Ольга Михайловна Фарбер

Пепельная луна

© Фарбер О., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1. My dreams come true

Поезд «Париж – Москва» притормозил в Берлине, казалось, лишь для того, чтобы взять с собой одну Катю. Наверное, были и другие пассажиры, отделенные от нее плотной завесой тумана, сквозь которую не проходил обычный для столь оживленного места гул голосов.

Почти две недели назад в числе прибывших была и Катя – высокая стройная женщина лет пятидесяти; пышные золотистые волосы были уложены в простую элегантную прическу. Высоко поднятая голова, проницательный взгляд ярко-голубых глаз, красиво очерченный рот. Светло-серый брючный костюм сидел на ней безупречно.

На перроне ее встречала русская девушка Лена, которая сразу узнала Катю, хотя раньше они не виделись.

– Добрый день, Екатерина Александровна, – Лена широко улыбнулась. – Как доехали? Очень устали с дороги?

– Добрый день! Лена, пожалуйста, зовите меня Катей. Когда меня зовут по имени-отчеству, я пугаюсь, что ко мне обращаются учителя из школы, которую, к счастью, моя дочь уже закончила.

– Хорошо, Катя, так даже проще. Пойдемте на парковку.

Лена легко подхватила чемодан Кати и сразу перешла к делу.

– Расскажите мне, пожалуйста, во всех подробностях, кто он такой, наш заказчик, и какую квартиру он хочет купить, в каком районе? – спрашивала она, уверенно управляя микроавтобусом.

Катя не сомневалась в компетенции Лены, ведь она была ведущим специалистом в дружественном агентстве недвижимости в Берлине. Несколько солидных клиентов «Фостера», которые воспользовались услугами немецкого агентства, где работала Лена, остались очень довольны.

Когда месяц назад в Москве роскошный, похожий на киношного викинга и такой экзотический даже для привыкшей ничему не удивляться и никому не верить Москвы голландец Дирк Ноттен попросил ее помочь приобрести квартиру в Берлине, вопроса в том, кто будет помогать в поисках, не возникло. Катя перед приездом связалась с Леной по телефону и дала короткое техническое задание.

Голландец занимал высокий пост в московском филиале инвестиционного банка. Теперь господина Ноттена переводили работать в Берлин. Именно Катя нашла ему квартиру в Москве на любимом Арбате, которую Дирк арендовал больше трех лет, и она ему очень нравилась. Поэтому он попросил Катю подобрать ему квартиру на новом месте. Когда Дирк говорил о будущей квартире, Катя заметила, что его обычно серо-ледяные глаза вдруг стали словно светиться изнутри, как полярное сияние. «Влюбился», – подумала она.

В Берлин Катя приехала сразу после майских праздников и за неделю узнала его центр так, что вполне могла бы водить экскурсии. С Леной они быстро нашли общий язык.

Несмотря на обилие, казалось бы, подходящих вариантов, поиски затянулись. Чаще всего Катя отсекала «совсем не то» и «не совсем то» еще на уровне фотографий, которые ей подбирала Лена. Придя на просмотр, они очень подробно расспрашивали владельцев и агентов о «подводных камнях» – скрытых недостатках, возможности начала стройки под окнами, соседях, службе безопасности, водоснабжении, кондиционировании. Лена быстро научилась понимать ее без слов и уже на подходе к дому видела сомнение на лице Кати, которая оценивала все, включая названия ресторанов и бутиков рядом с домом, и даже марки припаркованных поблизости машин.

– У меня складывается впечатление, что мы ищем идеальную квартиру для идеального человека, – пошутила она как-то после очередного Катиного отказа. – Уж не монаршая ли это особа?

– Нет, просто очень требовательный клиент с безупречным вкусом. Нам надо поторопиться, он приедет не один и хочет сразу въехать в собственное жилье.

В первой половине дня Катя с Леной отсматривали по три-четыре квартиры. Потом обедали в уютных немецких ресторанчиках – каждый раз в разном. Как-то раз перед обедом они вместе мыли руки. Катя увидела собственное отражение рядом с Леной – двадцатипятилетней спортивной девушкой с идеальной кожей и плоским животом нерожавшей женщины. И почувствовала легкий укол зависти. «Вернусь, запишусь к косметологу», – подумала она про себя.

Наконец квартира была найдена – 250 квадратных метров в самом престижном районе Митте. Знаменитые Хакские дворы, сквозные и тупиковые, защищающие своих жителей от шума мегаполиса, продуманные лучшими архитекторами своего времени с истинно немецкой скрупулезностью, неповторимые в своем очаровании и чудом уцелевшей провинциальности. Не самая броская, зато самая редкая и драгоценная жемчужина в блистательной короне мегаполиса.

Кате вспомнились улочки и переулки Арбата. Она сразу почувствовала себя как дома, их с Дирком вкус совпадал – в Москве он жил в тихом арбатском переулке. Квартира в Хакских дворах стоила тех немалых денег, которые хотел получить хозяин.

Отправив Дирку фотографии по электронной почте, Катя написала по-русски: «Добро пожаловать – домой!» Голландец свободно говорил не только на английском и французском, но и на русском.

Дирк тут же прислал ей восторженный ответ: «Это будет мой немецкий дом, найденный с русской душой. Я не сомневался в вас, Катя! Уверен, моей девушке он тоже понравится. Оформляйте сделку, я приеду попозже, не люблю тратить время и присутствовать при формальностях».

Чем он теперь занят, Катя догадывалась и понимала, что занятие это во стократ интереснее походов к нотариусу.

Покупка квартиры прошла с безукоризненной немецкой предсказуемостью, что по-русски принято называть «без сучка без задоринки». На родине Катя всегда была готова к «задоринкам», которые могут возникнуть и сорвать самую, казалось бы, идеальную сделку, но вместе с тем делают работу в недвижимости такой интересной и азартной. Когда сделка совершилась и они, внимательно прочитав и подписав все бумаги, вышли на улицу – в жаркий майский полдень, Лена как будто прочитала ее мысли.

– Когда я жила в России, в Петербурге, каждый день был борьбой, уравнением с несколькими неизвестными. Выходишь утром из дома и не знаешь, что тебя может ждать. Трамвай придет вовремя или опоздает, обхамит тебя кондуктор или улыбнется, окажется неприемным день в нужной инстанции или нет, возьмут у тебя документы для оформления сделки или отправят за еще одной справкой, а там тоже очередь или вообще закрыто… Тебе в любой момент могли что-то не дать, запретить, поставить препятствие. Но, когда ты все сделала, все преодолела, всех победила, можешь по праву наслаждаться чувством победы. Здесь я выхожу утром из дома и четко знаю, как пройдет мой день. Никаких неожиданностей не будет, от этого немного скучно.

– Именно поэтому на Западе люди иногда сами придумывают себе трудности, – задумчиво сказала Катя. – Человеку без трудностей никак. Тот, кому их не хватает, начинает изобретать.

– Да, эта фирменная русская ложка дегтя в бочке меда на самом деле интернациональна. Сами придумываем трудности и сами их преодолеваем… Ладно, что-то мы в философию ударились. Предлагаю немного испортить фигуру! Тут есть весьма демократичная кафешка Luxa, в ней делают потрясающие дюрюм денеры. По чашке кофе – и в парк Тиргартен. Мы сделали дело и теперь можем гулять смело! Там весной очень красиво. Кстати, это бывшие королевские угодья. Правда, там еще любимое место встреч наших местных элгэбэтэшников, но они все мирные и милые, никто никому не мешает, всем места хватает.

Лена увлекла Катю в уютную прохладу какой-то и впрямь забегаловки.

– Что такое дюрюм… как ты сказала? – со смехом спросила Катя. В весеннем Берлине с веселой, жизнерадостной Леной она чувствовала себя студенткой, сбежавшей с лекции ради того, чтобы посидеть с подружкой в кафе. Сама Катя с лекций никогда не сбегала, и оттого было еще веселее представлять, как бы оно могло быть. Будь у нее такая подруга, как Лена, – вполне.

* * *

Теперь Лена заботливо поддерживала Катю под локоть и потерянно причитала, продолжая начатые ранее, но уже бессмысленные на перроне уговоры:

– Все-таки на самолете лучше бы было. Всего два с половиной часа, и ты дома. А тут ехать больше суток! Неважно себя чувствуешь… Может, все-таки доктора надо было вызвать?

– Да уже есть билет, – вяло и так же автоматически отмахивалась от нее Катя. – Наоборот, лягу сейчас, высплюсь. Спасибо за заботу, Леночка. Я в порядке.

Лена с сомнением взглянула на нее, но возражать не стала. Смысла возражать перед самым отходом поезда уже не было.

– В голове не укладывается, – вздохнула Лена.

Катя кивнула, но промолчала: сил и желания поддерживать разговор о случившемся у нее не было. Она чувствовала себя такой разбитой, что мечтала только о полке с белым накрахмаленным бельем. Лечь и уснуть под стук колес… Кажется, она заснет, как только поезд тронется, а проснется только в Москве. Главное, успеть позвонить Соне, чтобы узнать, куда та пропала. Правда, нечастые Сонины звонки уже стали привычным делом: дочь повзрослела и уже не звонила маме, как прежде, несколько раз в день.

– Мне сообщили, что Дирк, до того как он, она, то есть он… – Катя запнулась, но взяла себя в руки и продолжила по-деловому: – Господин Ноттен сразу после подписания договора поручил своему ассистенту перевести комиссионное вознаграждение на банковский счет в Москву. Как только деньги дойдут, это минимум три рабочих дня, я сразу перечислю на твой счет сумму, которую мы обговаривали.

Настал черед Лены молча кивнуть. Они сделали свою работу и ни в чем не могли себя упрекнуть.

– Все это очень странно, – она вновь попыталась обсудить это, но Катя сдвинула брови, давая понять, что больше не скажет ни слова по вопросу, ответа на который не было у обеих, как ни переливай из пустого в порожнее.

– My dreams come true, – задумчиво произнесла Катя. – Сome true…

Лена встревоженно посмотрела на нее.

Проводник в синем кителе обратился к Кате по-русски:

– Прошу в вагон, мадам. Мы отправляемся.

Катя с Леной обнялись – душевнее, чем ожидали. Это и неудивительно, за неделю поисков квартиры для Дирка, оставив деловой этикет и невзирая на разницу в возрасте, они перешли на «ты» и стали понимать друг друга с полуслова. Катя даже жалела, что Лена живет в Берлине, окажись та в Москве – сразу бы получила предложение работать в агентстве «Фостер». Такие толковые девушки встречаются нечасто.

За долгие годы работы в сфере недвижимости Катя поняла, что прирожденные таланты встречаются не только среди писателей, художников, музыкантов, актеров. Бывают и агенты от бога – те, кого отличает особая интуиция и везение. Нюх и чуйка, говоря языком охотников. У Кати эта чуйка была и у Лены тоже. А самое главное – было умение работать с клиентами независимо от их характера, поведения, заносчивости, пренебрежительного обращения. Профессионал делает свое дело, несмотря ни на что. Именно поэтому Лена, окажись она в Москве, вряд ли пошла бы работать в Катино агентство. Как и сама Катя, она не привыкла находиться на вторых ролях. Как и Катя, она посвятила себя бизнесу, а не разжиганию семейного очага. Их орбиты были похожи, но не могли слиться в одну.

– Обязательно позвони, как доберешься!

– Хорошо! Не стой только на перроне. С детства не люблю проводы и расставания перед поездом, когда все изнывают и мнутся: одни уже устали смотреть в окно, махать рукой и только считают минуты, проклиная поезд, который никак не тронется, вторые хотят исполнить долг провожающего до конца и тоже изнывают от скуки, тем более что через стекло уже не поговорить, остается посылать воздушные поцелуи и тоже проклинать поезд.

– То ли дело на самолете, – поддержала Лена. – Довел до зоны контроля – и адьё! Все, все, умолкаю… С богом!

* * *

В Катином СВ уж сидел сосед – импозантный седовласый мужчина того возраста, который начинается от пятидесяти и уходит на несколько десятков лет вперед, когда человек следит за своим здоровьем и внешностью. На нем были ослепительно белая рубашка, бордовый галстук в серую тонкую полоску и серый костюм.

– Bonjour, – поздоровался он с Катей, оторвав глаза от газеты.

Она сдержанно ответила на приветствие и устало опустилась на мягкий диван.

Сосед-мужчина не смутил Катю, хотя его присутствие удивило, ведь железнодорожные билеты в Европе принято продавать строго в женское или мужское купе. Словно в ответ на ее мысли француз развел руками, будто извиняясь, что вместо мадам Катя обнаружила в попутчиках месье.

В дверь тут же постучал проводник, Катя открыла сумочку, думая, что у нее снова проверят билет.

– Прошу вас извинить меня. В соседнем купе едут молодожены, они сели в Париже и попросили господина, – проводник взглядом показал на француза, – поменяться местом с девушкой, у которой был билет в ваше купе. Они едут до Москвы. Если вы против, то я сейчас подойду к ним и господин пересядет на свое место.

– Нет, что вы, пусть едут спокойно. Меня все устраивает.

– Спасибо за понимание. Хорошей дороги, – проводник бесшумно затворил дверь.

Француз снова углубился в чтение, и Катя решила исполнить свою мечту: поскорее лечь и закрыть глаза. Сон представлялся ей спасительным забвением. Хотя спасаться ей, собственно, было не от чего. В ее собственной жизни ничего плохого не происходило, а в чужой… В чужих жизнях, если присмотреться, всегда происходит что-то плохое.

Соня!.. Чуть не забыла позвонить. Трубка отвечала длинными гудками, наконец раздался щелчок.

– Соня! – начала Катя.

– Абонент не отвечает, – равнодушно сообщил механический женский голос.

«Послушала бы я твой тон, если бы твой ребенок не подходил к телефону!» – раздраженно подумала Катя и, не сдержавшись, произнесла вслух:

– Да где же ты?

Француз заинтересованно взглянул на нее из-за газеты, но тут же снова деликатно погрузился в чтение.

Через несколько минут Катин телефон коротко пиликнул. Она схватила его – эсэмэс от Сони.

«Я в метро, связь пропадает, все норм».

«Возвращаюсь, уже в поезде, – быстро набрала Катя и добавила: – Люблю, будь осторожна». В последнее время Соня изменилась: стала колючей, как ерш. Вроде безобидная маленькая рыбка, а дотронешься – уколет унизанным шипами плавником. Кате хотелось прижать ее к себе, как маленькую, обнять, но ершик ускользал и, хоть и плавал рядом, в руки не шел, на нежности не поддавался.

Сообщение Сони успокоило Катю: так рано, а она уже в метро, значит, на занятия едет. Неудивительно, дочь всегда была отличницей, а учеба Сони – предметом гордости всей семьи.

Она скинула туфли и с наслаждением прилегла на диван, закрыла глаза, машинально одернула юбку. Ей было все равно, что подумает случайный попутчик. Она устала и имеет полное право немного вздремнуть. Но вот незадача: сон как будто не дождался своего часа и ушел, потоптавшись на пороге. Так бывает: когда очень хочется спать, мечтаешь о том, как заснешь, но вот переходишь, перезреешь, и сон как рукой сняло. «Переколобродишь», – смешно говорила ее бабушка Анна Ионовна, любившая иногда вставить в свою безупречную речь светской дамы какое-нибудь залихватское словечко из пензенской молодости.

Катя открыла глаза. Француз все держал перед собой газету, и снизу, из положения лежа – как определила она про себя, казалось, что он ее не просто читает, а как бы защищается газетой от Кати, отгораживается, как ширмой. Она видела только его руки – длинные пальцы, отполированные ровные ногти. Но эти красивые, ухоженные мужские руки не производили впечатления офисных неженок. Странным образом они казались способными взять, например, тесак или любой другой инструмент – что-то смастерить, наладить, настроить.

Катя перевела взгляд вниз, на дорогие узконосые ботинки с шнурками темного винного цвета. Она отметила про себя, что шнурки, очевидно, подобраны в пандан к галстуку.

Бордовый цвет, как и все оттенки красного, она не любила с детства. К счастью, ее уже больше не беспокоили панические атаки при виде пурпурных роз или капель красного вина на белой скатерти. За это она была благодарна известному психологу Михаилу Лабковскому, который объяснил ей причину происходившего многие годы после детской травмы. Перелистнув эту страницу своей жизни, она не любила вспоминать прошлое, но иногда выхваченный взглядом бордовый цвет самых неожиданных или, наоборот, привычных вещей навевал воспоминание, которое всегда оканчивалось облегчением: как хорошо, что все прошло.

Еще только войдя в купе, она мельком отметила, что попутчик на кого-то похож, но не очевидно. Просто та же порода, тот же типаж: зачесанные назад чуть вьющиеся волосы с сединой, прямой нос, волевой подбородок. От него исходил едва уловимый аромат даже не одеколона, а мужского тела, привыкшего к изысканным парфюмированным средствам с тонкой нотой.

В руках француз держал «Le Monde». На столике рядом с ним высилась целая стопка свежей прессы, из чего Катя сделала вывод, что, возможно, не увидит лица попутчика до самой Москвы. Поверх газет лежала книга. Катя пригляделась к обложке: Vladimir Nabokov, «Laughter in the Dark». Она и сама читала на английском роман «Смех в темноте». Похоже, вкусы у них с французом сходятся.

Поезд уже покинул пределы города и набрал скорость. Катя снова закрыла глаза и в образовавшейся темноте увидела красные всполохи, бегущие друг за другом по кругу и меняющие очертания, как будто кто-то вертел калейдоскоп и не мог наиграться. Веки стали тяжелыми, хотя Катя пыталась открыть их: ей не нравились эти тревожные красные огни, похожие на маячки спасательных служб. Окутанная дремой, она мчалась домой, в Москву, а красные огни будто летели за ней следом, желая что-то сообщить, предупредить или просто ввергнуть в ту пучину страхов, из которой она выбралась, казалось бы, навсегда.

* * *

Постепенно огни отступили. На грани сна и яви она снова стояла в холле отеля «Арарат Парк Хаятт» на Неглинной. Еще не попавшей в оковы беспокойного сна Кате хотелось уйти оттуда в реальность купе поезда, но сон уже взял ее за руку и уводил все дальше – в будущее, которое уже случилось наяву в Берлине, а теперь стало прошлым. Она осознавала это, но все же стояла в том прошлом, которое еще не стало настоящим, и будущим, и снова прошлым – стояла и протягивала руку Дирку, а он представлял ей девушку неземной красоты.

– Познакомьтесь, Катя, это Анна, она уезжает со мной в Берлин. Анна – это Катя, благодаря ей мы живем в чудесном месте на Арбате. Уверяю тебя, в Берлине она найдет нам квартиру не хуже.

Катя впервые обомлела от вида девушки. Чем-то она напомнила ей давнюю подругу, жену посла одной из европейских стран Акеми, бесследно растворившуюся на бескрайних просторах вслед за русской любовью. Брошенный муж так и не сумел найти свою благоверную.

Но Акеми была японкой, поэтому ее хрупкость не казалась такой уж экзотической, скорее характерной. Существуют ли вообще толстые японки?

Природа наделила Анну той типичной для русских девушек красотой, в которой славянские корни схлестывались с восточными. Но чтобы из пены этих волн могла выйти такая Афродита, буйство генной стихии должно было быть особенно мощным. Казалось, все лучшее, что могли дать Восток и Запад, соединилось в одной девушке.

«Так вот что значит – бездонные глаза», – подумала Катя. Взгляд серо-голубых глаз излучал невинность и порок. Фигура отличалась безупречной стройностью. При этом девушка не производила впечатления завсегдатая фитнес-клубов. Она была скорее восхитительно бесплотной и невероятно тонкокостной от природы, чем потратившей много времени и усилий на идеальное состояние тела – разница, улавливаемая глазом мгновенно, даже если девушки находятся в одной весовой категории.

Узкие черные брюки с высокой талией только подчеркивали стройность Анны. Рукава белого свитера из кашемира были небрежно закатаны. На тыльной стороне левой руки красовалась выведенная готическим шрифтом татуировка «My dreams come true».

Катя оценила татуировку – сама она, признаться, тоже подумывала сделать себе тату: стильное, маленькое и, конечно, не на таком видном месте, но что-то ее останавливало. В конце концов она даже пришла к выводу, что все люди делятся на две категории: те, кто может сделать себе тату, и те, кому это не по плечу – не только в переносном, но и в самом прямом смысле слова. Себя она окончательно и бесповоротно отнесла ко второму разряду: не то чтобы она боялась расхожих страхов – «я постарею, кожа обвиснет, и как это все будет выглядеть», в ее сомнениях было нечто сакральное – на татуировку надо решиться, это должен быть твой текст, твой символ, твой сигнал во Вселенную, и ты должен быть в нем уверен, поскольку то, что нанесено на тело, непременно окажет влияние на дальнейшую жизнь. Выходит, Анна была еще и смелой, что не могло не восхищать Катю.

Дирк не сводил влюбленных глаз с Анны, как будто все, что он говорил, так или иначе адресовалось ей.

– Катя, меня переводят работать в Берлин. Я хочу, чтобы вы лично туда поехали и подобрали в этом прекрасном городе лучшую квартиру для нас! – Он сжал руку Анны так сильно, что она вздрогнула, глаза ее расширились.

Катя невольно остановила взгляд на двух намертво сомкнутых руках – мужской и женской – и заметила несколько синяков на запястье Анны, которые были тщательно заретушированы. «Как будто следы от наручников», – подумала Катя.

– Красивая татуировка, – сказала она Анне, чтобы поддержать разговор, когда Дирк отошел, чтобы ответить на телефонный звонок.

– Я верю в то, что мечты сбываются, – улыбнулась девушка. – Вот говорят: «Увидеть Париж и умереть», а я бы сказала: «Увидеть Берлин и умереть». Мой отец был военным, я родилась в Потсдаме в последний год его службы в Германии. Советский Союз распался, и военные вернулись на родину. Я никогда не была в Берлине, но много слышала о нем от родителей. И вот, пожалуйста, – мечты сбываются!

Дирк вернулся и снова взял Анну за руку. «Что же все-таки за синяки украшают оба ее запястья? – подумала Катя. – Может, это он так крепко держит ее своими огромными ручищами? Как будто боится, что она, как лесная нимфа, выскользнет из его объятий».

Анна встала и, сказав, что ей надо поправить макияж, направилась в дамскую комнату. Через минуту Дирк тоже встал и извинился перед Катей.

– Оставлю вас на пару минут. Пойду узнаю, все ли у нее в порядке.

Оставшись одна, Катя вновь погрузилась в свои мысли и даже вспомнила откровенный рассказ одного клиента о том, что он влюбился в будущую жену после того, как она позволила ему воплотить в жизнь сексуальные фантазии на втором свидании прямо в туалете ресторана. Возможно, и ей придется подождать…

Вернулись Дирк и Анна вместе минут через пять. Макияж девушки уже не казался столь безупречным, как перед намерением его поправить. Красная помада была стерта с губ и нанесена снова, но припудренный след от нее на щеке слегка розовел. Вместе с тем Анна словно стала еще красивее. Они с Дирком опять держались за руки, и казалось, воздух вокруг них наэлектризован, и все, что попадет в общее поле их притяжения, претерпит колоссальные изменения.

Мерный гул в ресторане «Консерватория» отеля «Арарат Парк Хаятт» нарастал. Когда они зашли сюда, шума вроде не было, но сейчас ресторан заполонил народ, что было странно для дневного времени, как будто стоимость бизнес-ланча здесь понизили в четыре раза.

Катя встревоженно оглянулась и оторопела. За столиками сидели разномастные туристы, солировали, конечно, китайские, и всем им на шикарных подносах официанты несли дюрюм денеры, кощунственные для заведения высшего уровня, немыслимые для пятизвездочного «Арарат Парк Хаятта». Она хотела было спросить Дирка, что случилось, но он вместе с Анной исчез. Вслед за ними подернулся дымкой, а затем пропал интерьер отеля на Неглинной. Катя сидела в берлинской кафешке. На нее встревоженно смотрела Лена, утиравшая губы салфеткой. Лена только что съела проклятый денер – всего лишь лайт-версию обычной шавермы, пусть и имеющую всего двести килокалорий. Катя почему-то знала, что она уже не в Москве, а в Берлине.

Лена сидела на элегантном диване, обтянутом воловьей кожей винного цвета, из коллекции Railway. Едва войдя в купленную для Дирка квартиру, Катя сразу обратила внимание на этот диван и отметила, что он больше похож на диван-кровать в поезде. Густой бордовый цвет и столь не подходящие для дивана ножки в виде колес от паровоза…

Они ждали Дирка и Анну, чтобы передать ключи.

– Задерживаются уже больше чем на десять минут, – Катя взглянула на часы. – Это не похоже на Дирка.

Шум, поднявшийся еще в ресторане, не утихал, служил фоном всему происходящему, несмотря на стремительную смену декораций. Катя попыталась найти его источник и поняла: это настенные часы тикали очень громко. Странно, зачем вешать в квартире часы с таким громким ходом? Кажется, будто едешь в поезде…

– Может, девушка носик пудрит, – предположила Лена.

– Уже не просто девушка. Они помолвлены.

– Бывает же такая любовь! – вздохнула Лена. – Ты пульт от телевизора не видела?

– Да вот же он, на столике, – Катя подала Лене пульт, а сама вышла на балкон.

Было свежо и солнечно. Шум улицы сюда не долетал, поэтому квартиры в Хакских дворах ценились особенно дорого.

Истошный крик из комнаты почему-то не удивил ее. Как будто это уже где-то было – и Лену, которая указывала на экран телевизора и не могла вымолвить ни слова, она уже видела. Молодой, очень оживленный корреспондент тараторил по-немецки, в следующем кадре показали отъезжающую от какого-то высокого здания «Скорую», потом человек в полицейской форме с решительным лицом что-то коротко пролаял в камеру, и Катя увидела Дирка. Люди в форме вели его к машине полиции, поддерживая с двух сторон. Руки Дирка были заведены назад и закованы в наручники.

За спинами полицейских толпились вездесущие китайские туристы с фотоаппаратами, а один был настолько оживлен, что все время лез вперед и что-то тараторил, жестикулируя и тыча своей камерой в лицо одного из полицейских, словно хотел попросить сфотографировать его на фоне происходящего.

Садясь в машину, Дирк оглянулся на камеру, но Кате показалось, что на нее, будто знал, что она смотрит. Но полицейский подтолкнул его, и через секунду голландец скрылся в машине с включенной мигалкой.

– Что? Что случилось? Лена, переведи же! – Во рту мгновенно стало сухо, появился приторный железистый привкус, поэтому слова как будто прошелестели, а может, она и не произнесла их, а Лена прочитала по губам, потому что тоже когда-то в недалеком прошлом уже слышала их.

– Он выкинул ее с четвертого этажа отеля «Ритц Карлтон».

– Она… Что с ней?

– Мгновенная смерть.

Катя почувствовала резкий толчок и застонала. Красные всполохи завертелись перед глазами. Она превратилась в Анну и летела вниз, ощущая в последнее мгновение жизни всю губительную тяжесть своего тела. Катя широко открыла глаза и увидела прямо перед собой распахнутые, застывшие глаза Анны, в которых отразилась пролетевшая высоко в небе птица.

Глава 2. Миражи

Она уже ощутила удар о землю – это было не так больно, как могло показаться, весь ужас заключался в необратимости, – но продолжала мыслить, что доказывало: жизнь существует и после смерти. По крайней мере, жизнь разума. По всем законам жанра скоро в образовавшейся темноте она должна увидеть свет и полететь на него сквозь черный тоннель.

Она уже умерла, но кто-то настойчиво не хотел с этим мириться и, ухватив бренную телесную оболочку, вмешался.

– Est-ce que ça va? Est-ce que vous allez bien?[1]

Катя с трудом открыла глаза, не осознавая в первый миг пробуждения, где она находится, и с трудом возвращаясь в явь из липких объятий кошмарного сна. Француз держал ее за плечи и встревоженно смотрел в лицо.

Пол купе устилали газеты. Катина сумка и мобильный телефон тоже валялись на полу. Несколько Сониных фотографий, которые Катя всегда брала с собой в дальние поездки и клала в ежедневник, рассыпались веером. Голова гудела, Катя провела рукой по покрытому испариной лбу.

– Что случилось? – спросила она его по-русски и повела плечом, давая понять, что желает освободиться от нежданных объятий.

Француз тут же отпустил ее и секунду подержал руки поднятыми, как бы сдаваясь и тоже давая понять, что не имел дурных намерений.

– Почему мы остановились? – снова по-русски спросила Катя скорее себя, чем его. – Мне приснилось или был удар?

Француз беспомощно развел руками, опустился на колени, подал Кате сумку и телефон, аккуратно сложил стопочкой Сонины фотопортреты на стол, затем принялся собирать свои газеты. Книга Набокова нашлась под диваном.

Катя понемногу приходила в себя. Роман на английском окончательно вернул ее в языковую реальность.

– Вы говорите по-английски? – спросила она.

– Да, конечно, – ответил он с типичным французским акцентом, продолжая стоять на коленях. – Меня зовут Оноре де Монтиньяк. Я рад, что вы не ударились, мадам. Поезд резко затормозил, все полетело. Вы спали так беспокойно и стонали во сне! Лежали на самом краю, я едва успел подхватить вас. Сейчас я выйду в коридор и выясню, что случилось. Я иногда езжу в Москву этим поездом, такого не должно быть, это что-то чрезвычайное.

– Екатерина Суворова, – представилась она и подала ему руку.

Француз слегка сжал ее свой огромной ладонью.

Пока она спала, он успел переодеться: серый костюм сменила светло-голубая рубашка-поло и льняные брюки. Увидев скачущего всадника на кармане рубашки, Катя машинально отметила про себя название известного бренда.

Катя опустила ноги на пол и надела туфли. Вместе они выглянули в коридор и наткнулись на проводника.

– Вы не пострадали при торможении? – спросил он их по-английски. – Наверное, это кабан или лось. Такое редко, но случается. Выбегают на дорогу, не везде есть ограждения….

Катя взглянула в окно. На пригорке высились небольшие домики. Судя по времени, они ехали уже по территории Польши. Неужели так близко от жилья встречаются дикие животные? Хотя, может, где-то рядом лес.

Она вернулась в купе и притворила за собой дверь. Француз остался в коридоре. Несколько человек прошли быстрым шагом, оживленно переговариваясь по-французски. Оноре что-то спросил у них и, услышав ответ, присвистнул.

– Скоро мы поедем? – спросила Катя, когда он вошел в купе.

– Точно неизвестно. Возможно, еще немного постоим, но ночью поезд нагонит и придет вовремя, не переживайте. Давайте зашторим окно? Это солнце такое яркое…

Катя глянула на розовую полоску солнца, оно проглядывало из-за набежавших туч и отнюдь не претендовало на то, чтобы слепить глаза.

– Погодите, что это? – она прильнула к окну. – «Скорая»… Это не кабан… Поезд сбил человека?!

Белая машина с красной и синей продольными полосами и надписью «Ambulance» быстро ехала, сверкая проблесковыми маячками, по гравийной дороге, идущей к насыпи, на которой замер, словно провинившийся, поезд.

«Уа-уа-уа-уа», – протяжно плакала ее сирена, заставляющая сжиматься сердце при мысли о том, что этот тревожный колокол хоть раз в жизни, да бьет по каждому, и дай бог, если это заурядное отравление, высокая температура при простуде или приятное событие – грядущее появление на свет нового человека. Но ведь бывает и по-другому, и от этого никто никогда не застрахован.

Они едут во втором вагоне, значит, там, впереди, совсем рядом, на путях лежит тело, а может, прямо под ними, ведь скоростной поезд, несмотря на экстренное торможение, имеет большой тормозной путь. Катя представила себе распластанное тело, бурую кровь на рельсах, которая еще не успела запечься, и ей стало дурно. Горло сжал спазм. Хорошо, что она сегодня ничего не ела, только чашка кофе и круассан утром, иначе ее бы стошнило прямо здесь, перед этим великолепным французом.

– Екатерина, лучше вам не смотреть. Да, только что сообщили, что под колеса попал молодой человек. Очевидно, наркоман. На станции оказались свидетели, говорят, он вел себя неадекватно, явно находился под воздействием чего-то. Вы очень бледная. Вам плохо? Я спрошу у проводника лекарство. Какое успокоительное вы обычно принимаете?

– Никакое. Спасибо, я в порядке.

Он протянул ей стакан воды. Катя сделала маленький глоток, но испугалась, что ее стошнит, поблагодарила и поставила стакан на столик, который разделял их, обозначая границу.

На столике лежали Сонины фотографии.

– Это ваша дочь? – Француз явно желал увести разговор и переключить Катино внимание. – Очень красивая девушка, но, наверное, она больше похожа на вашего мужа?

Катя неопределенно кивнула, не признаваться же, что мужа у нее никогда не было. Она бережно убрала фотографии обратно в ежедневник, затем выпрямила спину, прижалась к стенке купе, прикрыла глаза и начала медленно дышать, стараясь, чтобы вдыхаемый воздух доходил до самого низа живота. Так учила бабушка в детстве, когда Катю укачивало в транспорте, а им надо было проехать несколько остановок до поликлиники. Как и у многих людей со слабым вестибулярным аппаратом, окреп он у нее уже во взрослом возрасте, когда Катя сама села за руль. Сработал всем известный феномен: водителей никогда не укачивает, даже если в качестве пассажира они не могут проехать и десяти минут.

Сейчас дело было даже не в тошноте, а в этих зримо представленных каплях крови, которые и вызвали спазм. Катя дышала, как учила бабушка, и прислушивалась к себе: неужели это предвестник панической атаки? Она не боится вида крови, принимает в подарок алые розы и даже купила себе красное платье, как посоветовал ей Лабковский. Она умеет отделять мнимое от реального. У нее все хо-ро-шо. И у Сони все хо-ро-шо. У них обеих все просто замечательно, а попавший под колеса наркоман – одна из чужих бед, которые не имеют к ним никакого отношения. Это все нервы, усталость, впечатлительность – от них так заходится сердце…

Поезд тронулся. Француз сел напротив и опять зашелестел газетами. Катя решила, что он снова примется невозмутимо читать, и позавидовала его выдержке, но, когда открыла глаза, увидела, что он всего лишь сложил газеты в ровную стопку, а сверху опять поместил книгу.

– Вам нравится Набоков? – спросила его Катя.

– Мне нравится русская литература! – Он был рад сменить тему разговора и отвлечь ее мысли от трагедии. – Пушкин, Тургенев и Толстой оказали огромное влияние на литературу Франции. Наши писатели стали создавать свои произведения под влиянием русских. Например, Андре Жид или Альбер Камю немыслимы вне Достоевского. И это касается не только прошлого! Одним из величайших современных французских писателей считается русский эмигрант Андрей Макин, он переехал к нам в конце восьмидесятых годов. Его знаменитая книга «Французское завещание» получила самую престижную во Франции Гонкуровскую премию, а также премии Медичи и лицеистов. Такого никогда не случалось ни с одним французским писателем. В 2016 году Макин был избран членом Французской академии, основанной кардиналом Ришелье. А до него были Анри Труайя, Жозеф Кессель, Ирен Немировски и Владимир Волков – представители эмигрантской волны, сумевшие добиться признания во Франции. Разумеется, Набоков стоит особняком, в эмиграции он писал не на французском, а на английском, но именно этот русский писатель доказал всему миру, что можно блестяще писать на неродном языке.

– Наверное, вы и сам пишете или занимаетесь изучением литературы? – предположила Катя.

Тирада Оноре чем-то напомнила ей Семена, который тоже мог долго и со вкусом, с мельчайшими деталями, датами и подробностями рассказывать о том, что его действительно занимало.

– О нет! Я всего лишь любитель, преданный читатель. По профессии я архитектор. Кстати, я нескромно считаю, что моя работа в чем-то сродни писательству. Архитектор, как и литератор, создает с нуля то, чему предстоит простоять много веков. По крайней мере, каждый из них стремится к этому, воплощая свой замысел.

– Как красиво вы говорите! Никогда не думала об архитектуре в таком ракурсе, но, пожалуй, вы правы. Я тоже причастна к недвижимости, но несколько с иной стороны. Я продаю и сдаю в аренду то, что создают архитекторы. Мое агентство чутко относится к запросам клиентов, мы стараемся подобрать именно то, что человек ищет, порой сам того не осознавая. Был у нас такой случай. Клиентка искала квартиру с обязательным зимним садом. В Москве с нашим климатом такую трудно найти. Мы предлагали квартиры с большим количеством цветов, но ни одна ей не понравилась… Оказалось, что сад нужен был для ее питомца – игуаны, – сказав это, Катя пожалела, что раздала все визитки в Берлине.

– И чем завершилась история? Вы ведь не оставили игуану без дома, вернее, без сада? – улыбнулся он.

– Разумеется, нет. Довольны остались и хозяйка, и, смею надеяться, ее игуана, – рассмеялась Катя. – Постойте… Оноре де Монтиньяк… Так это о вас я читала в журнале «Архитектура и дизайн»? Вы работали над апартаментами самого знаменитого актера Франции в Париже. Я видела фотографии, особенно мне понравилось решение в стиле Бранкузи. Признаться, нечто подобное мы воспроизвели при ремонте подмосковного особняка одного олигарха. Неужели это вы тот самый архитектор Монтиньяк?

– Он самый, – француз склонил голову и улыбнулся.

– Ой, простите, – покраснела Катя. – Зачем же я вам рассказала про балки-то?

– Не переживайте, Екатерина. Если бы вы знали, сколько раз меня копировали. Это жизнь: в архитектуре, как и в литературе, всегда есть место плагиату, что лишний раз доказывает их сходство. Да мне и не жалко. Делать жилища людей красивыми – моя работа. Я постоянно придумываю что-то новое и не делаю секрета из своих проектов. Если подражатели талантливы, пусть набивают руку. Каждый мастер начинает обучение с воссоздания уже существующего, живопись и музыка – тому подтверждение. Если на моих работах учатся, я только рад и иду дальше: создавать и отдавать – вот мой девиз.

– Простите за любопытство, в Москву вы тоже по работе?

– На этот раз да. Пригласили сделать проект загородного дома. Мне это показалось интересным – в самом сердце России создать классическую средиземноморскую виллу. Никакого напускного шика и буйства форм, ничего лишнего. Я был бы рад показать вам ее, когда завершу работу!

Разговор о работе позволил Кате окончательно успокоиться. К счастью, ее знания английского вполне хватало, чтобы понимать все, что говорит Монтиньяк. К тому же всегда легче разговаривать на английском с иностранцем, нежели с носителем языка. От Оноре де Монтиньяка исходило такое спокойствие и уверенность, что купе рассекающего темноту поезда стало казаться самым безопасным на свете местом.

Катя представила, как они выглядят со стороны: мужчина и женщина в желтом овале окна, которое, словно спутник, несется в черной бездне бесконечного мира.

Наступила пора ложиться.

– Ночник вам не помешает? Пожалуй, я еще немного почитаю, – сказал француз. – Если вы не против.

– Конечно. Я засыпаю и при свете, – ответила Катя.

– Вам говорили, что вы очень похожи на Катрин Денёв? – неожиданно спросил он ее.

Катя секунду помедлила перед тем, как ответить. Сказать, что впервые ей сообщил об этом потомок Виктора Гюго в парижском ресторане «La Tour d’Argent», было как-то нескромно и могло повлечь за собой расспросы, невольно затрагивающие самое личное, ведь то путешествие по Франции было связано с Семеном, ставшим отцом ее дочери.

– Говорили однажды, но я не вижу сходства. А вот вы мне кого-то напоминаете…

– Все французы чем-то похожи друг на друга. Бывшая жена считала, что у меня есть сходство с одним нашим актером… Когда близкие приписывают нам внешние черты других людей, не значит ли это, что они не замечают наших внутренних достоинств? – проговорил он задумчиво.

Катя уловила нотку грусти в его словах, но не стала отвечать расспросами. Очевидно, и он имел в виду что-то свое, личное – то, что лучше не тревожить двум случайно встретившимся мужчине и женщине.

– Спокойной ночи, – сказала она Оноре.

– Bonne nuit, – ответил он по-французски.

Катя вспомнила, что так же ей желал хорошего сна Семен. Правда, часто среди ночи он будил ее и нарушал хороший сон, а иногда еще и под утро. Она вытянулась под одеялом, как стрела, и ощутила наливающуюся тяжесть груди. Впервые за много лет она пожалела, что не имеет привычки надевать в поезд кружевное белье, но тут же осадила себя: «Как тебе не стыдно. Милый, добрый Денисов сейчас, наверное, готовит очередной научный доклад и смотрит на твое фото в рамочке, стоящее у монитора компьютера, а ты тут пребываешь в настроении а-ля “Девять с половиной недель”. Спать, срочно спать – окончательно и бесповоротно».

Она повернулась к стенке купе и не могла видеть, как смотрит на ее оголившееся плечо архитектор Монтиньяк.

* * *

Вопреки пожеланию ночь оказалась совсем не спокойной. Катя проснулась в кромешной тьме и под одеялом, чтобы не разбудить француза, включила дисплей на телефоне: 03.15.

Болела голова, хотелось пить, но самое главное – предательски поднывал низ живота. «Да что ж такое-то, будто сглазил кто, – подумала она. – Этого мне только не хватало раньше времени».

Она тихонько встала, взяла сумку и вышла из купе. К счастью, средства гигиены у нее с собой были.

Вернувшись, она притворила дверь и снова легла, поджав ноги. Укрываться не стала, казалось, что в купе очень душно, хотя она отдавала себе отчет, что система вентиляции работает исправно. Скорее всего, у нее поднималась температура, как всегда в такие дни. Хуже всего, что не было обезболивающего или хотя бы но-шпы.

Катя постаралась заснуть, но тщетно. Вернулось чувство тошноты, ладони и лоб стали влажными. Она понимала, что ничего страшного не происходит: просто перенервничала и переутомилась в последние сутки, почти не спала и толком ничего не ела, а тут и положенное природой нездоровье подоспело. От этого не умирают.

Однако к доводам разума примешивалось какое-то чувство или чутье, а может, самовнушение, крепшее с каждой минутой – она словно видела чье-то око, глядящее на нее из темноты, из ниоткуда. Оно не было похоже на застывший глаз Анны из дневного кошмара, потому что внимательно и вполне осознанно следило за Катей и будто помогало мышечной боли выкручивать ее тело изнутри.

Она опять с надеждой глянула в телефон, но он показал ей всего лишь 03.50. Поезд прибывал в Москву около одиннадцати часов утра. Это время казалось недостижимым, как горная вершина.

Катя полежала еще минут десять, хотя прекрасно знала, что нарастающую боль унять не получится, в конце концов, она – не йог, умеющий уговаривать плоть. Бесшумно встав, она снова вышла из купе и пошла к проводнику, который, скорее всего, спал в столь поздний час. Превозмогая стыд и неудобство, она постучала в дверь его купе. Он тут же открыл дверь, в своей безупречной форме, показывающей, что и ночью он при исполнении.

– Что угодно, мадам?

– Извините, что побеспокоила. Нехорошо себя чувствую. У вас нет обезболивающих таблеток?

– Конечно, в каждом вагоне имеется аптечка. Я сейчас покажу вам все, что есть, и вы сами выберете то, что требуется.

Катя была благодарна за деликатность, поскольку боялась обычного в таких случаях вопроса: «Что у вас болит?»

Если честно, к этому моменту у нее болело уже все, а желудок, так некстати посреди ночи вспомнивший о еде, посылал отчаянные сигналы в виде рези под ложечкой. Прав Денисов: вечно забывая нормально поесть, а потом перекусывая, когда-нибудь она точно заработает себе гастрит и будет глотать «кишку», которой он ее неизменно пугал как самым страшным наказанием.

Она выбрала таблетки со знакомым названием – в России совсем недавно начали продавать такие же спазмолитики, купила у проводника пакетик сока и упаковку печенья, чтобы не принимать лекарства натощак.

Перед тем как уйти, спросила:

– Тот парень, что попал под поезд… он сам бросился или несчастный случай?

– Это полиция установит. В той деревушке есть станция, но скоростные поезда на ней не останавливаются. Говорят, он был совершенно невменяем и вроде ждал местный пассажирский на Берлин. Не принимайте близко к сердцу, это всего лишь какой-то наркоман. Такие, как он, все равно хорошо не заканчивают.

Катя выпила сок и съела несколько печений, стоя у окна в коридоре, затем проглотила сразу две капсулы импортного лекарства, еще раз зашла в уборную, умыла лицо холодной водой. Вернулась в купе и снова легла, приняв позу эмбриона.

Экран телефона показал 04.30. Француз крепко спал, грудь его мерно вздымалась под пледом. Огни маленьких станций, мимо которых они проезжали, не останавливаясь, выхватывали из темноты его лицо.

Сон никак не шел, хотя Катя усердно лежала с закрытыми глазами и перебирала в уме дела, которые надо сделать по приезде. За время ее отсутствия в Москве их накопилось достаточно. Встречать ее будет штатный водитель агентства Толик, он отвезет ее домой в Большой Гнездниковский, может, она еще застанет дома Соню – в конце семестра у них уже какое-то свободное расписание. Она примет душ, позавтракает и сразу поедет на работу. Нет, лучше позавтракать уже на работе, чтобы не терять время.

Весь грядущий день представился ей похожим на недельное расписание уроков – у Сони в начальной школе было такое: каждый день разлинован и помещен в свое окошечко. А у нее такая неделя пролетит за шесть рабочих часов, ибо каждый час по насыщенности действий равняется дню. Если каждый час считать за день, то сам день… Перед глазами Кати замелькали квадратики, как вагоны уезжающего поезда, а она бежала за ними и старалась то ли сосчитать, то ли поймать, чтобы взобраться на подножку. Но квадратики не давались, вились змейкой, выписывали вокруг Кати загогулины и словно дразнили.

Боль в теле улеглась, но с головой творилось что-то неладное. Кровь билась в висках, и дышать становилось труднее. Катя устроила подушку повыше и помассировала виски. Она не спала, но ощущала себя в какой-то зыбкой мути, на волнах которой качалась, то проваливаясь, то выплывая на поверхность. Ей казалось, что кто-то наступил ей на грудь или положил большую тяжелую ладонь – и держит, давит, как могильный камень.

Откуда-то сбоку наплывало бледное лицо Анны, знакомое и незнакомое одновременно, левая сторона рта была перекошена, как от нервного тика, из-за чего казалось, что она гримасничает и тоже дразнит Катю, знает то, что Кате неведомо, и потому насмехается над ней. «Аня, Анна, что случилось с тобой? Что я тебе сделала?!» – хотела крикнуть ей Катя, но не смогла, потому что опять как будто ушла под воду, но не морскую, а в коричневую болотную жижу, затопившую купе.

Анна приложила палец к губам и улыбнулась знакомой, родной улыбкой. Сониной улыбкой. Она была очень похожа на ее Соню, как же Катя раньше этого не замечала?!

Квадратики из Сониного расписания теперь плясали вокруг них обеих, а мимо шли какие-то люди – Катя не видела их, но слышала, – хлопали двери и металлическим противным голосом что-то вещала какая-то тетка.

– Екатерина, pardonnez-moi[2], – Оноре де Монтиньяк снова слегка дотрагивался до ее плеча. – Мы приехали. Москва, Белорусский вокзал. Вас встречают?

– Приехали? Как? Уже одиннадцать?

Кате по-прежнему было трудно дышать, и что-то дрожало внутри. Она встала, но ту же схватилась рукой за стол.

– Вы так крепко спали, я не будил вас. Так за вами кто-то приедет?

– Да…

– Давайте я помогу вынести вещи на перрон. У вас только этот маленький чемодан?

– Да…

Выйдя на перрон, Монтиньяк поставил чемодан на землю и подал Кате руку, собираясь что-то сказать. Но к нему тут же подошла высокая стройная девушка с темными вьющимися волосами. Не обращая внимания на Катю, она радостно приобняла его за плечи и на хорошем французском сказала:

– Добро пожаловать, месье Монтиньяк! Наконец-то! Пойдемте скорее, – она как пушинку подхватила его чемодан.

Солнце уже входило в зенит, на небе ни облачка, день обещал быть жарким. Катю снова повело, но схватиться было не за что. Она бы упала, если бы ее не подхватили мощные руки Толика, пробасившего где-то над ухом:

– А я уже и в вагон зашел, да купе перепутал, смотрю – нет никого. С приездом, Екатерина Александровна!

– Что-то мне совсем нехорошо, Толя. Далеко машина?

– Нет, прямо напротив входа, на платной стоянке. Вы за меня хватайтесь, а я чемодан возьму.

Катя взяла его под руку. Скорее даже повисла, как тонкая лиана на могучем баобабе. Толик был огромен и добродушен, как все великаны, и служил предметом воздыханий юных сотрудниц агентства.

Катя посмотрела по сторонам в поисках француза, она хотела поблагодарить за заботу и хорошую компанию, но увидела лишь его спину. Оноре де Монтиньяк уходил по перрону в сопровождении брюнетки, которая держала его под руку.

* * *

В машине Катя открыла окно и глубоко вздохнула. С ней творилось что-то странное. Присутствуя здесь и сейчас, все видя и осознавая, она временами будто проваливалась в какую-то яму, и это не было сном.

– Может, в больницу? – сочувственно спросил Толик.

– Нет, не надо больницы. Я лучше потом сама врача вызову, если не полегчает. Мне надо на свежий воздух и выспаться. Толя, вези меня на Николину Гору. Оттуда поедешь в офис и скажешь, что я день отдохну с дороги. Если будут важные документы на подпись, вечером привезешь. Но лучше все на завтра…

К счастью, утром буднего дня выезд из Москвы свободен. К тому же на Рублевке они попали в зеленую волну светофоров. Ветер трепал Катины волосы. Ей казалось, что она летит или качается на гигантских качелях. Вот они свернули в поселок. В раскрытое окно доносился аромат сирени.

В этом поселке Катя всегда вспоминала детство. С мая и до конца лета бабушка снимала у подруги две комнаты в старом большом доме на станции «Удельная». Маленькая Катя обожала гонять по дачному поселку на велосипеде. Повсюду благоухали цветы, но начиналось это буйство цветения именно в мае – с сирени. В начале лета тонкий запах сирени сменялся пряным ароматом раннего чубушника, который в Москве за схожесть соцветий принято называть жасмином. Его белоснежные цветы благоухали и привлекали деловитых пчел. Через пару недель зацветал чубушник земляничный, который Катя обожала. Проезжая на велике мимо чужих участков, она чуть ли не каждый вечер привозила бабушке замысловатый букет из чубушника, ирисов и дельфиниумов. А потом появлялся лилейник-красоднев, флоксы и белая гортензия взрывались салютом прямо на обочине дороги. Северная улица, 1-й Северный проезд, Садовая, 2-я Северная, Полевая, Солнечная, Песочная складывались для нее в одну зеленую ленту. Как же любила Катя это жесткое велосипедное сиденье, эту свободу. Она представляла себя в открытом море на огромной белоснежной яхте, и ветер трепал ее развевающиеся волосы.

– Приехали, – донеслось до нее издалека.

Толик открыл дверцу машины и подал Кате руку. Она встала, но ноги опять подкосились. Уже второй раз за день он поймал ее и теперь растерянно поддерживал, не зная, что делать дальше.

– Так не пойдет, Екатерина Александровна. Присядьте пока обратно в машину и дайте мне брелок от ворот. Я подгоню машину к крыльцу и помогу вам войти.

Катя послушно повиновалась.

– Там еще код для снятия сигнализации… Наберешь один-два-три-четыре-пять. И ключи от дома, вот, возьми.

Когда они подъехали к крыльцу, Толик взял ее на руки, как пушинку, и поднялся по лестнице в дом, двери которого были предусмотрительно распахнуты.

– Куда? – шумно выдохнул он в прихожей.

Катя махнула рукой в сторону гостиной, где стоял широкий диван.

– Екатерина Александровна, вы как хотите, а надо «Скорую» вызывать.

– Толенька, у меня есть знакомый врач. Я ему сейчас позвоню, он приедет. Лучше принеси мне стакан воды с кухни. Иди до конца коридора и направо, можешь прямо из крана налить, там фильтры.

Толик вернулся и протянул Кате стакан.

– Вы еще не позвонили?

– Позвоню обязательно, ты поезжай. В офисе скажи, завтра буду. Я позвоню тебе заранее, когда меня забрать.

– Может, вам форточку открыть? – покосился он на зашторенное окно.

– Не надо. Я потом забуду закрыть. Специально весь дом обошла перед отъездом и все закрыла. Тут и так прохладно. Ты лучше проверь еще раз, все ли закрыто, пройди по первому этажу, пожалуйста, чтобы мне спокойнее было.

Толик отправился в обход и, вернувшись в гостиную, отрапортовал:

– Полный порядок, Екатерина Александровна. Все шпингалеты проверил. Законопачено, как в подводной лодке. А вы бы это, пароль-то на дверях сменили, а то уж больно простой.

– Спасибо, Толя, сменю. Поезжай.

Когда он вышел, громко хлопнув дверью, Катя откинулась на подушках с восточным орнаментом. Гостиная в ориентальном стиле. Подушки, как и ковер на полу, с замысловатыми арабесками, кальян на журнальном столике и люстра со множеством подвесок из темного декоративного стекла являлись его частью. Все, как было при жизни Семена. Интерьер гостиной составлял исключение, остальные комнаты в доме являли собой пример сдержанного европейского дизайна.

«Интересно, понравился бы дом Оноре де Монтиньяку?» – подумала Катя и снова, как давеча, устыдилась своих мыслей. Только теперь уже по отношению не к живому Денисову, а к умершему Семену. Хотя наверняка он был бы рад тому, что известный французский архитектор по достоинству оценит его родовое гнездо. Но дело-то было не в доме, а в том, что… «Он ушел и не обернулся, – оборвала себя Катя. – И я не приглашаю в свой дом посторонних».

К тому, что этот дом – ее, Катин, привыкать пришлось почти год. Ровно столько заняли формальности по оформлению внезапно появившегося у нее наследства. Общение с адвокатами так вымотало Катю, что иногда хотелось махнуть рукой и отступиться, но каждый раз она вспоминала Семена. Он вновь брал ее за руку, как тогда, в госпитале «Ассута», и говорил угасающим голосом: «Я чувствую запах антоновки в саду на Николиной Горе». И что-то еще про подснежники: «Ты знаешь, что французы называют их снежными колокольчиками?» Этой весной она увидела на проталине недалеко от дома маленькие белые цветы. Тоска пронзила ее мгновенно – как молния, как сам первый весенний цветок, бесстрашно пронзающий снег: perce-neige – прокалывающий снег, вот еще одно его название. Катя присела, накрыла ладонью нежное, как будто невесомое соцветие, прошептала: «Знаю».

