенсне воинственно заявила Амалия. – Не потому, что я провела его здесь, на этой войне. Должна была провести и провела! Я сама это выбрала. Но осталось ощущение зря потраченного времени, удовлетворения от сделанного нет.

– Удовлетворение на войне? – ужаснулась Софья.

– Милочка моя, к взрывам, пулям и обилию крови привыкаешь быстро, это неизбежная изнанка войны. Даже могу принять вшей и грязь, хотя больше всего это ненавижу. Но одного на этой войне понять не могу.

– Чего именно, Амалия Густавовна?

– Изначально было чувство сопричастности к благородной миссии во имя благородного дела. А потом это чувство сошло на нет.

– Почему?

– Буры. Женщины ещё ничего, хотя забиты и невежественны. А мужчины… Почти поголовная небритая придурковатость и стальная спесь. Будто мы и весь мир им чем-то обязаны. Их интересуют только свои акры и ничего более. Иные гордятся, что прочли всего одну книгу. Ужас! Хотя и близкий нам, немцам, народ. Но ведь форменный ужас! С каким же удовольствием я пойду на балет в Мариинку! Увидеть танцы Кшесинской.

– Но на них же напали! – снова удивилась Софья.

– Даже добрые мужчины, за редким исключением, умудряются выстроить критическую ситуацию так, что иначе как дракой её не разрешить. На это у них талант необыкновенный. Не говоря о завзятых негодяях. А нам, женщинам, всё это приходится распутывать. Хотя правильнее сказать – расхлёбывать. Нам с вами, я имею в виду женщин, как биологоческий вид, приходится жить в мире, который построили мужчины для себя и под себя. Они загоняют нас в прокрустово ложе своей несколько ущербной логики и уверены, что мы должны всякий раз млеть, смотреть им в рот и восхищаться. Не буду спорить, в мире достаточно умных особей мужского пола, иногда среди них встречаются даже гениальные или очень забавные, правда, не всякой везёт. Но какое же среди них количество дураков или крайне ограниченных особей с инфантильными мозгами, липкими глазами и сальными руками! Вот от этого и все беды на свете. Если бы правили женщины…

– Амазонки? Но они же тоже воевали! Стреляли из лука, грудь выжигали, мужчин похищали, а младенцев мужеского полу убивали!

– Ах, оставьте, Софья! Специальный мужской миф, для того, чтобы показать остальным, что якобы нет другого пути.

– А он есть?

– Конечно, есть. Не может не быть! Только пока не нашлось человека, который смог бы это чётко сформулировать. Да и тут подстерегает беда.

– Какая?

– Исполнители! Мужики без драки и крови никак не смогут, а женщины, в девяносто пяти процентах случаев лишённые зачатков разума и воли, зальют это дело слезами и соплями, милочка. Нас, конечно, надо держать в узде, но всему есть предел. – Амалия торжественно сняла пенсне и, глядя беззащитными глазами дальнозорких людей за горизонт, к которому стремился пенный след их парохода, принялась протирать белоснежным платочком стекла.

Возникла пауза. Софья переваривала информацию. Она пока сама не поняла, согласна или возражает. До этого она так никогда не думала. С одной стороны, она была согласна с размышлениями старшей сестры милосердия о том, что мужчины при создании модели мироустройства совсем не учитывают их женского взгляда. А с другой стороны, они, хотя и не все, умны и остроумны. Нельзя же это сбрасывать со счетов. Амалия Якобсон поселила в душе Изъединовой неприятное ощущение двойственности.

– И что же делать? – спросила девушка.

– Надеяться, что в ближайшую тысячу лет они изменятся, – бессмысленно, – по-прежнему безапелляционно рубила Якобсон.

– Почему тысячу?

– Если верить учению Дарвина – это минимальный срок, за который в естественных условиях изменения одной особи закрепляются за популяцией и могут стать её видовым признаком.

– Страшно и жаль, – опечалилась Софья.

– Что вам жаль, милочка? Чего вы боитесь?

– Жаль, что за мой век это точно не произойдёт, боюсь, что не только внуки и праправнуки этого не застанут. И как теперь жить дальше с таким багажом знаний? – немного шутливо посетовала Софья.

– Материнский инстинкт заглушит всё, даже самые передовые доводы разума. Вы правильно задумались о материнстве, а вы задумались, я вижу…

Софья внутренне охнула.

– Нет ничего прекраснее на свете, разве что… – Амалия наклонила в раздумьях голову, – с этим могут соперничать чувства бабушки. Я прошла и то, и другое.

– Но как же вы боретесь с таким жёстким взглядом на жизнь? А как же радости жизни? Особенно ребёночек под сердцем?…

– Забываю. Прошу простить меня, что мои размышления тяжёлым камнем легли на вашу душу, – сказала Амалия, у которой, судя по всему, было совершенно иное чувство юмора. – Но как говорили древние: предупреждён, значит, вооружён. Так что, ищите.

– Что?

– Удачное сочетание ума и сердца в одной особи. Хотя, по моим наблюдением, вы, милочка, уже это сделали. Кстати, приступами морской болезни не страдаете? Ни здесь, ни на суше?

– Я борюсь только с приступами тоски. Он в плену и мне ему ни помочь, ни поддержать. Остаётся только ждать, – тусклым голосом сказала Софья, пропустив мимо ушей реплику о морской болезни.

– Если бы могла – верила. А вам скажу, что подобного рода испытания лишь убеждают в верности или ошибочности нашего выбора, – водружая пенсне на место, изрекла Якобсон и углубилась в газету.

И Софья вновь принялась перебирать последние месяцы своей жизни, ища в них доказательства или опровержения, согласия или отрицания словам своей более умудрённой собеседницы. В этот разговор она так и не определилась, что находит больше отклика в её душе. Почитав некоторое время в тишине, женщины отправились на обед. Но теперь Софья глядела на Якобсон совершенно другими глазами.

За время этого путешествия Амалия и Софья достаточно близко сошлись. Они довольно часто пренебрегали чтением, предаваясь разговорам на совершенно разные темы. Уже ближе к порту даже стали возникать «фривольные» темы о шляпках и нарядах. Война потихоньку их отпускала. Хотя с каждым это происходило по-своему.

Мрачный Эбергарт покинул африканскую землю весьма поспешно. По своему обыкновению, сухо всем кивнув, опережая группу, отправился в самостоятельное плавание. К полной неожиданности многих исчезновение этого сухаря не принесло облегчения, наоборот – его необъяснимо стало не хватать, как будто он придавал всей системе стабильность. Врач-ординатор – на войне почти незаметная фигура. До определённого момента. Отличный хирург, который часто творил штатные медицинские чудеса. Но вот он ушёл – и как-то неожиданно на остальных повеяло холодом. Так обычно бывает, когда исчезает ранее не замечаемый, но, как оказывается, крайне важный элемент.

Николай Иванович отправился вместе со всеми под именем Ганса Фридриха Бельбаума. Обаяния этого человека хватило на всех, так что никто его ни в чём не подозревал. Он, как истинный джентльмен, сопровождал сестёр милосердия из российско-голландского лазарета до самого Портсмута. Там они благополучно затерялись среди многочисленных приезжих и, разбившись на пары и тройки, вернулись в Россию.

Отряд Российского Красного Креста вернулся домой абсолютно легальным, а оттого простым путём. Они с честью исполнили свою гуманитарную миссию и внешне возвращались обратно с гордо поднятыми головами. Вот только надолго ли? Этого, к несчастью, никто не знал.

Как только свернулись основные боевые действия в Южной Африке, её срочно покинул Артур Смит. Всё самое интересное закончилось. Он вернулся на английском военном корабле, так что никаких проблем у него нигде не возникло. Он немного развлекал офицеров тем, что в любую погоду, даже в жуткую качку, делал упражнения по какой-то совершенно им неведомой системе. То, что он творил, вызывало всеобщее удивление, но никто не попытался даже в полный штиль повторить хотя бы одно из его упражнений. Смит торопился домой. Его военные очерки пользовались популярностью. Из этого можно и нужно было извлекать капитал. Он собирался всерьёз заняться политикой. Но пока это было полнейшим секретом для всех.

Основная часть буров, которая прошла фильтры английских концлагерей, вернулась к своим разорённым хозяйствам. Фермы и шахты требовали титанического труда, необходимо было работать, не поднимая головы и не разгибая спины. Чем народ молча и занялся.

Генералы бывшей бурской армии занялись в основном политикой, старясь мелкими, крохотными кусочками вернуть то, что они имели до войны.

Апрель 1902 года. Деревня зулусов

Первую свадьбу играли на следующий же день. Сначала мужчины похвалялись своими умениями. Стреляли из лука, кидали копья, прыгали через здоровенного быка. На первый взгляд, состязания не выглядели откровенной подтасовкой, но часто победителем из соревнований почему-то выходил Прошка. Он просто сиял и лоснился от радости. Потом вышел сказитель с тыквой и исполнил душещипательную историю о двух влюблённых, с жгучими страстями и колоритом. Когда сказителя увели, послышалось тихое пение хора девушек. Вынесли двое носилок, на которых лежали обнажённый Прошка и его нагая невеста. После замысловатых движений носилок, порознь и вместе, их установили на шестах в центре деревенской площади, по совместительству являющейся эстрадой. К хору девушек присоединились мужские голоса. Потом ожили барабаны, породив жуткий гром. Под этот грохот, пританцовывая, мимо прошла вся деревня, осыпая молодую семью благоухающими лепестками цветов. А под носилки складывали будущий семейный скарб: копьё, щит, «обмундирование» воина, ленты с перьями. Как объяснил Ваня, это отличительный знак, указывающий на то, что Прошка теперь не просто рядовой воин, а настоящий военачальник. Молодой положили несметное количество бус, головных украшений, несколько расшитых набедренных поясков, целый ворох тыквенной расписной утвари.

Когда процесс подношений закончился, молодых перенесли в княжескую хижину и оставили одних. А гостям на площади вынесли огромные подносы с едой, следом подали тяжёлые, печально известные кувшины и щербатые чаши. Народ принялся радостно поглощать всё, что было подано. Где-то через час шаман вытащил на всеобщее обозрение немного окровавленную циновку и продемонстрировал её всем. Подвыпившая толпа радостно взревела и стала славить молодых и конечно же самого Мпанде!

Отсутствие ложного стыда, необычайное простодушие и умение воспринимать мир таким, какой он есть, кардинально отличала африканцев от «испорченных» цивилизацией белых. Леонид тихонько ускользнул и, на всякий случай, обошёл посты, которые по его настоянию были выставлены по периметру деревни. Караульные не спали, всё было спокойно, и довольный Фирсанов вернулся назад.

Свадьба Вани на следующий день вошла в череду победных праздников. Правда, подношений было меньше, и были они, по понятным причинам, скромней. Но раз «отцом» молодожёна был один из «белых героев», то угощение было не менее богатым. Пили больше, а хвалебных речей говорили меньше, и выступления сказителя не было: так часто заслуженный артист племени уже выступать не мог. Извините, возраст! Но народ это нисколько не опечалило. Поводов для веселья и радости было предостаточно! Многие восстанавливались после вчерашнего.

Мпанде постоянно что-то рычал Леониду, но поскольку Ваня был серьёзно занят, то Фирсанов понимал бахвальство Мпанде через пень колоду. В сложных местах он делал загадочное лицо и глубокомысленно кивал. Иногда эстафету принимал осоловевший Франсуа. Видимо, они всё делали правильно, с лоснящегося от жира и пота лица толстяка не сползала улыбка. Войну выиграл, народ сберёг, сына женил, дочь пристроил, породнившись с белым героем. Мало того, захватил толпу пленных, за которых позже можно будет потребовать отличный выкуп скотом, являющимся главным мерилом богатства и основной ходящей, в прямом смысле слова, денежной единицей этого края.

Вынесли доказательство мужской состоятельности Вани, и пир забурлил с ещё большим воодушевлением!

Утром третьего праздничного дня тушка Франсуа долго сопротивлялась освежающим водным процедурам. Но только благодаря им слегка опухший «жених» от «белых героев» вечером выглядел не так презентабельно, но зато держался молодцом. Не падал и вовсю таращил круглые глазёнки. Для бракосочетания с княжной ему необходимо было очиститься. Шаман в течение получаса окуривал едким и горьким дымом трав. Позже Франсуа утверждал, что он чуть было не отравил француза и сделал это намеренно. С точки зрения проведения дворцовых интриг, служитель культа действовал вполне оправданно и осознанно. Его власть над Мпанде и всеми была почти неограниченной! И тут вдруг свалились с неба двое – и всё закрутилось вокруг них, без его советов, абсолютно без участия религии. А это нехорошо! Даже помогли отбить нападение шули! Ещё немного – и обойдутся без шамана, а в худшем случае, смогут претендовать на власть Мпанде. Неизвестно, что там у этих белых в голове.

Клубы поднимались вертикально, что было хорошим признаком. Потом в жертву принесли пёстрого телёнка и коварный служитель культа, как бурый гриф, долго копошился в его внутренностях. Процесс потребовал томительного ожидания, сопровождающегося завыванием, конвульсиями всего тела и закатыванием глаз. Но всё же после длительного оккультного сеанса было заявлено, что боги одобряют этот брак. Шаман не рискнул идти на открытый конфликт с властью. А раз так, то надо приступать к бракосочетанию немедленно, пока небеса благоволят. Несколько мужчин без всякого смущения стащили с вяло сопротивляющегося Франсуа одежду и в чём мать родила уложили на носилки. Тут же появились другие носилки с уже готовой к употреблению невестой, и обряд начался.

Даже крепкие деревенские мужики слегка притомились пировать. И после предъявления доказательств начала семейной жизни лионца стали потихоньку расползаться по своим круглым соломенным хижинам. Сделав главное дело вечера, француз вернулся за стол, оставив наслаждаться Вутвамини сменой своего статуса. После употребления плошки за это дело вождь, запанибратски обняв «небесных героев» за плечи, что-то сладко прогудел им в уши, мотая призывно головой. Их куда-то звали.

– Великий Мпанде зовёт вас. Важный дело, – перевёл Ваня. Потом чётко произнёс слово, которое отрезвило даже Франсуа: – Члезвычайно важный дело.

– Где ты таких слов нахватался? – изумился жених.

– Ваня холоший ученик, любить учиться.

– Ну раз чрезвычайно, то пойдёмте, пока жених не свалился окончательно, – кивнул на героя вечера Леонид.

– Нет, пойдут только тлое: Мпанде, ты и он, – показал на жениха Ваня.

– А ты? – насторожился Леонид.

– Мне нельзя.

– Нас хотят принести в жертву вашим богам? – мгновенно отрезвел француз.

– Богов богам не желтвуют, – второй раз за разговор поразил Ваня. – Идите и ничего не бойтесь.

Удивительно, но великий Мпанде терпеливо дожидался. Или он был слишком пьян, или дело было на самом деле «государственной» важности. Белые утрясли свои проблемы, и вождь, расплывшись в хмельной улыбке, с загадочным видом поманил за собой.

Они вышли за деревню, дошли до реки. На берегу, тенью отделившись от скалы, их встретил шаман с факелом. Он был как-то по-особому обработан, что освещал не больше метра перед собой, а издалека почти не бросался в глаза. Таким образом, шаман и вождь обеспечивали нешуточную конспирацию. Четвёрка долго петляла по берегу. Француз пару раз сильно оступился и чуть не подвернул ногу. После второго раза он принялся поминать всё на свете. Вскоре бубнёж перерос в скулёж. Тут шаман остановился и протянул факел Мпанде. Дальше они продолжили путь втроём. Уровень секретности операции скачком перешёл на новый уровень.

Когда пологий берег вздыбился высоким скальным массивом, князь остановился. По тому, как сияли в темноте белки его глаз и улыбка, становилось понятно, что близок торжественный момент. Он прижал палец к толстым губам и кивнул головой в сторону скал. Удивлённые «герои» уныло, но безропотно потянулись за ним. В основании уходящего в небо берега они увидели густой кустарник. Вождь решительным жестом отодвинул один из кустов и растворился в щелевидном отверстии. Он ушёл ни «над», ни «под», а именно «в» скалы. Другого пути не было, и друзья последовали за вождём. Поле узкой, кривой и влажной щели они оказались в небольшом вестибюльчике. Только по звукам было понятно, что Мпанде нагнулся и копается среди лежащих у входа камней. Радостный выдох сообщил, что разыскиваемое найдено. Через пару секунд разгорелся нормальный факел. Всё вокруг осветилось, поднялось настроение и стало веселее.

Они оказались в горлышке большой известняковой пещеры, которую река намыла за миллионы лет. С потолка свисали сталактиты, снизу к ним тянулись сталагмиты. Пляшущее пламя коптящего факела отражалось от стен и кое-где в стенах поблёскивали яркие искорки. Слюда или что-то другое, Леонид не знал. Стало холодно и сыро. Эхом разносились звуки многочисленной капели. Вождь, естественно, широким барским жестом выдал им заранее припрятанные шкуры, которые невообразимо воняли, но зато спасали от холода и воды.

Двинулись дальше, пещера извивалась и после нескольких поворотов на стенах появились многочисленные рисунки. Хотя зарисовки были выполнены минимумом красок, художник или художники были весьма талантливы. Двумя, тремя штрихами они придавали своим картинам столько экспрессии и жизни, что захватывало дух. Русский и француз застыли, разглядывая их. В основном были представлены сцены войн и охоты. Князь гордо ткнул в крайний рисунок. На нём среди десятка черных фигур с копьями и щитами две фигуры были прорисованы голубой кимберлитовой глиной. Белой краски во всей округе, скорей всего, не нашлось. Поэтому голубой выдавался за белый. Хотя бы на этой фреске они стали «особами голубых кровей»! Европейцы переглянулись и недоумённо уставились на толстяка. Князь, улыбаясь, закивал головой, подтверждая, что это описана последняя битва и здесь запечатлены именно они. Для пущей убедительности, Мпанде ткнул в единственную большую чёрную фигурку, а потом себе в грудь. Сияние его улыбки затмило пламя факела. Один голубой человечек принадлежал Леониду, второй – Франсуа. Наверное, они долго бы рассматривали наскальную живопись, но князь заторопил.

Последние десять-пятнадцать метров они протискивалась сквозь узкий проход. Набухшие водой камни значительно упрощали скольжение, но как тут двигался князь – Леониду было непонятно. Три-четыре поворота и они буквально лбами упёрлись в глухую стену. Дальше пути не было! Они застряли в щели, как горошины в стручке. Франсуа нервно закрутил головой, взглядом ища поддержки у Леонида. Но он тоже ничего не понимал! Мпанде с гордой улыбкой оглядел спутников и звонко шлёпнул раскрытой ладонью по камню и… стена неожиданно бесшумно отъехала в сторону.

Едва не провалившись, они буквально выпали на крошечный скальный карниз, более похожий на французский балкон. Князь величественно обвёл всё рукою. Они находились в огромной пещере, дальние своды которой терялись в темноте. Пляшущий свет факела не позволял хотя бы приблизительно оценить размеры помещения. Но то, что открывалось взору, представляло собой бесконечную вереницу белых и землисто-рыжих колонн, с каменными натёками от пола до потолка. По нему во все стороны разбегались застывшие крошечные струйки каменного дождя, заканчивающиеся живыми каплями воды. В каждой из них плясал и играл отсвет огня. Поэтому огромный каменный потолок «жил и дышал». Казалось, что по нему иногда пробегает сквознячок.

Глядя на каменные столбы, возникало ощущение, что это гигантские церковные свечи, которые веками поддерживали здесь неугасимый огонь, а перед самым приходом людей взяли да погасли. Входная площадка висела над гигантским залом на высоте в несколько раз больше человеческого роста. Вниз вела пологая дугообразная лестница, ступени которой были кем-то вырублены в песчанике. Троица застыла наверху.

От увиденного лица друзей вытянулись, и вздох удивления сорвался с губ. Мпанде откровенно любовался произведённым эффектом. Потом резво сбежал вниз к одному сталагмиту, обработанному так, что он превратился в красивейший каменный столик. Досконально разглядеть витиеватый круговой рисунок на отполированной поверхности не давала наброшенная полосатая шкура зебры. Африканский князь и вождь племени дождался, когда к нему подойдут «белые герои» и эффектным жестом иллюзиониста сорвал шкурку, скрывающую столик. А там…

– Мать честная! – присвистнул от восторга и удивления Франсуа.

Чернокожий толстяк радостно затряс своими подбородками и широким жестом показал, что всё для них.

– Мы тоже не бросаем друзей! – заверил великий вождь Мпанде ка Сензангакона.

– Так это же в корне меняет дело! – захохотал француз. – И мирит меня с действительностью!

Часть IV

Вместо…

Апрель 1902 года. Кейптаун

Многоуважаемый Александр Леонидович! В первых строках письма спешу донести вам самое важное известие – ваш сын, Леонид Александрович Фирсанов, жив. А теперь обо всём по порядку.

Меня зовут Софья Изъединова, до недавнего времени я была сестрой милосердия русско-голландского санитарного отряда. Мы располагались в непосредственной близости от мест боевых действий на театре военных действий англо-бурской войны.

Так сложилось, что мне посчастливилось неоднократно встречаться с вашим сыном. Вашими стараниями, это прекрасный молодой человек. Широкий диапазон знаний, искромётное чувство юмора, деликатность и прекрасное мужское обаяние. Судьба щедро одарила его и мужеством, и отвагой. Он заслужил любовь и безмерное уважение всех тех, с кем ему довелось столкнуться на земле Южной Африки.

Обстоятельства сложились так, что в декабре 1901 года вместе с боевым отрядом он отправился на трудное и важное задание. На этой войне слишком много коварства и подлости, наши товарищи напоролись на английскую засаду и их захватили в плен. Вырваться удалось только одному. Он и принёс нам печальные вести. К сожалению, иными сведениями о судьбе вашего сына я не располагаю. Очень надеюсь, что с ним всё в порядке, насколько это возможно в данных условиях. Господь будет милостив и найдёт возможность вернуть его в ваши объятия.

Из наших разговоров я знаю, что он очень любит вас и ценит. Когда прибыло ваше последнее письмо, то Леонида Александровича уже не было в расположении Европейского легиона. Зная, как вы оба переживаете и печётесь друг о друге, взяла на себя смелость сообщить вам о произошедшем. Мне крайне неприятно, что я выступила для вас в роли «чёрного вестника». Но, мне кажется, что знать об этом всё же лучше, чем находиться в полной безвестности.

До недавнего времени у нас не было возможности регулярного почтового сообщения с Россией. Поэтому, как только представилась возможность отослать письмо в Санкт-Петербург, я поспешила это сделать.

С уважением, Софья Изъединова.

P.S. Ещё раз приношу свои извинения, что от меня пришли такие дурные вести. Но я искренне верю, что судьба будет к Леониду Александровичу благосклонна.

Ещё раз с огромным уважением, Софья Изъединова.

Апрель 1902 года. Деревня зулусов

Огонь весело лизал сухие ветки, карнавально треща и бесшабашно разбрасывая искры в сторону. Фирсанов выкатил из костра несколько глиняных шариков-окатышей и оставил их остывать. Красный, жёлтый, зелёный, два коричневых, чёрный и два пёстрых.

В стороне хрустнуло, Леонид оглянулся. В свет вошёл Франсуа.

– Пустишь? – улыбнулся француз. – Насилу тебя нашёл.

– Так я ж, как могу, берегу твоё тихое семейное счастье, – съехидничал русский и пошевелил палкой костёр.

– Да брось ты! «Семейное счастье», – передразнил его лионец. – Как женщина Вутвамини, конечно, на высоте. Но ведь не поговорить, не поделиться. Пальцами выскажешь свои чувства, а нюансы-то в словах! Сядет на угол циновки и пялится из-под бровей, в темноте белками сверкает. Страшновато. А вдруг бросится, как пантера?! Вон папаша как рыкает! А то ни с того ни с сего заржёт, как сумасшедшая, и убегает. Потом часами отсиживается в покоях у тёщи. И что-то против меня замышляет или замышляют.

– Кто?

– Кто-кто! Тёща с женой! – неожиданно взорвался Франсуа.

– Уверен?

– А чего им ещё вместе делать?

– И в самом деле. Только тебя изводить, – глумливо согласился Леонид, но занятый переживанием семейных дрязг француз не обратил на это внимания.

– Я бы, конечно, сгоряча чего-нибудь наговорил, но опять же, они по-французски ни бум-бум. А так ясно свои злобные мысли на местном мне не донести. Языковой барьер, понимаешь!

– Не может быть!

– А с другой стороны, может, оно и к лучшему? Печень цела и мозг не склёван птицами.

– Какими? – запутался Леонид.

– Тёщей с женой!

– Так радуйся! Хочешь крошечную печень и мозг с горошину, учись языку у Вани.

– Открою тебе одну истину: зря хорошо – тоже плохо.

– Кажется, Аристотель или кто-то из великих сказал: счастливая женитьба лишает ума, а несчастная – творит философов.

– Вот сам и женился бы! – неожиданно огрызнулся Франсуа.

– В хижине Мпанде за язык тебя никто не тянул.

– Я же не ожидал, что всё так серьёзно будет. Думал, получу легальный доступ к телу, а там – хоть потоп. – Совсем заскучал француз. Уселся поудобней и неожиданно достал из кармана плоскую зелёную бутылку из-под шотландского виски. На удивлённый взгляд Фирсанова пробурчал:

– Было у одного из конвойных. Ему-то зачем? А мне на экстренный случай. Будешь?

– Не, тут только на твой пожар и хватит.

Услышав отказ, француз лихо раскрутил бутылочку и выцедил из неё всё до последней капли. Некоторое время в задумчивости смотрел на костёр, потом извлёк из кармана моток оранжевой джутовой бечёвки. Как и зачем он её сохранил – непонятно!

Ловко орудуя пальцами, он стал двойной сеткой с крупными декоративными узлами оплетать бутылку. Получалось красиво. Финальным аккордом стало изготовление петли-ремешка, которым фляжка будет крепиться на пояс. Франсуа, заслонив от себя костёр, полюбовался на произведение своих рук и удовлетворённо крякнул.

– Мать в детстве научила, – ответил он на немой вопрос.

– Зачем?

– За таким занятием меньше голод терзает.

– Я не об этом. Сейчас-то зачем?

– Так мы же здесь не вечно будем? Возвращаться надо. А фляжка всегда пригодится.

– А жена?

– А совесть? – вопросом на вопрос ответил француз. – Мы здесь пьём, жрём, веселимся, а они там под пулями ходят. Нехорошо.

– Согласен. Когда? – оживился Фирсанов, которому праздная жизнь в деревне изрядно поднадоела.

– Да хоть на рассвете.

– А…

– Да что ты к ней прицепился? Здесь одна, там другая. Будь проще! Женское дело сидеть и ждать. Ты на буров посмотри! Так у них вообще железно: kinder, küche, kirche[39]. Три «ка» и никаких гвоздей!

– Тогда сутки на сборы – и в путь! – определил срок Фирсанов.

– Вот это дело! – обрадовался чёткому разрешению ситуации Франсуа.

Фирсанов стал собирать шарики. Они были не идеально круглые и больше напоминали речную гальку.

– А это зачем? – недоумевал француз.

Леонид запустил в небо пёструю ленту окатышей.

– А обжигал зачем?

– Сырыми, что ли, таскать? А так – нести легче и руке приятней.

– Интересно. А зачем булыжники в дороге? – не отставал лионец.

– Не так терзает голод, – почти повторил ответ француза Леонид.

И они направились в деревню, где их ждал тяжёлый разговор. Так оно и вышло.

– Там наши товарищи. Они каждый день гибнут, а мы тут прохлаждаемся. Ты меня понимаешь? – объяснял очевидное Фирсанов.

– Да, – еле слышно сказал Ваня.

– Друзья гибнут, их нельзя бросать в беде, – повторил Леонид. – Понятно?

– Голова – да, – парень коснулся указательным пальцем лба, – а селдце – нет.

– А когда голова и сердце говорят одно: иди помогай, защищай! Сам погибай, а товарища выручай!

– Надо ходить, – еле слышно выдавил из себя африканец.

– Вот видишь! – обрадовался Фирсанов.

– А как же я? – попытался он надавить на жалость.

– Ты уже женатый человек. Скоро дети появятся. Забот будет выше крыши.

– Мы будем убилать. Сегодня, завтла, ещё один завтра, много завтла. – Не поняв идиому, Ваня стал наивно уверять друга, что всё устроится.

– Это выражение означает: будешь много занят.

– Все сплавимся, – талдычил своё юноша. Ему не хотелось, чтобы масса Лео уходил. С ним хорошо. Спокойно и просто. Если непонятная ситуация, всегда всё объяснит. И сам удивишься – почему не догадался? Он выискивал малейшие зацепки, чтобы отговорить. Тогда юноша пошёл на отчаянный шаг.

– Ваня молчать должни, говолить нельзя, – потянул последний козырь африканец.

– Ты о чем?

– Два, тли, нет, четыле, – запутался в пальцах молодожён, – больше пять дни назад плишёл охотник.

– Их много приходит, каждый день приходят, – стал кипятиться Лео. – И что в его приходе особенного?

– Он сказать: большой бум война кончится.

– Не кончится, а кончилась, – механически поправил Фирсанов. Но тут его глаза округлились: – Как кончилась?

– Главни бул, – Ваня пальцами показал погоны у себя на плечах, – бумагу писать. Стлелять нет, лаботать – да. Англичан хозяина.

– Так что же ты молчал!!! Франсуа! Сюда!!! – потребовал Леонид. Через минуту высунулась растрёпанная голова. – Буры капитулировали!

– Так это что, война закончилась? – не веря сказанному, переспросил Франсуа.

– Выходит, так, – сам до конца не осознавая, как эхо ответил Фирсанов.

– Не может быть! – кажется, обрадовался лионец. – Уверен?

– Если слухи сюда дошли, то…

– Домой! Назад в Лион! До ближайшего порта и… домой! Пам-пара-пам! – стал отщёлкивать пальцами ритм лионец. – Домой!! Пам-пара-пам! Домой!!! Пара-пара-пам-пам!

Франсуа от радости вскинул руки к небу и принялся выплясывать какой-то незамысловатый танец. Он удивительно быстро подстраивался под обстоятельства. Но неожиданно застыл и уставился на Леонида.

– Или ты к своим?

– Где сейчас свои? Теперь кругом англичане. Это выбор буров. Спасать нечего, помогать – некому, – сделал неутешительный вывод русский. – А наши, скорей всего, уже домой подались.

– Значит, и мы домой! Домой!!! – И француз продолжил танец.

– Совесть чиста! Мы никого не предали, – подвёл итог почти трёхлетнему пребыванию в Африке Фирсанов. Стало грустно: романтическая история бесславно закончилась. Но видит бог, он делал всё, чтобы такого печального финала не было. Он жив! И это прекрасно! Горизонт очистился, предстоит скорая встреча с отцом! А Софью он отыщет! Россия – не Африка! Угнетённость постепенно сменилась на радость, и забурлила кровь!

– Ты останешься? – с надеждой спросил у массы Лео Ваня.

– Война позади, Ваня! Домой мне надо. Ой как надо. Там отец, – жалобно ответил Фирсанов и с радостью подумал о Софье, – и жена. Может быть.

– А потом, велнёшься к Ване?

– Отвечу уклончиво – не исключено!

Ваня, как собака: не понял значения слов, но уловил весёлую, ироничную интонацию и засиял, как новый пятак.

– Я быстло пловодить. Потом быстло встлечать.

– А вот за это отдельное спасибо!

Принялись за сборы и тут началось! Не зря Франсуа всё время подозревал, что жена против него что-то замышляет. Когда она поняла, что муж уходит, молча вышла на деревенскую площадь и принялась стегать себя тонким прутом акации. На коже вздувались желваки, покрытые бисеринками алой крови. Но этого было мало, она принялась с воем кататься в пыли, открыто объявляя всей деревне, что она плохая жена, раз от неё уходит муж. Только стараниями Вани удалось убедить, что Франсуа уходит на время, по важным делам и обязательно вернётся. Надо только подождать. Ждать, правда, пришлось всем. Задержались на сутки из-за «железного» Франсуа. Он не мог проститься с Вутвамини. Ах, женщины, женщины, как просто вьёте верёвки из, казалось бы, стальных мужчин!

Ваня неожиданно серьёзно подошёл к вопросу и действовал, как заправский интендант. Организовал два заплечных мешка из телячьих шкур, искусно вышитых кем-то из мастериц. В один попытался запихнуть провизию, которой хватило бы человек на десять. Но Фирсанов пресёк этот праздник желудка на корню. Еду они всегда добудут! Это же Африка! Вместо еды уложили только необходимые вещи: кресало, трут, разделочный нож, силки для ловли птиц, чтобы сберечь патроны, тщательно упакованные на дне. Вместо широкополой шляпы, которая то и дело цеплялась за всё, что угодно и норовила всякий раз остаться где-то на ветвях, взяли полотнище лёгкой ткани. Из него легко сворачивалась чалма, прикрывающая голову и, при желании, скрывающая лицо от солнца и пыли. Ваня изумился до крайности, когда Леонид стал убирать в мешок глиняные шарики, завёрнутые в тряпицу.

– Зачем?

Леонид начал жонглировать. Ваня заулыбался, повеяло прошлой легионной жизнью.

– Лепетиция, – поразив Фирсанова, что вспомнил трудное для него слово.

Последний вечер они посвятили Его Сиятельству Мпанде. Толстяк захотел по обыкновению закатить очередной пир. Но «белые герои» упёрлись, и ажиотажа удалось избежать. Плестись по джунглям с похмелья гости не хотели. Скромный ужин у костра в «узком кругу», человек двадцать пять-тридцать. Без присутствия шамана конечно же не обошлось. Естественно, разговор, так или иначе, крутился вокруг темы возвращения назад. Фирсанов не давал никаких обещаний, использовал обтекаемые формулировки, которые можно было трактовать двояко. Франсуа уверенно ему поддакивал. Жизнь научила их, что не стоит бескомпромиссно отбрасывать прошлое, ведь никогда не знаешь наперёд, какое коленце выкинет судьба.

Вышли затемно в направлении южных границ княжества Мпанде. Благодаря Ване, шли не таясь и не плутая по лесу. На третий день вышли на гребень гряды холмов. Отсюда открывался удивительный вид на долину, раскинувшуюся внизу.

Река Оранжевая величественно изгибалась подковой. Появлялась издалека, величаво проносила свои воды и пропадала за горизонтом с кучевыми облаками. Сочные изумрудные поля, пока не тронутые человеком, тянулись, насколько хватало глаз. Наверное, так когда-то выглядел Эдем, до появления в нём человека. Даже с этой высоты просматривались гигантские стада антилоп, которые крошечными черными точечками тянулись по бескрайним просторам. Природа прекрасно жила без человека, который всё время стремился зачем-то её улучшить. По гребню шла незримая граница княжества. Отдалённость и труднодоступность этих мест пока отпугивали белых. Это спасало тех, кто жил здесь в полной гармонии с окружающим миром. Но сколько это ещё продлится?

На прощание Леонид крепко обнял Ваню. Он слышал, как испуганной птицей бьётся его сердечко, как парень шмыгает носом. Ваня всеми силами старался не показать, что ему проще умереть, чем пережить разлуку. На своём крохотном опыте он уже знал: настоящие мужчины иногда уходят ради подвигов, а настоящие друзья рано или поздно встречаются снова.

– Всё. Иди назад. Дальше мы сами, – потребовал Леонид.

– Нам бы только снова не заблудиться, – ухмыльнулся Франсуа.

– Так глядеть на звезды, так идти, – указал провожатый. Леонид внимательно проследил туда, куда указывали руки, и узнал Южный Крест. Теперь он будет осенять им путь. И он знал, что всякий раз, когда поднимет глаза, чтобы взглянуть на звезды, то обязательно вспомнит темнокожего юношу, который стал ему ближе кровного родственника. На какой-то миг Фирсанов, не лукавя, подумал о возможном возвращении. Здесь ему было комфортно: его любили, понимали, а теперь будут ждать. Наверное, это и есть самое главное, из чего складывается обыкновенное человеческое счастье. Необходимое можно добыть своими руками, а остальное – от лукавого.

– До свидания, Ваня!

– До свидания, масса Лео!

– Прощай, мой юный друг! – бодрясь, приступил к церемонии Франсуа. Обнял Ваню и шепнул на ухо: – Присматривай за моей, ей сейчас трудно.

– Ваня стлого глаз за Вутвамини, – заверил его Ваня. В темноте невозможно было понять, иронизирует он или нет. Француз решил, что всё сказано серьёзно.

Русский и француз стали спускаться в долину. Леонид несколько раз оглядывался. Всякий раз тёмный силуэт Вани закрывал яркие африканские звёзды. Сердце Фирсанова готово было разлететься, как шрапнель, на тысячи осколков. Дни в зулусской деревне не были спокойными, но это были первые по-настоящему свободные дни.

Апрель 1902 года. Где-то в Африке

– Сэр! Я тут по малой нужде отбежал, возвращаюсь – вижу, куст шелохнулся. Я туда подкрался, а там эти голубчики спят, как сурки! – с восторгом рассказывал солдат своему лейтенанту. – Ну, я им так грозно говорю: «Подъём, сукины дети! Руки вверх!» Они вскочили, глазами моргают, как совята. Ничего понять не могут. Винтовки в стороне. Я чуть от смеха не треснул. С трудом сдержался, сэр.

На этот раз он не стал сдерживаться и заржал во все горло.

– Хаттон, помолчи! Кто такие? Буры? – мрачно спросил лейтенант.

Мрачным он был не по натуре, а по причине того, что устал торчать в этой проклятой Африке, под этим палящим солнцем среди придурков, с которыми приходилось нести службу на этом блокгаузе! Сейчас бы домой, в Хаддерсфилд, с тоской мечтал офицер. Под мелкий дождь, моросящий из низких серых туч, чтобы после прогулки по холмам с поднятым воротником плаща зайти в паб, отряхнуться и как следует выпить с друзьями. Он же милейший и остроумнейший человек, по крайней мере, так считают окружающие. Мог сыграть несколько произведений на клавикордах. Можно и в четыре руки. А тут зной, мошкара и Хаттон!

– Буры? – снова захохотал подчинённый. Лейтенант болезненно поморщился от пушечного хохота и звуков зычного голоса. Отсмеявшись, вояка авторитетно заявил: – Буры ни за что бы к себе не подпустили так близко, да и у нас под носом не задали храпака.

– Хаттон, прикрой пасть! – оборвал его лейтенант. И поднял глаза на Леонида.

– Я подданный императора Российской Империи, – отчётливо и гордо, на великолепном английском, произнёс Фирсанов. Говоря это, он костерил себя на чём свет стоит. Зачем поверил Франсуа, когда, осмотрев округу, тот заявил – всё спокойно. Вот оно – «спокойно»! На самом деле наглость, завалиться спать под носом у англичан. Теперь их ждёт, в лучшем случае, расстрел, а в худшем – петля на шею.

– А ты? – поднял серые глаза на Франсуа англичанин.

– Я из Лиона, гражданин республики Франция, – на французском ответил он.

– Час от часу не легче. Язык, как камни во рту катают, – неодобрительно сморщился англичанин, не знавший французского, и снова обратился к русскому: – Что делали возле наших позиций?

– Спали, – ответил тот.

Ситуация была одновременно и трагичной и анекдотичной. И, как назло, в голове пока не складывалось никакого спасительного плана. Но на конкретные вопросы лучше давать предельно правдивые ответы. Тогда в череде вопросов можно будет спрятать спасительную ложь. А вдруг да и всплывёт ответ, который поможет им выбраться из ситуации.

После расставания с Ваней, они решили сесть на корабль и нестись в какой-нибудь итальянский или французский порт. Выбран был Дурбан, оттуда суда шли в выбранных направлениях. Лоренцу-Маркиш хоть и был, может быть, ближе, но путь до него лежал через слишком труднопроходимые и опасные для белого человека места. Лучше пройти чуть больше, чем продираться через джунгли. Непонятно, кого встретишь или подцепишь какую-нибудь смертельную заразу.

Как ни старались, как ни обходили поселения, но чем ближе к заветной цели, тем сложнее было отыскать безопасное место. Вляпались по самую маковку! Англичане быстро опутали новые территории густой сетью укреплённых постов. Кто-то из буров, может быть, проскользнул бы, но не они. И вот тебе на, пожалуйста! Их сцапали тёплыми, как сонных перепёлок. Обидно. Так удачно почти распутать клубок множества проблем, а тут…

– Почему? – вяло поинтересовался военный.

– Заблудились. – И вдруг, как искра в голове, всплыл крошечный фрагмент разговора с одним из сыновей старого Яка Якобом. Он тогда никак не мог понять, как в это время такая толпа народу отправляется в международную экспедицию? «А, была не была!» – с висельным восторгом решил Леонид. – И как ни стыдно это признать, но мы потерялись. Двое взрослых, неглупых мужчин и вот такая досада.

– Как это произошло? – спросил дотошный лейтенант.

– В составе англо-русской географической экспедиции шли по Оранжевой. Конкретно мой плот на порогах налетел на камень, разлетелся в щепки и затонул. Остались мы вдвоём. – Фирсанов кивнул на француза.

– Англо-русская, говорите?

– Да.

– Задача экспедиции?

– Измерения для высокоточного определения протяжённости Гринвичского меридиана.

Лейтенант обвёл глазами всех присутствующих. «Это же надо так бездарно врать!» – говорило его лицо. Но тут опять встрял Хаттон.

– Была такая экспедиция, сэр! Нас послали охранять, а потом и грузить ящики на плоты. Только это было что-то около года назад. Может, и больше.

– Этих видел? – спросил у него офицер.

– Сейчас уже не вспомню. Там же людей была тьма!

– А на это что вы скажете? – оживился неожиданному повороту лейтенант. Допрос всё больше и больше начинал его развлекать.

– Оказывается, за нами всё время нашего пути следили аборигены, они нас пленили и удерживали под стражей. В жуткой сырой яме, – самозабвенно врал Фирсанов. «Ваня, Прошка, Мпанде! Простите меня, что оговариваю вас, но на кону наша жизнь», – мысленно извинялся перед друзьями Фирсанов.

– Странно. Обычно они белых сразу в жертву приносят, – обманчиво меланхолически заметил англичанин.

– Я развлекал вождя, а Франсуа был поваром, – вспомнил о второй жизненной страсти француза Леонид.

– Француз повар. Фи-и, слишком банально. А вы чем развлекали?

– Игральные карты есть?

– Хаттон! – повысил голос британец.

Солдат исчез и быстро вернулся. Выложил на стол перед лейтенантом колоду засаленных карт.

– Подойдут? – спросил солдат.

– Других всё равно нет, – отрезал лейтенант.

Фирсанов перетасовал карты, чтобы ощутить колоду, и вернул её на стол.

– Выберите любую одну карту. Запомните и верните в колоду. Только не первой и не последней.

Глаза британца вспыхнули азартом, становилось не так безумно скучно! Он с блуждающей улыбкой достал карту, прижав к груди, откинулся на стуле. Оглядел всех, кто сгрудился над ним, и медленно, чтобы никто не увидел, отогнув уголок, глянул достоинство. Через секунду втиснул в середину.

– Теперь всё время думайте о ней, – приказал Леонид и перемешал карты, выложил на стол и эффектно стукнул пальцами по ним. – Тяните верхнюю.

Лейтенант схватил карту, мельком глянул на неё. У него вытянулось лицо от удивления. В руках красовалась девятка треф, которую он загадал.

– Ещё! – потребовал лейтенант.

Фокус повторили, но с тем же результатом. На этот раз – валет червей. Как?! У него же под носом, если не сказать: «на носу», но ничего не видно! Позже в качестве подопытного привлекли Хаттона – карта была угадана.

– А другие знаете?

– Из-за этого мы и проторчали у дикарей целый год, – нахально провёл опасные параллели между зулусами и англичанами Фирсанов. Его, что называется, понесло. Сейчас он свято верил в то, что говорил. Заражая всех своей уверенностью, он доверился здоровой наглости, которая диктовала свою особую линию поведения. Перед подло победившими врагами у него не было никаких моральных обязательств. Говори что угодно, повезёт – судьба вывезет. А нет… Но лучше об этом не думать. – Надеюсь, Франсуа вы не заставите готовить?

– Шутить изволите? – напрягся англичанин.

– Остерегаюсь.

– Давай так, – лейтенант внимательно посмотрел на окружавших его солдат. Война кончилась, хотя и идёт фильтрация местного населения на предмет участия в боевых действиях, но два чудака не сделают погоды и не организуют нападения. А из его подразделения вряд ли кто-нибудь побежит доносить вышестоящему начальству, – покажите два, нет, три фокуса, научите только меня, как они делаются и… катитесь вы со своим поваром, на все четыре стороны.

– Обещаете?

– Слово британского офицера! – надулся от гордости лейтенант. Слишком уж эти двое не походили на прославленных вояк, которые три года пили им кровь. Заросшие, щуплые, да такие под весом винтовки свалятся!

Все присутствующие в комнате сгрудились у стола напротив фокусника. Тот ловкими движениями пальцев выбросил из колоды восемь картинок.

– Я бы с таким играть не сел, – протянул кто-то их солдат.

– Да тебе и не на что, – пошутил другой.

– С твоими культяпками и в носу не поковыряешься, – добавил кто-то ещё.

Фирсанов выложил «лицом» две линеечки, по четыре карты – сверху короли, снизу дамы. Когда все зафиксировали этот факт, собрал их тоненькие стопки и положил одну на другую.

– Снимайте! – предложил он.

Офицер исполнил.

– Ещё! – потребовал Лео.

Последовал повтор.

– А что так мало? – подзадорил пленный. – Сколько хотите, столько и снимайте! И другие пусть присоединяются.

Офицер милостиво кивнул и минуту или две, в несколько рук, англичане орудовали над тощей колодой. Наконец, они затихли.

– Всё? – уточнил Леонид.

– Всё! – заверил главный.

Фирсанов взял тоненькую стопочку, разгладил её пальцами, завёл руки за спину и без промедления выбросил на стол четыре пары, рубашками вверх.

– Переворачивайте!

Офицер бегло перевернул. Перед солдатами попарно лежали короли и дамы одной масти. На лице британца гуляла глупая улыбка. Он выпроводил из комнаты всех, и Леонид открыл ему секреты фокусов. Суть англичанин уловил быстро, повторив несколько раз подряд, он добился желаемого результата.

– Можно дать совет? – доигрывал свою роль Леонид.

– Слушаю.

– Занимайтесь этим по десять-пятнадцать минут в день, и через три недели вы заткнёте за пояс любого фокусника.

– Зря, конечно, я дал слово офицера, – насупился лейтенант. Только-только началось веселье и… пора прерываться.

Леонида бросило в холодный пот, он с тревогой следил за англичанином. Было видно, как борются в нем два человека: честный служака и азартный картёжник. И кто победит?

– Но сказанного не вернёшь. Хаттон!

– Слушаю, сэр! – с шумом возник в комнате горластый.

– Проводи их за позиции. И дай им еды какой-нибудь, что ли… Они всё же люди, старались.

– Слушаюсь! – рявкнул горластый. – За мной! – приказал он и кинулся исполнять.

– Благодарю вас! – обратился Леонид к офицеру. Тот, не отрываясь от карт, кивнул, не поднимая глаз. Задержанные, не теряя ни секунды, устремились за своим кормильцем и провожатым. Фирсанов незаметно за спиной Хаттона мелко и многократно перекрестился. Видимо, то же самое мысленно сделал и Франсуа.

До конца не веря своему счастью, едва Хаттон, вывел их на просторы, они побежали, что есть мочи. На всякий случай зигзагом. Слово давал офицер, а как поступит солдат – неизвестно.

Май 1902 год. Дурбан

Толпа, горланя, не обращая внимания на двух застывших чумазых и небритых мужчин, обтекала их с разных сторон, образуя водовороты и водоворотики. Их толкали, на них орали, а они стояли как вкопанные. Прикрыв глаза, они с удовольствием вдыхали многочисленные ароматы портового города. Вот зеленщик раскладывает свой пахучий товар, вот рыбак что-то готовит на костре, а вот – цирюльник с парфюмерными запахами. Но больше всего их радовал неповторимо резкий, йодистый запах моря, который они жадно втягивали. Океан! Вот она, долгожданная тропа-тропиночка домой! Радостно вслушивались в разноголосый гомон бесконечного людского потока. Наконец-то добрались туда, куда так долго стремились! Полная свобода желаний и действий! Их поймёт только переживший хотя бы сутки неволи. Они были никому не нужны, и это было прекрасно! Растворились, исчезли за считанные секунды, находясь в самой гуще событий.

– В порт? – наконец, счастливо спросил Франсуа.

– К брадобрею! – ответил Леонид.

Предложение было принято с восторгом и без возражений!

– А тогда у англичан я подумал, что нам каюк, – из-за сложенного в несколько слоёв горячего полотенца, прижатого к щёкам, блаженно простонал Франсуа. – Но скажу тебе прямо, Лео, ты гений. Слышишь, хозяин, мой друг гений! – Теперь он вздрагивал от смачных шлепков густой мыльной пены, которую на шею и лицо горстью накидывал парикмахер. – Это же надо столько наворотить, приплести какую-то экспедицию, сделать меня поваром, задурить картами головы и так изящно вырваться от этих кровососов. Удивительно, но всё сработало. Ге-ний!

Цирюльник-грек, при котором Франсуа позволил себе поносить англичан, окончил править опасную бритву о кожаный ремень, накинул себе на плечо белую тряпку. Прищемив большим и указательным пальцами нос, задрал голову и поднёс к шее бритву. Оратор тут же благоразумно заткнулся.

Потом они гордо несли свои свежевыбритые лица и стриженые головы сквозь толпу, как самые настоящие хоругви или злачёные знаки римских легионов. Чем ближе был порт, тем гуще и гуще становился людской поток.

Вот тут-то и сказалось их долгое отсутствие вне цивилизации. То, что раньше делалось быстро и походя, теперь требовало значительной концентрации внимания. Привычные ходы не сработали. Сначала приятели сунулись за самыми дешёвыми билетами в каюты третьего класса, но оказалось, что необходимы самые простые деньги. А их-то и не было! На антилопу или кокосовые орехи ничего не обменяешь. Но пронырливый Франсуа быстро всё устроил. Продал обе винтовки и собственный заплечный мешок. Они им теперь не нужны. Когда они вернулись в кассу, оказалось, что их средств хватает только на один билет в одну сторону. А обязательным условием их вояжа было то, что они покидают этот континент вместе.

Они с тоской посмотрели, как толпы пассажиров штурмуют трап парохода, и поняли, что на корабль без билета второму не пробраться. Потолкались у вооружённого пропускного пункта в порт. Тут посторонний точно не пройдёт. Да и не станешь же ловить выходящих людей с просьбой довезти до Франции или Италии. Будут шарахаться в стороны так, будто ты предложил свергнуть монархию или что-то ещё похуже. Ну спросишь один, два раза и тут же сухопутный патруль под белые ручки – и спровадит в тюрьму. А туда очень не хотелось до крайности. Как говорится: «Близок локоть, да не укусишь»!

Ситуация усугублялась тем, что англичане повально подозревали каждого мужчину в участии в военных действиях на стороне буров. Хватали любого мало-мальски подозрительного человека и отправляли в фильтрационный лагерь. При этом пострадать мог любой. Стоишь рядом, считаешь ворон? А нечего! В кутузку его, голубчика! Пусть знает, что такое власть Его Величества! Подозрительность, как страшное заболевание, передалась всем, она витала в воздухе. Никто не хотел отвечать за каких-то бродяг. Могли случайно «подмести», потом сам не отмоешься! В таком случае заход к капитанам в лоб ничего не даст. В лучшем случае обматерят, а в худшем – угостят тумаками. Подозрения, естественно, усиливали белые полосы на коже у обоих от уха до уха, на тех местах, где раньше были бороды. Сбрил? Значит, воевал. И не докажешь, что просто от неё устал.

Так пропало несколько бесценных дней. Успели даже исчезнуть белые полосы на лицах. Они и подзагорели, да и щетина их прикрыла. А деньги от винтовок таяли с потрясающей скоростью! Пока неожиданно француза не осенило.

– Кабак! – заорал как-то Франсуа, хлопнув себя по лбу.

– Ты о чём?

– Нам нужен портовый кабак. Все сделки свершаются там! Надо найти самый популярный и посидеть в нём пару часов – и всё уладится. Вот увидишь!

И в этой голове иногда рождались светлые идеи. Самым популярным был «Хромой тролль». Когда приятели зашли в помещение, то поняли, что у хромоногого хозяина в зелёном колпаке нестандартное чувство юмора. Но это и привлекало. Пары алкоголя и запахи кухни смешивались в единую, труднопереносимую вонь, но спасали либеральные цены. Заказав по минимуму, друзья затаились, как пауки на паутине.

Через полтора часа случилась первая «поклёвка», а через три они нанялись матросами на корабль, который завтра в полдень отшвартовывался в Неаполь. Марсель был бы лучше, но привередничать не приходилось. Отдав капитану «Геркулеса», лицо которого украшал страшный шрам от угла рта до самого уха, все деньги, за исключением мелочи за свой заказ, друзья договорились утром быть на судне. В конце разговора кэп протянул им два замусоленных клочка бумаги с какими-то каракулями.

– Зачем? – удивился француз.

– А как ты в порт собрался? Это пропуска. Скажите, что на «Геркулес». В полдень отходим. Быть за три часа. Понятно?

– Да!

Последний бастион по дороге домой, подняв клубы пыли, постыдно пал! Франсуа бессовестно чесался от восторга и радости.

Домой! Домой!! ДОМОЙ!!!

Фирсанов почувствовал недоброе, когда перед воротами пропускного пункта в порт увидел толпу. Одновременно это был и пограничный пункт и таможня. Новые власти проверяли и фильтровали всех приезжающих и покидающих Южную Африку.

На всякий случай, друзья решили проходить порознь. Первым поглотила таможня Франсуа. Через минут десять туда же направился Леонид. За стойкой у окна в помещении заканчивали досматривать француза. И, кажется, процедура благополучно завершалась. Но таможенника вдруг заинтересовала яркая самодельная фляга. Сотрудник потребовал её в руки. Француз бесконечно долго отвязывал её от ремня. Получив желаемое, чиновник кинулся рассматривать её на просвет, поднёс к уху и потряс. Ещё и ещё несколько раз. Его почему-то заинтересовало содержимое. Над какой-то миской он опустошил её. Сначала выплеснулась вода, а потом несколько раз что-то звякнуло. На дне лежало несколько очень крупных алмазов. Приехали! Таможенник охнул, схватил один и принялся, цокая языком, рассматривать на солнце. Сомнений не было – контрабанда алмазов. Франсуа схватил из миски оставшиеся и бросился к выходу в порт, на бегу запихивая камни в рот. Его ловко подсекли, скрутили и потащили в подсобное помещение. Последнее, что видел Леонид, красную от натуги голову и гордо торчащий над ней жидкий хохолок волос, когда двое охранников с трудом пропихивали француза в дверной проём.

– Пуштите жады! Жады! Это моё! – с наполненным ртом, сдавлено сипел лионец.

«Только бы не подавился!» – первое, о чём подумал Фирсанов, забеспокоившись о Франсуа. И только потом испугался, что Франсуа сцапали. Он оставался совсем один. Усилием воли заставил себя долго не смотреть вслед, не развернутся и не побежать в город. «Забрали и забрали, надо соблюдать все законы», – говорило его честное и открытое лицо.

– Куда? – спросил таможенник, придирчиво изучая документы.

– В Неаполь, на «Геркулесе».

– Предъявите багаж к досмотру.

Фирсанов широко раскрыл горловину мешка. Мужчина сделал несколько круговых движений руками.

– А это для чего? – спросил и сделал стойку, как охотничья собака. Медленно, как ядовитую змею, щепотью вытащил тряпицу с камушками.

Леонид рассыпал окатыши по стойке и стал жонглировать. Потом принялся доставать шарики из-за уха таможенника, из-за воротника и из карманов его кителя. Он всё время говорил что-то зажигательное, смешное, то удивлялся неожиданному возникновению, то весело журил за сокрытый, а то тактично смущался появлению из неположенного места. В конце импровизированного представления один из шариков эффектным броском отправился в корзину, а второй, от щелчка о стену, разлетелся на куски. В представлении была поставлена точка.

– В Европе работал в цирке, – воспроизвёл старую легенду Фирсанов. – Решил вернуться на манеж. Чтобы пальцы не потеряли гибкость, необходим ежедневный тренинг.

– Снимайте одежду, – с холодными глазами потребовал проверяющий. Он был свято уверен, что такой человек обязательно припас какой-нибудь подозрительный трюк. Сейчас уже имели один.

– Здесь?

– Я домой не зову!

Леонид моментально подчинился. Скрупулёзно и методично был проверен каждый шов на одежде, каждый дюйм под подкладкой. Но тщетно – ничего.

– Теперь что, все циркачи, как Барни Барнато, – посетовал разочарованный таможенник, – кинулись сюда?

Кто такой Барнато Леонид не знал, но скроил слегка виноватое лицо, которое говорило: «Как знать, может быть, и все. Но я-то уезжаю, и за всех не ответчик».

– Ладно, возвращайтесь в Европу и дурите там честным людям головы, – задетый за живое его честностью, мрачно посоветовал таможенник и подумал: «Чёрт возьми! Уходит! Скользкий, как рыба. Не взять за жабры. Жаль!»

– Обязательно, только там и нигде более! – сказал Леонид и спокойно вышел на причал.

Перевёл дух, чтобы унять дрожащие колени, и украдкой – а вдруг смотрят из окон – вытер испарину. Душу рвали напополам горечь и радость. Горечь за Франсуа. Как же так случилось! Но разорвись Леонид хоть на тысячи кусочков, он всё равно не мог ему помочь. Они успели за короткий промежуток времени съесть не один пуд соли, и лионец ни разу не подвёл. Были случайности, нелепости, но предательства и подлости – никогда. Незавидная у него теперь судьба. Главное – чтобы жив остался. А там – как карта ляжет.

Как же француз ловко придумал залить алмазы водой! Они стали невидимыми, тем более за зелёным стеклом. Даже его обвёл вокруг пальца. Молодец! Простая, но красивая и изящная фляжка невольно притягивала к себе взгляды. Слишком уж Франсуа постарался! Вернее, перестарался. Он же сам говорил: «Никогда не отказывай человеку, но сделай так, чтобы потом тебя ни о чём не просили!» А сам… Если бы бутылочку не трясли, то всё бы получилось идеально. Но проклятые камни предательски звякнули и теперь, в лучшем случае, каторга. Английская или индийская. Что, в сущности, одно и то же! И помочь ему Леонид никак не мог, хотя в каких-то десятках метрах от него.

Одновременно с этим в душе оживал и всё громче звучал крохотный оркестрик! Он едет к отцу и Софье! Бывший студень, бывший корреспондент, бывший фельдкорнет и бывший пленный уходил всё дальше от места последнего малоприятного испытания. На какой-то момент ему показалось, что ветер принёс приглушенные звуки «Марсельезы». Но, скорей всего, показалось. На его памяти Франсуа не раз грозился, но ни разу не исполнял гимн Франции. Танцевать – танцевал, но не пел.

– Где второй? – вместо приветствия спросил капитан «Геркулеса».

– У него изменились обстоятельства.

– Задаток не верну, – отрезал капитан. Шрам придавал лицу вид вечно глумливой улыбки.

– Всё равно за двойную плату каюту люкс вы не предоставите.

– Ещё чего, салага!

Отшвартовались. Всё!!! Конец приключениям! Фирсанов дышал полной грудью, вдыхая солёный морской воздух. Теперь на всю жизнь запах моря и этот воздух будут связаны у него со свободой! Африка, так сильно и круто изменившая его судьбу, таяла вдали и становилась всё мельче. В синей дымке исчезали дома, причалы, рыбацкие лодочки. Пропадали? И прекрасно! Да, он понёс потери, но они не убили его. А впереди долгая жизнь…

– Эй, салажонок, кончай считать чаек, пора гальюн драить, – грубо растоптал романтическую атмосферу полёта мысли кто-то из новых коллег. Так всегда, только взлетишь и кто-то вдруг – бац! Опустит поганым языком на грешную землю.

Май 1902 года. Санкт-Петербург

Краснов отложил письмо Изъединовой в сторону. В раздумьях потёр виски и переносицу. Повисла томительная пауза.

– И что ты обо всём этом думаешь? – помог Саше начать диалог Александр Леонидович.

– Отличная новость!

– Отличная?!

– Да! Согласен с автором письма – он жив! Томительная неизвестность, разрывавшая мне и вам душу, исчезла! Не думаю, что он там бездействует. Что-нибудь, да придумывает, если уже не придумал. Вы же его знаете! Ждать и догонять – не в его это характере!

– Конечно, в его характере сломать жизнь себе, испортить здоровье мне…

– Стоп, стоп, стоп, Александр Леонидович! Жизнь он себе не сломал, а обогатил…

– Обогатил?!

– Конечно! Вы только подумайте! Ни у вас, с вашим богатым прошлым, ни у меня, с куцым и бесцветным, ничего подобного в жизни не происходило. Готовый роман. Продажи. Успех. Слава. Богатство! Это во-первых!

– Охолонись, коммерсант! Вам бы, молодёжи, только богатство. Нельзя всё в жизни мерить деньгами. Есть и другие ценности!

– Кто бы спорил! Во-вторых, дорогой Александр Леонидович, плен – это не смерть. Рано или поздно это всё кончается.

– Конечно! Вот только как? Вот в чем вопрос!

– А вот это «Гамлет»! Ажитация спадёт, начнутся амнистии, станут потихоньку отпускать заключённых.

– Почему ты так решил? – ошеломлённый напором и логикой Краснова, недоверчиво спросил Фирсанов-старший.

– После любой войны всегда начинают восстанавливать разрушенное. Экономический подъём. Примитивно – нужны рабочие руки.

– Вот рабский труд пленных для этого очень подходит.

– Правильно! Но опять же, рабский труд – это не смерть и сырая могила, а работа! Тяжёлая работа, но жизнь! Лёня парень физически крепкий, выдержит. С психикой – там тоже полный порядок. И вот тут-то начинается третья часть.

– Чего?

– Ну, я не знаю, представления, спектакля, балета, если хотите.

– Какого балета! Выражайся ясней! – занервничал Александр Леонидович.

– Ясней быть не может! Разрушенное восстановлено, а рабочие руки надо по-прежнему кормить, а это уже невыгодно. И тогда, что делают? Ну! – Саша стал жестами вытягивать ответ из Фирсанова-старшего.

– Что делают тогда? – не ухватывая мысль собеседника, протянул адвокат.

– Тогда объявляют себя сверхблагородными и гуманными и отпускают. Всех. Не сразу, но всех.

– Уж больно у тебя заковыристо.

– Александр Леонидович, голубчик, но вы-то уж точно знаете, что простых решений в сложных ситуациях не бывает.

– А если… расстрел или виселица?

– Опять провал в логике. А кто будет поднимать заводы и шахты из руин?

– С этим-то я согласен.

– Что тогда гложет светлейший ум российской адвокатуры?

– Мелкий льстец!

– Дайте время, я выросту в грандиозного подхалима. Вы точно обомлеете! Так что вас гнетёт?

– Собственное бездействие. Он там в сложной ситуации, а я ничего не делаю!

– Вы что, предлагаете угнать в Кронштадте линкор, встать на рейде в устье Темзы и объявить Великобритании войну?

– Да! Не так кардинально, но войну!

– Побойтесь Бога, Александр Леонидович! Вы же поссорите двоюродных братьев!

– Саша! Государя императора я чту. И не в пример некоторым! Но я объявлю Великобритании дипломатическую войну!

– Это как?

– Вот, читай! – И Фирсанов-старший протянул Краснову ещё один лист. Тот углубился в чтение.

«02 мая 1902 года.

Российская Империя, Санкт-Петербург.

Военному атташе при посольстве Великобритании.

Копия министру обороны Российской империи г-ну Курочкину. П. А.

Достопочтимый сэр!

Милостивый государь!

Обращаюсь к вам не как к офицеру Его Величества короля Эдуарда VII, не как к главе военно-дипломатической службы Великобритании в Российской Империи, а как мужчина к мужчине, как отец семейства к отцу семейства. В 1899 году мой единственный сын Леонид А. Фирсанов, будучи официальным корреспондентом „Невского экспресса“, был откомандирован на театр военных действий в Трансвааль и Оранжевую республику. В декабре 1901 года, по не зависящим от него причинам, он, гражданский по своей сути человек, был пленён вашими солдатами.

Теперь суть моего прошения к вам. Я не перекладываю на ваши плечи наши семейные проблемы, но, в связи с тем что никоим образом ни я, ни мой сын, не связаны с военными ведомствами, прошу вас конкретно указать, с кем мне начать сношения в России или Великобритании для получения сведений о судьбе моего единственного чада.

Засим остаюсь вам весьма признательным за содействие в столь важном для меня вопросе.

С уважением, адвокат Александр Л. Фирсанов».

Краснов кончил читать и восторженно замотал головой:

– Я восхищён!

– Чем? – удивился Александр Леонидович.

– Стилем, напором, изящностью, безусловным сохранением собственной чести и фантастическим стремлением к действию.

– А как может быть по-другому, если это касается жизни и смерти Леонида? Я не могу сидеть сложа руки! Надо что-то предпринимать!

– Как дальше намерены действовать?

– Очень просто! Дойду ножками до почты и отправлю!