Вопреки всем препонам дом плыл, приближался к ней, как корабль приближается к родной гавани, и она ждала его, исполняя волю Семена: фамильный дом должен перейти в наследство его дочери, их дочери. Впрочем, Соня за все время переночевала в нем несколько раз, она предпочитала оставаться в московской квартире. Катя не обижалась: когда она была студенткой, ее тоже было трудно заманить тихим и размеренным дачным отдыхом.

Катя посмотрела в овал старинного большого зеркала в массивной деревянной раме, которое стояло напротив дивана. Отдавая дань воспоминаниям детства и не желая кардинальных перемен во внешнем облике дома, внутри Семен сделал его точной копией милых сердцу французских шале, и, возможно, копия превосходила оригинал.

Почти всю обстановку она оставила, как было при нем. Внесла только небольшие штрихи, как каждая женщина, осваивающая новую территорию. Подчас ловила себя на мысли, что таким странным образом она как будто строит их общий дом, совместный быт, которого никогда не было и не могло быть с глубоко женатым мужчиной, как он говорил про себя…

* * *

Ей становилось лучше, но тошнота снова подкрадывалась к горлу, и теперь, не стесненная чужим присутствием, Катя даже два раза сходила в туалет, но тщетно. Словно какая-то слизь обволокла ее нутро, но никак не хотела выходить наружу.

Наконец она взяла трубку, чтобы позвонить Денисову и отвлечь светило Института «Скорой помощи» имени Склифосовского от дел.

– Миша, добрый день.

– Ты вернулась? – Когда Денисов находился на работе, то всегда спешил, а потому говорил быстро, будто на бегу, и складывалось ощущение, что отрываешь, мешаешь, не вовремя. Именно поэтому Катя не любила ему звонить и предпочитала ждать, пока он позвонит первый. Чаще всего ждать приходилось долго.

– Только что с поезда. – Подчиняясь его ритму речи, и она начинала частить, торопиться и в итоге сбивалась, чувствуя себя еще более неловко, будто просила чего-то ей не полагающегося. – Я себя чувствую неважно. Тошнота, слабость, ноги подкашиваются и дышать трудно… Еще вчера все началось. Не пойму, то ли отравление, то ли давление.

– Ты же вроде никогда не жаловалась на давление.

– Ну да, вот и говорю, не пойму…

– Ты где?

– У себя, на Николиной. Решила отлежаться день.

– Надо было позвонить и сразу ехать ко мне в больницу. Мы тебя тут поисследовали бы, – это словечко было одним из его любимых, Катю оно заставляло чувствовать себя экспонатом, спасибо, что не анатомического театра.

– Миша, ты же знаешь, я больниц не люблю. Думала, обойдется…

– Так, давай по порядку. Что ты вчера ела с самого утра?

– Ничего. Вернее, погоди, кофе и круассан в кафе перед отходом поезда. Там случилось несчастье с моим клиентом. Потом расскажу. Я перенервничала и совсем не хотела есть.

– Что ела днем?

– Ничего.

– В поезде не оказалось вагона-ресторана?

– Да наверняка был, но я проспала полдороги и потом…

– Что потом?

– Когда мы ехали, тоже случилось несчастье.

– Так, Суворова, самое главное несчастье, на мой взгляд медика, в том, что ты забываешь вовремя питаться. Это я помню с первого дня знакомства с тобой, когда откармливал бутербродами, – голос Денисова потеплел. – Катюша, ну нельзя же так. Сколько раз я тебе говорил, что, несмотря на переживания, эмоции, занятость, у человека должен быть завтрак, обед и ужин. Ты сама доводишь себя до истощения – нервного и физического.

– Но я проснулась ночью и поела.

– Ночью? Отлично. Так ты все-таки дошла до вагона-ресторана?

– Нет, я купила у проводника сок и печенье.

– Перекус студента, понятно. Проводник не удивился?

– Нет, я ведь пришла к нему за таблетками.

– Та-а-ак, а вот это что-то новенькое. И что за таблетки тебе дал проводник?

– Я сама взяла, из аптечки. Обычный спазмолитик.

– Для чего тебе среди ночи понадобились таблетки?

– Для того же, что и остальным женщинам… Денисов, не вгоняй меня в краску!

– Хорошо, док все понял. Как они назывались?

Катя сказала название таблеток, активно рекламируемых по телевизору и продающихся в каждой аптеке.

– Там были и другие, вроде того же действия, но импортные, у нас их не встретишь. Но я-то специально выбрала те, которые знаю и уже принимала, – отчиталась она как ученица.

– Это были таблетки с таким наименованием отечественного производства или зарубежного?

Катя попыталась припомнить.

– Импортные, точно. Французские вроде. По-русски на упаковке не было написано.

На том конце провода раздался стук клавиатуры.

– Катя, – через секунду вкрадчиво сказал Денисов, – а коробочка какого цвета была, голубенькая или зеленая?

Катя нахмурила лоб.

– Голубая, точно. А что?

– И сколько штук ты выпила?

– Ну две, как обычно, чтобы быстрее подействовало. По инструкции взрослым максимум две можно.

– Можно две – по двести пятьдесят миллиграмм, Катя! А то, что в голубой упаковке импортного производства, содержит тысячу миллиграмм действующего вещества в одной капсуле! Их применяют в стационаре и дают больным после операций для снятия сильного болевого синдрома, под наблюдением врача. А ты выпила две! Это все равно как если бы тебя попросили купить квартиру в пятьдесят квадратных метров, а ты купила пятьсот квадратов! Разницу чувствуешь? Как вообще они оказались у этого олуха-проводника. Ты понимаешь, что во сне у тебя могло остановиться сердце? Отсюда симптомы отравления, сонливость и спутанность сознания. Ну что ты как маленькая, неужели не понимаешь, что, кроме названия, на дозировку смотреть надо?! Сколько прошло времени с момента приема?

– Я не знала… Они так же назывались… Часов десять…

– Что же ты таблетки сразу глотаешь, не посмотрев…

– Я не знала, – всхлипнула Катя. Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы ее гладили по голове и жалели, а не отчитывали.

– Считай, что тебе повезло. Острый период наступает обычно быстрее, и, судя по всему, ты его миновала. Активированный уголь есть?

– Да.

– Значит, так. Пять-семь таблеток угля, обильное питье. Можно заварить крепкий чай и съесть сухарик. Куриный бульон или рис тоже к вечеру можно. Может, за тобой прислать и привезти в больницу? Мы тебя тут прокапаем, сразу легче станет.

– Н-н-нет, а ты сам не приедешь?

– Катюша, сегодня очень, очень важная операция. Никак! Прими уголь и побольше пей, чтобы вывести метаболиты из организма. Если что, звони. Договорились?

– Договорились, – сказала Катя упавшим голосом.

– Я тебя люблю.

– Я то… – откликнулась Катя.

– Я здесь. Бегу, бегу, – крикнул кому-то Денисов.

– …же, – ответила она в уже пульсирующую короткими гудками трубку.

* * *

Несмотря на эти скомканно и не единожды произнесенные слова, каждый раз после разговора с Денисовым ей казалось, что они не сказали друг другу самого важного, и так уже целый год. А есть ли это важное?

«Нет уж, вот об этом я точно подумаю завтра», – решила про себя Катя. Жизнь научила ее быть полностью согласной со Скарлетт О’Харой.

Она пошла на кухню, достала из ящика стола упаковку активированного угля: пять таблеток, не ошибиться. Вернулась в гостиную, полежала. Сон не шел, но спирающее грудь чувство отпустило. Одно то, что она теперь знала рациональную причину недомогания, успокаивало.

Спохватившись, что так и не переоделась с дороги, Катя сходила в душ, а после надела легкое льняное домашнее платье свободного кроя с узорами по подолу. Сделала себе крепкий чай с сахаром и вышла на крыльцо.

Май и в Москве выдался по-летнему жарким, даже знойным. Природа будто авансом выдавала тепло, что, конечно, настораживало, ведь такие непривычные щедроты вполне могли означать прохладное лето.

Прямо у крыльца росли пышные кусты сирени. Ее гроздья тяжело свисали с веток, цветение было в разгаре. С самого детства она любила сирень и каждый год, проезжая весной мимо метро, специально останавливалась и покупала у бабулек охапки. Теперь у нее была собственная «сиреневая плантация», как она ее окрестила. Кусты сирени разных сортов, высаженные в ряд, образовывали перелив сиреневых оттенков: от бледного, почти белесого, до темного, уходящего в фиолетовый. Особняком росла белая сирень.

Глядя на сиреневый ковер, Катя вспоминала лавандовые поля Прованса и Семена за рулем гоночного автомобиля с открытым верхом. Вспоминала и – была счастлива, потому что все это было в ее жизни, осталось в памяти, и в любую минуту она могла туда вернуться, посмотрев на сирень.

В городе сирень уже кое-где отцветала. В этом году Катя впервые обратила внимание на то, как уродливо смотрятся ее высохшие, побуревшие, словно ржавые, соцветия. Наверняка так было и в ее детстве, ведь цветение всегда заканчивается одинаково, но она этого не замечала раньше.

Она села на верхнюю ступеньку крыльца – так же они сидели летними вечерами с бабушкой. Облупившаяся и выгоревшая серая краска старого дачного дома пузырилась и лопалась. Казалось, что дом, как и не послушавшая бабушку и весь день прогулявшая с открытыми плечами Катя, просто обгорел на солнце.

Катя любила подцепить высохшую, слезающую лоскутами краску и сжать в ладони. Получался серый песок, которым она рисовала математические формулы на черной мокрой земле, а потом бежала в дом и уже в тетради в клеточку заканчивала решать задачку.

Отопления в дачном доме не было. Когда они только приезжали, вся постель пахла сыростью после зимы. Для того чтобы вернуть тепло в отвыкшие от присутствия дачников комнаты, бабушка включала масляные электронагреватели. Одеяла и подушки они сушили прямо на крыльце, предоставляя уже по-летнему жаркому солнцу справляться с этой работой.

Затевали генеральную уборку – «гениальную», как говорила сама Анна Ионовна. Их две комнатки, да и весь дом в целом, становились по-настоящему жилыми. Затем каждое утро после завтрака бабушка мела дощатый пол большим золото-ржавым веником почтенного возраста, а потому совершенно лысым.

Ежедневная уборка представлялась Кате настоящим ритуалом. Мусор бабушка сметала на газетку. Совка в доме почему-то не было. Потом она брала с веревки маленькую байковую тряпочку. Эту тряпочку темно-синего цвета в мелкий розовый цветочек, кусок старого халата, Катя помнила по сей день. Халат был чьим-то чужим, не бабушкиным. Анна Ионовна не признавала халатов и, где бы ни находилась, всегда выходила к завтраку в блузке и юбке ниже колен. Даже домашние тапочки носила на невысокой танкетке. Серебристые волосы всегда аккуратно причесаны и заколоты. Дачную жизнь Анна Ионовна не считала исключением из правил.

Тряпочкой бабушка подхватывала остатки мусора и смахивала в ведро. Потом стирала ее и снова вешала сушиться. Катя помнила все до мелочей, будто это было только вчера.

Впереди простиралось целое лето – восхитительно долгое, сладостно тягучее, как конфеты «Коровка», ломкие снаружи и карамельно-вязкие внутри, за которыми Катя бегала в поселковый магазин. Кате даже фантик нравился: стоит такая беззаботная корова на белом фоне, под ногами корм – зеленая травка. Правда, осенью всегда казалось, что пролетело лето быстро, как мигом проглоченная конфета, и надо было ждать следующего, которое хорошо тем, что всегда к нам приходит, что бы ни случилось.

В августе начинались бесконечные летние дожди. Когда показывалось солнце, Катя до изнеможения играла в бадминтон с соседской девочкой-ровесницей, которая занималась конькобежным спортом. Спортсменке доставляло удовольствие гонять Катю как сидорову козу. Видя, что она не сдается и иногда даже делает удачные удары, спортсменка злилась и метко посылала волан в гущу крапивы. Катя в трикотажном коротком платье отважно отправлялась за воланчиком, хотя крапива нещадно жгла голые ноги, оставляя красные пятна и волдыри. Но Кате удавалось скрыть подступающие слезы, и они снова играли…

Теперь она часто вспоминала детство – здесь, в доме на Николиной Горе.

Перед тем как вернуться в дом, Катя еще раз оглядела кусты сирени. Через две недели она собиралась пригласить садовника, чтобы привел в порядок кусты, почистил небольшой пруд. Что, если дать ему задание обрезать похожие на ржавчину сухие соцветия? Ее беспокоила эта неминуемая ржавчина вместо любимых цветов, которая словно символизировала увядание и тлен после быстрого цветения.

Катя бережно отломила три веточки сирени, чтобы аромат стоял и в доме. Спрятала в них лицо и пообещала себе, что не даст непонятно откуда взявшейся тревоге, как ржавчине, разъесть ее жизнь.

* * *

В гостиной Катя села за круглый стол, покрытый тканой скатертью с изящным кружевом понизу, и взяла в руки фотографию: они с Соней год назад, на школьном выпускном. Мать и дочь, но не знай этого – две сестры, старшая и младшая.

Катя держала в руках эту фотографию в тяжелой рамке и в который раз удивлялась, как неисповедимы – или предсказуемы? – пути природы. Вроде Катины у дочери черты, а все равно, как в причудливой мозаике, складывается из этих черт живущий в ее памяти облик Семена. Что-то упрямое, своевольное и непокорное сквозило иногда в этом взгляде исподлобья, и одновременно таким по-детски беззащитным он был. Девочка-олененок, девочка-волчок – и все это одна девочка, ее Соня.

По правде сказать, Сонино взросление беспокоило ее больше, чем она могла даже себе в том признаться. Ее девочка в платьицах с кружевными воротничками, которая совсем недавно – для матери все как вчера – тянула пухлую ладошку, чтобы идти в школу за руку, сначала превратилась в худощавого подростка, предпочитающего рваные джинсы и растянутые майки, а потом – в модельной внешности стройную девушку. Да еще этот фамильный взгляд Семена, словно говорящий: стоп, я тебя люблю, но дальше – моя территория, и только я тут хозяин.

Как никто другой, она знала этот взгляд, который ловила даже в разгар самых бурных ласк, когда обвивала руками его плечи и казалось, что ближе, чем они стали друг другу, не может быть на свете. Даже проводя кончиками пальцев по его закрытым векам, она знала, как он в следующую секунду посмотрит на нее – бесконечно близкий и бесконечно далекий. Теперь Соня, спустя почти два десятилетия, переняла эту эстафету. Собственная дочь, рожденная от чужого мужа, как будто тоже становилась чужой…

Катя вспомнила, как во время беременности, глядя на результат ультразвукового исследования, доктор сказала: «Вот уже и плечики видны у нашей девочки». На выпускном фото легкое платье на бретельках не скрывало, а, наоборот, подчеркивало хрупкие плечи молодой девушки. Да у нее и ключицы выступали как у маленькой.

Сердце Кати сжалось от безграничной нежности и смутной тревоги, которая появляется у каждой женщины одновременно с рождением ребенка, но не каждой осознается, а бывает и так – дремлет до поры до времени. До поры, когда надо разжать свои пальцы и выпустить подросшую ладошку в большой мир. До времени взросления.

Она взяла телефон и набрала номер Сони. На этот раз гудки длились недолго, дочь как будто ждала ее звонка.

– Привет, мам! Ты что, сразу на работу поехала? Я тебя дома жду-жду!

– Сонечка, я плохо себя почувствовала в поезде, и водитель отвез меня на Николину… Если у тебя сегодня нет учебы, может, приедешь? Я соскучилась!

– Мама! – Голос Сони задрожал. – Ну какая Николина, у меня же нет машины, чтобы тащиться туда. Я тебя жду, потому что мне деньги нужны. В кредитку залезать не хочется, с нее же наличные только под большой процент снять можно.

– Погоди, разве тебе не хватило тех денег, которые я оставила на две недели?

Соня шумно вздохнула.

– Представляешь, оказалось, что по истории и основам мировой культуры учебники надо покупать перед экзаменами, а они такие дорогущие! Ну и, если честно, я еще маникюр с педикюром в дорогом салоне сделала. Не рассчитала…

– Ты хоть там голодной у меня не сидела? – забеспокоилась Катя. – Позвонила бы, я бы перевела тебе на карточку, или к бабушкам заехала.

– Да я думала, что дотяну до твоего приезда…

– Хорошо, приезжай на Николину и как раз возьмешь деньги.

– Мама, что ты заладила со своей Николиной. У меня дела в городе!

– Тогда пройди в мою комнату и открой второй сверху ящик комода, там есть наличные, их тебе должно хватить. Не клади трубку, иди посмотри.

Через пару минут Соня откликнулась:

– Хорошо, но мне еще взнос надо сделать.

– Какой взнос, куда?

– У нас девочка на курсе заболела, представляешь, у нее рак, и мы собираем на лечение в Израиле. Мама ее одна растила, у них нет таких денег.

– О господи, Сонечка, какой ужас! Ну что же ты мне ничего о своих делах не рассказываешь… Обычно в таких случаях, когда собирают деньги, открывают расчетный счет. Ты его знаешь? Я могу перевести на этот счет с банковской карты.

– Не знаю, нет пока никакого счета. Мы так ее маме относили.

– Хорошо, завтра, надеюсь, мне полегчает, и я тебе привезу. Сделаешь так, как удобно.

– Спасибо, ну я пошла.

– Соня, если у тебя возникают какие-то проблемы, говори мне о них, пожалуйста. Ты же знаешь, я много работаю и не так часто тебя вижу, как хочется, но это не значит, что я не беспокоюсь о тебе!

Соня замолчала, как будто задумалась.

– Хорошо, не беспокойся, я в порядке.

* * *

Лунный свет заполнял комнату ровным свечением. Даже обычные предметы вроде настольной лампы и деревянного стула с высокой изогнутой спинкой казались исполненными особой значимости и даже таинственными. Лампа имела бронзовое основание в виде львиных лап, при неверном свете луны чудилось, будто они подрагивают и еле сдерживают себя, чтобы не двинуться по столу навстречу Катиному взгляду. Старинный стул напоминал трон – возможно, на нем сидела еще прабабка Семена, у которой, как слышала Катя, были цыганские корни и при этом дворянский титул.

Заснуть никак не удавалось. В детстве, когда сон не шел, Катя всегда считала бабочек – капустниц и махаонов, именно они были знакомы ей по даче на станции Удельная. Она вспомнила, какие пируэты выписывали бабочки в ее фантазиях, как убаюкивали, уводили в страну снов.

Она попыталась призвать на помощь бабочек из детства, но они не захотели возвращаться, вместо них приползли тяжелые, как майские жуки, обрывки мыслей и воспоминаний: Дирк сжимает запястье Анны, Лена с безмолвным ужасом указывает на экран, Оноре де Монтиньяк уходит по перрону прочь, как будто не было у них полуночного разговора про литературу и архитектуру.

И еще кое-что беспокоило ее, в чем не хотелось признаваться самой себе. В эту поездку в Берлине она впервые осознала, что мужчины стали меньше ею интересоваться. Этот до банальности обидный факт не ранил, но, как назойливый комар, постоянно вился и зудел на периферии сознания. Еще два года назад в Париже встречные мужчины улыбались ей и говорили комплименты, что совсем не характерно для французов, вовсе не являющихся такой любвеобильной нацией, как было принято считать в детстве после чтения «Трех мушкетеров». Аура внимания, которая обволакивает каждую сексуально привлекательную женщину, словно истончилась.

Она не замечала этого, а в Берлине осознала как-то разом как нечто непреложное, раз и навсегда свершившееся. Все очевидно, ведь даже Денисов играет роль коленопреклоненного рыцаря на расстоянии и не спешит к ней на романтический ужин со свечами, ведь даже Монтиньяк… ушел и не оглянулся, чтобы вежливо проститься со своей попутчицей. Катя зажмурилась, словно собиралась с головой окунуться в холодную воду, и призналась самой себе: да, вот это последнее вонзилось в нее занозой.

Оставив тщетные попытки заснуть, она подошла к окну и отодвинула занавеску. Полная луна стояла в небе прямо напротив дома – величавая, холодная, молчаливая визави. Не поймешь, дружественная, враждебная или просто отстраненная. Луна и Катя стояли друг против друга, разделенные окном, бодрствующие в теплой майской ночи – одна по призванию, другая по принуждению. Одна на небе, другая на земле.

И тут раздался резкий звук, похожий на стук захлопнувшейся от порыва ветра форточки.

Форточки были еще одним приветом от Семена. На окнах в доме стояли деревянные стеклопакеты, созданные по эскизам прежнего хозяина. Разумеется, старые рамы оставлять было нельзя, и Семен сохранил от них главное воспоминание – форточки. Где вы еще найдете стеклопакеты с форточками?

Катя прислушалась: звук не повторился, но то, что раздался он внутри дома, сомнений не вызывало. На первом этаже все закрыто. Может быть, на втором? Или упал какой-то предмет, или…

Она бесшумно подошла к двери спальни и снова прислушалась. Что, если все-таки воры? Наверняка тот, кто планирует ограбление, заранее собирает информацию о владельцах, ведет слежку, в конце концов – действует по наводке. И если целенаправленно идет на дело в момент, когда в доме находится хозяйка, имеет самые кровожадные намерения. Хотя брать в доме, кроме памяти, нечего. Не будут же воры выносить и грузить диваны и кресла. Что касается денег, то было бы странным держать крупные суммы в загородном доме, хозяйка которого появляется не каждый день и использует это жилье скорее в качестве дачи.

«Бог не выдаст, свинья не съест», – вспомнила Катя любимую поговорку Семена. Звучит грубо, но ему она нравилась. Так он говорил, подписывая какие-то бумаги – разумеется, она никогда не спрашивала подробностей – и подмигивал ей, как бы беря в сообщники. Воспоминание о Семене придало силы. Черт возьми, она в его доме, в своем доме! В конце концов, чтобы преодолеть страх, надо на него пойти – так учат в детстве не бояться темной комнаты.

Катя открыла дверь и решительно, но бесшумно пошла в гостиную. По пути глянула в зеркало. В доме было много зеркал разного размера, они встречались в самых неожиданных местах. Больше всего ей нравились маленькие зеркала, висевшие между старыми семейными фотографиями: смотришься – и как будто ты уже там, с ними, твой портрет висит на стене.

На этот раз зеркало показало ей встревоженное бледное лицо и пышную копну волос, казавшихся в льющемся из окон лунном свете тоже белесыми. Шелковая белая ночная сорочка почти до пят дополняла образ.

«Ни дать ни взять – привидение! – усмехнулась Катя. – Сейчас я бы сама себя испугалась».

В стенной нише коридора стояла массивная высокая статуэтка – бронзовый кот с неестественно вытянутой шеей. Подарок одного из клиентов на прошлое Восьмое марта. Пожалуй, это самое тяжелое, что попалось ей на пути. Массивная голова кота была увенчана острыми ушами – отличное орудие для защиты и нападения. В кои-то веки подарили что-то действительно полезное!

Катя прислушалась к тишине и взяла кота за шею. Держа кота, как шпагу, в правой руке, левой толкнула дверь в темную гостиную. Тишина. Включила свет – никого.

Она обошла весь дом, включая свет, проверяя форточки. Поднялась на второй этаж. Заглянула под лестницу, на веранду, во все углы. Дом словно показывал ей каждую комнату, отчитывался, как провинившийся школьник: тут пусто и тут ничего, не виноват я!

Вернувшись в гостиную с тем же бронзовым котом в руках, Катя подошла к круглому столу и замерла, увидев то, что стало причиной шума. Их с Соней фотография в массивной серебряной раме с изящной инкрустацией, очевидно по рассеянности поставленная ею на край стола, упала и лежала на паркетном полу.

Катя подняла ее и поставила обратно, сдвинув к центру стола. На стекле в правом нижнем углу Катя заметила небольшой скол, но решила не разбирать раму и не выбрасывать стекло. Рама была очень дорога Кате – Семен привез ее из ЮАР.

Соня по-прежнему улыбалась ей с фотокарточки и пристально смотрела немного исподлобья. С первого класса у нее все всегда было на пять, начиная с прописей в косую линейку и заканчивая поведением. Золотая медаль в английской гимназии, отличный аттестат в музыкалке. И на выпускной – Катя помнит – она собиралась как на экзамен: безупречно заколотые в высокую прическу волосы, элегантное платье, фасон которого выбирала гранд-дама их семейства, Сонина прабабушка Анна Ионовна, а шил ее знакомый модельер из Дома моды. Соня несколько раз ходила туда на примерку, а потом ее пригласил на показ один из молодых людей, работавший моделью.

– Тимур работает в Доме моды и здорово танцует, – сказала про него Соня.

– А учиться он когда успевает? – спросила Катя.

– Мамочка, он пока не учится, но это только пока! – уверенно сказала Соня. – Если бы ты видела его на подиуме… У него есть актерский талант!

– Главное, чтобы ты учебу не бросила, – ответила Катя тогда невпопад, скорее следуя своим мыслям.

– Ой, ну что ты себе в голову взяла! Хотя вот ты сама бросила аспирантуру и долго никому не говорила, мне Аня рассказывала…

Аней она с детства называла прабабушку Анну Ионовну, а бабушку – Надей. Катя не узнавала свою строгую мать – никто и никогда не называл ее Надей, кроме давно пропавшего из их жизни мужа, Александра Суворова.

Надя то и дело снабжала Соню кулечками конфет, а то и купюрой «на личные нужды». Порой Катя даже завидовала дочери, поскольку не могла припомнить душевной теплоты матери по отношению к себе в детстве. Наверное, действительно внуков любят больше, чем детей, утешала она себя.

– Я и не отрицаю, что ушла из аспирантуры, но тогда время другое было! Тебе не представить… Одна страна развалилась, другая только появлялась. Перестройка, начало 90-х… Да и потом, я-то получила высшее образование, а науку бросила ради работы, и неизвестно, как бы мы сейчас жили, не сделай я тогда этот шаг. А вот если ты из Гнесинки вылетишь, Аня этого не переживет! Она столько сил в тебя вложила. И уж не знаю, как у Тимура, а у тебя точно талант, и его надо совершенствовать, а не… не… – Катя не знала, чем закончить, и неожиданно для себя добавила: – Не по показам мод ходить!

Сказала и тут же пожалела, услышав себя словно со стороны. Ей совсем не хотелось обидеть Соню, ведь на самом деле в модных показах нет ничего плохого, ведь не стриптиз же Соня ходит смотреть…

После осмотра дома сон как рукой сняло. Она пошла на кухню, сварила себе кофе и сделала тост с сыром вопреки диетическим наставлениям Денисова, испытав при этом даже нечто похожее на удовлетворение от того, что поступила по-своему.

Кофе взбодрил ее настолько, что Катя решила включить ноутбук, проверить почту, которая наверняка накопилась за несколько дней, ведь в последний раз она отвечала на корреспонденцию еще в Берлине, до того как узнала о случившемся с Анной и Дирком.

Главное же – у нее не шла из головы Сонина однокурсница, которой требовались деньги на лечение. Ей даже представить было страшно состояние несчастной матери этой девушки, узнавшей о диагнозе дочери. Те несколько дней, что ей удалось провести с Семеном перед его смертью в госпитале «Ассута», запомнились Кате на всю жизнь – не только безмерным мужеством, терпением и любовью к жизни пациентов, но и глазами их родственников, полными бездонного отчаяния и бесконечной веры в спасение, вопреки всем прогнозам.

Катя достала тоненький ноутбук, лежащий в ящике секретера. Иногда она приезжала в дом на Николиной Горе не только отдохнуть, но и поработать в тишине, поэтому запасной компьютер с доступом в Интернет был тут нелишним. Она проверила почту, отправила вежливые дежурные письма партнерам агентства, мысленно посетовав на то, что все до сих пор предпочитают писать ей, тогда как добрая половина ответов была в прямой компетенции секретаря.

Мысли о несчастной девушке не отпускали Катю. Одним кликом она пробудила ото сна свою страницу на «Фейсбуке», где бывала не так уж часто, но которой, как все интеллигентные москвички, конечно же, иногда пользовалась. В последние годы она отмечала интересную тенденцию: иногда даже крупные клиенты, минуя формальное обращение в агентство и воспользовавшись рекомендациями, находили ее профиль в «Фейсбуке» и просили заняться вопросами с недвижимостью. Поначалу Катя с осторожностью относилась к таким заявкам, но после нескольких удачных сделок признала их пользу. В конце концов, клиент всегда прав, и, если клиенту удобнее написать специалисту по недвижимости в мессенджере, его желание – закон.

Сейчас Катя думала не о работе, а о том, что наверняка Соня и ее друзья ведут сбор средств и в Интернете. Узнав о беде, даже незнакомые люди могут оказать посильную помощь – это известно каждому пользователю социальных сетей. Ей вдруг захотелось выяснить о той девушке больше, может быть, написать слова поддержки.

Со своей страницы она перешла на страничку Сони, которая, разумеется, была у нее в друзьях. Еще одна примета времени, не отменяющая извечную проблему «отцов и детей», но придающая ей некий свойственный веку информационных технологий колорит. Родители и дети являются друг другу «друзьями»: первым это помогает контролировать вступившее в трудный возраст чадо, вторым – говорить и чувствовать себя с «отцами» на равных, по крайней мере в виртуальном пространстве. Эта мысль промелькнула у Кати в одно мгновение, пока открывалась страница Сони.

Промелькнула и как бы зависла, сорвалась и полетела куда-то в пропасть.

Соня Суворова сейчас ☺ в чудесном настроении

С размещенной несколько часов назад стильной черно-белой фотографии на нее смотрела Соня – в джинсах и белой футболке, на тыльной стороне левой руки красовалась надпись: My dreams come true.

Глава 3. Мечты

О том, что мечты всегда сбываются, знает каждый взрослый человек, хотя правильнее сказать – зрелый. Но, к сожалению, очень часто, когда они сбываются, мы уже забываем, о чем мечтали, и потому в суете повседневности не можем оценить всю красоту этого непреложного закона Вселенной.

Мальчик хотел велосипед, но у родителей не хватало денег – десять лет спустя он сам заработает на последнюю модель спортивного велосипеда. Вспомнит ли мальчик о своей мечте?

Скромная, неприметная школьница мечтала, чтобы на нее хотя бы раз взглянул лучший в классе парень, неважно, что он двоечник. Став через десять лет «Мисс Москва», взглянет ли она в его сторону на встрече одноклассников, если даже придет на нее? У любви свои законы, и Вселенная их одобряет – она взглянула бы, но и он не придет: что делать ему рядом с королевой красоты, когда и в школе-то не смел подойти к отличнице? Через год или годы они все-таки встретятся где-нибудь в Майами, а может, в кофейне на Садовом кольце. Только бы не забыли, о чем мечтали.

Если ты хочешь любви, она обязательно к тебе придет, если мечтаешь о счастье для своего ребенка – сбудется. Главное, чтобы и он о нем мечтал, ведь в какой-то момент родители перестают быть ответственными за мечты своих детей.

Катя откинулась на заднее сиденье автомобиля и прикрыла глаза. Сбывающиеся мечты в полудреме казались ей камнями, летящими с горы и неминуемо настигающими своих создателей и адресатов. Вызванный ни свет ни заря Толик, как ни странно, был тих и не лез к ней с глупыми расспросами. Он, как верный пес, почуял, что хозяйку – так он называл Катю про себя – сегодня лучше не трогать.

Дорога в Москву в начале седьмого утра почти пустая, ехали без пробок. Катя надеялась немного подремать в пути. Сказать, что она не выспалась, было нельзя, потому что она и не спала: ворочалась, вскакивала и зачем-то подходила к окну, ей все казалось, что в комнате не хватает воздуха, снова ложилась и вскакивала, словно ее кололо что-то невидимое.

Раз за разом она прокручивала в памяти недавний – всего каких-то пару часов назад – разговор с Соней. Обычный разговор. Конечно, если не считать известия о заболевшей однокурснице. На фоне такого диагноза меркнут все собственные житейские невзгоды, и даже странная татуировка на руке дочери кажется сущей ерундой.

Катя успокаивала себя, но память опять и опять возвращала ей тонкую, словно фарфоровую, руку, закатанный рукав кашемирового свитера и точно такую же татуировку. Анна… Она видела эту молодую женщину всего один раз в жизни, ее смерть – ужасная и необъяснимая – была всего лишь смертью постороннего человека. «Увидеть Берлин и умереть», – сказала ей Анна, конечно, в шутку: она улыбалась, Дирк сжимал ее руку, надпись на которой утверждала то же, что и Сонина татуировка: My dreams come true.

Как только стрелка будильника с классическим круглым циферблатом и вытянутыми римскими цифрами показала время, приличное для самого раннего звонка – половина шестого утра, Катя набрала номер Толика и попросила приехать за ней как можно скорее. Он обещал домчать за полчаса и не подвел, поэтому его и держали столько лет в агентстве, несмотря на то что раз в полгода Толик имел обыкновение уходить в запой ровно на неделю и даже предупреждал о грядущем «отрыве». Эту неделю Катя засчитывала ему в отпуск, тем более что из планового запоя он возвращался без опозданий и, как положено отпускнику, с тортиком. В остальное время Толик был безупречным работником и опытным водителем.

Жемчужно-серый «Мерседес» представительского класса ехал плавно, как большой корабль. «Это обычных людей встречают по одежке, а директора агентства недвижимости встречают по машине», – пошутила Катя перед его покупкой. Толик гордился машиной и относился к ней бережно, как к своей, что стало еще одним поводом терпеть его плановые «отпуска». Он натирал авто до блеска, даже капли дождя стирал специальной тряпочкой, была бы его воля, он бы вообще никого, кроме Кати, в машину не сажал. «Натопчут, а мне потом все коврики вымывать», – ворчал он, как уборщица в присутственном месте.

Катя сонно приоткрыла глаза и увидела старушек, которые, несмотря на ранний час, продавали охапками сирень всех мастей: и самую простую сиреневую, и «шоколадную» с грязно-розовыми пышными соцветиями, обычно благоухающими так, что казалось, будто кто-то открыл советские духи. Взгляд выхватил одну женщину, и Катя поняла, что та ненамного старше ее самой. Почему нам кажется, что дачные цветы и букеты сирени продают непременно старушки?

– Толик, останови, пожалуйста.

Машина плавно притормозила и съехала на обочину. Дав задний ход, медленно подкатила к замеченной Катей женщине.

– Три букета, пожалуйста! – попросила Катя.

Женщина, обрадованная первой покупательнице, стала поспешно выбирать для Кати самые пышные связки сирени. Она была одета очень скромно, но опрятно. Возле глаз сеточкой расходились морщинки – «гусиные лапки». Потухший взгляд и немного виноватая улыбка делали ее действительно похожей на старушку.

Катя протянула купюру и отказалась от сдачи.

– Удачного дня, храни вас Бог! – сказала женщина нараспев, как говорят прихожанки в церквях.

В машине, положив букеты на колени, Катя вспомнила, что бабушка не любила ни «Белую сирень», ни «Красную Москву», ей всегда кто-нибудь привозил духи «Diorissimo» из заграничной командировки. Маленькая Катя потихоньку брала этот миниатюрный пузырек с крышечкой и аккуратно, боясь разлить, капала всего одну капельку на свой батистовый платочек, а потом весь день доставала и нюхала ландышевый аромат. Это была ее тайна. Она знала, что бабушка и так разрешила бы ей пользоваться духами, но Катя не хотела их расходовать, только капельку.

Неожиданно машина резко вильнула вправо, на обочину. По встречке неслась «Скорая помощь» с воющей сиреной. Катя вздрогнула, вспомнив поезд и человека на путях – не увиденного, но оттого еще более страшного, дорисованного воображением. Ей снова стало нехорошо – от воспоминаний и от того, что она, как всегда, не позавтракала. Желудок сжался мучительным спазмом, тошнота окольцевала горло, липкая испарина покрыла тело.

Тот, к кому мчалась «Скорая», тоже хотел, чтобы его мечты сбылись. Как Анна, как незнакомец на путях, как Соня, как она сама, как каждый человек на Земле. Значит, это общее, самое универсальное желание. My dreams come true – объединяющая всех фраза, в которой нет никакого двойного дна.

Может, так называется книга какого-нибудь очередного модного автора? Ведь выпрыгнула с обложки романа Милана Кундеры фраза «невыносимая легкость бытия» и пошла гулять по миру… А может, это строка из популярной песни? Почему бы и нет, очень похоже на правду. Как ей не пришло в голову проверить это сразу в Интернете.

– Толя, а ты не знаешь, какая сейчас самая модная песня у молодежи?

– «Орназ ста»! – с готовностью ответил Толик.

– Что-что? Это на каком языке?

– Да на английском, – и Толик фальшиво, но с удовольствием напел первую строчку.

– Поняла, – рассмеялась Катя. – Это «Гангам стайл».

– А я как сказал? – с недоумением спросил Толик.

Незнание английского языка компенсировалось тем, что радио в машине он слушал не просто часто, а всегда. Исключение составляли только поездки с Катей, она предпочитала тишину. Отдельных сил сотрудникам агентства стоила работа над музыкальными предпочтениями Толика. Как заправский водила, он любил шансон, но женский коллектив, составляющий абсолютное большинство, категорически не хотел колесить по Москве под «Мурку». Катя не считала Толика личным водителем, поэтому на важные сделки или просмотры он возил не только ее. Девушки-агенты улыбались Толику и ловили другую радиоволну. Постепенно вкусы Толика изменились, теперь он сам с удовольствием настраивал магнитолу и предпочитал «Серебряный дождь».

– Не-а, – ответил Толик после раздумья, показавшего Кате, что он действительно перебирает в уме знакомые созвучия. – Только вот «Леди ин ред» помню. Как переводится-то?

– Мои мечты сбываются.

– Мечты сбываются и не сбываются, любовь приходит к нам порой не та-а-а, но все хорошее не забывается, а все хороше-е и есть мечта, – фальшиво напел Толик, изо всех сил пытаясь подражать Антонову. Как многие, кому медведь наступил на ухо, он любил подпевать известным исполнителям. Но в отличие от многих, Толик еще и не стеснялся чужого присутствия, с удовольствием демонстрируя невольным слушателям отсутствие вокальных талантов.

Катя поморщилась, но промолчала. Слава богу, уже подъезжали к дому. Едва машина остановилась у подъезда, Катя выскочила и стала одной рукой судорожно искать в сумке ключи, ругая себя за то, что не приготовила заранее. Во второй руке были букеты.

– Катеринсанна, – крикнул ей в спину Толик. – Вещи же в багажнике! Давайте я подниму.

Точно, она совсем забыла про дорожную сумку, в которую положила часть вещей из берлинского чемодана, другую часть оставила на даче. Жизнь на два дома научила ее иметь два полноценных гардероба – на Николиной Горе и в Большом Гнездниковском. Она хотела было махнуть рукой – мол, бог с ними, с вещами, но вспомнила, что в сумке лежат подарки Соне, маме и бабушке, которые она успела купить в Берлине.

Катя вернулась к машине.

– Спасибо, Толя. Совсем забыла про вещи. Не сказал бы – я бы и не вспомнила.

Толик достал Катин саквояж из багажника и уже хотел двинуться с ним к подъезду. Встречая из поездок, он всегда доносил ее вещи до квартиры.

– Не надо, – решительно остановила его Катя. – Я сама.

Почему-то ей не хотелось, чтобы Толик видел, как она открывает дверь своей квартиры, обнимает и прижимает к себе Соню. В этот момент рядом не должно быть посторонних.

– Как скажете, Катеринсанна, – в недоумении протянул Толик. – Я тогда в офис погнал.

Катя открыла дверь лифта, машинально подумала: «Хорошо бы не поменяли на новый, как по всей Москве». Дверь громко лязгнула, и кабина поползла на пятый этаж.

«Будь дома, просто будь дома», – мысленно заклинала она Соню, подходя к двери квартиры. Хотя где ей быть в семь утра, как не дома?

Катя опустила саквояж на пол и вставила ключ в замочную скважину. Руки дрожали. Она провернула ключ три раза влево, но дверь не открылась. В панике Катя вынула ключ, вставила снова, до упора повернула вправо, закрывая замок, и снова влево: «Ну, открывайся!»

Не желая поверить в очевидное – дверь не открывается, – Катя дернула ее на себя, но без толку. Перестав заботиться о том, что лязг ключей нарушает утреннюю тишину подъезда, принялась судорожно крутить ключом в скважине туда и обратно, дергая дверь уже на каждом повороте, будто замок мог самостоятельно изменить принцип своей работы.

– Мама, ты?

Замок лязгнул изнутри. Соня в пижаме с мишками, которая давно стала ей мала, заспанно хлопала глазами. На щеке виднелась полоса от подушки. Значит, крепко проспала всю ночь на одном боку.

– Мам, ты чего так рано?

– Соскучилась, Совушка!

Самое ласковое семейное прозвище Сони придумала Анна Ионовна, сама Катя пользовалась им нечасто, в минуты наибольшей нежности.

– А чего ты ломилась-то? – зевнула Соня.

– Да не открывалась, представляешь. Я несколько раз пробовала открыть. Хорошо ты дома, а то пришлось бы вызывать мастера и замок менять, – Катя постаралась, чтобы голос звучал как можно более невинно и беззаботно.

– Вчера нормально открывалась, – Соня пожала плечами.

– Погоди, сейчас проверим, – Катя вставила ключ в замок и свободно провернула его на четыре оборота.

– Странно, у меня дальше третьего не шло…

Соня вопросительно посмотрела на нее и снова зевнула.

– Чайник поставить?

– Нет, Совушка, иди поспи еще, а то я тебя разбудила.

Соня кивнула и пошла в свою спальню.

– Возьми сразу деньги для девочки, чтобы не забыть.

– Для какой девочки? – В глазах Сони мелькнуло недоумение.

– Для однокурсницы, которая раком больна, – напомнила Катя.

– Ааааа, – Соня дурашливо хлопнула себя по лбу. У Кати сжалось сердце, таким знакомым, родным был этот жест: дочь с детства красноречиво изображала им крайнее раскаяние, когда что-то случайно забывала – совочек в песочнице на детской площадке, мешок со сменкой в школьной раздевалке.

– По сколько вы собираете?

– Кто как может, ну тысяч двадцать было бы неплохо.

Катя хотела сказать Соне, что обычно на благотворительные цели перечисляют по пять-семь тысяч, если только это не благотворительный бал, когда принято жертвовать гораздо более крупные суммы. Недавно ее пригласили на одно из таких мероприятий, которое организовывала в Москве жена известного английского банкира, господина Дилсона. Вспомнив суммы, которые оставляли гости, Катя молча достала из сумки кошелек.

– У меня наличными только десять. Передай пока их, а потом, если будет нужно, добавим. Или, хочешь, раз расчетного счета нет, скажи мне телефон мамы этой девочки, я в Сбербанк-онлайне переведу по ее номеру и в сообщении напишу, что от тебя. Ехать не надо.

Соня энергично мотнула головой.

– Мне кажется, ей необходимо, чтобы мы лично приезжали и разговаривали с ней.

– Как скажешь.

Катя отсчитала купюры и протянула Соне.

– Спасибо, ма! Я уже проснулась, – оживилась Соня. – Не буду ложиться, дел сегодня много. Заеду сначала к Юлькиной маме… Ну, это та девочка с нашего курса. Кстати, они в Конькове живут, недалеко от бабушки Нади.

– Так поехали вместе! – обрадовалась Катя – Я скажу Анатолию, чтобы он нас отвез. Можем вместе и к Наде зайти. Я все равно сегодня к ней собиралась заехать, подарки из Берлина отдать.

– Нет, ма, я уже с ребятами договорилась у метро встретиться, мы вместе поедем. Ты поезжай одна, я в другой день Надю навещу. А где мой подарочек?

– Погоди, держи пока сирень. Поставь в воду, пожалуйста, – Катя протянула Соне букеты.

– Почему три? – удивилась Соня.

– Тебе, Наде и Ане, всем по букету, – улыбнулась Катя.

Пока Соня возилась на кухне с букетами, Катя достала из сумки красиво упакованные подарки для «своих девочек» из знаменитого берлинского универмага KaDeWe, она специально ездила туда, решив, что они непременно должны быть куплены в самом большом универмаге Европы. Если бы с ней не было Лены, она заблудилась бы в этом торговом исполине, одних лифтов в нем оказалось двадцать шесть, а эскалаторов – целых шестьдесят семь.

– Это тебе, Совушка, – Катя протянула вернувшейся с кухни Соне пакет из универмага.

– Что это?

– Померяй сейчас, пожалуйста, посмотрю, как на тебе сидит. Я хотела, чтобы прямо по фигуре, долго выбирала.

В пакете лежали два свертка. В первом – белая майка «Дизель» с глубоким круглым вырезом. Во втором – бархатные бордовые тренировочные штаны «Адидас».

«Закончилось то время, когда я могла наряжать ее, как куколку. Ведь раньше Сонюшка так любила платья, длинные юбки. А то темно-синее платье с белоснежным кружевным воротничком… уж она выросла из него, а все старалась натянуть…» Зная изменившийся вкус дочери и покупая спортивную одежду для подросшей Сони, Катя переступала через собственное желание выбрать что-то ажурно-кружевное, ласкающе-шелковое, струящееся, атласное. То, что можно назвать одним словом – девичье.

Она и правда обошла много бутиков в Kaufhaus des Westens, прежде чем выбрать подходящий подарок дочери. С Надей и Аней – все чаще Катя мысленно называла мать и бабушку так же, как Соня, по именам – было проще.

По давно заведенной традиции Надежде Бенционовне она привозила из-за границы перчатки. Из-за шрамов на ладони давным-давно порезанной руки она была зациклена на красивых перчатках. С детства Катя хранила в памяти ворох перчаток, которые лежали в третьем сверху ящике шифоньера – только перчатки, аккуратно сложенные стопками: кожаные, трикотажные, кружевные для выходов в свет.

«Таких у нее точно нет: из молочной кожи, с внутренней застежкой», – обрадовалась Катя, разглядывая перчатки на витрине бутика.

Анне Ионовне, конечно же, флакончик «Diorissimo». Удивительно, но ей до сих пор идут эти девичьи духи. Катя искала еще помаду редкого кораллового оттенка, но цвет, который больше всего подходил бабушке, давно сняли с производства, перевела ей Лена после подробных консультаций с продавцами косметических бутиков.

Теперь Катя была неприятно удивлена, что Соня даже не взглянула в сторону предназначенных ей красиво упакованных подарков. Она уже успела сменить пижаму с мишками на темно-синюю трикотажную кофту-размахайку, которая была ей велика размера на три. Длинные рукава доходили до середины ладони. «Откуда вообще в нашем доме такая взялась? – недоуменно подумала Катя. – Вроде не было».

– Соня, детка, может, примеришь? – Катя сама стала разворачивать упаковку. Обычно она очень аккуратно обращалась с красивой оберткой, как будто собиралась завернуть в нее еще что-нибудь. Эта привычка осталась с детства, когда каждый красивый фантик или пакетик ценился у девчонок на вес золота.

На этот раз, изменив себе, она впервые в жизни рвала тонкую золотистую бумагу. На полу выросла горка из обрывков.

– Мам, если ты в следующий раз соберешься сделать подарок, то не парься. Лучше деньгами.

– Соня, я же старалась, – неожиданно голос Кати задрожал, на глаза навернулись слезы, и она не смогла их сдержать, только смахнула тыльной стороной ладони.

– Мам, – Соня подошла к ней, подняла выпавшую из рук матери футболку и, сняв «отвратительный балахон», как успела окрестить его Катя, демонстративно надела новую футболку на голое тело, сверкнув обнаженным плечом.

Катя успокоилась, заулыбалась. «Видно, это у меня последствия болезни сказались, – подумала она. – Или еще хуже, вдруг это климакс? Да нет, рано ведь…»

Соня встала на цыпочки, как балерина, и торжественно повернулась, давая рассмотреть себя со всех сторон, подняв руки. Катя вздрогнула. По внутренней стороне руки от локтя к ладони змеей ползли буквы, составляющие знакомую фразу.

– Сонечка, что это? – спросила Катя пересохшими губами.

Соня развернула руку и посмотрела на тату.

– Аааа, да это я сделала несколько недель назад.

– Стильно получилось, – выдавила из себя Катя. – Почему ты именно такую надпись выбрала?

Впервые в жизни такой незначительный по нынешним временам проступок ввел ее в сильное замешательство. «Подумаешь, сейчас у каждого второго наколки, тьфу ты, то есть татуировки», – оправдывала она дочь.

Хотя на самом деле ей хотелось крикнуть: «О чем ты думала, когда решилась на такое?!»

– Случайно. Я хотела какой-нибудь орнамент, но там у мастера в тату-салоне столько образцов его работ. Стала смотреть фото и увидела у одной девушки такую же надпись. Мне показалось, что мне пойдет. Может, потому что девушка чем-то на меня была похожа.

– Как ее звали, Анна? – вопрос сам собой сорвался с Катиных губ.

– Ма, ты чего? – удивилась Соня. – Я-то откуда знаю? Кто эта Анна?

– Девушка с такой же татуировкой, – про себя Катя отметила, что ей очень приятно произнести эту фразу в настоящем времени.

– Неудивительно. Этот мастер такой же культовый, как и фотограф. Думаю, в Москве можно найти не одну девушку с такой татуировкой. И потом, размер фразы очень удачный: не слишком короткая, но и не длинная.

– Да, ты права, – теперь Кате хотелось поскорее закрыть тему татуировки, оказавшейся к тому же ненастоящей.

Мало ли в жизни совпадений? Да вся жизнь только из них и состоит! Вопрос только в том, замечаешь ты их или нет, как трактуешь, какой смысл вкладываешь.

Совпадение – это просто совпадение, столкновение двух фактов. Случайным или неслучайным их делает лишь наше отношение. Захотела Катя увидеть связь в татуировке – и увидела. В конце концов, может, правда популярный у молодежи мастер делал татуировку Анне, что, в свою очередь, не более чем совпадение, совсем не удивительное для такого тесного города, как Москва.

– Передавай привет Наде и Ане, – сменила тему Соня. – Я бы съездила с тобой, но правда ребята будут ждать. Сегодня суровый матриархат обойдется без меня.

Суровым матриархатом Соня называла всю женскую линию от прабабушки Ани до Кати. Вообще-то они должны были быть «суворым матриархатом», потому что именно фамилию Суворовых обыгрывала Соня. Но уж больно заковыристо звучало – язык сломаешь, и, признав лингвистический эксперимент неудавшимся, Соня заменила «суворый» на «суровый». Хотя, конечно, никаким суровым он не был. Напротив, в женском мирке Ани, Нади и Кати царили гармония и взаимопонимание, чему в немалой степени способствовала купленная Катей для матери однушка с большой кухней в Конькове. Анна Ионовна осталась в своей прежней квартире в Брюсовом переулке.

Не сказать, чтобы Аня и Надя сильно скучали друг по другу, но отношения заметно наладились. Надежда Бенционовна, после неудачного брака всю жизнь изводившая мать придирками и дурным настроением, теперь ездила в гости к Ане на чай. Анна Ионовна больше не слушала с отстраненным видом колкости Нади, а, напротив, даже скучала по ним и ждала ее рассказов о жизни в Конькове, в которых мелькали знакомые острые словечки.

Надо заметить, Надя превосходила саму себя, живописуя новых соседей, в словесных баталиях с которыми, надо думать, всегда одерживала победу, оправдывая мужнину фамилию. Через полгода после переезда весь подъезд в Конькове как «Отче наш» знал Кодекс административных правонарушений в части запрета на курение в общественном месте, шума в вечернее время и производимого в выходные дни ремонта. Дети вежливо здоровались с тетей Надей, управдом в жилконторе стоял по стойке «смирно», велосипедисты перестали парковать под лестницей на первом этаже свой транспорт во исполнение правил противопожарной безопасности.

Вскоре Надежда получила почетное звание старшей по дому, что было одобрено и запротоколировано на общем собрании собственников жилья. Под чутким руководством Надежды Бенционовны отдельно взятый дом в Конькове являл собой, пожалуй, единственный в этом районе образец высокой культуры быта.

Втайне Анна Ионовна радовалась, что организаторские способности дочери проявились вовремя, то есть после переезда. Трудно было представить профессорский и консерваторский состав аристократического дома в Брюсовом переулке, пляшущий под дудку Надежды Бенционовны. Как-то Надя попыталась отчитать старичка-академика, который курил трубку, спускаясь по лестнице, но вняла просьбам матери не приставать к ее соседям – «слышишь, Надя, моим соседям», с которыми прожит бок о бок почти век.

Потом у Нади появился Леня, с которым она познакомилась в синагоге. Анна Ионовна по секрету рассказала Кате, что никакой Леня не еврей, а просто умный и дальновидный пенсионер, знающий, где искать приличную обеспеченную женщину. Но и Катя, и сама Анна Ионовна были рады за Надежду, потому что после стольких лет неприступного одиночества появления мужского плеча никто уже не ожидал.

Леня жил в своей квартире в Медведкове, но потом сдал ее и переехал к Надежде с вещами. Впрочем, за мать Катя не беспокоилась. Кого-кого, а уж Надежду сложно обвести вокруг пальца. Скорее наоборот, «суровый матриархат» поглотил Леню, ставшего правой рукой Надежды Бенционовны. Ему даже нашлась ставка в местной жилконторе, от которой Леня, как активный пенсионер, не отказался.

Надежда им не гордилась, как не гордится опытный руководитель рядовым подчиненным, но и не прятала.

Постепенно Леня стал участником семейных торжеств. Оставлять его дома было как-то неудобно. В гостях у Анны Ионовны он вел себя робко, опасаясь сморозить глупость при известной пианистке, и с восхищением разглядывал мебель. Особенно нравились ему стулья. Перед тем как сесть, он любовно оглаживал сиденье, чем неизменно напоминал Кате предводителя дворянства Кису Воробьянинова. Как знать, может, Леня тоже подозревал, что под обивкой скрыты сокровища.

В последнее время и Лене было чем гордиться: он с увлечением рассказывал Анне Ионовне о совершенном в минувшем августе заплыве. Вернее, даже не заплыве, а самом настоящем переплыве. В юности он занимался плаванием и, выйдя на пенсию, вернулся к этому увлечению. Весь год тренировался в бассейне спортивного комплекса «Олимпийский», для того чтобы летом в составе международной группы молодежи и людей среднего возраста, среди которых он был единственным пенсионером, чем страшно гордился, переплыть Босфор. Шутка ли сказать – два часа в воде, сильное течение почти у финиша, катера сопровождения, пресса и встречающие с цветами на том берегу.

– А как же тот итальянец? – в сотый раз расспрашивала Анна Ионовна, подкладывая Лене в розеточку сливовое варенье.

Конечно, все уже знали, что итальянец, ставший за год рассказов почти что родным, не справился с течением и чуть не утонул, но его вовремя подхватили бдительные спасатели с ближайшего катера.

– Сошел с дистанции, – сокрушенно вздыхал Леня. – Но выжил!