– Прекрасно! Полностью вас поддерживаю и готов поддерживать во всех начинаниях в этом направлении! И не в этом тоже! – хитро сощурился Александр.

– Вот же наградил Леонид компаньоном-хитрюгой. Тогда в «Квисисану»!

– Используете вы, Александр Леонидович, – сказал Саша, вскочив с кожаного дивана, – мою слабость к итальянским ресторанам!

– Это моя слабость. Хотя нет, это моя сила!

– Это наша общая сила! – воскликнул расцветший в улыбке Краснов.

Май 1902 года. Индийский океан

Что-то было не так. Сердце дёрнул мгновенный укол паники, но ничего не пропало. Кто-то рылся в его мешке, видимо, искали, чем можно поживиться? Но у него ничего не было, кроме Ваниного шарфа и белья. А кому это интересно? Кто будет копаться в личном белье? Выдали всё камешки для жонглирования. Они лежали в ином порядке, нежели он их оставлял. Леонид резко поднял голову и напоролся на ледяные серые глаза шведа. Тот, правда, мгновенно их отвёл, но стало ясно, кто «хозяйничал» в его торбе. Спускать это было нельзя. Во-первых, обнаглеет и не даст потом проходу, а во-вторых, за ним украдкой наблюдало несколько пар глаз. Все ждали его реакции. Единожды дашь слабину – и восстановить свои позиции будет почти невозможно.

Фирсанов, не думая о последствиях, хищной кошкой опустился перед шведом. Но бывший викинг тоже не кукурузу сторожил, скатился с верхнего яруса и вальяжно встал в полный рост. Он оказался выше на полголовы и солидно шире в плечах. Он превосходил Леонида анатомически и физически, но только не силой духа! Швед, предвкушая лёгкую победу, даже слегка осклабился. И совершенно зря. Два коротких тычка в межключичную ямку и солнечное сплетение вызвали дыхательный спазм. Все произошло так быстро, что изумились не только зрители, но и сам швед. Сначала удивлённо округлились глаза, лицо вытянулось, став пунцовым, а руки инстинктивно потянулись к горлу. Захрипев, гигант боком завалился на пол. Он ещё сучил здоровенными пятками, когда кто-то справа решил заступиться. Он едва обозначил своё намерение, как тут же получил хлёсткий удар пальцами по глазам. Защитник дико заорал, прижав ладони к глазам, присел возле шконки. Удар коленом в подбородок подбросил его голову, а правым локтем в затылок – завершил скоротечную схватку. Теперь на полу лежали двое. Леонид медленно обвёл глазами матросский кубрик «Геркулеса» – желающих присоединиться к «отдыхающим» не было. Почти во всех взглядах вспыхнуло если не уважение, то страх. Фирсанов демонстративно спокойно вернулся на своё место. С этого момента вокруг него образовалась территория отчуждения – к нему без необходимости не обращались. А Леонида это устраивало и даже радовало. Отныне все свободное время принадлежало только ему, никто не лез с докучливыми разговорами и не копался в его мыслях.

После инцидента в кубрике, Леонид, прячась в узких пространствах палубных надстроек, за несколько дней сшил широкий кожаный ремень с потайным непромокаемым карманом. Корявый внешне и грубый на ощупь, но это отвечало задаче: никто им не заинтересуется, значит, содержимое потайного кармана будет целее.

«Геркулес» вёз в Европу всякую всячину: хлопок, кофе, текстильные красители, ценные породы дерева, бочки африканского вина и много чего ещё. Небольшие партии того, что вмиг расхватают купцы. Поскольку морской квалификации Леонид не имел, то его постоянно прикрепляли к кому-то в подмогу. То к кочегарам: он несколько дней кидал уголёк совковой лопатой. То к палубным матросам: он метался со шваброй или канатами по всей палубе парохода. Несколько раз над ним начальствовал швед. Леонид был уверен, что тот его сгноит, но нет. Защитный режим в голове скандинава работал в круглосуточном режиме. Правда, самая тяжёлая работа всегда доставалась новичку. А великан с беззлобной улыбкой наблюдал: выполнит или надорвётся? Матрос Фирсанов старался по-военному чётко исполнять поставленные задачи и не вызывать нареканий. Иногда он ловил на себе взгляды криворотого капитана, но тот молчал, будто на судне нет такого человека. Это привидение или пустое место. О происшествии в кубрике ему, естественно же, уже донесли. Но он никаких карательных мер пока не применял. По логике сюжета, надо было ожидать каких-то мелких пакостей в порту.

Вначале Леонид падал без чувств на топчан и мгновенно засыпал. Пару раз он вспомнил английского капитана из Санкт-Петербурга. Теперь он в полной мере понимал тот ужас, но скорей всего – веселье, которое охватило бывалого моряка, когда увидел студента-задохлика на палубе своего судна.

Прошло около двух недель, и Леонид втянулся, кое-чему научился, у него появилось свободное время, которое он старательно посвящал себе. Он вернулся к своей гимнастике и украдкой восстанавливал своё «обленившееся» тело.

Корабль огибал мыс Гвардафуй, входя в Аденский пролив. Слева по борту виднелся берег, до которого было несколько миль. Леонид сосредоточенно разминал суставы. Любое дело, когда им не занимаешься, начинает за себя мстить. Особенно если в этом замешано твоё тело, оно моментально забывает то, что привычно делало ещё месяц или два назад. Поэтому Фирсанов пытался вернуть своим суставам былую гибкость и эластичность. Приходилось начинать почти с нуля.

Занимаясь, он упустил момент, когда вдали возникло несколько тёмных точек, которые через некоторое время превратились в остроносые быстрые лодки. Оказавшись вблизи, они разошлись к разным бортам теплохода. Леонид не придал этому значения. Да мало ли кто, куда и зачем ходит в прибрежных водах? Идут себе и идут. Но по тому, как недобро оживилась команда, он сообразил, что не всё так просто, и пригляделся к преследователям. Остроносые юркие лодки с косыми парусами настигали медленно ползущий «Геркулес», который уже и так чуть ли не задыхался и едва дышал. Несколько человек с винтовками, готовые открыть стрельбу, стояли на носу своих судёнышек, у других в руках были мотки верёвок.

Команда, свободная от вахты, во главе с капитаном и боцманом сгрудилась вдоль борта. Приблизившись, Фирсанов услышал слово: «Пираты». То, о чем по дороге в Африку рассказывал и предрекал Артур Смит, всё же случилось – пираты готовились взять судно на абордаж. Они не сгинули в XVII веке!

Без головных платков, пиратских пистолей, колец в ушах и «Весёлого Роджера»[40] они уже вплотную притёрлись к левому борту. Стало видно, что в руках не верёвки, а тонкие канаты с абордажными трёхпалыми крючьями, прозванные «кошками». Едва в голове всплыло название, тут же над бортом зависла их целая стайка. Швед, случайно оказавшийся рядом, могучим ударом лома отбил один крюк, но другие насмерть впились в борта. Матросы принялись яростно рубить канаты. Пока они махали топорами, одна «кошечка» запустила лапу в живот мотористу и сбила с ног. Бедняга заорал, надрывая жилы, и задёргался, прижатый к борту, но вскоре обмяк. Уже безвольное тело «кошка» стянула в море. Фирсанов не ожидал такого. XX век, а тут – пираты их детских книжек! Неаполь в нескольких днях пути, а ему опять приходится защищать свою свободу и жизнь!

Бешено вращая глазами и скаля зубы, разношёрстный сброд из лодок полез на палубу. Швед, откинув Леониду багор, принялся крушить железным карандашом оголтело прущих бандитов. Фирсанов, вращая над головой своё оружие, со свистом рассекал воздух и чьи-то головы. Его крик сливался со стонами поверженных. Один полетел в воду, второй – схватился руками за горло. Сквозь пальцы хлынула кровь. С побелевшими глазами, смотря в никуда, он упал на палубу, окрашивая алым борт и палубу судна. Третьего удалось оглоушить ловким ударом по темени. Швед крикнул что-то ободряющие. Сейчас они перестали быть врагами. Русский оказался парнем не промах, не раскисал от неприятностей, держал удар, мог дать сдачи. Нормальный мужик!

А пираты все прибывали и прибывали. Полезли уже и с противоположного борта. Тощие и юркие, как муравьи, уже шныряли по всей палубе, открыв беглый огонь. Ружьям было по двадцать-тридцать лет, а то и все полвека, но стреляли не прицельно, а так, для острастки. Убивали только в случае крайней необходимости. Кто-то с кровожадным воплем саблей перерезал горло капитану, который уже расстрелял всю обойму своего пистолета.

«Геркулес», как настоящий античный герой, никак не хотел погибать или сдаваться. На палубе ещё существовало несколько разрозненных очагов сопротивления. Фирсанов орал, срывая связки, на английском, французском и русском, пытаясь организовать хоть какое-то подобие обороны. Швед поймал несколько пуль в грудь, запузырился кровавой пеной и мешковато осел у борта. Началась паника, стали прыгать за борт, но там их поджидали, вылавливали и упаковывали на лодки. Остальных оттесняли на ют, к каютам. Команду, наваливаясь по нескольку человек на одного, старались брать живьём. Связав одного, кидались к следующему.

Штурм был проигран, следовало покидать обречённое судно. Леонид, с трудом вращая багром, заскочил в жилой коридор и заблокировал им дверь. За ней кто-то принялся бесноваться. «Прими валерианы, братец!» – мстительно подумал он и кинулся в свою каюту. Нацепил кожаный пояс под рубашку на тело, надеясь, что на самодельный корявый ремень вряд ли кто польстится.

Кто-то с дурным криком и топотом нёсся от дальнего конца коридора. Едва истерик пролетел мимо, Леонид возник за его спиной, настиг в два шага и одним движением свернул шею. Наступила блаженная тишина. Хорошо! Но какая-то погань снова грохотала на металлической лестнице.

Оценив собственные силы, он решил – должно хватить до берега, который маячил на горизонте. Надо только незаметно соскользнуть с палубы за борт. В такой суете это реально.

Фирсанов леопардом достиг лестницы, мартышкой взлетел к двери и приоткрыл её. Никто не обращает внимания. Пластаясь, словно ящерица, он заскользил к корме.

На палубе вовсю шло разграбление. Крышки грузовых люков откинуты, победители, перебрасываясь радостными репликами, хохотали во всё горло, восторженно воспринимали новое появление того или иного груза.

Отлично! Внимание отвлечено. Схватившись левой рукой за борт, Леонид намеривался одним рывком перекинуть тело в воду. В этот момент его крепко ударили по затылку. После короткой вспышки всё окрасилось в лимонный цвет и наступила вязкая тьма.

Он уже не чувствовал, как чья-то рука, жадно шаря, нашла и сорвала с шеи золотой крестик.

Из «тьмы египетской» выплыло несколько цветных новогодних шариков. Покрутившись и поиграв задорно красками, они исчезли. Тут же в нос ударил сильнейший запах йода и оглушил шум прибоя. Кто-то что-то орал на незнакомом клекочущем языке. Его, со связанными за спиной руками, вытаскивали из одной из пиратских лодок. Он, как тесто, шлёпнулся на песчаный безлюдный берег, к горлу тут же подкатил горький ком тошноты. В лицо впился морской мусор и песок, а перед глазами бликовала весёленькая цветная ракушка. «Жив! – пронеслось в голове. – Есть первый плюс». Рывком его поставили на ноги и для поднятия тонуса врезали прикладом между лопаток, выкрикнув какую-то команду. Догадаться было не трудно – требовали идти, скорей всего, вперёд и быстро. Все плыло перед глазами, но пришлось подчиниться.

Леонид с трудом разглядел лежащих неподалёку от полосы прибоя многочисленных верблюдов. Они меланхолично жевали, нижняя челюсть невозмутимо выписывала в пространстве восьмёрки. Тут были одногорбые дромадеры и двугорбые бактрианы. На животных грузили часть добычи из лодок. Пираты не могли увезти всего из трюмов, поэтому довольствовались малым, остальное подожгли. Огонь занимался и черным столбом устремился к небу. Через несколько минут «Геркулес» пойдёт на дно. Но и то «малое», что смогли утащить пираты, в этих нищих местах было сродни богатству османского султана. «Но зачем им люди? – недоумевал Фирсанов. – Столько места пропало зря, столько бы ещё нагрузили», – почему-то стал он сокрушался за бандитов.

Пленным связали руки, а от шеи к шее объединили длинной верёвкой, привязав к последнему верблюду каравана. Приблизиться к соседям ни спереди и ни сзади было нельзя, говорить с петлёй на шее трудно. А когда в глаза слепит закатное солнце, а в лицо летит мелкий песок от впереди идущего, то желание открывать рот исчезало мгновенно. Пытавшихся нарушить молчание быстро отрезвила плётка. Помимо прочего, дул до того холодный ветер, что казалось – за соседним барханом Северный полюс. «Вот тебе и Африка! От жары зуб на зуб не попадает», – ехидничал внутренний голос, который почему-то осмелел за период вынужденного молчания хозяина.

Наконец, вереница двинулась в путь. «Где» и «куда» они шли среди чернильной ночи, может быть, кто-нибудь из моряков и понимал, но только не Фирсанов. Голова постепенно прояснялась, но слишком медленно. Он впал в подобие транса: мысли были неизвестно где, а ноги чутко реагировали на изменения рельефа.

Караванщик, с головы до ног завёрнутый в синюю накидку, монотонно двигался впереди, ведя за собой первого верблюда. Проводник соединял барханы и дюны извилистой цепочкой, максимально избегая спусков и подъёмов. Учитывая груз «кораблей пустыни» и измотанность пленников, их вряд ли кто-нибудь преодолел бы. Охранники изредка перекрикивались между собой, проверяя благополучие всей колонны. Обнажённые сабли, которые в закатном или рассветном солнце вспыхивали кроваво-красным напоминанием, демонстративно не прятались. С одной стороны, это было явно лишним, а с другой – бережённого бог бережёт.

Шли до средины ночи, краткий привал – и снова до утренней жары. Остановка на отдых, вечером подъем и снова в путь. Чтобы избежать потерь, всем предусмотрительно замотали головы тряпьём. Под солнцем не сгоришь, ночью не замёрзнешь. «Заботливые и сообразительные, сволочи!» – вяло шевельнулась саркастическая мысль у Леонида.

Малиновое светило огромным шаром, нехотя, выплывало из-за застывшей бесконечной вереницы чёрных дюн. Солнце встало из-за спины, значит, шли они куда-то на запад, в глубь континента. Чтобы это понять, его знаний географии хватило.

На каждом привале выдавали жёсткую лепёшку и обносили водой, но давали по три-четыре глотка. На первом привале желудок, жадно урча, вцепился в неё. Ему всё было в радость, и этих крох у него ни за что не отнять. Воды Леонид втянул из бурдюка максимум, практически не делая глотков и не двигая кадыком.

Расписание в эти дни было простое: с предзакатной прохладой всем выдавали лепёшку, по три-четыре глотка воды, поднимали и продолжали путь дальше. Так и шли с заката до рассвета. Лепёшка, вода и раскалённое забытьё. Подъем, лепёшка, вода и снова в путь. Через четверо суток вошли в первый оазис. Сначала Леонид был уверен, что это мираж, но видение оказалось правдой. Отдохнув сутки, выдвинулись дальше.

На привалах он зарывался как можно глубже в песок, а свою «чалму» из тряпок, укрывая голову и лицо, вытягивал как можно дальше к ногам. Солнце обжигало меньше, и песок под тряпкой не так нагревался. На втором привале Фирсанов обратил внимание, что перед рассветом тряпка ненадолго становилась влажной. В следующий раз он был начеку и смог выжить полтора полноценных глотка! Плевать, что грязная, плевать, что горькая, но вода! Из-за разницы между дневными и ночными температурами выпадала роса. Это была существенная прибавка к скудной норме.

Во втором оазисе были ещё через пять суток. Караванщик злился и кипятился, но измученных людей идти быстрей не могли заставить даже плётками. Надо было терпеть или убивать. Почему-то терпели. Сутки отдыха и снова в путь.

Несмотря на «удивительное участие и заботу», кто-то не выдерживал. Если умирал последний, то просто обрезали верёвку, а если в середине, то отрубали голову, освобождая бечеву, и шли дальше. Просто и бесхитростно.

Кажется, через две недели вошли в крупный населённый пункт. После свиста ветра в ушах гортанные крики и многоязычный гомон оглушили и развеселили Фирсанова. Вот тут-то и открылась тайна – зачем их тащили столько дней! Это был огромный базар захваченного товара и невольничий рынок. Работорговля! Древняя Греция и Римская Империя в самом худшем исполнении и не в период их расцвета!

На ночлег разместились в типичном караван-сарае: огромный двор, едва отгороженный заборчиком в два саманных кирпича, навесы для товара, живого и не очень, и низенький сарай с плоской крышей, больше похожей на хлев для охранников и хозяина каравана. После пустыни – шикарные апартаменты! Всех накормили дополнительной лепёшкой, дали много воды и позволили спать от пуза.

Утром на двор явился единственный покупатель. Толстопузый носатый толстяк в хламидах. По гортанно-напевному произношению можно было предположить, что араб. Хотя его руки и были унизаны богатыми кольцами и дорогими перстнями, он крикливо и упорно торговался, как самый последний нищий. Партнёры расположились под тенью лёгкого шатра, который установили и удерживали четыре рослых негра в расшитых стеклярусом жилетках на голое тело, в белых головных уборах, сошедших с древнеегипетских фресок. Завершали наряд полотняные шальвары с красными кушаками на поясе и остроносые синие сапоги. В особых ножнах на ремнях через плечо висели кривые ятаганы. Это было театрально, с одной стороны, но и грозно – с другой.

Только теперь, при нормальном освещении, можно было хотя бы рассмотреть караванщика, он был настолько чёрен, что отдавал в синеву. По пустыне он шёл укутанный с головы до ног своей хламидой. Перекатывая за щекой коричневый шарик, реагировал на всё с протяжным спокойствием. Глаза подёрнуты поволокой всезнания. Он время от времени снимал пальцами с пухлых губ несуществующие соринки. Удивляли огромные белые ногти, больше похожие на когти хищника. Уж они-то держали добычу крепко. Он то и дело сплёвывал в сторону через жёлтые редкие большие зубы коричневую слюну и снова обирал свои губы.

Толстый араб покупал караван оптом, но каждый лот торговался отдельно. Когда подводили или подносили очередной предмет торга, караванщик хрипло выплёвывал слово. Скорей всего, это была цена. Покупатель хватался за голову, причитая, раскачивался, а набравшись сил, кидался в торопливые и жаркие объяснения. Защемлял пальцами свою небритую щеку, тряс ею, в чем-то клялся и что-то жалобно верещал. Караванщик, давно уже знакомый со всеми поворотами этой тактики, после минутной истерики что-то снова коротко хрипел. Если покупатель расплывался в улыбке, то переходили к следующей вещи. В противном случае вой и причитания становились громче. Возносились к небу руки, проклятия шептались пополам с молитвой, закатывались глаза. Прерывал камлания очередной хрип, тут же вспыхивала улыбка и ударяли по рукам. Оба давно и хорошо знали свои роли в этом спектакле, но без этого каждая сторона лишалась праздника общения и уверенности, что он, мол, парень не промах! И так до тех пор, пока не было продано всё до последней крошки. Торги длились три часа и сильно утомили, особенно покупателя.

Получив всё сполна, караванщик степенно встал, движением руки поднял верблюдов и исчез в мареве дня. Араб отвёл ногу назад, согнул её в колене и пару раз дрыгнул. Наверное, это был танец «утомлённой радости». После па араб затребовал какой-то кувшин. Пока он освежался, набежало множество слуг и унесли тюки с хлопком, дерево, красители. Рабов в сопровождении «янычар» хозяин повёл на окраину. Их пригнали во двор за высоким забором, сложенным из пилёных камней ракушечника, под огромный навес и приказали сесть. Выставили караулы, накормили аж двумя лепёшками и каждому дали по плошке воды. Такие же, как в деревне у Вани. Прикосновение к этим чашкам откликнулось уколом в сердце. Где там Ваня? Что он там? После обеда всем разрешили поспать. Все, где сидели, там и попадали.

Ещё до рассвета вереница носильщиков, пристроив груз на головы, унесла товар в неизвестном направлении. Едва рассвело, раздали по две лепёшки и в плошках разнесли коричневатую жидкость. После её употребления туман в голове рассеялся и появилась неестественная бодрость.

Всех построили в шеренгу. Появился хозяин и стал осматривать «товар». Перед ним шагал здоровенный телохранитель, замыкали шествие двое слуг, у одного из них был кувшин с высоким узким горлышком. Группа подошла к первому человеку. На «Геркулесе» он работал в машинном отделении. Хозяин придирчиво осмотрел его с головы до ног, потом поднял глаза на охранника. Амбал одним движением сорвал одежду, обнажив торс. Хозяин брезгливо ткнул пальцем в грудную мышцу, потрогал бицепсы и скривился, словно увидел какую-то мерзость или непристойность. Он едва повёл головой, и тут же в дело вступили двое с кувшином.

Методика была давно отработана. Плеснув из горлышка масло у самой шеи, слуги мгновенно его растёрли. Отчего тело привлекательно засверкало на солнце и проступил рельеф мышц. Двумя движениями ему прикрыли срам куском материи и натёрли ноги. Из внешне заурядного человека получилась сияющая статуя олимпийского чемпиона. Только без венка. Так происходило с каждым последующим. В любом торговом предприятии, как показала процедура, есть свои предпродажные уловки.

Дошла очередь и до Фирсанова. Его обнажили и хозяин увидел ремень на поясе. Алчный огонёк в глазах на мгновение вспыхнул, а брови даже отлетели к затылку. «Что такое? Как посмел?!» Любопытство и возмущение одновременно боролись в нём. Фирсанов большими пальцами рук провёл по всей окружности, показывая, что под ним ничего нет. Но араб не побрезговал. Медленно, ожидая реакции Леонида, расстегнул и стянул ремень. Покрутил, ещё не сильно поношенный, перед глазами. Для верности поднёс к носу, зажмурился от ударившего прокисшего запаха и вопросительно посмотрел на виновника. Хозяин искренне считал, что всё имущество рабов принадлежит ему до последней нитки. Леонид робким движением пальца попросил вернуть ремень, но над ним навис телохранитель. Любопытство взяло верх, и араб взглядом остановил его. Тот застыл, но охранную функцию не отключил.

Фирсанов подсознательно понял, что если он хочет извлечь неясную пока выгоду, то показ надо превратить в увлекательное представление. Ремень, как живая змея, несколько раз согнулся – и застыл между руками. Повернув несколько раз лицевой и изнаночной стороной, показал, что ничего необычного в ремне нет. И вдруг над верхней кромкой появился красный шарик и перепрыгнул в руку фокусника. Он покатился от пальца к пальцу по внешней стороне ладони. Назад, вперёд и так несколько раз. Хозяин смотрел, охранник не двигался. Леонид снова провёл по кромке рукой… Откуда ни возьмись – появился второй, и оба запрыгали в свободной руке. Напрыгавшись, они стали кружиться на ладони, потом забегали между кончиками пальцев. Чтобы они «не заскучали», к ним поочерёдно присоединились ещё несколько.

Не прекращая жонглировать, Фирсанов присел, стал быстро хватать с земли камешки и работать с ними. Когда в воздухе летало около двадцати предметов, стало невозможно разобраться, где шарики Леонида, а где – с земли. Для усиления эффекта, жонглируя, несколько раз повернулся вокруг себя. Пришло время избавляться от подобранных камней – и они пулемётной очередью застучали по стене, а цветные аккуратной горкой застыли у ног. Леонид взглядом предложил хозяину повторить трюк. Тот присел, потрогал шарики, подкинул один, покрутил его, даже посмотрел на просвет… и отказался. Тогда горка по одному отправилась в карман. Хозяин, хмыкнув, улыбнулся. И, слегка дёрнув подбородком, потребовал продолжения представления.

Красный появлялся то из уха, то из носа, то изо рта Леонида. Хозяин расплылся в улыбке. Жонглёр обнаглел, и шарик появился из-за уха охранника. Тот от удивления икнул и с чмокающим звуком пару раз хлопнул глазами. От чего выражение его лица стало до комичного глупым. Торговец залился тоненьким писклявым смехом. Смеялся долго, до того, что у него выступили слёзы. Охранник, не зная, как реагировать, продолжил моргать. Утерев слёзы, хозяин бросил реплику. Ремень забрали, обследовали его, но оказалось – ремень, как ремень. Хозяин что-то визгливо потребовал. И без перевода было ясно, что он требовал показать, где в ремне прячутся шарики. Фирсанов ловким движением пальцев раскрыл невидимый разрез, запустил в него ладонь, потом раскрыл полость. В ней, как горошины в стручке, лежали шарики.

Хозяин сгрёб подбородок в горсть и с лицом задумчивой гири погрузился в утомительное размышление. В абсолютной тишине, возникшей во дворе, стало слышно мерное жужжание мозгов под черепушкой. Вдруг лицо стало хитрым: «гроссмейстер» сделал ход! Он кивнул. Ремень, как и его владельца, натёрли маслом. Стараниями слуг он превратился в эллина, а пояс несколько ожил, хотя по-прежнему не дотягивал до произведения скорняжного искусства. Вернули на место и застегнули над набедренной повязкой. Не хватало какой-то детали. Слуга стащил ремень и быстро-быстро натёр песком пряжку. Теперь она играла на солнце и соответствовала всему облику. Второй авантажно приспустил ремень с одного боку. Бросил взгляд на хозяина, тот кивком одобрил.

Покрутив Фирсанова вокруг себя и оценив совместные усилия, хозяин удовлетворённо хмыкнул. Загадочная игрушка была готова к спекуляциям. Наведение предпродажного лоска закончилось, и всех повели на базар. Леонида теперь вели отдельно и не спускали с него глаз. Из-за шариков он, кажется, вырос в цене.

Рынок жил и бурлил своей жизнью. Пёстрый, крикливый, капризный и непостоянный. Здесь можно было добыть всё: от античных ваз в приличном состоянии, до повара и охранника. Рвали жилы, зазывая, торговались – насмерть, не торгующихся – презирали. Как такое вообще возможно! Ходи, смотри, сбивай цену. Купить всегда успеешь! Общение – вот великая ценность! Одно продавали под видом другого, раззяв обдирали беззастенчиво, уступали крохи под видом небывалого великодушия. Тут же незаметно шныряли карманные воришки. А куда без них!

У хозяина здесь было своё, давно «прикормленное», место под тентом. Там «свежайший товар» загнали на подиум, перед которым полукругом стояло несколько изящных топчанов, покрытых дорогими коврами, и лежали шёлковые длинные подушки. Леонида убрали в дальний ряд, за спины более крупных и рослых.

Появился первый покупатель. Хозяин рассыпался перед ним в любезностях. Его уложили на скамейку, обложили со всех сторон подушками для удобства, приставили слугу с опахалом, подали пиалы с чаем и кувшины с шербетом. Выставили наиболее рельефную «продукцию». Торговец тыкал пальчиком в разные части тела, что-то жарко говорил, восторженно вскрикивал, сладко причмокивал, доверительно склонялся над плечом покупателя и преданно заглядывал в глаза. Расхваливал предложение на все лады. Разве что не танцевал перед ним. Одним словом, всучивал товар любым доступным способом. Даже слегка вспотел. Хлеб работорговца тяжёл.

Гость что-то произнёс. Хозяин картинно схватился за сердце и чуть не упал на соседний топчан. Потом взвился и, загибая пальцы, стал наседать на покупателя, что-то доказывая. Указав на бывшего моториста, загудел, как пароход, и руками изобразил движения паровоза. Теперь покупатель впал в раздумья. Минут через пять торгов они достигли компромисса. Даже удалось под шумок, в нагрузку к мотористу, подсунуть ещё двух тощих моряков. Довольный покупатель ушёл, а за ним увели и его «покупку». Почин «освятили» танцем «торговой радости». После чего покупатель пошёл, можно сказать, косяком, но брали «по мелочи»: тюк там, мешок здесь, немного дерева. Но живой товар не жаловали. Чем в перерывах вызывали гнев араба. Поминались множество колен вниз. Может, товар был не ахти или – не сезон?

Но остатки команды «Геркулеса» потихоньку редели. Уводили из-под навеса по одному, максимум – по двое. Торги шли уже не первый час. Несколько раз указывали пальцем на Фирсанова, который резко выделялся русой головой и бородой. Но хозяин корчил такие рожи, будто бы проглотил не лягушку, а целую пупырчатую жабу. И Леонида «откладывали» в сторону.

В самом конце торгового дня, когда остались последние четверо, появился долгожданный ценитель, который вызвал особый трепет у толстого хозяина. Глаза вспыхнули особым огнём, и ослепительная улыбка прилипла к лицу. Он мелко задрожал, как маленькая собачка при виде хозяина после долгой разлуки. Церемония приветствия была выполнена обоими в полном объёме. И поклоны, и трепетное прижимание ладоней к груди, и троекратное соприкосновение щёками. В воздухе ощутимо запахло сахарной пудрой и патокой. Последовала полная смена яств на восьмиугольном столике перед топчанами. Гостя трепетно уложили на ковры топчана. Саморучно наполнили и преподнесли крошечную, размером с напёрсток, пиалку. Кофе был до того густой, что лился, как сметана. Рядом установили вазу с фруктами и всевозможными сладостями.

Гость посмаковал кофе, не спеша, певуче заговорил о чём-то явно далёком, но весёлом и приятном для них обоих. Короткие смешки, прысканье в кулаки и восхищённые возгласы. Напиток кончился, пора было приступать к главному. Расписав трёх моряков, стоящих рядом, демонстрируя рельеф их мускулатуры, хозяин продал их без всякой торговли на второй реплике. Так же оптом, без торговли, был куплен и весь оставшийся товар.

Пришла очередь Леонида. Но тут покупатель скорчил в его сторону такую рожу, какую раньше кроил араб. И с укоризной посмотрел: «Ну что ты мне всякую ерунду подсовываешь. Совестно должно быть!» Но тут начался сольный кусок. Восторг вперемешку с благородным возмущением и тихой гордостью. Толстяк вскрикивал, выпучивал глаза, постоянно говорил и махал руками, имитируя жонглирование. Лицо покупателя не менялось. Тогда хозяин махнул Леониду. Тот прекрасно понимал, что если не блеснёт во всей красе, то вечером зажарят на костре. Столько сил было угроблено на его рекламу!

Он сделал сальто вперёд и опустился на колени перед важным гостем. Взял фрукт из вазы, подкинул его, следом вверх полетели другие. Когда они успокоились в вазочке, из ниоткуда возник красноватый шарик. Теперь он покатился вдоль руки, поднятой на уровень плеча. Он исчез за затылком, но вылетел из-за него, опустившись на нос, замер в задумчивости на мгновение и соскользнул в рот. От чего фокусник чуть не подавился и достал шарик из своего правого уха, запихнул его обратно и вынул из левого. Перемещая второй раз, к ужасу артиста, он проглотил его… Пришлось «отрывать» большой палец руки, разжевать его и с его помощью вытаскивать шарик, а потянув за шарик – «восстановить» большой палец. Лицо покупателя осталось каменным.

Спас положение совсем уж детский фокус. Леонид приклеил на ноготь пальца листок, взятый из вазы. Показал гостю, сжал в кулак и выкинул палец снова. Листка на нём не было. Снова сжал в кулак и выбросил – на ногте красовался листочек. Последовало оживление гостя. Минут пять он смотрел, как выкидываются пальцы, но понять, куда исчезает листок, не мог. Даже потребовал раскрыть руку ладонью вверх. Но листа там не было! Покупатель с улыбкой посмотрел на продавца и согласно кивнул. Выжимая всё из момента, араб поднял вверх три пальца – тройная цена! И покупатель безропотно согласился. Теперь Фирсанова ждало цирковое рабство и жизнь, полная туманных перспектив. Он знал: любовь сильных мира сего эфемерна.

«Май 1902 года. Санкт-Петербург.

28 мая, 1902 года.

Российская Империя, Санкт-Петербург.

Военному атташе при посольстве Великобритании.

Копия министру обороны Российской империи г-ну Курочкину П. А.

Достопочтимый сэр!

Рискну предположить невозможное, но, видимо, почта по каким-то невероятным причинам не доставила вам моё предыдущее письмо от 02.05.1902. Иначе бы вы, как любой истинный джентльмен, почтили бы меня своим ответом.

Изложу историю вкратце. В декабре 1901 года мой сын, Фирсанов Леонид Александрович, будучи корреспондентом газеты „Невский экспресс“, был пленён солдатами Его Величества. С тех пор я не имею о нём никаких сведений.

Прошу вас составить мне небольшую протекцию и сообщить, с кем конкретно в вашем военном ведомстве я могу начать сношения для установления его местонахождения.

Засим остаюсь вам весьма признательным за содействие в столь важном для меня вопросе.