При этих словах Анна Ионовна театрально прижимала руки к сердцу и качала головой.

Катя опять вынырнула из своих мыслей: надо принять душ, выпить кофе и ехать к «матриархату». Ведь и сирень она купила специально, чтобы не оставить себе шанса отложить визит к маме и бабушке на потом. Букет надо вручить не увядшим, а сирень долго не стоит.

– Что тебе на завтрак сделать? – крикнула она Соне, которая уже упорхнула переодеваться. – Тосты или омлет?

– Ничего! – крикнула в ответ Соня. – Ты же знаешь, утром аппетита нет. Я потом перед учебой в «Бургер Кинг» зайду.

Катя включила кофемашину, потом, обхватив горячую чашку двумя руками, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Тверской бульвар, который проглядывал между двумя домами, показался ей таким уютным, что захотелось обнять его, прижаться и попросить защиты. От чего? Она и сама не знала.

* * *

С девятого этажа небольшое футбольное поле с искусственным покрытием видно как на ладони. В утренний час на нем не было ни души.

– Нет, ну ты представляешь? – возмущенно говорила Надежда Бенционовна. – Государство дало им возможность заниматься спортом. Но не в двенадцать же ночи! А эти лоси выходят на площадку и барабанят своим мячиком. Сейчас тепло, окна у всех открыты, как будто по голове стучат. Мы уже начали сбор подписей!

– Ну, по крайней мере это лучше, чем сидели бы у подъездов с пивом или чем еще покрепче, – робко предположила Катя. – Все равно молодежь летом допоздна гуляет, так пусть лучше спортом занимаются.

– Ты не понимаешь! – горячо перебила ее мать. – С пивом или покрепче гораздо лучше! Сразу звонишь дежурному в полицию, и их забирают в отделение и выписывают штраф! Прошлым летом, Леня не даст соврать, мы заранее написали коллективное обращение в районный отдел милиции, и двор поставили на учет.

Леня кивнул, подтверждая, что Надежда Бенционовна не врет.

– Как, весь двор на учет? – не поняла Катя.

– Да, весь двор как нуждающийся в патрулировании. И потом все лето патрульная машина два, а то и три раза за ночь объезжала двор в целях профилактики.

– Вроде ты говорила, что тем летом шумные компании все равно сидели, песни пели.

– Сидели, – вздохнула Надежда Бенционовна. – Они рассчитали время, когда заезжала машина, и прятались, а потом опять сидели.

Леня кивнул, подтверждая, что именно так коварно и вели себя подростки.

– Мама, пока меня не было, Соня-то заезжала?

– Нет, – покачала головой Надежда. – Хотя я ее приглашала. Сейчас конец учебного года, у девочки нагрузка, я все понимаю.

Сирень Надежда поставила посреди круглого стола. Размер кухни позволил ей купить именно круглый стол, как у них в Брюсовом переулке – почти такой же, разве что стилизация под старину и чуть меньше. На кухне у Кати тоже стоял круглый стол. Груверы-Суворовы всегда обедали за круглым столом и гордились этой традицией.

Перчатки Надежда померила и унесла в комнату. Катя не сомневалась, что и в новом шкафу-купе для перчаток нашлась отдельная полочка. Временами она удивлялась, как из угрюмой, нелюдимой, погруженной в собственные мысли женщины Надежда Бенционовна превратилась в грозу нерадивых коммунальщиков и коньковской шпаны. Как будто под покровом добровольной аскезы одиночества медленно тлел вулкан кипучей общественной деятельности. Все те овации, которые многообещающая юная пианистка Надя Грувер не снискала из-за чудовищного и глупого несчастья, перерезавшего не просто сухожилия левой кисти, а все ее музыкальное будущее, она срывала теперь в победах над бытовыми неурядицами, которыми полон двор каждого дома в спальном районе. И все-таки эти перчатки, этот круглый стол, этот властный взгляд позволяли Кате узнавать прежнюю мать – не ласковую и не чуткую, но все же свою, родную.

– Ладно, мама, я тоже долго сидеть не буду, поеду. Еще к бабуле заскочить надо.

– Как всегда, вся в делах. Когда же ты отдыхаешь, Катерина?

– Да на работе и отдыхаю. Соньку вон еще на ноги поставить надо.

– Соньке-то мать нужна в первую очередь, а не кошелек.

– Мама, зачем ты так. Я все для нее делаю: и выслушаю, и помогу, когда надо. Да она уже почти взрослая, не очень-то и слушается.

– Вот именно, что почти, – назидательно сказала Надежда. – Считать Соню взрослой – это все равно что в марте ходить в куртке нараспашку и без шарфа, полагая, что пришла весна. Простудой чревато.

Катя поняла, что пора уходить. Если Надежда Бенционовна начинала читать нотации, продолжаться это могло долго, а пытаться перевести разговор на другие темы – тщетно.

– Мама, мы все волнуемся за Соню. За ее учебу, за ее личную жизнь. Может быть, по-разному: вы как бабушки, я как мать. Но с одинаковой силой хотим ей добра. Пока Соня не работает, ее финансовое благополучие целиком зависит от меня. Впрочем, как и всей нашей семьи. Понимаю, что провожу с вами не так много времени, как мне самой хотелось бы, но уж со своей ролью кормильца я справляюсь, потому что… – произнеся невольно вырвавшуюся тираду, Катя умолкла на полуслове, сейчас ей меньше всего хотелось спорить с матерью.

Та смотрела на дочь выжидающе. Леня деликатно ушел в комнату, Катю он уважал и побаивался. Она поймала себя на мысли, что и там он прекрасно слышит их разговор, грозящий перерасти в ненужный спор.

– Потому что так уж сложилась жизнь, – закончила она.

– Катенька… – Надежда Бенционовна взяла со стола бумажную салфетку и утерла навернувшуюся слезинку. – Да разве я ж не понимаю. Я одна, считай, всю жизнь прожила, без отца тебя с бабушкой вырастили. И ты туда же. Проклятие как будто над нами.

– Ну что ты, у Сони вон Тимур есть, у тебя – Леня, – сказала Катя, чуть повысив голос, чтобы точно быть услышанной в комнате.

– Соня нелюдимой какой-то стала, я же чувствую. Подменили словно девку. Уж не из-за Тимура ли переживает?

– Соню мы никому в обиду не дадим, – Катя приобняла мать за плечи.

– Ну а твой-то доктор как? Хороший же человек. Может, хватит уже одной, а, Кать?

– Все хорошо, мама. Не хочу сейчас об этом. И прошу тебя, не трепли себе нервы с этой молодежью во дворе. Лучше поезжайте куда-нибудь отдохнуть с Леней. Выберете путевки, скажи мне, я добавлю сколько надо.

– Спасибо, Катенька, но у тебя своих проблем хватает. Леня к очередному заплыву готовится. Правда, Леня? – крикнула она в комнату.

– Так точно! – тут же донеслось из-за стенки.

* * *

– Какая прелесть! – Анна Ионовна всплеснула руками при виде букета сирени. – Помнишь, как на даче в Удельной сирень цвела? А мы с тобой всегда букетик на стол ставили.

– Да я всегда это и вспоминаю, бабуля, когда сирень вижу. На Николиной сейчас так же, все в сирени утопает. Давай я тебя на выходные туда отвезу?

– Я бы с удовольствием, Катюша, но ведь конец мая. Мне сессию принимать – зачеты, экзамены.

– Соне есть на кого равняться, – улыбнулась Катя. – Тебе понравился их новогодний концерт в училище?

– Очень сильный курс, и Соня наша – одна из самых талантливых скрипачек. Жалко будет, если она выберет другую профессию.

– Почему она должна выбрать другую профессию? – не поняла Катя. – Она только учиться начала, и твой пример перед глазами.

– А ты ходила на показ в Дом мод к ее другу Тимуру? Мне кажется, Соня всерьез увлеклась модельным бизнесом. Она сидела рядом со мной и так увлеченно комментировала представленную коллекцию, прямо как настоящий эксперт. Жалко, Соне росточку не хватает, а фигурка у нее идеальная. Такие пропорции… Найти бы художника, запечатлеть ее в полный рост, – размечталась бабушка.

Кате почему-то вспомнился портрет Майкла на стене, излишне строго она прервала Анну Ионовну:

– Пусть музыкой занимается, а не дефилирует и позирует, от этого мозгов не прибавится!

– Вспомни меня, каждый концерт – вершина айсберга, которая венчает невидимый постороннему глазу ежедневный труд. Надо быть своего рода фанатиком. Наша Соня талантлива во многом, а тут надо сконцентрироваться на одном и даже отсечь то многое, что еще интересно. Настоящий музыкант – это не только талант, но еще и выбор.

– Я приму любой ее выбор, лишь бы она была счастлива. Думаю, нет ничего плохого, что Соня ищет себя. В конце концов, я тоже не стала научным работником, – улыбнулась Катя.

– Да уж помню я, как деканша жаловалась на твою расклейку объявлений, – рассмеялась Анна Ионовна. – Сколько воды с тех пор утекло. Не верится, скоро Соне будет столько, сколько тебе тогда было!

– Заходила она к тебе?

– Ко мне нет, к Наде в Коньково заезжала.

– Да? – только и смогла вымолвить Катя. – Хорошо, что нашла время, а то к сессии подготовки много.

– Только это секрет. Надя просила меня не говорить тебе. Соня деньги у нее заняла, а на что – не сказала. Вот она и звонила мне узнать, но ко мне Соня не заглядывала.

– Странно, могла бы мне позвонить. Какую сумму?

– Откуда мне знать. У Надежды к Соне свое отношение, она внучку не выдаст. Кстати, у Тимура скоро новый показ будет, Соня меня с ним познакомила, и он пригласил. Пойдем-ка вместе. Мне кажется, все, что сейчас делает Соня, так или иначе связано с ним. Возможно, деньги нужны ему? Вспомни свою первую любовь. Ты тогда для Майкла делала все, что могла.

– А ты выписывала из газеты адреса квартир и телефоны хозяев в тетрадку, – грустно улыбнулась Катя. Майкл показался ей далекой точкой на горизонте прошлой жизни. – Где-то она у меня хранится, с нее и началась история агентства «Фостер».

– Катюша, – бабушка накрыла своей ладонью ее руку. – Все будет хорошо. Запомни, хо-ро-шо, по-другому и быть не может.

– Спасибо, бабуль, – Кате захотелось уткнуться в плечо Анны Ионовны, как в детстве.

Сейчас, как и тогда, как всегда, бабушка была единственной ее утешительницей: ушибла ли она коленку, принесла ли из школы случайную и несправедливую двойку, обожглась ли о пламя любви к мужчине, который не стал судьбой. Только в ее безусловной любви и поддержке Катя могла быть уверена.

На прощание Анна Ионовна, как всегда, поцеловала ее в щеку и крепко обняла. Кате пришлось чуть наклониться: с возрастом ее бабушка, как и все бабушки на свете, стала чуть ниже ростом. А может, дело было в том, что Катя, как многие внучки, носила каблуки.

Катя вспомнила, как в детстве она чуть ли не каждый месяц мерилась с бабушкой ростом. «Вот уже до подмышки достаешь», – радостно смеясь, говорила бабушка. А через каких-то полгода: «Ничего себе! Выше моего плеча вымахала». Однажды летом, когда сначала бабушка была в санатории, потом Катя в первый и последний раз в жизни уехала в пионерлагерь, они не виделись два месяца. Вернувшись домой к сентябрю, Катя с удивлением обнаружила, что ей нужно наклониться, чтобы поцеловать бабулю. И до сих пор ее не покидало удивление, когда приходил черед прощаться, ведь рядом с бабушкой она по-прежнему чувствовала себя маленькой девочкой.

Выйдя из подъезда, она не сразу села в машину, а остановилась и окинула взглядом знакомые окна. Старый, милый, знакомый с детства двор! Московских окон негасимый свет – для каждого коренного москвича он горит по своему родному адресу, для Кати он всегда здесь, в Брюсовом переулке.

Выезжая из двора, она поймала на себе взгляд женщины, стоявшей на противоположной стороне дороги. Она смотрела не на Катю, а во двор, будто собираясь перейти дорогу, но в скользнувшем по ней взгляде мелькнуло узнавание. «Может, соседка», – подумала Катя, хотя почти все жильцы дома были ей известны, и дама точно была не из их числа. Но все равно Катя почему-то не могла назвать ее незнакомкой.

Времени вспоминать не было. Притормозивший джип галантно мигал фарами, позволяя выехать со двора. Катя махнула рукой водителю в знак благодарности и вырулила на дорогу. Если бы она могла оглянуться, то увидела бы, что женщина, проводив взглядом ее машину, пошла в сторону Тверской.

Глава 4. Боня и Леня

– Какая еще собака? – Катя отставила дежурную чашку кофе и удивленно посмотрела поверх очков на вошедшую в кабинет секретаршу.

Элегантные очки в тонкой позолоченной оправе она надевала в основном в офисе, когда работала с документами: ее природный близорукий «минус» с возрастом компенсировался небольшим дальнозорким «плюсом», и теперь даже контактные линзы, которые так выручали в повседневной жизни, нуждались в помощи, когда она брала в руки бумаги.

На сотрудников Катины очки наводили благоговейный трепет, ведь они означали, что Екатерина Александровна очень занята и ее лучше не отвлекать. Вот и сейчас молоденькая секретарь, не решаясь пройти дальше порога, застыла в дверях.

– Маленькая белая собачка, – пролепетала она. – Французская болонка. Мне сказали по телефону, что вы обязательно поможете.

– Мы же не приют для животных! Наверное, кто-то ошибся номером.

– Вряд ли. Женщина говорила с сильным акцентом, но я точно расслышала ваше имя. Она сказала, что ваш мобильный телефон был выключен, поэтому она звонит по второму номеру на визитке в офис агентства. Ее муж – постоянный клиент, и она уверена, что вы сможете помочь им устроить собаку на время отъезда.

– Она представилась?

– Да, я записала, – секретарь протянула Кате листок. – Она просила связаться с ней по указанному телефону, чтобы обсудить семью, которая обеспечит все условия проживания собачки на три недели.

Катя взглянула на листок, хотя уже поняла, что от этого поручения ей не отвертеться. Так и есть! Госпожа Дилсон – супруга влиятельного английского банкира американского происхождения, проживающего в Москве.

Она отлично помнила господина Дилсона еще с девяностых, когда он бывал в столице наездами. Впервые он пришел в их с Майклом офис по объявлению в «The Moscow Times»: Дилсона интересовало все только лучшее! Исключительно элитные апартаменты в Москве – «the most elite apartments», подчеркнул он тогда. То, что владельцем агентства, которому предстояло найти ему такую квартиру, оказался американец, Дилсону, безусловно, импонировало. Искала и нашла ее, разумеется, Катя, что не могло укрыться от проницательного банкира.

Стоит ли говорить, что располагалась эта квартира на Патриарших прудах. В девяностые годы Патриаршие сравнивали с Центральным парком в Нью-Йорке. Там были самые престижные и дорогие апартаменты. Клиенты немногочисленных в то время агентств недвижимости буквально дрались за квартиры в доме по адресу: Малая Бронная, 32, с видом на пруд. Наиболее везучим посчастливилось арендовать квартиры на третьем и четвертом этажах дома, потому что там были балконы. Но выше всех в прямом и переносном смысле слова жил господин Дилсон с семьей. За этой квартирой на шестом этаже с огромным балконом Катя охотилась больше трех месяцев. Сделка состоялась благодаря хитрой комбинации, с помощью которой владельцы – родители и двое взрослых детей – разъехались по квартирам не меньше ста метров каждому, да еще и в этом же районе.

С тех пор переезжал Дилсон редко, но всегда метко, пользуясь только услугами агентства «Фостер», даже когда в память о Майкле осталась одна фамилия, которую было решено сохранить в качестве репутационного капитала – единственного, что ему не удалось унести с собой.

Поиском недвижимости для Дилсона, будь то квартира, дача или новый офис, Катя всегда занималась лично. Перепоручить такого клиента другому, даже самому опытному агенту было бы дурным тоном, а отказать семейству Дилсон – просто невозможно, даже если бы они пожелали поручить ей заботу о милом ручном домашнем крокодиле.

«А тут всего лишь маленькая белая собачка, – обреченно подумала Катя. – Любимая собачка госпожи Дилсон, которая устраивает благотворительные балы для помощи осиротевшим детям, бездомным животным, одиноким старикам и непонятым гениям, а потому считается чуть ли не святым человеком».

Собственно, никаких особых затруднений в связи с неожиданным поручением не должно было возникнуть. Перед Катей стояла всего лишь очередная поисковая задача, только на сей раз ей предстояло найти не квартиру для покупателя или покупателя для квартиры, а временного заботливого хозяина с квартирой для болонки. Условия поиска таковы – это должен быть самый надежный и проверенный, дисциплинированный и ответственный человек на свете, который обеспечит полную сохранность собачки. О том, что будет, если с питомцем семьи Дилсон что-то случится, лучше было даже не думать.

* * *

Черный микроавтобус «Мерседес» с тонированными стеклами медленно въехал во двор дома в Конькове и остановился, словно для того, чтобы дать возможность хорошенько рассмотреть его со всех сторон. На отполированных до блеска боках играли солнечные зайчики, а сама модель внушительностью размеров явно намекала на то, что неожиданный гость – limited edition.

На самом деле водитель замер в нерешительности, прикидывая, сможет ли развернуться в этом заставленном разномастными машинами узком дворе или придется сдавать задним ходом, перегородив въезд и выезд.

Так и не разрешив эту дилемму, он просто остановил машину посреди двора. Дверь «Мерседеса» открылась, из нее вышел черный как смоль, широкоплечий афроамериканец в белоснежной рубашке, с белозубой улыбкой. В руках он нес переноску для собак из зеленого бархата с логотипом «Ральф Лоурен», в прорези которой можно было заметить маленькое привидение. А что еще могло быть таким ослепительно-снежным – белее, чем рубашка и улыбка афроамериканца вместе взятые, – и иметь два идеально круглых черных глаза?

– Ах ты ж, титька тараканья! – с восхищением протянула Зинаида, главная из трех старушек, сидевших на скамейке у подъезда, к которому направилось заморское диво. В ее устах это была высшая похвала, которой удостаивались немногие явления окружающей действительности в Конькове.

Дверь в подъезд уже открывала Надежда, словно невиданное явление было отрепетировано заранее.

– Кто это у нас там такой мохнатенький? – ласково поинтересовалась Надежда у бархатной переноски, на всякий случай загораживая собственноручно повешенное на дверь подъезда объявление о том, что собак предписано выгуливать в наморднике и на поводке, ослушание расценивается как административное правонарушение и карается штрафом.

– Гау, – доверительно сообщил ей обитатель переноски. Две блестящие черные бусины доверчиво уставились на нее, потому что афроамериканец торжественно, как торт, вручил ей переноску прямо в руки.

– Мадам, его называться Бон-Бон. В этот сумка – все, что он любить, – с сильным акцентом сказал провожатый. В руках у него была вместительная дорожная сумка с тем же логотипом «Ральф Лоурен». – Пожалуйста, я провожать вас с Бон-Бон до ваш квартир!

Он распахнул дверь в подъезд.

– Подождите минуточку, дайте мне посмотреть на него, – Надежда подошла с переноской к скамейке.

Старушки с готовностью подвинулись, не отрывая взглядов от бархатной переноски. Казалось, они не удивятся, даже если оттуда, как из шляпы фокусника, вылетят белые голуби, выскочит кролик или потянется нескончаемая лента разноцветной мишуры.

И все же они ахнули в изумлении, а Зинаида издала утробный звук, который не преобразился в слова, поскольку свою коронную фразу она уже потратила на лощеного афроамериканца.

В переноске сидела белоснежная игрушечная собачка и, склонив головку набок, изучала зрителей. Она часто дышала – так, будто бежала всю дорогу до Конькова, и один раз мигнула, что явно указывало на то, что игрушка живая.

– Мальтийский болонк! – с гордостью сообщил им подошедший афроамериканец и аккуратно поправил сверкающий разноцветными каменьями ошейник собачки. – Мальтезе!

– Не убежит? – прошептала Надежда.

Вместо ответа афроамериканец, который, признаться, боялся того же и с опаской оглядывал окрестности и огромную помойку во дворе, пристегнул к ошейнику инкрустированный стразами поводок и протянул его Надежде. Больше всего он мечтал убраться отсюда поскорее, даже на родине в Бруклине он чувствовал себя спокойнее.

Надежда с опаской вынула Бон-Бона из переноски и прижала к лицу, он мгновенно лизнул ее в щеку нежно-розовым язычком. Она даже покраснела от удовольствия, сама от себя не ожидала.

– Ну что, пошли домой, Боня? – спросила она его и понесла на руках к подъезду.

* * *

В первый день своей новой жизни в Конькове Бон-Бон лежал на кровати. Он отказывался спускаться на пол и даже есть ароматный собачий корм с витиеватым названием на этикетке.

По дороге его растрясло, и этим объяснялось то, что любимца мадам Дилсон не взяли с собой на каникулы в Англию. Бон-Бона укачивало в самолете, мутило в поезде и подташнивало в машине.

Он был классической диванной болонкой, созданной для того, чтобы украшать собой интерьер, перемещаться из гостиной в ванную комнату и обратно – желательно на руках, дремать под неспешные салонные разговоры хозяйки и терпеливо притворяться плюшевым истуканом, оказавшись в руках хозяйских детей. По крайней мере, так думали госпожа Дилсон и он сам.

Отойдя от путешествия в удаленное от центра Коньково из нового монолитного дома в Большом Афанасьевском переулке, 28, апартаменты в котором господин Дилсон купил еще на стадии строительства, Бон-Бон с опаской огляделся. Всю жизнь его перевозили из одного прекрасного места в другое, еще более прекрасное. Стало быть, тут тоже должна находиться ванная комната с хрустальными люстрами и джакузи – еще больше, чем прежде, а ведь и в той он каждый раз, как его мыли, боялся утонуть. Не менее трех раз в день.

Очевидно, за стеной находилась кухня – оттуда пахло едой, а раз так, то там пряталась приставленная к нему филиппинка, которая готовила очередное блюдо из консервов или размешивала полезные для мальтийских болонок витаминные коктейли. Каждый день она приставала к нему с этими витаминами, беспрестанно терзала расческой, а главное – после каждой помывки опрыскивала одеколоном, потому что хозяйка хотела, чтобы от него хорошо пахло. На улицу филиппинка носила его на руках, а принеся обратно, мыла и душила еще более тщательно, поэтому гулять Бон-Бон не любил.

Сейчас на кровати Бон-Бон чувствовал себя в относительной безопасности, радовался, но и недоумевал временному затишью вокруг собственной персоны.

В это время Леня сидел за стеной на кухне и смотрел на часы.

– Как долго этот паразит будет валяться на моем месте? – строго спрашивал он Надежду Бенционовну. – Прошел уже час. Я тоже хочу полежать с газетой.

– Как тебе не стыдно, – тихо, будто Бон-Бон может услышать, понять и обидеться, увещевала его Надежда. – Собака пережила стресс, скучает по хозяевам. Он же не лает и не дерет обои. Подумаешь, лег на твое место. Иди посиди в кресле.

– Лучше пройдусь по району, – решил Леня.

– Ты… это, – осторожно попросила его Надежда Бенционовна, провожая до дверей, – объявление с дверей подъезда сними. Как-нибудь незаметно. Будто хулиганы сорвали.

– Может, еще насрать у мусоропровода? – пробормотал Леня, когда дверь за ним закрылась. Дверь подъезда с сорванным объявлением.

* * *

– Ой, а кто это у нас просыпается, ой, а чьи это глазки открываются?

Бон-Бон сонно приоткрыл один глаз и вопросительно уставился на Надежду, которая ласково почесывала его за ухом.

Его утро всегда начиналось с получасового расчесывания, поэтому он обреченно вздохнул и лег на спину: ежедневный ритуал без вести пропавшая филиппинка обычно начинала с живота, потому что в основном хозяева смотрели на Бон-Бона сверху и сбоку, стало быть, именно на спине и боках шерсть должна была быть начесанной в последнюю очередь и оставаться непримятой как можно дольше.

У Нади – он уже знал, как зовут приставленную к нему вместо филиппинки служанку, – видимо, не оказалось в доме расчески, потому что она принялась гладить его по животу пятерней. Нельзя сказать, чтобы Бон-Бону это не понравилось. По заведенной традиции он попеременно подставил ей оба бока и спину. Если его шерсть будет недостаточно пышной и это не понравится окружающим, он не виноват.

– Леня, смотри, да он же дрессированный! – крикнула Надежда в открытую дверь.

– Лучше бы они его тогда в цирк сдали! – откликнулся с кухни Леня, довольный тем, что вечером все-таки сумел спихнуть наглого пса с кровати, и тот устроился на ночь в углу на сооруженном Надеждой лежаке из диванных подушек.

Одеколона в этом доме тоже, видать, не было. По крайней мере, переводить его на Бон-Бона никто не собирался, так же как и нести на руках на кухню.

Бон-Бон, чувствуя себя изрядно проголодавшимся после вчерашнего воздержания, собрался с духом и отправился осматривать дом самостоятельно. Конечно, он немного боялся заблудиться, помня, какой огромной была квартира его хозяйки, исчезнувшей, как и надоедливая филиппинка. Он тщательно обнюхивал каждый угол, чтобы запомнить запах и вернуться в эту же комнату.

Медленно труся вдоль стены и почихивая, когда в нос попадала пыль, вскоре он учуял знакомый запах и поднял голову – перед ним возвышалось ложе, на котором он провел ночь. Бон-Бон решил, что сбился с пути и свернул где-то раньше, чем нужно, поэтому большая часть квартиры, включая залу для приема гостей, будуар и комнату пыток с джакузи, осталась неисследованной. Он собрался с силами и отправился в путешествие вновь – еще медленнее и осторожнее. Через тот же промежуток времени он вновь уткнулся носом в диванные подушки.

– Надя, что он как заведенный по кругу ходит? – крикнул Леня Надежде, загружавшей белье в стиральную машину за закрытой в ванную комнату дверью. – Явно пи-пи хочет, тащи его на улицу, пока не наделал!

Услышав знакомое слово «улица», Бон-Бон опрометью юркнул под круглый стол, чтобы его не нашли. При прогулках с филиппинкой это давало возможность выиграть минут десять-пятнадцать.

Леня с интересом наблюдал, как важная и строгая Надежда Бенционовна полезла под стол и, стоя на коленях, уговаривала Бонечку «выйти хоть на пять минут». Он не узнавал былую Надю и не понимал, как может настолько переродиться человек – и ладно бы перед лицом смертельной опасности в виде акулы, преследующей участников международного заплыва. Но ведь гипотетическая акула не шла ни в какое сравнение с этим мохнатым засранцем, которого при желании с головой можно засунуть в карман куртки.

Бон-Бон с неудовольствием позволил вытащить себя из-под стола и приготовился к обычным истязаниям – надеванию бархатного жилета, а если на улице дождь, то еще и несносных кожаных сапожек на каждую лапу.

Но вместо этого на шее у него щелкнул карабин.

– Ну, пойдем, Боня, гулять. Пойдем гулять, Бонечка, – услышал он голос Нади и впервые в жизни вышел из двери квартиры без верхней одежды, на своих двоих.

* * *

Уже полторы недели Бон-Бон проживал в Конькове и звался Боней. Шерсть его спуталась и кое-где на боках скаталась в колтуны. Ее окрас уже нельзя было отнести к идеальному блонду, скорее к омбре с плавным переходом от светлого к темному: белый верх, переходящий в оттенок кофе с молоком низ. А после того как Боня учуял на газоне неподалеку от помойки рыбьи потроха и, повинуясь проснувшемуся собачьему инстинкту, не отказал себе в удовольствии поваляться в них на спине, омбре дополнилось пятнами неописуемого цвета.

Конечно, мама Надя, как теперь называла себя по отношению к нему хозяйка необычной квартиры, мыла гостя, и даже с шампунем, но все-таки это была не пристрастная стирка всего замершего от ужаса собачьего тела беспощадной филиппинкой в грозной ванне-джакузи, а всего-навсего ополаскивание душем после прогулок. Осмелевший и уверившийся в полной своей безнаказанности Боня позволял себе приходить с улицы все более грязным, внося разнообразие в свой благородный природный окрас.

Из пасти его несло только что съеденной курочкой или «коклеткой». Ох, как нравились ему эти восхитительные яства с поджаристой до хруста корочкой, о существовании которых он даже не подозревал. Мама Надя колдовала над ними, стоя у плиты, пока Боня благоговейно сидел у ее ног и впитывал в себя чудесный аромат жарящегося мяса всеми фибрами замирающей от счастья собачей души.

– Скоро коклеты будут готовы? – уточнял из-за стены Леня.

– Еще десять минут, – сообщала мама Надя, а Боня ревниво прижимался к ее ногам, рассчитывая на право первой «коклетки». И она ни разу не обманывала его ожидания.

Спал он в постели мамы Нади, но устраивался там не сразу. Хозяин или слуга по имени Леня – спустя неделю Боня так и не определился с его ролью в этом доме – сверлил взглядом Боню, и тот смирно лежал в углу на подушках и делал вид, что совсем не претендует на соседство в кровати.

Боня терпеливо ждал, пока Леня заснет, и, лишь когда улавливал чутким ухом мерное дыхание спящего человека, которое всегда отличается от дыхания человека бодрствующего, вставал с подушек и маленьким белым привидением бесшумно вскакивал на кровать. Он сворачивался клубочком в ногах мамы Нади так, чтобы не задеть Ленины шершавые пятки. Спал Боня чутко и, как только Леня проявлял первые признаки человека пробуждающегося, так же бесшумно спрыгивал с кровати и устраивался на подушках.

Жизнь этой семьи, в которой он оказался, видимо, благодаря какому-то счастливому случаю, протекала не только в маленькой квартире размером с гардеробную его прежней хозяйки, не имеющей зала, джакузи, холла и оттого очень уютной, подходящей для маленькой собачки. Мама Надя и Леня обходились без гостей, не устраивали приемы и светские вечеринки, перед которыми болонку положено расчесывать с удвоенным рвением, опрыскивать духами вдвое старательнее и повязывать самый красивый бант, чтобы гостям, а особенно детям гостей, непременно захотелось потискать, пообнимать, потаскать на руках, повертеть и зацеловать чуть ли не до смерти маленькую белоснежную и беззащитную игрушку.

Иногда он все же скучал по хозяйке – нельзя не признать, она любила его, заботилась и была ласкова, но не так часто Бон-Бон мог наслаждаться ее добротой, которая распространялась на многих, тогда как доброта и внимание мамы Нади предназначались только ему.

За все время, что он тут находился, в гости пришла только худенькая, чем-то явно расстроенная или напуганная девушка. Боня почувствовал ее тревогу и беспокойство, едва она ступила на порог квартиры, но, кроме этого, учуял он еще что-то знакомое, а что это было – не охватывалось разумением мальтийской болонки. Может, запах центральных московских улиц – всей эти суеты, толкотни, роскоши и великолепия столицы, которых лишены районы окраины? По крайней мере, от девушки повеяло прежней жизнью – Боня явственно почуял это и на всякий случай залез под стол.

К его облегчению, проходить в комнату девушка не стала. Было видно, что она торопится, хоть и пытается скрыть это. Мама Надя ненадолго уединилась с ней на кухне, голос ее тоже зазвучал тревожно, как будто настроение девушки было заразно. Потом девушка ушла, унеся с собой эти взбудоражившие Боню флюиды, но он еще долго лежал под столом, положив голову на лапы и наслаждаясь безусловным, абсолютным, всеобъемлющим покоем, который ему впервые довелось испытать в этой квартире.

* * *

Прогулки стали самым долгожданным событием. Теперь при слове «гулять» Боня не прятался, а, напротив, мчался к входным дверям и в счастливом нетерпении выплясывал на задних лапах, торопя маму Надю звонким лаем.

Из дверей он вылетал пулей, натягивая поводок до предела. Во дворе резвился и бегал. Однажды Надежда осмелилась отстегнуть поводок, готовая мчаться за Боней хоть на край света, если он воспользуется предоставленной свободой в полной мере. Но Боня лишь взвизгнул от восторга и с бешеной скоростью стал нарезать круги возле нее, словно стремительно вращающийся спутник большой планеты.

Надежда поняла, что он не убежит, и стала отпускать его на каждой прогулке. Боня бегал, впервые в жизни, и чувствовал себя настоящей собакой – тоже впервые в жизни. Один раз он даже осмелился погнаться за котом, вздумавшим приблизиться, чтобы рассмотреть получше всклокоченный белый шарик.

Шла вторая неделя пребывания Бони в Конькове, но если бы он мог складывать часы в дни, а дни в недели, то очень удивился бы, ведь счастливые часов не наблюдают, а он был действительно счастлив, и казалось, что счастье это длится уже вечность.

Трава и листва на деревьях были того удивительного яркого изумрудного цвета, какой бывает только в начале лета, небо – пронзительно голубым, а бегущие по нему белые облачка напоминали очертаниями самого Боню, который несся по земле, пытаясь убежать от собственной тени.

Самым притягательным местом двора была помойка – возле нее собирались серьезные дворовые псы и худые бездомные коты. Там кипела своя жизнь. Боне было боязно и любопытно одновременно, но подбегать близко он боялся, помня, как ощерился и шипел на него взъерошенный кот.

Один раз на улицу с ним отправился Леня. Мама Надя затеяла печь пирог и не могла отлучиться от духовки, а Боня уже нетерпеливо прохаживался возле дверей, всем своим видом выражая нетерпение.

– Леня, погуляй с Боней! – попросила Надежда.

– Ладно, – буркнул Леня.

Он пристегнул карабин поводка к ошейнику и вывел Боню из квартиры. Боня чувствовал, что Леня недоволен, и старался не бежать, усмиряя желание быстрее оказаться на улице.

– Только недолго, маленький негодяй, – сказал ему Леня в лифте.

Боня поднял голову и заглянул в глаза Лене, всем своим видом выражая согласие, только бы тот не злился, ведь мальтийские болонки очень не любят злых людей.

Когда они вышли из подъезда, Боня все же не вытерпел и рванул поводок, так хотелось ему побегать. Карабин поводка дернулся и раскрылся: то ли Леня недоглядел и не до конца застегнул, то ли просто пришло время сломаться, которое наступает почти у любой вещи. Как бы там ни было, Боня оказался на свободе – к своей радости и Лениному недоумению.

– Фьюить, – позвал его Леня. – Иди ко мне, хорошая собачка! Как там тебя, тю-тю-тю, к ноге!

Но Боня, отбежав на некоторое расстояние, стоял как вкопанный и задорными блестящими глазами-пуговками смотрел на Леню, чуть наклонив голову. Трудно сказать, о чем он думал, но, наверное, звучало бы это примерно так: «Ты косо смотрел на меня и спихивал с кровати днем, а ночью я был вынужден караулить каждый твой вздох, чтобы ты не проснулся и не задал мне трепку, обнаружив рядом. Ты считал каждую съеденную мной коклетку и даже куриную кожицу, которую тебе запрещает есть Надя, чтобы не повысился холестерин, ты жалел для меня. Ты совсем не понимаешь, что мальтийская болонка становится главной в любом доме, где оказывается, и это не наша прихоть, а закон природы. Ты из вредности не хотел, чтобы я побегал, и потащил бы меня домой на поводке, как на аркане, если бы не этот счастливый случай. Так вот побегай же теперь за мной! Попробуй поймай!»

Трудно сказать, понял ли Леня то, о чем мог бы думать Боня, скорее всего – да, потому что он тихо взвыл от досады, а потом и вовсе окаменел от ужаса, представив, что скажет ему Надежда Бенционовна, если он явится домой без собаки.

– Фьюить-фьюить, хороший мой, – сладко пропел он, но рассчитывать на успех не стоило. Мальтийские болонки покладисты только с теми, кто их любит.

Не обращая внимания на Леню, Боня развернулся и независимо потрусил в сторону помойки: гулять так гулять.

– Паршивец мохнатый, безмозглый меховой мешок! – выругался про себя Леня и покорно отправился следом, понимая, что если он ускорит шаг, то побежит и собака.

Неожиданно во двор въехала большая «Газель», перегородившая Лене дорогу. Водитель остановился как раз напротив помойки, возле которой был шанс развернуться и припарковаться на единственное свободное место. Леня понял его маневр и попытался обежать сзади, но водитель решил сдать еще немного и включил заднюю передачу.

– Да что же это такое! Дурень! – взревел Леня и стал обходить «Газель» спереди, но водитель уже намеревался ехать вперед и недвусмысленными жестами предлагал Лене убраться с дороги, где и так места хватало лишь на разворот в три приема.

За эти считаные секунды пропавший из Лениного поля зрения Боня успел беспечно достичь помойки и даже встретить там трех дворняг, с остервенением глодавших вытащенные из мусорного бака кости. Увидев Боню, они остолбенели, а потом оставили кости и оскалились. Боня четко понял, что ни о каком собачьем братстве речи быть не может. Для этих огромных псов он – не более чем десерт, удачно прибывший к концу основной трапезы.

Боня оглянулся, но Леня со своим спасительным поводком куда-то пропал, и тогда Боня понял, что пришло время бежать.

Псы придвинулись к нему с глухим рычанием. В тот же миг Боня подскочил, как мячик на теннисном корте, и пустился наутек, не разбирая дороги.

Дворняги кинулись за ним, но, вовремя сообразив, что и добытые кости нельзя без присмотра оставлять у помойки, вернулись обратно, ограничившись заливистым лаем.

Когда Леня с болтавшимся в руке поводком подбежал к помойке, Бони уже и след простыл. Преследуемый звеневшим в ушах лаем, он несся, не сбавляя скорости, и ему казалось, что собаки по-прежнему гонятся за ним, чтобы наброситься и разорвать в клочья.

– Фу, – цыкнул на собак Леня.

Те, повинуясь инстинкту не раз битых человеком дворняг, тут же втянули головы и умолкли, только продолжали трепать кости, отыскивая на них крошечные остатки мяса и жил.

Леня обошел помойку, даже встал на цыпочки и заглянул в баки. Потом обежал двор, заглянул под машины, обшарил кусты. Тщетно. Боня пропал, исчез, растворился – и это было так же очевидно, как и то, что теперь Лене несдобровать.

В изнеможении он опустился на скамейку возле чужого подъезда и вытер взмокший лоб. Даже переплыв Ла-Манш, он не чувствовал себя таким разбитым.

Передохнув, Леня отправился в соседние дворы, но так же безрезультатно.

– Бон-Бон, Бон-Бон, Бон-Бон, – раздавался его тоскливый зов.

Встречные старушки и гулявшие с детьми матери подтвердили, что видели маленькую белую собачку, но указывали в разных направлениях.

Наконец Леня был вынужден признаться себе, что без подмоги ему не обойтись, и отправился домой, заранее подыскивая себе оправдания и зная, что все они напрасны. Много бы он отдал, чтобы увидеть сейчас этого мерзавца, прямо обнял бы и расцеловал, если бы тот нашелся.

– Ну наконец-то, – услышал он голос Надежды Бенционовны, едва открыв дверь. – Где вы так долго? У меня уж пирог готов.

Леня потоптался, откашлялся.

– Надя, – робко воззвал он с порога.

– Хорошо погуляли? – спросила она с кухни.

– Он… он… он убежал, – сообщил Леня с замиранием сердца.

– Чтоооооооо? – Казалось, с горы сорвалась снежная лавина и с ревом покатилась вниз, так долго отдавалось это «о» в ушах Лени.

Надежда выбежала с кухни:

– Как?

Леня без слов виновато протянул ей поводок:

– Не знаю. Я искал…

Надежда уже засовывала ноги в туфли и в спешке никак не могла попасть. В лифте Леня поймал ее красноречивый взгляд, и слова оправданий замерли на его устах.

Они расширили квадрат поисков, дошли до метро.

– Бонечка, Боня, Бон-Бон, Бонюша, – на все лады причитала Надежда. – Украли, чует мое сердце, украли его, такого красавца. Что я Кате скажу?

Леня понуро молчал.

– Надо написать объявления и развесить по району, – предложил он. – Я пойду в жилконтору и составлю текст, но нужно его фото, а у нас его нет.

– Мозгов у тебя нет, – резко оборвала его Надежда и полезла в карман за подаренным Катей смартфоном, которым она с грехом пополам недавно научилась пользоваться.

В памяти телефона обнаружилась внушительная, снимков на сто, фотогалерея портретов Бони – спящего, играющего, кушающего, гуляющего. Через дорогу как раз виднелась вывеска «Фотоколор».

– Там все и сделаем, – сказала Надежда, и, не сговариваясь, они ринулись к вывеске через газон, одновременно перескочив через невысокую ограду.

* * *

К вечеру поисковая операция охватила весь район. Молодые пацаны, которых Надежда гоняла за курение в подъезде, узнав о таинственном исчезновении болонки, пришли на помощь и распространили информацию по сообществам района в социальных сетях.

Леня возле жилконторы раздавал листовки тем, кто вызвался помочь в их расклейке по подъездам. Нашедшему мальтийскую болонку было обещано вознаграждение в размере десяти тысяч рублей. Леня не осмелился спорить, когда Надежда диктовала текст объявления для распечатки.

В одночасье Боня стал местной знаменитостью, но время шло, стало смеркаться, а поиски пока так и не увенчались успехом.

– Вернись, я все прощу, – шептал Леня беззвучно, обходя в очередной раз окрестности. Он был бы готов простить даже то, что Боня залезал по ночам в кровать, принимая Леню за дурака, который об этом не знает.

На этот раз Леня прошел очень близко от Бони, но ни тот ни другой не могли об этом знать. Обессилевший от бега и пережитого страха, Боня спал, прижавшись к трубе в одном из немногих оставшихся открытыми подвалов панельной девятиэтажки. Убегая от стаи собак, которая в его воображении преследовала по пятам, он юркнул в эту открытую дверь и забился в самый дальний угол. Постепенно биение его сердца успокоилось, шум в ушах прошел. Боня свернулся комочком и крепко заснул.

Проснулся он поздно вечером от голода и жажды. Тихонько обошел свое убежище, боязливо высунул нос наружу. Напрасно мальтийских болонок считают неприспособленными к жизни, декоративными диванными собачками. Мальтезе – одна из самых древних пород на Земле. Живя в комфорте, им нет необходимости напрягать свои инстинкты, но сегодня Боня вышел из зоны комфорта.

Он не помнил своего пути сюда, но чутье указывало ему путь, направление движения. Среди похожих друг на друга домов, дворов, подъездов ему надо было найти единственный и при этом не наткнуться опять на свору бездомных собак.

Вглядываясь в темноту и пугаясь каждого шороха, он крался в выбранном направлении, стараясь держаться подальше от помоек, поближе к кустам. Так удалось миновать четыре двора, и теперь предстояло перейти улицу. Если бы Боня поднял глаза, то увидел бы свои портреты на столбах, торговых павильонах, подъездах, но, и без того маленький, он припадал к земле, чтобы стать еще незаметнее, и не понимал, что похож на маленький белый шарик, катящийся по земле и отлично видный в темноте.

Вдруг его подхватили сильные цепкие руки и – не успел Боня понять, что произошло, – засунули в пустую тряпичную сумку.

– Ах ты ж титька тараканья! – услышал он восхищенный, похожий на карканье голос.

В это время Надежда Бенционовна в изнеможении лежала в кресле, Леня нервно прохаживался по комнате, а Катя успокаивала обоих:

– В конце концов, это только собака. Вполне вероятно, он еще найдется. Мы дадим объявление по радио или даже по телевизору. Увеличим вознаграждение. Если его украли, ворам будет выгоднее вернуть его. С Дилсонами я объяснюсь сама.

– Может, он попал под машину? – слабым голосом предположила Надежда.

– Мама, прошу тебя, возьми себя в руки. Давай я накапаю тебе валерьянки, и ложись спать. Утро вечера, как говорится…

– Я принесу, – Леня с готовностью рванул на кухню.

В это время раздался звонок в дверь. Не спрашивая, Леня открыл.

На пороге, подбоченясь, стояла соседка Зинаида и держала в руках свою продуктовую сумку, крепко зажав ее в кулак, как мешок.

– Ну, Ленька, пляши! – сообщила она, дыхнув свежачком. Ни для кого не было секретом, что Зинаида любит поддать, но меру знает. – Держите свою фифу заморскую, а мне – вознаграждение!

В следующую минуту Боня был вытряхнут из сумки на пол и долго сидел, оглушенный, осоловело смотрел на собравшихся вокруг шумевших и обнимавшихся людей и никак не мог сообразить, как он очутился дома.

Глава 5. Обед в кафе «Пушкинъ»

Тополиный пух вернул на московские улицы зиму в разгар лета. Пушинки летели прямо в лицо, забивались в нос и глаза. Катя терла правый глаз, еле поспевая за Денисовым, который как будто боялся опоздать.

– Послушай, мы же не во Франции, ресторан на перерыв не закроют, что ты так бежишь?

Денисов неопределенно пожал плечами:

– Столик же заказан.

– Тем более, значит, мы можем не торопиться. Я же на каблуках!

– Хорошо, дорогая. У тебя новые духи? Тебе очень идет этот запах.

Катя кивнула. Аромат был превосходен, а главное – подарок самого Тома Форда, лондонского соседа четы Дилсон.

Госпожа Дилсон, принимая по возвращении из отпуска не проявлявшего ни малейших признаков тоски Бон-Бона, вручила Кате этот флакончик. Она сказала, что получила его из рук известного дизайнера и парфюмера, потому что тот живет неподалеку от их усадьбы, вблизи Гайд-парка. Для Надья – так она назвала Надежду Бенционовну – был привезен кашемировый платок в знак благодарности за заботу о любимой болонке.

Вывел из подъезда Бон-Бона Леонид, который три раза у квартиры и еще раз внизу проверил карабин поводка. Надежда не смогла проводить Боню, она заперлась в ванной и смахивала платочком крупные слезы.

– Бон-Бон! – с глубоким прононсом воскликнула госпожа Дилсон, когда увидела бегущего ей навстречу Боню с развевающимися ушами.

Узнать его она смогла лишь по черным глазкам и по размеру. Таким грязным и в колтунах Бон-Бон не был никогда. Но, как любящая хозяйка, госпожа Дилсон увидела, каким счастливым и довольным был ее песик.

– Ишь, бо-бо ей, – съязвила пока еще трезвая Зинаида, но элегантная госпожа в легком летнем платье, чернокожий водитель и маленькая белая собачка уже исчезли, как будто их и не бывало.

Катя думала о своем, поспевая за Денисовым. Даже пообещав идти медленно, он все равно шагал широким, размашистым шагом, как все врачи экстренной медицины, когда счет идет не на часы, а на минуты и секунды, от которых зависит чья-то жизнь. Таков уж Денисов, пора бы ей привыкнуть.

Для него не существовало разделения на работу и частную жизнь. Даже наедине с женщиной он все время держал телефон под рукой, чтобы ненароком не пропустить звонок с вызовом в операционную по безотлагательному сложному случаю, то и дело взглядывал на экран, чтобы узнать время, как будто боялся пропустить что-то важное, – словом, присутствовал в двух местах одновременно: рядом и в больнице. Притом можно было даже не гадать, какая из двух реальностей для него важнее. Это нельзя было переломить, с этим можно было только смириться.

Но теперь и Денисов вел себя как-то странно. Когда он позвонил накануне и пригласил в ресторан «Кафе Пушкинъ» на Тверском, Катя удивилась:

– Денисов, ты что, получил международную премию «Врач мира»? С каких это пор ты ходишь по таким дорогим заведениям?

– У меня там скидка, – беззаботно ответил он. – Недавно оперировал одного важного человека. Впрочем, какая разница! Неужели я не могу пригласить прекрасную женщину в лучший ресторан?

Катя подумала, что в последнее время самые близкие люди не перестают удивлять ее своим изменившимся поведением: Соня, мама, теперь вот Денисов. Может, это нормально и дело, наоборот, в ней?

Опять она вся в своих мыслях, а ведь рядом Денисов, и они уже возле ресторана.

Дверь открыл крупный мужчина в униформе со словами: «Милости прошу!» Денисов решительно вошел в зал, назвал себя и еще как пароль: «Зал “Библиотека”».

– Я скоро подойду, – сказала Катя и спустилась вниз по ступенькам в дамскую комнату.

«Какая крутая лестница, как бы не упасть!» – она улыбнулась нарисованной воображением картине: вот Денисов удивится, если она предстанет перед ним в гипсе, хотя, наверное, как раз этим его и не удивишь. Зато он сразу проявит к ней самое пристальное внимание и заботу.

Катя уже поняла, что эти свойства вовсе не чужды Денисову, просто дремлют до поры до времени и активируются только тогда, когда нужна его профессиональная помощь. Для того чтобы постоянно быть в центре внимания Денисова, существовал лишь один единственно верный способ – надо постоянно болеть. Очевидно, поэтому он и не был никогда женат, ведь даже пациентки имеют свойство выздоравливать. Хотя почему же не был? Он давно и счастливо был женат на своей профессии, а конкурировать с медициной довольно сложно.

Уединившись, Катя посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась, не веря изображению: свет мой зеркальце, не ври! Она ли это? На нее смотрела уставшая женщина – лицо заострилось, тусклая кожа с серым отливом. Ненакрашенные глаза впали, после попыток избавиться от залетевшей пушинки правый глаз покраснел, словно ее кто-то ударил или она долго плакала, вопреки законам природы, одним глазом.

Катя заглянула в сумочку. Достала глазные капли, которые всегда привозила из Италии. Закапала, немного постояла с запрокинутой вверх головой и закрытыми глазами. Ущипнула себя за обе щеки, чтобы появился хоть какой-то цвет на лице, распустила хвост и причесала волосы. Вынула пудреницу – напудрила нос, лоб, чуть-чуть под глазами. Достала бледно-розовый блеск и нанесла тонкий слой на губы. Ресницы красить не стала, побоялась, что глаз снова покраснеет.

Когда она подошла к столику, за которым сидел Денисов, он встал, взял ее за руку, посмотрел в глаза и произнес:

– Какая же ты красавица!

Наклонился и поцеловал ее в щеку.

«Что-то новенькое», – подумала про себя Катя и присела на учтиво отодвинутый для нее официантом тяжелый деревянный стул.

Странно, еще никогда она не чувствовала себя так неуютно в такой уютной атмосфере. Они сидели у окна, рядом со старинным телескопом. В массивных книжных шкафах, уходящих под потолок, матово блестели кожаные корешки книг, бра и торшеры рассеивали мягкий свет, старинные напольные часы в английском стиле подчеркивали продуманную роскошь обстановки. Настоящая библиотека, в которую того и гляди войдет средневековый алхимик или снимет с полки книгу почтенный джентльмен во фраке…

Катя бывала в ресторане «Пушкинъ», по какой-то особой чудной прихоти именовавшемся «кафе». Она любила именно этот зал, выходящий окнами на Тверской бульвар. Ей было занятно наблюдать за теми, кто спешит в «Пушкинъ»: холеные бизнесмены на деловые переговоры и восьмидесятилетние гранд-дамы отмечать юбилей, туристы всех мастей, среди которых в последние годы преобладали говорливые китайцы – даже их гомон не в силах разрушить благородный дух, царивший в этих стенах. Ранним субботним утром в «Пушкинъ» приходят дорогие проститутки – знакомиться с прогулявшими всю ночь состоятельными господами, из последних сил добравшимися в благословенный «Пушкинъ» на опохмел-пати, ведь именно здесь готовят знаменитую на всю Москву уху.

Все-таки странно, что Денисов выбрал «Библиотеку», ему бы больше подошел зал «Аптека» – там бы он чувствовал себя в своей тарелке, не то что здесь, словно придавленный мощью всех этих шкафов, телескопов, астролябий… Нервозность всегда такого спокойного Денисова – вот что чувствовала Катя и не могла найти ей объяснения.

– Я уже заказал, не дожидаясь, – неопределенно сказал Денисов, увидев приближающегося к столику официанта с подносом. – Уху «Имперскую».

– Странно, что ты даже не поинтересовался, хочу ли я уху, – сказала Катя.

– Неужели я не могу хоть раз выбрать блюдо?

– Можешь, конечно…

– Может, сменим тему? Я старался выбрать лучшее, – недовольство сквозило в его тоне.

Бордовая салфетка упала на пол. Денисов наклонился за ней.

Официант тут же подошел и заменил салфетку на новую.

«Похоже на белый флаг. Только кому Денисов его демонстрирует?» – подумала Катя.

Она залпом выпила рюмку хреновухи, которую подали к ухе вместе с расстегаем, вкуса которого сегодня не почувствовала.

Вспомнив, как достойно и без снобизма вел себя в самых дорогих ресторанах Семен, Катя с удивлением заметила, что Денисов суетлив и нелеп в общении с обслуживающим персоналом. «И зачем он пригласил меня в такое пафосное место? – подумала она. – Посидели бы в кафешке». Обычно они и встречались в демократичной «Шоколаднице». Такому человеку, как Денисов, для похода в ресторан нужен повод. А может?..

Катя чуть не поперхнулась от этой мысли. Наверное, она даже изменилась в лице, потому что Денисов быстро протянул ей стакан воды.

– Косточка?

– Нет, – Катя покачала головой и, не желая выдать свою отгадку, сказала первое, что пришло в голову: – Зуб на горячее отреагировал, наверное, стоит заменить пломбу.

– Молодой человек! – Денисов раздраженно окликнул официанта. – Вы почему положили лимон в мой стакан с водой?!

Официант замер, чуть наклонив голову. Катя тоже опешила. Она точно помнила, как чуть ранее Денисов сказал: «Воды не холодной, с лимоном». Очевидно, помнил это и официант, но ведь клиент всегда прав, особенно в таком ресторане.

– Я просил воду и лимон отдельно! – распалился еще больше Денисов.

Катя никак не могла ожидать от интеллигентного Денисова такой глупой выходки, которая, впрочем, только подтверждала ее догадку о том, почему нервничает Денисов. В общем-то, если она права, то ему все можно простить, даже то, что ел он без удовольствия, неряшливо, привычно торопился, будто перекусывал на бегу в ординаторской. Маленький пирожок, который подали к ухе, он целиком запихнул в рот и проглотил, кажется, даже не жуя. Поперхнулся, потому что хотел что-то сказать.

Милый, добрый Денисов! Привыкший к яркому свету ламп в операционной, он щурился от мерцания светильников как от софитов. Умеющий противостоять самому страшному, с чем неминуемо сталкивается человек, – смерти, он не знал, как вести себя с официантом. Какая нужда заставила его пойти в один из самых дорогих ресторанов Москвы? Неуклюжий, как медведь, он потел и страдал, не в силах поддержать разговор.

Официант принес воду и кружочки лимона на блюдце.

– Спасибо, – буркнул Денисов, не глядя на него.

Катя раздумывала, что ответит, когда он перейдет наконец к главному, но сегодня Денисов не искал легких путей.

– Ты вчера по телевизору смотрела новости? – спросил он. – Один придурок с двумя винтовками вошел в офис и хотел убить девушку, которая ему отказала.

Катя вздрогнула. К чему это он? Хорошенькое начало для предложения руки и сердца, ради которого он, очевидно, и позвал ее в ресторан.

– Нет, – выдавила она. – И что дальше?

– Только один сотрудник не побоялся: ворвался в кабинет и обезоружил этого психа, к тому времени и охрана подоспела. Так вот. Наши хирурги больше девяти часов боролись за его жизнь. А утром я встретил его мать, она сказала, что вчера стояла у окна, она рядом со Склифом живет, видела вертолет и подумала, какого-то сложного пациента везут, раз вертолет заказали. Оказалось, что это ее сын. Умер парень, сорока не было, – Денисов отбросил салфетку и залпом выпил стакан воды. – Иногда я думаю, как хорошо, что у меня нет детей.

Катя положила ладонь на его руку, ожидая продолжения, но Денисов мрачно молчал и смотрел в окно на проезжающие машины. Внезапно он оживился. Катя проследила за его взглядом.

У ресторана остановился белоснежный, отполированный до блеска «Мерседес», из которого проворно вышел известный в недавнем прошлом телеведущий, прославившийся привычкой жениться, причем каждая новая супруга была моложе предыдущей. Если так будет продолжаться, шутили светские остряки, скоро у него неминуемо начнутся проблемы с законом.

Видимо, неутомимый жених и сам понимал это. Он галантно открыл дверцу созданию хоть и юному, но, скорее всего, все же успевшему закончить школу. По крайней мере, откровенность наряда никак не соответствовала школьнице.

Взяв хрупкую девушку под локоток, телеведущий мягкой кошачьей походкой направился к дверям ресторана. Не прошло и двух минут, как колоритная пара материализовалась в дверях «Библиотеки» и заняла столик прямо в центре зала, у старинного напольного глобуса.

– Послушай, – Денисов откинул со лба взмокшую прядь и взял Катину ладонь в свою.

Волна острой, до слез, жалости подступила к ее горлу. Этот большой, добродушный, кристально честный человек весь был в ее власти. Он не умеет говорить слова любви, но такой ли уж это недостаток? Тот, кто красиво говорит о любви, вряд ли способен любить по-настоящему. Пожалуй, любовь – единственное чувство, выражение которого не портит стеснительное косноязычие.

– Катя… что ты там говорила насчет ресторанов во Франции, неужели они и впрямь закрываются на обед? – Денисов подался вперед и проникновенно смотрел в глаза, будто ответ на этот вопрос для него подобен жизни или смерти.

«Долго же он запрягает», – удивленно подумала она и поймала себя на мысли, что тоскует по Семену, по его врожденному чувству такта. Только с ним она могла лишь подумать о чем-то, а он уже дарил великолепную шаль ручной работы именно в ее любимой цветовой гамме или роскошный букет цветов…

В кармане Денисова запиликал мобильник.

– Извини, я выйду, – он поспешно встал из-за стола, чуть не опрокинув тяжеленный стул.

Кате не оставалось ничего другого, как следовать за воспоминаниями, тем более что они были куда приятнее действительности.

Почти наяву она видела, как в Париже они с Семеном бегом ворвались в знаменитый ресторан «Café de la Rotonde» на углу бульваров Монпарнас и Распай без четверти три пополудни. Метрдотель, узнавший Семена, чуть не со слезами на глазах извинился:

– Месье, мадам, я не могу посадить вас. Кухня закрывается через десять минут! Буду рад видеть вас в 19.30. Зарезервирую лучший столик. Прошу простить.

Семен махнул ему рукой в знак отказа и вышел с Катей на улицу. К вечеру они собирались уехать из Парижа в Бургундию, так что, если перефразировать русскую пословицу, которая французам не указ, ложка была дорога именно к обеду.

– Вот в этом они все, снобы-лягушатники, – беззлобно констатировал Семен. – Се ля ви!

Они купили багет с тунцом и минеральную воду. Сели на скамейку в небольшом сквере.

– Дожили. Кормлю любимую женщину на лавке, как студент.

– Всем бы такого студента, – рассмеялась Катя.

На этом их гастрономические приключения не закончились. Выехали они из Парижа только утром, выпив на завтрак лишь кофе. Пунктом назначения был город Дижон, куда они прибыли – да-да – опять в самое злополучное для проголодавшегося человека время: ровно в 15.00. Стоит ли говорить, что все рестораны в маленьком бургундском городке оказались закрыты.

Потом на машине они колесили по окрестностям в поисках замка-отеля Chateau de Chailly – легендарной крепости Шайи XII века, где должны были провести два дня. Рекламный проспект обещал им тридцать минут езды на автомобиле от Дижона, а они колесили уже битый час, но так и не нашли ничего хоть отдаленно напоминающего подступы к превращенной в отель крепости.

Указателей не было, навигаторы тогда существовали разве что в самых дорогих автомобилях, а переносной TomTom они взять забыли, бумажная карта запутала их еще больше. Помогли местные жители на одной из заправок, которые объяснили Семену по-французски, где находятся все нужные повороты направо и налево, да так, что к замку они проехали уже без остановок.

В 18.30 отель Шайи открылся им во всем своем великолепии – замок в стиле Ренессанса с подвесным мостом и остроконечными башнями, окруженный зелеными лужайками и мощеными дорожками. Но им было уже не до архитектурных красот.

– Они должны ждать нас со вчерашнего вечера. Наверное, нас накормят прямо сейчас, – робко предположила Катя.

От голода у нее так сводило живот, что казалось, там орудуют ножами все повара Франции, готовящиеся поразить самых взыскательных гурманов самым длительно приготовляемым блюдом. А вот сделать простой омлет уставшему путнику – это выше их сил.

– Надеюсь, – мрачно сказал Семен и добавил: – Но не уверен.

Тонкий знаток загадочной французской души, он, как всегда, оказался прав. В красивой комнате с лепниной и росписью на потолке не было даже воды.

На вопрос, в котором часу начинается ужин в ресторане L’Armanсon, который, как сообщал буклет отеля, непременно порадует гурманов лучшими шедеврами французской и международной кухни, Катя с Семеном получили радостный ответ:

– В 20.00, милости просим, месье-мадам!

Не говоря ни слова, они развернулись и снова сели в машину, чтобы найти какой-нибудь магазин, лавку фермера, лоток доброго пейзанина – все что угодно, где может обнаружиться то, чем можно утолить голод. В радиусе десяти километров – ни-че-го!

Наконец они увидели крошечный магазин – там продавали только вино и консервированные шпроты. При виде этого продуктового набора Катя прижала руку ко рту, силясь сдержать приступ тошноты, и выбежала на улицу.

Ровно в восемь часов вечера они были первыми, кто стоял у дверей ресторана L’Armanсon на ужин. Остальные гурманы задерживались.

Когда им чинно подали меню и начали предлагать, что лучше выбрать, Катя думала, что упадет в голодный обморок.

Официант принес им крошечные тарелочки размером со столовую ложку, в которых было карпаччо из томатов, и четыре пышные булочки.

– Подарок от заведения!

Они накинулись на булки с таким аппетитом, что официант про себя пробурчал: «Ох уж эти русские…»

Конечно, потом они насладились высокой кухней. Тогда Катя впервые попробовала запеченного голубя… Господи, как давно это было!

Денисов вернулся в зал и молча сел за стол. Как и следовало ожидать, разговор по мобильному не поднял ему настроения.

Катя взглянула на него. Разве может она рассказать все это Денисову – милому, доброму, который сидит, неестественно выпрямив спину, словно проглотил аршин, и потеет. Так нещадно потеет, словно тополиный пух за окном превратился в снежные хлопья и посреди лета в ресторане включили на полную мощь все батареи.

Она тряхнула головой, гоня нахлынувшие воспоминания прочь.

– Да, так правда, что в Париже могут закрыть ресторан на обед? Это же абсурд, – вернулся он к начатому разговору.

– Последние пять лет некоторые французские рестораны не закрываются, но в хороший после двух часов дня даже не стоит соваться, – лаконично ответила она и улыбнулась Денисову, но он уже смотрел мимо нее в глубь зала.

Очевидно, он уже утратил интерес к теме беседы, перестал есть, откинулся на спинку стула и с интересом изучал интерьеры. Поблагодарил, даже слишком любезно, официанта, которого отчитывал двадцать минут назад. Официант был рад, что буря миновала, и с облегчением подробно отвечал на вопросы о том, из какой рыбы сварена уха. Казалось, Денисов пребывал в самом благостном расположении духа, но Катя-то его знала, он мог провести кого угодно, но только не ее.

Она слегка повернула голову, поправляя прическу, и проследила, куда он так пристально смотрит. Денисов всецело переключился на изучение антикварного глобуса. А может, столика с телеведущим и Молью, как окрестила Катя девушку, рассмотрев внимательнее.

Изящная натуральная блондинка с фарфоровой кожей, вблизи она не казалась такой уж юной. Во всяком случае, точно была старше Сони. Обманчивую инфантильность облику придавала одежда в стиле куклы Барби.

Моль была в короткой кожаной юбке оливкового цвета, высоких сапогах на каблуках со шнуровкой спереди. «Идеальная фигура», – отметила Катя. Идеально прямые, как у куклы, волосы убраны в высокий тугой хвост.

При всей своей воздушности и очаровании девушка все-таки никакой другой ассоциации, кроме как с бледной молью, не вызывала. Впрочем, Катя наверняка пристрастна.

Еще пять минут скрытого наблюдения, и Катя четко поняла, что не глобус и не увядающий ловелас являются объектом пристального интереса Денисова, а именно девушка. И уж точно Денисов разглядел в ней что-то, чего Катя не могла увидеть.

Моль старательно не замечала Денисова, но от зоркого Катиного глаза не ускользнуло, что девица смущена и один раз вроде как кивнула Денисову в знак приветствия, как человеку, знакомство с которым неуместно афишировать, но и не поздороваться тоже нельзя.

Меж тем обзор парочки то и дело загораживали подходившие взять автограф. Казалось, разом в «Пушкинъ» нагрянул целый курс студенток. Холеные девушки, плавно покачивая бедрами, не давали телезвезде сосредоточиться на трапезе. Надо думать, Моль досадовала на то, что зал не заполнен китайскими туристами: уж они-то точно не узнали бы ее напомаженного спутника.

Кате стало неуютно рядом с броуновским движением вокруг звезды, таким чуждым респектабельной атмосфере ресторана. Но еще хуже было то, что она чувствовала себя лишней под этими трассирующими перекрестными взглядами Денисова и Моли. «Может, я не права и после болезни выдумываю…» – она пыталась списать происходящее на разгулявшееся воображение, но уж что-что, а чутье не обманывало Катю никогда.

Все встало на свои места. Вот почему Денисов не приехал, когда ей было плохо после поезда. Вот почему он так быстро заканчивал разговор и не отвечал на звонки, ссылаясь на работу. Но использовать ее в качестве наживки, чтобы вызвать ревность у этой девицы… «Нет, это уж слишком!» – мысленно воскликнула она.

Будто в подтверждение того, что мысль материальна, телеведущий резко встал и, указав официанту жестом на оставленные купюры, пошел к выходу, волоча за собой семенящую на каблуках Моль. Очевидно, и он был не в духе и тоже сказал себе, что беспрестанно раздавать автографы за обедом – это уж слишком.

После их ухода Денисов сдулся и потерял интерес к происходящему, он нелепо пытался поддержать разговор.

– Денисов, кто эта девушка? – без обиняков спросила Катя.

В конце концов, милый добрый Денисов ей прежде всего друг, а друзей надо поддерживать в минуту душевной тревоги. О том, что поддержка сейчас кстати, Денисов сигнализировал всем своим видом. Разумеется, даже не догадываясь об этом.

– Аспирантка, – промямлил он как можно безразличнее. – Моя аспирантка.

– Она что, еще и оперирует? – не смогла сдержать удивления Катя. – Ты меня, конечно, извини, но вижу, что не зря я никогда не спешила воспользоваться твоими предложениями поправить здоровье в вашей больнице.

– Нет, изучает организацию здравоохранения, административную работу, – махнул он рукой и устало добавил: – Сейчас это важнее, чем лечить людей. Перспективнее.

– Понятно, – протянула Катя. – Не видать нашей медицине светлого будущего с такими чиновниками от здравоохранения. Пойдем, Денисов. Давай попросим счет.

– Можем еще посидеть, – сказал он, но в тоне сквозило облегчение. Ему не терпелось уйти из ресторана, и Катя полностью разделяла его чувство.

У выхода Катя взглянула в зеркало и улыбнулась отражению. Все в порядке, ничего не произошло. Они вошли сюда чужими людьми, а вышли – окончательно чужими. А ненароком закравшаяся глупая мысль о предложении навсегда останется только ее личной минутной слабостью и заблуждением, о котором не узнает никто.

Выше нос, Екатерина Суворова! Тебе не впервой встречать на своем пути разочарования. Где твой хваленый иммунитет от житейских невзгод и личных неурядиц, детка? Всегда носи его с собой, как помаду, зеркальце и капли для глаз. С твоим везением в личной жизни он нужен тебе, как зонт в промозглую осень. Будь ты героиней картины Шагала «Над городом», тебе бы и тут не повезло: зазевавшийся влюбленный разжал бы руки, и ты упала бы в лужу, подняв множество брызг. Хотя до последнего верила бы, что упадешь в чьи-то объятия.

Денисов топтался рядом со швейцаром.

– Я тебя провожу до дома?

– Не надо, – Катя дотронулась до его плеча. – У меня еще дела, несколько важных звонков и деловая встреча. Спасибо тебе за обед, я пойду.

«Только не говори дежурную фразу, что позвонишь, – мысленно попросила она его. – Ты догадался, что я все поняла. Мы знаем друг друга сто лет. Пожалуйста, не унижай себя и меня обманом».

– Я позвоню, – сказал Денисов, и слова эти словно бросили ей в лицо целую пригоршню тополиного пуха.

В носу у Кати защипало, на глаза навернулись слезы. Она отчаянно затрясла головой, пытаясь отогнать этот налетевший на нее невидимый пух, и уже не пух даже, а удушающую перьевую подушку. Внезапный приступ аллергии накрыл ее с головой, и, скорее всего, это была доселе не изученная форма спонтанной аллергии на одного-единственного человека – Денисова.

– Какая встреча! – прозвучал за ее спиной голос. – Екатерина Суворова, бон суар!

Катя оглянулась, растерянно моргая.

Перед ней словно сквозь пелену тумана проглядывал знакомый силуэт Оноре де Монтиньяка! Она почти наугад протянула руку, пытаясь справиться с резью в глазах. Он подхватил ее ладонь и сжал в своей – сильной, сухой, очень теплой. Такой же теплой, как июньское солнце. На глазах у изумленного Денисова они, как принято во Франции, поцеловались три раза.

Краски и линии расплывались, как на картинах импрессионистов. Если смотреть на них вблизи, не угадать общего замысла. Кате тоже захотелось отойти и взглянуть на неожиданную встречу со стороны.

Может быть, ей показалось, но на мгновение промелькнуло чувство, что еще секунда – и француз от избытка чувств подхватит ее на руки и закружит. И тогда из зрителя она превратится в героиню картины. Да нет же, не показалось – интуиция, в отличие от везения, была ее верной подругой.

В носу опять предательски защекотало, Катя едва успела прикрыть рот ладонью и по-детски потешно чихнула. Денисов, все еще стоявший рядом, протянул ей клетчатый носовой платок. Катя извинилась и приложила его к носу. О том, как она сейчас выглядит, было лучше не думать.

– Рад нашей встрече, – Монтиньяк перешел на английский. – Это все тополиный пух. Прекрасно вас понимаю, я сам не выношу его.

«Денисов, исчезни», – взмолилась Катя.

– Что-то случилось? – звонкий женский голос прервал затянувшуюся мизансцену. Брюнетка, встречавшая Оноре де Монтиньяка на вокзале, была тут как тут и уже сверлила Катю надменным взглядом, в котором сквозило всепобеждающее торжество молодости.

«А я так и не записалась к косметологу», – вспомнила Катя о своем намерении.

Взяв француза под руку, брюнетка решительно устремилась в уже раскрытые швейцаром двери, но Монтиньяк мягко высвободился и описал в воздухе затейливую фигуру, которую можно было трактовать как угодно, вплоть до сигнала оркестру играть вальс, но в данном случае скорее означавшую вежливую просьбу идти без него, он догонит.

Злобно зыркнув на Катю, брюнетка исчезла за закрытыми дверями.

– Я вспоминал вас и жалел, что не попросил телефон, – начал француз. – Мы ведь почти коллеги, вы сами говорили. Знаете, я бы хотел услышать ваш совет относительно того проекта виллы, о котором рассказывал. Мне нужно узнать мнение человека, который видел много загородных домов под Москвой, потому что я чувствую, что эта вилла должна быть… как бы это лучше выразить, европейская по виду, но с русской душой…

– Мне было бы лестно дать совет известному архитектору Оноре де Монтиньяку, – сказала Катя.

– На этот раз я вас так просто не отпущу, – он достал из кармана мобильный и попросил продиктовать номер. Тут же зазвонил телефон Кати.

– Прошу вас, Катя, сейчас же при мне сохраните мой московский номер, а французский я пришлю вам на «Вотсап».

Он еще раз сжал Катину ладонь и, учтиво поклонившись Денисову, направился в ресторан. Катя оглянулась и увидела, как он легко кивнул швейцару в знак приветствия. Неизбалованный хорошим отношением богатой московской публики, тот вытянулся в струнку, а Катя улыбнулась: как же жест Оноре напомнил ей Семена.

– Пойдем, Денисов, – сказала Катя, все еще комкая в руке его клетчатый платок. – Проводи меня, и правда, до дома.

– Ты не пойдешь на деловую встречу? – спросил он.

– Нет, Денисов, у меня пропало желание заниматься делами, – сказала Катя и взяла его за руку как маленького. Плевать, что Оноре де Монтиньяк может смотреть на них из окна.

Полет над городом завершился. Катя упала в чужие объятия. Она еще не знала, надолго ли, к добру ли это и чем закончится, если вообще начнется. Интуиция подсказала ей не торопиться и ждать.

– Давай зайдем в аптеку и купим супрастин. Нет, тебе определенно нужен супрастин, – нудел Денисов над ухом. – Можно сразу две таблетки. Если бы я знал, что у тебя такая серьезная аллергия, то давно заставил бы тебя сдать пробы…

– Мне уже лучше, пойдем, милый Денисов, – она чувствовала себя фрегатом с надутыми ветром парусами, тащившим на буксире неуклюжую баржу: полное несовпадение в веках, но чего только в жизни не бывает. – Знаешь, эта девушка, твоя аспирантка, совсем не плохая, но, мне кажется, она не способна оценить твой талант и твое призвание.

– Не способна, – апатично согласился Денисов. – Катя, ты меня прости…

– Тсс, – Катя прижала палец к губам. – Ни слова больше.

Какой прекрасной была Москва, упавшая в объятия лета, как упоительно летел белый пух – и пусть от него набухали веки и выступали слезы на глазах. Сквозь их пелену Москва проступала, словно нарисованная, такая, какой ее мог бы представить самый вдохновенный художник. И каждый встречный прохожий казался сошедшим с картины, достойной кисти Моне.

– Пожалуйста, возьмите, – Катя опустила сторублевую купюру в картонную коробку женщины, просившей подаяние на Тверском бульваре неподалеку от ресторана.

– Благодарю, – ответила она и сдержанно улыбнулась Кате.

Невесть откуда взявшийся солнечный зайчик скользнул по ее роскошным рыжим волосам и утонул в них.

Солнце садилось за крыши домов, и на голубое небо уже заступила белесая луна, торопившая дневное светило поскорее покинуть небосклон.

Кудрявый малыш, командовавший солнечными бликами с помощью зеркальца, уходил по бульвару за руку со строгой няней. У солнечного зайчика не было ни малейшего шанса вернуться в тени вечереющих московских улиц.

Глава 6. Тройка, семерка, дама

Дважды в год Леонид покупал билеты в Большой театр, обязательно лучшие места в партере. Надежда отлично помнила, как впервые пришла сюда с ним после ремонта в театре, который длился целую вечность.

Из намоленного священного храма, каким он был всегда, Большой превратился в подобие пятизвездочного турецкого отеля с отделкой холодным мрамором и бокалом французского шампанского за четыре тысячи рублей. От расстройства она даже не запомнила, что они тогда смотрели.

Большой театр она любила с детства, он и стал символом детства. Отец привел ее сюда за руку, когда ей и пяти лет еще не исполнилось. У Бенциона Грувера было множеств знакомств в театральном мире, виртуозной пианистке Анне Грувер уже тогда рукоплескали лучшие концертные залы столицы. Словом, их семья была своей в театре, мир закулисья Надя знала так же хорошо, как театральные премьеры, на которые отец водил ее школьницей. Когда она сама стала пианисткой и удостоилась чести выступать в Большом театре, отца уже не было в живых, но его дух витал в большом зале театра, гордился дочерью, поддерживал ее – Надя это знала, чувствовала.

Как давно это было – в прошлом веке, в другой стране, в совершенно иной жизни, которую она сломала одним росчерком пера – неумолимым в своих роковых последствиях разбившимся хрустальным стаканом для воды, перерезавшим сухожилия ладони. Утратив карьеру и любимое дело, мужа и семью, она несколько десятилетий не ходила в Большой: сначала вопреки просьбам Анны Ионовны, а потом он долгое время был на реконструкции.

Боль потери и разочарование прикрывали еще одно потаенное чувство: Надежда Бенционовна хорошо помнила, каким театралом был ее бывший муж Суворов. После скоропалительного развода без лишних объяснений она категорически не хотела с ним встречаться. Мизерный шанс случайно столкнуться в театре вырос в ее глазах до масштабов огненного светила.

Только с Леней решилась она на этот шаг, и он был правильным. В Большом ее потрясло все, но особенно то, что никакого Суворова, который, в ее представлении, только и ждал, чтобы появиться из-за угла, не наблюдалось. И даже хорошо, что театр так изменился по сравнению с временами ее молодости, – то, что поначалу неприятно поразило ее, сыграло свою роль: она как будто пришла в новое место, которое покинули призраки прошлого.

«Разве можно перестать ходить в Большой театр? Никогда!» – думала она теперь, тем более что Мельпомена и Терпсихора не лишили его своего покровительства: некоторые постановки были по-прежнему божественны.

Каждый раз перед входом в театр Надежда благодарно сжимала руку Леонида, ведь это он вернул ей счастье снова полюбить Большой. Он даже не догадывался, что значили для нее эти выходы в театральный свет – они не просто разнообразили досуг, а лечили душу.

Посещение Большого театра стало едва ли не их первой совместной семейной традицией. Несмотря на то что предстояла долгая поездка на метро с пересадкой, она всегда надевала свои концертные платья, которые отлично сохранились и, к счастью, были ей впору. Правда, пару платьев, рассчитанных на ее тогдашнюю осиную талию, все же пришлось отнести к портнихе, чтобы расставить в спине.

Оказалось, что жизнь начинается не только в сорок лет, у кого-то она может начаться в шестьдесят, и нет закона, наводящего порядок в этом вопросе, ибо ведает им только Судьба и провидение, а его пути, как известно, неисповедимы.

С появлением Леонида ей снова захотелось наряжаться, выходить в свет, пользоваться духами и покупать красивое белье. Втайне от Анны Ионовны она даже сделала коррекцию бровей и покрасила ресницы, которые потеряли былой цвет. Хотя почему она до сих пор боится осуждения матери? У самой внучка уже, а все по привычке таится…

Она сама себе не признавалась в том, что с помощью нарядов ей хотелось добавить драматургии в их с Леонидом отношения, побыть femme fatale.

В тот вечер Леонид вихрем влетел в квартиру, потрясая над головой билетами:

– Душа моя! Я их все-таки достал – последние, оставалось три штуки. Грех было не взять, пригласим Катю! Идем на «Пиковую даму»! В главной роли отгадай кто?

– Дурсенева, – всплеснула руками Надежда.

– Да, вот тут написано: партию Графини исполняет Александра Дурсенева, меццо-сопрано.

– Какой ты у меня молодец, – счастливо засмеялась Надежда и даже захлопала в ладоши. – Эта опера одна из лучших в ее исполнении.

Леонид замер на месте. Никогда он не видел ее в таком прекрасном расположении духа. Надо заметить, после краткого появления Бони, кометой пролетевшего по небосводу их совместной жизни, Надежда изменилась: былая суровость словно затупилась, утратила свою непримиримость. Теперь она здоровалась с владельцами собак и даже с подростками, облюбовавшими подъезд в качестве места встречи, ведь они помогали в поисках Бони. Леня тоже был прощен, тем более что и он, признаться, немного скучал по мохнатому мерзавцу Боне, осмелившемуся вступить с ним в конкуренцию за внимание Надежды.

Но никогда еще Надежда не радовалась билетам так, как в этот раз. Дело, конечно, было не в «Пиковой даме», а в исполнительнице партии Графини. Александру Дурсеневу Надежда считала одной из самых ярких солисток Большого театра. Ее глубокий выразительный голос завораживал и пленял. Пела ли она романсы или исполняла оперную партию, души слушателей неизменно замирали в высшей точке упоения и восторга, какую может подарить человеку искусство.

Когда они вошли в театральный буфет, Надежда поняла, что на этот раз добиваться драматургии не нужно. Вернее, сначала она перехватила взгляд знакомого старичка и лишь спустя несколько мгновений поняла, при каких обстоятельствах видела его в последний раз – более сорока лет назад, в районном суде при разводе.

Возле прилавка с напитками и закусками рассчитывался не кто иной, как Александр Суворов, все еще хранящий остатки былой стати, но изрядно плешивый. Рядом с ним стояла отрешенно глядящая по сторонам спутница в черном бархатном платье с белым кружевным воротником, подколотым зеленой брошью, и кружевными манжетами.

Точно такое концертное платье было в молодости у самой Надежды. Впрочем, не лучшее, но именно в этом платье она была запечатлена на портрете, висевшем в гостиной их давнего дома на улице Танеевых, переименованной теперь в Малый Власьевский переулок. Что стало с тем портретом, она не знала, поскольку не нашла в себе сил зайти в гостиную, когда забирала вещи. Вряд ли он висел там до сих пор, потому что Суворов все-таки женился на ее племяннице.

Спустя много лет Надежда вполне отдавала себе отчет, что ошиблась в тот злосчастный вечер, когда вернулась с концерта и застала заспанного, ничего не понимающего мужа рядом с юной нимфой. Но история не имеет сослагательного наклонения, а жизнь – обратного хода. Все сложилось так, как сложилось. Теперь у нее достаточно мудрости, чтобы понять и принять это.

Суворов узнал ее и застыл на месте. Наверное, и он не ждал увидеть бывшую жену в театре. Взгляд Маринки стал совсем стеклянным и оттого выдал ее с головой. Безо всяких сомнений, она тоже узнала тетку, в доме которой коварно наследила в молодости, а потом прибрала к рукам осколки того, что составляло чужое семейное счастье.

Когда Надежда узнала, что уже в весьма почтенном возрасте Суворов женился на Маринке, она не испытала обиды или злорадства, скорее искренне посочувствовала – и сама поразилась этому. Склеенный сосуд получился неважным и уж точно не тянул на сосуд изобилия или полную чашу. Это явственно сквозило в облике обоих – сдерживаемое годами, а потому вошедшее в привычку, ставшее образом жизни раздражение друг другом.

К тому же время, как и следовало ожидать, сделало свое дело, поработало над Маринкой. Она раздалась, и бархатное платье, сшитое, видимо, довольно давно, сидело на ней так же плотно, как оболочка на сосиске, невыгодно подчеркивало все складки, а в спине и вовсе стесняло движения.

Маринке изо всех сил хотелось казаться гранд-дамой, но в этом и заключалась ее ошибка. Она не понимала, что настоящей гранд-дамой нельзя казаться, можно только быть.

Надежда, не видевшая племянницу еще дольше, чем бывшего мужа, и уверенная, что ненавидит ее, с удивлением поняла, что ей просто… жаль Маринку. И это не снобистское снисхождение столичного жителя к провинциалке, рвущейся, но так и не смогшей взять планку, потому что существует она лишь в ее голове. Не модный приговор дурному вкусу, стилю и манерам, облаченным в платье-образ с чужого плеча. А исконно женская, по-бабьи безусловная жалость к дурехе, которая скакала из одной чужой постели в другую, а потом заарканила немолодого уже человека, утвердила над ним свою власть, но так и не нашла настоящего женского счастья, так и не сумела за немалую уже жизнь понять, что не в корысти оно водится.

Прежде об обстоятельствах Маринкиной жизни Надежда мельком знала от Кати, которая иногда дипломатично рассказывала матери о двоюродной сестре, пока та не оборвала все связи. Катя не вдавалась в подробности, в рассказах только фигурировали все новые места жительства Маринки, и каждый раз как «вот теперь окончательные, ведь она скоро выходит замуж».

По суматошной траектории ее движения по Москве можно было сделать вывод о том, что Маринка мечется в поисках жениха, не гнушаясь даже мелкой рыбешкой после того, как из сетей вырвется крупная. То она перемещалась поближе к Садовому кольцу, то обитала рядом с Битцевским лесопарком, то судьба уволакивала ее в Медведково, то швыряла в Строгино и вновь милостиво даровала Ленинский проспект – дом почти напротив станции метро «Октябрьская».

Когда Маринка пропала из рассказов Кати, а значит, и из видимости, Надежда, выждав некоторое время, навела справки и, к своему изумлению, обнаружила Маринку не где-нибудь, а в своей бывшей квартире в Малом Власьевском переулке.

По возможности беспристрастно осмыслив это, Надежда сделала единственно возможный вывод о неумолимости злодейки-судьбы. Раз положив на него глаз в ранней, слишком ранней для непорочной девочки юности, она когда-то должна была довершить начатое. Суворов в этой ситуации представал двойной жертвой, но не таков ли удел слишком мягких, ведомых мужчин, не способных решительно и вовремя отогнать от себя липких нимфеток и пираний среднего возраста?

Кате она не рассказывала о перипетиях жизни родного отца, раз и навсегда еще в раннем детстве дочери решив, что ребенка не касаются ни ошибки отца, ни ошибки матери, в которых было бы сложнее всего признаться. Лишив Суворова права голоса в отношении дочери, она успокоила себя все тем же: история не имеет сослагательного наклонения, а жизнь – обратного хода. Все сложилось так, как сложилось.

Надежда покрепче взяла под руку Леонида, выпрямила спину и прошла мимо своей прошлой жизни. Никаких уколов или сожалений она не испытала. От этого на душе стало так легко и радостно, что она попросила бокал шампанского, чему Леонид был несказанно рад, ведь тогда и его пятьдесят грамм армянского имели место быть.

Пригубив шампанское, она даже слегка кивнула Суворову в знак приветствия, милостиво показав, что узнала его и не собирается делать вид, что они незнакомы, в отличие от его дурно воспитанной спутницы.

В конце концов, ее дела и правда обстояли гораздо лучше: в последнее время Надежда похудела, платья свободно и изысканно драпировали ее фигуру, а не впивались предательскими швами в раздобревшую плоть, Леонид в преддверии нового заплыва был поджар и подтянут и при этом не лишен добротного морского загара, добытого в прошлогодней поездке.

К тому же после представления они были приглашены в гримерку к самой Дурсеневой. Не так давно с помощью Катиных светских знакомств Надежда передала ей слова искреннего восхищения талантом, а солистка Большого презентовала диск с сольным альбомом русских романсов, записанный фирмой «Мелодия», с дарственной надписью.

Сегодня Надежда с Леонидом принесли ей изысканный букет любимых цветов. Они ловили на себе изумленные взгляды других театралов, но гордо несли свою корзинку больших садовых ромашек, которые Надежда после долгих поисков купила у метро на площади трех вокзалов, вспомнив, что именно там больше всего шансов найти такие редкие в Москве простые цветы.

* * *

– Где же Катя? Хорошо, что ты позавчера успел отдать ей билет, а то стояли бы до сих пор у входа ее ждали! Скоро третий звонок, а ее все нет! Вечно у нее работа на первом месте! – Надежда ерзала в кресле.

– Позвони, пока не началось, – предложил Леонид.

– Да вот только набирала, сбрасывает почему-то.

– Так, может, уже подъехала и паркуется? Не волнуйся, дорогая! – Леонид положил ладонь на колено Надежды. – А кто был тот тип в клетчатом пиджаке, который так пялился на тебя в буфете, когда мы уходили?

– Ерунда, мой бывший муж, Катин отец.

– Ты никогда не говорила о нем…

– Да не стоит разговоров, – отмахнулась она. – Меня больше волнует, куда наша Катя запропастилась!

– Напиши ей сообщение.

– Точно! – Надежда быстро набрала несколько строк. – Может, хоть прочитает. Вдруг она вообще забыла, что театр сегодня?!

– Ты что, на Катю это не похоже. Наверное, в пробке стоит. Вот увидишь, как свет погасят, сразу и появится. Хорошо, что места не в середине ряда.

В начале спектакля Надежда все поглядывала на проход в ожидании Кати, но, когда появилась и запела Графиня, мысли ее оказались далеко от житейских забот. Бывший муж и племянница, которая не может стать бывшей, но все же сумела, не знавший всю историю ее жизни Леонид, ибо к чему понапрасну ворошить прошлое, и не приехавшая в театр Катя – все они остались по ту сторону рампы. А она уже была на другой стороне – там, где звучало меццо-сопрано: посмеивалось над Германом, вело свою игру, а на самом деле брало за руку и уводило в заоблачные дали, для каждого свои, для всех неведомые.

Представление на сцене шло своим чередом. Графиня в платье из тяжелого синего бархата, в черных кружевных перчатках немощно перемещала тело по сцене, опираясь на деревянную трость. Невозможно было поверить в то, что эта древняя старуха и высокая роскошная брюнетка, поющая романсы чарующим низким голосом, – один и тот же человек.

Благодаря голосу исполнительницы знакомый со школьной скамьи сюжет, казалось, таил в себе второй, третий и бог знает какой еще подтексты. Тайные смыслы и послания наслаивались, чередовались, и слушатель шел по их бесконечному коридору, как среди зеркал, ловя свое отражение в каждой ноте.

Тревога и сомнение, укор и насмешка, торжество и прощение сплетались в вокальной партии Графини даже безотносительно того, что происходило на сцене. Можно было закрыть глаза и следить внутренним взором, что Надежда и сделала, встретив антракт с прикрытыми глазами.

– Спишь, что ли? – шепнул ей на ухо Леня. – Перерыв!

При всех очевидных достоинствах назвать его театралом можно было с трудом. Билеты в Большой он покупал исключительно ради Надежды.

– Что ты, мне так удобнее слушать.

– Хорошо, а то я думал, заскучала. Мне кажется, пора звонить Кате. Не стряслось ли чего?

Словно в ответ на эти слова телефон Надежды с предусмотрительно выключенным звуком завибрировал.

– Катя, ты где? – трагическим шепотом спросила Надежда и через секунду переспросила совсем другим тоном: – Где?!

* * *

Звонок в агентстве раздался ровно в десять утра, будто звонивший нарочно ждал, пока стрелка часов коснется нужной отметки. Не зря Катя приучала своих сотрудников к пунктуальности и сама показывала пример. Секретарь только что включила компьютер и уже говорила с кем-то по телефону, поэтому трубку взяла Люся – самый опытный сотрудник агентства «Фостер».

Кроме них, в офисе еще никого не было. Агенты приходили по мере необходимости. Катя никогда не заставляла их высиживать положенные часы. Она была убеждена, что доверительные отношения гораздо важнее муштры. Хотя иногда, словно ищейка, почуяв надвигающийся «левак», просила секретаря позвонить клиентам и под видом налаживания обратной связи узнать, довольны ли они работой той или иной сотрудницы агентства, нужна ли дополнительная консультация или помощь. Таким хитрым образом, не предъявляя никаких претензий и не уличая агента, Катя без труда узнавала о ходе сделки и о сроках подписания договора, что давало возможность сравнить информацию, сделать выводы и при необходимости принять меры. Жизнь научила Катю действовать мягко, но решительно, держать ухо востро и не позволять обманывать себя даже в мелочах.

Катя стояла у кофемашины со второй утренней чашкой густого ароматного напитка. Недавно она отказалась от сахара, поэтому немного морщилась, стараясь распробовать благородный вкус, невзирая на горечь. Как известно, привычка формируется двадцать один день. Скоро она привыкнет к натуральному вкусу кофе, не заслоненному приторной сладостью.

То, что звонок важный, Катя поняла сразу. Недаром Люся схватила лист бумаги и стала что-то быстро записывать. Когда она положила трубку, Катя уже была уверена, что стряслось нечто из ряда вон выходящее. Такого лица у Люси она не видела даже тогда, когда накануне совершения крупной сделки по внезапной прихоти продавца или покупателя распадалась вся тщательно подготовленная цепочка, – от таких случаев не застраховано ни одно агентство, благо за долгие годы работы Катя научилась сама и обучила агентов сводить подобные риски к нулю.

– Кто это, Люся? – спросила она, как только та положила трубку и недоуменно пожала плечами.

– Наша Этери. Говорит, срочно. Ничего не спрашивай, только записывай. Продиктовала адреса и телефоны, которые подобрала для сегодняшнего просмотра. Говорит, поезжайте сами, я уволилась.

– Чушь какая! Не может быть… Крупнее сделки у нее еще не было. Вчера она последняя уходила. Мне ничего не сказала. Совсем на Этери не похоже! Что у нее случилось?

– Она не сказала, но голос такой хриплый. Может, заболела… Времени, говорит, нет. Записывай скорее…

– Ни разу, как устроилась, даже отгула не взяла, а тут вдруг отказывается от показов, к которым так готовилась! Да она бы с температурой под сорок пришла. Давай-ка я сама ей перезвоню.

Катя набрала записанный в телефоне номер сотрудницы. Потом еще и еще. Ответом были лишь длинные гудки.

Ближе к двенадцати офис наполнился людьми: пришли другие агенты, в переговорке сидели французы – супружеская пара, желающая приобрести светлую, просторную квартиру в центре, непременно на самом высоком этаже. На показы Этери поехала Люся – упустить этого клиента они не могли, хотя задача была не из простых – экзальтированная девушка хотела квартиру с большой лоджией, при этом, показывая ее желаемые размеры, она так разводила руки, что даже Катя не могла себе представить, где найти такой дом.

Агенты спрашивали, где Этери, и удивлялись, когда узнавали, что она не вышла на работу в такой ответственный для нее день. Все привыкли к этой тихой, скромной восточной девушке, приносившей в офис домашнее печенье и пироги, которыми с удовольствием угощались не только сотрудники, но и клиенты.

В круговерти пролетело полдня. Около пяти часов Катин телефон зазвонил, на экране высветился незнакомый номер. Привычки игнорировать такие звонки, свойственной многим другим людям, у нее не было. Наоборот, в привычку агента входит отвечать на все звонки.

– Я говорю с Екатериной Александровной Суворовой? – пролаял в трубку мужской голос, с первых слов не предвещавший ничего хорошего.

– Да, – коротко ответила Катя. Ей показалось, что в горле тут же возник ком, мешавший говорить и дышать. Господи, неужели что-то с Соней?! Вечный материнский кошмар, что однажды кто-то позвонит и спросит у тебя вот именно таким голосом, ты ли это и кем тебе приходится твой ребенок, и все это непременно по имени и отчеству, как записано в документах…

Катя уже слышала после родительских собраний в школе, как заплаканные мамаши жаловались на своих попавших в переделки детей, но все это было так далеко от ее дочери.

– Вы можете назвать дату рождения и адрес временной регистрации Этери Шенгелая?

Не Соня… От сердца чуть отлегло. Катя без запинки продиктовала цифры и адрес, которые знала наизусть, ведь не раз оформляла доверенность на Этери.

– Что случилось? – спохватилась она. – Вы кто?

– Оперуполномоченный Орлов. Ваша племянница Этери Шенгелая задержана по подозрению в убийстве.

– Не может быть! – воскликнула Катя, и тут же ее осенило: – Вы меня разыгрываете?

Недавно в программе «Дежурная часть» как раз рассказывали об участившихся случаях телефонного мошенничества, когда злоумышленники вымогали деньги у родственников, очень убедительно рассказывая о мнимых неприятностях их родных и близких. Вероятно, сейчас мошенники еще и напутали, приняв Этери за ее племянницу.

– Я вам не верю! – твердо сказала Катя. – Это полная ерунда. Моя племянница в данный момент находится дома с мужем, и все у нее прекрасно.

Она уже хотела дать отбой, как мужской голос, ничуть не смущенный ее сомнением, сказал:

– Зря не верите. Она сама пришла дать показания. Передаю трубку. У вас есть минута.

– Это я, Этери, – услышала Катя знакомый голос. – Я в полиции. Это правда. Я убила его.

– Кого? – воскликнула Катя, все еще не веря своим ушам. В конце концов, и голос Этери мог быть поддельным.

– Его, – выдохнула Этери, как будто толкнула под откос что-то тяжелое. – Мужа.

– Убедились? – Лающий мужской голос снова вступил в права и, самое главное, даже не думал просить денег. – Как я понимаю, вы – единственная родственница подозреваемой в Москве. Я запишу ваш телефон и передам следователю, с вами свяжутся, когда потребуется дать показания.

– Но погодите… – Катя спохватилась и хотела объяснить, что Этери вовсе не ее племянница, а сотрудница, но трубка уже захлебывалась короткими гудками.

Катя прошла к себе в кабинет и плотно закрыла дверь. Ей надо было сосредоточиться и решить, что делать дальше. Не каждый день ее сотрудники попадали в полицию по подозрению в убийстве.

Мужа Этери знало все агентство «Фостер» – заочно. Его фотография стояла в рамочке с морскими ракушками у нее на рабочем столе. Это к нему она спешила после работы и ни разу не осталась ни на один корпоратив, извиняясь, что ей надо домой – кормить мужа.

Родом он был откуда-то с Востока, хорошо знал русский язык, в Москву приехал учиться, но потом учебу бросил. Этери рассказывала, что он – единственный сын богатых родителей. Почему сама Этери ходила при этом в одной черной юбке и меняла всего лишь несколько скромных блузок, оставалось загадкой. Наверное, муж обладал строгим нравом и не хотел наряжать жену, а она из преданности, покорности и любви не считала возможным перечить. Да и кто ее разберет, тонкую и загадочную натуру восточной девушки?

Бесспорным оставалось одно: все, что касалось мужа, было окружено в глазах Этери не просто огромной, а всепоглощающей любовью. Невозможно представить, чтобы Этери могла причинить ему хоть малейший вред. Скорее напротив, она бы загрызла любого, кто осмелился даже подумать об этом в отношении ее драгоценного супруга.

Что же все-таки случилось? То, что звонивший не попросил денег, все же не исключало возможность мошенничества. Хотя, может быть, это новое ухищрение, и, зная ее номер, они вновь позвонят позже, а пока зачем-то откладывают вымогательство… С другой стороны, это было похоже на робкую, послушную Этери: столкнувшись с чем-то противоправным, она вполне могла пойти в районное отделение полиции. Наверное, с мужем и впрямь что-то стряслось, может, несчастный случай, и бедняжка просто повредилась в рассудке от горя, пошла наговаривать на себя…

Катя откинулась в кресле и задумчиво накрутила на палец локон. Меньше всего ей хотелось играть в Шерлока Холмса и ломать голову над чем-то непонятным, но разве могла она вот так просто взять и забыть этот звонок, сделать вид, что его не было? Вычеркнуть из памяти Этери, которая год назад пришла в ее офис, робко позвонила в дверь и долго не могла решиться заговорить…

Прикрыв глаза, Катя воскресила в памяти то весеннее утро. Не было и девяти утра, когда видеозвонок жалобно всхлипнул, точно кто-то стоявший за дверью испугался собственной храбрости и, едва прикоснувшись к кнопке, решил уйти восвояси.

Катя взглянула на монитор. На пороге стояла худенькая высокая девушка в длинной черной юбке. Волосы уложены в тугую ракушку на затылке.

Так рано, тем более без звонка, в агентство никто не приходил, но девушка не была похожа на назойливого рекламного представителя или случайного визитера. Весь ее облик говорил о том, что пришла она по делу. Несмотря на то что в офисе еще никого не было, Катя без опасений открыла дверь.

– Доброе утро! Проходите. Меня зовут Екатерина Суворова.

– Да-да, я знаю. Я видела ваше фото на сайте! Этери, – девушка протянула ей руку, как принято на переговорах, но так неумело и робко, что Катя тут же поняла: делает она это едва ли не впервые в жизни, просто видела, что так принято у деловых людей.

Пришлось пожать протянутую руку.

– Приятно познакомиться. Хотите кофе? Жить не могу без кофе, особенно по утрам, – Катя была даже рада неожиданной компании, поэтому повела девушку на кухню к небольшому круглому столику. – Или, может быть, вы хотите чаю?

– Я – как вы, – сказала девушка и, присев за столик, тщательно расправила подол юбки.

Над столом висел натюрморт с грушами в золотисто-оранжевых тонах и иссиня-черными спелыми виноградными гроздьями.

Катя поставила обе чашки на стол и примостилась на краешке стула. Она подняла глаза и привычно залюбовалась картиной: фрукты выглядели так, будто их только сняли с ветки, что не переставало удивлять Катю. Этери последила за ее взглядом и впервые улыбнулась.

– В наших краях такие же фрукты собирают.

– А вы откуда родом? – поинтересовалась Катя, но, заметив, что уголки губ у собеседницы скорбно опустились, тут же сменила тему: – Это работа известной московской художницы, которая носит старинную армянскую фамилию. Я хорошо знакома с ее сыном.

Катя аккуратно взяла чашку с кофе и на некоторое время погрузилась в свои мысли о знаменитой семье, в которой родилось так много талантливых людей и, что удивительно для нашего времени, все родственники дружны и считают себя кланом.

Они помолчали. С этой незнакомой девушкой хорошо молчалось. Она тоже была погружена в свои мысли и не спешила начать разговор.

Катя посмотрела на часы: уже десять, а секретаря все еще нет.

– Я вас отвлекаю? – встрепенулась Этери. – Так я пойду. Зайду в другой раз.

– Нет-нет, я смотрю на часы, потому что сотрудница опаздывает.

– Я никогда не опаздываю, – сказала девушка, и Катя ей поверила.

– Давайте перейдем к делу. Какой у вас вопрос?

– Мы с мужем сейчас живем в очень хорошей квартире в доме номер два на улице Серафимовича, – щеки ее тронул легкий румянец. – Вы наверняка знаете этот дом…

– Да уж, кому, как не мне, знать Дом на набережной, – Катя снова ощутила неприятное чувство, ведь именно в этом доме хозяйка, говоря языком тех минувших лет, «кинула» ее на ремонт.

– У нас хорошая четырехкомнатная квартира с балконом, который выходит на реку. А какая там ванная комната! Там такие красивые стены цвета спелой вишни и…

– И белая ванна на чугунных литых лапах, и умывальник на ножках из-под швейной машинки «Зингер»? – в тон ей продолжила Катя с самым невозмутимым видом.

Этери подскочила, глаза ее расширились от удивления и страха.

– Сядьте, сядьте, – махнула рукой Катя.

– Вы ясновидящая? Откуда вы узнали про нашу ванну?

– Успокойтесь, просто очень давно я была в этой квартире и мне запомнился ремонт. Ну, не важно. Раз у вас есть хорошая квартира, какова цель вашего визита к нам?

В этот момент входная дверь открылась и на пороге появилась секретарь. Стягивая на ходу тоненькую куртку, она тараторила извинения-оправдания.

Вслед за ней появилась Люся, заглянула на кухню и взглядом спросила Катю: кто это?

– Познакомься, это – Этери. Уже больше получаса не могу у нее выведать, для чего она к нам пришла. Может, у тебя получится, – с улыбкой сказала Катя.

Люся оценивающе оглядела Этери: приезжих она не любила. Сделав круглые глаза, она отвела Катю в сторону и прошептала по-английски:

– А вдруг ее конкуренты подослали?

По тому, как Этери побледнела, Катя поняла, что она поняла фразу.

– Мы не можем больше снимать ту квартиру на набережной, – звонко сказала Этери на чистейшем английском. – У нас больше нет денег. Я хотела найти однокомнатную квартиру на окраине, как можно дешевле и срочно. Нам надо съехать через неделю.

Люся пристыженно ретировалась к своему рабочему столу и принялась сердито перекладывать на нем бумаги. Ее английский был явно хуже.

– А еще, – тихо сказала Этери Кате, вновь перейдя на русский язык, – мне нужна работа. Иначе нам нечем будет платить даже за маленькую квартиру.

С чего она решила, что может вот так запросто устроиться в одно из лучших агентств недвижимости Москвы? И почему у Кати не возникло сомнений, что может? Почему и сейчас у нее не возникает сомнений в том, что надо ехать в полицию и узнавать, что случилось с Этери?

* * *

Машинально поворачивая, замирая на светофорах, притормаживая и перестраиваясь в пробках, Катя выбиралась из центра в Южное Чертаново. Она заранее нашла в Интернете адрес ближайшего к месту проживания Этери районного отделения полиции и полагала, что именно там найдет ответы на свои вопросы.

Навигатор показывал ей полтора часа езды, но под конец рабочего дня пробки росли с каждой минутой.

Она не стала включать музыку или бизнес-новости, которые любила слушать в дороге. Поставила аудиокнигу Лабковского «Хочу и буду» – жаль, читал не он своим завораживающим голосом, а профессиональная актриса, но Катю неизменно успокаивали и настраивали на позитивный лад его мысли, пусть даже обернутые в оболочку чужого голоса. Она доверяла им, ведь именно Михаил Лабковский, еще будучи молодым, начинающим психологом, раскрыл ей глаза на панические атаки, которые она испытывала, и помог преодолеть их.

На Варшавском шоссе Катя наконец-то смогла вдавить педаль газа в пол. Не сбавляя скорость, слушая знакомые фразы Лабковского, Катя вновь и вновь вспоминала Этери. Точеная фигурка, темная юбка-карандаш, белая блузка в мелкий горошек с небольшим бантом на вороте, черная коса до пояса, пышные ресницы и взгляд – робкий и упрямый, вопросительный и утверждающий одновременно.

Взгляд и покорил Катю. Такой взгляд она встречала только у Сони.

Конечно, Этери была старше: двадцать восемь лет, факультет социологии МГУ за плечами, замужем, детей нет. Опыта работы в сфере недвижимости тоже нет, но в то весеннее утро Катю это не смутило. В девушке чувствовался стержень, а Кате было слишком много лет, чтобы понимать, что он и есть главное в человеке.

Этери с первых же дней стала оправдывать доверие. Скромная, ответственная, молчаливая, но, когда дело касалось работы, ее немногословность оборачивалась плюсом.

В отличие от других начинающих агентов, заливавшихся соловьем перед клиентами и отпугивавших своим многословием, Этери описывала объекты кратко, лаконично и всегда так четко, что становилось ясно: вот она – реальность в чистой выжимке, не умаленная, но и не приукрашенная. Из нее вышел бы отличный аналитик в любой сфере деятельности. Все-таки социологическое образование давало себя знать, хотя Этери рано, еще в студенческие годы, вышла замуж и никогда не работала по специальности.

На работу она часто привозила собственноручно приготовленное печенье, пироги и другую домашнюю выпечку. Было очевидно, что не виденный никем из агентства, кроме как на фото в обрамлении ракушек, супруг купался в любви и обожании жены. Катя удивлялась, что он ни разу не встретил красавицу Этери с работы, тогда как за другими девчонками из агентства то и дело заезжали ухажеры или мужья на машинах, но и это роднило ее с Этери, ведь за Катей тоже никто не заезжал. Вся разница между ними состояла в том, что Катя по обыкновению засиживалась допоздна, а Этери всегда уходила вовремя, ведь дома ее ждал загадочный муж, которого надо было кормить по расписанию, почти как младенца.

Ко входу отделения полиции Катя подъехала на двадцать минут позже, чем рассчитывала: навигатор, как всегда, соврал. На бегу не заметила, как с шеи соскользнул шелковый шарф «Эрме», подаренный еще Семеном, который она, как все его подарки, бережно хранила и старалась пользоваться, кутаясь в вещи, как в теплые объятия.

«Когда будешь носить этот шарф и шали, которые я тебе подарил, всегда думай, что это я защищаю от холода и целую твою шею», – вспоминала она слова Семена.

– Девушка, вы потеряли? – у крыльца ее догнал молодой лейтенант и, приветливо улыбнувшись, протянул шарфик.

Пройти внутрь оказалось не так просто. На входе стоял охранник. Автомат с деревянной ручкой, висевший через плечо, явно мешал ему, но охранник был приветлив и весел, жестом попросил пройти через рамку.

– Сначала должен вас досмотреть. Расстегните плащик, пожалуйста.

Катя хотела пошутить, мол, в аэропортах руками досматривают, но, взглянув на его огромные ручищи, промолчала.

– Что-то пищит.

– Да нет, нет у меня ничего, – заволновалась Катя. В голове пронеслась неприятная мысль: «Вот сейчас заходишь как посетитель, а в другой раз по-другому дело может повернуться».

– Это ремешок, можете не снимать. Теперь сумочку откройте.

Катя раскрыла большую сумку с двумя отделениями и внутренним карманом на молнии. «Слава богу, оставила пачку с деньгами в офисе, а то объясняй, зачем я с ними в полицию пожаловала», – подумала про себя Катя, а вслух пошутила:

– У меня там только таблетки – валидол, как у старой бабки.

– Все нормально. Мы тоже на таблетках. Проходите, пожалуйста. Вон, прямо черная дверь. Видите? У дежурного спросите, что вам надо, и он подскажет.

Окошко дежурного располагалось справа от входа. Перед ним никого не было, а из него на Катю заинтересованно воззрилась квадратная багровая морда с черными точками угрей на носу. Катя откашлялась, склонилась к окошечку, чтобы ее лучше было слышно, и как могла учтиво обратилась к морде:

– Добрый день! Извините за беспокойство. Я ищу молодую женщину, ее зовут Этери Шенгелая. По моим данным, она находится в вашем отделении. Мне звонили по ее поводу, но… я не уверена, что это была полиция.

– А вы кем, извините, ей приходитесь? – к удивлению Кати, не менее ласково и учтиво ответила ей морда.

– Я ее тетка, – соврала Катя. – Племянница работала у меня. Сегодня утром она не вышла в офис, только позвонила… Потом этот странный звонок с сообщением, что ее подозревают в убийстве.

– А во сколько она вам звонила? – В глазах-щелках морды зажегся неподдельный интерес.

– Боже мой, да я не засекала, но, скорее всего, ровно в десять.