С глубоким уважением, адвокат Александр Л. Фирсанов».

«29 мая 1902 года. Санкт-Петербург.

Министру обороны г-ну П.А. Курочкину.

От адвоката, Александра Леонидовича Фирсанова.

Милостивый государь, Пётр Алексеевич!

Прошу вас оказать посильную помощь по специальным каналам вашего ведомства в розыске моего сына, Леонида Александровича Фирсанова, корреспондента газеты „Невский экспресс“, в декабре 1901 года на территории Трансвааля и Оранжевой республики попавшего в плен к военным Великобритании.

Искренне надеюсь, что подданные Его Императорского Величества и граждане Российской Империи могут надеяться на помощь Государя и государства в сложных жизненных ситуациях.

Заранее благодарен за любое содействие.

С глубочайшим почтением и уважением, адвокат Л.А. Фирсанов»

Июнь 1902 года. Где-то в Африке

Купил Леонида один из богатейших людей этих мест, к которому все уважительно обращались «эмир Али». Остальные «абу» и «аль», сопрягаемые с его именем, пока запомнить было нереально. С чистой совестью Фирсанов отложил это на потом, а сейчас использовал обращение «хозяин».

На новом месте он попал в привилегированное положение. Его не гоняли вместе с другими невольниками на работы, оставляя в отдельной камере. Иначе назвать пенал размером полтора на два метра было трудно. Днём ему позволяли отрабатывать новые номера, разминаться и прогуливаться по двору. Максимально возможное благорасположение, которое оказывалось рабу.

Обжившись, он, с привлечением мимики и жестов, слов всех известных ему языков, объяснил управляющему Хакиму, что нужны игральные карты и булавы для жонглирования. Карты достали быстро и арсенал фокусов сразу вырос. А вот с булавами было трудней. Их не было. Несколько недель, – а куда торопиться, Леонид потратил на изготовление реквизита. Вырезал ножом из кусков дерева, обклеивал осколками зеркал и цветной фольги, центровал. Так что булавы вышли на загляденье. После недели репетиций у него был приличный номер. Основой послужило выступление коллеги-индуса из Стамбула. Первый же показ вызвал бурю восторга у Али.

Понимая, что необходимо постоянно расширять палитру развлечений, «руси» был вынужден обновлять номера программы. Едва хозяин заскучает, в лучшем случае его сошлют на какие-нибудь работы, а в худшем – сгноят в пенале. Он придумывал и создавал номер за номером, но интуитивно понимал, что показывать что-либо из программы Гудини нельзя. И занимался гимнастикой, когда знал наверняка, что за ним не следят.

Как-то ему пришла идея сделать номера с открытым огнём. Он освоил жонглирование зажжёнными факелами, потом появились трюки с горящими шарами на железных цепях. Вершиной огненной феерии было возникновение у него над головой огненной «короны». По вопросам изготовления реквизита он плотно сотрудничал с управляющим. Внешне нелюдимый одноглазый негр, на деле оказался весёлым и умным человеком, с которым быстро установились хорошие, почти дружеские отношение. Многое Хаким умел делать сам, и лишь часть «заказа» иногда заставлял делать кого-то другого.

По вечерам, за исключением дней отъезда эмира, его водили в зал развлечений. Али мог быть в одиночестве, окружённый клубком юных, почти не прикрытых девичьих тел, или пировал с гостями. В зависимости от ранга и приближения, их обслуживали или молчаливые негры в «фирменных» жилетках на голое тело, или наложницы в полупрозрачных газовых шальварах с фестонами, из которых наружу нахально рвалось молодое тело. Голову и плечи скрывали атласные накидки, больше походящие на платки с кистями. Они же скрывали лица девушек, оставляя открытыми глаза и живот. Пару раз Леонид, который придумал эффектный позолоченный костюм, наталкивался на заинтересованные взгляды.

Перед ним обычно выступала перекормленная тучная тётка, которая под заунывную мелодию шевелила складками живота, трясла дряблыми ягодицами и рыхлыми бёдрами. Это, оказывается, был знаменитый танец живота. У хозяина и гостей она вызывала бурю положительных эмоций. Она была ведущей примой местной труппы! Загадочный восточный мир. А Леониду танец напоминал движения мучного опарыша. Поначалу, Гюзель, так звали это сокровище природы, попыталась с Фирсановым кокетничать. Бросала пылкие взгляды, складывала дудочкой губы. Сталкиваясь за кулисами, она старалась прижаться своим телом к его обнажённым участкам. Но когда пылкие взгляды не принесли желаемого результата, танцовщица перешла к решительным действиям.

Как-то перед сном, подкупив стражу, она явилась в каменном пенале, войдя в каморку, как поршень в шприц. Прижав Леонида телесами, что-то жарко шептала, возможно ласковое, и жестами потребовала любви. Фирсанов с трудом сдержал рвотный позыв, но она заметила. Шипя, как змея, и осыпая его проклятиями, Гюзель удалилась. С этих пор они стали заклятыми врагами. Вернее, войну объявила танцовщица. Правильно говорят: от любви до ненависти – один шаг.

При встречах она злобно шипела, как гусыня, и норовила ущипнуть. Несколько раз до кровавых желваков. Столкновения случались в полумраке кулис и коридоров, свидетелей не было, а подымать руку на женщину Фирсанов не мог по определению. Простая идея пришла неожиданно. Под лёгкую тунику, в которой он выходил на сцену, Леонид стал надевать бельё из нескольких слоёв корабельной парусины.

В очередной раз они шли навстречу друг другу. Руки Фирсановы были заняты булавами, он прижался к стене, пропуская приму. У танцовщицы зажглась плотоядная улыбка, пальцы с большими ногтями, предвкушая радость, сложились в щепоть. Поравнявшись, любвеобильная бегемотиха запустила руку под одежду и алчно вцепилась в бедро. Тут раздался треск парусины и вопль танцовщицы. Она до крови сломала несколько ногтей. Но её ждал хозяин, и она спешно удалилась. Даже в рабстве царили интриги, приобретая жуткие формы и, зачастую, приводя к весьма печальным последствиям.

В один из вечеров Леониду принесли мясо с кускусом. После второго куска язык онемел, а желудок сжался. Леонид мгновенно вызвал рвоту. Это его и спасло. Два дня он пролежал в щели между явью и бредом. Хорошо, что эмир был в отъезде. Управляющий Хаким квохтал, как наседка. Жестами и крохотным запасом слов, которые уже успел узнать, Фирсанов объяснил, что его отравили. Пока местный лекарь выхаживал любимую игрушку хозяина, чернокожий управляющий двое суток шнырял по всем рекреациям, где жила прислуга, и что-то вынюхивал. И вынюхал.

На третий день после отравления вернулся эмир. Леонида, бледного как приведение и качающегося от малейшего дуновения ветра, привели «пред светлые очи». Тот глянул на него одним глазом, а весь разговор состоялся с несчастным негром. Впервые Леонид слышал, какой визгливый и высокий голос у возмущённого Али. Хасим стал серым от страха. От каждого слова хозяина он был готов протечь сквозь плиты пола. Его укоряли в том, что его кормят-поят, а он плохо следит за вверенном ему имуществом! Управляющий стал оправдываться. Глаза Али вспыхнули плотоядным огнём.

Вечером Фирсанов услыхал на дворе пронзительные женские крики. Выглянув в окно, он увидел, как четвёрка вороных, пущенных в разные стороны, разорвала привязанную к ним за руки и ноги Гюзель. Она хотела лишить хозяина развлечений, а раз так, то сама стала развлечением. Для неё последним. Досталось и Хакиму, но он отделался только лёгкой поркой. На следующем представлении шевелила телесами уже другая толстуха, но кем-то предупреждённая. За сценой она отшатнулась от него, как от огня. Ему от этого было ни холодно ни жарко.

С тех пор Леонид жил в крошечной комнатке, но отдельно от всех слуг, и его кормили со стола хозяина. Небывалая, по меркам этих мест, привилегия. Он был обожаемой игрушкой хозяина, а кто на это покушался – подлежал истреблению. Но он по-прежнему оставался рабом.

«Сентябрь 1903 года. Санкт-Петербург.

21 сентября 1902 года. Санкт-Петербург.

Адвокату г-ну Фирсанову А.

Уважаемый г-н Фирсанов!

Его Сиятельство Военный атташе Великобритании в Российской Империи доверил мне ответить вам на ваши весьма докучливые письма. Только ваша неинформированность во всех тонкостях и перипетиях этого дела оправдывает вас.

Ваши предварительные сведения не совсем точны: ваш сын, Леонид А. Фирсанов, в декабре 1901 года, в составе диверсионной группы, совершал боевой рейд против войск Его Величества Эдуарда VII и был пленён. Мы абсолютно уверены – это ни в коем случае не могло быть редакционным заданием газеты. Таким образом вы, вольно или невольно, вводили в заблуждение не только военного атташе Великобритании, но и Министра Обороны Российской Империи.

После предварительных слушаний в военно-полевом суде, Л. Фирсанов был направлен для отбывания наказания. На этапе, в составе группы военнопленных, убив конвой, совершил побег. На сегодняшний день это исчерпывающие сведения.

Деяние, совершенное Л. Фирсановым, переводит его в разряд серьёзных уголовных преступников, он будет пожизненно преследоваться в любой точке Британской Империи и понесёт заслуженно суровое наказание.

Надеюсь, что всё вышеизложенное позволяет нам предположить, что поводы для дальнейшей переписки с нашим ведомством исчерпаны.

Секретарь военного атташе Великобритании, капитан Дж. Гаррисон».

– Вот же гады! – выдохнул Александр, дочитав письмо на бумаге с вензелями и водяными знаками.

– Кто? – растерялся Александр Леонидович.

– Чванливые чинуши – и ничего более! Кто, как не вы, должен знать, что Великобритания – рай для бюрократов и земля обетованная для отписок! Гляжу на вас, Александр Леонидович, и не понимаю – почему вы так расстроились из-за этой брехливой отписки? Вас задело, что они с вами через губу?

– Если честно, Саша, мне как-то всё равно, как они со мной общаются.

– Ну, слава богу, а то я уж испугался! Думал: неумелый наскок британского щелкопёра – и нет уже звезды русской адвокатура! Но нет! Есть ещё порох в пороховницах! Возвращаясь к письму, выносим из него не один, а два ошеломительных вывода!

– Каких? – робко поинтересовался Фирсанов-старший у Краснова.

– Первый – он жив! Ура, друзья и други! А второе – он не в плену! Утёр нос англичанам! И вот, прямо сейчас, обнаружился третий!

– Какой именно?

– А ваш сын, после всего того, что он пережил, – уже не мальчик, а человек-не-промах! Не стал смиренно дожидаться решения военно-полевого суда, взял ситуацию под контроль и сбежал! Смелый он человек! Я бы, наверное, так не смог.

– Это-то меня и пугает.

– Как? Почему? Из-за того, что британская фемида отрастила на него огромный зуб… и даже не зуб, а клык или саблезубый бивень?

– Нет.

– То, что ему не въехать если не на половину, то треть мира?

– Это волнует меня в меньшей степени!

– Тогда я не пойму, в чём причина уныния!

– Главное, чтобы мой мальчик вернулся домой. А вот с этим, как я понимаю, проблемы. Когда он попал в плен, мне казалось, что худо-бедно, но он в цивилизованном мире…

– Простите, что перебиваю, но, Александр Леонидович, вы что, всерьёз считаете мир англо-саксов цивилизованным? Ну, я тогда и не знаю! Может быть, ножом и вилкой они и могут орудовать, соблюдать политесы и всё прочие, но ведь всё самое страшное и ужасное идёт от них. У истока любой гадости против человечности обязательно трётся пара-тройка британцев… или англичан! Так этого мало, обязательно найдётся такой, что, не поняв или, того хуже, толком не расслышав до конца, кидается это претворять… Например, кто-нибудь из их бывших заокеанских колоний. Такая кровавая баня получается!

– Но где он сейчас?

– Я думаю, пробирается в свободную от Британской Короны зону и пытается выехать домой. Правда, прошагать ему по континенту придётся ой как много!

– Эх, Саша, Саша… Твои б слова, да богу в уши. Вот здесь и поджидает самое страшное. Там же дикари…

– Александр Леонидович, дикари, как вы говорите, никого сразу варить и есть не станут. Они милейшие, хотя и наивные люди. Можно, конечно, вступить в широкую полемику, что простота, мол, хуже воровства. Но любая дискуссия, как показывает опыт, заканчивается банальной дракой, принятой у так называемых цивилизованных людей. А дикари, как вы изволили заметить, хотя бы разберутся. А потом, он всё же белый человек. У них в этом отношении глубокий гастрономический пиетет. Ни грамма, ни кусочка! Сначала всё выяснить, а потом солить и перчить. А если есть время, то Лёня с кем угодно договорится.

– Думаешь?

– Уверен! Вон он как Силу Яковлевича обломал и обработал! По сравнению с ним – любой дикарь с берегов Лимпопо или Замбези пасхальным куличиком покажется.

– Тут с тобой точно не поспоришь. Уж Силу Яковлевича я с младых ногтей знаю. Будем ждать.

– Будем ждать!

Но обыкновенное ожидание пагубно сказывалось на этом некогда весёлом человеке. Он поседел, усох и даже немного сгорбился. Во всём его облике проступил старик. Не пожилой человек, а именно старик. Скоро появятся шаркающая походка и тросточка. Язык и ум были ещё светлы и остры… Иногда Александр Леонидович вёл себя и шутил, как в былые дни. Но огонь в глазах уже потух. И только одно могло его вывести из этого состояния – приезд сына.

Краснову было очень грустно наблюдать эти метаморфозы. Как-то потихоньку, не сразу, но после отъезда Лёни дом Фирсановых и сам Фирсанов-старший стали для Краснова родными. Сюда он шёл за советом, бежал поделиться радостью и просто отдыхал душой.

Ещё год назад, окончив университет в числе первых трёх на факультете, Краснов поступил на службу. Пока он был мелким делопроизводителем, готовящем документы к слушаниям, готовящим материалы к процессам. И тут его пронзил стрелой Амур. Маленький, пухлый, но меткий. Попал навылет.

Девушка, которая растерянно смотрела из стороны в сторону, пытаясь в конторском хаосе найти нужное, сразу привлекла внимание Александра. Таких огромных серых глаз он не видел никогда. По этим озёрам можно было на лодке путешествовать не один день, а не то чтобы враз взять и… утонуть. А ямочки на щёках! При этом грация в походке, бездна вкуса в одежде, а улыбка…

Наплевав на все инструкции, он возник возле девушки и стал вникать в её проблемы. Весьма сбивчиво прекрасная незнакомка поведала о запутанном наследственном деле, которое привело её сюда. Но если не получит этих средств, то продолжить учёбу она, увы, не сможет. Вынуждена будет пойти к кому-то в услужение или стать кондуктором при конке. Про кондуктора она грустно пошутила, а сама чуть не расплакалась.

Александр тут же заверил, что барышня попала по адресу. Весь вечер Краснов изучал её документы, пытаясь найти выход. Крутил и так, и эдак. По прошествии вторых суток пал к ногам Александра Леонидовича, обещая отработать на любых его условиях. Как раб на галерах. Адвокат полистал бумаги, сморщил нос и сказал:

– Галер не надо! Приводи барышню, будем что-нибудь придумывать. Я возьмусь, но предупреждаю – тебя в твоей конторе ждут неприятности.

– Ну и пусть! – гордо сказал к тому времени уже по уши влюблённый Краснов.

Дело они выиграли с трудом, с многочисленными последующими апелляциями, но выиграли! Александр Леонидович был прекрасен, как в прошлые свои года! Глаза сияли, глагол разил, присяжные рыдали! Краснов со скандалом ушёл с предыдущего места работы, но расставаться с Ольгой у него уже не было сил. В вечер окончательного успеха он вызвался проводить её. Смеясь и радуясь, они дошли до самых дверей. Тут Александр решил: если наступит на первую ступеньку крыльца правой ногой, то сделает предложение сейчас. Если левой, то… сделает то же самое, но завтра. Вымерял или подгонял – кто его знает! Но наступил правой. Встав на одно колено, спросил изумлённую девушку:

– Ольга, а можно сватов засылать?

Девушка подняла сияющие глаза.

– А вы уверены?…

– Я вас люблю! Станьте моею женой!

– Я согласна, – просто, без жеманства, ответила Ольга. – Я так боялась, что этот вечер будет последним. Я бы не пережила.

– Я тоже, – сознался Александр.

Александр Леонидович со смущением, но с радостью принял предложение стать посаженным отцом.

Свадьбу устроили скромную, но весёлую. В присутствии Фирсанова-старшего по-другому было и невозможно. Скоро на Сашу обрушилась неожиданная радость – молодая жена ждала первенца! Всё складывалось так, как и предрекал Леонид. Только вот его самого всё не было и не было.

Январь 1904 года. Санкт-Петербург

Высокая белая дверь, обильно отделанная золотыми завитушками, беззвучно открылась, и на пороге возник гладковыбритый и напомаженный голубоглазый полковник. Он жестом предложил войти.

За дверью роскошь соседствовала с аскетизмом. Каждая вещь молча, но в то же время настойчиво намекала на огромные суммы, в которые она обошлась. Дорого, но при этом предметы были подобраны со вкусом. На зеленоватых стенах кабинета висело несколько батальных картин в золотых рамах. И без сомнения – это были подлинники.

Полковник буквально стёк в белое кресло с высокой мягкой спинкой, обитой тканью цвета морской волны. Положил руки на мягкие подлокотники. Было видно, что ему уютно, что ему здесь нравится. Ноги он вытянул под белый стол с гнутыми ампирными ножками. По переднему краю столешницы стеной, в три ряда, поднимались двенадцать резных ящичков. Он приготовился слушать.

– Присаживайтесь, господин подполковник, присаживайтесь, – хозяин с улыбкой предложил Максимову.

– Благодарю вас, господин полковник.

Как ни старался Евгений Яковлевич, но полностью сесть не получилось. Против его воли тело сгруппировалось таким образом, что он уселся на краешек. Даже чертыхнулся про себя. Но он же проситель и удовлетворил ли государь его прошение? Он был не на очень хорошем счёту. Ответ знал этот голубоглазый штабной.

– Как ваше здоровье, Евгений Яковлевич?

– Последние лет двадцать не жаловался. А до этого был молод.

– А старые раны, как говорится, не мучают? К погоде, например.

– Слава богу, всё заживает, простите, как на собаке. Мои многочисленные раны не сломили моего железного здоровья.

– Прекрасно. А скажите, вас не утомила ваша недавняя… скажем так, экспедиция.

– В физическом плане – нет, но оставила гнетущее впечатление и осадок в душе.

– Это почему? – удивился и живо заинтересовался хозяин кабинета.

– Если армия лишена чёткого плана, организации и единого боевого духа, – она обречена, даже если бьётся за собственную свободу. Дисциплина хуже, чем в цыганском таборе. Некоторые открыто занимались мародёрством, пытаясь грабить под шумок. И вместо славы и почести – покрыли себя позором и ненавистью населения и соратников.

– Простите мне моё любопытство, оно и понятно: меня там не было, но кто же себя так опозорил?

– Я не любитель выносить сор из избы…

– Понимаю вас, Евгений Максимович, но даю слово офицера, что ваш рассказ останется в стенах этого кабинета.

– Итальянцы и немцы. Одни слишком большие авантюристы, а другие – чрезмерно жадны. Сами себе решили: быстро победим и начнём грести алмазы лопатами.

– Печально, но, к сожалению, естественно, – огорчился полковник. – А как наши?

– Большинство моих подчинённых в прошлом в разных рангах и должностях служили в армии нашего императора, так что с дисциплиной знакомые, отлично обученные и морально устойчивые. Все участники боевых действий не раз отмечали высочайший воинский дух русских добровольцев. В любом бою они демонстрировали потрясающее мужество и отвагу, часто граничащую с героизмом. Для меня было честью сражаться с ними плечом к плечу.

– Похвально! И дух наших соотечественников, и ваш отзыв делают честь не только им, но и вам.

– Благодарю вас. – Максимов склонил немного голову.

– Знаю, что вас удостоили звания «фехтгенерала»… Простите, запамятовал, как точнее перевести?…

– Боевой генерал.

– Его Величеству также известно, что вы второй иностранец, добившийся такого звания у буров! – имитируя восторженные интонации царя, повторил полковник.

– Я думаю, что это всего лишь конъюнктурный ход бурского командования. Имея такой чин, было проще совладать со столь разномастным подразделением. Как говорится: с бору да по сосенке… А вышло – боеспособное соединение.

– А у нас ходят упорные слухи, что это проявление обыкновенной храбрости.

– Это проявление честного отношения к ратному делу. Его либо надо исполнять с полной отдачей, либо не браться вовсе. В лучшем случае засмеют…

– А в худшем?

– Разорвут.

– Эх, с каким удовольствием я посидел бы с вами за ужином, послушал бы ваши рассказы, но не время сейчас…

– И я так считаю, – оживился Максимов, перебивая старшего по званию. Но виной тому было лишь огромное желание получить положительный ответ на своё прошение к императору Николаю II. – Я уверен, что мой боевой опыт и личный пример принесут пользу дорогому нашему Отечеству в годину тяжкого испытания.

– Никто в этом и не сомневался. Государь искренне восхищён вашим мужеством и поведением.

– А-а…

– О том инциденте следует забыть. Тем более что пострадавший сам был виновен. Кутил, гулял. Водил знакомства с сомнительными женщинами, никак не подобающими его статусу. Офицер Его Величества Императорского Конвоя, а стрелял хуже крестьянина!

– Мне искренне жаль.

– Император забыл, и вы забудьте. Его Величество считает: «Он являет нам факт беззаветного служения Отечеству, которое многим следовало непременно взять на вооружение. С такими героями впереди нас ждут славные победы!» Так и сказал. Слово в слово.

– Я польщён столь высокой оценкой моих скромных способностей.

– Но всё же, Его Императорское Величество просили меня ещё раз поинтересоваться. Поэтому я так подробно вас и расспрашиваю, дорогой вы мой Евгений Максимович. Можно сказать, третирую боевого офицера. Но не из удовольствия, поверьте. – Полковник, извиняясь, поднёс ладонь к груди.

– Нисколько не сомневался.

– Официально, вы давно уже в запасе. Пятьдесят пять лет! Шутка ли! Может, внуки, покой, прудик, рыбалка?

– Рыбалка и прудик – вот это верная смерть. По крайне мере, для меня.

– Когда сталкиваюсь с такими людьми, как вы, Евгений Максимович, то поверьте, мою душу переполняет отнюдь не квасной патриотизм. Глядя на вас, я горжусь тем, что я русский!

– Родные благословили меня на ратное дело. И как я уже писал в прошении, двадцатилетняя тяжёлая борьба во время состояния в запасе не сокрушили моей энергии.

– Браво! Другого и не ожидал. Так вот оно, ваше прошение. – Полковник мгновенно открыл один из ящичков на своём столе и быстро достал бумагу с гербами и вензелями. Максимов впился в неё глазами. – Император… – повисла хорошо подготовленная театральная пауза, полковник любил и умел производить эффектное впечатление, – удовлетворил вашу просьбу.

– Благодарю покорно!

– Вам надлежит явиться в тридцать шестой Орловский пехотный полк и принять на себя командование батальоном.

Евгений Яковлевич встал со стула, вытянулся в струнку. Полковник с удивлением заметил, что хотя Максимов с виду и похож на профессора или сельского учителя, в глазах этого внешне мягкого человека светится стальная воля. К своим пятидесяти пяти годам он не утратил гибкости, силы, и не прибавил лишних килограмм.

– Есть! – светясь от счастья, отчеканил подполковник Максимов.

– Остаётся пожелать вам только удачи, всё остальное у вас уже есть.

– Благодарю! Разрешите идти?

– Идите.

По военному развернувшись, подполковник дошёл до дверей, но тут его остановил вопрос штабного офицера:

– Евгений Максимович, а что же вы будите делать с теми, кто продолжит требовать от вас продолжения злосчастной дуэли?

Максимов застыл у двери. «Да сколько же это будет мне откликаться?» – мелькнула досадливая мысль. А вслух он спокойно произнёс:

– Всем, кому потребуется удовлетворение, предложу последовать за мной на войну. Там между атаками разберёмся. Уезжая, оставлю в двери подобную записку.

– А вот это я одобряю! Храбрость надо демонстрировать в полагающееся время и в полагающемся месте! – неожиданно поддержал Максимова полковник.

– Я могу идти?

– Идите! И удачи вам!

Наконец подполковник покинул кабинет, а полковник подумал, что если он доживёт до таких лет и сохранит такую форму, то может считать себя счастливым человеком.

Дверной звонок надсадно тренькал и тренькал, разбивая неожиданной тревогой сонную паутину обжитого дома.

– Иду, не рвите душу, иду я! – зычно крикнула экономка Кусковых, рябая Глафира.

Рывком открыла дверь – на пороге стоял Александр Карлович Эбергарт.

– Николай Иванович дома? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Прошу вас, Александр Карлович! Не замёрзли? А-то погода-то какая!

– Крещение же! – освобождаясь от пальто, говорил хирург.

– В кабинете они. Думають. С прошлой ночи засели, так и не вылезают. Ничем их не проймёшь, – ворчала Глафира, принимая чёрное пальто с меховым воротником. – Вот вам тапочки. – Она аккуратно выложила перед гостем войлочные шлёпанцы. Александр Карлович с удовольствием влез в них. И пошлёпал в кабинет. У Кускова он бывал не в первый раз и с удовольствием окунулся в атмосферу чужого домашнего уюта.

– Кого я вижу! – расплылся в улыбке Николай Иванович, когда к нему в кабинет вошёл Александр Карлович. – А я тут одну мысль маракую. У меня к вам профессиональный вопрос.

– А по другому меня нельзя использовать? – вопросом на вопрос ответил Александр Карлович.

– Понял! Тогда наливочки? – воодушевился Кусков.

Восприняв молчание замешательства за согласие, он нырнул в недра правой тумбы огромного кабинетного стола. Дверцы и панели тумб и ящиков этого кабинетного монстра были украшены античными колоннами с капителями и дорическими ордерами. Так что издали он напоминал какой-то античный храм, чудом сохранившийся для потомков. Как показало время, в этом «храме» кроме Клио нередко являлся Бахус[41]. На зелёном сукне образовалась пузатая глиняная бутылка и две гранённые рюмочки. Николай Иванович налил рубиновой жидкости и протянул рюмку Александру Карловичу.

– Располагайтесь, – направил он гостя в большое уютное кресло. – Ну, за встречу! – С улыбкой он протянул ёмкость. Они звякнули рюмками. Эбергарт медленно вылил жидкость в рот и пустил тонкой струйкой по пищеводу. Загорелось! В желудке медленно раскрыл свои лепестки синий спиртовой цветок. Стало намного теплее, уютнее и радостнее.

– Как дела? – поинтересовался Кусков.

– Проистекают! – меланхолически ответил Александр Карлович. – Унылые вросшие ногти, бесконечные вывихи лодыжек и пошлые рваные раны бытовых драк. Правда, была одна занимательная прободная язва, с которой пришлось повозиться, а так одна серость.

– А вам обязательно огнестрелы и колото-резаные подавай?

– Ну зачем же вы так! Я не столь примитивен.

– Отнюдь! Мне кажется, у вас в полном объёме, батенька, развился синдром Грибоедова.

– Это что-то новенькое в медицине. Как прикажете понимать?

– Горе от ума. Слишком вы сложный человек, Александр Карлович, для повседневной рутины. Простая жизнь изо дня в день для вас чрезмерно утомительное мероприятие. Вам бы, как Мюнхгаузену, на ядре летать или из болота себя за волосы вытягивать – вот это дело!

– Не знай я вас столько лет, то вспыхнул и нагрубил бы.

– Грешен. Каюсь. Зная вас много лет, беззастенчиво пользуюсь своими знаниями и вашими слабостями в полном объёме. У меня тут к вам вопросик образовался.

Дело касалось попыток Николая Ивановича механическими способами ускорить сращивание костей переломанных и раздробленных конечностей. Дискуссия заняла около получаса, но, к сожалению, не приблизила Кускова к решению проблемы. Эбергарт клятвенно пообещал на досуге пораскинуть мозгами – вдруг какая светлая мысль посетит и его голову. Он утверждал, что нельзя найти и применить к разным типам травмы единого решения. После размышлений толстяк всё же согласился, что для начала надо как-то классифицировать и соответствующим образом сгруппировать травмы, а только потом приступать к поиску лечения конкретных случаев.

– А вас жизнь чем-нибудь радует? – невесело поинтересовался Эбергарт после окончания профессионального спора.

– Вот, наливочку с вами пользую. Мне кажется – удалась! Вчера Ваня из гимназии пятёрку принёс, радость. Значит, Кусковы не вырождаются. Молодое поколение стремится через тернии к звёздам, а старшее – благополучно деградируя, спивается. На неделе чудная резекция участка двенадцатиперстной кишки благополучно удалась. Помнят ещё руки!

– Так я погляжу, у вас просто какой-то венецианский карнавал, а не жизнь.

– А вы женитесь, братец, детей наплодите. Удивительный, скажу я вам, процесс, как из кричащего комочка личность начинает проклёвываться. А ты, как хороший садовник, подрезаешь скверные побеги, а в конце получаешь настоящий кипарис. Или не получаешь, – хохотнул Николай Иванович.

– Так они же орут много! – возмутился Александр Карлович.

– Давайте – по второй, – с улыбкой предложил Николай Иванович. Разлили. Взбодрили уже было увядший цветок. – Поначалу орут, а как же не орать! Святое дело! О себе всему свету напомнить! И в пелёнки гадят, и сопли пузырями пускают. А потом вдруг начинают говорить, какие-то свои уморительные мысли и соображение высказывать. Увлекательно!

– Да я смотрю, вы тут совсем патиной и паутиной покрылись. Утонули в мещанстве.

– С каких это пор семейные ценности стали мещанством? – грозно посмотрел на товарища Кусков. – И как ты можешь судить о том, о чём понятия не имеешь! Ты же деторождение только с одной, механистической точки зрения знаешь. Я же не сужу о балете. Да и, – хлопнул себя по нависающим бокам Николай Иванович, – не с моей комплекцией о нём рассуждать, а если коснуться слуха, то опера для меня – вообще запретная тема. Вот живопись – другое дело! Особенно современная, что из Франции пришла. Экспрессионизм, так очень на гистологические срезы походит. Глянешь, и все ясно – это жизнь! А вот это – тяжёлое заболевание, запущенная форма.

– Гениально! Вам бы в критики художественные податься! – радостно восхитился Эбергарт.

– А паутины и патины есть немного, батенька, есть. Тут вы правы, Александр Карлович, но ведь у любого процесса есть издержки. Курить, оно вон как приятно, – сказал Кусков и сладко затянулся сигаретой, – но зато потом какие скверные сосуды, не говоря уже о лёгких и сердце.

– Так, может, смахнуть пыль и патину? – заложил вираж в разговоре Александр Карлович.

– Понял! – И Кусков освежил их рюмки.

– Наливка хороша, спору нет, – заметил, выпив, Эбергарт, – но я не об этом.

– Спирт?

– Не упрощайте, Николай Иванович. Я говорю о более тонких материях.

– Дома морфий не держу, а вам, Александр Карлович, увлекаться не советую. Не заметите, сгорите, как белый лист. Немного пепла и ни строчки смысла.

– Не демонизируйте меня и не драматизируйте ситуацию, – усмехнулся более молодой коллега Кускова. – Мне ничего этого не нужно. Вот сижу, наслаждаюсь вашим обществом.

– Сейчас ещё двойную уху подадут с грибными пирожками!

– Приятное дополнение к уже сложившемуся вечеру. Но я заскочил не по этому поводу.

– Слушаю, – подобрался Кусков. Эбергарт не пришёл бы к нему с пустяшной проблемой, тем более выдержав столь длинную прелюдию.

– Скажем так, на Юге мы с вами были, не желаете на Восток податься?

– На Дальний, я правильно понимаю?

– Как говорят наши друзья-артиллеристы – в яблочко! Тем более, я подозреваю, там сейчас назревает по нашему с вами профилю большое количество работы. Иногда её будет даже слишком много.

– Понимаю, но, вспоминая других наших друзей, замечу, что это укрепление кавалеристским наскоком не возьмёшь! – улыбнулся Николай Иванович и опять налил наливочки.

– Откуда вишня? – спросил Александр Карлович, в очередной раз оценив всю прелесть букета.

– Не поверите. Собственная. У жены усадьба под Курском. В прошлом году отдыхая, я подумал, что не гоже пропадать двум вещам.

– Каким?

– Урожаю вишни и моему уму. С присущим мне трудолюбием, – весело осклабился углом рта Кусков, – определил пропорции, тщательно подготовился, хорошенько всё промыл… И вот мы с вами наслаждаемся результатом.

– Мне кажется, Николай Иванович, не ту вы профессию выбрали. Вам бы в сомилье податься, наслаждение окружающим дарить, а вы всё чекрыжите, да режете.

– Грамотно отчекрыжить, это, батенька, тоже, надо вам заметить, и искусство, и… удовольствие.

– Обожаю вас за чёткость мысли и лапидарность изложения. И за неистребимый оптимизм. Считайте это тостом!

– Гран мерси, коллега. Польщён, – ответил Кусков, выпив очередную порцию наливки. Глаза у него стали масляными, румянец разлился по щёкам. Он, конечно, понимал, куда клонит его коллега. Но почему-то последняя эпопея, предпринятая им из романтического настроения и альтруистических мотивов, оставила у него слишком гнетущие воспоминания. Он боялся не больших объёмов работы, он боялся ощущения позора за ошибки, не тобой совершенные. Так бывает стыдно за дорогого тебе человека, который по каким-то причинам делает глупость, а ты не успеваешь это предотвратить. Поэтому был в разговоре на эту тему до чрезмерности аккуратен.

– Так, может, впоследствии сочините что-нибудь эдакое из сакуры или японской сливы? Восточные мотивы – это направление и пожелания всего правильно ориентированного общества.

– Направление понятное и даже верное. Не поверите, но мне, с недавних пор, курская вишня стала ближе. Да и возраст, понимаете ли, давит на мозоли.

– А что, срезать их разом не получится?

– Операция, может быть, и пройдёт удачно. Боюсь, послеоперационного периода мой стремительно дряхлеющий организм не перенесёт. Внуки, батенька, внуки. Такой якорь. Они похлеще любой чесотки будут.

– Как понимать?

– А чем больше чешешься, тем больше удовольствие.

– Жаль. С вами гораздо комфортнее, чем без вас.

– Будет приказ – с милой душой и полной ответственностью. Без рассуждений и возражений. А добровольно… Дважды счастливый билет не вытаскивают.

Эбергарт грустно понял, что остался в полном одиночестве. Но тут распахнулись двери кабинета и вошла торжественная Глафира в свежем переднике. Втайне она симпатизировала одинокому доктору.

– Прошу к столу, уха подана! – с царедворским шиком сказала она.

Друзья поднялись и с удовольствием пошли в гостиную. Как опытные медики, они не смешивали одно с другим.

5 октября 1904 года. Район реки Шахе. Маньчжурия

В зыбкой серости рассвета туман сполз в реку, обнажив противоположный низкий берег. Вода стала потихоньку растаскивать клубы в стороны. Японский сержант Кэтсу Йори приник к окулярам бинокля и, метр за метром, стал осматривал берег. Неглубокая и неширокая река, невесть какая преграда! Но солдата скрывает с головой, так что с ходу, в пешем порядке, не форсируешь. На проплешинах прибрежного песка и возле разных камней не было ни единого следа. Даже вездесущие птицы ещё не отметились. Остальное закрывал растущий вразнобой по обоим берегам камыш. Местами выдавался широкими языками прямо в русло. Ветер пробегал по стеблям, пригибая растения к воде, и снова воцарялось спокойствие. Так же было и на том берегу.

А вчера все тряслись от того, что прошёл слух: на противоположный берег скрытно подошли русские. Утверждали – вместе с пушками! Но за рекой сейчас спокойно. Уж он точно бы обратил внимание на суету за рекой. Их новый с сержантом Акайо пулемёт ждёт не дождётся любого врага! Не случайно на их боевой расчёт командование делает особую ставку. Офицер так прямо и сказал: «На вас, сержант Йори, начальство очень рассчитывает!» А они что? Они всегда на посту и всегда готовы защитить Страну восходящего солнца.

Вода текла, изредка образуя водовороты. Уже ближе к их берегу Йори заметил торчащие из воды камышинки. «Камыш – он везде камыш. И чего ему дался этот камыш?» Но тут он обратил внимание, что еле заметные расходящиеся волны от камышинок стелятся не вдоль течения, а тянутся по диагонали к противоположному берегу. Японец опустил оптику и, прикрыв глаза, задумался: «Что-то не так!»

Пока он разбирался с увиденным, из камышей, один за одним, появились десятка три русских. Вылив воду из стволов и примкнув штыки, они без единого звука атаковали японские позиции.

Решив себя перепроверить, японец снова поднёс к глазам бинокль и обомлел: по берегу на их позиции бежали невесть откуда взявшиеся мокрые русские солдаты. Один из них, Кэтсу Йори это чётко видел в бинокль, присел и достал из кожаного мешка гранату и метнул её в строну их пулемёта. Сержант что есть силы ткнул локтём в бок тут же проснувшегося Акайо. Он передёрнул затвор пулемёта, звучно пропевшего побудку в утреннем воздухе, но в этот момент рядом раздался взрыв. Сержант Йори впечатался лицом в землю и зачем-то прикрыл голову руками. Они не остановят осколки, но разве у страха есть логика?

Когда земля осела, Йори заорал на напарника, почему тот до сих пор не открыл огонь? Обернувшись, увидел: то, что ещё пару секунд назад было сержантом Акайо, медленно сползает в окоп, а вместо лица у него кровавая лепёшка. Тогда Йори отпихнул остывающего напарника в сторону, развернул ствол оружия и, не жалея патронов, полоснул по русским. Ох как славно грохотал пулемёт, приминая пороховым факелом траву! Как он плевался пулями! Он видел, что несколько человек безвольно упали, а несколько залегло. А вот один, встав на колено, вскинул свою трёхлинейку и выстрелил. Это последнее, что увидел яростный японский сержант Кэтсу Йори. Пуля попала японцу в горло, и он, обливаясь кровью, уткнулся головой в землю.

Ещё до рассвета группа добровольцев из состава батальона тридцать шестого Орловского пехотного полка преодолела неглубокое место на реке Шахе. Чтобы раньше времени не рассекретить свой манёвр и не попасть под вражеский пулемётный огонь, о котором ранее докладывала разведка, солдаты перешли реку под водой. Об этом трюке русских казаков на бурской войне как-то поведал Петя Цыганков. Максимов посчитал, что воспользоваться опытом казаков-пластунов русским воинам не зазорно. Они шли по дну, как по суше. Для дыхания использовали стебли камыша, который обильно рос вдоль берегов. Максимов шёл вместе со своими боевыми товарищами.

Был отдан строжайший приказ: «Умирать молча!» За их спинами, под прикрытием берега, остальной тридцать шестой Орловский полк изготовился форсировать реку на небольших плотах. Кто-то собирался использовать для краткой переправы бревна. Кто-то рассчитывал только на свои силы.

Диверсанты, взяв для утяжеления по камню, тихо погрузились, используя камыш и другую речную растительность как подспорье, и вскоре вышли к японским позициям. Мокрые русские скользили по влажной траве, но двигались вперёд и чёрными воронами врывались в японские окопы. Надёжная трёхлинейка спокойно могла стрелять и после водных процедур, но старались работать тихо – штыком. Пулемётную точку японцев, растерянных появлением из-под воды противника, погасили быстро.

Через пятнадцать-двадцать минут боя передового отряда русские уже спускали лёгкие плоты и небольшими группами переправлялись на противоположный берег. Всё произошло стремительно и почти без шума. Несколько разрозненных выстрелов и взрыв гранаты. Вот и всё сопротивление.

По окончании операции выяснилось, что подполковник Русской Армии Евгений Яковлевич Максимов убит. К сожалению, отвернулась от него его прежняя воинская удача. Видимо, было слишком рано, ангел-хранитель и богиня победы Ника спали глубоким сном. Евгений Яковлевич лежал на спине, нелепо подогнув и вывернув ноги, рука всё ещё сжимала саблю. Мокрые волосы падали на его высокий лоб. Небольшой осколок оставил маленькую красную точечку у него на виске и поставил жирную точку в жизни. Воин по призванию и духу сложил голову, как и было положено его воинской судьбой – в бою.

Декабрь 1905 года. Где-то в Африке

Всадники на верблюдах медленно осматривали горизонт. Ветер срывал песок с верхушек барханов, как пену с самых высоких волн. Они одновременно среагировали на движение осыпающегося песка и рванули в том направлении. Оказавшись на вершине, преследователи увидели бегущего внизу. Беглец мчался что есть мочи, пытаясь сбежать от собственной чернильной тени. Он контрастно смотрелся на фоне жёлтого песка, демонстрируя прекрасную физическую подготовку, но разве с боевым верблюдом поспоришь?…

Его окружили, устроили издевательскую карусель. Затравленно стоя в центре, он пытался предугадать: кто же первым нанесёт удар, переводя взгляд с одного на другого. Но всё же пропустил атаку. Ударом тупого конца тяжёлого копья его оглушили, стреножили и, погрузив на невозмутимое животное, повезли назад.

В приятной прохладе и полумраке комнаты было двое. «Руси» стоял, опустив голову. А Эмир Али, возлежа на топчане, лениво играя гроздью винограда, с суровым лицом вёл допрос. К его удивлению, в глазах беглеца не было страха. С одной стороны, это удивляло, а с другой – заставляло взглянуть на него несколько иначе. Зачем и ради чего он затеял это заранее проигранное дело? С момента, прошедшего после его покупки, фокусник стал довольно сносно говорить по-арабски. Это выдавало его ум, а побег, несомненно, раскрывал всю глупость его натуры.

– Не я ли к тебе хорошо относился? – сплюнув виноградные косточки, спокойно спросил эмир.

– Да, господин.

– Не я ли тебя сладко кормил со своего стола?

– Да, господин.

– Не ты ли ответил мне чёрной неблагодарностью?

– Да, господин.

– Так зачем же ты бежал, жонглёр?

– Горькая свобода слаще сытой неволи, даже если она в золотой клетке.

– Ты красиво сказал. Молодец! Я запомню. За это я не убью тебя. Стража!

Появились знакомые молодцы в жилетках на голое тело и обратились в слух.

– В полдень всех согнать перед моим балконом, показательно высечь его, но не до смерти, а для назидания другим мерзавцам. Заодно и я повеселюсь, – плотоядно улыбнулся Али, ведь актёр должен быть актёром в любое время суток и при любых обстоятельствах.

Солнце стояло в зените. Верёвку продели в кольцо и подняли руки Фирсанова вверх, привязав к гладкому столбу в центре площади перед балконом, на котором восседал эмир. Давнишняя загадка, мучавшая Леонида, зачем здесь врыли бревно, решилась сама собой. Перед каждым ударом плеть мерзко взвизгивала, а потом впивалась в кожу. Боль алой вспышкой зажигалась под веками. Сначала вздувались багровые рубцы, потом из-под витой кожи плети полетели куски мяса. За несколько ударов на спине не осталось живого места и Фирсанов обвис на руках, потеряв сознание.

Али был разочарован: ни криков боли, ни мольбы о пощаде. Молчал, молчал, а теперь обвис. Скучно. Он ждал визга, признания своей неправоты, слёз прощения. Только бы не отдал душу Аллаху. Скучно без него будет. Он кивнул и на Леонида вылили ведро воды, он дёрнулся. Личный лекарь подбежал, поднял веки и с улыбкой кивнул хозяину – жив!

Едва спина зажила, снова начались выступления. Теперь его подсказка хозяину воплотилась в буквальном смысле слова: он жил в клетке. Правда, не золотой, а деревянной, сколоченной из массивного грубого бруса. Перед сном его загоняли в неё, с противным визгом поднимали наверх и оставляли болтаться между полом и потолком до утра. В первый вечер он не выдержал и поддался ярости. Он стал, как безумный, раскачивать её, в надежде разбить об камни свода. Но куда там… Злобы добавили стражники, которые собрались внизу и, находясь в наркотическом дурмане, подбадривали его и хохотали, как гиены. После двух или трёх попыток он затих, осознав тщетность своих усилий. Хватит. Надо было искать выход даже из этого положения. Не может быть, чтобы Господь, послав ему испытание, не дал возможность его преодолеть. Выпускали только на выступления.

Так длилось несколько томительных месяцев. Фирсанов по-прежнему был в подвешенном состоянии, в прямом смысле этих слов. Но как-то раз у хозяина было очень много гостей, и Леонид работал до глубокой ночи. Почти все фокусы вызвали у публики неподдельное восхищение. В клетку его повели намного позже обычного времени. В этот раз охранник явно переборщил с какой-то дрянью. Он уже был где-то в райских кущах, с лица не сходила блаженная улыбка. Загнав пленника в клетку, он всего раз провернул ключ в замке и, не пристегнув ключи к поясу, рухнул рядом спать. Такой шанс нельзя было упускать.

Фирсанов попытался дотянуться до ключей, которые соблазнительно лежали в полуоткрытой ладони стражника, но пальцы предательски скребли в дюйме от связки. В этот раз его спасла любовь к гимнастике Гудини. Тщательно размяв руку, Фирсанов приступил к одному из самых сложных трюков своей программы. Зацепив ближний ключ ногтём за бородку, Леонид подтянул всю связку к себе. Привычная ранее операция чуть было не довела его до обморока. Вот где сказалось отсутствие ежедневных тренировок! Неслышно дыша, он бесшумно открыл замок нужным ключом. Кто-то, видимо, любовно смазывал замок, поэтому он даже не взвизгнул. Кажется, свобода! Связав своего охранника, запер того в клетке и не поленился поднять под потолок. Чтобы он не пел канарейкой с самого верха, заботливо вставил в рот ему кляп. Далее бесшумной тенью заскользил вдоль стен. Открыв дверь, понял, что сегодня удача вместе с ним: все спали, а охрана смотрела в другую сторону, а может быть, витала где-то в стране грёз. Леонид, используя каждую трещинку, перелез через забор и скрылся в пустыне.

Через день его, избитого до полусмерти, притащили обратно и теперь уже бросили в зиндан. Когда решётку сверху закрыли, один из охранников, сплюнув, сказал:

– Воздай хвалу Всевышнему, что тебя не убили, а только продали. Ты слишком дорого обошёлся хозяину.

Наверное, в первый раз в жизни чья-то жадность принесла ему пользу.

5 марта 1905 года. К западу от Мукдена

На Востоке говорят: посеешь ветер, пожнёшь бурю. А как известно, буря не щадит, и с ней невозможно договориться. Даже не всякому дано её переждать. Так случилось и в этот раз. Позорная война велась бездарными способами. Несмотря на то, что русские солдаты повсеместно демонстрировали чудеса героизма, командование являло миру чудеса фантастической глупости и дремучего бюрократизма. В русской истории победы редко давались малой кровью, но при этом боевой дух был настолько высок, зачастую приводя в изумление неприятеля. Каждая новая жертва приносилась только для победы, ради победы и во имя победы! Но, к сожалению, не на этой войне. Против русской армии выступили два противника: японские войска, насквозь пронизанные замысловатыми самурайскими учениями о пути воина, и собственное начальство, отчаянно трясущееся за свои кресла и погоны. Подвиги одних напрочь перечёркивались трусостью других. Катастрофически не хватало тех, кто бы не побоялся проявить смелую инициативу, способную поставить коварного врага в тупик. А простые солдаты продолжали гибнуть и гибнуть…

Полог палатки шумно хлопал под порывами ветра, но этот звук оставался без внимания, как щелчки ружейных выстрелов, свист пуль, взрывы гранат и снарядов. Полевой хирург Александр Карлович Эбергарт, продолжая практически круглосуточно оперировать, с нарастающим неудовольствием обнаруживал схожесть англо-бурской войны с русско-японской. Чудовищные потери без ожидаемого результата. Ему всё чаще стало казаться, что часть войска, наплевав на позиции конкретно и диспозицию армии вообще, сейчас развернётся и отправится на посевную.

Александр Карлович вытащил сплющенную пулю и брезгливо бросил её в кювету. Она звякнула и затихла. И если бы не мастерство Эбергарта, то пациенту уже требовался бы плотник. А так – покой и грамотный уход. И возможно, человек сможет самостоятельно ходить. Сестра промокнула операционное поле, несколько движений руками – и можно уже зашивать. Последний стежок.

– Следующего! – достаточно громко скомандовал Эбергарт.

– Доктор, тишина покамест, – стоя спиной ко входу, сказал измотанный санитар Василий Ерохин, которого хирург знал ещё с англо-бурской. – Так я дёрну пару затяжек?

– Отойдёшь дальше трёх шагов – отдам под трибунал.

– А нам шо? Шо табак, шо трибунал – лишь бы проняло! – привычно храбрился Василий. – Одно удивляет…

– Что? – спросил Александр Карлович и заученным жестом потянул из кармана свою знаменитую резную трубку.

– Послушайте! – предложил санитар.

Александр Карлович застыл и обратился в слух, но затих даже ветер.

– Тихо, – удивился Ерохин. – Слишком. Как перед грозой.

– Это у тебя в голове тихо, потому что там Торричеллиева пустота[42].

– Чо? – не поняв слов, удивился Ерохин.

– Успокойся. Это не операбельно. Не засни стоя, сгоришь.

– А чо нам, Тверским бу…

Слова санитара Ерохина неожиданно оборвал вышедший из его груди японский штык. Кровь стала съёживаться, обнажая тусклую сталь. Санитар изумленно посмотрел на лезвие и поднял на врача непонимающие глаза. В следующую секунду изо рта тонкой струйкой потекла тёмная кровь, и Василий рухнул под ноги маленькому японскому рядовому, который даже не перекрывал собою свет от входа в палатку.

Эбергарт мгновенно оценил происходящее и дёрнул за чашку трубки. Из резных стен крепости на мундштуке на свет показался короткий клинок, максимум в четыре пальца длиной. Резкий шаг в сторону, короткий замах – и лезвие, проткнув глаз, вошло в мозг японца. Он дико вскрикнул, схватился пальцами за стальное жало. Бордовая масса с густыми комками потекла по руке и лицу. Дёрнувшись, солдат стал заваливаться набок. Александр Карлович выдернул своё оружие и выскочил в проём палатки.

Молодой японский лейтенант Сиода увидел мужчину в белом халате, сильно забрызганным кровью. Он появился в проёме медицинской палатки с поднятой кровавой рукой. Лейтенанту, конечно, долго вбивали кодекс самурая, но в этот момент сердце дрогнуло, и юноша попятился назад. Белый халат пошёл на него с лицом, лишённым эмоций, высоко подняв кулак, из которого торчал смертельный клык. Руки лейтенанта рефлекторно потянулись к кобуре, но не получалось откинуть клапан. А кровавое чудовище неуклонно надвигалось. Наконец японец сообразил, что ему мешает его же наган. Всё это время он был у него в руках.

Эбергарт успел обнять японца, целясь в сонную артерию, но тут прозвучало несколько выстрелов. Александр Карлович дёрнулся, у него на спине стал расцветать цветок клюквенного цвета, увеличиваясь в размерах. Лейтенант отпрянул, освободившись из объятий, а врач мешковато упал на землю, царапнул её носками ботинок и затих. Сиода оцепенел на пару секунд над убитым, потом его лицо исказил бешённый оскал, и с диким криком: «И-и-и!» – он побежал дальше, развивать наступление своей армии. И не важно, что жертвой этой атаки стал русский прифронтовой госпиталь. Эти люди умели лечить людей, а не убивать их. Так по-военному буднично Александр Карлович Эбергарт, отличный врач и прекрасный человек, застыв на мёрзлой земле, навсегда покинул этот мир.

Май 1905 года. Деревня зулусов

Перед самым рассветом Нствана и ещё трое охотников вернулись в деревню. Удача сопутствовала им, они ели дотащили тушу самца бородатой антилопы гну и бросили её почти в центре площади. Плечи отваливались, а ноги подламывались. Изо всех домиков повыскакивали дети и женщины и началась делёжка, которая быстро переросла в свару. Только вмешательство шамана оборвало визгливые бабьи крики и трескотню детворы. Огромный воин под чутким руководством начал делёж добычи на всех. Голову и внутренности конечно же передали князю. Одомашненный скот служил только для увеличения богатства и для ритуальных событий, поэтому употреблялся в пищу только в случае крайней необходимости.

Нтсвана кое-как доковылял до своего жилища и упал на циновку. Даже младенец не смел нарушить сон главы семьи, особенно после удачной охоты. Жена с обожанием смотрела на кормильца и тихонько накрыла мужа плетёной циновкой. Он, как кусок сочной телятины в бутерброде, спал, лёжа меж двух циновок. Сейчас он был счастлив.

Мпанде благосклонно принял подношение своих подданных, тем более что на самом деле голова антилопы была на редкость большой, а рога – крутыми. Шаман, после одобрительного рыка, унёс добычу в задние комнаты дворца, где принялся её разделывать, чётко определяя, что пойдёт в пищу, а что – на различные культовые поделки.

Прошка возвращался с учебных занятий своего самого опытного лучного подразделения. «Белые герои» прочно вбили ему в голову, что лучший друг – это собственная армия. И он, будучи принцем и наследником, сам занимался повышением её боеспособности. Тем более что официально являлся командующим и, кроме него, такой боевой подготовкой заниматься было некому.

Вутвамини, держа ребёнка за руку, пошла к реке. Надо было помыть циновки, поскольку Франсуа не любил, когда в доме грязно. В душе она ежедневно ждала его возвращения. Её любимый муж никогда не бил её за это, но его глаза делались огромными и злыми. Она так боялась таких моментов, ей хотелось убежать на другой край дома, деревни или земли. Когда смеялся, то она парила среди облаков от счастья. Он ушёл по своим важным делам, уже родился сын, а он всё не возвращается. Она не гневит духов, но очень по нему скучает. По его белой коже, прямым волосам и ласковым, беспокойным рукам. Полы она уже подмела, осталось добавить немного уюта чистыми циновками. Потом она сходит в лес и нарвёт душистых трав. Этому её обучила жена Вани, который в деревне был главным специалистом по привычкам белых героев.

Молодая женщина вышла на берег реки, посадила мальчика на нагретую солнцем землю и бросила в воду циновки. Пока почистила одну, малыш заснул, свернувшись калачиком. Вутвамини бросила вторую, и в этот момент из кустов на том берегу выпало какое-то чудовище. Она онемела от страха, а чудище, упав в воду, стало тянуть к ней руки и улыбаться щербатым ртом.

– Карамелечка, ты не узнаешь своего котика? – прохрипел заросший до глаз человек.

Так её называл только один мужчина на свете!

Обнявшись, они долго катались в ручье. Она прижимала его голову к себе, а он, не стесняясь, плакал у неё на груди. И что-то безостановочно говорил на французском и хватал там и за то, до чего дотягивались лишённые ногтей руки.

Они опомнились, когда во весть голос заголосил маленький смуглый Франсуа.

– Кто это? – спросил белый Франсуа, и она почувствовала, как его тело напряглось.

– Твоя моя сынь! – Жена показала жестом и улыбнулась.

– Сынь?

– Сынь!

– Сынь! Трам-пара-пам! Трам-пара-пам! Спасибо, Господи, за такой подарок в конце пути! Трам-пара-пам-пам-пам! Сын! У меня есть сын! Трам-пара-пам!

И тут Франсуа что-то запел весёлое на французском и, тихо пританцовывая и щёлкая пальцами, двинулся к мальчику. Тот прекратил плакать и, блестя глазёнками, доверчиво слушал. Правда, на руки с первого раза не пошёл. Но это и немудрено. У Франсуа почти не было зубов, а лицо от виска до уголка губ пересекал страшный шрам.

Нтсвану кто-то очень настойчиво тряс. Голова безвольно болталась, но её хозяин никак не хотел просыпаться.

– Ваня, так, значит, ты встречаешь любимых друзей? – произнёс незнакомый хриплый голос.

Он тут же открыл глаза и мигом превратился в Ваню. Перед ним на корточках сидел измученный, но счастливый Франсуа. За его спиной излучала радость Вутвамини.

Вечером на празднике по случаю возвращения одного из белых героев вся деревня, затаив дыхание, слушала рассказ Франсуа в Ванином пересказе.

То, что подарок народа Великого Вождя Мпанде предательски звякнул в проклятой богом фляжке, было не самым страшным. И то, как англичане поколотили на таможенном участке за то, что он пел ненавистную им «Марсельезу», тоже было не страшно. Страшное началось позже, когда они вспомнили и сообразили, что львиная доля контрабандных алмазов осталась у него в желудке.

Смена решила драгоценности, прилюдно изъятые у Франсуа, предъявить Короне. Формально все исполнено по закону. Контрабандист схвачен, контрабанда изъята и передана казне. Но… Сколько и чего умудрился проглотить Франсуа, пока его волокли по коридорам таможни, не знал никто. У таможенников было не так много времени, прежде чем передать его военным. Надо было как-то извлечь драгоценные камни из этого «проклятого лягушатника»!

Час или полтора Франсуа просто били. Без злобы, но методично, как выполняли свою работу. Прощайте, родные зубы! Он орал до хрипа, но это никак не приближало его «тюремщиков» к желаемому им результату. В смене оказался кто-то особо умный. Он вспомнил, как древние римляне на пирах освобождались от избытков пищи. Француза животом бросили на лавку и, раздирая рот, стали запихивать свои грязные пальцы. Но желудок к тому моменту был уже пуст. Так что Франсуа только зычно рычал, рыдал, ругался, но возвращать ему было нечего.

Алмазы не давали таможенникам покоя, а время поджимало. Кто-то предложил помять Франсуа живот. Двое его держали за руки и за ноги, а трое здоровенных мужиков огромными лапищами по очереди нежно гладили его по «животику». Чудовищное и уморительное зрелище одновременно. Несмотря на это, Франсуа хохотал как сумасшедший. И если бы его мучители продолжили процедуру хотя бы ещё на пятнадцать-двадцать минут, то алмазы точно сами попрыгали бы им в руки.

Снова среди таможенников нашёлся знаток, «доморощенный фармаколог», и предложил решить проблему насильственным употреблением внутрь касторового масла. Через полчаса его доставили в камеру пыток. Франсуа не на шутку струхнул. Первый стакан масла он тонким слоем разбрызгал на всех присутствующих. Таможенники осатанели, им же приходилось параллельно исполнять свои прямые обязанности, а тут мундир в мелкую жирную крапинку! Искрой это не назовёшь, а тем более всё равно не положено.

Связали, положили на пол и придавили горло лавкой. Крутить головой стало невозможно, рот держали открытым, запихнув в него какую-то ветку. Но и в этих жутких условиях французу удалось расплескать второй стакан. И тут гад, который рассекретил его фокус с водой и алмазами, схватил за кадык. Только тогда остатки масла вылили ему в рот и оно беспрепятственно просочились вовнутрь. Таможенники раздобыли ведро и принялись ждать. Сели вокруг кружком, подпёрли кулачками подбородки и, почти не моргая, вылупились на него. Цирк да и только!

Или касторка была дрянь, или её было мало на стальной желудок француза, или жадность Франсуа не имела границ, но ничего не происходило. Ровным счётом ничего! Желудочно-кишечный тракт затаился. Дождаться хоть каких-то реальных позывов на низ, таможенникам помешал патруль из гарнизонной тюрьмы. Каким же жадным и ненавистным взглядом его провожала вся таможенная смена. Уходило столько дармовых денег! А ведь каждый уже распланировал, как он их потратит.

Дальше Франсуа повезло, если это применимо к данной ситуации. Его, как особо крупного контрабандиста, поместили в одиночную камеру. И то, чего так долго ждали на таможне, произошло под полным контролем француза. Он даже пожертвовал частью положенной ему нормы воды, для того чтобы ополоснуть остатки своей алмазной роскоши.

С течением времени он научился носить камешки в разных местах своего тела. Это стало будничной, рутинной процедурой. Жадность настолько застила таможенникам глаза, что они не передали о секрете, который таил желудок лионца.

Суд признал его обыкновенным воришкой с необыкновенным товаром, но не военным преступником! Поэтому пеньковую верёвку заменили на многолетнюю каторгу. И тут ему повезло ещё раз. Его не сослали в Индию, а направили на восстановление железной дороги.

И потянулись один за одним дни и месяцы каторжного труда: подъем, пойло, кирка, работа, пойло, отбой. И опять по кругу. За это время француз несколько раз разбивал камнями пальцы рук, да так, что на нескольких ногти исчезли вовсе. Тогда же он заработал себе и шрам от виска до угла рта. А его кирка почему-то полюбила ноги, периодически целуя их своим стальным жалом. Так прошло три года и неизвестно, сколько бы ещё тянулось, если бы не случай…

В один, без преувеличения, прекрасный вечер из разговоров местных пленных буров он узнал, что стройка максимально близко подошла к землям свободных зулусов. «Надо бежать!» – решился Франсуа и стал искать слабое звено в охране. За этим занятием прошёл ещё один тягучий месяц. В охране был найден азартный картёжник, который сильно проигрался. Естественно, за деньги он был готов сотворить всё что угодно. Был найден подход к игроку: за один из камушков француза он согласился смотреть в другую сторону, но только один просвет между проверками караулов. Француз надеялся, что ночью ему хватит этого времени.

Франсуа скользил своим крючковатым носом вдоль травы и земли, как самая натуральная ящерица, только уже без хвоста. Наконец, можно было подняться, и остаток ночи он бежал во весь дух до опушки спасительного леса. Сзади раздались выстрелы, но ему это уже было не страшно. Он сбежал!

Тропический лес, конечно, хорошее укрытие и не только для беглого каторжника. Но как здесь прокормиться? В прошлый раз у них с Леонидом были трофейные ружья, а в этот раз ничего, кроме крючковатого носа! Три дня без еды совсем измучили организм, желудок выл как стая волков в студёную пору. Но неожиданно активизировался мозг, Франсуа вспомнил, как в детстве они мальчишками и девчонками гоняли по полям в поисках всякой живности. И палками забивали сусликов. Голод уже тогда постоянно терзал их детские души. Они запекали «дичь» в глине, а если удавалось стащить немного соли, морковки или лука, то случались настоящие пиры. Это было ни с чем не сравнимое блаженство!

Лионец нашёл приличную палицу и стал выискивать добычу. Первый день не принёс успеха. Все, кто хоть как-то мог претендовать на звание завтрака-обеда-ужина, разбегались от маленького шумного сатира во все стороны. На второй день горе-охотник научился продвигаться относительно бесшумно. Но и этого оказалось мало. Только на третий день он оглоушил какую-то яркую птицу, которая пела любовную песню, зазывая любимую совершить самое важное, что предписано природой. Красавец расположился на уровне роста лионца и был настолько поглощён выведением рулад и трелей, что ничего не слышал вокруг. Если бы не голод, Франсуа, может быть, и даже умилился, но сейчас все мысли и чувства метались у него в районе желудка. А тот, ощутив возможную кормёжку, затаился. Франсуа скользил над поверхностью земли, как щербатое приведение. Выйдя на ударную позицию – нанёс разящий удар. Он несколько не рассчитал силы и расплющил пернатому певцу башку. Теперь у него есть дичь!

Дело за малым – развести огонь. На это ушло часа три невыносимых мук. Ныла спина, оттого что он сидел согнувшись, болели руки, которыми он вращал сухой прутик, на больших пальцах ног, которыми он придерживал злосчастную палочку, вздулись два огромных волдыря. Ладони были разодраны почти до мяса. Пот выел глаза, но наконец пошёл дымок и Франсуа смог раздуть огонь. Когда затрещало пламя, он чуть не упал в обморок.

Обмазав птицу глиной, он бросил её в угли. Но дождаться полной готовности не смог – сожрал горячей, но полусырой. «Горячее сырым быть не может!» Вместо благодарности, желудок отторг все труды и мучал француза всю ночь. К утру остались судороги и крики. Охота пошла прахом.

На следующий день проблема питания встала с новой силой, но Франсуа не мог ступить и шагу. Он уже представил свою немногословную встречу с апостолом Пётром, потому что кроме безобразий в его жизни было мало, что хорошего. Он тихо лежал, закатив глаза и подняв лицо к облакам. Но тут небеса сжалились над ним. Какая-то парочка хвостато-волосатых существ решила заняться продолжением рода буквально в полуметре от него. При всём уважении к процессу, Франсуа убил обоих одним ударом. Обмазал обе тушки и бросил в костёр, который благоразумно лелеял в накрытых углях. В этот раз он постоянно одёргивал себя от того, чтобы вытащить пищу из огня, и чуть было не сжёг её, но вовремя спохватился. Мясо разделялось на волокна, отчего его почти не надо было жевать. Даже отсутствие соли не портило трапезу. Он обглодал даже самые маленькие косточки намного лучше, чем бродячая собака. После африканского пикника его потянуло в сон, он из осторожности забрался на дерево, где мгновенно уснул в развилке деревьев. Но так или иначе начало было положено. Теперь он всё чаще ложился сытым.

Через несколько дней, полон сил и надежд, он смог продолжить путь. Ни черта не смысля в астрономии, полагаясь на провидение и свою интуицию, он направился к своей Вутвамини. Питаясь чем и кем придётся, он ещё много-много дней рыскал, как голодный пёс, в поисках деревни Мпанде. Наконец боги смилостивились! Вчера он принялся преследовать группу охотников, они и привели его туда, куда он мечтал попасть долгие дни.