– Я подумал, вдруг раньше, – неопределенно ответила морда и значительно взглянула на Катю, ощупывая ее взглядом.

– Так что случилось-то?

– А вы не знаете?

– Прошу вас, перестаньте играть со мной в прятки. Я решительно ничего не понимаю, но уверена, что ничего плохого она не могла сделать!

Морда покинула свое место за окошком. Дверь сбоку открылась, и к Кате вышел могучий в плечах парень – из тех, про кого в народе говорят «на нем пахать можно». Вкупе с мощным торсом его лицо не казалось таким уж квадратным – все в нем было соразмерно: и широкий лоб, и нос картошкой, и массивный подбородок.

– Девушку в изолятор временного содержания повезли, а оттуда в СИЗО отправят. Вы с главным поговорите, раз уж доехали до нас. На моей памяти такое впервые, чтобы человек сам приходил на себя заявлять. Идите до конца коридора, потом по лестнице на второй этаж, третий кабинет слева.

Катя пошла по коридору, машинально думая о том, как же тяжело работать в таких условиях. Ядовито-зеленая краска на стенах. Двери, обитые драным, заскорузлым от времени дерматином отвратительного коричневого цвета, старые деревянные стулья, сколоченные по три штуки. И главное – воздух. Спертый и впитавший в себя запах человеческого страха, страданий и боли. Даже если ты ни в чем не виноват, стоит очутиться в этих стенах, как понимаешь, что ты – тут, внутри, а не снаружи, и уже не свободно гуляющий по улице гражданин или уверенно себя чувствующий владелец собственного автомобиля. Ты перешел некий барьер, очутился по другую сторону нормального существования, и хорошо, если выход обратно для тебя открыт. А если нет?

Возле указанного кабинета Катя опустилась на стул и, прежде чем постучать, решила собраться с мыслями. Значит, дело и правда плохо, а если в него и закралась ошибка, то гораздо более фатальная, чем ей казалось вначале. Собравшись с силами, она постучала в дверь с табличкой «Подполковник Степанов В. М».

– Входите! – человечек с блеклым, испорченным оспой лицом и жиденькими усиками привстал из-за стола. – По поводу?

– По поводу Этери Шенгелая, – выпалила Катя.

– А вы ей кто?

Катя представилась и повторила только что сказанное дежурному.

– У вас судимости есть? – со злобным прищуром спросил подполковник.

– У меня? – Катя оторопела от вопроса. – Нет.

– Ваш паспорт, гражданочка.

Катя протянула паспорт, подполковник повернулся к компьютеру и через пару секунд со вздохом вернул его Кате.

– Чисто. А вот родственнички у вас те еще. Взяла и прирезала мужа, как барана.

Катя побледнела и начала медленно оседать на правый бок. Степанов с неожиданной быстротой подхватил ее правой рукой. Проворно налил воды из стоящего на столе пыльного графина в стакан и протянул Кате. Губы ее были синими.

«Только этого не хватало! – в сердцах подумал Степанов. – Еще обвинят, что довел родственницу до сердечного приступа, черт бы ее побрал».

– Вы это, попейте. Попейте. Успокойтесь. Еще ничего не доказано. Не волнуйтесь.

Катя сделала большой глоток. Глубоко вдохнула несколько раз.

Степанов был страшно зол на самого себя за то, что проболтался, поэтому пошел в наступление, убедившись, что с Катей все в порядке.

– Мы выяснили, что подозре… простите, ваша племянница числится в вашем же агентстве «Фостер».

Катя взглянула исподлобья, ей захотелось нахамить ему, но она сдержалась и сказала как можно мягче:

– Эта девочка и мухи не обидит.

– На вашем месте я бы не был так уверен и спокоен за мух, – хмыкнул он. – Я сам выезжал на место. Конечно, следствие разберется, но, поймите, она сама дала признательные показания.

– Как мне помочь ей?

– Мой вам совет: наймите хорошего адвоката. Он ей понадобится. В квартире находилась еще одна девица. Личность ее устанавливаем. Когда наряд приехал, она спала мертвецким сном. Наши ребята сначала думали, что и она… того… Еле растолкали. Говорит, что ничего не видела. Судя по состоянию, у нее наркотическое опьянение.

– У кого? – растерянно переспросила Катя.

– У девицы этой, – терпеливо повторил он. – Я вам объясняю, что хоть она и была в квартире, но ничего внятного пока не сообщила, хотя мы, конечно, с ней еще поработаем. А ваша племянница в шоковом состоянии, со следами побоев на лице. Мы взяли все анализы, послезавтра, в крайнем случае через трое суток, после обеда сообщат результат. Для нее будет хорошо, если будет доказано, что она зарезала мужа в целях самообороны. Повторю, все, что ей сейчас нужно – это хороший адвокат.

– Неужели нет никакой возможности поговорить с бедной девочкой, хоть несколько минут? – Видимо, в голосе Кати сквозила та мера отчаяния, которой оказалось достаточно, чтобы пробить брешь в закованной в доспехи служебного долга душе подполковника Степанова.

Он молчал не меньше минуты, что-то разглядывая на своем столе, потом быстро черкнул что-то на листе бумаги и протянул его Кате.

– Вот адрес изолятора. Там свое начальство. Я сейчас сделаю звонок, но ничего не обещаю. Не получится – не обессудьте. Обычно свидания разрешены раз в месяц, чтобы вы знали.

* * *

Ожидание затягивалось. Катя сидела на железном стуле в коридоре, выкрашенном зеленой краской. Напротив нее висела информационная доска с призывами бороться с терроризмом и коррупцией.

На исходе третьего часа в голову сами собой стали лезть совершенно диковинные мысли. Например, куда сперва везут коррупционеров и террористов, неужели в такой же приемник? А если нет, то, может, и Этери отвезли не сюда, а в еще более страшное и мрачное место?

Катя отдавала себе отчет, что рационального зерна в ожидании не было. Этери не просила ее приехать, что она хотела услышать – не знала. Раве что все это – чья-то злая шутка, нелепый, затянувшийся розыгрыш, но разговор с подполковником развеял сомнения.

Уже сто раз можно было встать и уйти, никто бы не спохватился, тем более что никто и не горел желанием пустить ее к узнице. Но что-то Катю держало в этом унылом коридоре, и она даже знала что. Взгляд Этери: печальный, упрямый, строгий. Незаметно ставший за этот год родным.

Человека с таким взглядом невозможно оставить в беде. Потому что он сам бы никогда так не поступил. Катя была уверена в том, что, если бы ей самой потребовалась помощь, Этери сидела бы сейчас на этом самом месте.

Когда к ней подошел невысокий сухопарый человек в штатском, она уже совсем потеряла счет времени и даже не взглядывала на часы в телефоне.

– Это вам нужна леди Макбет из Чертанова? – весело спросил он Катю, и веселость эта, при всей своей чудовищной неуместности, как ни странно, принесла ей некоторое облегчение. Как будто еще не все потеряно для Этери, раз остается место шутке.

Катя хотела подыграть ему и ответить в тон тоже с юмором, но сама способность шутить, кажется, онемела и отмерла за время ожидания в казенном коридоре, поэтому она поспешно вскочила и молча кивнула.

– А вы кем ей приходитесь? – Вопрос, прозвучавший третий раз за день, был задан тоном, не требующим ответа. Видимо, подполковник Степанов уже все объяснил, потому что человек тут же добавил: – Майор Фадеев Андрей Васильевич, я следователь, это дело поручат вести мне. Раз уж вы приехали, попрошу вас остаться после встречи с задержанной и дать мне показания.

Он провел Катю длинным коридором, распахнул двери, и они очутились во внутреннем дворе серого бетонного здания. Следователь быстро шел впереди, Катя старалась не отставать. Еще одна дверь и коридор, лестница. Обратно без его помощи она точно не выйдет.

– Тут ступенька, осторожно, – он предупредительно придержал очередную тяжелую железную дверь. – Почти пришли. Ее уже осмотрел врач, поговорил кризисный психолог. Назначат медицинское освидетельствование. Сейчас у вас будет пять минут. Разумеется, в моем присутствии…

Когда в кабинет привели Этери, у Кати сжалось сердце. На плечи девушки был накинут тот самый платок, который она подарила Этери на день рождения, – черный с красными розами. Она зябко, по-старушечьи, в него куталась.

Появление Кати ее не удивило. Казалось, внутри этого человека садится батарейка. Немного заряда еще осталось – каких-нибудь пять процентов, но скоро они иссякнут, и свет в глазах погаснет. Впрочем, его уже не было. Этери смотрела перед собой отрешенно, и было совершенно очевидно, что глядит она не по сторонам, а внутрь себя, по инерции волоча ноги на оставшиеся пять процентов заряда.

Следователь молчал. Катя тоже – в горле у нее пересохло, она ничего не пила с утра, слова испарились. Они стояли друг перед другом как в пустыне. Катя забыла, зачем приехала, да она и не знала.

Еще утром воображение рисовало, что бедняжка Этери бросится в ее объятия, как ребенок, ищущий защиты у взрослых. Сбивчиво объяснит, как все произошло, и они вместе придумают, как быть дальше. По крайней мере, может быть, Этери даст понять, зачем представилась ее племянницей. В присутствии посторонних не поговорить, но Катя попыталась бы угадать ее мысли.

Сейчас одного взгляда на Этери было достаточно, чтобы понять, как далеки от реальности были эти представления. Между Этери и всем миром лежала выжженная пустыня. Во взгляде ее сквозило безумие. Эта девочка ничего не скажет, никого ни о чем не попросит и покорно взойдет на свою Голгофу, если так суждено.

– Этери, – Катя сделала к ней шаг и хотела обнять, но девушка отшатнулась, как дикий зверь от протянутой руки, стянула на груди концы платка и стала нещадно мять их в руках так, что платок вот-вот мог разорваться.

Следователь кивнул стоящему за спиной Этери охраннику. Тот понял без слов и осторожно, но настойчиво развернул ее к выходу. Она не сопротивлялась и даже не взглянула на Катю.

Что было потом, Катя помнила плохо. Они опять куда-то шли коридорами, следователь придерживал ей двери, предупреждал о ступеньках. Она писала о том, какая заботливая была племянница, хотя они познакомились только год назад, она была дочерью двоюродной сестры… Приходила вовремя, уходила тоже – к мужу… Писала и не узнавала свой почерк, кто теперь пишет от руки…

По дороге домой Катя остановилась на долгом светофоре прямо у тумбы с большой театральной афишей. «Опера Чайковского «Пиковая дама», – было написано крупными буквами, чуть ниже курсивом эпиграф из повести: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность». Силуэт старухи графини напомнил ей Этери, кутающуюся в шаль.

О боже, театр! Только сейчас она вспомнила о билетах на сегодняшний вечер. Посмотрела на часы. Так и есть, спешить поздно. Надежда давно подарила цветы Александре Дурсеневой и, конечно, злится на Катю, что та не приехала и даже не позвонила. Почему-то представился Герман. Вот он мечется по сцене, повторяя в безумии: «Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!»

Зажегся зеленый. Катя еще раз взглянула на афишу и тронулась с места. Графиня как будто кивнула ей на прощание, а может, Этери еще раз что-то беззвучно прошептала в темноте своей камеры. То ли Кате, то ли самой себе, вытянувшей сегодня туз, ставший приговором.

Глава 7. Черный ворон

В первую субботу июля был запланирован выезд на дачу всей семьей. Повод достойный – Анне Ионовне исполнилось девяносто лет.

Оставшийся в наследство от Семена дом на Николиной Горе Аня и Надя называли по старинке дачей, Соня – фазендой, а Леонид – загородной резиденцией. Для Кати это был просто Дом, ее второй дом с большой буквы, частица сердца, память о Семене, дух которого, словно часовой, стоял у ворот и защищал Катин дом от любых невзгод.

Целый день посреди недели Катя посвятила уборке дома, готовя его к приему гостей. Порядок внутри она любила наводить сама: бережно протирала от пыли и ставила на место изысканные статуэтки, привезенные Семеном из разных стран мира, сама подметала и мыла пол, не жалея маникюра, – все это казалось ей сакральным действом. Дом стал для нее крепостью, а она заботилась о нем. Кате не хотелось, чтобы чужие руки прикасались к тому, что находится внутри, как будто это могло нарушить сложившуюся гармонию между ней и домом.

Исключение составляли разве что окна – два раза в год, весной и поздней осенью, Катя вызывала мойщиков окон из проверенной фирмы, которые за пару часов приводили в порядок все стекла. После их визитов дом словно молодел. В глядящих на яблоневый сад окнах появлялся озорной юношеский блеск. С ясными глазами встречал дом пробуждение природы весной и наступление зимних холодов осенью. И то и другое время года было прекрасно – искрящееся на солнце россыпями огоньков пышное белоснежное одеяние сада не менее замечательно, чем благоухающий яблоневый цвет. Прекрасен и юн становился дом, утопающий среди этой белизны старинного сада, уход за которым Катя полностью доверила садовнику, работавшему здесь еще при Семене и знавшему как давнего знакомого каждое деревце.

Вот и на этот раз Катя сказала в агентстве, что беспокоить ее можно только по исключительно важным поводам, и с утра поехала на Николину Гору наводить порядок.

Учитывая важность предстоящего события, Катя решила пригласить на семейный праздник Тимура. Анна Ионовна и Надежда поддержали ее предложение. Соня отнеслась к нему сдержанно, но пообещала, что приедут вдвоем.

Ехать решили на двух машинах: Катя вместе с Соней и Тимуром заезжает за именинницей, Леонид на своей «Ладе Калине» везет Надежду – по дороге им надо завернуть на рынок, чтобы купить мясо и зелень.

С появлением Леонида в их женском царстве многие бытовые вопросы стали решаться сами собой. Раньше затупившиеся ножи надо было точить самим, для того, чтобы прибить полку, починить розетку или дверной замок, обращались к мастерам. Любая хозяйственная мелочь по дому, требующая мужских рук, в их отсутствие отнимала время и деньги. Леонид оказался мастером на все руки и без лишних напоминаний чинил, прикручивал, точил и приколачивал то, что требовало участия на его хозяйственный взгляд.

Даже привыкшая к самостоятельности Катя сдалась, когда в прошлый визит на Николину Гору Леонид сумел починить скрипевшую ступеньку на крыльце. Эта ступенька стала последней на пути признания женским царством его хозяйственных заслуг и окончательно вознесла его на пьедестал почета и уважения.

Леонид прекрасно разговаривал с продавцами. Он торговался так азартно и по-доброму, что рыночный люд, приняв его за своего, сбрасывал цену. Другие покупатели, оказавшиеся рядом, задерживались, чтобы послушать эти диалоги, но ни у кого не получилось бы повторить их и добиться той цены, за которую отдавали товар Леониду.

– Ну что, поехали на «Черемушкинский», – потирая руки, сказал Леонид. Он специально встал пораньше, торопил Надежду с завтраком, и даже глаза его сверкали от азарта и радостного предвкушения.

– Такое впечатление, что ты на охоту собрался, – язвительно буркнула Надежда. – Зачем ехать на «Черемушкинский», когда у нас прямо под боком у метро «Теплый Стан» есть рынок?!

– Наденька, как ты не понимаешь, я же туда четверть века хожу, за вычетом тех лет, когда его закрывали и хотели там парковку строить. Хорошо, что одумались!

– Так и быть, поехали на твой «Черемушкинский», ведь ты как упрешься, не сдвинуть, – сдалась Надежда.

Едва они появились в дверях отремонтированного рынка с новыми кафе по периметру, сразу несколько рук поднялись над прилавками с возгласами: «Леонид, дорогой! Мы здесь теперь!»

– Тьфу ты, – чертыхнулся Леонид, – директор как будто в пятнашки играет, переставляет людей каждый день почем зря. Сначала лепешки, – он проворно пошел налево к лавке с грузинскими деликатесами.

– Три лепешки, пожалуйста, – сказал продавщице, но потом в уме пересчитал гостей. – Нет, Нино, дай мне пять.

– Конечно, Леонид! Вот вам две пахлавы в подарок, угостите свою жену.

Надежда натужно улыбнулась, она терпеть не могла весь этот рынок-балаган. Торговаться не умела, и всегда, когда раньше одна ходила на базар, ее обсчитывали и подсовывали испорченные овощи и фрукты.

Наконец они купили все по списку, остались только помидоры, огурцы и зелень. Подошли к прилавку, который держала тетя Света, как она сама себя называла, пухлая бойкая девица, видевшая покупателей насквозь. На нее работали две молоденькие девушки из Молдовы, а за спиной всегда стоял муж, который был гораздо старше, но во всем подчинялся своей энергичной и смекалистой женушке.

– Светик, ты уж смотри красиво мне посчитай, чтобы я обрадовался.

– Что вы, Леонид, говорите?! Я же завсегда вам с походом даю и скидку делаю, – кокетливо улыбнулась тетя Света.

– Знаю-знаю, но вон тот лимончик прямо на меня смотрит, положи-ка мне в подарок.

– Ой! Да хоть два, а вот еще сливы положу, попробуйте – сущий мед, а не слива.

Когда Леонид поштучно выбирал помидоры, рассматривая каждый на свет, Надежда, которой надоело это представление, повернулась к тете Свете и шепнула:

– Чего ему еще надо, ведь у вас весь товар хороший?

– Зато он точно знает, чего хочет, – глубокомысленно изрекла тетя Света. – Он ищет тот помидор.

– Какой? – изумилась Надежда. – У вас все помидоры одинаковые, как на подбор.

– За которым пришел на рынок, – невозмутимо ответила тетя Света и так значительно посмотрела на Надежду, что та не нашлась что ответить на эту рыночную мудрость.

* * *

Катя тоже встала пораньше и тихонько, чтобы не разбудить Соню, принялась готовить завтрак. Сварила себе кофе. Безоблачное голубое небо обещало прекрасную погоду. Как хорошо, что в эти выходные они все вместе едут за город, а не остаются в душном городе.

Кате захотелось надеть что-то такое же легкое, простое и воздушное, как этот наступающий прозрачный летний день. Вспомнила, что в шкафу висит новое, ни разу не надетое льняное платье на бретельках, с нежными незабудками и вышивкой по подолу. Увидев это платье в витрине маленького магазина, продающего одежду из натуральных тканей, Катя, не задумываясь, вошла внутрь и купила его, хотя не была склонна к спонтанным покупкам. Она просто на миг ясно увидела картинку, как идет в этом платье по лавандовому полю, и за руку ее держит Семен или кто-то, очень на него похожий.

Не остановило ее даже то, что носить платье в стиле «барышня-крестьянка» в Москве было совершенно некуда, но это не значит, что иметь его в гардеробе не хотелось. С тех пор оно висело в шкафу, надежно скрытое от глаз деловыми костюмами и коктейльными платьями модных марок. Катя и забыла об этом платье, а сейчас поняла, что повод надеть его настал.

Она встала на стул и достала с самой верхней полки круглую коробку. В ней лежала соломенная шляпа, купленная в ее первую поездку во Францию с Семеном. Голубая атласная лента вокруг основания по цвету идеально подходила к незабудкам. Лучшего наряда для этого дня и бабушкиного праздника не придумаешь!

Захотелось как можно быстрее достать его из шкафа и примерить, но пришлось сдержать порыв, чтобы не разбудить Соню, пришедшую, как всегда, уже ночью, когда Катя спала. Но вот в коридоре раздался топот босых ног. Через минуту взъерошенная со сна Соня заглянула на кухню. На ней были короткие домашние шорты и майка, делавшие ее похожей на подростка из пионерлагеря.

– Доброе утро, Сонечка, завтрак готов! – Катя кивнула на сковородку, стоящую на плите.

– Что там? – пробурчала Соня.

– Омлет с помидорами. Хочешь – тосты еще сделаю.

– Неужели, в кои-то веки ты приготовила завтрак! – Соня плюхнулась на стул напротив Кати. – Мне только кофе, есть совсем не хочется.

– Надо позавтракать хорошо, обедать уже на Николиной будем. Пока еще Леня шашлыки пожарит, – сказала Катя ей как маленькой.

– Ну вот шашлыков и поем! Мне бежать надо, Тимур ждет.

– Так где он живет, давай за ним заедем! Мы же еще вчера договаривались с тобой, что поедем все вместе.

– Вчера – это было вчера, – Соня неопределенно махнула рукой. – А сегодня планы поменялись. Да ты не переживай, мы не опоздаем. Вызовем такси и приедем.

Соня одним глотком допила кофе и пошла одеваться. Катя посмотрела ей в спину. Острые лопатки на худой спине выступали еще сильнее, чем обычно. Похоже, Соня похудела в последний месяц и стала еще выше. Если так пойдет, она и впрямь приблизится к стандарту модели – кожа да кости. До знакомства с Тимуром она такой не была, да и вела себя иначе.

Но, если вспомнить саму Катю, разве не изменилась она после знакомства с первой любовью – американцем Майклом? Да так, что бросила аспирантуру и тайком от матери и бабушки стала работать. По сути, стала новой, другой Катей, а по факту – нашла себя. Пусть из той любви ничего не вышло, хотя почему же ничего? Разве агентство, которое до сих пор носит фамилию Майкла, не стало плодом той любви?

– Я пошла! – крикнула Соня из коридора, прервав Катины мысли.

– Только не опаздывай! – крикнула ей вслед Катя, но дверь уже захлопнулась и в коридоре загудел лифт.

Катя вздохнула, но тут же посветлела лицом, вспомнив о платье. Чего она придирается к девочке? Сегодня они всем женсоветом с Аней и Надей как следует рассмотрят Тимура. Пока ничего дурного о нем она сказать не может. Похоже, Соне с ним хорошо, а это самое главное.

Пошла в комнату и, перед тем как открыть гардероб, взглянула в большое зеркало в массивной деревянной раме на ножках. Однажды она задержала на нем взгляд, когда они с Семеном проходили мимо витрины антикварного магазина. Остановилась, поправила волосы. Семен тоже заглянул в зеркало через ее плечо. Они смотрели на свое отражение, как на портрет в овальной резной раме.

– Я хочу, чтобы ты запомнила нас такими, – сказал ей тогда Семен.

На другой день в дверь Кати позвонила служба доставки и подняла на этаж что-то массивное. Едва открыв дверь, она догадалась, что скрывает огромная плоская коробка с надписью «Осторожно, стекло». Когда подарок был распакован, Катя обнаружила сложенный и аккуратно вставленный за раму листок бумаги.

«Только произнеси: “Свет мой зеркальце, скажи”, и оно покажет тебе, как ты прекрасна, не забывай делать это в любом возрасте», – писал Семен.

– Свет мой зеркальце, скажи, – прошептала Катя. Морщинки у глаз никуда не исчезли, но внутренний свет, который в женщине зажигает только мужская любовь, словно озарил лицо изнутри. Так происходило всякий раз, когда она подходила к зеркалу и произносила эти слова. Катя подумала, что, наверное, это и есть та самая таинственная сила любви. Семена давно нет ни с ней рядом, ни на земле, а однажды зажженный им свет остался.

Надев платье, Катя еще раз взглянула на свое отражение. Спору нет, лен, белое кружево и голубые цветы по подолу ей к лицу. Она заколола повыше пышные русые волосы, оставив несколько шаловливых прядок. Слегка припудрила лицо, коснулась тушью ресниц. И сережки нашлись под стать платью – изящные жемчужинки, как две капельки росы.

– Во всей Москве краше не сыскать! – галантно заметил седой господин из соседней парадной, когда Катя выпорхнула из дома – легко, как девчонка-выпускница.

«Мерседес» радостно приветствовал ее коротким звонким щелчком открывшихся дверей. Тщательно намытая и до блеска отполированная машина не производила впечатление просто железного механизма. Солнечные блики играли на ее боках и лобовом стекле. Казалось, стоит вставить ключ в замок зажигания, и она взовьется, как сказочный Конек-Горбунок, и помчится, набирая скорость, почти отрываясь от земли – за город, на волю, унося в седле прекрасную принцессу.

По дороге Катя завернула в цветочный магазин и купила пышный букет роз. Каждый цветок выбрала сама. Бледно-розовые лепестки казались на просвет мраморными. Но самым чудесным в этом сорте роз был тонкий аромат, который невозможно забыть. Тщательно упакованный букет она спрятала в багажник, чтобы Анна Ионовна не увидела раньше времени.

В молодости она покупала подарки впопыхах, иногда хватала что-то симпатичное за час до торжества. Но с возрастом изменила своим привычкам. Как хорошее вино нельзя пить махом, так и подарки не надо покупать второпях. Выбором нужно насладиться: представить лицо того, кому его подаришь, и попытаться угадать самые заветные его желания. Теперь к выбору подарков Катя подходила осознанно и получала двойное удовольствие, когда видела восторг в глазах того, кому этот подарок предназначался.

Раньше над подарком Анне Ионовне ломать голову не приходилось. Она всю жизнь любила украшения и подбирала их с врожденным чувством меры, которое встречается гораздо реже, чем просто хороший вкус. За глаза подружки, которых теперь почти не осталось, называли ее «Шанель Ионовна».

Но в последние годы на дарение колец было наложено табу.

– Куда теперь мне их носить, да и пальцы совсем не те, что прежде, – Анна Ионовна вытягивала перед собой тонкую руку и с укоризной изучала неровные бугорки на когда-то самых красивых пальцах в Москве, как говорили ей многочисленные поклонники.

В прошлом году они с Надеждой нашли невероятно красивый кулон с лабрадоритом – уникальным самоцветом с голубовато-синим сиянием, а при ярком освещении минерал переливался всеми цветами радуги. «Надеюсь, бабуля наденет его», – подумала Катя. Она вспомнила, как Анна Ионовна залилась звонким смехом, когда поднесла кулон к солнечному свету и убедилась в его волшебном свечении.

Еще загодя Катя купила уютную шаль из кашемира и меховые тапочки-угги. Главный же подарок уже ждал Анну Ионовну на даче.

* * *

Соня с Тимуром сидели на разных концах большого дивана, но даже если бы это расстояние было втрое больше, то и тогда всем окружающим была бы очевидна незримая нить, связывающая их друг с другом. Казалось, в обоих заключен магнит, и только неведомая в природе сила позволяет им существовать отдельно – двум частям одного целого.

– А не перекинуться ли нам в подкидного, пока Леонид шашлыками занят? – задорно предложила Анна Ионовна.

– Я пойду помогу, – Тимур встал с дивана и направился к выходу.

Соня рванулась за ним:

– Я с тобой. Там тучи вроде собираются, возьми дождевик.

– Да какие тучи! К тому же я люблю дождь.

Не слушая, Соня выбежала в прихожую и принесла черный длинный дождевик.

– Примерь.

Тимур небрежно накинул его на плечи, завел один край через плечо и замер. В солнечном свете, мягко льющемся в окна гостиной, его безупречный профиль был необычайно хорош. Катя на минуту подумала, что перед ней сказочный герой. Все завороженно смотрели на Тимура, забыв об игре.

– Принц датский! – с восторгом произнесла Анна Ионовна.

Когда Соня с Тимуром вышли, возникла пауза. Казалось, каждая думала о чем-то своем, но все понимали, что это свое – общее.

– Опять мы втроем, как всегда, играть будем, – с деланым огорчением вздохнула Надежда. – Время идет, а ничего не меняется.

– Да ладно тебе прибедняться, Наденька, – ласково потрепала ее по руке Анна Ионовна. – Вон какого хозяйственного мужчину себе отхватила, а у Сони и вовсе Аполлон. Пылинки с него сдувает, от дождя в разгар солнечного дня укрывает. Осталось нам дождаться, когда Катенька судьбу устроит.

– Моя судьба давно устроена, – Катя приобняла бабушку за плечи. – И я ею вполне довольна.

– Почему же ты Денисова-то не позвала? Мы бы рады были его видеть, – осторожно осведомилась Надежда.

– Он работает, – Катя неопределенно махнула рукой. – Как всегда, вы же знаете.

– Он работает, ты работаешь, – вздохнула Анна Ионовна. – Как раньше-то – и работали, и все успевали.

– Погадай мне лучше, бабуля, – попросила Катя.

– Ты как будто мороженое просишь. Ну давай. Где у тебя здесь колода? Хотя, ты знаешь, я не большая мастерица гадать, не то что моя сестра Леночка. Когда я в последний раз к ним в Пензу ездила, к Елене Ионовне чуть не очередь стояла, она уже и запись вести стала. А все сарафанное радио. Видать, дар у нее есть. Ох, давненько не видала я их: Леночку, Жанну, Маринку.

При упоминании имен родни Надежда поджала губы, встала и подошла к окну. Иногда соль воспоминаний бередит и давно зарубцевавшиеся раны. Слышать о племяннице, ставшей женой ее бывшего мужа, она не хотела. Можно было бы разыскать Маринку и пригласить на день рождения Анны Ионовны, как предлагала Катя. Одну, а может, и с Суворовым. Это могло бы стать началом примирения с близкой родней. Но лишь только представив черное бархатное платье с белым воротничком, буквально сошедшее с Надеждиного портрета в молодости на постаревшую Маринку, встреченную недавно в театре, она категорически отказалась от этой затеи.

Анна Ионовна сокрушенно покачала головой, показывая Кате, что поняла свою оплошность. Катя поспешно достала из комода колоду карт и окликнула Надежду.

– Мама, ты же тоже раньше гадала. Давай твой дар проверим. Погадаешь мне?

Надежда вернулась к столу, перетасовала колоду.

– Снимай левой рукой!

Катя вытянула небольшую стопочку карт, которую Надежда положила вниз колоды. Затем Катя вытянула первую карту – туз.

Анна Ионовна покачала головой: все как по писаному – большая, но утраченная любовь. Эх, Семен, так и не женился он на ее внучке, но как любил, как оберегал, и она при нем расцвела, как цветочек…

– Что было, что будет, что удивит, что развеселит, чем сердце успокоишь, – задумчиво произнесла Надежда, разглядывая карты. – На любовном фронте хлопоты, суета…

– Да откуда хлопоты, полный штиль, – улыбнулась Катя. – Ой, мама, не передался тебе дар твоей пензенской тетки.

– Туз мечей и… – пробормотала Надежда и смешала колоду. – Тьфу, и правда, не бери в голову. Ну его, это гадание.

– Шашлыки готовы! Всех ждем к столу! – в гостиную вбежала Соня, глаза ее сияли. Катя подумала, что давно не видела дочь такой оживленной и счастливой.

В летней беседке Катя заранее подготовила все для торжества. Оставалось только принести закуски, шампанское и вино из холодильника на кухне.

Анну Ионовну посадили во главе большого круглого стола. Где бы они ни жили, у них всегда был круглый стол! Подаренные букеты оставили в доме, застолье украшала простая стеклянная ваза с полевыми ромашками.

Леонид торжественно раскладывал румяные кусочки мяса по тарелкам.

– А можно с шампура есть? Так вкуснее! – спросила Соня.

– Сегодня все можно, – ответила Анна Ионовна. – Я тоже попробую прямо с шампура. В девяносто лет наконец-то можно позволить себе все! Хотя нет, поберегу-ка я свои новые зубы…

Анна Ионовна, пережившая голодные военные годы, никогда не позволяла себе откусить даже яблоко: брала десертный нож с тарелочкой и очень изящно ела отрезанные ломтики.

– Гулять так гулять! – Леонид открыл шампанское, извлеченное из ведерка со льдом. – С юбилеем вас, дорогая Анна Ионовна! Три года я имею честь входить в вашу семью и поздравлять вас с днем рождения! А сегодня – особая дата. Вы – ангел-хранитель этой семьи. Обещаю вам беречь и охранять ваших девочек, тем более вот и подмога у меня появилась.

Тимур тоже встал и поднял бокал.

Катя неожиданно почувствовала, что на глаза навернулись слезы. Она не могла вздохнуть полной грудью: волна нежности, грусти, тревоги и безграничной любви к родным людям захлестнула ее с головой.

Леонид и Тимур стояли друг против друга, как два рыцаря. Анна Ионовна тоже украдкой смахивала слезу. Надежда сидела торжественно, с прямой спиной, словно за пианино. Соня, вытянувшись в струнку, не спускала глаз с Тимура.

– А мы с Катей приготовили тебе сюрприз, – объявила матери Надежда, когда все справились с шашлыками.

– Приглашаю всех в дом, – подхватила Катя.

– Зачем в дом? На улице так хорошо, – заныла Соня.

– Наверное, сюрприз там спрятан? – предположил Тимур.

– Вот именно! – Катя широким жестом хозяйки указала на видневшуюся сквозь густую зелень листвы веранду дома.

Гости прошли в гостиную. Тонкий, едва уловимый запах свежих роз наполнял комнату ароматом райского сада. Букет, подаренный Катей, стоял в массивной хрустальной вазе посреди стола. Каждый цветок казался словно высеченным из мрамора и вместе с тем был удивительно живым и трогательным.

– Катя, девочка моя, – воскликнула Анна Ионовна, – спасибо за букет! Он превосходен!

Катя потянула за тонкий шнурок, свисающий с потолка, и на стену медленно опустился широкий экран. Проектор стоял возле другой стены. Затем она задернула шторы, и в гостиной сразу стало темно, как в настоящем кинозале. Ничего удивительного, ведь подкладка из ткани блэкаут была приобретена заранее, как и все остальное.

– Вот это да! – охнул Леонид. – Надя, и ты молчала!

– Конечно, иначе ты бы в первом тосте все рассказал, – рассмеялась Надежда.

– Здорово, мы в детстве с мамой так диафильмы смотрели, – воскликнул Тимур.

Соня захлопала в ладоши.

– Кино, у нас будет кино!

– Товарищи, занимайте места согласно купленным билетам, – голосом диктора из программы «Время» возвестил Леонид.

Когда все расселись: Анна Ионовна, Надежда и Леонид на диване, Соня в кресле, а Тимур на пуфике у ее ног, Катя нажала кнопку проектора, и на ослепительно белый экран посреди темной комнаты выплыло здание Пензенского музыкального училища, и худенькая девочка в коротком, едва до колен, клетчатом пальто с заколотыми в пучок волосами на его фоне. Заломы на старой черно-белой фотографии были аккуратно убраны, но тщательная ретушь не вводила в заблуждение относительно возраста фотоснимка: он был всего лишь на десять с небольшим лет моложе самой Анны Ионовны.

За кадром тихо звучала классическая музыка. Девочка с фотографии пытливо смотрела на зрителей, на Анну Ионовну и робко улыбалась. Отец снял ее перед началом занятий. Анна Ионовна точно знала, что девочке надо скорее бежать в зал, чтобы не получить нагоняй от строгого педагога. И она его все-таки получила, потому что отец замешкался с трофейным фотоаппаратом.

Вот любимая сестренка Лена обнимает плюшевого медведя, у которого левый глаз еле держится на одной нитке. Он укатится, этот глаз, завтра же – в густые заросли лопухов у старого сарая во дворе. Лена улыбается и еще не знает, как будет реветь над одноглазым мишкой, тем более что глаз они так и не найдут, только вылезут все в колючках репейника на колготках и подолах шерстяных платьев…

Это мать – она слыла первой красавицей Пензы. Русая коса, непослушные кудряшки на шее, румянец на нежной, будто фарфоровой коже. Не случайно ходила молва, что отец, еще будучи женихом, спускал других удалых ухажеров с трех лестниц. К ней не боялись свататься, даже зная, что она – дочь врага народа, дворянских кровей. А как она играла на рояле! Талант Ани и Лены не был случаен, он впитан с молоком матери.

Любимый Беня – Бенцион Грувер. Сидит за роялем и злится, что его оторвали от игры. Он с детства не любил фотографироваться, считал себя неказистым и смешным. Вот только поклонницы и ученицы хранили его карточки под подушкой. Кудрявый черноокий гений с тонкими нервными пальцами. Как рано ушел он из жизни. Как несправедлива к нему оказалась судьба, прервавшая взлет гениального музыканта почти на пике славы.

Как похожа на него Надежда и как не похожи Катя и Соня. Но что значат внешние черты по сравнению с кровью, зов которой неотвратим и всепобеждающ?

Леночка с дочкой Жанной – племянницей Анны Ионовны. Тоже видна их порода. У Жанны волевой подбородок – совсем как у их отца, библейское имя которого не помешало сделать военную карьеру. Упрямством Жанна тоже пошла, видать, в деда Иону. Тот, не побоявшись наветов, поступил по-своему и взял в жены дворянку, а Жанна бросила музыкальное училище, родила Маринку и с залихватской удалью пустила жизнь под откос: нигде толком не работала, гуляла, третировала мать и не интересовалась дочерью, которую воспитывала Елена Ионовна.

Но все это было за кадром. С экрана на зрителей смотрели кудрявые девушки – веселые, упрямые, задорные, самоуверенные. Они были одним родом, одной семьей, и, казалось, не могло появиться в их жизни силы, которая бы разобщила, раскидала их друг от друга, сделала чужими, враждебными, непримиримыми.

– Девочки, бедные мои девочки, – всхлипывала Анна Ионовна, и слезы, уже не сдерживаемые условностями, текли по ее щекам.

Консерватория, концерты, ученики и поклонники. Жизнь, бурная и прекрасная, проносилась в мелькающих кадрах, которые то наплывали, то пролистывались, но неизменно задерживались, перед тем как исчезнуть, чтобы запечатлеться в памяти смотрящих.

Катина подруга Аллочка, работавшая монтажером у известного московского режиссера, потрудилась на славу. Фильм вышел трогательным и правдивым. Казалось, это не фотографии сменяются, а сами люди двигаются, меняют позы, взрослеют, стареют, обзаводятся детьми, встречаются и расстаются, чтобы вновь встретиться. Черно-белые снимки удачно дополнял видеоряд, восстановленный из узкой пленки пятидесятилетней давности. Аллочка оказалась настоящей волшебницей, Катя отнесла ей все, что нашла в коробках на антресолях Надежды. После оцифровки записи обрели новую жизнь.

Главной изюминкой фильма стала запись с VHS-кассеты, которая прибыла почтой из самой Пензы. Это видео не видел никто, включая саму Анну Ионовну.

Вспомнив рассказы бабушки о ее поездке в родной город на шестидесятипятилетие и о том, что на застолье пробовал подаренную камеру внук ее подруги, Катя нашла старую телефонную книжку и – о чудо! – обнаружила в ней телефонный номер этой подруги, ведь чуть позже она сама консультировала ее внука по этому номеру о незыблемых правилах поиска и покупки квартиры. Катя сама тогда была начинающим агентом, но очень старалась передать свои знания, чтобы помочь незнакомому пензенскому парню. Сколько времени утекло с тех пор! И правила-то изменились, а прежний номер после трех длинных гудков ответил.

Оказалось, что подруга Анны Ионовны умерла два года назад, а говорил с Катей тот самый внук, который чудом оказался в бабушкиной квартире. Он давно занимается бизнесом, имеет два дома в Америке и один в Европе, но каждое лето приезжал проведать бабулю. Теперь квартира пустует, приезжать не к кому, и он собирается ее продавать. Вот вещи разбирает… Столько уже на помойку вынес. Вы же знаете, Екатерина, этих бабушек. Со своего военного детства привыкли хранить каждый лоскуток, каждую безделушку. И выбрасывать-то жалко, да куда же все это девать?! Конечно, что-то он везет на память с собой, но ведь не все же.

– А пленки? – выдохнула Катя, прервав его речитатив. – Не попадались вам старые видеокассеты? Вы сами снимали двадцать пять лет назад.

– Пленки? – Пауза была долгой и, кажется, ничего хорошего не предвещала, но он всего лишь думал, потому что завершилась она радостным: – Точно, пленки! Знаете, вам повезло. Бабушкины шкафы я уже опустошил, а вот до антресолей не успел добраться. Решил передохнуть. Скорее всего, они там. Если найду, я вам перезвоню.

И правда, к вечеру он позвонил.

– Нашел я пленки, но… – он замялся.

– Не те? – расстроилась Катя.

– Да нет, конечно же, те. Но оказалось, их целая коробка, многие кассеты не подписаны. Видимо, тогда, двадцать пять лет назад, я запросто мог отличить одну от другой, а теперь – нет. И как мне быть?! Ведь нет даже магнитофона, куда можно было бы их вставить. Так как же я найду вашу – ту самую, одну-единственную?

Катя подумала.

– Выбора нет. Высылайте мне всю коробку, я оплачу пересылку. Буду в Москве разбираться.

Коробка оказалась огромной. «Видать, мой заочный пензенский знакомый снимал все подряд», – с иронией подумала Катя. Она заказала доставку драгоценного памятного груза до офиса, а потом Толик погрузил коробку в багажник и поднял к ней на этаж.

На сайте распродаж ненужных вещей она нашла магнитофон. Его тоже доставили в офис, помощь Толика не понадобилась, хотя старая пластиковая бандура заметно отличалась габаритами от современных собратьев.

– Что это ты притащила? – Соня залилась смехом, увидев в руках у Кати ветерана видеопроката. – С какой барахолки? Ты открываешь новый бизнес – собственноручный вынос хлама из квартир директором агентства?

– Не говори ерунды, – устало отмахнулась Катя. – Давай вместе посмотрим старые пленки. Мне надо одну найти из целой коробки.

– Больше мне делать нечего, – Соня пожала плечом. – Посадила бы кого-нибудь на работе.

– Кто-нибудь на работе не знает в лицо твою прабабушку!

– Ну давай без меня, мамуля. – Соня послала ей воздушный поцелуй и скрылась в своей комнате.

Смотреть кассеты Кате пришлось по вечерам одной и почти неделю, пока наконец она не увидела знакомое лицо на экране. Анна Ионовна сидела во главе стола, Елена Ионовна рядом – как все-таки похожи сестры. А вот и Жанна, ее родная тетка. Катя видела ее только на старых фото в бабушкином альбоме, совсем маленькой – такой, какой она была сама, поэтому в детстве ей казалось, что Жанна только называется почему-то тетей, а на самом деле это девочка, такая же, как Катя. Оказывается, Жанна – красавица, чуть ли не такая же, как ее двоюродная сестра Надежда Бенционовна, мама Кати. Они тоже похожи, но одна строгой, а другая какой-то дикой, чуть ли не цыганской, бесовской красотой.

Перед тем как нести пленку на монтаж, Катя решила показать ее матери. Зная ее ненависть к Маринке, быстро перекинувшуюся на всю пензенскую родню, она не решилась делать сюрприз и Надежде.

Надя смотрела видео молча, а в конце лишь сказала:

– Да, были времена…

Катю же больше всего потрясло, когда Жанна, махом и мрачно выпив несколько стопок, запела неожиданно чистым голосом:

– Ах, зачем эта ночь так была хороша! Не болела бы грудь, не страдала б душа…

Все за столом с готовностью подхватили эту песню. Анна Ионовна тихонько, одними губами пела вместе со всеми.

Наверное, и на Соню именно эти кадры, вставленные почти под конец фильма, произвели наибольшее впечатление. Катя заметила крем глаза, как она напряглась, впилась глазами в экран и подалась вперед.

– Потрясающе, – выдохнул Леонид, когда в финале тихая классическая музыка сменилась словами песни Эдиты Пьехи «Загляните в семейный альбом».

Анна Ионовна обнимала Надежду. Катя подняла шторы, и гостиную залил мягкий свет заходящего солнца.

– Что с тобой, ты куда? – крикнул Тимур в спину Соне, которая рванулась из гостиной, как только Катя открыла первую штору.

* * *

– Ты видел ее, видел? – остановившись за разлапистым кустом сирени, Соня трясла за плечи Тимура, который стоял, безвольно опустив руки и изумленно на нее глядя.

– Что, что видел?

– Эта тетка из видео, которая про ночь пела. Она как та, что подходила к нам в Доме моделей! Они меня окружают… Как стервятники, окружают, клюют…

– Сонечка, ты что, я вообще не понимаю, о чем ты. Какие тетки? Да мало ли теток нас окружает! Это все шампанское. Ты мне говорила, что оно плохо на тебя действует.

– Это она! Хочет моей смерти! Она…

– Успокойся, – Тимур крепко взял Соню за плечи и встряхнул. – Недавно ты плакала и говорила мне, что в вашу с мамой квартиру может врезаться самолет. Это твои кошмарные сны. Я тебе поверил! А потом ты смеялась: что, Бернара Вербера не читал? Ну ты даешь… Каждый знает, что влетающий в твою квартиру самолет – это же цитата из Вербера. Это опять из той серии?! Да, я не такой умный, как все в вашей семье, но я люблю тебя!

– Дурак, ты не можешь меня понять. Тина на ногах тянет ко дну. Это значит, что я русалка из Андерсена?

Тимур обнял Соню и крепко прижал к себе.

– Ты не русалка. Ты – моя Сонишна, спящая красавица. Пойдем в беседку. Мы же тоже приготовили твоей прабабушке сюрприз.

– Ребята, вы где? Все приглашаются к столу! Часть вторая нашего праздника! – зычно закричал Леонид в глубину сада.

Соня с Тимуром вышли к гостям в обнимку. Катя вопросительно взглянула на дочь. Соня как ни в чем не бывало улыбнулась, наклонилась к ней и шепнула:

– Диск же у тебя?

– Конечно. Садитесь, у меня все готово.

Надежда, Леонид, Соня и Тимур затянули «Happy birthday», а Катя внесла огромный торт с числом 90 посередине. Казалось, это полыхает маленькое солнце – столько свечек горело на нем. Задували все вместе, и когда последняя свечка потухла, снова зазвучала песня, но уже одним звонким, чистым девичьим голосом под аккомпанемент рояля. Звук лился из стоящей в углу музыкальной колонки. Это пела Соня. Запись они с Тимуром сделали на студии его друзей.

Анна Ионовна замерла, прижав руки к груди: голос Сони она узнала бы из тысячи.

– А кто так красиво аккомпанирует тебе, Соня?

– Ты не узнаешь? – спросила Надежда.

– Наденька… – На глаза Анны Ионовны вновь навернулись слезы. – Я не думала, что когда-нибудь услышу, как ты играешь!

– Больше и не услышишь, но ради твоего юбилея один раз я позволила себе вспомнить прошлое.

– А я тоже спеть хочу, – скромно потупившись, произнес Леонид. – Но в таком достопочтенном музыкальном семействе стесняюсь.

– Пой, Леня, не стыдись, – разрешила Анна Ионовна.

– Казачья народная, – громко сообщил Леонид и озорно подбоченился. Стеснение его было недолгим.

«Ой, то не вечер, то не вечер», – затянул он с чувством и, едва закончив и сделав небольшую паузу, молодецки ухнул: «Любо, братцы, любо».

– Батюшки мои, – всплеснула руками Анна Ионовна, – какой прекрасный у вас голос и слух, Леонид. Отчего же вы нас раньше не радовали своим пением?

– Считайте это подарком на день рождения, – ответил Леонид. – В такой семье, как ваша, и петь-то страшно.

– Сонечка, ты почему торт не ешь? – шепнула Катя, пока Леонид выводил рулады.

– Не хочу, мне шашлыка хватило. Можно я пойду прилягу, вы ведь не расстроитесь? Голова разболелась.

– Иди, конечно, как раз твою постель сегодня утром поменяли.

Соня пошла в дом, Тимур отправился за ней, догнал уже у веранды.

– Куда ты так бежишь, тебе плохо, что ли?

– Мне очень хорошо, просто прекрасно, – Соня повысила голос так, что ее точно услышали бы в беседке, если бы Леонид не пел. – Не заметно, что ли?

Он резко развернул ее за плечи.

– Соня, прекрати! Ты хочешь испортить им праздник? – Он кивнул в сторону беседки. – Я только сегодня понял, какая классная у вас семья! Если бы у меня была такая, я был бы счастлив и не валял дурака.

– Ты потерял мать, а у меня ее и не было! Бабушка воспитывала, а мама вечно на работе, занята. У нее переговоры, сделки, показы, командировки. Я так хотела, чтобы она хоть раз косички мне с утра заплела…

– Да она пылинки с тебя сдувает, что я, не вижу, что ли?! И поднимала тебя одна. Кто бы работал-то тогда?

– А этот дом! – Соня не слушала, ее трясла крупная дрожь, будто она зябла на морозе. – Его оставил в наследство мой отец. Спасибо большое, премного благодарны! Ничего, что я родного папаню-то в жизни ни разу не видела? А ведь он умер, когда я уже была взрослой! Зачем мне этот проклятый дом? Я, может, мечтала, чтобы отец мне куклу хоть раз на день рождения подарил! Да что там куклу, хоть пупсика! Ненавижу, ненавижу…

Она пнула ступеньку веранды.

– Проклятый дом! Не нужен он мне. Вот пусть мать одна тут живет, как всю жизнь прожила. Никто ей не нужен, и я не нужна!

– Что было, того не вернешь, – Тимур снова обнял ее и не разомкнул рук. – У нас-то все будет по-другому. Верно, Соня? Все у нас будет хорошо!

– Хорошо, – послушно, как маленькая девочка, повторила за ним Соня.

– Может, вернемся в беседку? – спросил Тимур и ладонью стер слезы с ее щек.

– Да я специально ушла, давай быстренько еще раз фильм включим, без звука. Проектор и экран мать еще не убрала. Какая странная эта запись… А я думала, зачем она домой видак старый притащила.

На первом же кадре с пензенской родней Соня поставила запись на паузу.

– Видишь? Узнал?

Тимур прищурился.

– У тебя слишком богатая фантазия. Не накручивай себя, иди лучше правда приляг.

– Без тебя?

– Я приду через десять минут.

Когда половицы на втором этаже заскрипели, указывая комнату, в которую прошла Соня, он выключил проектор и, откинувшись на диване, прикрыл глаза.

Черный ворон, черный ворон,

Что ж ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься,

Чёрный ворон, я не твой!

Голос Леонида лился в растворенное окно. Тимур подошел к нему и отдернул легкую кружевную занавеску – Катя всегда летом снимала тяжелые зимние портьеры, чтобы дом дышал и преображался вместе с природой.

– Хара суор[3], – повторил он задумчиво и нараспев, как говорила его мать – коренная якутка. Тимур знал язык, на котором говорила мать, и иногда, погруженный в свои мысли, говорил на нем сам с собой.

От всего в этом доме, куда он попал впервые, веяло спокойствием и умиротворением, а еще любовью, которую он чувствовал, будто ее источали не люди, а вещи. Но к этому покою примешивалась тревожная нота, будто настырный сорняк-вьюн, вплеталась она в атмосферу дома. Не выпирала, но присутствовала и покидать его не собиралась. Он втянул ноздрями воздух. Наверное, так делал его дед-охотник, идя по следу дикого зверя в тайге. А другой дед был шаманом, как рассказывала мать. Может быть, от него передалось Тимуру особое чутье к знакам, которые посылала природа. Дитя большого города, он никогда не был на родине предков, но зов крови не стирают расстояния.

Он смотрел невидящим взором в белесое ночное небо. Теплый ветер качал верхушки деревьев. Он принес с собой легкие облака и накинул их, словно вуаль, на растущую луну.

Он вспомнил, как мать называла молодую луну пепельной: диск ее виден целиком, хоть и не освещен Солнцем. Много знаков и толкований объясняла Тимуру мать, но разве мог все запомнить десятилетний мальчик…

Тимур сжал в ладони маленький медальон, висевший на шее. Что ты мне говорила про пепельную луну, мама, что?

Глава 8. Тимур

Неравные браки иногда бывают очень счастливыми, но чаще приносят несчастье. Среднего не дано, ибо золотая середина рождается из равенства, а когда его нет, две половинки либо сливаются воедино всеми своими зазубринками, впадинками духовными, либо, придя в тесное взаимодействие, отталкиваются друг от друга.

Противоположные натуры и характеры, разное положение в обществе притираются, прилаживаются, в конце концов – подстраиваются, если в основе отношений лежит настоящая любовь. А если противоречия глубинны, уходят корнями в то бессознательное, что впитано с молоком матери, разных матерей, живших в разных культурах, молившихся разными богам, говоривших на разных языках?

Когда коренная якутянка Сардана, приехавшая учиться в Москву, познакомилась в институтской столовой с таким же приезжим студентом Николаем из Костромской области, вспыхнувшие чувства сулили молодым людям только светлое, счастливое будущее. Общие тяготы бесприютного общежитского существования сближали, каждому хотелось уюта, тепла, поддержки, которые в прежней жизни давала семья.

Николай действовал решительно, тем более что таких экзотических девушек, как тонколицая, черноволосая, словно выточенная из кости мамонта красавица Сардана, на своих среднерусских просторах он не видал. Прогулки в Парке Горького и пара поездок в Царицыно да в Коломенское – долго ухаживать он не собирался, да и попросту не умел. Тихая, покладистая Сардана и оглянуться не успела, как оказалась в объятиях настойчивого будущего инженера, в жилах которого кипела горячая славянская кровь.

Полугода не прошло, как в многомиллионных столичных сотах появилась новая ячейка, даже при беглом взгляде удивлявшая своим мезальянсом: высокий, косая сажень в плечах, веснушчатый и вихрастый парень, похожий на былинного богатыря, и миниатюрная девушка – вылитая японка с тугой длинной косой черных как смоль волос.

Зажили хорошо – на правах молодой семьи получили две комнаты в общежитии, родственники слали из-под Костромы картошку и другой урожай с деревенского огорода. Посылки привозила на Ярославский вокзал знакомая проводница за шоколадку. Николай и Сардана ездили за ними вместе, а потом тащили на метро до общежития в огромных рюкзаках за плечами, притом маленькая якутянка не отставала от мужа: при всей хрупкости она была вынослива и сильна.

Все шло своим чередом, пока Николай не стал замечать странности в поведении жены. Она то замирала в разгар беседы и словно к чему-то прислушивалась, и на губах ее при этом бродила загадочная улыбка, то порхала по дому как бабочка с таким же отстраненно-счастливым выражением на лице, но главное – деликатно, но настойчиво избегала выполнения супружеского долга, что никак не могло устраивать Николая, вошедшего во вкус ежедневных плотских утех с красавицей женой.

Оказалось, Сардана молчала, потому что готовила любимому мужу сюрприз. Однажды вечером она попросила Николая найти подарок в комнате по ее подсказкам. Он знал, что родители посылали ей деньги на личные расходы, и очень рассчитывал на плеер или новую стильную рубашку, но вместо этого нашел маленькие связанные женой пинетки голубого цвета.

Он сразу все понял, но по инерции спросил:

– Что это?

Сардана потупила взор и улыбнулась своей новой, какой-то потусторонней улыбкой, которая возвышала ее над Николаем, делала мудрой и недоступной. Он буквально чувствовал, как она ускользает от него, и самое досадное, что соперником оказался не кто-то, а его собственный ребенок.

К такому повороту событий Николай оказался не готов ни морально, ни материально. Он привык жить рачительно, экономно и не мог выносить тоскливый взгляд жены на витрины с детскими люльками, колясками и всевозможными игрушками, которые они не могли себе позволить.

Мальчик родился раньше срока на месяц, когда Николай уже лез на стены от вынужденного воздержания. На третьем месяце беременности Сардане поставили угрозу выкидыша, и врач из женской консультации строго-настрого запретила ей половые контакты с мужем. Конечно, если она хочет родить ребенка. Надо ли говорить, что покорная Сардана ни разу не ослушалась врача.

Изголодавшийся по женской ласке Николай подсел на ставшую популярной в те годы газету «СПИД-Инфо» и, теоретически просветившись в вопросах половой культуры, настойчиво предлагал жене разные альтернативные варианты удовлетворения своих мужских нужд, но Сардана оставалась непреклонна: нельзя так нельзя.

Ей и в голову не могло прийти: как можно поставить под угрозу сам факт рождения ребенка какими-то потными соитиями под одеялом? Неужели муж не хочет наследника – сына, продолжателя рода… Это лукавый бес застит ему глаза.

Когда наследник, которому, не без сопротивления Николая, дали гордое имя Тимур, родился, проблемы не исчезли. Напротив, они стали расти как снежный ком, набирающий обороты, вес и удаль при полете с отвесного горного склона.

В двухкомнатное общежитское гнездышко приехала вызванная из Якутии мать Сарданы – сухопарая, словно выжженная скудным северным солнцем женщина неопределенного возраста. Со спины ее можно было принять за подростка, и лишь черная – лишенная седины! – грива волос и морщинки у переносицы могли намекнуть на то, что эта шаманка прибыла в столицу нянчить народившегося внука, а не выступать в шоу экстрасенсов и заряжать воду одним взглядом пристальных черных глаз.

Николаю, только что обретшему возможность снова владеть женой, стало душно и тесно в некогда казавшихся роскошными апартаментах. Даже ночью под одеялом ему мерещилось черное око якутской тещи, которая днем кормила его разносолами, но смотрела как-то уж слишком неморгающе и пристально.

«Глаза у них, у чукч, такие», – успокаивал себя Николай, как-то незаметно перенеся и жену к разряду чукч, чучмеков, аборигенов каких-то.

Мальчишка рос, но душевного тепла у отца не вызывал. Он как был, так и оставался соперником, ненужным препятствием, обузой, не будь которой, жилось бы легче.

Сардана нянькалась с ним, говорила на своем языке, ей вторила теща. О чем шептали они над пацаном, заговаривали или наговаривали?

Больше всего новоиспеченного отца раздражало то, что, как только он подходил к ребенку, сразу раздавались звуки маленьких колокольчиков. На всех детских вещичках были пришиты миниатюрные лошадки, птички и другие обереги с бубенцами по краям. «Как будто сигнализацию на него поставили», – думал Николай.

Он стал подозрителен, и даже пылкие объятия жены не могли сбить его со своих мыслей.

«Это не мой ребенок, это их ребенок. Шаманский якутский выродок!» – нашептывал ему внутренний голос.

Тимур и правда был скорее якутским ребенком. Унаследовав от отца высокий рост, стать, осанку, он был смугл, темноглаз, темноволос. Чудо как ладен и хорош дивной красотой полукровки.

Свою лепту, линию, родство Николай не замечал. В глаза бросались блестящие прямые волосы цвета воронова крыла. На родной костромской земле такие были лишь у пришлого кочевого племени цыган, которого принято опасаться. «Отродье, отродье», – повторял про себя Николай и радовался, что мать умерла – не увидела, во что превратилась их чубатая, вихрастая, звонкая порода.

Костромичи пели жаворонками, якуты вились ястребами. Могло совпасть, зазвучать стройной мелодией это пение, но не совпало, разладилось – в рамках одной семьи, у прекрасной трепетной Сарданы и могучего упрямого Николая.

Погостив в Москве пару месяцев, теща уехала, но трещина между супругами осталась и расползалась с неумолимостью землетрясения, рвущего земную кору надвое. Николай стал выпивать, поднимать руку на бессловесную жену. А она молчала, лишь робко, виновато улыбалась, как в первые дни беременности. Как будто и правда была в чем-то виновата. Поначалу он стыдился своих пьяных выходок, но ее бессловесность, покорность, непротивление злу только раззадоривали.

Молчит – значит, и правда виновата? А его ли это вообще сын – вороненок с настороженным, забитым взглядом? Такого ли продолжения рода он хотел, да и хотел ли? Вместо того чтобы наслаждаться молодой жизнью, пришлось срочно искать работу, чтобы прокормить разросшуюся семью. А какую работу он мог найти с незаконченным-то образованием? Разумеется, только неквалифицированную.

Однажды Николай, сильно выпив, уже всерьез избил жену. До синяков. При сыне.

Близилась защита дипломов. Сардана не спала ночами, но все же защитилась, а Николай так и не смог дописать диплом. К этому времени он оброс халтурами по ремонту квартир и тягу к научным знаниям утратил.

Дипломированная учительница начальных классов и инженер-недоучка.

В два года выяснилось, что мальчишка не говорит – понимает, но не издает ни звука. Врачи терялись в догадках, что тому причиной: ранние роды, психотравма, генетическая расположенность?

Сардана смотрела на них молящими черными глазами, а они разводили руками. Такое сейчас часто встречается и, к счастью, часто проходит с возрастом. Надо не опускать руки, заниматься. Послушная Сардана вновь пошла учиться – повышать квалификацию, чтобы стать коррекционным педагогом.

Николай рассвирепел, когда узнал о возможной задержке в развитии сына. Растить идиота в его планы не входило. Не спасла ситуацию даже купленная родителями Сарданы крошечная двушечка на окраине Москвы. К этому времени Николай уже не то что недолюбливал, он ненавидел свою чернявую, вмиг подурневшую в его глазах жену и выродка-сына. Их отчуждение росло с геометрической прогрессией. Сардана посвятила себя сыну, Николай приходил домой лишь спать и трезветь.

Позже Сардана узнала о том, что дети, родители которых говорят с ними на разных языках, иногда долго молчат, но зато потом также начинают говорить на обоих языках. Так и случилось.

В три года Тимур заговорил и быстро нагнал сверстников, но отец уже тайком избивал его за малейшие провинности. Так, чтобы не видела жена, не нанося заметных увечий.

Тимур терпел и не говорил матери. Он и так долго не говорил, когда первое детское воспоминание, как негатив, проявило жестокость отца к ней. Если мирилась с ним она, значит, следовало мириться и ему, пусть даже все естество восставало против этой необузданной жестокости.

Однажды, когда Тимуру было уже десять лет, рано пришедший домой и нетвердо стоявший на ногах отец заглянул в спальню.

– Где мать? – спросил он лаконично и таким тоном, словно ответ ему был не так уж важен.

– Не вернулась еще, она сегодня до трех.

– Уроки сделал?

– Сейчас начну.

– Что бурчишь себе под нос? Никакого уважения к отцу родному! Выродок чертов! Маменькин сынок хренов…

Тимур уже знал, что последует дальше, и знал, что просить о пощаде бесполезно. Это только раззадорит беса, вселившегося в тело того, кто когда-то был его отцом. Он это знал, чувствовал, как дед-шаман, но не имел его силы укротить разбушевавшуюся дьявольскую сущность. Оставалось шептать заклятия, как учила мать, способные, по ее разумению, обуздать демона и освободить от его цепких объятий отца.

Николай, видя, как сын шевелит губами, пришел в бешенство.

– Опять придуривать начал? Мало тебя по врачам водили. Я тебе сейчас покажу лучшее лекарство. Я тебя быстро вылечу! – твердил он с пеной у рта.

Схватил сына за шиворот и потащил за собой на кухню, как мешок с картошкой. Сел на табурет, одним махом сорвал с Тимура брюки и исподнее, с упоением расстегнул железную пряжку ремня.

Он не торопился, смаковал неотвратимый позор сына. Тимур попытался убежать, соскользнул на пол. Огромная пятерня ухватила мальчика за волосы, оторвала от пола и перекинула худенькое тело через колено.

Тимур сжался от первой вспышки боли, но не издал ни звука. Это привело отца в еще большее бешенство. Он принялся хлестать податливое тело. Тимур молчал уже не от упрямства, он потерял сознание, из носа полилась кровь.

Когда пришла мать, Тимур лежал на кровати лицом к стене и делал вид, что спит. Она ничего не спросила. Кажется, по одной его напряженной спине поняла, что произошло между отцом и сыном. Села рядом, стала шептать ему на ухо самые нежные и ласковые слова на родном языке, который Тимур понимал.

Несколько раз она хотела развестись с мужем. Хотела, но не пыталась. Да и Николай, словно зверь, почуяв первые признаки изменения в настроении жены, каждый раз молниеносно менял тактику: меньше пил, становился нежен, даже подарил Сардане цветы. Сам себе не отдавая в том отчета, он привык к мазохистским отношениям. Проклинал их, но не хотел терять – кто еще позволит сделать из себя безмолвную жертву, как не робкая жена и забитый, запуганный сын.

Тимур навсегда запомнил день, когда ему исполнилось пятнадцать лет. Утром мама вошла в его комнату. На ней был шелковый халат с оранжевыми хризантемами. Она погладила его по голове и протянула сверток.

– С днем рождения, Тёмушка! Это древний амулет, его передают у нас в роду по наследству старшему сыну, а ты у меня старший и единственный. Прошу тебя, носи его всегда. Не снимай. Он будет оберегать тебя от злых духов.

Она застегнула серебряную цепочку на шее сына, еще раз порывисто обняв его обеими руками. На цепочке был изящный медальон с изображением солнца и луны.

Тимур порывисто обнял мать в ответ. Глазам стало горячо от подступивших слез, и он быстро отвернулся, чтобы мама не заметила, ведь он уже мужчина, а мужчинам не пристало плакать.

– Тебе пора, свет мой, – ласково сказала мама. – Беги умойся и на кухню. Завтрак готов.

Когда он вернулся из школы, дверь была не заперта. Он вошел и почувствовал, что мамы нет. Отец сидел на кухне с участковым и еще каким-то незнакомым мужчиной. Сильно пьяный, отец свесил голову и лишь изредка вскидывался, обводя кухню диким взглядом.

На полу возле дверного косяка Тимур увидел бордовое пятно. «Как будто следы от только что убитого барана, как у дедушки в деревне», – мелькнуло в голове.

Потом увели отца. Тимур остался в квартире один. Ему не надо было ничего объяснять. Он сел на табуретку, на которой сидел отец, и на несколько часов оцепенел, не шевелясь и, кажется, ни о чем не думая. На самом деле все это время в голове его по кругу, как белка в колесе, крутилась одна мысль – ужасная, неотвратимая, беспощадная.

Он всегда знал, что этим кончится. Знал, когда мама подарила ему амулет. Знал еще раньше. Когда отец бил его в детстве. И еще раньше. Когда молчал. Выходит, знал всегда. Родился с этим знанием, но не сумел защитить, уберечь мать от вселившегося в отца монстра, как подобает мужчине.

На следующий день приехала отцовская родня. Возле Тимура стали хлопотать, причитать какие-то тетушки, пытались гладить по голове, он уворачивался и делал вид, что не замечает, как они шарят по комодам, вытаскивают и рассматривают мамины вещи. Несмотря на скромную зарплату, она всегда одевалась изящно и со вкусом.

Потом тетушки добрались до шкатулки, в которой мама хранила якутские украшения, подаренные ее родителями: серебряные браслеты, кулоны, серьги. Они украшали даже самую скромную черную блузку. Их не решился продать бы даже отец… Прилаживая на свои дебелые телеса чужие фамильные драгоценности, тетушки чуть не подрались.

Тимур дотронулся до амулета на шее. Он понимал, что это единственная вещь, которая останется ему от мамы. Возможно, и она об этом знала…

По завещанию, которое мама, как выяснилось, составила задолго до смерти, тело ее кремировали. Через три дня устроили поминки. Тетушки наготовили салатов, как на праздник, сварили кутью. Приехали еще какие-то люди. Тимур их не знал, а знали ли они маму – тоже большой вопрос. Гости смеялись и забыли, для чего они пришли. Его хлопали по плечу, твердили, что он уже большой мальчик, суд разберется.

Тетушки стали что-то говорить про опекунство: ему надо уехать с ними в Костромскую область, квартиру они сдадут, а деньги будут класть на сберкнижку. Тимур молчал, он как будто оцепенел и, наверное, производил впечатление покорного судьбе подростка. Не дождавшись от него слез, взрослые отстали, сосредоточив внимание на столе. Тогда Тимур потихоньку выбрался из большой комнаты и проскользнул в свою.

Достал копилку, которую прятал на верхней полке платяного шкафа в старой коробке из-под обуви, чтобы отец не нашел. Разбил копилку, достал деньги. Он был очень сосредоточен. Вытащил с антресолей старый потрепанный рюкзак, сложил в него свои вещи, поцеловал медальон, закинул рюкзак за плечи и побежал, перескакивая через две-три ступеньки, прочь из дома. Он бежал быстро, иногда оглядывался на бегу, хотя знал, что оглядываться нельзя, так учила его мама.

На улице уже было темно. Мелкий колючий дождь хлестал прямо в лицо. Из-за туч проглядывал тонкий рог молодой луны. Он был похож на таинственный знак – одинокую светящуюся скобку в небе, которая закрывала одну главу в жизни Тимура, но открывала ли другую?

Он не знал, что таится за этой скобкой, что ждет впереди. У него не было никого в этом городе. Он бежал по темной аллее парка, сам не зная куда, и задыхался от слез, которые наконец-то можно было не сдерживать, и они хлынули из глаз, смешиваясь с дождем. Когда стало совсем невмоготу, Тимур остановился и завыл: тихо, безнадежно и зло. Звук шел свободно, естественно, вольно из самого центра боли – из груди, освобождая силы, которые Тимур в себе и не подозревал. Он втянул ноздрями влажный воздух: пахло таежным лесом, охотой, борьбой, соперничеством, опасностью.

Опасность! Вокруг было много опасности. Каменные джунгли и судьба бросили ему вызов, и он его принял, готовый победить или погибнуть.

Глава 9. Встреча на Тверском

– Леля, давай пригласим ту девушку на наш показ в субботу, – осторожно предложил Тимур. Несмотря на то что Леля была младше на два года, он привык обращаться к ней так, будто она его взрослее как минимум лет на десять.

– Какую девушку? – жеманно протянула Леля, делая вид, что не понимает, хотя все она, конечно, прекрасно поняла и знала, что Тимур это понимает.

– Нууу, ту твою одноклассницу, которую мы во вторник на Тверском бульваре после работы встретили. Ты еще сказала, мол, всегда знала, что мы ее увидим как-нибудь, потому что она прямо где-то там живет. Забыл, как улица называется.

– Где эта улица, где этот дом, где эта барышня, что я влюблен, – насмешливо пропела Леля и резко оборвала. – Влюбился, что ли? Ты это смотри… В нашей профессии влюбляться вредно! Мы должны быть как ангелы – где-то на недосягаемой высоте подиума парить над всеми, принадлежать всем и вместе с тем никому. Как актеры, короче.

– Это для тебя быть манекенщицей – профессия, а для меня – временное занятие, вот подкоплю еще денег и учиться пойду.

– Зачем? – пожала плечами Леля. – С твоей-то внешностью и так всегда будешь при деньгах. Ты же вылитый Киану Ривз. Вон как на тебя все смотрят: что бабы, что мужики. Найдешь себе богатую мамочку, да и Кроль нам неплохо платит. Какой смысл вставать утром на работу, куда-то тащиться, потом сидеть в душном офисе до вечера, когда можно просто получать удовольствие от жизни. Просто быть собой, таким кайфовым. И пусть все нам за это платят, раз мы такие кайфовые!

Леля шуточно потрепала Тимура по щеке, задержала руку и провела ладонью.

– Какая у тебя нежная кожа…

Тимур в ответ тоже шутливо оскалился и сделал вид, что хочет укусить Лелю. Она с визгом отдернула руку и опять замурлыкала себе под нос:

– Где эта улица, где этот дом, ищем весь день и никак не найдем… В Большом Гнездниковском переулке Сонька живет. Дом такой красивый. Мы в школе не то чтобы дружили, но пару раз я была у нее с другими девчонками. Она так особо ни с кем не тусила. Ботан, короче. А сейчас ничего так выглядит, я оценила. Ты, смотрю, тоже.

– Так позвонишь ей? Тем более, мне кажется, она заинтересовалась показами, – проигнорировал колкость Тимур.

– А вопросом на вопрос отвечать нечестно! Ладно, пригласим. Мне не жалко. Может, ей даже будет интересно с нами, – многозначительно подмигнула Тимуру Леля.

– Это ты о чем? – нахмурился он. – Я ничего такого не имел в виду.

Вечно она его подкалывала, подначивала, провоцировала, а потом делала невинные глазки. Понять Лелю было сложно. Скорее всего, она и сама себя плохо понимала.

Спонтанная и непредсказуемая, то впадавшая в меланхолию, то вспыхивавшая как спичка. Маятник ее настроения качался с огромной амплитудой и, вопреки всем законам физики, логики и просто здравого смысла, часто ни с того ни с сего надолго застревал на месте. Она могла погрузиться в жесточайшую депрессию, а потом мгновенно выйти из нее и веселиться сутками напролет, не вылезая ночью из клубов, а днем из кафе и ресторанов, тем более что всегда находились желающие оплатить ее досуг. Причем каждый раз – разные.

Со стороны Тимура и Лелю можно было принять за пару. Оба статные, высокие, гибкие. Но парой они не были, по крайней мере в обычном понимании.

Леля относилась к Тимуру то как к пажу, то как к брату, беспрестанно заигрывая, но не доводя до близких отношений и при этом умудряясь то и дело обижаться, что он не настаивает на развитии событий в этом направлении. А Тимур и представить не мог, что делать с экзальтированной Лелей в постели. Он мечтал любить, заботиться, опекать, а получалось, что опекает его она, ведь, как ни крути, с самого первого дня знакомства он так и не смог отделаться от ощущения, что Леля старше, опытнее и мудрее.

Когда в ту далекую осеннюю ненастную ночь он добрался до метро за полчаса до закрытия станций и поехал в сторону центра, в полупустом вагоне к нему подсела девушка.

Сначала она сидела напротив и улыбалась ему, не отводя взгляда. Тимур тоже пристально разглядывал незнакомку – уж больно необычной внешностью наделила ее природа: натуральная блондинка с белыми бровями, которые она, видимо, принципиально не хотела подкрашивать. Узкое лицо с высокими скулами, изящный носик делали ее лицо похожим на хитрую лисью мордочку, но когда она переставала кривляться, то становилась очень хороша. Правильные черты лица, отсутствие лишней косметики, живой взгляд – все говорило за то, что перед Тимуром сидит непосредственная и очень самостоятельная особа.

Через три станции девушка резко подскочила перед самым закрытием дверей, словно чуть не проехала свою остановку, но, вместо того чтобы выйти, бесцеремонно плюхнулась рядом с Тимуром.

– Я – на три вокзала. А ты куда с рюкзаком? – спросила она, словно они уже сто лет были знакомы и случайно встретились в метро.

Тимур что-то пробурчал себе под нос, но девушка не отставала от него:

– Хочешь, пойдем со мной, я как раз тусоваться еду, будешь моим спутником.

– У меня поезд через два часа, – на всякий случай соврал Тимур.

– А-а-а, – огорченно протянула она, но тут же снова повеселела. – Так за два часа много чего можно успеть. А деньги у тебя есть?

Тимур пощупал карман с мелочью, бумажные деньги он спрятал в ботинок под стелькой.

– Ну есть, а что?

– Пригодятся. Наша, выходим!

Она опять резво вскочила и ухватила Тимура за локоть, притянув к себе и почти повиснув на нем так, что было непонятно: то ли он ее ведет, то ли она тащит его, как добычу.

На эскалаторе девушка, не ослабляя хватки, спросила, как его зовут.

– Тимур, – нехотя ответил он.

– Э-э-э, старик, это имя тебе не подходит.

– Что значит «не подходит»?

– Несовременно как-то. Гораздо лучше – Том или Томми. А я – Леля.

– Тимур, – упрямо повторил Тимур. – Сама ты Томми. Иначе я ухожу.

Уйти с устало ползущего вверх эскалатора было, прямо скажем, некуда. Но Леля испугалась не на шутку или сделала вид, что испугалась. С ней никогда нельзя было быть ни в чем уверенным до конца.

– Ладно, ты чего! – замахала она руками так, что чуть не упала прямо на ступени подвижной лестницы. – Договорились же уже… Пусть будет Тимур. Я лично не против. Тимур и его команда…

Тимур подумал, что экзотическая внешность Лели соответствует ее поведению. У нее были очень длинные ноги и тонкие-тонкие руки. Казалось, дотронешься и сломаешь. Но вместе с тем она не производила впечатления хрупкой девушки, которая нуждается в помощи и защите. Скорее это была хищница-амазонка, вышедшая на ночную охоту. И похоже, что сегодня добычей стал он.

Говорила Леля громко, не заботясь о мнении окружающих, часто смеялась по поводу и без повода. Тимур не мог решить, красивая она или нет. Необычная – это уж точно. Он пытался понять, чего она хочет от него и чем все это обернется. Она точно чего-то хотела…

– Ты ведь никуда не уезжаешь, – закуривая на ходу, сказала Леля.

Тимур ответил, что он собирался уехать, но пока не решил куда. Леля снова рассмеялась, поперхнулась табачным дымом и сильно закашлялась.

– Курить будешь? – спросила она, протягивая пачку сигарет.

– Я бросил, – ответил Тимур, досадуя сам на себя.

– Да ладно, бросил. Не умеешь, так и скажи. Я тебя многому научу, – она подмигнула, и Тимур зарделся.

Когда они пришли «на стрелку», как выразилась Леля, в один из арбатских переулков, там уже стояли несколько парней и две девушки. Компания придирчиво оглядела Тимура.

– Это Тимур. Он теперь с нами, – представила его Леля.

– Ты бы еще из детского сада кого-нибудь притащила, – небрежно бросила одна из девушек.

– Слышь, Киса, не гони. Помалкивай. Сама разберусь, – Леля опять взяла Тимура за локоть и притянула к себе. – Завидуешь – завидуй молча.

Девушка, которую Леля назвала Кисой, презрительно оттопырила нижнюю губу, отчего ее и без того длинное лицо стало похоже на верблюжье.

На этом интерес к нему иссяк. Тимур чувствовал себя попрошайкой, никому не нужным и лишним. Вскоре подошел еще один парень, явно старше собравшихся. Он был одет в черный кожаный плащ и кожаные ботинки с длинными носами.

– Это Дракула, – шепнула Леля на ухо Тимуру.

– Лавэ скидывайте. Сейчас за пивом сгоняю, – деловито распорядился Дракула.

– Пивка для рывка, – хохотнул один из парней.

Леля легонько подтолкнула Тимура. Он понял, выскреб всю мелочь из кармана и отдал Дракуле.

– Нормальный парень, – одобрительно сказал Дракула.

Потом они сидели в темном сквере, слонялись по ночным улицам, Дракула куда-то отлучался, и они его ждали. Появлялся он бесшумно, неожиданно и не с той стороны, куда уходил. Казалось, он вырастает, материализуется из сумрачных теней, а потом снова сливается с ними, как тать во мгле. Дракула не нравился Тимуру, но одновременно притягивал. Он чувствовал, что именно Дракула – средоточие нового мира, в который предстояло окунуться с головой. По воле случая или судьбы?

Тимур с интересом рассматривал новых знакомцев. Он учился в обычной дворовой школе, но таких персонажей у них не было. Несмотря на юный возраст, сложно было представить Лелю или Кису за школьной партой, а уж Дракулу и подавно. Может, он так и родился – в черном плаще и ботинках на босу ногу?

– Ты где живешь? – спросил его Дракула.

Тимур неопределенно пожал плечами. Как ни странно, этот ответ удовлетворил Дракулу.

– Понятно, – сказал он. – Наш человек.

С той ночи для Тимура началась новая жизнь. Иногда ему казалось, что он заснул и никак не может проснуться, настолько отличалась она от всего, к чему он привык. Про школу он не вспоминал. Про маму старался не думать. Может быть, его искали? Может, стоило съездить в свой прежний дом, ключи от которого все еще лежали в его рюкзаке?

Однажды он даже доехал до своей станции метро, но развернулся на платформе, не поднимаясь на поверхность. Ноги не шли в дом, где нет мамы. Душа отказывалась в это верить. Сердце ныло, словно в грудь всадили нож и медленно, садистки поворачивали.

Больше месяца Тимур кантовался по новым приятелям. Каждый раз находились квартиры, в которых можно было переночевать за компанию: у кого-то уехали родители, у кого-то круглый год жила на даче румяная бабушка, весело и задорно смотревшая с фото на стене на лохматых недорослей, вольготно развалившихся на ее антикварных диванах, как стая морских котиков. Были и просто какие-то «блат-хаты», о существовании которых Тимур не подозревал.

Оказалось, в Москве можно уйти из дома и погрузиться в параллельную жизнь. Без школы, родителей, дисциплины и обязательств. Главное, влиться в «тусу», стать своим и принять за своих тех, кто в другой, обычной реальности показался бы тебе чужим.

Нашлись и мелкие подработки. Тимур совсем заматерел и выглядел старше своих лет. Паспорт часто не спрашивали, особенно торговки на рынке и продавщицы мелких магазинов, которые откровенно симпатизировали красивому парню и заигрывали с ним. У него даже появилось несколько своих «точек», где он помогал разгружать товар и получал по окончании работы наличные.

В конце концов он стал зарабатывать столько, что даже смог снять комнату в огромной коммуналке, где появлялся лишь изредка: поспать и помыться. Помогла одна из торговок, порекомендовавшая его подруге как надежного и спокойного жильца, благодаря чему никто не поинтересовался о его возрасте.

В тусовке он освоился и перестал чувствовать себя чужаком, только сторонился разбитных девчонок, которые так и вешались ему на шею, пока не видела Леля, считавшая его чем-то вроде своей собственности. Где она живет, кто ее родители – все это оставалось тайной за семью печатями. Как и Дракула, она могла неожиданно исчезнуть на несколько дней, а потом как ни в чем не бывало появиться.

Однажды после долгой отлучки она привезла Тимуру пакет и вручила со словами:

– На, переоденься, а то скоро тебя будут принимать на улицах за Маугли.

Тимур оглядел себя в зеркало. Леля была права, он не обращал внимания на потрепанный свитер и застиранные почти до дыр джинсы. В чем ушел из дома, в том и ходил. Хорошо, что на смену имелось несколько трусов и футболок. Главное, что всю одежду он старательно стирал и сушил при первой же возможности.

В пакете оказались коричневые вельветовые брюки, темно-вишневая добротная толстовка с модным принтом, ковбойская рубашка в клетку и синие джинсы «Вранглер» – все новое, неношеное, хоть и без бирок, по виду – фирменное, не подделка.

– Откуда у тебя это?

– Остатки с барского стола, – небрежно махнула рукой Леля. – Папаня брательнику привез из Штатов, тот забраковал. Валялись, тебе как раз должны быть.

Этот случай показал Тимуру, что не так проста Леля, как хочет казаться. Наверное, она росла в хорошей, благополучной семье, но что-то заставляло ее уходить из дома и пускаться во все тяжкие с такими бродягами, как он.

Однажды, когда они с Лелей гуляли по Старому Арбату, к ним подбежала невысокая молодая женщина, одетая в джинсы и кожаную «косуху». Она крепко схватила Тимура за руку и быстро, без остановки, как радиоприемник, затараторила:

– Молодой человек, вы как раз тот типаж, который нам нужен. Завтра в десять приходите в наш Дом мод, вот по этому адресу, – она вложила ему в руку визитку. – Будет кастинг. Умоляю, не опаздывайте. Уверена, что вы – то, что нам надо!

Тимур от неожиданности застыл истуканом с визиткой в руках.

Леля деловито взяла визитку, прочитала и сунула к себе в сумочку:

– Тебя приглашают работать. Соглашайся быстрее! А вы, дама, не переживайте, он придет.

Незнакомка с благодарностью взглянула на Лелю. Обошла вокруг, посмотрела слева, справа и сказала:

– Пожалуй, вы тоже приходите.

Через несколько дней Тимур с Лелей начали работать моделями в известном на всю Москву «Доме Сержа Кроля».

Их сразу захватил круговорот совершенно сумасшедшей, феерической, ни на что не похожей жизни, сроднившей Тимура и Лелю, как брата и сестру. Их постоянно красили, переодевали, бегали за ними с феном. Иногда Тимуру казалось, что он стал подопытной зеброй в сумасшедшем зоопарке, где все повернуты на красоте и внешнем виде так, что готовы вывести даже положенные природой полоски с боков.

Из него ежечасно для феерических фотосессий делали то древнего охотника, то языческого бога, то древнегреческого героя, то средневекового феодала, то рыцаря-крестоносца, то солдата, застрявшего где-то между 1812 годом и Второй мировой.

– Я маленькая лошадка, и мне живется несладко, мне трудно нести мою ношу, настанет день, и я ее брошу, – напевала Леля в тесной гримерке, когда у них выдавалась минутка отдохнуть и поесть ароматную, дымящуюся лапшу «Доширак».

– Я – маленькая лошадка, но стою очень много денег, я везу свою большую повозку с того на этот берег, – подпевал Леле манекенщик-гей, с которым они познакомились у Кроля.

Тимур мрачно уминал лапшу и молчал. Он чувствовал себя не лошадкой, которая всегда рисовалась ему замученной людьми пони из зоопарка, куда его водила в детстве мама, а опутанным по рукам и ногам волом. Он мог бы пахать, но ходил по подиуму то в рюшах, то в серебристых трусах, то в облегающих, бесстыдно подчеркивающих мужское достоинство узких брюках. Если бы его увидела мама, сгорела бы от стыда.

Сколько раз он хотел все бросить, уйти – но куда? Леля и ее компания стали его семьей. Оставалось плыть по течению в надежде, что все изменится, а в необратимости перемен он не сомневался, чувствовал их медленное вызревание всем нутром.

Однажды в тучах и смоге большого города взойдет московское солнце – такое обычное и каждый раз разное, – и все с его восходом станет по-другому. А может, с закатом? Тимур знал, что именно теплые солнечные лучи принесут ему избавление от душевных терзаний, сомнений и одиночества, но солнце бесчисленное количество раз всходило и садилось, а жизнь шла своим чередом.

– Леля, ты?

– Сонька, ты?

Две девушки резко остановились посреди Тверского бульвара и оглядели друг друга, словно не веря в материальность визави.

– Ты что тут делаешь?

– Гуляю! – Леля по привычке ухватила Тимура под локоть, словно он был ее ручным пуделем или самокатом, с которым она имеет обыкновение совершать променад. – А ты?

– Так я живу же здесь, домой иду.

– Точно! Я думала, вдруг переехала. Многие же из центра переезжают, – Леля окинула Соню быстрым взглядом с ног до головы. – А ты изменилась! Пойдем, кофе, что ли, попьем?

Девушки двинулись к «Макдоналдсу», Тимур пошел следом. Значит, Леля и училась где-то в центре, раз знает девушку, живущую на Тверском.

– Кстати, это мой друг, Тимур, – не оборачиваясь, представила его Леля. – Он – потомок древних якутских шаманов. Умеет наводить порчу, снимать проклятия, лечит мигрень, желудочные колики и геморрой одним взглядом. На той неделе его звали сниматься в Голливуд, но не сошлись в цене. Помимо райдера, как у Тома Круза, он потребовал отдать России Аляску или хотя бы вернуть сокровища, вывезенные из чума его прадеда, которые сейчас хранятся в музее Торонто. Главную ценность представляет шаманский бубен из кожи молодого олененка, на котором мужчины их рода традиционно исполняют брачную песню. С тех пор как бубен свистнули, все мужики в их роду женились неудачно, а Тимуру надо восстановить историческую справедливость и добыть бубен, иначе он так и останется одинок.

– Правда, что ли? – Соня повернула к Тимуру лицо, и он чуть не задохнулся, узнав в этом мимолетном движении, в том, как она откинула челку с лица, свою мать. Солнце освещало ее лицо, и оно казалось родным, до боли знакомым.

– Гу-гу, – только и смог выдавить Тимур.

– Он еще и немой, что ли? – тихо спросила она у Лели.

– Это у них семейное, – легко прокомментировала Леля. – Последствия влияния вечной мерзлоты на организм. На генном, прости господи, уровне. Иногда замедляются даже в теплых климатических условиях. Тупят, короче.

– Ничего себе, – Соня снова обернулась и посмотрела на Тимура как на ходячий экспонат, по какому-то недоразумению покинувший выставочный зал Музея Арктики и Антарктики.

«Она все врет, не верь ей!» – хотел сказать Тимур, но Соня и правда будто его заколдовала.

– Гу-гу, – подтвердил он высказывание в свой адрес.

Леля победоносно взглянула на Соню. Самое поганое, что она, видимо, была в ударе и могла насочинять еще невесть что и в больших количествах.

– На их языке это означает полное согласие, – заверила она Соню. – Я тут типа его проводника. Адаптирую и социализирую, так сказать, к жизни. Ты же знаешь, когда я хорошо училась, мне всегда поручали шефство над двоечниками.

– А когда ты хорошо училась? Ой, прости, не то хотела сказать. Как вы познакомились?

– О-о-о, это отдельная история! – Леля устало прищурила глаза. – Но, если коротко, он потерялся в большом городе. Группу якутских школьников везли на деньги Абрамовича в Англию – для эксперимента, а этот пошел в туалет, отстал и заблудился в аэропорту. Тут мы с родаками возвращались из Греции…

Тимур закашлялся и хотел уже возмутиться: хватит врать. Леля больно ткнула его в бок острым локотком.

– Ну, в общем, я потом дорасскажу, надо места занять!

Она первая вломилась в «Макдоналдс» и орлиным взором оценила обстановку. Тимур уже знал, что под ее взглядом даже самые медленные едоки начинали энергичнее работать челюстями, чувствуя необходимость побыстрее освободить место.

Коронным номером Лели по завоеванию жизненного пространства в фастфуде было дежурство у выбранного столика: она вставала рядом и громко вздыхала, разговаривала по телефону, пристально изучала содержимое подносов. Редко у кого хватало нервов долго выдерживать атаку. Правда, умная Леля не выбирала большие семейства с оравой оголодавших детей и заботливых мамаш, потчующих чадо гамбургерами, прекрасно понимая, что эта публика сама кого хочешь со света сживет.

Вот и сейчас под требовательным взглядом Лели словно по мановению волшебной палочки освободился столик у окна: двух тощих студентов как ветром сдуло. Леля подлетела к столику и плюхнулась на стул. Платить за себя она не собиралась. На правах старшего товарища это всегда делал Тимур.

– Как обычно, – распорядилась она.

Соня не стала присаживаться и пошла с Тимуром к кассе. Он хотел сказать ей, чтобы она осталась с Лелей, но тогда надо было бы спросить, что ей купить, а язык словно превратился в чужеродный орган – неповоротливый и ватный.

– Ты чего возьмешь? – спросила Соня.

– Картошку и пепси, – едва выдавил он.

– Тебе хватит? – окинула она его взглядом. – У вас там, наверное, нет «Макдоналдсов». Это, конечно, не очень-то полезно, но вполне сносно, когда надо перекусить.

Они встали в очередь к кассе, которая, как назло, двигалась медленнее, чем соседние.

– Я заметила, что так всегда, – задумчиво сказала Соня. – Когда я встаю к кассе, именно на ней непременно что-то случается: не пробивается штрихкод, или у товара оказывается не та цена, и кассир долго выясняет правильную, или покупатель забыл взвесить овощи и бежит к весам, а вся очередь ждет, или не оказывается сдачи с пяти тысяч и кассир уходит их менять. Это у меня карма такая.

Тимур-то был рад, что очередь еле движется из-за нерасторопного парня-стажера. Он чувствовал себя рядом с ней очень большим, смешным и неуклюжим, косноязычным и совершенно счастливым.

Позже Соня призналась, что тогда, стоя рядом с ним в очереди, тоже чувствовала себя неказистой простушкой и не знала, как поддержать беседу.

Приближался момент оплаты покупки, который чаще всего сразу показывает, что представляет из себя мужчина, даже если это чашка кофе в «Макдоналдсе».

Тимур держал наготове в кармане тысячу. Соня достала из кошелька банковскую карту.

– Не надо, я сам, – невольно резко сказал он, чтобы упредить сопротивление.

– Ну что вы, мне неудобно…

Он ненавязчиво попытался отодвинуть ее от кассы и случайно наступил на ногу ботинком сорок третьего размера. «Все пропало! – мелькнуло у него в голове. – Теперь она ни за что не поверит, что я нормальный…»

Тимур поспешно протянул свою мятую тысячу терпеливо ожидающему кассиру и, как подкошенный, упал Соне в ноги. Наверное, так это выглядело со стороны, хотя он всего лишь опустился на колено, чтобы проверить, как ее ступня.

– Не отдавил?

Она покачала головой, глядя на него сверху вниз. Тимур даже представить не мог, как был красив в этот миг.

– Вот так, стоит отвернуться, а твой парень уже у ног другой! – раздался за их спинами голос Лели. – Нет, я не поняла, что это вы тут делаете? Я уже замучилась ждать, уже гамбургеры небось остыли!

Дождавшись заказа, они направились к столику, который предприимчивая Леля попросила покараулить соседнюю молодую пару.

Соня с Лелей стали вспоминать одноклассников, перебирая имена и фамилии. Рассказывала в основном Соня, о тех, с кем общалась. Леля кивала, но Тимура обмануть было сложно: на самом деле ей было плевать, кто куда пошел учиться или работать.

Когда вышли из «Макдоналдса», Соня с Лелей обменялись телефонами. Но вряд ли Леля собиралась звонить Соне, уж Тимур-то ее знал. Именно поэтому он остаток дня и весь следующий вынашивал план продолжения знакомства. Как ни крути, ближайший субботний показ казался ему лучшим вариантом: во-первых, больше шансов, что в выходной день Соня окажется свободна, во-вторых, ждать недолго.

Позже Соня призналась, что все эти три дня ждала его звонка, хотя телефон оставила Леле, диктовать номер Тимуру при ней было бы странно. Леля ей позвонила только в пятницу, Соня полночи подбирала, в чем ей пойти, и в итоге выбрала облегающее черное коктейльное платье, которое мама давно не носила, но и не выбрасывала. Наверное, чем-то оно было ей дорого.

Ничего особенного от показа мод Соня не ожидала, она видела такие представления по телевизору на канале «Фэшн», и они казались ей безумно скучными, если не сказать нудными и бессмысленными. Ходят по подиуму похожие на вешалки люди с такими сосредоточенными лицами, будто не стоит их отвлекать от решения теоремы Пуанкаре. Одеты большей частью в то, что даже странно себе представить на человеческом существе, если оно хочет общаться с себе подобными и хоть иногда выходит из дома. В общем, чушь и фантасмагория, оценить которую могут лишь избранные, а внятно объяснить не сможет и сам создатель.

Часть показа Соня проскучала – показывали ретростилизацию под русский лубок. Смотреть на оживших матрешек было неинтересно.

Объявили коллекцию нового сезона, зал оживился, защелкали вспышки фотографов. На подиум вышла Леля, а затем Тимур, но Соня узнала их не сразу, а узнав – поразилась. С ними ли она пила кофе в «Макдоналдсе» несколько дней назад?

Вкрадчивая, пружинящая походка, устремленные в одну точку глаза, которые казались невидящими, словно их навеки ослепили софиты, и вместе с тем горящими фанатичным огнем. Люди-пантеры, люди-пришельцы, да и люди ли? Они казались существами иного порядка, словно из другой кости и материи.

Когда Соня наконец признала в стремительно вышедшем на подиум Аполлоне того самого Тимура, о котором думала пару ночей подряд, она решила, что он непременно заметит ее в первом ряду, ведь он не мог не знать, что она тут, пусть и в тени рампы! Она ждала, что он посмотрит в ее сторону, улыбнется, намекнет, что узнал, хоть еле заметным наклоном головы. Увы… Аполлон ослепительно улыбался всем и никому в зале, смотрел будто в будущее, в прошлое, в вечность. Кто знает, куда устремлен взгляд бога, пусть даже такого – из плоти и крови?

Выходов было много. Тимур то крался тигром, то шествовал, как предводитель древних воинов – Тамерлан или Чингисхан. Он не просто прямо держал спину, занимавшаяся танцами Соня знала, как правильно это делать: если есть навык, ставший привычкой, то ничего сложного. Его осанка и грация движений не были результатом долгих тренировок у балетного станка, и это интуитивно чувствовали все, даже непрофессионалы.

К избалованной модными показами и искушенной публике выходил внук шамана – как к чужому племени, которое надо покорить своим духам, как к диким животным, которых надо подчинить своей воле. Он знал, что на него смотрят, и тело само подсказывало, что делать. Происходящее на сцене действо можно было бы облечь в тысячу слов, но ни одно из них не отразило бы и сотой доли того, что чувствовали зрители, глядя на молодого манекенщика.

Могла ли Соня не влюбиться? Нет, тем более что случилось это три дня назад.

Глава 10. Лицом к лицу

Катя плавно притормозила на светофоре, взглянула на свое отражение в зеркале и снова рассмеялась. Она смеялась уже двадцать минут, с тех пор как села в машину. Казалось бы, день не заладился с самого утра, но вот ведь как бывает в жизни: раз – и все изменилось.

Проснулась она против обыкновения поздно, да еще и с тяжелой головой. Немудрено: допоздна ждала Соньку, обещавшую приехать на ужин вместе с Тимуром. Катя запекла мясо в духовке, а в итоге просидела за столом одна, безрезультатно набирая номер дочери.

Телефон Тимура, который она предусмотрительно записала на дне рождения Анны Ионовны, тоже не отвечал. Только через час от Сони пришло сообщение: «Все нормально, телефон садится, извини, перенесем на завтра».

Катя не притронулась к ужину. Убрала все в холодильник и легла спать. Заснуть не удавалось. Она прошлась по квартире и открыла все форточки, но духота не отступала: жаркий летний день перешел в душную ночь, не принесшую измученному зноем городу долгожданной прохлады. Казалось, с неба на Москву спустилось гигантское пуховое одеяло, под которым спишь, потеешь и видишь исключительно тревожные сны.

Под утро сон пришел, но такой же муторный и вязкий, как ночная бессонница. Катя все куда-то шла за девушкой в длинном белом платье. Волосы девушки то пушились, то вились мокрыми черными прядями, как у утопленницы, а то и вовсе оказывались покрыты белой накидкой – то ли платком, то ли фатой, не разберешь. Катя окликала девушку и пыталась обогнать, чтобы взглянуть в лицо, но, хоть та была совсем близко, никак не могла этого сделать. Расстояние, как и бывает во снах, не имело ничего общего с действительностью. Наконец, девушка нехотя обернулась и оказалась совсем незнакомой и отталкивающе некрасивой. Ее вытянутое лицо словно подернулось рябью, дурная сухая кожа, мешки под глазами.

Катя обрадовалась, что это совсем чужая девушка в таком странном одеянии и с печальным лицом. Она уже развернулась и пошла от девушки в другую сторону, но вдруг та тронула ее за плечо и сказала:

– Мама!

Катя обернулась, закричала и проснулась в холодном поту. Села на кровати и машинально потерла плечо, к которому прикоснулась кошмарная девица. Плечо ныло – заснула Катя в неудобной позе на правом боку.

Солнце уже вовсю пробивалось сквозь зашторенные окна. Малейшей лазейки ему было достаточно для того, чтобы сообщить, что сегодня будет еще один жаркий день и лучше бы отложить все дела и поехать за город.

Катя взглянула на часы: проспала! В одиннадцать у нее встреча, да еще какая – главная сделка в этом году! Хорошо, что белая блузка, черная юбка и элегантный приталенный пиджак были приготовлены с вечера.

Пять минут в ванной: легкий дневной крем, несколько взмахов расческой, тугой завиток ракушки – с распущенными волосами сегодня будет еще жарче. Как не хочется надевать капроновые колготки, но явиться с голыми ногами на встречу с генеральным директором LG Electronics просто немыслимо.

Перед тем как квартира была одобрена, Катя показала двум помощникам господина Муна не менее двадцати тщательно отобранных вариантов. Они понимали, что квартира для шефа и его супруги – их шанс показать свою преданность, что было важнее повышения зарплаты, поэтому вместе или по очереди искали любые изъяны, чтобы не попасть впросак.

За время поисков Катя даже изучила некоторые правила корейского этикета и особенности поведения. Например, когда ее визави запрокидывали голову и всасывали воздух сквозь зубы, это означало твердое «нет».

Теперь все это в прошлом, а впереди – подписание договора долгосрочной аренды. Если, конечно, она не опоздает…

Тоненький капрон скользит по стройным ножкам, узкая юбка идеально подчеркивает линию бедер и застегивается на талии тютелька в тютельку, вот что значит индивидуальный пошив. Туфли из лакированной кожи натурального телесного цвета.

В прихожей Катя машинально схватилась за висевший на вешалке плащ, но тут же спохватилась: какой плащ в такую-то погоду! Кофе? Нет, уже не успеть. Теперь главное – не опоздать, вся надежда на то, что летом машин на дорогах меньше, даже в центре, а ехать ей не так далеко – в Романов переулок.

Приехала она вовремя, но с новыми правилами парковки пришлось сделать три круга вокруг дома и пять по Романову переулку. Припарковалась на улице Неждановой. Теперь ее переименовали в Брюсов переулок, но Катя по привычке называла ее по-старому.

Оставалось несколько минут. «Надо было обойтись без каблуков», – в отчаянии подумала Катя, и тут в подтверждение под правой ногой предательски хрустнуло.

– Да что ж такое!!!

Так и есть: каблук попал в здоровую щель между только что уложенной плиткой и сломался. Шпилька невысокая, сантиметров пять, но все равно без каблука идти очень неудобно: хоть на одной ноге скачи к корейцам, как та разбитная девица из клипа «Лабутены», который так нравился Соньке.

Спасительная мысль пришла мгновенно: в багажнике есть запасные туфли без каблука. Катя называла их «прощай, молодость», но очень любила. Такой удобной колодки она еще не встречала. Приятно было переобуть в них уставшие ноги, сняв шпильку после долгих светских приемов и частых деловых встреч.

Катя вбежала в подъезд, тяжело дыша. Смотреть на часы уже было бессмысленно. Она глянула в зеркало в лифте и ужаснулась – волосы растрепались, глаза горят, на лбу выступила испарина, да еще и румянец во всю щеку. Словно только что вынырнула из турецкого хамама.

Даже не глядя на часы, она знала, что уже минут восемь опоздания – внутренний метроном никогда ее не подводил.

Дверь открыла хозяйка квартиры Виталина Яковлевна. Трудно сказать, сколько ей натикало лет: то ли на самом деле сорок пять, а выглядит на тридцать пять, то ли ей всего тридцать пять, а выглядит на сорок пять. Впрочем, с тем годовым доходом, который ей сулила сдача квартиры, не исключено, что скоро она сможет выглядеть на все восемнадцать. Во всяком случае, ее пластический хирург без работы точно не останется.

Мощная фигура Виталины была тщательно задрапирована в стилизованное под кимоно платье синего шелка, на голове – вычурная укладка.

«Хорошо подготовилась, не то что я», – подумала огорченная Катя.

Накануне она уже познакомилась с генеральным директором на встрече в офисе в Лесном переулке. Катя была удивлена, с каким почтением господин Мун вручил ей визитку.

Он встал со своего места, держа маленькую визитную карточку двумя руками, слегка поклонился и протянул ее Кате так, будто это был слиток золота. Катя не растерялась и подала свою визитку таким же образом, тем более что именно так, согласно правилам этикета, надлежало обращаться к старшим.

Господин Мун оценил, улыбнулся уголками губ и был крайне доброжелателен к Кате.

Теперь в гостиной уже скромно стояли два помощника – «корейские борзые», как про себя окрестила их Катя, а господин Мун сидел в широком старинном кресле.

Виталина, подражая девушкам, рассказывающим о погоде, взмахивала руками направо и налево, расхваливая квартиру.

– Прошу прощения за задержку, – Катя сложила две руки и слегка поклонилась корейцу.

– Я уж было, – начала Виталина, но господин Мун изогнул правую бровь так, что даже она сообразила, что лучше замолчать. Он царственно и не спеша оглядывал огромную гостиную.

– Господин Мун, – обратилась Катя, когда пауза затянулась и стало ясно, что ни советники, ни тем более напрягшаяся хозяйка не осмелятся ее прервать, – разрешите узнать, понравилась ли вам квартира?

Мун повернул к ней лицо с непроницаемыми черными глазами-бусинами и ответил так же не спеша, словно смакуя каждое слово:

– Это лучшая квартира из всех временных, в которых мне доводилось жить. Спасибо вам, Катя!

– Я очень старалась, – порывисто ответила она, но, спохватившись, что находится на деловой встрече, скромно потупила взгляд.

Господин Мун и Виталина сели за овальный стол красного дерева. Катя разложила аккуратно скрепленные документы и подала по экземпляру на подпись обеим сторонам.

Когда договоры аренды были подписаны, хозяйка встала из-за стола, прошла в конец гостиной и крикнула в растворенную дверь:

– Наташа, принеси поднос!

Как по мановению волшебной палочки в комнату тут же вошла красивая девушка с большим подносом в правой руке, на котором стояло ведерко с шампанским «Мадам Клико», тарелочка с маленькими канапе и ягодами. Катя сразу заметила, что хрустальных фужеров всего четыре.

Девушка поставила поднос на круглый столик, с профессиональной легкостью открыла бутылку и разлила шампанское по фужерам.

– Иди, Наташа! – распорядилась хозяйка, и та тут же исчезла. – Кстати, господин Мун, могу оставить эту расторопную девушку вам всего за какую-то тысячу долларов. Уверяю, лучше в Москве сыскать трудно. Переведи, Катерина.

Виталина махнула Кате рукой с обращенной вверх ладонью. На лицо господина Муна легла тень.

Катя торопливо перевела, но ответа не последовало. Она тут же поняла, в чем дело: таким жестом в Корее обычно подзывают собак. Чтобы подозвать человека, это нужно делать рукой с ладонью, обращенной вниз.

Не ведая о своей оплошности, Виталина вновь взмахнула рукавом кимоно, практически как царевна-лебедь, ловко отодвинула Катю от столика с шампанским и на ломаном английском пригласила мужчин выпить за состоявшуюся сделку. Она взяла свой бокал и подняла его для тоста, через плечо кинув Кате:

– Ты переводи, это я по-русски говорю, как поэму пишу, а по-аглицки – не очень.

Не замечавшая за ней столь значимых талантов прежде, Катя тем не менее согласилась:

– Да, конечно.

– Ну что, – начала свою речь хозяйка. – Мы все рады, так сказать…

В этот момент господин Мун подошел к Кате, посмотрел ей прямо в глаза и наклонился: для корейца он был очень высок.

Последующее прервало поэму Виталины на полуслове и обескуражило саму Катю.

Мун тихонько потерся своим носом о нос Кати. Вот так молча, не издав ни звука, как приветствуют друг друга животные одной стаи. Катя обомлела и была так тронута его молчаливым объяснением теплого отношения, что на глазах у нее выступили слезы.

Виталина мгновенно оценила ситуацию и засуетилась: сама достала из горки с посудой еще один бокал и налила Кате шампанского.

«Я за рулем», – хотела было сказать Катя, но вовремя спохватилась. Отказываться тоже было не по этикету. Она пригубила и поставила бокал на стол.

– На что это он намекал? – шепнула ей Виталина в прихожей и изобразила господина Муна, сморщив лицо и потянувшись к Катиному носу. Нет, все же определенно ей было не меньше пятидесяти.

Катя отпрянула.

– Считайте, что это комплимент вашей квартире, – ответила она вежливо.

– Понятно, – с гордостью протянула Виталина. – Передавайте привет вашей придурочной.

Катя вздохнула: тут Виталина была права. Эту квартиру в Романовом переулке, дом пять, два раза смотрела Анна Павловна. Есть черные вдовы, а она была черным «клиентом» ведущих агентств недвижимости Москвы, причем кавычки все профессионалы, как ни странно, обнаруживали многим позже проделанной работы.

Попалось и Катино агентство «Фостер», хотя, казалось бы, уж всех собак в этом деле переели еще в девяностые.

Двести пятьдесят квадратных метров в фасадном доме Романова переулка, казалось бы, априори не могли привлечь человека безденежного.

Они привлекли человека безумного и более того – безудержно артистичного в своей афере.

Похожая на древнюю московскую купчиху, огромная дама с длинными черными волосами, в черном заношенном бархатном платье до пола, Анна Павловна казалась героиней картин Кустодиева, буквально только что пившей чай с баранками и огромной сахарной головой в каком-то чудом сохранившемся поместье.

Страдающая одышкой из-за лишнего веса, она героически, как на работу, ездила смотреть самые дорогие квартиры. Рассказывала, что сын хочет то арендовать, то купить апартаменты в центре для большой крепкой семьи. Не верить ей казалось кощунством, ведь и сама она была именно такая – большая, крепкая, внушающая доверие, несмотря на проплешины бархатного платья.

Когда в первый раз за ней после просмотра приехала машина – раздолбанные «Жигули» пятой модели, Катя еще списала это на экстравагантность, тем паче что необычных, артистичных и просто общеизвестно звездных клиентов ей было не занимать. Но, когда трюк повторился, она сделала выводы и приняла меры. Вежливо, но непреклонно Анне Павловне было отказано в просмотрах элитных квартир, на которые она ездила от скуки и самодурства, каждый раз прикрываясь рассказами о благих намерениях сына.

На самом деле Кате даже было ее жаль: сколько несчастных одиноких пожилых женщин, отдавших детям все и не получивших ничего взамен, повидала она на своем долгом веку в профессии. Но и потакать чужим чудачествам она не могла, заведомо впустую тратя время своих агентов и хозяев квартир.

– Не смогу передать, – сухо ответила Катя. – Говорят, она умерла. Но, надеюсь, сегодняшняя сделка с лихвой компенсировала ваши предыдущие потери времени.

Виталина театрально сложила руки на груди, вздохнула и широко перекрестилась.

– Свят, свят, свят, прости господи!

На самом деле Катя не была уверена в кончине Анны Павловны. Такое предположение сделал знакомый ей директор другого агентства, которое пожилая дама тоже терроризировала звонками. Может быть, просто нашла себе другое развлечение.

Вспомнив сморщенное лицо Виталины и то, как она внезапно потянулась к ее носу, вмиг сделавшись похожей на шарпея, Катя снова прыснула. Эту сценку она точно никогда не забудет!

* * *

Дорога из центра в Коньково оказалась свободнее, чем она ожидала: все-таки лето давало о себе знать не только раскаленным асфальтом. Еще каких-то полчаса, и она будет у матери. Надо завезти ей витамины, которые Катя заказывала из Америки, а Лёне – подарочный сертификат в спортивный гипермаркет. Подготовка к новому заплыву шла полным ходом, и благодаря его сочным рассказам о тренировках Кате, Надежде и Анне Ионовне казалось, что вместе с Леней тренируются и они.