Ещё до встречи «во дворце князя», Франсуа смекнул, что его рассказ должен быть не хуже «Илиады» и «Трои» Гомера. Важно нагнать страху и добавить эпичности на свои приключения. Так что в «тронный зал» он вошёл подготовленным. Два часа он был в ударе!

Рассказ Франсуа у деревенских занял торжественное место в одном ряду сразу за сказками и поэмами заслуженного сказителя. Все восхищались мужеством француза, смекалкой и преданности самому Мпанде! Князю тоже понравилось, что белый герой вернулся назад, значит, у зулусов всё хорошо. Авторитет правителя неуклонно рос. А что случилось с массой Лео – лионец не знал. Потому пили деревенскую кислятину и с горя, и с радости.

Отлежавшись от вчерашнего в холодной воде ручья, Франсуа нырнул в дом к Ване. Тот учил свою дочь жонглировать шариками.

– Оп-па! Что-то очень знакомое.

– Встреча масса Лео! – подтвердил Ваня.

– А можно и мне попробовать? – поинтересовался француз.

– Конечно! Смотри! – И стал учить.

Через час, когда три шарика стали с горем пополам крутиться в заскорузлых пальцах француза, Ваня спросил:

– Здоловы станешь, далёкий дом идёшь, как масса Лео?

– Через английские порты мне не вырваться, меня небось теперь повсюду ищут. А поймают, как пить дать, то постараются напялить на шею пеньковый воротник. Я, конечно, пижон, но не до такой степени! Здоровье окончательно подорвано касторкой и каторгой. Я уже старый, хочу покоя и ласки. А женщины – пилить будут всегда и везде. Хоть здесь, хоть за тремя морями. А зачем тащиться на край света, когда у меня своя пила под боком? Может, ещё затупится? – улыбнувшись перекошенным ртом, хитро подмигнул Франсуа. – Я остаюсь! Будем ждать Лео вместе.

– Будем! – радостно подтвердил Ванька.

Апрель 1906 года. Санкт-Петербург

Букетик гиацинтов лёг на специальную приступочку у изножья белого мраморного ангела. Одной рукой он обнимал стоящую могильную плиту, вторая безвольно свесилась вниз. Опущенное лицо закрывали длинные волосы. К строчке: «Фирсанова Анна. Спи спокойно, любимая», добавилась вторая: «Фирсанов Александр. Покойтесь с миром». Вечное безмолвное отчаянье. Точно такое, как было на сердце у Краснова. Наконец Александр Леонидович Фирсанов обрёл упокоение рядом со своей любимой женой. Он любил её до своего последнего вздоха. У него был настоящий талант любить. Теперь они навсегда вместе. Саша хотя бы раз в неделю приходил сюда. Он стоял и молча беседовал со своим лучшим другом. Александр искренне считал, что за время отсутствия Леонида они сблизились с Александром Леонидовичем настолько, что стали большими друзьями. И не важно, что между ними был не один десяток лет разницы. Иногда, после очередного неожиданного поступка Александра Леонидовича, Краснову казалось, что это он старше, причём намного. Эх, сколько приятных минут рядом с этим светлым человеком, сколько красивых песен узнал…

Ещё до того, как стёрлась возрастная разница между ним и Фирсановым-старшим, Краснов, что называется, изнывал от белой зависти к Леониду. Какой отец! Как понимает, как поддерживает! Саша обожал их импровизационные песенные и поэтические вечера. Он с удовольствием аккомпанировал, но никогда не позволял себе петь. Хотя имел красивый баритон и некоторые свои стихи считал песнями. Хватит того, что Александр Леонидович поддерживал его поэтические опыты. Сколько точных и дельных замечаний, лишённых насмешек и цинизма, по поводу многих стихотворений он получил… Не будь этих разговоров, разве бы хоть одна строка появилась на страницах литературных журналов и альманахов? Как-то, на кокетливый вопрос: «А стоит ли мне продолжать писать?», получил очень точный ответ. «Иногда случаются стихи, а иногда – упражнения. Не все упражнения становятся стихами, но без упражнений не рождается стихов». Удивительно многослойный ответ о таланте и трудоспособности. И ни слова о том, писать или не писать. Он тактично оставил окончательное решение за Красновым.

Отец самого Саши был весьма эксцентричным, сложным в быту и общении человеком. Добившись своего нынешнего положения изнурительным трудом, считал никчёмным всё, что не приносит дохода. Деньги не пахнут и надо с усердием ежечасно их добывать, а не витать где-то в эмпиреях. Этим словом он окрестил всё, что хоть как-то относилось к духовной области.

Краснов-старший вырастал в большого промышленника и не имел свободного времени на семью, но регулярно откупался от родных крупными, буквально царскими, подачками. При этом о его кутежах с артистками и хористками ходили легенды. Общество с удовольствием смаковало подробности, а доброхоты быстро старались донести это до семьи. Мать не пыталась образумить мужа, чем-то похожего на уральского медведя. Она замкнулась в себе, растворилась в тишине и целиком ушла в религию. Тёмный платочек, глаза в пол, постоянное шептание молитв. Дома она постоянно стояла у икон или пропадала в храме, спрятавшись от всего мира в молитвенном коконе. Так что Александр с раннего возраста столкнулся с жизнью один на один. Он жил бы так и дальше, если бы не встреча с Фирсановыми. Леонид и Александр Леонидович стали ему ближе всех на свете. В моменты радости и неприятности он, в первую очередь, вспоминал о них, а потом уже о семье.

После отъезда Лёни Саша воочию увидел, что такое состояние неизбывной тоски. Александр Леонидович превратился в матрёшку: скрылся в своей тоске, а сверху накинул привычный для всех образ. Он выступал в суде, пел, шутил, был крайне галантен с дамами. Но где-то на самом донышке глаз была вечная тревога за сына, постоянная боль за него. Иногда казалось, что у него изменился даже их разрез. Они теперь «скатывались» от переносицы к вискам, придавая лицу грустное выражение Пьеро. Особенно это проявлялось, когда Фирсанов-старший шутил. Краснову постоянно бросалось в глаза несоответствие между выражением лица и смыслом слов и фраз. Он пытался развеять тоску Фирсанова-старшего своим присутствием, стараясь расшевелить, растормошить его.

Как же он корил себя за длинный язык! Проклинал за то, что сказал и помог Леониду получить место в газете дяди. Он совершенно не просчитал далеко идущих последствий, но и как это было можно?! Возникла проблема у хорошего приятеля, решение было найдено по-мальчишески быстро, но… Но совершенно не обдуманно. С каким бы удовольствием он взглянул в лицо той самой девушке, из-за которой заварилась каша. И, наплевав на приличие и неписанные кодексы поведения, бросил бы ей несколько холодных фраз. Прямых. Резких. Монолога в таких случаях не надо. Жаль, что ему даже не известно имя этой вертихвостки, её не найти. Сейчас это уже никому не нужно, да никто и не уполномочивал его на это. Мысленно он встречал её в городе, эффектно бросал холодные слова и так же эффектно уходил.

В первых письмах Леонида прорывалась боль и маята, но потом эти ноты исчезли. Сначала письма приходили регулярно, статьями дядя был очень доволен и постоянно благодарил племянника за удачное приобретение для своего издания.

Шло время, буры сопротивлялись, но по доходившим сведениям из других источников – всё хуже, всё слабее. Письма стали приходить реже, в статьях появилась горечь, жёсткая ирония. В конце концов, последнее письмо больше походило на телеграмму, в которой сообщалось о переезде на новое место. А будет ли там возможность вести интенсивную переписку, он не понимал. Потом в редакцию доставили пакет, в котором помимо короткой статьи было сообщение в несколько строк. В нём говорилось, что в военных действиях начался партизанский этап и корреспондент «Невского экспресса» Фирсанов Л.А. лишён возможности регулярно присылать свои фронтовые заметки. Если редакция сочтёт возможным не продлевать контракт, то противиться он не станет. Дядя, к его чести, ничего менять не стал.

Эту новость Краснов скрыл от Фирсанова-старшего. Но как-то, в очередной раз придя в гости, уловил неприятный запах валерианы. Александр Леонидович очень бледный сидел на кожаном диване в своём кабинете, с распущенным галстуком. Чего раньше в чужом присутствии себе не позволял.

– Холодная липкая жаба села на сердце. Мы с доктором вроде бы её согнали, – вяло пошутил отец Леонида. Сердце не выдерживало двойную нагрузку тоски.

В этот день Фирсанов-старший ужинал в ресторане с подполковником Максимовым, которого буквально вытащил из заключения. И тот, скорей всего в знак признательности и благодарности, рассказал ему о храбрости сына. Так участие Леонида в военных действиях перестало быть тайной. Рассказ оставил у Фирсанова-старшего двойственное ощущение: с одной стороны, гордость за сына, который не прятался за спинами, не осрамил фамилии, а с другой – сильнейшую тревогу – он влез-таки в самую гущу войны.

Переписка с английским посольством на какое-то время вернула Александру Леонидовичу былую энергию. Но письмо английского капитана сильно ударило по Фирсанову-старшему. Он как-то резко внешне сдал: сединой покрылась вся голова, из походки исчезла лёгкость, потребовались очки и теперь он вынужден был читать свои защиты по бумаге. От былого артистизма не осталось и следа. Но все в округе относились к этому с сочувствием и пониманием. Клиентура поредела, но пока не сильно.

Несчастье случилось на слушании очередного дела в суде. Оттуда прислали посыльного в контору, где Александра Леонидовича дожидался Краснов.

Когда Александр в расстёгнутом пальто и без шапки примчался к зданию суда, всё было кончено. Краснова больше всего изумило лицо Фирсанова-старшего – спокойное. Человека сморил сон на кожаном диване в комнате совещаний. Только он не дышал во сне. Ушла глубокая морщина между бровей, которая придавала лицу Александра Леонидовича не свойственный ему насупленный вид.

Такого количества людей, шедших за гробом, Александр не видел даже на пасхальном крестном ходу возле кафедрального собора. Пришли все те, кого когда-то защищал или кому-то помог Александр Леонидович Фирсанов. Оказалось, что для многих он это делал бесплатно. Море из человеческих голов было до самого горизонта. И цветы, цветы, цветы… И искренние слёзы.

Теперь он стоял, смотрел на расплывающиеся пятна гиацинтов и, не стесняясь, плакал. Он снова был один.

– Ты что, совсем оглох, Лёня? – спросил у облаков и неба Александр.

Декабрь 1908 года. Где-то в Африке

Сразу понять, что это иностранец, было сложно. Акцент почти отсутствовал. Чалма и одежда были обычными, но из хороших тканей. Выдавали только глаза, похожие на два кусочка неба, и выгоревшая русая борода. Леонид стоял перед Мусой в ожидании его последующих приказаний. Высохший египтянин с длинной седой бородой отличался двумя качествами: был мудр и не был жаден. Если учесть, что он торговец в девятом поколении, то это было вовсе удивительно. Однажды увидев, как Фирсанов жонглирует камушками, он перестал использовать его в качестве грузчика, а поставил его у дверей своей лавки. Зеваки собирались вокруг, кидали монетки – маленький, но приварок. Потом кто-то обязательно заглядывал в магазинчик и пустым, уже стараниями Мусы, никто не уходил.

А когда Леонид стал показывать огненные трюки, то в магазинчик Мусы пришла настоящая известность. Теперь о нём говорили не только в ближайших, но и в самых отдалённых краях. Многие купцы теперь специально торопились к нему, чтобы приобрести товар. Лавка разрослась, появилось несколько продавцов, несколько новых помещений, и не только на этом базаре. Доход возрос настолько, что Муса вынужден был привлечь старшего сына Исмаила, который стал выполнять отцовскую работу. Теперь длиннобородый Муса часто пил чай, вёл изысканные беседы с солидными купцами и контролировал торговлю.

За годы после того, как эмир продал его, Леонид пытался бежать от каждого нового хозяина. Его ловили, били и продавали другому. В буквальном смысле он пошёл по рукам. Выздоравливая, усыплял бдительность своим примерным поведением и снова бежал. Его ловили, били и опять перепродавали. Стараясь возместить свои расходы, каждый следующий хозяин нахваливал «товар», всякий раз умалчивая о характере непокорного раба. На следы от побоев с невинными лицами говорили, что таким он уже достался. На вопрос о причинах продажи в один голос начинали жаловаться на бедственное положение. «Дела плохи, не могу позволить себе лишние траты!» – причитали все без исключения. А Муса купил без торговли, кормил сытнее и не загонял своих работников до смерти.

Сейчас Леонид застыл в ожидании, потому что хозяин вызвал его на персональный разговор. Он пытался лихорадочно понять, зачем он так срочно понадобился хозяину.

– Я решил оставить торговлю и уйти на покой, – с плеча рубанул старый араб, после того как слуга оставил на столе чайник с чаем и двумя пиалами. Он жестом пригласил сесть по другую сторону, символ неслыханного благорасположения. Фирсанов не посмел ослушаться. Тонкая вязь восточной беседы требовала ответа.

– Всему свой срок. Созрев, плод падает в руки хорошего и счастливого садовника, – постарался как можно нейтральнее ответить он, добавив самую малость лести. Глупый не заметит, а умный оценит.

– Ты прав. У меня была бурная жизнь: вначале я сам провёл много караванов из одного края великой пустыни в другой. Я водил своих верблюдов там, где многие боялись сделать и шаг, часто отбивал свой товар от разбойников, потом стирал до крови язык, пытаясь залезть в сердце и кошелёк покупателя. От этого я устал больше всего. Теперь мои караваны другие водят во все стороны света, на меня работают десятки людей, в силу начинают входить сыновья.

– Достойная награда тяжкому труду, – напомнил Леонид.

– Я жил и работал, следуя двум принципам: не обманывать и не унижать тех, с кем работаешь.

– Это не принципы, это заслуги, и они зачтутся, когда ты предстанешь перед Всевышним.

– Я делал это не из боязни Аллаха, но следуя его наставлениям. Этому меня научил мой отец, да будет благословенно его имя. Он получил эту науку от своего отца, а тот от своего. И так все девять поколений. Кстати, девять – магическое число. Теперь всем будет заправлять Исмаил.

– Если Аллах дал ему хотя бы десятую долю твоего ума и сердца, то он не только продолжит твоё дело, но и преумножит его.

– Да услышат твои слова на небесах. А ты не переживаешь?

– Почему же! Боюсь, что меньше будет мудрости, а больше горячности. Мне жаль, что реже буду слышать твою шаркающую походку, голос и смех.

– А тебе не пугает, что придётся подстраиваться под характер моего сына?

– У меня на родине говорят: новая метла по-новому метёт. Не мне выбирать, мне привыкать.

– А ведь самое интересное: благодаря твоим представлениям, шуткам и уму я стал богат.

– Хозяин, вы преувеличиваете мои более чем скромные заслуги. Я всего лишь начинал, а вы продолжали. И как продолжали! – Леонид многозначительно обвёл рукой всё вокруг. – Я пытался отблагодарить вас, что позволили заниматься любимым делом, а не таскать пыльные тюки.

– Ты очень, очень хорошо меня отблагодарил. Теперь нас знают многие в самых отдалённых уголках и тысячи спешат к нам.

– Значит, вы сумели поймать удачу.

– Это позволил мне Всевышний.

– Вы правы, хозяин. Как гласит одна притча: захочет Аллах, то поймаешь удачу, лети она быстрее лани, а нет – не ухватить её, ползи она как черепаха. По своей судьбе знаю.

– А ты много знаешь, – без иронии сказал Муса.

– Когда слушаешь и молчишь – больше знаешь. Знания любят тишину.

– Исмаил молод и горяч.

– Это пройдёт так быстро, что вы и не заметите. Он будет трудиться, не покладая рук, вряд ли он захочет опозориться перед вами и опозорить своё имя.

– Как мне хочется, чтобы ты был прав, – с какой-то грустью сказал Муса.

– У меня на родине считают, что одни приносят сглаз и порчу, другие – нет. Я отношусь ко вторым. А Исмаил хороший парень.

– Тебе верю и прошу об одолжении.

– Вы приказываете, а раб исполняет.

– В том-то и дело, что ты давно уже для меня не раб, а друг. Скажу больше – близкий родственник. Поэтому прошу – помоги моему мальчику. Удержи его от необдуманных поступков.

– Раб не может указывать хозяину.

– Моё состояние выросло в несколько раз благодаря тебе. Мне есть, что оставить сыновьям. Пора и мне вернуть тебе долг. Отныне, – выдержав паузу, прокричал Муса, – ты свободен! Ты свободен! Ты свободен!

– А кто, кроме тебя, будет об этом знать?

– Я трижды произнёс: «Ты свободен!», что по нашим законам означает – ты свободный человек!

– Звучит, как музыка небес! – Леонид вскочил, на глаза ему навернулись слёзы. Он не верил, что всё, о чём он ночами мечтал в последние годы, так легко воплотилось в жизнь. Секунду назад он был никто: раб, прах, а теперь – свободен! Свободен! Без побега, без боли, крови и избиений. Простое решение сложной проблемы редко приходит сразу. Из самых потаённых уголков души всплыл робкий лучик надежды, что не перевелись ещё на земле хорошие люди.

– Ты достоин свободы гораздо больше, чем некоторые дураки.

– А Исмаил не станет возражать? – до конца не веря своему счастью, поинтересовался Фирсанов.

– Противиться воле отца? Воле старшего? Он молод, но правильно воспитан. Я говорил с ним, он принял моё решение.

– Могу я, как свободный, – интонационно выделил последнее слово Леонид, – человек поставить своё условие?

– Конечно.

– Через год вы отпускаете меня без выкупа и других условий.

– Я прошу у тебя два года.

– Вы понимаете, что у меня каждая секунда на счёту, – едва не взорвался Леонид. Но тут же укорил себя. Ему дарят свободу, а он кочевряжится! Поторопись он сейчас – и родной дом снова отодвинется на неопределённый срок.

– Два, – невозмутимо повторил Муса. – Потом я отправлю тебя первым же караваном в Александрию, дам денег на дорогу до дома, чтобы ты отплыл в Европу.

– Не в Европу, в Россию.

– Как скажешь.

– Ровно два года?

– Моё слово крепкое, ты знаешь.

– Спасибо, хозяин.

– С этого момента я для тебя Муса.

– Благодарю тебя, Муса.

– И запомни, пока жив я, или жив кто-нибудь из моих сыновей, ты всегда можешь приехать к нам в дом. Здесь ты найдёшь кров, еду и защиту.

– От всего сердца благодарю тебя, Муса. – Фирсанов поклонился, прижав ладонь к левой стороне груди. – Я все сделаю так, как мы договорились, но ровно через два года уйду.

– Пришёл – отдохни с пути, ушёл – доброй дороги.

Январь 1911 года. Александрия

Отец Кахины за три недели благополучно провёл караван из Эль-Джауфы в Александрию. Теперь шум и гам портового базара для Леонида был – как многоголосая любимая симфония или знакомая песня. Всё знал, всё понимал и без труда нашёл лавку, торгующую европейской одеждой. После ожесточённой торговли, иначе бы купец его не зауважал, приобрёл европейский костюм за вменяемые деньги. С каким же удовольствием он надел белоснежную рубашку и повязал шёлковый галстук! На клетчатое кепи с ушами и пуговицей на макушке он не решился, обошёлся великолепной мягкой фетровой шляпой. За углом приобрёл отличный кожаный вместительный саквояж и накупил подарков отцу и Краснову.

Отцу был куплен роскошный восточный халат, трубка с длинным чубуком и превосходный табак. Краснову страшные маски и фигура воина из чёрного дерева с большой головой, на которой были только огромный нос и непомерные уши, растянутые костяными серьгами. В руках он держал копьё и щит.

Что касается женщин, которые оставили след в его жизни, он не был в них уверен. Не потому, что был циником, просто теперь глядел на мир с практической точки зрения. Кто же станет столько лет ждать мифического человека, его образ давно потускнел, воспоминания истёрлись в пыль, а на его месте уже давно другой. Его, наверняка, похоронили, вырвали из сердца и забыли. Мыслимо ли – чуть больше десяти лет, считая с момента отъезда из Санкт-Петербурга. Своим неожиданным появлением он только помешает семейной жизни, вызовет лёгкую досаду. К чему это? Пора становиться реалистом.

Мало того, что Муса оказался человеком слова, он ещё казался и щедрым. Исмаил не захотел отставать от отца и незаметно подкинул денег и от себя. Они прекрасно сошлись и сработались за эти два года. Муса, воспитывая сына, дал ему верные ориентиры. Исмаил и Леонид о многом переговорили возле чахлых костров, множество раз грелись, прижавшись в тёплому боку верблюда. Бесчисленное количество ночей провели они под бархатным небом, наблюдая привычные обоим с детства созвездия. Только на этом небе звёзды были больших каратов и сияли бриллиантами самой чистой воды. А в Африке и не может быть по-другому.

Исходили сотни вёрст по пескам, несколько раз защищали свой товар от наскоков наглых и жадных кочевников. В эти моменты многократно спасали навыки, полученные Леонидом на англо-бурской войне. Будь она неладна! Кочевники мгновенно воспринимали и пользовались не самыми лучшими достижениями европейской цивилизации. Однажды он вынес бесчувственного Исмаила из-под ружейного огня. И только в безопасном месте Леонид обнаружил, что и его зацепила чужая пуля. В другой раз сын Мусы выстрелом издалека убил разбойника, который яростно душил Леонида. Теперь они стали кровными братьями. Внутренне Фирсанов веселился: он прошёл трудный путь от раба до кровного брата. Хотя веселье не мешало ему этим гордиться. Он честно выполнял данное Мусе слово. Жаль, что за всё это время никак не удалось послать весточку отцу, что он жив и здоров и собирается к нему.

Но как говорится – сколь верёвочке не виться, всё равно придёт конец. Два года закончились. Они, конечно, не промелькнули, как один день, но и не тянулись вечность. Настал срок, и Фирсанов, получив обещанное от Мусы, засобирался домой.

После чудовищного, по количеству яств, пира, где Леонид чуть не умер от обжорства, кровный брат прислал ему наложницу. Испуганную девчушку с распахнутыми от ужаса глазами, едва достигшую четырнадцати лет. Обижать кровного брата было нельзя, и они проспали всю ночь, обнявшись клубочком. Когда девушка поняла, что ей ничего не угрожает, то тут же заснула. Наутро он ушёл по направлению к Эль-Джуфу. При расставании слезы на глазах были у всех: у Леонида, Мусы и Исмаила.

На таможне в Александрии у него не возникло проблем. Он пересекал границу по российскому паспорту, который все эти годы хранил в ремне вместе с шариками. Когда он показывал потайное отделение, то натренированным движением руки прятал его. Так фокусники скрывают от зрителей карту – на тыльной стороне ладони. Документ потёрся и местами пострадал от влаги, но всё ещё удостоверял личность Леонида Александровича Фирсанова, подданного Российской Империи. И жаль, что о его возвращении теперь не печётся Сила Яковлевич. Он бы просчитал весь маршрут и сделал его максимально комфортным.

На корабле у него сдали нервы. Едва он попал к себе в каюту, то заперся изнутри на все обороты ключа. Страх рисовал жуткие и реалистичные картины, как кто-то приходит, его под конвоем отправляют на берег. Или снова за борт цепляется пиратская «кошка», кто-то с диким криком тащит его по узким коридорам.

Как только корабль отошёл от пристани, он, отбросив все страхи, поднялся на палубу. Континент, отделённый от остального мира вечной пенной полосой прибоя, отчего и получил своё название у древних греков[43], постепенно уходил за горизонт. Лучи солнца, веером пробивающиеся из-за огромной тучи, ярко освещали землю, которая принесла ему столько горя и разочарования. Воды Средиземного моря отливали серым. На всём пространстве от кормы до берега не просматривалось ни единой пиратской шхуны. Рыбацкие лодочки, снующие по заливу, никак не учитывались. На сердце стало спокойно и душа грянула какой-то возносящийся к небу гимн. Он жив, он свободен, он едет домой!

Отбили склянки, и он отправился в столовую. Как же он соскучился по европейской кухне! Но если есть такая возможность, то он закажет себе большую, просто гигантскую тарелку борща. Хотя вряд ли – судно-то французское.

Январь 1911 года. Марсельский порт

Фирсанов нисколько не пожалел, что взял в дополнение к своим костюмам неплохое пальто. Воздух был выстужен и прозрачен, вот-вот должны были начать роиться белые мухи. Но ему нравилось! Только здесь он понял, как он соскучился и отвык от осенней промозглости, ожидания снега, слякоти, отражения огней на мостовой. Он стоял на площади и крутил головой, решая куда же ему пойти? В этот момент мимо него быстро прошли двое прилично одетых мужчин. Краснолицый толстяк и смуглый верзила. На мгновение показалось, что это Эбергард с Кусковым, но увы… Но тут один крикнул другому на русском!

– Павел Владимирович, поторопитесь! Пароход уже, наверняка, причалил, скоро сходить начнут. Если поторопимся, то, возможно, поспеем. Если я не буду там махать своей Алёнушке, то она меня со свету сживёт! Скажет, что я связался с местными девками.

– Эх, Олег Алексеевич, какие девки с твоими болячками? – задыхаясь от быстрой ходьбы, почти сипел толстяк. – Не торопи, иначе удар меня хватит аккурат на этом самом месте. И придётся тебе тогда прискорбно махать своей Алёнушке от моего хладного тела в морге!

– Фи! Какие некуртуазные подробности. Шире шаг!

Это препирательство звучало восхитительней любых стихов и сонетов, любой музыки. И конечно же Леонид пошёл за этой музыкой, наплевав на все приличия и условности. Он не слышал родную речь скоро уж десять лет!

Огромный корабль уже отшвартовался на причале неподалёку. Только что спустили трап и пассажиры стали сходить на берег. Фирсанов подошёл почти вплотную и жадными глазами встречал любого. Ведь каждый из них был русским! Пускай не русским, но подданным Российской Империи! Пускай не подданным, но был недавно в России! Счастливейшие люди!

Сначала схлынул третий и второй класс, потом степенно пошли пассажиры первого класса и кают класса люкс. Вдруг сердце Фирсанова сжалось в крохотный комочек. Он сначала не поверил глазам, но, приглядевшись, понял, что не ошибся. Сердце заметалось по грудной клетке, как ополоумевший щегол весной. В голове бухнул стопудовый колокол и чуть-чуть поплыла голова. Испугавшись самого себя, он отошёл в сторону, смешавшись с толпой, но не отрывал от сходней взгляда.

По трапу, одной рукой держа под руку морского офицера с роскошными усами, спускалась Елизавета Меньшикова! Он узнал её мгновенно! По прошествии лет она превратилась во взрослую женщину, но лицо, походка и жесты ещё хранили в себе напоминание о той тоненькой девушке, каждую черту которой когда-то боготворил Леонид. Исчез солнечный лучик и хрустальный колокольчик, но появилась светская дама, прекрасно осознававшая себе цену.

Что ни говори, а она умела эффектно появиться и выйти на первый план! В книге или пьесе это выглядело бы надуманно, а в жизни – ничего, идёт как ни в чём не бывало. Чуть приподняв голову и показав чеканный профиль, она говорила офицеру что-то ироничное. По её глазам было видно, что этот человек важен для неё. Другой рукой она крепко держала тоненького мальчика десяти-одиннадцати лет в кадетской шинели. Фуражка, видимо, была немного «на вырост», поскольку он свободной рукой постоянно поправлял её. Когда он не боролся с головным убором, он что-то настойчиво требовал или спрашивал. У него были Лизины глаза и офицерский подбородок. Поэтому, чей он сын, гадать не приходилось. И так всё было ясно. Сопоставив возраст ребёнка и срок молчания Меньшиковой, Леонид пришёл к неутешительному выводу – Лиза вышла замуж, едва он покинул Санкт-Петербург. В счёт шли недели, максимум месяц. Ему хотелось подбежать к усатому офицеру и, как ребёнок теребя за рукав кителя, спросить: «А где вы, дяденька, успели положить свою жизнь на алтарь свободы аж в конце 1899 года?! Где же отыскали такое заколдованное место? Ну не в Африке же? Нет, вижу, что нашлось оно поближе? Поделитесь по-дружески, не жадничайте. А то мне пришлось за этим алтарём полсвета изъездить, исплавать, исходить. Минимум три пары железных сапог сносил за это время, если не больше. Не говоря уже о железных хлебцах и посохах. Да и какой крюк заложил! Только не приняли у меня этой жертвы, лицом, скорей всего, не вышел! Знаете, как в детской считалочке, сынок вам подтвердит: „Шишел-мышел, взял да вышел“. Вот такая жалобная песня. Как пел Василий Бузуков: „Когда мы были на войне, когда мы были на войне, то каждый думал о своей любимой или о жене“. Вот я и думал. Только напрасно».

В глазах потемнело. Из темноты воспоминаний всплыли эпизоды отъезда из Санкт-Петербурга, убитые солдаты и молитва священника, первый бой, плен, деревня Вани, клетка у эмира Али. В ушах зазвенело и кровь бросилась в лицо, он покачнулся, но устоял. Он сам от себя не ожидал такой реакции, предполагал, что всё давным-давно в труху истёрлось. Особенно за последние годы. Он же почти о ней не вспоминал. Он ни о ком не вспоминал. Спасаясь от возможного сумасшествия. Ан нет, выходит, что открылась старая рана. Ковырнули – и потекла сукровица. Рука механически царапнула по груди, но крови не было. К сожалению, и крестика тоже. Ужасающая фиолетовая ярость, как чернила скрывают бумажный лист, скрыла душу. Тьма заполняла всю вселенную. Он повернулся и пошёл, почти побежал прочь.

Он уже заносил ногу, чтобы сесть в пролётку, когда сзади его кто-то окликнул по-французски.

– Месье! Месье! Вы забыли свой сак, месье!

Потёртый и неухоженный мужчина с сальными волосами бежал за ним, прижав к груди его саквояж.

– Простите, не понял? – на русском спросил Фирсанов. Увидев удивление, перешёл на французский: – Ах да, простите. Вот вам за труды, – механически произнёс Фирсанов и протянул купюру. Возница тронулся, и экипаж уехал. Потёртый так и остался стоять с открытым ртом. Он никак не ожидал получить столько за поднесённый чужой багаж. «Их, русских, не поймёшь», – сделал он глубокомысленный вывод. Но в его глазах зажегся алчный огонёк и он стал, оглядывая торопящихся, вычислять, кто из них из России. Кому-то же надо поднести багаж!

Леонид стоял в православном храме и прижимал руку в груди. Под ладонью грел душу и сердце простенький крестик. «За то, что возлюбил Меня, избавлю его; защищу его; потому что он познал имя Моё. Воззовёт ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его…»[44] – в который раз он беззвучно шептал молитву, но пустота не исчезала.

Что он скажет: «Привет! Почему не дождалась?» А чего он, собственно, хотел? Чтобы она со слезами повисла у него на шее? Тогда почему бы ему не постранствовать ещё лет эдак двадцать или двадцать пять, а потом нарисоваться на её горизонте на белом коне? Столько лет не ждут. Скорей всего, многократно уже отпетого и похороненного. Так что, никаких претензий и вопросов. Внятного обещания не было. А если даже было? Зачем напоминать о себе через столько лет? Сам виноват! Надо быть рядом, а не шастать где-то на краю земли. Кому ей выражать своё восхищение? Так что, дружище, обвиняй только себя. Казалось, забыл, но нет – всё держала до поры до времени цепкая память. И наслаждаясь собственной чёткостью, выдавала одну картинку за другой. И везде Лиза улыбалась и смеялась. Стремительно таяла крохотная надежда, что всё оплачено. Причём с большими процентами и лихими чаевыми. Но испытания ещё не кончились.

– Простите, любезный, храм уже закрывается. Вам некуда идти? – участливо спросил мужчина с ухоженной окладистой бородой, скорей всего, церковный староста. – Так можете у меня переночевать, а завтра, когда батюшка придёт, с ним и поговорите. А то вы уже шестой час перед алтарём стоите с поблёкшим взором.

– Нет-нет, благодарю. Всё в порядке, – смутился и засуетился Леонид.

Он вышел из храма, на лицо упали редкие снежинки. Он широко перекрестился, поклонился и пошёл к экипажу, который терпеливо его дожидался.

– На вокзал, – тихо произнёс он и тут сообразил, что все ещё держит в руках свою шляпу.

Январь 1911 года. Марсельский железнодорожный вокзал

Софи буквально на секундочку заглянула в сумочку, а маленький Базиль сделал шаг в сторону и… едва не угодил под тележку носильщика, заставленную целой пирамидой разнокалиберных чемоданов. Верхний накренился и готов был свалиться на малыша, который, ничего не подозревая, застыл, заворожённый огромным паровозом, пустившим облако белого пара. От страха Софи замерла, боясь даже пискнуть. Но тут сбоку метнулась тёмная тень и поймала падающую вещь над самой головой мальчика.

– Стоять! Чёрт возьми! Курица! – Нелестное замечание на русском, видимо, относилось к ней.

Мужчина, переводя дыхание, стоял с чемоданом в руках. Носильщик кинулся забирать своё, а она прижала сына к себе. От макушки до пяток пробежала горячая волна, ноги стали подкашиваться, да так, что она едва не осела на платформу. Могло ведь случиться ужасное. Пара вздохов – и она рассмотрела спасителя. Гладко выбритое, волевое молодое лицо, с контрастирующей сединой на висках, которая никак не вязалась с возрастом. Сильный загар, на скулах ещё сохранились следы былой бороды. И глаза, как два кусочка неба.

– Вы русский?

– Господь сподобил.

– Благодарю вас, вы спасли моего сына.

– Простите за резкость, но впредь будьте внимательней. Мальчики, они такие шустрые!

– Простите, разрешите спросить?

– Двое русских неожиданно столкнулись в сутолоке Марсельского вокзала, отчего же и не поговорить? Внимательно слушаю! – с ироничной улыбкой сказал незнакомец.

– Прошу прощения, вы случайно не родственник петербургского адвоката Александра Леонидовича Фирсанова?

– Самый что ни на есть родственник. Я его сын. С кем имею честь?

– Лёня, я – Софи Бенуа…

– О Господи!

И они обнялись. Крепко, крепко. Они стояли так долго, что он почувствовал игру завитушек её волос на своём лице, а она услышала его дорогой одеколон.

– Радость-то какая! – обрадовалась Софи.

– Свезло так свезло! – очень просто подхватил Леонид. – Странный город Марсель для русских. Мёдом, что ли, намазан?

– Это почему?

– Похоже, специально создан для встреч с прошлым. Ну, да бог с этим!

– Вы о чём?

– Утром встретил знакомую пару из Санкт-Петербурга, сейчас вас. Удивительно!

– Что вы тут делаете? – хором спросили они друг у друга и до неприличия громко засмеялись. А Базиль запрыгал возле них.

– Приехали проследить за тем, как готовят виллу к сезону.

– Виллу? К сезону? Так я погляжу, вы совсем почтенная мадам!

– Самую малость, но для друзей детства я осталась всё той же Софи.

– А это кто? – потрепав по голове мальчика, спросил Лёня.

– Это мой сын Базиль. Я же теперь маркиза де Дюфо-Сервак.

– Восхитительно! Я даже вам завидую!

– Лёня, оставь эту вычурность. Мы же давно на ты. Или есть повод? – насторожилась женщина.

– С моей стороны – нет!

– И с моей тоже! В Париже с мужем, на попечении няньки, осталась моя трёхлетняя дочь Элен, – гордо хвасталась Софи. – А Базиль вот, увязался. Норовит следовать за мной, как хвостик.

– Ну, мамми! – обиженно дёргая за рукав, пропищал мальчишка.

– А ты какими судьбами здесь?

– Не поверишь! В Париж собрался. Вы оттуда, а я туда! А потом домой! Я так давно не был дома! – мечтательно сказал Леонид, не заметив лёгкий испуг на лице маркизы.

– Сегодня всё равно поездов уже нет, так что, Лёня, составь нам с Базилем компанию. А на завтра я помогу тебе всё устроить.

– С превеликим удовольствием!

Вилла семьи Дюфо-Сервак напоминала белокаменного лебедя, готового вот-вот взмыть к небу. Центральный дом под непривычно светлой черепицей, два ажурных крыла с колоннами и башенками, обрамляющими большой пруд в небесно-голубой чаше. Белые ступени главного входа струились от двери к дорожке с мелким гравием. Во внутренней архитектуре здания преобладали плавно перетекающие одна в другую волнистые линии. Казалось, что секунду назад по дому пронёсся тёплый ветерок, и всё так и застыло. Над арками входа замер мраморный прибой, из овальных окон открывался чудесный вид на море. «Дворец падишаха», – окрестил про себя Леонид. Каждая чёрточка служила только для одного – для создания уюта.

Ужин удался. Кухня была утончённо-изысканной, они смеялись, веселились, вспоминали детские годы.

– А помнишь, Леонид, как ты жонглировал шариками?

Леонид подмигнул глазом, схватил чайные ложки, и они полетели кверху. Базиль был ошеломлён и сражён наповал необычным гостем.

– Прошу прощения, Базиль, никогда так не поступай за столом, – понимая, что подаёт дурной пример мальчику, сказал Фирсанов.

– А вы меня научите?

– Если вы, молодой человек, договоритесь с мамой.

– Мамми! Мамми! Ты позволишь мне?

– Только не сегодня, малыш. Леониду Александровичу надо обязательно отдохнуть после долгой дороги, и тебе пора уже спать. Жермена! – позвала она служанку.

– Спокойной ночи, мсье Фирсанов. Желаю вам хорошо выспаться. – Базиль поклонился и пошёл за явившейся служанкой, хотя было видно, что каждый шаг мальчику даётся с огромным трудом. Но воспитание брало верх над чувствами. Было трогательно смотреть, как этот маленький человек старается управлять своими эмоциями.

– Помнится, в тот раз ты жонглировал шариками, – вернулась в детство Софи, когда они остались вдвоём.

– Да. Тогда я целую неделю репетировал ночами, чтобы исправить ту ужасную публичную ошибку и произвести на тебя благоприятное впечатление.

– Тебе это удалось в полной мере! По прошествии стольких лет, откроюсь: я некоторое время даже была по-детски влюблена в тебя.

– И как долго?

– До той поры, пока меня не увезли за границу.

– Как жаль, что такие вещи узнаешь через столько лет! Я тоже откроюсь! Ведь после того знаменательного разговора в саду я бредил тобой каждое лето, до самого университета. Так ждал переезда в Павловск, в надежде на встречи. Как жаль, что у меня не хватило храбрости сломать глупые условности нашего воспитания. – Леонид даже поднялся со стула от волнения.

– Жаль, конечно. Но судьба выбрала для каждого из нас свой путь. Я замужем и мать семейства. У меня прекрасные дети и жизнь удалась.

– Это, конечно, прекрасно. А так, я бы не потратил столько лет, блуждая по Африке. Но, как мне кажется, несмотря ни на что, я больше приобрёл, чем потерял. Теперь я тороплюсь назад, в Санкт-Петербург, к отцу. Я так по нему соскучился…

В этот момент Софи так изменилась в лице, что на это Леонид невольно обратил внимание.

– Софи, милая, что случилось?

– Ты не знаешь? – осторожно спросила она.

– Последние восемь лет я был в плену, – просто сказал он, как будто говорил о прогулке по саду, а её глаза округлились от удивления, – так что радость эпистолярного жанра была мне некоторое время недоступна. Не томи. Случилось что-то плохое?

– Лёнечка, милый! У меня ужасная новость. Александра Леонидовича давно нет в живых.

– Как!!! Когда!!!

– Мама писала, что это случилось в апреле 1906 года. На похороны пришло столько народу, что во время прощания в храме на кладбище пришлось снимать двери. Лёня, прости меня!

Леонид глухо застонал, упал на стул возле стола и уронил голову на руки. Тишина длилась вечность. Потом руки стали сминать крахмальную белоснежную скатерть, и Софи почудился тихий вой. Она вскочила и, как в детстве, обняла Леонида. Он так же доверчиво прижался к ней.

– Лёня, я тебя никуда не отпущу в таком состоянии. Поживёшь у меня, потом поедешь. Хотя бы несколько дней…

– Теперь мне некуда ехать! Не к кому и незачем! Не хочу обратно. Колодцы сухи, в душе мгла, в глазах песок. Я порождение миражей и должен исчезнуть с закатом дня…

– Нет! – воскликнула Софи и испугалась. Она подумала, что Леонид сходит с ума. Она ещё сильнее прижала к себе голову друга, и стала нежно гладить его по волосам. – Ты останешься с нами.

– Тоской я отравлю вам жизнь! Мне надо быть подальше от людей.

– Лёня, Лёня, останься, я прошу тебя. Иначе моё сердце разорвётся!

– Нет! – сказал он, и она почувствовала, что он собирается встать. В этот момент в голову Софи пришёл зыбкий спасительный аргумент.

– Ты обещал научить Базиля жонглированию. Он влюбился в тебя и его нельзя обманывать. Александр Леонидович расстроился бы, если бы ты нарушил данное маленькому мальчику слово.

– Ты права, – глухо сказал он после долгого молчания. – Я исполню обещанное. Слишком много ранее данных мною слов не исполнилось. Подобную тенденцию надо прекращать.

– Вот и славно, вот и договорились, – не отпуская Леонида, заворковала Софи. Так уж получалось, что в его жизни она появлялась тогда, когда он больше всего на свете нуждался в утешении.

– Благодарю за ужин. Прости, но теперь мне надо побыть одному.

– Тебя проводить в твою комнату?

– Спасибо, если позволишь, я посижу возле бассейна.

Луна рисовала дорожку на глади воды, слёзы текли и срывались с подбородка. Отца нет в живых. И, наверняка, он своими поступками сократил его дни на земле. Ему нет прощения. Ах, как красиво он сейчас пел бы… Как прекрасно летел его голос, улетая в чёрное небо… Но нет. Он сам выжег в своей душе вечное клеймо «отцеубийца». С этим предстояло жить все отпущенные Господом дни.

Время на вилле Дюфо-Сервак текло так же плавно, как все линии в этом доме, перетекая одна в другую. Базиль уже неплохо жонглировал шариками. Фирсанов давно уже бросил считать, скольких людей он обучил этой забаве. Каждый вечер они с Софи вели приятные беседы, но в какой-то момент Леонид понял, что попал в сладкий, лишающий воли плен. Будто муха в мёд. Уже почти не осталось сил на то, чтобы вытаскивать увязшие лапки. Это могло кончиться обоюдной глупостью, не нужной никому. Что делать дальше, он уже прекрасно знал.

Февраль 1911 года. Амстердам

В полдень толстенький и лысенький ювелир Йохан Янсен с Угольной улицы блаженно шмыгал носом над чашечкой кофе. Восхитительный запах колумбийской арабики витал по всем закоулкам мастерской! Он собирался насладиться своей маленькой, но законной полуденной паузой. И никто, слышите, никто, не имел права покуситься на этот миг блаженства! Но едва он взялся пальцами за ручку прозрачной фарфоровой чашки настоящего китайского фарфора, как громко звякнул дверной колокольчик. «Черт! – взвился Йохан. – Как ты мог забыть закрыть дверь, старый дуралей!» Но, подчиняясь многолетней привычке, поднял глаза и улыбнулся. На него смотрели пронзительно голубые глаза сильно загоревшего мужчины. «А загар-то не морской», – по привычке всё замечать, отметил про себя Янсен. А вслух произнёс:

– Чем могу быть полезен? Только учтите, мы не скупаем, мы изготавливаем и продаём.

Мужчина утвердительно дёрнул подбородком. Но выражение лица не изменилось.

– Покажите образец, – попросил он.

«Вот же попался! – подумал крошечный толстяк, и рука потянулась к сигнальному колокольчику. – Может, кто-нибудь да услышит? Как говорится: бережёного Бог бережёт!» И без надежды нажал на кнопку. В этот момент в мастерской он был один, младший брат Патрик пока не приходил, видимо, ночевал у своей вертихвостки. Колокольчики в квартире над мастерской и в задних помещениях отчаянно колотились в липкой тревоге, их никто не слышал. «Вот влип-то!» – констатировал настороженный Йохан. Но опыт пережитых ограблений подсказывал ему, что грабители себя так не ведут. Они, даже если не кричат, внутренне дико вибрируют, накаляя обстановку, а спокойствия этого человека с лихвой хватило бы на целую армию. В синих глазах плескалась безмерная тоска, а не горел хмельной огонь наживы. «А с другой стороны, разве не для этого мы работаем?» И опустил металлические жалюзи в витрине, расположенной под основной стойкой, отделяющей его рабочее место.

Незнакомец принялся подробно изучать коллекцию. Янсен изготовился нахваливать их продукцию. Среди прочего, там были по-настоящему дивные образцы!

– Красиво! – буднично заключил посетитель.

Закончив осмотр, мужчина открыл саквояж и стал в нём копаться. «Ошибся. И кофе не попью. А это арабика!» – суетливо толклись мысли в мозгу ювелира. Между тем гость достал из саквояжа ветхий самодельный ремень. Брови Йохана взлетели вверх, а рука опять потянулась к тревожной кнопке. Ремень, как сытый удав, разлёгся на прилавке, а в руках посетителя ожил весьма потасканный глиняный шарик, который когда-то был красным. Но его бока порядком облупились, он хранил на себе следы сотен, а может быть, даже тысячи прикосновений. Шарик танцевал в одной руке, а во второй, неизвестно откуда, стали появляться другие. Они с цоканьем застыли напротив ремня. Мужчина предлагающим жестом ладони провёл вдоль всей цепочки.

– У нас ювелирная мастерская! – напомнил незнакомцу Йохан.

Загорелый отложил в сторону фетровую шляпу, поддёрнул рукава пальто, и глиняные окатыши «ожили». Красный вскочил на ладонь и побежал между пальцев, потом вернулся и пропал. Жонглёр показал чистые руки. В следующее мгновение шарик появился из-за воротника пальто, пропал и медленно вырос из уха. Самым удивительным было не то, что этот человек делал, а с каким выражением он это делал. Руки весело порхали, а лицо оставалось до болезненного грустным. Настоящая маска Пьеро. «Маньяк», – без паники предположил ювелир. Бесплатное представление продолжалось.

Шарики уже были в воздухе и почти касались потолка. Старик Йохан, конечно, засмотрелся на представление, но не потерял головы. «Не больной, но и не все дома!» – строго определил для себя ювелир. Дверь открылась, и наконец-то появился долгожданный Патрик. Он мгновенно сориентировался и, занося кулак для удара, кинулся к прилавку. Фокусник продолжил своё занятие.

– Погоди! – скомандовал Янсен. Слишком много необычного было в поведении гостя.

Патрик застыл, мужчина продолжил работать руками, Янсен поражался скорости. Неожиданно часть шариков полетела в мусорную корзину. «И как он её разглядел?» – удивился Йохан. Отщёлкав о дерево прилавка, слегка укороченная цепочка застыла ровной линией.

– Разбейте! – на африкаанс[45] попросил он. Не приказал, а попросил.

Братья переглянулись, Патрик едва заметно кивнул.

– Вы меня понимаете? Или лучше говорить на английском, могу на французском? – по-своему истолковал паузу незнакомец.

– Говорите на любом из трёх, мы поймём, – ответил Патрик. Странный гость кинул на него быстрый взгляд и снова уставился на толстяка.

Йохан не торопясь отставил в сторону уже бесполезную чашку с остывшим кофе, раскатал перед собой длинную тряпочку, выдвинул ящик с инструментами и достал металлический молоточек. Всё делалось чётко, точно и неторопливо. Он взял красный, слегка покатал его под пальцами по рабочему столу. Приладил на голову лупу и вставил её в глаз. Взял молоточек и ударил, не сильно, но именно так, чтобы он раскололся. Молоточек с глухим стуком выпал из его рук. Среди осколков глины лежал крупный розовый алмаз. Он удивлённо поднял глаза. Голубоглазый Пьеро по-прежнему был невозмутим. Зато Патрик изогнулся, как вопросительный знак, у него отвисла челюсть. За все годы работы братья впервые видели такой большой камень.

– Вы очень правильно поступили, что зашли именно к нам, – выдавил из себя Йохан.

– Надеюсь. А то тут у вас все такие пуганые. Денег они, что ли, не чувствуют? Только выложу, уже слышу: «Идите отсюда!» Ладно, насильно мил не будешь. Вы четвёртые, к кому я зашёл, – разразился монологом на отличном французском незнакомец. – Что с ним можно сделать? – указал он на алмаз.

– Если нет трещин, то можно огранить и сделать брошь или кулон. Что пожелаете. По вашему усмотрению. Если будите делать у нас, то сделаем вам хорошую скидку, – завёл привычную умиротворяющую скороговорку Янсен-старший.

– Скидка это всегда хорошо! – улыбнулся одними губами Пьеро. – А если есть трещины?

– Распилим и сделаем несколько украшений, в зависимости от количества и качества получившихся камней. Можно? – встряв в разговор, спросил разрешение Патрик у хозяина камня.

– Конечно, – позволил тот.

Патрик долго крутил камень перед глазами, посмотрел его на свет, потом вернул его. И не говоря ни слова, отошёл запереть мастерскую на ключ изнутри.

– С такой красотой лучше быть и говорить наедине, без посторонних, – вернувшись, с улыбкой объяснил он свои действия. – Как мне кажется, он без трещин.

Младшему Янсену хотя и было немногим больше тридцати, но в своих кругах его давно считали прекрасным огранщиком, чутко чувствующим камень.

– Хотите кофе?… – промямлил приходящий в себя Йохан.

– Зовите меня масса Лео, – улыбаясь, подсказал Фирсанов.

– Будете кофе, масса Лео?

– Не откажусь.

Йохан отправился колдовать к крохотной плиточке. Посторонних к таинству по отцовскому рецепту он не допускал всю свою сознательную жизнь. Когда он вернулся с тремя чашечками на подносе, Патрик, сдвинув на лоб его лупу, уже рассказывал Пьеро разницу огранки «принцесса» и «звезда». Тот терпеливо слушал.

– Отличный кофе, – после нескольких маленьких глотков оценил умение старшего брата. – Почти как в лучшей кофейне Александрии.

Йохан расплылся в улыбке и проникся к нему симпатией. «Бывают же симпатичные люди с дивным вкусом!» – восхитился старый ювелир.

– Ну, что же вы? – обратился «масса Лео» к старшему Янсену. – Остановились на полдороге. Крушите дальше!

– Уверены? – преодолевая неожиданно возникшую сухость во рту, спросил Йохан.

– Мне пойти к пятым? – Азарт в голубых глазах исчез, и там обнаружились кристаллики льда.

– Ходить дальше, только ноги зря собьёте, – вовремя заметил Патрик.

Толстячок цепко взял зелёный шарик. Опять прокатал его под пальцами и резко ударил. Под глиняной крошкой лежал большой жёлтый алмаз. Третий он разбил после молчаливого кивка мужчины. Там был большой кристалл сапфира. Невзрачная внешность в будущем сулила красивейший камень. Остальные старший Янсен разбивал уже не спросясь. Перед всеобщим взором лежали розовый, жёлтый, голубой, четыре чистых алмаза, сапфир и два рубина. В последнем крапчатом оказался крайне редкий по расцветке и размеру чёрный алмаз.

Ювелиры не поверили своим глазам. Перед ними лежало целое состояние и стоял богатейший человек! Конечно интересно, как он раздобыл эдакое богатство, но не в их принципах задавать неуместные вопросы. А хозяин камней ждал реакции и надо было что-то сказать.

– Никогда такого не видел! – наконец произнёс старший.

– Ну хоть чем-то повеселил народ, – обрадовался Фирсанов.

– Мы никогда такого не видели, хотя наш род триста лет имеет дело с алмазами, камнями и ювелирными изделиями, – запоздалым эхом ответил младший брат.

– Теперь перейдём ко второй части нашего представления.

– Слушаем вас! – хором ответили братья. У них уже чесались руки, оба нутром чувствовали большую выгоду.

– Сколько времени вам потребуется на огранку камней?

– По каждому камню разное, мы же вам говорили. Всё регламентирует наличие трещин, хотя надеюсь, что в южноафриканских камнях дефекта нет, – повёл разговор в свою сторону Патрик.

– А почему вы решили, что они южноафриканские? – напрягся «масса Лео».

– Это видно сразу. Я руками чувствую.

– Остаётся только верить вам на слово, – сказал Леонид.

– Уж поверьте, Патрик никогда не ошибается, – вступился за брата толстяк.

– Две недели вам хватит на все камни?

– Мы посовещаемся? – спросил разрешения Йохан.

– Безусловно.

Фирсанов встал и отошёл к окну мастерской. Он смотрел, как в небе, подёрнутом белёсой рябью облаков, лениво летают жирные чайки. Как неспешно переезжает мост конная коляска. Как степенно следуют по мосту горожане. Никто никуда не торопился. Все было тихо, пристойно, неспешно. На той стороне канала стоял красный кирпичный четырёхэтажный дом с высокими башенками на фасаде и вытянутыми окнами, отделанными белым кантом. Рядом прилепился грязно-серый домик в три этажа, без всякой отделки. Следом шёл синий дом. «Что хотят, то и творят. Никакого архитектурного стиля. Европа», – подумал Леонид. Наконец братья закончили совещание и подошли к нему.

– Три! – хором произнесли они.

– Три так три, хотя хотелось бы быстрее.

– Это же алмазы, не пирожки, – возмутился младший брат.

– Только в этот срок мы можем гарантировать качество работ, – солидно сказал старший.

– Пока слишком многое неизвестно, – стал оправдываться Патрик. – Под этот заказ мы специально вызовем всех своих работников.

– Теперь третья часть! Во что мне встанут ваши труды?

– Сейчас нельзя, невозможно предположить весь объём работ, – проявил упорство младший Янсен.

– Пойдёмте оформим бумаги, – отвлёк от щекотливой темы старший.

– Бумаги? Это хорошо! Это солидно, – не то восхитился, не то посмеялся «масса Лео».

Март 1911 года. Амстердам

Через три недели, минута в минуту, несколько осунувшийся Леонид открыл дверь в мастерскую братьев Янсен. Маска Пьеро на его лице стала ещё явственней, ещё трагичней. «Какая боль его терзает?» – подумал старший Янсен, едва увидел этого человека снова. В комнате для клиентов быстро появился кофе в изящных чашечках и два улыбающихся брата.

– Масса Лео, рады вас видеть вновь! – воскликнул каждый из братьев. И они ни на гран не кривили душой.

– Я так же рад нашему свиданию, господа! – ответил им масса Лео, кивком приветствуя братьев.

После необязательного разговора за кофе о погоде, растущих ценах буквально на всё, братья молча раскатили перед Фирсановым широкую чёрную бархатную ленту, в которую они поместили его камни. Ювелиры Янсены слегка слукавили: они расположили камни таким образом, что они уже представляли собой возможные украшения, которые нигде, кроме как у братьев, заказать было нельзя.

Леонида больше всего восхитил огромный желтоватый бриллиант вытянутой книзу формы. Свет в нем так и играл, просто кипел. Как он не старался выглядеть спокойным, но смотрел на творение братьев с восхищением. Сапфир глубокого синего цвета был не один, а в сопровождении четырёх камушков поменьше. Рубинов было восемь, розовый алмаз лежал огромной пуговицей и тихо играл светом. Было ощущение, что эта игра подчиняется какой-то магической музыке. Белых бриллиантов было двенадцать штук. Все они были примерно одного размера и светились, как сказочные цветики-семицветики. Из голубого братья сделали большое сердце, а чёрный рассыпали на огромное число одинаковых по размеру не очень крупных брызг. Даже на чёрной ленте они смотрелись изумительно! Патрик что-то говорил ему о каждом камне, Фирсанов слушал с умным лицом и не понимал – зачем ему теперь всё это?! Постепенно братья затихли, не понимая реакции своего необычного клиента.

– Во сколько оцениваются эти камни?

Хотя мастерская и была закрыта, Йохан Янсен оглянулся по сторонам, затем молча и сосредоточенно написал несколько столбцов на листе бумаги.

– Это по каждому виду камней, – торжественно произнёс толстяк. И стал с нетерпением, стараясь себя не выдать, ожидать реакции клиента. Патрику это давалось колоссальным усилием воли: он постоянно ёрзал на своём кресле.

– А это что за цифры? – ткнул он в средний столбец.

– Каратность каждого камня.

– За количеством карат, – Лео коснулся бумаги Йохана, – я полагаю, следует цена?

– Да. Но она ориентировочная. Так сказать – плюс, минус. Если вздумаете продавать, то каждый ювелир будет давать свою цену.

Фирсанов переваривал увиденное и услышанное. Он никак не мог уложить в голове гульдены в привычные для него валюты. И второе, что мешало сосредоточиться, приходилось внимательно следить за тем, чтобы от каждой новой цифры у него не отвисала челюсть. Вождь Мпанде своей щедростью обеспечил не только его, но скорей всего, даже правнуков. Есть такой сорт товара, который со временем только растёт в цене! Понимать такие «маленькие хитрости» торговли его научил Муса.

«Бедный, бедный Франсуа. Как глупо всё с тобой получилось!» – расстроился за своего попавшегося товарища Фирсанов. Его идея спрятать камни во фляге с водой была крайне необычной, но, к сожалению, отличную придумку нелепо раскусили. Судьба распорядилась так, а не иначе. Проклятый таможенник! Леонид же использовал давний совет своего отца, который не раз говорил: «Если хочешь что-то очень хорошо спрятать, положи на видное место. Никто не обратит внимания». Он оказался прав – сколько лет алмазы лежали на глазах у стольких людей и никто из них даже не мог подумать, что цветные камешки для жонглирования таят в себе несметное богатство!

– Сколько я вам должен? – наконец, прозвучала первая реакция Леонида. Йохан снова молча нацарапал цифру.

– Вы не ошиблись? Заявленная сумма меньше самого дешёвого камня!

– Правильно! – гордо сказали братья.

– Я что-то перестал окончательно вас понимать? Резать на ещё меньшие?

– Нет, – заговорил Йохан, – даже если истолочь один из них в пыль, это будет больше цены нашей работы.

– У вас отменное, но необычное чувство юмора, я ведь тут чуть не умер. Но из камней надо сделать украшения? – неуверенно спросил Лео.

– Камни проще транспортировать, а украшения – выгодней продать, – осторожно навёл клиента на мысль Патрик.

– Тогда делаем украшения! – улыбнулся Леонид. – Надеюсь, что один из камней покроет ваши труды и затраты.

– Конечно, – улыбаясь синхронно произнесли ювелиры. – Надо только утвердить эскизы.

– Нет! – У братьев синхронно поползли от удивления вверх брови. – Я уже в первый приход внимательно изучил ваши работы. Они превосходны! Что и сыграло свою роль в нашем сотрудничестве. Полностью доверяю вашему опыту и вкусу.

Янсены облегчённо вздохнули.

– Мы это очень ценим и ждём вас ещё через две недели.

Апрель 1911 года. Амстердам

В указанный срок братья выкладывали перед Леонидом красивые коробочки, обтянутые бархатом, с кулонами, серьгами, кольцами и перстнями. Получилась внушительная горка. Последним на свет появилось небывалой красоты колье белого золота из черных бриллиантов с синим сапфиром в центре. За время работы с Мусой Фирсанов не стал знатоком ювелирных изделий, но отлично научился разбираться в качестве почти любого товара. Мог на глаз довольно быстро определить: стоящая вещь или барахло. Сейчас было ясно: перед ним произведения искусства, работа настоящих мастеров. От каждого украшения невозможно было оторвать глаз. Как ни старался Леонид быть спокойным, но от такой красоты у него захватило дух. Он вскочил и стал поочерёдно трясти братьям руки.

– Вы превзошли все мои даже самые смелые ожидания! – с искренним восхищением сказал он Янсенам.

– С таким материалом было приятно работать, – ответил Патрик.

– Для такого человека было легко фантазировать, – аккуратно польстил Йохан.

– Ваша комиссия? – спохватился Фирсанов.

– Уже. А это – презент от нашей фирмы, – сказал с улыбкой старый толстяк и достал кожаный саквояж, явно ручной работы. – Это кофр для перевозки драгоценностей. Под кожей – горизонтальные стальные пластины по типу жалюзи.

– Для защиты, – видя удивление в глазах Леонида, добавил Патрик. – На всякий случай. Пропороть ножом его сложно. Да и прострелить тоже.

– Это у вас, видимо, профессиональное, – усмехнулся Леонид. – Сразу предполагаете ограбления и перестрелки. Или бриллианты всегда навевают такие мысли?

– Он вместительный, – подхватил брата Йохан, – так что поместится и одежда, что никогда не вызовет подозрений. Остальное нас не касается. Знаете, масса Лео, что дороже бриллиантов?

– Что же?

– Репутация. Мы ею очень дорожим. И больше даже не из-за себя, а из-за наших предков и потомков. Честь дела, честь фамилии!

– Приятно иметь дело с настоящими профессионалами! – похвалил братьев Леонид.

– Вот, – протянул Патрик визитку фирмы, – даже если её предъявят ваши внуки, то уже наши внуки обслужат их по самому высокому разряду. Такой заказ выпадает раз в жизни! Благодарим вас!

Крепко обняв каждого на прощание, Леонид вышел на улицу. Постояв под низким зимним небом, неторопливой походкой пошёл по горбатому мосту. Пока он переходил мост, ему вслед смотрели два амстердамских ювелира.

– Только его не обрадовали наши украшения, – после того, как загадочный клиент свернул с Угольной улицы, сказал Йохан.

– Он же нас так благодарил! – изумился Патрик.

– Очень понравились, но не обрадовали, – уверенно заключил маленький толстяк.

Переходя очередной мост, Фирсанов застыл на его верхушке и посмотрел в своё отражение в темной воде. Отражение извивалось и дробилось, никак не складывалось целого образа. «Зачем мне всё это?» – спросил он у дрожащего в воде канала человека. А тому никак не удавалось сложить рот ради путного ответа. Слышались только плеск волн да бульканье пузырей возле опор. Возникло стойкое желание разжать пальцы, чтобы саквояж полетел вниз. «Глупец, – услышал он голос Мусы, – ты только в начале пути. Возможно, в будущем это избавит твою семью от страданий и тяжёлой людской неблагодарности». «Да, это не свобода, но это независимость!» – услышал он Исмаила. «Я подарил тебе это от всего сердца, от чистой души, а с подарками так не поступают», – прогудел голос Мпанде. «Если тебе плохо, возвращайся к нам!» – с улыбкой сказал Ваня. «Я же говорил тебе много раз: торопливость – разновидность лени», – с ласковой улыбкой произнёс Александр Леонидович. «Я схожу с ума?» – удивлённо утвердился в этой мысли Леонид.

Славу богу, налетел холодный порыв ветра, Леонид вздрогнул и быстрой походкой устремился прочь. На очередном перекрёстке уткнулся в афишную тумбу. Ветер услужливо отогнул завернувшийся край афиши, и он прочёл: «Только один вечер непревзойдённый маэстро Гудини!» Стояла вчерашняя дата. «Снова я разминулся со своей удачей», – невесело подумал Леонид. «А вдруг!» – огнём мелькнула мысль, и он побежал по указанному адресу.

Вечернее представление закончилось, и все устало расползлись по своим вагончикам. Зрителей сегодня было мало, выручка низкая… Скука! Следовало переезжать в другой город. «И чего только тянет этот импресарио? Манны небесной ждёт? Так не будет её. Всё надо делать самим, а не полагаться на кого-то! Удачу надо брать за горло, как змею, и трясти её до тех пор, пока она перестанет кочевряжиться» – так ворчал почти каждый участник этой странствующей труппы.

– Эй! Дармоеды, а ну собрались! На выход! На выход! – истошно завопил усатый итальяшка, который не первый год таскал их по задворкам Европы.

– Ты что, с трапеций рухнул? – покрутил пальцем у виска высунувшийся воздушный гимнаст Транзонни.

– Молчи, дурак! Цирк и ваши контракты купил с потрохами какой-то сумасшедший! Требует артистов. Идите на арену. Бегом!

О том, что в первом антракте представления к нему в каморку вошёл весьма учтивый господин и за полчаса препирательств за кольцо со здоровенным рубином, инкрустированным мелкими бриллиантами, купил всё дело с потрохами, усатый итальянец благоразумно опустил. Уставшие люди, до сих пор верящие, что их персональная удача когда-нибудь выскочит, как чёртик из табакерки, поплелись на арену.

Под шатром на бордюре манежа одиноко, но по-хозяйски сидел бледный человек, внешне похожий на Пьеро. Артисты сгрудились напротив незнакомца. Пьеро встал и уверенно заговорил:

– Господа и дамы! Благодарю вас за прекрасную работу. Отличное представление. И прекрасное настроение! – Но циркачам что-то с трудом верилось в эти слова. Его лицо не выражало ни одной эмоции, о которой он говорил. – Вы настоящие и великолепные артисты. Хотел бы с вами совместно поработать.

Все стали удивлённо переглядываться. Прежде с ними так никто не заговаривал. «Скоты, на сцену!» – это понятно и привычно, а «Вы великолепные артисты», как-то непонятно. Обычно, когда тебя обмазывают маслом, то вскоре или тут же кинут на сковородку. Бесплатным сыром сами знаете, куда завлекают!

– Это что, деньги считать? – Кто-то нелепо пошутил.