– Как ты рано, – обрадовалась Надежда. – Как раз на оладьи поспела. Смотри, еще горячие.

За кухонным столом уже сидел Леня, уплетающий оладьи с черносмородиновым вареньем. В прошлом году кусты смородины на Николиной Горе дали небывалый урожай, и Надежда закатала столько банок варенья, что хватит еще на пару лет вперед.

Стопка оладий стремительно уменьшалась.

– Присоединяйся, пока я все не слопал! – приветствовал Катю Леонид. – Готовлюсь к тренировке. Пусть жиры сгорят в огне углеводов!

Только сейчас Катя поняла, что с утра у нее во рту не было маковой росинки, кроме глотка шампанского, пригубленного на встрече.

Оладьи таяли во рту. Катя не могла припомнить, чтобы мать так готовила для нее в детстве, да и вообще – готовила. Кроме печенья хоменташ по праздникам, которые она стала отмечать, как пошла в синагогу.

– Как у Сони дела? Давно она ко мне не заходила, – спросила Надежда, присев за стол между Катей и Леней.

– Ко мне тоже, – сорвалось у Кати.

Увидев недоумение в глаза матери, она спохватилась.

– Да шучу я. Просто вчера на ужин их напрасно прождала…

– Сон мне такой странный приснился, – Надежда подперла щеку рукой. – Будто невесту вижу со спины. Соню нашу с Тимуром. Иду к ней, чтобы обнять, поздравить. Она оборачивается, а то не Соня, а одноклассница ее. Помнишь, была у них такая девица, лошадь высоченная, с бровями белесыми, как альбинос. Смотрит она на меня и зубы скалит. А парень так и не обернулся, Тимур или нет, не понять.

– Мне тоже сон плохой приснился, – Катя попыталась припомнить ночной кошмар, забывшийся в суматохе дня.

– Да что вы, бабоньки, распереживались. – вмешался Леонид. – Впечатлились смазливым парнем на бабушкиной вечеринке, и снятся вам теперь вещие сны.

– Какие вещие? – воскликнула Надежда. – Типун тебе на язык, ирод! Что, хочешь, чтобы Тимур другую под венец повел?

Она шутливо хлопнула Леонида по плечу полотенцем.

– Ну, не то сказал. Снится вам, короче, ерунда всякая, а вроде прогрессивные вы женщины. Еще бы сонник купили.

– Ладно, мамуля, поеду я, – Катя встала из-за стола. – Спасибо за угощение, а Соне я скажу, чтобы навестила.

– Скажи, пусть с Тимуром приезжает, мы с Леней всегда рады их видеть!

Надежда тоже встала и пошла в коридор провожать Катю.

– Небось и зонтика с собой у тебя нет. Возьми плащ мой, потом завезешь.

– Зачем мне плащ, мама, ты в окно смотрела?

– Я смотрела в прогноз погоды. Грозу и ливни к вечеру обещают. Видишь, третий день парит.

– Хорошо, чтобы ты не волновалась. – Катя сняла с вешалки легкий летний плащ, который привезла матери пару лет назад из Франции. Вневозрастной, классика жанра.

– И зонт, – напомнила Надежда. – У нас их три. Можешь не возвращать.

С перекинутым через локоть плащом и зонтом в руке Катя вышла из подъезда и надела черные очки. На небе – ни тучки, зато солнце пекло так, что она как можно быстрее нырнула в спасительную прохладу салона машины, который вмиг охлаждал кондиционер.

Ну что же, теперь на работу, куда еще. Не успела она выехать со двора, как зазвонил телефон. Катя одной рукой нащупала его в большой сумке, но, пока искала, мелодия смолкла. «Перезвоню, как доеду, – решила она. – Вроде ничего на сегодня срочного больше нет».

На подъезде к офису она все же попала в пробку и лишь тогда достала телефон. На дисплее мигал один пропущенный вызов. «Вдруг это Соня? – спохватилась Катя. – А я трубку не взяла». Поспешно нажала кнопку входа в меню и обомлела: Оноре де Монтиньяк!

Она записала его номер тогда, после обеда в «Пушкине», но он не звонил ей, а она была уже слишком большой девочкой, чтобы звонить малознакомому мужчине первой. Конечно, если это не касалось работы.

– Алло, добрый день! У меня пропущенный вызов от вас, Оноре, – Катя говорила по-английски прекрасно, все-таки недаром в начале своей работы в недвижимости она общалась только с иностранцами, которые знали английский.

– Катя, здравствуйте! Прошу извинить меня за долгое молчание. Работа над моим проектом идет сложнее, чем предполагалось, и я весь в заботах, – Монтиньяк замялся, голос его дрогнул, казалось, он был растерян. – Катя, если честно, мне нужен ваш совет.

– Хорошо, – Катя постаралась не выдать удивления. – Я в вашем распоряжении. Что-то связанное с виллой?

– Да, то есть нет. То есть и с ней тоже, но не совсем. В общем, давайте я при встрече вам объясню.

– Без проблем, договорились.

– Вы не смогли бы уделить мне время сегодня? Признаться, в настоящий момент я за городом, но могу приехать, куда вы скажете.

– Где именно? – спросила Катя, чтобы понять, сколько ему добираться до центра города.

– Николина Гора.

– Надо же, вот так совпадение! У меня там дача, и я как раз собиралась вечером после работы туда поехать. Может быть, если это удобно, мы и встретимся на Николиной? Раз все равно мне по пути.

– Правда? – обрадовался Монтиняк. – Было бы очень хорошо! Тогда запишите адрес, я приглашаю вас в загородный дом, на месте которого будет построена новая вилла.

Он продиктовал Кате адрес и добавил, что ждет с нетерпением, а пропуск на ее машину для въезда в поселок сейчас же закажет.

Катя взглянула на себя в зеркало: а не заехать ли ей к парикмахеру? Укладка точно бы не помешала. Можно было бы и купить новые туфли на каблуках, но ногам было так уютно в мягких «прощай, молодость», что она тут же отказалась от этой мысли, тем более что выбор туфель – занятие, требующее вдохновения и времени. Обычно и то и другое появлялось у Кати за границей, откуда она и привозила обувь. Назойливые провинциальные девицы в московских бутиках только раздражали: в стремлении продать во что бы то ни стало свой товар они старались угодить клиентам впопад и невпопад и сами не понимали, как неуместна такая настойчивость.

Ее мастер в «Салоне красоты Елены Сычевой» отличалась тем, что всегда была занята и при этом всегда умудрялась найти окошко для Кати: как-никак та была многолетним постоянным клиентом.

– Ирочка, выручишь?

– Ох, Екатерина Александровна, сейчас гляну. Только точно к четырем часам приезжайте. С одной девочкой побыстрее закончу, другую попрошу подождать.

– Спасибо, Ириша, ровно в шестнадцать я у тебя. Ты меня знаешь: спохватываюсь поздно, приезжаю вовремя.

– Как не знать, Екатерина Александровна, за десять лет ни разу не опоздали! Все бы так. Побежала работать, жду!

Перед салоном красоты Катя успела заскочить в офис, убедилась, что работа идет своим чередом, позвонила адвокату, которого наняла для Этери. Он отчитывался о работе каждые три дня, но пока новостей не было, кроме той, что сестра Этери, которая могла бы дать показания если не о самом убийстве, то о взаимоотношениях обвиняемой с мужем, сбежала из больницы, как только полегчало после капельниц. Сама Этери продолжала молчать, ей назначили психиатрическую экспертизу, а это дело небыстрое.

* * *

Удобно устроившись в высоком кресле ровно в одну минуту пятого, Катя придирчиво оглядела себя в огромное зеркало. Это-то точно не соврет!

«Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном!» И все же, и все же…

Однажды она решила для себя, что не будет усердствовать с пластикой и творить, а скорее вытворять, из себя куклу с перекачанными губами, на орлиный манер изогнутыми бровями, натянутыми скулами и идеально ровным лбом без морщинок, похожим на попу младенца.

Как солдатики Урфина Джюса, выходили с конвейера многие ее сверстницы с лицами, застывшими в немом изумлении перед несовершенством мира. Лбы – будто никогда не думали. Носы, подбородки и скулы – словно на старости лет променяли своих родителей на одного общего. Губы – призывно распухшие, словно девчонку зацеловали на морозе, а девчонка та забыла про внуков.

В меру аппаратной косметологии, хорошие витамины, а главное, строки песни из любимого кинофильма «Осень жизни, как и осень года, надо благодарно принимать» сделали свое дело.

Зеркало отразило слегка уставшее, но живое, милое, привычное, свое лицо. Это было лицо женщины, которая любила и страдала, вырастила ребенка, много работала и часто недосыпала, но не утратила надежды на личное счастье и вкуса к жизни.

И зачем она решила сделать укладку перед встречей с Монтиньяком? Ведь если мужчине хочется увидеть женщину, он звонит в тот же день. Эту аксиому знают все взрослые девочки. А если мужчина звонит спустя пару недель… То укладку женщина делает для себя!

– Как всегда, Екатерина Александровна? – Голос Иры вернул Катю в действительность.

– Да, Ирочка, ничего особенного, как обычно.

– Ох, а я все жду, когда вы решитесь?

– На что?

– Так я не раз говорила! Мне кажется, вам пошла бы короткая стрижка. Вот такая стильная, сексуальная, короткая, почти мужская стрижка.

– Не сегодня! – остановила Катя излияния своего стилиста. – Деточка, ук-лад-ка! Того, что имеется, ок?

– О’кей, – согласилась Ира. – Но когда-нибудь вы поймете, что я была права!

Дельфины плыли вокруг Кати и иногда нежно касались ее своими плавниками.

– А? Что? – вскидывалась она.

– Екатерина Александровна, вы заснули! – смеялась Ира. – Ну и ночь у вас, видать, бессонная была. А давайте я вам косичку заплету? Хорошо будет.

– Что? – окончательно проснулась Катя. – Какую косичку? Зачем косичку?

– Ну такую, французскую косу. Сейчас это писк моды, вам очень хорошо будет!

– А давай, тем более если французскую, – со смехом согласилась Катя. – Только уж совсем школьницу из меня не сделай.

Лавандовые поля тянулись до горизонта. По дорожке в поле бежала девчушка в длинном тканом сарафане, кажется, босая – пятки сверкали. Катя не видела себя, но, кажется, это она хлопала в ладоши и бежала следом.

– Пора просыпаться, спящая красавица, – смеясь, просил ее кто-то сверху. Может быть, бог? Не спи, Катя, проспишь что-то важное…

Она кивала и снова бежала за той девчонкой-егозой, жившей, видимо, на той стороне поля. Иначе зачем та все неслась вперед, не оглядываясь?

Когда работа была окончена, Катя открыла глаза и взглянула на свое отражение. Она ли это – помолодевшая женщина с широкой русой косой, начинавшейся от висков и затейливо огибавшей голову. Куда исчезла бизнес-вумен, пришедшая за стандартной укладкой? Тургеневская барышня доверчиво взирала из зеркала на Катю и ее парикмахера.

– Ну как? – спросила Ира.

– Это не я, – сказала Катя. – Вернее, слишком сильно я, чтобы показывать это всем. А как же твои идеи насчет короткой стрижки? Ты бы уже определилась.

– Ну во-первых, я только подсказываю и направляю, желание должно идти от вас, а во-вторых, сейчас уверена, что должно быть именно так. Ничего не знаю, просто чувствую.

– Ира-Ира, тебя бы – да в «Битву экстрасенсов», – Катя встала и еще раз оглядела себя в зеркало. – Уникум ты мой. Ладно, побежала!

Катя протянула свернутые купюры.

– Что вы! Это меньше стоит… У администратора по карте можно.

– Давай сама там расплатись. Таких кос у меня даже в пионерском прошлом не было.

Катя вышла из салона и взглянула на часы. Отлично, еще оставалось время заехать домой и переодеться. Бегать в колготках и черной юбке по жаре ей не хотелось. Плащ Надежды остался лежать на заднем сиденье как насмешка над здравым смыслом.

Через полчаса она выпорхнула из парадной в светлых узких брючках и рубашке-поло бледно-голубого цвета. Светлые мокасины приятно холодили ступню.

Выехала через Рублевку, чтобы заскочить в любимый «Амбер» и выпить прекрасного лимонада «Тархун».

Вот и знакомый поворот. Проезжая по мостику через Москву-реку, Катя, как всегда, залюбовалась изгибом реки с пышными кустами и деревьями на берегу. Вдали виднелся купол церквушки, которую, к счастью, не переделали на новый лад.

Вскоре она остановилась у огромных кованых ворот, по верху которых шли замысловатые узоры. Вспомнились дома в Провансе с легкими оградами, где от посторонних глаз владельцы прятались за разросшимися кустами самшита, глициний и бугенвиллей. Тут вместо зеленой ограды гостей встречал забор из антикварного кирпича метра четыре высотой с видеокамерами по периметру – незамеченным к дому не подойдешь. «Нет бы наслаждаться красотой, так я все подмечаю, как на работе», – подумала Катя.

Выйдя из машины, она взглянула на небо. Надежда была права: с запада надвигались темные тучи. Катя взяла из салона плащ и повесила его на сумочку.

Она нажала кнопку звонка и улыбнулась в направленную прямо на нее камеру. Почти минуту ничего не происходило. Видимо, охранник не спеша разглядывал ее. Она уже хотела было перезвонить Монтиньяку и в сердцах сказать, что стоит на пороге как попрошайка, но тут ворота медленно и совершенно бесшумно поползли в стороны.

Мимо домика охраны Катя прошла не оглянувшись. Навстречу ей по дорожке уже спешил месье Монтиньяк. Он взял ее руку в свои большие ладони и поднес к губам.

– Как я рад вас видеть! Вы великолепны, впрочем, как обычно! Но в этом новом образе само совершенство.

– Мерси, – скромно ответила на комплимент Катя.

– Пойдемте в дом. Хозяев сейчас нет, а я приезжаю сюда, чтобы сверить детали нового проекта с ландшафтом. Участок большой, надо учесть все нюансы.

Выложенная плиткой дорожка вела сквозь цветущий сад. Катя повидала много роскошных загородных домов в Подмосковье, под Петербургом и за границей. Ей было любопытно, какой же дом предстанет сейчас перед глазами. Если учесть, что для нового проекта виллы вызван модный архитектор с мировым именем, запросы хозяев велики. Хотя не исключено, что это просто дом, возведенный без особых претензий на стиль еще в девяностые, который морально устарел в двухтысячных.

Территория оказалась не просто большой, а такой огромной, что годилась бы для постройки целой усадьбы.

Сад закончился, началась лесистая часть. Цветы и аккуратно подрезанные плодовые деревья при входе оказались неким приветствием и вместе с тем обманкой.

Высокие ели и сосны создавали настоящий лесной сумрак даже погожим летним днем. Казалось, что они идут в замок Синей Бороды. Катя улыбнулась этой мысли: может, и так, ведь и провожатый ее – француз. И, кстати, кроме Монтиньяка, ни одного человека вокруг, если не считать невидимого охранника при входе.

Наконец они вышли на поляну, и Катя обомлела: не замок и не усадьба, а огромный океанский четырехпалубный лайнер волшебным образом возвышался посреди подмосковного леса. Таких удивительных загородных резиденций она еще не встречала. И как можно переделать такую красоту, а главное – зачем?

Вопрос вертелся на языке, но она решила не задавать его архитектору. Захочет – расскажет сам. И потом, возможно, это будет нетактично и заденет его профессиональную гордость, будто она сомневается в том, что он способен сотворить нечто более впечатляющее.

Интерьер оказался под стать внешнему облику дома. Из просторного холла они прошли в огромный зал с высоченным куполообразным потолком.

По правой стене располагался камин – такой огромный, что, казалось, в нем можно целиком зажарить барана или…

Кате опять стало не по себе. Она зябко повела плечами, что не ускользнуло от внимания архитектора. Он взглянул на нее с немым вопросом. Нет, конечно же, он не был похож на сказочного злодея Синюю Бороду, но этот камин напомнил ей одну реальную историю, потрясшую в девяностые годы, когда она начинала свой бизнес, всю Москву. Вернее, тех немногих, кто узнал о ней, потому что широкой огласки она так и не получила. Наверное, благодаря чудовищной жестокости, которую проще было принять за вымысел, чем согласиться, что это правда.

Один бандит – из тех, кого в те времена было принято уважительно называть криминальными авторитетами, – нанял для строительства коттеджа молодого московского архитектора. Не слишком именитого, но вполне способного и знающего цену своей работе. Особенностью дома должен был стать большой камин. Хозяин страдал гигантизмом, а мечту об огромном камине лелеял, возможно, с детства, когда мама читала ему сказки о разбойниках и великанах, живших в замках, и даже не предполагала, что таким же злодеем и душегубом станет ее сын.

Архитектор расстарался и сделал именно такой камин, как мечталось заказчику. Когда работа подходила к концу, он справедливо рассчитывал на достойное вознаграждение, о котором договаривались заранее.

Девушка архитектора забила тревогу, когда тот исчез больше чем на три дня. Родители его тоже волновались. Друзья были уверены, что получивший большие деньги молодой человек поехал развлекаться на острова. Прошло еще полгода, прежде чем выяснилось, что хозяин дома решил не платить за работу. Он приказал своим людям убить архитектора, а потом собственноручно сжег бедолагу в камине. Один из братков за что-то обиделся на хозяина и донес на него в милицию.

Не стоило рассказывать эту историю Монтиньяку… Все это ее воображение и страхи. С чего она вообще взяла, что это тот самый дом?!

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Катя повернулась спиной к камину и принялась изучать интерьер. В художественном беспорядке по залу, очевидно выполнявшему функции гостиной, были расставлены широкие диваны из белой кожи, рассчитанные как минимум на пять человек каждый. Гостеприимными людьми были хозяева, если судить по количеству мягких посадочных мест на этой чудесной вилле-лайнере, подумалось Кате.

Катя подошла к панорамному окну. Тяжелые мягкие занавески сливочного цвета удерживались подхватами. Из окна открывался картинный вид на чудесную поляну с лесными деревьями, залитую светом клонящегося к горизонту солнца. За деревьями виднелась водная гладь Москвы-реки.

– Пройдемте на кухню. Могу предложить кофе и круассаны. Конечно, это больше похоже на завтрак, чем на ужин. Я привожу их с собой. Постоянно здесь сейчас не живут, поэтому повар появляется только в дни приемов.

Катя подумала, почему же она, столько лет проработав в недвижимости, ничего не знала о существовании такого великолепного места. Она была не чужда светской жизни, ее часто звали на самые разные мероприятия, и раз хозяева не ведут уединенный образ жизни, а устраивают приемы, значит, так или иначе вилла известна столичному бомонду.

Кухня отличалась минимализмом и такими же огромными размерами, как все в этом доме. Если бы даже Монтиньяк не сказал ей о том, что дом сейчас не используется для постоянного проживания, на кухне это стало бы и так очевидно. Никаких уютных мелочей, милых сердцу хозяйки, кухонной утвари и других следов присутствия человека. Только одна чашка с недопитым кофе да включенная в розетку кофеварка, рядом коробка с круассанами из известной пекарни.

– Наверное, вы удивлены и думаете, зачем новая вилла в этих владениях, когда и этот дом весьма неплох?

– За много лет работы в недвижимости я привыкла не задавать таких вопросов, – дипломатично ответила Катя. – У каждого свои желания, потребности и капризы.

– Вы правильно выразились – капризы. Если вы занимались ремонтом квартир и домов своих клиентов, то поймете меня. Воля заказчика – закон. Это только кажется, что у архитектора развязаны руки. Когда я делаю проект по чьему-то заказу, к сожалению, творчества в этой работе меньше, чем хочется и чем кажется со стороны.

– Даже у вас, знаменитого Оноре де Монтиньяка?

– У меня тем более, – вздохнул он. – Конечно, бывают исключения, когда заказчик полагается на мое чутье, опыт и стиль. Тогда удается сделать то, за что мне не стыдно перед потомками и самим собой. Но чаще меня приглашают как волшебника, который воплотит в жизнь чудовищный в своем дурновкусии замысел. Обычный человек не может позволить себе мои услуги, а тот, кто имеет на это средства, считает, что вправе купить все, даже здравый смысл.

– Почему же вы соглашаетесь? Ведь всегда можно отказаться…

– Я часто и отказываюсь! Но все же я люблю свою работу и стремлюсь находить компромиссы. Каждый новый дом – еще один след моего присутствия на Земле. Пусть не совсем такой, каким его хотел бы видеть свободный художник. В конце концов, у домов есть свои хозяева, и они имеют приоритетное право голоса. Но все же я делаю их замыслы лучше. Дома – как мои дети.

– Как красиво вы говорите! – воскликнула Катя. – Значит, и новая вилла в этом прекрасном месте станет еще одним вашим ребенком! И я буду гордиться, что была лично знакома с его родителем!

– Катя, – Монтиньяк приобнял ее за плечи, глаза его стали влажными. – Я так вам благодарен за эти теплые слова. Но с этой виллой все идет сложнее, чем казалось вначале. Позвольте рассказать и попросить совет.

– Конечно, для этого вы меня и позвали!

Монтиньяк налил ей и себе кофе, подвинул ближе коробочку с круассанами. Они расположились друг против друга за длинной узкой барной стойкой на высоких стульях.

– По понятным вам причинам я опущу некоторые конкретные детали и имя хозяина виллы. Как профессионал вы меня поймете. Мы не вправе разглашать обстоятельства договора.

Катя кивнула.

– Когда ко мне обратились по поводу нового проекта виллы и прислали фотографии прекрасного здания, в котором мы сейчас находимся, в глазах у меня промелькнуло такое же недоумение, какое я заметил у вас сегодня, когда мы подошли к дому. Не отпирайтесь! Этот вопрос напрашивается сам собой: зачем перекраивать то, что и так прекрасно сшито?

Катя снова кивнула. Она решила не перебивать Монтиньяка.

– Конечно, как архитектор я мог бы найти недочеты и в этом здании. Любое творение человека несовершенно, и всегда есть что улучшить, но большого смысла в этом не было. К тому же вы уж меня простите, для России это действительно очень хороший и даже передовой проект, равно как и его воплощение. Но он был построен в начале девяностых, тогда просто не существовало таких высоких технологий в строительстве, как сейчас. Кроме того, трубы и канализация сильно износились и в любой момент может случиться авария.

Монтиньяк сделал глоток кофе и посмотрел в окно. Из кухни Москва-река была видна еще лучше, чем из зала. На берегу были сооружены мостки с ажурными перильцами и беседка в китайском стиле. Очевидно, владелец положил немало сил, чтобы получить разрешение на строительство дома в таком месте.

– В мою задачу входит создать нечто более величественное, но главное, как бы точнее выразиться, иное функционально. Дом должен быть пригоден для большего числа гостей и вместе с тем не оказаться похожим на гостиницу, а сохранить свою приватную атмосферу. Словом, внутренняя начинка интересует хозяина больше, чем внешняя. Задача показалась мне интересной и весьма вызывающей. Сделать нечто лучшее – в этом всегда есть азарт и вдохновение. Я ехал сюда окрыленный, тогда мы с вами и познакомились. Но вот уже почти месяц пребываю в некотором затруднении…

– Что же пошло не так? – осторожно спросила Катя, почувствовав, что Монтиньяк специально сделал паузу для того, чтобы она спросила.

– В том-то и вопрос! – воскликнул он. – Я сам себя спрашиваю об этом и не нахожу внятного ответа. Все так да не так… Начнем с того, что хозяин виллы, который удостоил меня чести встретиться всего три раза за это время, все три раза высказывал диаметрально противоположные пожелания к ее внешнему виду! Такое ощущение, что я разговаривал с тремя разными людьми.

Катя вздохнула и едва сдержала улыбку. Бедный Оноре, ты еще не знаешь наших старых «новых русских». Можно встречаться и двадцать раз, каждый раз слышать разные пожелания, выполнить все, а в конце остаться виноватым в том, что сделал не так, как хотел хозяин. Границ самодурства в России нет, это тебе не Европа!

– Это все, что вас тревожит?

– Нет! Прошло уже больше месяца, а проект топчется на месте. Я не привык так работать, но главное даже не это. Меня все время приглашают на какие-то странные мероприятия, и я чувствую себя не в своей тарелке, а отказаться возможности нет. Моя помощница настаивает на том, что присутствие необходимо. Отказаться не комильфо. Понимаете?

Катя кивнула и вспомнила хищную брюнетку рядом с Оноре. Кто знает, может, посещение неких мероприятий нужно именно ей, ведь очевидно, что девица вовсю крутит архитектором и вряд ли выпустит его из своих цепких лапок. Наивный Оноре, как говорится, любишь кататься, люби и на мероприятия ходить.

– Но ведь всегда можно сослаться на здоровье или занятость…

– В том-то и дело, что нельзя. Такое ощущение, что я придворный слуга и мной хвастаются. Смотрите, кто работает на меня! А на прошлой неделе… Оh, merde! – выругался француз.

Катя поняла, что случилось действительно что-то ужасное.

– Вы даже не представляете, что произошло!

– Что же?

Оноре истерически хохотнул и одним залпом допил кофе.

– Меня пригласили на прием, где готовил какой-то восточный повар. Разумеется, я не придал этому никакого значения, хотя и большинство собравшихся были азиатами. Но не тайцами или арабами. Скорее это какие-то ваши, из Средней Азии. По крайней мере, они говорили по-русски с моим заказчиком. Я их не понимал. Вероятно, его друзья по бизнесу. Они хлопали друг друга по плечу и о чем-то, видимо, договаривались. А потом их главный даже расцеловался с хозяином этого дома. Знаете, так смешно. Как ваши бывшие вожди. У нас так не принято.

– И что же было дальше?

– Я не понимал, зачем меня позвали. Эти люди явно решали свои дела. Зачем им я, французский архитектор? Никогда еще я не чувствовал себя так по-дурацки и не в своей тарелке! Черт возьми, в конце концов, я не мальчик, чтобы хвастаться мной перед какими-то дикими азиатами! А ведь мой заказчик – просвещенный человек, англичанин!

– То есть этим домом владеет человек из Великобритании? – осторожно уточнила Катя.

Монтиньяк снова страдальчески взглянул на нее, лицо его скривилось.

– Только никому не говорите! Разумеется, это частная информация и никто не делегировал мне право ее разглашать. Вырвалось, ибо я не понимаю, как можно так пренебрегать правами и достоинством другого человека. Может, у вас в России так принято? Мы сидели за огромным столом, посередине которого в огромной кастрюле дымилась какая-то горячая похлебка.

– Казан, наверное…

– Как вы сказали, казан? Не знаю, что это такое. Всем налили в пиалы эту жирную жижу, разлили водку, грамм по сто пятьдесят! Очаровательная девушка в национальном костюме с косами, каждая толщиной с мою руку, – Монтиньяк прикрыл глаза, от удовольствия вспоминая девушку, – поднесла мне что-то в маленькой пиалке и знаком показала, что я должен этим угоститься.

«Вот ты и попался, донжуан, – подумала Катя. – Загляделся на красавицу из Азии».

– И знаете, Катя, что это было? – Оноре вскочил и побагровел от злости.

– Что? – Катя едва сдерживала смех, она уже поняла, чем угостили французского гостя.

– Это был ГЛАЗ барана! Но, Катя, почему вы улыбаетесь? Разве это смешно? Разве это не издевательство?

– Простите, Оноре, не принимайте так близко к сердцу, – Катя едва сдерживала себя, чтобы не расхохотаться. – Я знаю такую же историю. Вам оказали высокую честь. В Азии это считается символом уважения к гостю.

– Вот уж уважили. Ну, не знаю, не знаю… Хотя вы меня успокоили. Спасибо, Катя. Так не хочется выглядеть дураком! Особенно перед таким серьезным заказчиком. Так надо мной правда не хотели посмеяться?

– Я уверена в этом. Да и зачем хозяину дома приглашать вас, чтобы обидеть и испортить отношения? Это просто нелогично!

– Хорошо, но все равно мне не по себе. Поверьте, Катя, я не робкого десятка, много повидал в жизни, но тут много странностей. Попросту говоря, я не могу до конца понять своего заказчика, он словно что-то недоговаривает.

– Вот увидите, все образуется. Богатые люди в России отличаются от западных. Даже если это давно живущий в нашей стране иностранец, он уже может вести себя не так, как принято у него на родине. Вы справитесь!

– Спасибо! Знаете, кажется, я все же сумел докопаться до истины. Я наконец-то понял, чего хочет мой заказчик. Как в фильме «Чего хотят женщины». Вы смотрели?

– Конечно! Раз пять, но ни разу с начала.

– Так вот этот дом, конечно, прекрасен, но он не… как это сказать… – Монтиньяк задумался, подбирая верное слово. – Да, не модный. Здесь должна быть вилла – космический корабль, а не обычный классический дом. Проект новой виллы я создаю с учетом уникального ландшафта и климата этого прекрасного участка на берегу Москвы-реки. Главное в архитектуре виллы – человек не доминирует над природой, а очень бережно, с любовью соединяется с ней. Все пять главных элементов: огонь, вода, дерево, земля и металл – сольются в этом грандиозном сооружении!

Катя заметила немного безумный блеск в глазах архитектора. Он был возбужден и находился в состоянии, близком к экстазу. Она невольно залюбовалась им. Было видно, что архитектор оседлал любимого конька и теперь его не остановишь.

– Специально для виллы разработаны уникальные металлоконструкции, выполняющие функцию несущих перекрытий. Их форма и дизайн тоже станут частью архитектуры, что придаст вилле облик невесомого дома, буквально парящего в воздухе над Москва-рекой!

– Мсье Монтиньяк, может быть, вы покажете мне дом? – спросила Катя, чтобы остановить творца.

– Что? Ах да, конечно!

Монтиньяк повел Катю по бесконечным коридорам, лесенкам, большим и маленьким холлам. Тишину нарушал только звук их шагов.

– Хотите увидеть самое таинственное место в доме, скрытое от посторонних глаз?

Катя кивнула и не ошиблась в предчувствии: конечно, архитектор повел ее в подвал.

Они медленно спустились по широкой лестнице.

– Здесь небольшое увеселительное помещение, – с улыбкой сказал Монтиньяк, открывая массивную дубовую дверь.

– Оно не кажется небольшим, – с удивлением ответила Катя, рассматривая винные шкафы, заполненные бутылками из темного стекла до самого верха.

Катя машинально поправила волосы. Тут же что-то звякнуло о мраморный темный пол. Она нагнулась посмотреть, что это, но в полумраке ничего не разглядела.

Монтиньяк тоже наклонился. Он оказался более зорким и поднял с пола одну из сережек, которые Катя часто носила летом. На его ладони сверкали три разноцветных камушка, похожих на леденцы монпансье. Катя поблагодарила, взяла из теплой большой ладони сережку и начала надевать ее, но никак не могла попасть.

– Вам помочь? – Монтиньяк осторожно приподнял выбившуюся прядь волос и ловко надел сережку, слегка касаясь ее шеи.

Катя поблагодарила и покраснела. Они встретились взглядами. Глаза Монтиньяка не выражали ничего похожего на интерес. Он был рад тому, что нашел сережку и галантно помог даме вернуть ее на место. Словом, он был доволен собой.

В этой полутьме Кате вновь стало не по себе. Конечно, принимая приглашение Монтиньяка посетить загородный дом, она не думала, что едет на свидание, но ведь зачем-то она заехала в салон красоты?

– Пойдемте, – Монтиньяк подал ей руку. – Винный погреб – это еще не все.

Они пошли вперед и остановились перед следующей дверью.

«Прямо подземный лабиринт, – подумала Катя. – Дом с двойным дном! Наверное, не все его посетители знают о такой начинке…»

Архитектор повернул невидимый рычаг в стене. Катя могла поклясться, что видела похожую сцену в каком-то фильме, а может, и не в одном. Ей стало так любопытно, что будет дальше, даже страх отступил.

Щелкнул выключатель, и пространство наполнилось мягким таинственным светом. Тяжелый бархат винного цвета драпировал стены, кожаные темно-коричневые диваны стояли группами – так, чтобы на них могла уместиться большая компания. Слева тянулась длинная барная стойка из красного дерева с большой витриной и разнообразными напитками позади.

На стенах висели картины с обнаженными девушками. У противоположной стены находился круглый подиум, на нем возвышался шест серебряного цвета, не оставляющий сомнений в том, что помещение использовалось для стриптиза. Катя видела такой лет пятнадцать назад.

Но не шест возбудил воспоминания, а специфический запах – наглухо запиравшееся помещение пропитали смесь испарений алкоголя, табачный дым и почти ощутимые кожей флюиды разврата. Как будто стены, мебель, каждый сантиметр бархата запечатлели в себе нравы, слова, сами истории жизни тех, кто имел обыкновение проводить здесь время.

В похожем стрипклубе Катя была лишь однажды, когда искала помещение для своего клиента.

– Вам будет проще понять, что именно мне нужно, если заглянете к нам. Я вам все покажу и расскажу, – сказал он ей и назначил встречу в девять вечера.

В указанное время Катя подъехала к клубу «Мятный носорог» и припарковала машину перед входом. С удивлением отметила, что охранники при ее появлении начали судорожно переговариваться по рациям:

– Женщина. Здесь женщина одна. Приехала женщина, – доносилось со всех сторон.

Катя почувствовала себя не то прокаженной, не то радисткой Кэт в тылу врага.

Самый смелый «доберман», как окрестила охранников Катя, решился подойти к ней.

– Добрый вечер. Вы не заблудились? – с напором спросил он, будто подсказывая ответ и желая сказать: поезжай-ка ты отсюда, девочка, подобру-поздорову.

– Нет, мне назначили встречу, – Катя назвала имя и фамилию хозяина заведения.

Охранник при имени босса вытянулся по струнке.

– О! Катерина Александровна, извините! Проходите! Проходите, пожалуйста. Босс сказал, что будет директор агентства, я вас и не признал.

– Ну да, я и есть директор. – Катя насмешливо взглянула в глаза стушевавшемуся охраннику.

– Простите, не признал. Вы так лихо запарковали «гелик» и выпрыгнули из него. Думал, студентка заплутала в арбатских переулках.

– Да, заблудиться тут немудрено. – Катя посмотрела на охранника: глаза у него были добрые, ресницы светлые, нос курносый. Нет, ошиблась, не доберман пока. Большой, неуклюжий, добродушный кутенок, которого скоро натренируют быть злым сторожевым псом.

В то лето, пятнадцать лет назад, в Москве стояла такая же аномальная жара. Собираясь на встречу, Катя специально надела поверх сарафана с тонкими лямками джинсовую куртку. А то вдруг подумают, что она работает в этом заведении.

Когда вошла внутрь, оказалось, что все опасения были напрасны. С персоналом ее спутать мог бы разве что слепой.

Самыми одетыми были официантки, носившие, помимо бикини, маленькие белые кружевные фартучки. Остальные девушки, все как одна, тоже были в тонюсеньких бикини, топлес и на высоченных каблуках.

В одном из залов Катя увидела шест, вокруг которого извивалась красивая брюнетка с чувственными губами и отстраненным взглядом. Двигалась она безупречно, но было что-то механическое в отлаженности ее движений. Впрочем, публика вряд ли обращала внимание на такие тонкости.

В конце танца на ней остались только босоножки из золотистой кожи. Она элегантно присела на корточки спиной к господину в черном пиджаке и изящно приподняла пятку. Вспотевший от возбуждения иностранец радостно запихнул долларовую купюру под пятку красотки. Карманов-то на ней было…

«Интересно, кто же танцует для владельца этого подпольного клуба?» – подумала Катя и покосилась на Монтиньяка, невозмутимо рассматривавшего напитки в баре.

– Катя, хотите чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, я ведь за рулем.

– Ну а я, пожалуй, налью себе виски.

Катя потупилась, ей вновь стало не по себе. Этот дом все больше ей не нравился. Хорошо, что Монтиньяк создаст вместо него нечто новое и уж точно без этого пугающего камина и бесстыдного подземелья. По крайней мере, ей хотелось в это верить, хотя она прекрасно понимала, что сам дом тут ни при чем, атмосферу его диктуют хозяева. Как хорошо, что она с ними не знакома!

Когда они вернулись на кухню, Катя спросила:

– Мсье Монтиньяк, вы говорили, что хотите узнать мое мнение по каким-то вопросам. Или вы имели в виду исключительно бараний глаз?

Монтиньяк сдержанно рассмеялся.

– И его тоже! Эта история совершенно выбила меня из колеи. Но, если серьезно, мне нужен ваш совет как аборигена, если можно так выразиться.

Катя кивнула и приготовилась слушать. Он разложил огромные чертежи на большом столе и азартно потер руки.

– Итак, вопрос первый. Я хочу сделать плоскую крышу, чтобы там можно было разместить солярий с джакузи и душем, по периметру будет разбит великолепный сад. Я уже предварительно договорился с мсье Гривко. Вы ведь знаете его? Это самый талантливый создатель садов. Его сад в Этера принес ему славу самого востребованного профессионала. Я пока не имел чести быть с ним знакомым.

– Да-да, я была в этом чудесном саду. Нет слов, прекрасное произведение искусства, а не просто сад.

– Как я рад, что наши вкусы и взгляды на прекрасное совпадают! Так вот, как вы считаете, плоская крыша в ваших погодных условиях может выдержать?

– Наши погодные условия можно сравнить с контрастным душем. То мороз, то оттепель, то снега по колено, то ручьи журчат и трава зеленеет посреди декабря, а в Новый год идет дождь. Я бы посоветовала сделать раздвижной на две стороны навес, чтобы во время снегопадов и дождей закрывать крышу. Дожди в этом году были непрекращающиеся. Так весь сад зальет, посадки погибнут.

– Да-да! Очень интересно. Конструктивный совет, – Оноре делал записи крошечной золотой ручкой в маленьком блокнотике.

– Еще что-нибудь?

– А зона барбекю нужна в Подмосковье? Или повара, которые будут находиться в цокольном этаже, приготовят все сами и принесут в столовую?

– Ну что вы, это же любимая русская забава – шашлыки на открытом воздухе! Без нее никак. И обязательно нужно организовать столик для бутылок с навесом, у нас же то снег, то дождь, – Катя глянула в окно и не поверила своим глазам: черное небо опустилось до земли, и на горизонте уже грохотало. Она задрожала и отступила на шаг от окна, но взяла себя в руки. Оноре не заметил ее минутной слабости.

– Отлично, я понял, – он снова стал что-то записывать, гораздо больше, чем было произнесено. – Еще один вопрос…

Но Катя подняла руку и прижала палец к губам. Она больше не могла с собой совладать. Глаза ее расширились от ужаса.

– Слышите?

Откуда-то снизу донеслось повизгивание.

– Что это? – прошептала Катя и схватилась за руку Монтиньяка. – Нет, вы слышите?

Они прислушались.

– А-а-а, да это собачка хозяина! – воскликнул он. – Я совсем забыл! Его супруга с детьми приезжала на выходные. В городе жарко, поэтому они оставили песика на природе со смотрителем. Не думайте, что вилла пустует. Тут живет персонал: два садовника, уборщица и смотритель, но они так вышколены, что вряд ли вы их заметите. Сегодня у смотрителя выходной, вот он, видать, и запер пса в своей каморке, чтобы тот не набедокурил на хозяйских коврах без присмотра.

По широкой лестнице с мраморными перилами они поспешно спустились в холл.

– Так и есть. Вон там, в углу, дверь. Давайте выпустим бедолагу, пусть сделает то, что ему приспичило, на улице.

– Как же мы откроем дверь? – Катя снова вспомнила сказку про Синюю Бороду, и ей стало не по себе.

– Очень просто. Ключ висит в шкафчике у входа, это всего лишь хозяйственная комната. Я сам оставляю там тубусы с чертежами.

Едва ключ в замке повернулся, как им под ноги вылетел белый шар, стремглав ринулся к входной двери, резко у нее развернулся и понесся через холл обратно прямо на Катю. Она не успела отскочить. Мохнатый шар ткнулся носом в плащ, который так и висел у нее на сумке, обслюнявил его и попытался стащить на пол.

– Ой! – крикнула Катя.

– Merde! – выругался Монтиньяк. – Ах ты поганец!

Не обращая внимания на окрики, шар наскакивал на Катю и мутузил плащ, словно бык красную тряпку. Наконец он встал на задние лапы и исполнил перед Катей, а скорее перед плащом, который она рьяно тянула в свою сторону, замысловатый ритуальный танец, поблескивая черными бусинами ошалелых от счастья глаз из-под длинной белой челки.

– Бон-Бон! – воскликнула Катя. – Бон-Бон!

Сомнений не было, это была мальтийская болонка мадам Дилсон, он же Боня. Словно в подтверждение песик высоко подпрыгнул, стянул зубами плащ Надежды на пол и, не в силах сдержать восторг и все накопленное за часы воздержания, пустил мощную струю на мраморный пол.

– Паршивец! – крикнул ему Монтиньяк и попытался отобрать плащ, но Боня ощерился, цапнул его за палец, резво вывернулся и помчался вверх по лестнице, волоча за собой драгоценную добычу.

Утащить плащ целиком ему оказалось не по зубам, Боня бросил трофей на второй ступеньке, но сумел ухватить пояс.

Монтиньяк ринулся за ним, Катя едва поспевала следом. Конец пояса змеей вился за Боней, указывая погоне путь, когда сам похититель уже скрылся за поворотом.

Белый шарик боднул головой слегка отворенную дверь на втором этаже. Вслед за архитектором Катя влетела в просторную комнату, бывшую, по всей видимости, кабинетом хозяина.

Бон-Бон уже залез под кожаный диван и теперь пытался затащить вслед за собой кушак, но не успел. Архитектор ухватился за один конец и тянул его на себя, но, судя по всему, болонка не собиралась сдаваться и крепко держала в зубах вторую половину.

Катя не пришла на помощь Монтиньяку: двое на одну маленькую собачку – это уж слишком. Гораздо больше ее занимало только что сделанное открытие. Так вот кто оказался хозяином дома! Сложно было в это поверить, ведь Дилсон всегда обращался к ней за помощью при покупке или аренде недвижимости. Что ж, выходит, не всегда…

– Когда хозяин дома приобрел его, вы знаете? – прямо спросила она Монтиньяка, забыв про этикет и осторожность.

– Примерно двадцать лет назад. Там была какая-то темная история, и он купил его за бесценок, – ответил Монтиньяк, растерянно глядя на кусок ткани в своих руках. Бон-Бон глухо рычал за диваном, предупреждая, что вторая половина, честно вырванная в битве, останется с ним.

– Понятно, – сказала Катя и встретилась взглядом с голландцем Дирком Ноттеном. Обнимая прекрасную Анну, он глядел на Катю с фотографии на стене. Рядом с ними стоял смеющийся Дилсон. Анна выглядела беззаботной и счастливой, только странно знакомый блеск в глазах гипнотизировал Катю и будто заставлял что-то вспомнить.

Глава 11. Молчание

Навигатор показывал на карте красную стрелу, которая все росла и росла, как столбик ртутного термометра при зашкаливающей температуре. Майор Фадеев вздохнул: он стоял в пробке уже полтора часа. Еще немного, и двигатель его «Рено Логана» закипит от перегрева. Как назло, еще и кондиционер сломался.

От жары и льющихся из магнитолы песен у него разболелась голова. Выключил, но сидеть в безнадежно застрявшей в пробке машине без музыки было еще более невыносимо. Снова включил, повертел ручку приемника, стараясь найти волну, где просто говорят. Пусть бы бубнили, все не так одиноко.

«Эхо Москвы» рассказывало о том, как плохо живется в стране. Язвительный голос ведущей тут же навеял воображению Фадеева образ бывшей жены. Вот именно таким тоном, полным змеиного яда, она выговаривала ему, что он, Фадеев, простофиля и неудачник: никогда ему не дослужиться до полковника, так и будет до пенсии жуликов ловить за нищенскую зарплату.

На «Юмор ФМ» шла запись «Камеди клаб». Можно было послушать, но сейчас ему было не до веселья.

Деловой эксперт на «Бизнес ФМ» говорил складно, но о чем, Фадеев не понимал: все эти венчурные фонды казались ему такими же жуликами, только забравшимися так далеко, что рукой не дотянешься.

Он снова крутанул ручку и прислушался к бархатному мужскому голосу, который то ли убеждал, то ли успокаивал невидимого собеседника. Вклинившись в разговор, Фадеев сначала подумал, что это радиоспектакль.

Но вот зазвучал взволнованный женский голос. Дама сообщила, что дозвонилась издалека, и тут же расплакалась, спросила, как ей быть: муж уличен в измене и даже завел семью на стороне, но расстаться с ним она не может, ведь он – смысл ее жизни, она так боится одиночества…

Фадеев вспомнил, что у него все было с точностью до наоборот: пять лет назад жена ушла от него под Новый год, на прощание сообщила, что давно встречается с первой любовью, вновь обнаруженной на «Одноклассниках». Зачем она дотянула до главного праздника в году и преподнесла это как сюрприз под елку мальчику, который весь год вел себя плохо, он так и не понял.

Сначала он тоже не представлял себе, как будет жить один, а теперь ничего – человек ко всему привыкает. А сейчас даже стало интересно, что этот невидимый мужик, излучавший магнетизм и обаяние прямо посредством радиоволн, скажет несчастной женщине? Фадеев прибавил громкость.

Очнулся он, только когда прослушал еще несколько историй от звонивших мужчин и женщин. Беды у всех были разными, даже такими, что, казалось, яйца выеденного не стоят. Но ведущий, которого звали Михаил, находил такие слова для каждого, что Фадееву казалось, будто это и его касается.

«Созависимые отношения», – изумленно повторил он про себя услышанную впервые фразу. Надо же, а ведь в точку! Именно так и было у него с женой.

Даже когда ушла, он все еще от нее созависел: сначала ждал возвращения, потом звонка, затем раскаяния или хотя бы объяснений, чем он оказался так плох, ведь не пил, зарплату, хоть и небольшую, всю приносил и даже шубу в кредит купил, за которую расплачивался потом еще год.

После шубы по настоянию жены квартиру тоже в кредит взял – однушку в Новой Москве за два с половиной миллиона на стадии котлована. Квартира еще строится и неизвестно, кому достанется: платит за нее он, а куплена-то в браке.

Михаил говорил о том, что по-настоящему человек одинок, когда не может остаться наедине с собой, а Фадеев давно понял это на своей шкуре. Поначалу хотелось выть от тоски и на стены бросаться, по вечерам особенно, а потом как-то утихло все, ему даже стал нравиться спокойный, размеренный холостяцкий быт, тем более с его работой он домой спать только приходил.

Однажды она позвонила, может быть, тоже отыгрывая свою созависимость, говорила много и непривычно тепло, но в нем словно что-то умерло. Он поддакивал, почти не вдаваясь в смысл сказанного, а потом с облегчением повесил трубку и сам удивился своей радости от того, что разговор завершен.

Может быть, она хотела вернуться? Быть может, но ему даже не захотелось анализировать. Он не ждал ее возвращения, цепи созависимости были порваны, ведь на самом деле достаточно разомкнуть одно лишь звено, чтобы освободиться. Главное, нащупать это звено.

Все это он познал интуитивно, на ощупь, никто не говорил с ним таким мягким, проникновенным голосом, не объяснял, не раскладывал по полочкам, не лечил обиду сочувственным пониманием, не подбадривал вот такими, как сейчас, направленными в суть вещей словами.

Фадеев так расчувствовался, что захотел тоже уткнуться в плечо незнакомому, но уже такому родному Михаилу и рассказать ему всю свою жизнь, а потом оказаться за одним столом и выпить-таки за мужскую солидарность.

Но была и еще какая-то другая, посторонняя мысль, которая, как настойчивый дятел, выстукивала свои позывные: что-то, заставившее его еще прибавить громкость и ловить каждое слово, потому что близился конец передачи, а Михаил не должен был остаться неузнанным, ненайденным. Для чего-то он был Фадееву нужен.

– Спасибо всем за вопросы, с вами был Михаил Лабковский, – попрощался ведущий.

Фадеев молниеносно запомнил эту фамилию и поместил ее в отдельную ячейку базы данных в мозгу. Недюжинной памятью он отличался с детства, а с возрастом развил навык мгновенного запоминания до совершенства.

Еще на стадии получения информации он фильтровал ее по степени важности. Все второстепенное, как шелуха, отметалось прочь, а то, что действительно значимо, помещалось на незримую полочку, как в архив.

Он давно бы достиг карьерных высот в профессии и, может быть, даже не лишился жены, если бы не такая же врожденная честность и бескомпромиссность. Когда надо было схитрить, промолчать, не заметить, он неизменно попадал впросак и потому прослыл у руководства исполнительным, но туповатым правдорубом. Ему поручали самые бесперспективные дела, а когда он доводил их до завершения, не чествовали, а давали новые. Кто-то же должен работать.

Передача уже закончилась, но он все еще находился в плену спокойного, словно гипнотизирующего голоса. Из оцепенения вывел раскат грома, казавшийся немыслимым посреди только что ясного неба.

Оказалось, пока он слушал передачу, на центр Москвы наползла огромная черная туча. Непоколебимая в желании обрушиться дождем на головы измученных многодневным зноем горожан. Рокочущие, но пока еще сухие вспышки были похожи на упреждающий рык собаки в конуре, готовой броситься на любого встречного при первой же возможности.

Неожиданно темная кулиса раздвинулась, и в образовавшуюся щель над городом, над пробкой, над Фадеевым проглянул солнечный луч и повис, как меч, над головой. Потрясенный, он в очередной, наверное, уже тысячный, раз за сегодня нажал на педаль тормоза, чтобы не въехать в такого же очарованного водителя спереди, и тут же все понял: Нина, Нино – молчаливый свидетель недавнего бытового убийства.

Словно эта худенькая, кем-то до смерти запуганная девушка взглянула на него ясным взглядом из-под длинных ресниц. Только Лабковский сможет разговорить ее.

Две сестры-грузинки молчат как околдованные, и все уже ясно, и дело скоро уйдет в суд, ведь обвиняемая во всем призналась. Но что-то тут не так, чует его сердце. Черт разберет этих баб – то они клевещут на мужей, то друг на друга, то сами на себя, то просто молчат тогда, когда одно слово может спасти близкого. Мужеубийца Этери постоянно плакала, и это было понятно, но сестре ее можно было не бояться суда и колонии, так она-то отчего молчала?

Он допросил ее в тот же день, когда в квартире был обнаружен труп. Вернее сказать, поздно вечером.

«Допрос по методу когнитивного интервью нужно проводить по возможности быстрее, сразу после происшествия. Следует иметь в виду, что процесс забывания особенно интенсивен в первые 1–2 часа после события. Детали (например, цвет одежды) забываются быстрее, чем общая информация о событии», – помнил он наизусть еще со школы милиции. Если учесть, что одет убитый был только в зеленый махровый халат на голое тело, забывать особо нечего.

Было уже 23.15, когда он уговорил родную сестру Этери приехать в отделение. Хотя слово «уговорил» не совсем подходило к данной ситуации. Свидетельница с трудом ответила, как ее зовут. Мертвенно-бледные губы прошептали имя Нина, которое он еле разобрал. Хорошо, что в кухонном шкафчике обнаружился пузырек валерьянки, ее и накапал Нине в стакан воды врач, констатировавший смерть пострадавшего.

– Только не очень много, а то ведь снова заснет, и так еле растолкали, – поморщился Фадеев.

«Убедить допрашиваемого в том, что от его усилий в припоминании и сообщении информации зависит успех расследования преступления и восстановления справедливости. Допрашиваемый – активный участник расследования, ему не надо пассивно ждать вопросов следователя», – он был старательным учеником и помнил отдельные фразы наизусть: хоть ночью разбуди – готов доложить. Правда, в абсолютной правдивости некоторых тезисов с годами пришлось усомниться.

Он провел столько допросов, что давно твердо знал: гладко бывает только на бумаге – на страницах учебника. Впрочем, жизненный опыт всегда подсказывал единственно верную стратегию поведения: когда надо быть добрым следователем, а когда злым. Когда использовать психологическое давление, а когда сочувствовать и поощрять.

Фадеев распахнул дверь и, поддерживая Нину под локоть, провел к стулу напротив своего места. Нина мельком глянула на скудную обстановку и снова опустила глаза в пол.

– Хотите чаю? – с доброжелательной улыбкой спросил Фадеев.

– Нет, спасибо.

– Все-таки я сделаю, может, захотите.

Фадеев включил электрический чайник, стоящий в углу на столике. Дождался, пока тот закипит, налил кипяток в две чашки, положил по пакетику заварки и устроился напротив Нины.

Он невольно залюбовался ей: глубокие серо-голубые глаза с огромными черными ресницами, белая кожа, черные вьющиеся волосы. Даже болезненная бледность и худоба не портили облика девушки.

«Хотя, конечно, чуток поправиться и побольше гулять на свежем воздухе ей бы не помешало», – как-то по-отечески подумал он. Девушка была из той редкой, почти исчезающей ныне породы женщин, которых хочется защищать. Такая коня на скаку не остановит и в горящую избу не войдет, потому что для этого существуют мужчины. Не будет требовать шубу, потому что сам захочешь подарить ей лучшие наряды.

– Пожалуйста, скажите ваше полное имя, отчество и фамилию.

Нина ответила без запинки, как примерная ученица.

– Назовите город, в котором вы родились.

– Тбилиси.

– Хорошо, – майор ослабил галстук, который в такую жару был словно удавка. – У вас есть родные в Тбилиси?

– Да, бабушка.

– Где живете в Москве?

– На «Речном вокзале».

– Снимаете? У родственников? – монотонно спрашивал Фадеев, для которого уже началась стандартная рутина допроса.

Нина с удивлением подняла на него глаза, в них читался немой вопрос: как это можно снимать у родственников, разве так принято? Майор истолковал его по-своему.

– С кем проживаете? – с нажимом спросил он.

– С тетей троюродной. У нее комната свободная есть.

– Это та тетя, что за вашу сестру приезжала хлопотать, Екатерина Александровна? Что-то не похожа она на грузинку… – с сомнением сказал Фадеев.

– Что? – Нина вяло отреагировала на незнакомое имя, и это спасло ее от других вопросов, а Катю от разоблачения. – Нет… Другая. Тетя Сати.

– Много же у вас теть, повезло вам. Учитесь? Работаете?

– Учусь, – кивнула Нина и тут же добавила: – Работаю…

– Так учитесь или работаете? Где?

– Где? – переспросила его Нина.

– Да, где? Мне в протокол занести надо, – Фадеев начал раздражаться.

– В кафе работаю. У сына тети Сати.

– Нина, скажите, пожалуйста, в котором часу вы пришли вчера в квартиру вашей сестры и ее мужа? Наверное, поздно, раз остались у них ночевать?