– Считать деньги – на манеже это последнее, главное – получать удовольствие от того, что делаешь! – почему-то грустно сказал Пьеро.

– Это как? – продолжал настырный голос.

– Дайте мне факела’, – профессионально верно попросил незнакомец.

Из любопытства запалили и поднесли. Сначала Пьеро побросал просто вверх, приноравливаясь к предметам. Потом стал кидать их по широкому кругу, после – огонь полетел из-под ног, потом горящие булавы собрались в корону над головой и завращались. Цирковые, привычные ко многому, всё же ахнули. Работал мастер, мастер высочайшего класса! Он имел право на такие суждения.

Леонид привычно бросал факелы, а они выхватывали из темноты пустые ряды. Но вдруг что-то изменилось: в пустом зале на лавках появились люди. Хотя публики не предполагалось, но проявив явное своеволие, она прорвалась на этот показ самостоятельно. Появились Мпанде с Ваней и Прошкой. За ними, во главе с Вутвамини, сидели жены. Рядом, в несколько вальяжной позе, развалился на лавке сам Франсуа! Весело и щербато улыбался, периодически выкрикивая: «Ге-ний!» К ним подсела Кахина. На нескольких рядах полностью расселись медики во главе с Николаем Ивановичем Кусковым и Александром Карловичем Эбергартом. В свете факелов белые халаты врачей и головные уборы сестёр милосердия контрастировали с глубокой темнотой зала. Софья, с еле заметной улыбкой, почему-то сидела особняком ото всех. Рядом мелькнули тоненькие личики Софи Бенуа и Базиля. Над ними – m-lle Бланш. Ниже сидела удивлённая семья Меньшиковой, и мальчишка снова теребил мать за рукав. За морским офицером расположились, сверкая золотом погон, подполковник Максимов, штабс-капитан Шульженко, поручики Покровский и Августус. Бок о бок с ними сидели Пётр Цыганков и Владимир Семёнов, который делал какие-то наброски на картоне. На ряд выше сидел Александр Гучков. Из-за его плеча факел выхватил бледное лицо Артура Смита. В нём стали проявляться черты аристократической одутловатости. Муса и Исмаил, постелив на зрительскую лавку шёлковый ковёр, вольготно возлежали и курили кальян. А Али грозил ему кулаком и кричал что-то гневное. Его остужал, похлопывая по-дружески, огромный швед, но эмир капризно скидывал здоровенную руку со своего пухлого плеча. С другой стороны утешал хозяина Хасим. Чему откровенно веселилась вся команда с «Геркулеса» во главе с капитаном. Шрам не делал его ужасным, а наоборот, придавал мужественного обаяния. Вразброс сидели солдаты Европейского легиона. Мелькнули Никитин и Бузуков. Мелькнуло усатое лицо Боты и борода Де ля Рея. Широко расставив ноги, в неизменном цилиндре, на табурете сидел дядюшка Паулюс Крюгер. И много-много других людей, которых за эти годы встретил Леонид в Африке. Ближе всех к манежу сидели Александр Леонидович Фирсанов и Саша Краснов. По их сияющим глазам он понимал, что его нисколечко не осуждают, а радуются, представление им нравится.

А он работал и работал, не чувствуя усталости в кистях. Ручки факелов удобно ложились в ладонь и с шелестом взлетали в бесконечную черноту циркового купола, где, рассыпая искры, превращались в миллиарды сияющих звёзд Млечного Пути, косо перечёркивая чёрное Африканское небо. И сверху землю осенял теперь уже знакомый, привычный и любимый Южный Крест.

Много после… войны

(Что-то, похожее на эпилог)

Вне времени и пространства. Крым. Район старой Ялты

Этой ранней весной в Крыму солнце, прилипчиво и настойчиво, как приказчик из дешёвого магазина, предлагало всем хохочущих солнечных зайчиков и ясные дни. Нежная, с фиолетовыми переливами, глициния свешивала свои удлинённые гроздья, превращая проход к дому в волшебный сказочный грот. Сирень была в силе, свешивая тяжёлые кисти над грубо сколоченным столом, оставляя звёздочки цветов, как признание в любви. Цветущие яблони с вишнями, в ожидании приглашения, стыдливо стояли немного поодаль. На лужайке перед большой верандой двухэтажного дома с мезонином играли три девчонки и двое мальчишек. Карапузы-двойняшки Иван и Марья Фирсановы, бойко говорящие и замучившие окружающих тысячами «почему?», и старший Александр. Компанию им составляли погодки Мария и Анастасия Красновы. Матери затеяли с ними игру в прятки, и все кинулись в дом.

– Не нравится мне риторика нашей прессы, – глубокомысленно сказал Александр Краснов, сложив и бросив на колени свежий выпуск «Невского экспресса». – Или мой дядя поддался всеобщей истерии, или в воздухе на самом деле пахнет новой войной. Большой войной.

– Не могу с тобой не согласиться. Кажется, скоро будет гроза. Надеюсь, у нас хватит благоразумия не влезать в войну, иначе это грозит катастрофой, – из-за газеты ответил Леонид.

– И что же теперь делать? – серьёзно спросил Краснов.

– Искать оазис, где мы скроемся от любой непогоды. Где лето круглый год. Мыс, где смыкаются два океана. Где под пологом девственного леса живут и настойчиво ждут друзья. Или в хрустальном оазисе, на перекрёстке тысяч дорог.

– Ты серьёзно?

– Более чем!

– А страна? Родина?

– Видишь ли, – спокойно, учительским тоном произнёс Леонид, – у меня сложилось впечатление, что страну тянут, как свинью под нож. Стараются изнутри разодрать на куски. Паралич центральной власти поощряет всевозможных пройдох урвать кусок и бежать в сторону. Это как с большим алмазом – целиком никто не купит, ни у кого на это нет денег, а распилить на сотни кусков – пожалуйста! Куш, может быть, даже больше будет. Так что разрушать я не намерен.

– А что намерен?

– Созидать. До тех пор, пока не вторгнется реальный враг, не стоит быть на стороне кликуш.

– А кто кликуши?

– Каждый решает для себя сам. Но стоит принять одну из сторон, обратного пути уже точно не будет. Предательство, оно на любой стороне предательство.

– И что же делать?

– Я говорил вначале – быть над схваткой.

– Каким образом?

– Под пологом леса или в оазисе.

– А это не бегство?

– Тогда туда следует отправить детей и жён, а самим вернуться. Хотя белые женщины, Африка, деревня… Но Нтсвана присмотрит и поможет. В случае непредсказуемых процессов здесь – семьи будут целы. По крайней мере.

– Ехать всем? – Саша обвёл всё перед собой рукой.

– Да.

– Об этом надо крепко думать.

– Ты что, возьмёшься за ружье?

– Мне до тебя, конечно, далеко, но сидеть сложа руки я не буду.

– Одному из такой передряги не вырваться. Только вместе, – сказал Фирсанов и показательно сжал кулак. На нём побелели косточки.

– Это-то я понимаю.

– Уже хорошо. Тебе же известно, что мы без вас, – с лёгкой улыбкой спокойно сказал Леонид, – как и вы без нас, уже никогда ничего не сможете. Только придётся отвыкать от снега и слякоти.

– Ну, это не потеря.

– Не скажи. А мне там этого очень не хватало.

– Расшифруй.

– Виноват я пред тобою, – из-за листа своей газеты, наблюдая за играющими, сказал Александру Леонид.

– В чем же? – ожил его друг.

– Так ведь тогда, перед отъездом, я обещал, что, вернувшись назад, стану твоим детям рассказать о дальних и удивительных странах.

– Так в чём же дело! Знаю тебя столько лет, а ты меня опять подводишь! На глазах у младшего поколения! Как я терплю подобное… Хотя благодаря твоему плану, у меня в жизни всё складывается превосходно.

– Это какому плану?

– Сам же напророчил!

– Я?! Что я там наговорил? И ты послушал?

– Якобы мне необходимо срочно жениться, незамедлительно завести детей, чтобы ты им мог вечерами рассказывать о своих африканских приключениях. Я всё выполнил. А ты?

– Так вот я и говорю, что виноват перед тобой. В голове образовалась каша. Даты выпали, названия стёрлись. Явь перемешалась со сном. А без дневника, который ты мне когда-то подарил, не восстановить.

– Его же не найти? – уточнил Краснов.

– Увы и ах! – Леонид с виноватой физиономией кивнул головой.

– Тогда садись и фиксируй на бумагу, пока совсем из памяти не выжил.

Дети выволокли из дома на лужайку какую-то коробку и стали активно в ней копаться.

– Картинка, хотя и лишённая чёткости, всё ещё стоит перед глазами. Так что рано меня со счетов-то скидывать.

– Тебя скинешь, – проворчал Краснов, – потом в страшных снах замучаешь.

– Это точно! – дурашливо надулся от гордости Фирсанов.

– Лёня! Лёня! Радость-то какая! – вдруг закричала Софья и побежала к мужчинам.

– Что случилось, радость моя?

– Нашёлся! – подпрыгивала от радости Фирсанова.

– Кто? – недоумевал её муж.

– Твой африканский дневник нашёлся!

– Вот это номер! Только мы о нём заговорили, а он – сам в руки прыгает. Это знак провидения свыше! – замогильным голосом поведал Краснов.

– Ты мне его оставил, когда ушёл в последнюю…

– Не последнюю, а крайнюю! – жёстко поправил жену Леонид.

– Пускай, в крайнюю операцию ушёл. Перед пленом. Так вот, я сохранила. Даже читать боялась. Нехорошо же… чужой… А потом из-за суматохи с твоим неожиданным счастливым появлением я совсем от радости голову потеряла. Потом куда-то его засунула и не могла найти. А сейчас ребята вытащили эту древнюю коробку из чулана и давай её ворошить. Ну и наворошили! – счастливо улыбаясь, тараторила Софья.

– Эк его раздуло. – Краснов покрутил в руках пухлый дневник, разлезающийся на листочки.

– Это от моих умных мыслей, – сказал Фирсанов и отобрал дневник.

– Прямо так и умных?

– Других не держим! – иронично пресёк всяческие поползновения Леонид.

– Так мы теперь можем рассчитывать каждый вечер на два свободных часа? – серьёзно спросил Краснов, а в глубине его глаз скакали бесенята.

– Что-то я не пойму ход твоих мыслей? – насторожился Леонид.

– Обещанные много лет тому назад вечерние рассказы детям про Африку!

– Без коньяка в этом не разберёшься. А правда, может быть, хорошую рюмочку коньяку? Доктор Эбергарт одобрил бы. Сухарь сухарём, а какой жизнелюб был. – Леонид крайне расстроился, когда по приезде узнал о судьбе Максимова и Эбергарта.

– А помнишь, как в тот вечер, перед твоим отъездом, баловались коньяком с Александром Леонидовичем… – тоже ударился в алкогольные воспоминания Александр.

– Помню, помню… И не могу себе простить. Но ведь тогда у меня такого счастья не было бы! – Фирсанов притянул и поцеловал жену.

За несколько лет до этого. Европа и Россия

«Цирк Лео Фирса» уже несколько месяцев колесил по Европе. То ли они на самом деле хорошо работали, то ли у Фирсанова за подкладкой лежал счастливый билет от фортуны, но в обновлённом цирке часто случались аншлаги. Основным требованием нового хозяина было, чтобы любой номер был красочным и не скучным. Он часто закрывал или не утверждал труд нескольких месяцев, но никто не роптал. Все замечания всегда были в самую точку, поплевавшись, исполнители соглашались и лезли из кожи вон для исправления замечаний. И потом, новый хозяин совершил невозможное: он переписал контракты в сторону повышения гонораров артистов. Такого они не видели никогда. Среди цирковых поползли слухи, и к Фирсанову выстроилась очередь. Благодаря этому он смог выбирать лучшее.

В один из дней, снимая кассу, он обнаружил на столе у билетного администратора русскую газету. Как она туда попала, человек уже не помнил. Кажется оставил кто-то из посетителей. Фирсанов против воли втянулся в вязь кириллицы и заскользил глазами по полосам. Вдруг он наткнулся на заметку о том, что в Санкт-Петербурге состоялся очередной выпуск курсов сестёр милосердия. Руководила этими курсами госпожа С. Изъединова. Если она не сменила фамилию, значит, она не замужем!..

На следующий день, оставив всё хозяйство на доверенного человека, хозяин уехал в Россию, а цирк продолжил гастролировать по Европе.

Вернувшись в Санкт-Петербург, он попал в самую гущу метели, когда ветер, как шило, проникал в каждую клеточку отвыкшего от морозов тела. Его встретили пустые глазницы родного дома. Он не смог остаться в этой темноте и пустоте ни минуты. Казалось, что и здесь, в опустевших комнатах, лютует вьюга, пробирая насквозь обездоленную душу. Или, порывисто толкнув двери кабинета, войдёт раскрасневшийся с мороза отец и спросит: «Где же ты так долго был, Лёнечка? Совсем извелось отцовское сердце!»

Фирсанов заметался по городу. Но то, о чем он грезил во время мысленных прогулок по любимому городу, находясь в Африке, теперь не трогало сердце, он пролетал спешным шагом, либо гнал мимо измученного извозчика. В этом метании через старых однокурсников он с трудом нашёл новую квартиру Саши Краснова.

Отплакав и отсмеявшись от счастья, Александр поведал о последних днях отца: никто, включая Краснова, так и не сумел облегчить Александру Леонидовичу ожог вечной тоски. Рассказ стал последней соломинкой, которая переломила хребет верблюду – Фирсанов впал в нервную горячку. Неделю он бледной тенью бродил по тонкому лезвию бреда и реальности, находясь на зыбкой границе двух миров. То он сражался с англичанами, то плыл по морю, то крался по сумеречному лесу, то учил Ваню, то беседовал с Мпанде. Только забота Красновых не позволила переступить тонкую грань.

Едва он окреп и смог передвигаться, с помощью Краснова нашёл Соню. Когда она открыла дверь, то из-за материной юбки выглядывал любопытный мальчишка с глазами, похожими на два кусочка неба. Чей это сын, сомнений не возникало. То, что Изъединова пошла на такой шаг, уже было подвигом и вызовом обществу. Девице рожать без мужа! Отчим проклял её, но это оставило её равнодушной – всё внимание поглощал ребёнок. Родив, Софья назвала сына Александром, в честь святого Александра Невского, в больнице имени которого и появился на свет её ребёнок. Таким образом случайно была соблюдена давняя традиция рода Фирсановых: имена деда и внука совпадали уже несколько поколений подряд.

Леонид никак не ожидал, что после стольких лет испытаний судьба и любимая женщина неожиданно преподнесут ему такой подарок. Сын! Не случайно все те, с кем сводила его жизнь, искренно считали его счастливчиком. Впервые за долгое время он, с лёгкой душой и радостным сердцем, с удовольствием положился на мнение окружающих. Жизнь начинала очередной виток. И, кажется, неплохой!

Свадьбу сыграли быстро. Со стороны Фирсанова был только Краснов. Со стороны невесты – сероглазая красавица Ольга Краснова. Отгуляли самым тихим образом. Как и мечтал бы Александр Леонидович, столик был заказан в его любимом итальянском ресторане. Все присутствующие очень надеялись, что Фирсанов-старший следит за ними и улыбается с небес. Сам хозяин прислуживал сыну любимого клиента. Все вспоминали, как он услаждал публику своим голосом и песнями.

Вечером, после бракосочетания, Леонид, при свечах и с бокалами шампанского, собрал обе семьи в гостиной. Разорвись в комнате бомба – она, наверное, произвела бы меньшее впечатление, чем то, что произошло позже. В привычной своей манере, подражая выступлению уличного факира, Фирсанов извлёк из своего саквояжа несколько разнокалиберных, обтянутых бархатом, явно очень дорогих коробочек. Все с улыбочками наблюдали за очередным чудачеством молодожёна, ожидая очередного представления. Но когда Фирсанов раскрыл коробочки, то зрители были потрясены их содержимым. Там лежали колье, серьги, броши и кольца. Они торжественно, как сводный духовой оркестр, играли бриллиантовым светом. Камни фантастическим образом выуживали в полутёмной комнате лучики света и, озаряя пространство радужным светом, превращали в иллюзию всё окружающее. Ни Софья, ни Александр с Ольгой такого никогда не видели. Лишившись дара речи, они испуганно прикасались к великолепной броши, живущей причудливым цветком большого розового бриллианта; недоверчиво трогали кулон жёлтого бриллианта в форме сердца; восторженно примеряли кольца с рубинами. Но больше всего конечно же поразило колье с синим сапфиром в окружении черных бриллиантовых брызг. Оно так изумительно смотрелось на шее у Софьи. Фантастической красоте соответствовала, наверное, такая же цена. Это было ясно даже мало разбирающемуся в ювелирных изделиях человеку. Только одного никак не могли понять гости: как столько лет, пройдя через такие испытания, Леонид смог сохранить такие камни в неприкосновенности и довезти их до Амстердама?!

В комнате повисла неловкая тишина. Невольные зрители столь неожиданного, но эффектного представления не знали, что теперь делать? Радоваться или плакать? Сверкая, бриллианты накалили как-то атмосферу комнаты. А Леонид достал старый потёртый ремень и рассказал и показал, как всё происходило все эти годы.

– А вот это вам! – просто сказал Леонид, после того как все свыклись с блеском украшений и отошли от рассказа хозяина, и протянул коробочку с брошью-цветком Красновым.

– Слишком красивый, а потом – чудовищно дорогой! – воскликнул Саша, отодвигая украшение от себя.

– С таким страшно жить в одном доме, не то чтобы его носить! – поддержала мужа, попыталась смягчить ситуацию Ольга.

В мгновение ока в голубых глазах Леонида образовалось серое ледяное крошево. Под кожей на скулах заходили волнами желваки, превратившие милое, доброе лицо хозяина в злобную маску. Покрутив коробочку в руках, Фирсанов неожиданно, не прицеливаясь, бросил её в форточку. Все от ужаса ахнули. И быть бы кому-то осчастливленным удивительной брошкой с розовым бриллиантом, но нет. Судьба, видимо, была против сумасбродной вспышки ярости Леонида. Она позволила порыву ледяного ветра захлопнуть форточку. Коробочка, глухо стукнув о стекло, упала на подоконник. Там её подхватил Краснов и аккуратно вернул на стол.

– Ты что, совсем тронулся за эти годы? – звенящим от возмущения или страха голосом спросил он Леонида.

– Но вам же это не нужно. А нам, – упёрся в жену глазами Леонид, – и подавно! В этой комнате находятся три самых близких мне человека, четвёртый сопит за стенкой. Если ты думаешь, что я из жадности так изворотливо таскал камешки почти по всему континенту, то ты глубоко во мне ошибаешься, – стал потихоньку заводиться Фирсанов.

– Это неправда! – почти одновременно воскликнули супруги Красновы.

– Я мечтал, что мы, – он обвёл рукой всех за столом, – обретём свободу действий, мыслей, фантазии. Нас ничто не станет сдерживать. И мы избежим вечного, изматывающего поиска денег ради нормальной жизни. Сидя в сырых ямах тюрем и содрогаясь под ударами тысячи плетей, только одно позволяло мне выдерживать эти муки – я надеялся, что мы станем трудиться не для поддержания собственной жизни, а облегчения жизней других. Сможем нормально жить, не зажатые в финансовые тиски, а занимаясь тем, к чему лежит душа каждого, таким образом, хоть как-то уменьшим пропорцию зла в этом мире.

– Но и ты нас должен понять, – ответил, глядя в глаза Леониду, Саша. – В тот раз ты кусочек льда мне за шиворот запихнул, а сейчас – целый айсберг спровадил.

– Неужели ты, тонкий поэт и прекрасный человек, не почувствовал, что это всё делается без задней мысли, от чистого сердца? Если бы ты знал, сколько раз строчки твоих стихов помогали мне подняться и позволяли идти дальше. Я редко писал тебе, но ты всегда был со мною.

– И в самом деле?

– Да. Разве я похож на того, кто, преисполненный собственной гордыни, пытался изуродовать юношескую дружбу никчёмными каратами?

– Нет!

– Тогда что же? – с тоской в голосе тихо спросил Леонид.

– Так принято.

– У кого и кем?

– Окружающими.

– Вот уж никогда не думал, что мелочное мнение толпы неизвестных тебе людей ты поставишь выше искреннего дружеского отношения.

– Ну, ты тоже скажешь! – то ли удивился, то ли обиделся Краснов.

– Для меня это было сродни переламыванию последней горбушки хлеба, чтобы не умереть от голода обоим.

– Ну, ты сравнил хлеб и бриллианты!

– В голод крошечный кусок хлеба бывает дороже самого крупного алмаза.

– В моей жизни, к сожалению, не было сильных потрясений, выпавших на твою долю.

– К счастью, что не выпали. А о себе ты зря так плохо думаешь. Вот ворвутся сейчас сюда бандиты, ты же, не раздумывая, отдашь за меня жизнь?

– Безусловно!

– То есть, ты с лёгкостью даришь мне самое дорогое, что у тебя есть, а принять от меня…

– От нас, – спокойно добавила Софья.

– Да, от нас! – Улыбка радости от взаимопонимания с женой на долю секунды осветила лицо Лёни. – Принять от нас на самом деле безделицу – это выше всех твоих нравственных ценностей?

– Нет.

– Или что-то за эти годы изменилось?

– Нет.

– Может быть, Александр Леонидович чем-то или как-то задел твоё самолюбие? И ты обижен не семью Фирсановых?

– Ты что, совсем с ума сошёл! – крикнул Саша. – Александр Леонидович святой человек!

– Так получается, что дело в тебе, а не во мне. А я, грешным делом, мечтал, что в какой-нибудь момент наши прекрасные жены по-настоящему блеснут, если им представится случай. А мы с тобой будем ими тихо гордиться.

– Они и без бриллиантов хороши!

– Полностью согласен! – улыбнулся краешком губ Фирсанов.

– Лёня, мой муж прекрасный человек, и не мне об этом вам говорить. Ваша семья для него свята. Нам с Сашей не хотелось, чтобы безумно красивое украшение когда-нибудь встало непреодолимой стеной между нами, – встала на защиту мужа Ольга.

– Оля, как же я рад за Сашку! Такая жена! Кроме моей семьи и вашей, у меня больше никого нет.

– Мне больше нравится, когда близкие ко мне обращаются на ты.

– Брудершафт? – вдруг преобразившись, игриво спросил Фирсанов. – Напьёмся?

– Конечно, но позже! – засмеялась Оля.

– Сашка, не убьёшь? – скосил глаза на Краснова Леонид.

– Посмотрим, посмотрим! – чувствуя перемену, оживился Краснов. – А то из сундука вытащу востру саблю и буду тебя гонять по двору. До обоюдного изнеможения.

– Я только хотел поделиться с близкими мне людьми. – Леонид снова взял со стола коробочку и стал вертеть её в руках. – Ещё раз?

– Ещё чего! – шутливо возмутился Краснов. – Мы за этот разговор с ней сроднились. Не знаю как Оля, а я так очень.

– Я буду давать тебе её поносить, – успокоила мужа Оля, – но дома, перед сном. Будешь цеплять её на пижаму.

Все захохотали, живо представляя картину, как Саша гордо вышагивает в пижаме по спальне с брошью на груди.

– Вот и чудно! – сказала Соня. – А теперь – перекрёстный брудершафт!

Выпили. Саша с Софьей, Лёня с Олей. После троекратных поцелуев Фирсанова весело подвела итог:

– И я думаю, что более мы никогда не вернёмся к этому разговору, а станем жить, как одна большая семья!

– Всегда об этом мечтал, – со слезами на глазах сказал Краснов.

– Какой же ты у меня неисправимый романтик! – Чмокнув Леонида в щеку, счастливая Софья прижалась к нему.

Купив поместье в Крыму, Фирсанов настоял, чтобы обе семьи переехали туда на постоянное место жительства. Поскольку в столице их ничего не держало, то переезд осуществили достаточно быстро. С удивлением ходили по светлым комнатам, ещё хранившим запах свежей побелки, цокали языками и восхищались новым жильём. Виды были отменные: за спиной подымался громадина Ай-Петри, а перед глазами шумело и плескалось синее море, по недоразумению названное Чёрным.

В первый же вечер после новоселья Лёня открыл Саше свою главную тайну: это не всё, чем они обладают. Часть камней ждёт их в зулусской деревне под бдительным оком Вани. Так что, в любом случае, увлекательного путешествия в Африку не избежать. Лишь немного подрастут дети.

Леонид прижался щекой к обложке дневника, а потом аккуратно раскрыл его. Он хрустнул и чуть не рассыпался. С пожелтевших, местами заляпанных страниц в лицо дыхнул обжигающий сирокко. Часть чернил почти выцвела, часть размыло влагой, но разобрать слова было можно. Каждая строчка, несмотря на скупость слов, как нить разматывала клубок, в мельчайших подробностях раскрывала эпизод за эпизодом.

Фирсанов листал и чувствовал под пальцами жгучее солнце, раскалённый песок, скалы и горы, изумрудные леса, кислый запах пороха, победные крики добровольцев из Европейского легиона. Воздух, жарким каскадом обрывающийся с горизонта, стекал на маленький оазис. Он воочию видел черные пальмы на фоне закатного солнца, чёрную вереницу верблюдов, стремящихся в долгожданный оазис. Восхищённые глаза Кахины. Тамтамы утробно и гулко отбивали свою манящую, завораживающую дробь, воины Мпанде вышли в круг исполнять свой, полный мужества и воинственности, ритуальный танец.

Фирсанов испуганно захлопнул дневник. Он боялся части своих воспоминаний, но больше всего испугало то, что его с неудержимой силой потянуло туда, где он был по-настоящему свободен. Глянув из-под ладони на счастливую жену, веселящихся детей, иронизирующего друга, он с восторгом ощутил, как любовь и счастье пронизывают его жизнь, его сердце, его душу. Он поднял лицо вверх, блаженно подставляя его солнечным лучам.

Вне времени и пространства. Африка

Солнечные лучи крепко грели макушку и накаляли песок, как миллионы лет «до», так и миллионы лет «после». Пальмы метёлками вечно пыльной листвы теребили выцветшее небо, процарапывая в нем белые строчки облаков. Но кто разгадает эти письмена? Кричали караванщики, лаяли растревоженные собаки.

– Не плачь. Слёзы мешают твоим глазам. Успокой сердце и начинай снова. Ты сможешь, я знаю. – Кахина погладила по голове плачущую дочку.

И снова принялась обучать девочку искусству жонглирования камешками, как когда-то это терпеливо делал её белый незнакомец. Дочка упрямая, она же её дочь. Кахина сгребла камни и пересыпала их в детскую ладошку. Она же научилась, несмотря на то что голубоглазый пока не вернулся в оазис. Но ведь рано или поздно он появится, не может не появиться! Такие не обманывают.

Ваня по привычке посмотрел на деревенскую дорогу. Сегодня она снова была пуста. Он потрепал сына по голове и принялся учить, как обращаться с глиняными шариками. Рано или поздно масса Лео вернётся и тогда его надо будет чем-то удивить.

Шлёпая босыми ногами по красной пыли, появился Франсуа, ведя за руку похожего на чёрного совёнка сына. Француз, по обыкновению жевал какие-то фрукты. Кинул один из плодов Ване, тот с улыбкой вернул его ему обратно. Несколько минут, к удивлению детей, отцы продолжали жонглировать на двоих. Отсмеявшись, сели и продолжили урок, изредка поглядывая на дорогу.

«Интересно, когда приедет Лео, можно ли будет организовать первый бродячий цирк в Африке? И оправдает ли он себя?» – неожиданно даже для себя подумал Франсуа…

Конец

Примечания

1

Сирокко – обжигающий ветер с высокой температурой и низкой влажностью. Вызывает пыльную, сухую погоду вдоль северного побережья Африки.

2

Кохаб – арабское название Полярной звезды.

3

Самум – сильный ветер пустыни, налетающий шквалами и сопровождающийся пыле-песчаными вихрями и бурей на северо-востоке Африки.

4

Гермес Трисмегист (трижды величайший) – сочетает в себе черты бога Тота и Гермеса. В христианской традиции он автор теософского учения герметизм.

5

Гарри Гудини (1874–1926) – американский иллюзионист венгерского происхождения, прославившийся трюками с сложными побегами (escape) и освобождениями.

6

До 1975 года название нынешней столицы Мозамбика – Мапуту.

7

Письмо Николая II об Англо-бурской войне // Красный архив, 1934, том 2 (63), с. 125–126. (Цит. по: Россия и Африка. Документы и материалы XVIII в. – 1960 г. Т. I. XVIII в. – 1917 г. Институт всеобщей истории РАН. М., 1999, с. 153–154.)

8

Песня на стихи поэта и актёра Александра Краснова (08.02.1962-20.07.2011).

9

Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!

Вот арфа золотая:

Пускай персты твои, промчавшися по ней,

Пробудят в струнах звуки рая.

Перевод М.Ю. Лермонтова.

10

Я – Франсуа, чему не рад,

Увы, ждёт смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

Перевод И. Эренбурга.

11

Игнасий де Лойола – католический святой, основатель ордена Иезуитов.

12

«Сейчас, как тогда, приближается магическая ночь, сияет луна и ты здесь рядом. Я немного смущён… не могу собраться и тебе могу сказать только это: Как прежде и сильнее, чем тогда, я тебя буду любить». Перевод – Svetlana Mastica.

13

Et cetera (лат.) – и так далее.

14

Лейденская банка – первый электрический конденсатор, изобретённый голландцем Питером ван Мушенбруком и его учеником Кюнеусом в 1745 году в Лейдене.

15

На фуникулёре.

16

О, моё солнце.

17

Отрывок из стихотворения «Разговор с судьбой» А. Краснова.

18

От всего сердца, дорогая Элизабет (фр.).

19

Ли – китайская мера длины. Во времена династии Мин равнялась 574,2 м.

20

Сюзеренитет – преимущественно средневековые отношение одного государя (сюзерена) к другому (вассалу), находящемуся от него в зависимости.

21

Sundeck – дословно «солнечная палуба», самое живописное место корабля, предназначенное для отдыха пассажиров.

22

Раздел искусства иллюзиониста – основанный на умении фокусника использовать силу, ловкость, гибкость пальцев и особенно запястий рук для манипуляций с мелкими предметами.

23

Бак и ют – носовая и кормовая надстройки на палубе судна.

24

Оверштаг (англ. дословно «через штаг») – способ смены галса на парусной лодке. При повороте оверштаг нос лодки какое-то время повёрнут в ту же сторону, откуда дует ветер.

25

Аршин = 71,12 см.

26

Бечуаналенд – сегодня это Ботсвана.

27

акр = 0, 405 га.

28

Блиндированные поезда – первоначальное название бронепоездов.

29

Musculus gluteus maximus – большая ягодичная мышца.

30

«Трансвааль, Трансвааль, страна моя» – русская народная песня на основе стихотворения «Старый бур» Глафиры Галиной.

31

Томми – презрительное названия жителей Великобритании. К примеру, как янки для жителей США.

32

Отрывок из романса на музыку и слова Д. Михайлова.

33

Крепость у юго-западного побережья Мёртвого моря. В 70 г. до. н. э. оказалась в осадном кольце римлян. Держалась 3 года. Нападавшие построили стенобитные сооружения, и крепость была обречена. Защитники решили не сдаваться, 10 воинов закололи всех остальных, последний из 960 защитников покончил с собой. Не сдался и не вышел ни один. В наши дни стала символом несломленной силы духа. И названием одной из лучших разведок мира.

34

À la guerre, comme à la guerre (фр.) – на войне как на войне.

35

Фольксраад – парламент в независимых бурских республиках.

36

Аршин =71,12 см.

37

Асгард – небесный город, где обитали боги-асы в скандинавской мифологии.

38

Романс Е.Д. Юрьева «В лунном сиянии» имеет ещё и другое название – «Колокольчик».

39

Kinder, Küche, Kirche (нем.) – дети, кухня, церковь. Произносится: «Киндер, кюхе, кирхе».

40

«Весёлый Роджер» – название чёрного пиратского флага с изображением белого черепа и скрещённых костей.

41

Клио – одна из девяти муз, отвечала за науку. Бахус – бог виноделия.

42

Торричеллиева пустота – безвоздушное пространство над свободной поверхностью жидкости в герметически закрытом сверху сосуде. Названа по имени изобретателя ртутного барометра Эванджелисты Торричелли. В наши дни Т. п. называют вакуумом.

43

Афродита родилась из пены морской; точно так же, окутанная вечным прибоем, появляется Африка.

44

90-й псалом.

45

Африкаанс (известен более как бурский язык) диалект голландского, один из 11 официальных языков Южно-Африканской Республики.

Content

Андрей Борисович Батуханов
Жонглёр

Среди песка и зноя (Что-то, похожее на пролог)

Часть I До…

Часть II Во время…

Часть III После…

Часть IV Вместо…

Много после… войны (Что-то, похожее на эпилог)

Примечания