Глаза Нины наполнились слезами. Она побледнела еще больше, руки задрожали. От внимательного взгляда Фадеева не ускользнуло то, что она потянулась к чашке, но отдернула руку. Видимо, поняла, что не удержит и прольет чай.

– Нина, не волнуйтесь, вас никто ни в чем не обвиняет. Ваша сестра дала признательные показания. Но, быть может, вам есть что сообщить следствию. Вы здесь исключительно для того, чтобы мы выяснили, что же произошло на самом деле. Постарайтесь вспомнить.

Нина выпрямила спину и окаменела. Она смотрела в одну точку и ничего не говорила.

Фадеев задавал вопросы еще и еще, но все оказалось бесполезным. Она то вяло кивала в знак согласия, то трясла головой отрицательно, причем по сути это был один и тот же вопрос, заданный майором на разные лады. Наконец, Фадеев сдался.

Совершенно очевидно, что это не тонкая игра в непонимание и не хитрый умысел. Измученная девушка и впрямь еле понимала, что ей говорят. Глаза ее то и дело закатывались. Фадеев стал всерьез опасаться, что она заснет прямо на стуле в его кабинете. И что с ней тогда делать? Тут и кушетки-то нет, на пол, что ли, класть? Да, внезапное засыпание свидетеля посреди допроса автор учебника в расчет не брал…

Он глянул в лист допроса и вызвал такси на указанный ею адрес проживания. Когда машина приехала, помог ей сесть в салон. Она не посмотрела на него и не попрощалась.

Что-то шевельнулось в его душе, когда такси тронулось с места. Конечно, в его практике случались и неудачные допросы, не все свидетели были одинаково говорливы, но эта русалочка, как он окрестил девушку за внезапную немоту, сумела тронуть его за живое.

О чем она думала, пока он тщательно расставлял сети вопросов? Ведь о чем-то же она думала, изредка поднимая на него полные мольбы глаза?

* * *

Секретарша Мила, как всегда, пришла на работу на пять минут раньше. Телефон зазвонил ровно в десять утра. Она уже не первый год работала на этом месте, изучила повадки клиентов и сейчас могла побиться об заклад, что человек на том конце провода выжидающе смотрел на часы, чтобы позвонить в офис первым – как в регистратуру поликлиники, как будто она тут номерки на сегодня выдает.

Босс, как она называла руководителя, доверял ей и никогда не стал бы устраивать таких проверок. Тем более сегодня он был уже в офисе, поскольку через полчаса назначена первая консультация. Опаздывать он себе не позволял. Наоборот, приходил заранее.

Она взяла трубку и одновременно раскрыла тетрадь записи клиентов. Скорее всего, сейчас ей придется огорчить звонящего: вакантных мест на индивидуальный прием у Лабковского нет по сентябрь включительно. Конечно, иногда возникают свободные окошки, но гарантировать она ничего не может, максимум – записать в резерв.

– Разрешите представиться, следователь, майор Фадеев Андрей Васильевич, – отрапортовали в трубке.

– Чем могу помочь? – удивилась Мила. Судя по тону, сложно будет уговорить этого человека ждать до конца сентября.

– Соедините меня, пожалуйста, с доктором Лабковским Михаилом Александровичем. У меня очень важное дело!

– Минутку, уточню, на месте ли он, – Мила была осторожна: мало ли кто мог звонить и как при этом представляться. Однажды им вообще звонил товарищ Сталин Виссарион Иосифович. Она тогда только начинала работать, так и доложила на полном серьезе, мол, товарищ Сталин В.И. хочет поговорить с вами о чувстве вины. Хорошо, босс добрый и не придумал систему штрафов за проколы, только посмеялся.

Мила положила трубку на стол и тихонько заглянула в кабинет, где босс пил свой утренний латте.

– Михаил Александрович, – громким шепотом сообщила она. – Там вас следователь! Следовать к телефону просит!

– А, это по поводу тех старушек-процентщиц? – ничуть не удивившись, уточнил Лабковский.

– Н-не-не знаю, он не сказал, – глаза Милы округлились настолько, что босс не выдержал, рассмеялся и пошел к телефону.

«Старухи-процентщицы вроде не записывались», – лихорадочно вспоминала Мила, семеня на шпильках за боссом к телефону.

– Доброе утро, я вас слушаю! – приветствовал он звонившего.

Мила подошла к окну и принялась поливать цветы, прислушиваясь к разговору. Все-таки не каждый день боссу звонят следователи.

– Хорошо, допустим, я не против. Но вам не кажется, что кабинет райотдела полиции – не лучшее место для того, чтобы по душам побеседовать со свидетелем? – немного ехидно спросил босс. – Давайте поступим таким образом. Пусть девушка придет на прием в мой офис. Нет, ваше присутствие не требуется. Да, категорически. Нет, без вариантов. Послушайте, милейший, я же не прошу пустить меня на ваши допросы, хотя мне тоже, может быть, интересно. Я не имею права разглашать третьим лицам то, что говорят на приеме мои клиенты. Девушка сама поговорит с вами, если сочтет нужным. Разумеется, я постараюсь приложить усилия. Как на радио? Хорошо, все будет как на радио. Сейчас я передам трубку своему секретарю, продиктуйте ей имя и номер телефона девушки. Я лично позвоню ей и приглашу на прием, сославшись на то, что помогаю следствию. Да, в ближайшее время.

Мила так заслушалась, что уже две минуты поливала кактус, вода тонкой струйкой стекала с подоконника.

– Людмила, растение скоро всплывет. Этот житель пустынь за всю свою долгую жизнь в моем офисе не получал столько воды, – услышала она за спиной. – Возьмите трубку и запишите информацию.

Поспешно отставив лейку, Мила с готовностью записала имя девушки, телефон и еще раз заверила настырного майора, что позвонит сегодня же. Нет, сейчас же.

– Ну и настойчивый тип, – заметил ее босс. – Но дело свое, похоже, знает. Профессионал.

– Но ведь у вас и так все забито, ни одного свободного часа! – Мила на всякий случай распахнула тетрадь и сокрушенно всплеснула руками.

Хотя можно было и не открывать: и она, и босс прекрасно знали, что плотный график предусматривает только время на обед и на небольшие перерывы между визитами. Ясно, что отведенного на обед часа вряд ли хватит для разговора с девушкой, сумевшей поставить в тупик следователя.

– Значит, пригласите ее после последней консультации. Я останусь. Надо помочь майору этому, люблю профессионалов. К тому же, похоже, там действительно интересный случай.

* * *

Нина брела вдоль темно-серых каменных стен: где-то здесь должна была быть арка, в которую надо свернуть. Она уже не первый год жила в Москве, а все никак не могла привыкнуть к центру города: дома, как в пятнашках, запутаны-перепутаны. Может, она уже прошла эту арку или вовсе свернула не туда?

Все в этом городе было чужим, непонятным, высокомерным. Раньше ей казалось, что город просто смеется над ней, теперь она чувствовала его враждебность, словно кто-то стоял за спиной с занесенным ножом.

Нет! Не думать об этом… Все неправда, морок, туман. Ей только кажется, она придумала, ошиблась, напутала. Это все таблетки, которые давал ей Дато: от них тело становилось невесомым, хотелось петь и танцевать, казалось, что можешь взлететь и порхать как бабочка, время теряло свою власть и становилось бесконечным, потом перед глазами вставали фантастические картины. Все ей привиделось.

Может быть, Этери поссорилась с Дато, и он куда-то уехал, или Дато поссорился с Этери и уехала она. А ее они не предупредили, потому что она спала – это же так понятно. Она и раньше оставалась одна в их квартире: там было уютнее, чем у вечно недовольной тетки… Ну а потом пришла полиция, мало ли есть поводов, чтобы устроить обыск. Дато явно чем-то промышлял, ведь платил за таблетки всегда он. Теперь ее допрашивают об отношениях Этери и Дато, а она боится сказать лишнее, чтобы не сделать плохо Этери, проболтаться о таблетках, чтобы ее не убил Дато, а он может. Он точно может… И, возможно, он уже хотел это сделать. Нет! Все она опять путает. Привиделось.

Когда страшно и одиноко, надо думать о чем-то светлом и добром. Это в Москве она Нина, а дома, в Тбилиси – Нино. Тут же вспомнился родной Ваке – живописный район города, где она знала каждую тропинку и могла зайти практически в любую дверь: везде жили родственники, или друзья родителей, или родители ее друзей. На столе в каждом доме стояли огромные вазы с фруктами. В Москве такие разве что на витринах встретишь. На Новый год они всей семьей ходили от одного застолья к другому, и везде угощали самым вкусным. Когда родители приводили их с Этери под утро домой, они снимали только обувь и верхнюю одежду, ложились спать со счастливыми улыбками.

А сны! Что за сны ей снились в детстве! Какая там Алиса в Стране Чудес: заливные луга, пение птиц, теплые руки бабушки, которая по очереди заплетала им косы. Как пел их дядя Нэш и его сестра! Эти звуки грузинского песнопения! От них замирала душа и внутри становилось так хорошо, что казалось, сейчас взлетишь и будешь кружить под музыку, не касаясь земли. И совсем не так, как после таблеток Дато, а с чистой, светлой, незамутненной душой и незалапанным телом. Вот, опять она за свое!

Бедная Этери, как хорошо, что она уехала и ничего не узнает…

Вот, кажется, и арка. Она никогда не пошла бы так поздно вечером одна по незнакомому адресу, если бы ее не предупредил майор Фадеев – этот следователь, который так на нее пялился. Ей было плохо после таблеток, но чутье не обмануло: он не желал ей зла.

Потом позвонил Михаил Лабковский, и это не было сном. Она слышала его выступления на радио и видела книгу с фотографией на обложке в витрине большого книжного магазина. Он даже чем-то напомнил ей отца – такой же респектабельный, основательный. Ах, если бы был жив отец, ничего этого не случилось бы!

Она нажала на звонок у темной, как будто лаковой таблички, на которой золотыми буквами было написано: «Доктор Лабковский». Дверь тут же открылась. На пороге стоял тот самый человек с обложки. Что же такого натворил Дато, что уважаемые люди оказывают ей так много внимания?

– Меня зовут Михаил Александрович, – он протянул ей руку. – Добрый вечер, Нина, проходите.

Она попробовала улыбнуться ему в ответ, когда он сердечно предложил ей сесть на удобный диван, обитый теплой шерстяной тканью.

– Хотите чаю или кофе?

– Нет, – она мотнула головой.

– Тогда пойдемте в кабинет. Вы можете не беспокоиться. Все, что будет сказано в этих стенах, не выйдет за их пределы. Это закон. Следователю вы сами расскажете то, что сочтете нужным. Мне показалось, он переживает за вас, поэтому моя задача – помочь в первую очередь именно вам, а не кому бы то ни было.

– Хорошо, – она кивнула и села на краешек кожаного кресла, пригнувшись к коленям так, словно кто-то сломал ее напополам.

– Нина, как прошел ваш день? – услышала она его голос словно издалека.

– Я. Мне… – она замялась, сложила худые ладони между колен. – Все хорошо.

– Прекрасно! Нина, а что вы ели на обед?

– Когда?

– Как когда? Что вы сегодня ели на обед?

– Я, я… утром, – она обрадовалась, что вспомнила и может ему ответить. – Да, утром я выпила большую чашку кофе.

Атмосфера в кабинете убаюкивала. Приглушенный свет не резал глаза. Было уютно, как дома – там, в Тбилиси.

– Нина, о чем вы сейчас думали?

– Ой, простите, – как провинившаяся школьница ответила Нина. – Я просто вспомнила…

– Что вы вспомнили?

– Да так, я уже забыла.

– Хорошо. Я попрошу вас сесть удобно, откиньтесь на спинку кресла, вот вам подушка под спину. Пожалуйста, закройте глаза и послушайте сказку про маленькую девочку, которая заблудилась в своих мыслях. Представьте себе залитый солнцем зеленый луг.

Голос звучал мягко, певуче. Он говорил о том, что Нина видела своими глазами в детстве. Этот сказочный луг был так похож на одну из лужаек в их парке в Ваке, который начинался прямо рядом с домом. «Ваке» по-грузински ведь и означает «равнина».

– Вас окружают родные, любящие люди, – продолжал всезнающий голос. – Скажите, кого вы видите рядом?

– Да, я вижу, – не открывая глаз, медленно, как во сне, начала говорить Нина. – Вижу бабушку, маму с папой. Еще там мой дядя Нэш, он поет.

На самом деле она не спала, а присматривалась. Переводила взгляд от одного лица к другому, как будто здоровалась с каждым. Отца нет на свете уже десять лет, мамы – пять, а они стоят рядом обнявшись и машут ей руками: Нино, пошли качаться на качелях!

– Может быть, вы видите кого-то еще?

– Девочку, она чуть повыше меня ростом и… Да, она такая серьезная, у нее в руках книга, толстая книга. Она читает. Бабушка всегда ругалась, потому что она читала даже за обедом!

– Рассмотрите повнимательнее, кто эта девочка?

– Это… это, да! Это моя родная сестра.

– Дальше! – Голос доктора прозвучал тверже, теперь в нем появились повелительные нотки. – Ваша сестра, как ее зовут?

– Этери. Я люблю ее. Я очень ее люблю…

– Вы уже в Москве. Этери живет в квартире, в которую вы каждый день приходите. Дальше. Что дальше, Нина? – почти приказывает ей голос. – Вспомните, что вы видите?

– Муж Этери. Она жила там с мужем. Я… – она сжалась всем телом, как будто получила сильнейший удар в живот.

– Он бил вас? – тут же мягко уточнил психолог.

– Нет, он давал мне таблетки.

– Вы просили его об этом?

– Сначала нет. Он предложил сам, потом просила, но он не давал, потом…

Нина снова согнулась, будто тело ее выкручивали изнутри спазмы.

– Вы были с ним близки?

– Дааааааа, – ее била сильная дрожь, зубы стучали, она была мертвенно-бледна.

– Ваша сестра ни о чем не догадывалась, верно?

Нина постаралась унять дрожь и отвечать более четко, что вылилось в сбивчивый речитатив.

– Она поздно приходила с работы. Это была не я, не я, понимаете? Когда умерла мама, Этери заменила мне ее. Я поэтому и в Москву за ней приехала. Она училась, а я решила – работать буду, но чтобы рядом, вместе. Я бы никогда не обманула ее, не сделала ей плохо… Но после таблеток это была не я.

Эмоции и настроение Нины менялись, как погода капризным московским летом, что ожидало их за стенами офиса, прохладного благодаря кондиционеру. Дрожь прошла, полились слезы. Михаил уже пододвинул к ней коробку с бумажными салфетками. Она рыдала тихо. Слезы утирала чем попало – то салфеткой, то носовым платком, который держала в руках, то краем длинной шелковой юбки.

Он не мешал ей плакать и даже не утешал. Это были те эмоции, которые нельзя загасить. Наоборот, вызвав их, надо дать выплакаться до конца, до донца.

– Нина, что было той ночью? Расскажите, – он хотел прервать сеанс, беспокоясь о ее самочувствии, но было понятно, что другого раза может и не быть.

Она медленно начала рассказывать, покачиваясь из стороны в сторону.

– Этери вернулась с работы и сразу пошла на кухню готовить ужин. Я сидела в кресле, смотрела телевизор. Смотрела, но ничего не видела. Потом я почувствовала аромат хачапури. Так, как готовит, то есть готовила, то есть… В общем, Этери готовит лучшие хачапури в Тбилиси, не говоря уж о Москве.

– Вы с сестрой были одни в квартире?

– Нет, Дато был тут же. Он лежал на тахте, спал, но шум на кухне разбудил его. «Что, эта уже пришла? Давай поскорее готовь, – крикнул он ей в кухню. – Пошевеливайся! Жрать хочу». Потом взял с пола пятилитровую канистру воды и начал пить из горла, брызги летели во все стороны, его светлая майка была залита водой. Я подумала, что это так похоже на кровь. Потом задремала. После этих таблеток такая эйфория, прилив сил, а потом в сон клонит, спишь как убитый.

– Долго вы спали?

– Если б знать. Я не уверена, что вообще просыпалась. Может, мне приснился кошмар?

– Продолжайте, что вы видели в этом кошмаре?

– Я вскочила с дивана, испуганная дикими воплями мужа Этери. Он орал на нее, обвинял во всех смертных грехах. Он издевался и унижал ее. Я не могу… Не могу повторить этих ужасных слов. Кричал, что она не может родить ребенка. Этери молча продолжала готовить. Она уже привыкла к его выходкам. Потом… Кажется, я встала, пошла на кухню и попросила его прекратить. Даже если бы я не спала, то наяву сделала бы это. Он оскорблял мою сестру! Дато выхватил кухонный нож, которым Этери разделывала мясо, из ее рук и пошел на меня. Его взгляд был безумным. Он кричал, что я – подстилка, мое место на панели и наши родители… хорошо, что они умерли и не видят, что стало с их дочерьми. Мне стало страшно, я сползла по стенке на пол в ожидании конца. Вдруг раздался дикий грохот и звериный вой. Этери сзади толкнула мужа, чтобы он не добрался до меня, и он повалился вперед, на живот. Огромное кровавое пятно медленно растеклось под ним. Этери тоже обезумела, она упала рядом с ним на колени и стала рвать на себе волосы.

– А что сделали вы?

– Я? – растерянно повторила Нина. – Не знаю… Наверное, я опять заснула… Ведь это же все неправда?

В ее полных слез глазах и молитвенно сцепленных руках было столько отчаяния и желания поверить в придуманную спасительную ложь, что Михаил на секунду растерялся.

Ему захотелось погладить ее по голове, как маленькую девочку, которой, по сути, и была эта взрослая женщина, утешить ее, согласиться: неправда, конечно, неправда, вытри слезы, не плачь. Но от принятия правды зависела жизнь ее сестры, да и собственное психическое здоровье Нины. Ведь он как никто другой знал, что на самом деле ее память не стерла правду, которая оказалась столь ужасной, что на помощь пришло подсознание, окутавшее разум Нины спасительными химерами. Но до конца усыпить память еще никому не удавалось. Нине придется признаться себе в очевидном, чтобы не сойти с ума.

– Вот вам моя визитка с прямым номером телефона, Нина, – он протянул ей плотную картонную карточку. – Сегодня мы поработали достаточно, вы устали. Звоните мне, я найду время для сеансов с вами. Мы докопаемся до правды, и вам станет легче.

– Но… – Нина замялась, – у меня нет денег.

– Не думайте об оплате. Я редко так говорю, но в каждом правиле есть свои исключения.

Глава 12. Московская жара

Анна Ионовна каждый день находила предлог, чтобы выйти на улицу, и отказывалась от услуг помощницы по хозяйству, которую Катя предлагала для нее нанять.

«Движение – жизнь», – любила повторять она и сделала посещение Елисеевского магазина традицией, которую не нарушило даже аномально жаркое лето. Покупала свежий белый хлеб и возвращалась домой, иногда попутно заходила в другие магазины или просто любовалась витринами.

С возрастом она снова стала удивляться и радоваться самым простым вещам, как в далеком детстве. Но в отличие от многих сверстниц сохранила критичность ума и, бывало, подсмеивалась сама над собой, поймав себя за разглядыванием какого-нибудь диковинного сувенира или изящного сервиза в витрине.

«Что ты, Аня, опять рот раскрыла, – укоряла она себя мысленно. – Твоей пенсии хватит только на коробку от этой финтифлюшки». Конечно, она немного лукавила, потому что знала, что любую действительно нужную или просто запавшую ей в сердце вещицу Катя с радостью купит. Ей было тепло на душе от осознания этого, но все равно приятно играть в маленькую девочку, которая увидела в витрине куклу и страстно мечтает о ней.

А вот хлеб на столе не был чудачеством. По привычке военного времени она никак не могла отучить себя обедать без хлеба. Суровая дочь все время укоряла ее:

– Ешь вредные углеводы, не следишь за здоровьем. У тебя и так холестерин скачет.

– Надюша, так если бы он не скакал и у меня бы не было ни одной болячки, я бы тогда уже под соснами рядом с твоей бабушкой отдыхала. А так, раз что-то болит, значит – жива.

Этим утром она снова пошла через арки и только ей знакомые лазейки, чтобы меньше идти по шумной Тверской, на которой не осталось ни одного деревца, отчего жара ощущалась еще сильнее.

Несмотря на солидный возраст, походку сохранила легкую, уверенную, без шарканья, спину держала прямо. Однажды, когда возвращалась своим путем из магазина, с ней даже попытался познакомиться мужчина средних лет, увидавший стройную фигурку в плащике со спины.

– Девушка, не страшно одной по дворам ходить? – обратился он к ней. – Хотите, провожу!

Анна Ионовна обернулась и звонко рассмеялась.

– Дорогой мой, вы еще не родились, когда я уже тут ходила.

Оторопевший кавалер на миг застыл с открытым ртом, а потом рассыпался в извинениях и комплиментах.

– Может, правда помочь вам сумку до дома донести?

– Спасибо, – парировала она. – Меня даже через дорогу переводить не надо.

Врачи тоже присвистывали от удивления, когда узнавали, сколько ей лет.

– Представляешь, Катюша, – делилась она с внучкой, – один интерн в клинике даже спросил меня: «Анна Ионовна, можно я по вам диссертацию писать буду о правильном образе жизни и его влиянии на долголетие?»

– И что, ты согласилась? – улыбнулась Катя.

– Он не согласился! Я сказала ему, что из всех капель всегда предпочитала накапать себе стопочку коньяка перед обедом.

Настал Катин черед расхохотаться.

– Это же я тебе эту шутку из Интернета показывала! Помнишь? «Сколько вам, если не секрет? Какой секрет: двести грамм и лимончик!»

Анна Ионовна пожала плечами:

– А мне казалось, я всегда эту шутку знала. Но не важно, не люблю мужчин, не понимающих юмора.

Сегодняшний поход в магазин вряд ли можно было назвать приятной прогулкой. Впрочем, как и все предыдущие в этом знойном июле. Она специально вышла в десять часов утра, но солнце, даже не достигнув зенита, палило так, что духота на улице стояла как в сауне. Самым неприятным был отрезок, который все же приходилось пройти по Тверскому до подземного перехода. Вот где царило настоящее пекло.

«Хорошо, хоть шляпку от солнца надела, – подумала Анна Ионовна и покосилась на рыжеволосую женщину, которая обогнала ее и пошла чуть впереди. – Наверное, я перегрелась, но что-то мне кажется знакомым в этой даме. Откуда я могу ее знать?»

В толпе она потеряла рыжую из вида, но вдруг, проходя мимо остановки, получила бесцеремонный и весьма ощутимый толчок в бок. Анна Ионовна охнула от неожиданности и обиды, но искать виновника было бессмысленно, толпа хлынула в раскрытые двери подъехавшего автобуса.

В следующую секунду ее повело, она страшно испугалась, что упадет и непременно сломает шейку бедра, как многие подруги не то что ее возраста, но и моложе.

Словно эквилибристка, пожилая женщина, отбросив сумочку, мягко приземлилась на одно колено и уперлась обеими ладонями в землю.

Ушиб оказался несильным. Молодая девушка с коляской помогла ей встать и подала сумочку. Анна Ионовна поблагодарила девушку и тут же проверила содержимое: «Ох, какая радость, телефон на месте. И ключи. Пудреница вот разбилась».

Зеркало в любимой маленькой пудренице из черепаховой кости раскололось надвое. Пудра в ней давно закончилась, но по привычке она носила ее с собой ради зеркальца, чтобы всегда была возможность подкрасить губы.

Анна Ионовна вздохнула, но утешила себя тем, что потеря любимой вещи – не такая уж большая жертва по сравнению с тем, что могло бы быть при неожиданном падении: «Слава богу, руки-ноги целы, всякое бывает».

Зашла в арку, ведущую в Большой Гнездниковский, с мыслью: «А вдруг Катюшка дома. Может, зайти? Да нет, не буду отвлекать. Даже если и дома, у нее всегда много работы». Постояла в тенечке, чтобы отдышаться и прийти в себя. Огляделась, чувство опасности не покидало ее. Духота обволакивала. Показалось: еще немного – и она потеряет сознание.

В соседнем доме находился магазин «Армения». Она решила зайти туда в поисках прохлады. И правда, внутри благодаря кондиционерам воздух был таким освежающим, будто волшебный ковер-самолет перенес тебя из пыльного центра Москвы на берег озера Севан.

Анна Ионовна достала из сумочки две таблетки валидола, положила под язык. Управляющий магазином с внушительным носом и вьющимися до плеч волосами принес ей воды в пластиковом стаканчике.

– Вы себя хорошо чувствуете? Вот, попейте. Такая жара. Врача вам вызвать не надо? – Он внимательно вглядывался в ее лицо.

Анна Ионовна хотела обидеться, ведь она, как всегда, тщательно собиралась перед выходом: идеально заколотые в пучок волосы, слегка подкрашенные губы. Но сил не было.

– Спасибо, голубчик, дойду, мне вот в «Елисеевский» надо за хлебом. Близко совсем.

– Нэт, – с неожиданным ярко выраженным акцентом сказал он, – подождите, моя дорогая, я мигом!

Вернулся через мгновение, неся в руке фирменный пакет «Армения».

– Вот! Здэсь лаваш наш самый вкусный и лепешка, только что привезли. Еще теплый лепешка.

Анна Ионовна ласково потрепала его по руке.

– Вот повезло вашей маме – такого сына вырастила. Сколько он стоит?

Управляющий замахал руками:

– Это – подарок! От всей нашей семьи!

Анна Ионовна подумала, что негоже ей принимать подарки, и полезла за кошельком. Открыла сумочку и с ужасом обнаружила, что его там нет. Она на всякий случай пошарила рукой во всех отделениях, но это было бессмысленно – большой кошелек не мог затеряться, а в нем и пенсионное, и пропуск в поликлинику с полисом страхования, купленным Катей, и денег тысячи три.

Она была в отчаянии и ругала себя последними словами. Управляющий уже разговаривал с новым покупателем и не заметил, как пожилая дама покинула магазин.

Забыв про жару, она пошла прямо по Тверской в сторону дома. Наконец-то ее переулок. Повернула направо перед домом девять.

– Не вы кошелек потеряли? – услышала оклик.

Она обернулась и изумленно посмотрела на женщину с рыжими волосами, протягивающую ей кошелек.

– Мой, а я уж думала, что потеряла.

– А ты и потеряла! – неожиданно дерзко заявила женщина. – Ну что, ты меня действительно не узнала или делаешь вид?

От резкого тона, которым был задан вопрос, и от вызывающего обращения Анна Ионовна внутренне сжалась. Ей показалось, что она получила пощечину.

Женщина была примерно Надиного возраста или чуть постарше. Она смотрела в упор, глаза полны ненависти и презрения одновременно.

– Мариночка… Ой, нет, Жанна, – еле шевеля языком, произнесла Анна Ионовна и, сама себе не веря, переспросила: – Жанна?

– Она самая! Не ждали? Хорошо вы тут устроились. По Тверской гуляете-с, как москвичи коренные, а мы, думаете, как жили в дерьме, так в дерьме и помрем!

– Да что ты, Жанночка, девочка… Откуда… Откуда ты?

– А вот по вашим стопам покорять столицу приехала. Да времечко нынче не то. На халяву, видите ли, никто жилье не раздает. Крутиться приходится. Впрочем, мы привычные. Все сами себе добываем, не то что Катька ваша через передок!

– Да о чем это ты? – охнула Анна Ионовна.

– Рассказывала мне дочура, когда еще общались они, как капиталы-то она свои первые заработала: сначала, шкура продажная, америкоса охмурила, потом под олигарха легла. Тьфу! – Жанна смачно сплюнула. – А все приличных из себя строят! Ясно мне стало, отчего внучка-то ваша – оторви да брось. По стопам мамани пошла, яблоко от яблони…

– Жанна, не смей оскорблять мою внучку и правнучку! – Анна Ионовна собрала все силы и старалась, чтобы голос звучал как можно тверже, хотя удавалось с трудом. – Ведь ты их совсем не знаешь! Сами перестали с нами общаться. Катя вон без отца выросла, Соня – без деда. Да ты Соню нашу и не видела ни разу, только на фото, которые я сестре отправляла!

Жанна изогнула губы в язвительной улыбке:

– Не видела, как же…

Анна Ионовна гневно повела рукой, как, бывало, останавливала студентов в училище. Повысила голос, сама не понимая, откуда и силы взялись.

– Не перебивай меня! Знаю, все знаю, что нет вины Маринки в случившемся, когда Надежда моя по гордыни своей и упрямству семью разрушила, а уж что потом Суворов ей приглянулся, так это их дело. Но ты-то взрослая женщина, а тоже не захотела выслушать, понять, а ведь я к тебе и Мариночке со всей душой… Что на улице стоять, в ногах правды нет, пойдем ко мне, чаю попьем, ведь не чужая ты мне кровь, племянница!

– Не буду я с вами чаи распивать! Тоже мне, родственники! Как ты могла за счет родной сестры в Москву вырваться?

– Это наши с Леной родители так решили… Время послевоенное. Леночка тогда от болезни едва оправилась. Ты же все это знаешь!

– Давайте-давайте! Оправдывайся теперь, – каркающий голос доходил до Анны Ионовны словно волнами, а те, в свою очередь, били по лицу наотмашь. Жанна обращалась к ней то на «вы», то на «ты», и это тоже придавало оттенок нереальности всему происходящему.

– Мне не в чем перед тобой оправдываться, Жанна.

– Но ничего, все возвращается, хоть через поколение, вот и вам вернулось! – выплевывала в лицо свои слова Жанна, не слушая возражения.

– Катя? Надя? – растерянно спросила Анна Ионовна. Ей не верилось, что она слышит все эти слова и сама встреча происходит наяву. О Жанне она не слышала уже лет десять, с тех пор как в Пензе умерла родная сестра. Но Анна Ионовна уже не сомневалась в том, что перед ней стоит настоящая племянница, а не сумасшедшая самозванка.

– Сонечка! – победоносно провозгласила Жанна с видом человека, вонзающего нож в сердце врагу. – Шалава и наркоманка. Думаете, она у вас учится, да? Сессии там сдает, да? На-ка, погляди, как время она проводит.

Она порылась в сумке, поспешно вытащила мобильный телефон с большим экраном и принялась неловко тыкать в него пальцем.

– Черт, вот черт. Погоди-ка, сейчас, – бормотала она. – Да куда же они запропастились? Та-а-ак, вот она – га-ле-рея! Вот в той галерее подарок у меня вам приготовлен. Картина маслом, так сказать! Узнаете, бабуля, правнучку вашу? Голубая кровь, нечего сказать…

Анна Ионовна потянулась дрожащими руками за телефоном, но Жанна резко отвела руку в сторону.

– Ну уж нет! Уронишь еще. И так видно! А нет, так увеличить могу.

На мерцающем экране телефона худенькая бледная темноволосая девушка стояла на крыльце какого-то дома. Стояла – громко сказано. Скорее, в изнеможении висела на руке у рослого темноволосого красавца.

Разум Анны Ионовны отказывался верить, что на снимках Соня, но Тимура она спутать не могла.

– Признала? – Неумолимый голос словно бил молотом по наковальне. Анна Ионовна четко ощущала его удары в висках.

– Откуда у тебя эта фотография? – слабо спросила Анна Ионовна.

– А работаю я в том месте, где наркоши из Москвы и с Рублевки тусуются. Не всем же так повезло – всю жизнь на пианине тренькать.

Анна Ионовна почувствовала, как покачнулась под ногами земля и стена дома словно надвинулась на нее.

– «Скорую»! Вызовите «Скорую»! – крикнула Жанна, но под аркой никого не было.

Она успела подхватить свою тетку и теперь держала ее обмякшее сухонькое тельце на одной руке, как Геракл добычу. Шляпка Анны Ионовны лежала рядом в пыли.

– Черт бы побрал все это проклятое семейство, – выругалась Жанна и вытащила из кармана мобильный.

Хотела уже набрать привычное 03, да вспомнила, что телефон-то не стационарный. Как назло, из головы вылетело, как делать экстренные звонки с мобильного, а ведь заучивала.

– На помощь! – еще раз крикнула Жанна, но помочь, кроме нее самой, по-прежнему было некому. И тут ее осенило.

Когда она ловко вытащила кошелек из сумочки Анны Ионовны, толкнув ее в толпе – старый трюк, которому научили еще в молодости пензенские друганы-воры, то не пошла следом за старушкой. Тетушкин маршрут она изучила прекрасно и потому знала: никуда она не денется, скоро обратно той же дорогой пойдет.

Жанна встала в тенечек и не спеша принялась изучать содержимое добычи. Раскрыла кошелек, привычной рукой быстро пересчитала имеющуюся наличность и презрительно скривилась: «Тоже мне, жмотка-то Катька, выходит, негусто у бабули запасов денежных, а поди ж ты, все по старой памяти в Елисеевский таскается. Красиво жить не запретишь».

Зачем она подрезала кошелек, Жанна не сказала бы и на Страшном суде, потому что попросту не знала. Слепая ненависть к успешной родне застила ей глаза с детства, диктуя поступки, необъяснимые с точки зрения обычной житейской логики.

Перебравшись в Москву, но так и не найдя общего языка с дочерью Маринкой, которая помнила мать только пьяной и не верила в ее перерождение, она возненавидела Анну Ионовну, Катю и Соню еще больше. Но это уже была не та презираемая в своем городе потаскушка и пьяница Жанка.

Она взяла себя в руки и устроилась на работу к влиятельному человеку. Правда, любовь к легким деньгам подводила. Иногда она, как в первые годы бродяжнической жизни в Москве, садилась попрошайничать на Тверском бульваре, ничего не боясь. Знала: от полицейских она всегда откупится так же, как откупалась от милиционеров.

Однажды она лицом к лицу столкнулась с Катькой, но та шла вся какая-то расстроенная и не обратила на нее внимания.

«Еще бы, – подумала тогда Жанна, провожая ее взглядом, пока фигурка не скрылась в толпе. – Зачем ей родная тетка из провинции. Ни разу к нам не приехала, фифа, и к Маринке небось свысока относилась, когда та в Москву рванула. Я-то думала – родня, помогут девке. Выкуси! Вот и пришлось бедной мыкаться. Под козла старого легла, молодость свою сгубила. Теперь меня винит, а я разве ж виновата? Да если бы не эта семейка, она бы Суворова никогда и не встретила».

В кошельке тетки лежало пенсионное удостоверение, а также пластиковая карточка в свернутом листке. Жанна раскрыла, прочитала, присвистнула: «Ни хрена себе – пропуск в поликлинику Управления делами Президента».

Засунула все добро обратно в кошелек. Что с ним дальше делать? Можно выкинуть, но разве насолишь этим тетке? Порасстраивается и забудет, бумажки восстановят. Нет, надо подвалить к ней, отдать, да и рассказать о Соньке. Даром, что ли, она, придумывая планы мести, выслеживала все семейство.

Теперь вспомнила, что на карточке были какие-то телефоны.

– Алло! Срочно «Скорую»! Человек умирает. Какая история болезни, какой номер? Вы чё там, охренели все, что ли? – орала она через секунду на диспетчера. – «Президентская» поликлиника тут написано.

Через две минуты приехала «Скорая». Молодой медбрат выпрыгнул из кабины со словами:

– Ну, вам повезло, мы рядом проезжали, но сообщили, что тревога ложная. И тут вы как раз.

– Это ваша родственница? – спросил Жанну врач, склонившийся над Анной Ионовной.

Жанна отрицательно мотнула головой.

– Мимо шла. Вижу, старушке плохо. Что с ней?

– Дышит. Ничего другого сказать не могу. В машине есть необходимое оборудование. По дороге разберемся.

Медбрат уже выкатывал носилки.

«Вот и отомстила», – подумала Жанна, когда «Скорая помощь», включив сирену, вклинилась в медленный поток машин на Тверской. Но ожидаемой радости она не испытала. Напротив, разверзнутая в душе бездна словно стала еще шире. Она думала, что с души упадет камень, как только она выплеснет все, что накопилось, в лицо Анне Ионовне. А теперь при воспоминании о беззащитном, невесомом тельце божьего одуванчика, каким оказалась тетка, ей даже становилось жалко ее.

«Может быть, стоило пожалеть бабку и нанести удар Катьке? – подумала Жанна. – Не-ет, та только с виду такая тургеневская барышня, а хватка у нее небось железная. Привыкла без мужика все на себе тащить. С такой шутки плохи».

Снова достала телефон, набрала номер Маринки. Может, соизволит дочурка поговорить с матерью, тем более что прогресс в их отношениях уже наметился: если раньше та, едва заслышав голос Жанны, просто бросала трубку, то теперь сухо здоровалась и даже говорила несколько фраз о том, что все хорошо. Жанна знала, что это неправда. С Суворовым у них давно было все плохо.

– Как дела, Мариночка? – заискивающе пропела она в трубку елейным голосом.

– Все хорошо, – без эмоций отвечала Маринка.

– А я вот сегодня свободна, не работаю. Может, встретимся, в кафе посидим? У меня премия, деньжат хотела внучкам подкинуть.

– Хорошо, давай через час у нашего дома.

От денег Маринка никогда не отказывалась.

Делать в переулке было больше нечего. Жанна вышла на шумную Тверскую, повертела головой, вглядываясь в ряды машин. «Скорой помощи» среди них не было.

Благодаря непрерывно мигающей и тревожно завывающей сирене «Скорая» уже выбралась из центра и теперь мчалась в левой полосе по Рублевскому шоссе в больницу на улице Тимошенко. Машины спешно и дисциплинированно перестраивались.

* * *

«Ну и жара, – думала Катя, съезжая с МКАДа в сторону центра. – Еще двенадцати нет, а так печет».

Сделала звук радио погромче, дикторша веселым тоном сообщала, что днем температура снова может подняться выше тридцати градусов по Цельсию. Непонятно, что ее так радовало.

«Хорошо, что жидкость в кондиционере вовремя поменяла», – подумала Катя, плавно перестраиваясь в левый ряд. Она только что проехала улицу маршала Тимошенко.

Зазвонил телефон, лежавший рядом на пассажирском сиденье. Она потянулась за ним правой рукой, но неловко смахнула на пол. Теперь поднять его на ходу, да еще и в левом ряду, не представлялось возможным.

Пропущенные звонки – обычная практика. Все знали, что телефон Катя не берет в одном-единственном случае: когда находится за рулем или на сделке. Доедет, подпишет бумаги – перезвонит.

Золотой стандарт делового общения – четыре длинных гудка, после которых вежливому человеку стоит положить трубку, если вызываемый абонент не отвечает.

Телефон звонил и звонил. Кто-то бесцеремонный или одуревший от жары непременно желал поговорить с Катей. Может, Соня? Вряд ли… Катя видела ее утром. Та, как всегда в последнее время, была без настроения, какая-то смурная и вялая, что неудивительно при такой жаре.

«На море бы ее отправить, чтобы в Москве не кисла. Так она теперь с Тимуром. Одна точно не поедет. А он денег не возьмет, по нему видно, – Катя мысленно воскресила в памяти мужественный образ Тимура и еще раз вздохнула, уверившись в правильности своей мысли. – Нет, этот точно не возьмет. Даже в долг».

Наконец, телефон смолк. Можно было вздохнуть с облегчением – такими назойливыми и беспардонными в наши бывают только рекламщики всех мастей, но вдруг каким-то шестым чувством Катя поняла, что ей необходимо ответить на этот звонок.

Она протолкнулась в крайний правый ряд, остановилась возле указателя поворота на улицу академика Павлова и включила аварийный сигнал.

Как только нащупала рукой телефон под сиденьем, он зазвонил снова и высветил на экране незнакомый номер.

– Вас беспокоят из приемного покоя ЦКБ, – произнес ровный женский голос. – Анна Ионовна Грувер – ваша родственница? В ее телефоне больше всего ваших звонков.

– Да! – закричала Катя. – Да! Это моя бабушка. Что с ней?

– Она в тяжелом состоянии. Ее привезли десять минут назад и сразу направили в реанимацию.

– Я… я сейчас буду!

– Вы можете не торопиться. Врачи делают все возможное. В реанимацию вас все равно не пустят, но вы сможете поговорить с дежурным доктором.

– Хорошо, я сейчас, сейчас…

На мгновение Катя словно выпала из реальности. Она посмотрела в окно и не поняла, где находится. Ее будто ударили обухом по голове, и картина мира утратила четкие, узнаваемые черты. Но уже в следующую минуту ясность ума вернулась.

Да она же почти напротив больницы, куда отвезли бабушку! Она ведь специально оформила ей медицинскую страховку ДМС в поликлинике Управления делами Президента и даже, признаться, думала об этой больнице, лечение в которой предусматривал полис. Здоровье у бабушки не железное, Катя не теряла надежды уговорить ее переехать жить в дом на Николиной Горе, а случись что – это не только одна из лучших больниц в Москве, но и близкая, что всегда важно.

Катя резко свернула направо, через пять минут подъехала к контрольно-пропускному пункту больницы, оформила въезд. Ей сообщили, к какому корпусу нужно подъехать.

В холле было пустынно. Она подбежала к старшей медсестре.

– Мне только что звонили! Я к Грувер Анне Ионовне.

Женщина средних лет в идеально накрахмаленном белом халате поправила очки и уважительно взглянула на Катю.

– Это я вам звонила. Быстро же вы!

– Мимо проезжала… Что с ней?

– По предварительным данным со «Скорой», инфаркт, но она только поступила, врачи еще разбираются. Такая жара который день стоит, немудрено, – вздохнула женщина. – Бедные старики… Но вы успокойтесь. Знаете же, здесь лучшие врачи.

– Где она?

– В кардиореанимации. Это отделение неотложной кардиологии. Погодите, я к ним на отделение позвоню. Попрошу, чтобы врач с вами поговорил, чтобы не зря ехали. А так вечером только к родственникам дежурный выходит. Вам надо будет подняться и ждать у дверей реанимации. Он выйдет, когда сможет. Это может быть долго, – более строго добавила женщина.

– Конечно, я все понимаю, конечно… Спасибо вам… Спасибо… – твердила Катя, ощущая, как по спине катятся холодные капли пота.

Ей вдруг стало зябко, как зимой на ветродуе, да еще руки предательски тряслись, и она никак не могла унять эту крупную дрожь.

– Наберитесь терпения. Вон там воду можно набрать в кулере. А я сейчас позвоню и скажу, что вы ждете, – ободряюще сказала женщина и улыбнулась.

Катя отошла на несколько шагов и остановилась как вкопанная, пораженная внезапно пришедшей в голову мыслью. Вернее, чувством-озарением, которое тут же оформилось в беспощадную мысль: «А ведь все это уже было!»

Израиль, госпиталь в Хайфе, Семен… И тоже жара. И та же дрожь, которую не унять, и липкие капли пота…

Она нашла дверь с нужной табличкой, присела на край железного стула – как в зале ожидания, замерла. Но, вопреки уверению сотрудницы из справочной, ждать пришлось не так уж долго. Минут черед десять дверь бесшумно растворилась, и к Кате вышел молодой врач. На вид лет тридцать, не больше.

Она вскочила и кинулась к нему.

– Родственница Анны Ионовны? – уточнил он.

– Да, внучка! Как она?! – срывающимся голосом спросила Катя.

– Успокойтесь, – он предупреждающе поднял руки и по слогам произнес: – Жи-ва! Жива ваша бабушка. Все не так плохо, как могло показаться вначале. Состояние тяжелое, но стабильное. Конечно, расслабляться рано. Она будет лежать у нас, пока мы не убедимся, что опасность миновала, потом переведем в обычную палату кардиологического отделения.

– У вас уже есть прогнозы, сколько она тут пробудет?

– Давайте не будем загадывать. Она только поступила.

– Я могу ее увидеть?

– Конечно же, нет. Тем более в этом нет необходимости. Помимо вашей бабушки, там лежат и другие больные. Поставьте себя на место их родственников. Вам бы хотелось, чтобы мимо туда-сюда ходили посторонние люди? Наши правила – общие для всех во благо больных. Для них может быть опасна любая инфекция.

На глаза Кати навернулись слезы. Врач заметил и деликатно взял ее под локоть.

– Ее вовремя привезли к нам. Вот только возраст, конечно, возраст… Но думаю, что мы справимся. Когда ей станет получше, мы сразу же сообщим, чтобы вы приходили.

– Вот тут мой телефон, – Катя поспешно протянула визитную карточку. – Если что-то изменится или потребуется купить лекарства, сразу звоните!

– Не переживайте. Я запишу ваш телефон прямо в историю болезни вашей бабушки и сейчас же передам ваш номер дежурному врачу.

– А вы? – запнулась Катя. – Вы разве не дежурный врач?

– Никита Валерьевич, – он протянул ей руку. – Заведующий отделением.

Дни потянулись за днями. Утром и вечером Катя и Надежда по очереди ездили в больницу, чтобы узнать о состоянии Анны Ионовны. Два раза в сутки к родственникам больных выходили врачи и зачитывали «сводки с фронта», как их называли в замершей толпе испуганных и подавленных людей.

Катя теперь вздрагивала от каждого звонка. Даже ночью ей снилось, что звонит телефон, она просыпалась, вскакивала и долго смотрела на темный экран. Не веря самой себе, вновь и вновь проверяла пропущенные.

Она потеряла счет часам, и временами ей казалось, что это все длится и никак не может закончиться тот самый день, когда она выехала с Николиной Горы на работу, да так до нее и не доехала.

Ей два раза звонил майор Фадеев и что-то говорил про родственницу Этери. Кажется, сестру. Думая о своем, Катя никак не могла взять в толк, что он от нее хочет, и только соглашалась со всем сказанным, даже не пытаясь понять.

В один из таких тягучих однообразных дней, когда Катя ехала в больницу к утреннему выходу врача, ей позвонила Соня, не ночевавшая дома. Катю задевало, что дочь ни разу не попросила взять ее с собой в больницу, но она оправдывала ее тем, что в этом и правда не было смысла: толпа перед дверями кардиореанимации и так собиралась немаленькая.

– Соня, я за рулем, говори скорей, слушаю тебя!

– Муль, ма-ма, муль, – будто забулькало в трубке.

Соня уже давно не называла ее мамулей. Катя нетерпеливо потрясла телефон, словно в него попала вода.

– Соня, со связью что-то! Все у тебя хорошо? Ты где?

– Ле-ле-ле. С-у-у-у, – несвязно пробормотал телефон каким-то чужим голосом, лишь отдаленно напоминающим Сонин.

– Вот, опять ничего не слышу! Доеду и перезвоню, хорошо?

– Ма-ма-ма. Муууль!

– Перезвоню, говорю! Ты слышишь меня, слышишь? Я к бабушке еду!

Катя в сердцах кинула телефон на сиденье справа и чудом увернулась от лихача на «Мазде», резко перестраивавшегося из ряда в ряд.

На подъезде к больнице сердце ее теперь всегда замирало. Она медленно-медленно, словно крадучись, ехала сквозь зеленый массив, окружавший ЦКБ. Можно было не торопиться, ведь она всегда приезжала заранее.

Перезвонила Соне. Телефон ее не отвечал. У них был один оператор сотовой связи. «Прямо чертовщина какая-то», – подумала Катя и медленно пошла к главному входу.

В этот день тоже все было без изменений.

Глава 13. Танец огненных теней

Языки пламени беззвучно накидывались на черные сучья, уложенные в основание костра. Огонь разгорался в полной тишине, как будто все происходило под водой, глушащей звуки.

Тимур даже потряс головой, чтобы мир вокруг него снова зазвучал, но ничего не изменилось. Костер разгорался на глазах, а он стоял возле как вкопанный. Хотел, но не мог отойти, ноги будто вросли в землю. Но вот из-за тучи выплыла луна и осветила поляну мертвенным светом, и звуки тут же вернулись, набегая, толкаясь, словно спеша опередить друг друга и наверстать вынужденное безмолвие.

Огонь выл, хохотал, трещал, свистел, постукивал. Тимур чувствовал, что стоит тут не один, но беснующееся в темноте пламя не давало ему разглядеть чужое присутствие.

– Соня! Это ты? Где ты, Соня? – звал он, но не слышал сам себя из-за шума.

Наконец удалось преодолеть оцепенение, и Тимур побежал, но костер действовал на него как магнит – иначе как объяснить то, что бегал он по кругу?

В лунном свете мелькало лицо Сони, он оглядывался и звал ее, но Соня, видно, смеялась и не хотела выходить к костру. Она тоже двигалась по кругу, но не рядом, а в непроглядной тьме, которая стояла стеной за поляной, освещенной луной и костром. Она на миг появлялась из темноты и тут же снова исчезала, чтобы возникнуть вновь в другом месте.

Как два дервиша, они танцевали свой странный танец, кружились по схожим траекториям, но не пересекались.

Когда Тимур оказался совсем рядом с костром, отлетевшая искра больно обожгла грудь, как ужалила. Только тогда он оглядел себя и понял, что на нем нет одежды. Один амулет в виде проткнутого стрелой полумесяца на цепочке – подарок матери, который он носил не снимая. Он провел рукой по круглому медальону, как делал всегда, прося у высших сил защиты. Амулет был ледяным, хотя тело Тимура пылало от близости костра.

В следующее мгновение девичьи руки нежно оплели его торс, горячие и влажные губы скользнули по шее, щеке, подобрались к губам.

– Соня! – наконец-то он ухватил и крепко прижал к себе тоже нагое гибкое тело. Властно провел рукой по спине, задержался на талии, опустил руку ниже.

– Соня, Соня, Соня, – шипел костер и плевался искрами.

Девушка льнула к нему и казалась Тимуру горячим воском, который плавился в его руках. Он взял в обе ладони ее лицо и отстранил от себя, чтобы вглядеться в любимые черты.

Что-то взвизгнуло, зашипело. Отсветы пламени исказили черты.

– Леля! – в ужасе воскликнул Тимур. – Как ты? Почему ты?

Она ухмыльнулась и, не ответив, принялась кружить вокруг костра в бесстыдном танце. Именно так она танцевала на одной из вечеринок, где довелось побывать Тимуру. Как мог он спутать ее с Соней?

Вой, идущий из самого нутра костра, нарастал и в то же время куда-то звал Тимура, что-то напоминал, казался таким знакомым. Да это же телефон звонит! Тимур беспокойно похлопал себя по бокам, но откуда на голом теле взяться карманам?

Телефон не умолкал, затих, потом запиликал снова. Тимур дернулся на звук в темноту и открыл глаза. По привычке перед сном он положил телефон на пол у изголовья кровати, чтобы, проснувшись, можно было протянуть руку и посмотреть время.

Будильник он сегодня не ставил. Дел особых не предвиделось. Наоборот, после вчерашнего отдыха на знаменитом московском пляже «Дип», купания до захода солнца и полуночного сидения в кафешке возле пляжа с Лелей, никак не хотевшей отпускать его, он собирался как следует выспаться.

Два друга, с которыми он снимал трехкомнатную квартиру на Красноармейской улице – без ремонта, но с немецким чайным сервизом в массивном серванте, разъехались на лето по родственникам, что давало ему возможность беспрепятственно приглашать к себе Соню, да и просто наслаждаться тишиной.

Тимур сонно смотрел на верещавший телефон, но не спешил брать его в руки. Хотел перевернуться на другой бок, но тут пронзила мысль, заставившая окончательно проснуться: это может быть только Соня!

Он же звонил ей весь вечер тайком от Лели, но телефон молчал. Нет, даже хуже. После первого же длинного гудка сразу шли короткие. Это могло означать только одно: его звонок сбрасывали.

В последнее время Соня стала рассеянной и раздраженной, но всерьез они не ссорились. Даже наоборот, вслед за вспышками гнева по пустякам она тут же раскаивалась и льнула к нему. Чего уж скрывать, его это даже возбуждало: то фурия, то пай-девочка – не заскучаешь. Но на звонки она отвечала всегда.

Может, потеряла телефон? Еще вечером у него возникла мысль позвонить Сониной маме, но он взглянул на часы и передумал – слишком поздно. Вдруг Соня давно дома, и он только разбудит обеих.

И вот телефон не умолкает. Ну, конечно же, это Соня! Она проснулась и увидела его пропущенные. Тимур взял трубку и в то же мгновение подскочил: босс!

– Факинг хелл! – заорал знакомый голос из трубки, тут же перешедший на ломаный русский. – Тимур, почему не брать трубку? Срочно приехать в мой дом. Сейчас же!

Тимур кубарем скатился с кровати, подхватил лежавшие на полу джинсы и запрыгал на одной ноге, спешно натягивая их. Заметался по комнате в поисках носков. Вспомнил, что вчерашние кинул в стирку. Плюнул и побежал в коридор, выхватив на ходу висевшую на вешалке в шкафу первую попавшуюся рубаху – красного цвета со значком Ральфа Лорана на груди, подарок босса. Сунул голые ноги в мокасины. Из приложения вызвал «Яндекс-такси»: пока бежит вниз по лестнице, как раз приедет.

Только выскочив из подъезда, он еще раз взглянул на экран телефона и понял, что на часах пять утра. Белесое небо предвещало еще один жаркий день. Выходит, он спал всего каких-то два часа!

По пустой Москве домчались за двадцать минут. Возле КПП, стоящего при въезде в закрытый охраняемый поселок, Тимур попросил водителя остановиться и протянул деньги.

– Спасибо, тут без пропуска не пустят. Мне недалеко.

Когда он шел к дому, мимо проехала машина с открытым боковым стеклом. Тимур узнал в водителе архитектора, которого несколько раз видел в доме босса. Из салона до Тимура донеслись звуки хорошо знакомой песни «In The Death Car». Он даже остановился и оглянулся ей вслед, настолько киношным показалось ему все происходящее, озвученное на миг магическим голосом Игги Попа, который вкрадчиво сообщил в тишине спящего поселка про машину смерти.

Не поверив своим глазам, Тимур снова взглянул на экран телефона. Нет, все точно, половина шестого утра. Что происходит в доме босса?

Обычно в это время с вечеринок только разъезжались – тихо, не привлекая внимания, каждый в свою сторону. А тут француз несется с песнями, да и тусовки сегодня не намечалось. Босс любил порядок в делах и во всем придерживался заведенного расписания.

А вот и он сам – мистер Дилсон собственной персоной встречает его у ворот, как швейцар! Тимур изумленно мотнул головой. Может, все это ему только снится, тем более спать так хочется?

– Наконец-то. – Дилсон буквально подпрыгивал от нетерпения, как мальчишка.

Тимур впервые видел солидного господина в таком возбуждении. Наверное, он только что проводил француза и не успел отойти от ворот.

– Пошли в дом!

– Вы чем-то расстроены, босс? – обеспокоенно спросил Тимур. – Что-то случилось?

Он всегда называл так мистера Дилсона и знал, что тому нравится такое обращение.

– Я срочно уезжаю по делам, но до этого надо успеть разобраться с кое-какими бумагами. Понимаешь меня? – Дилсон взглянул Тимуру в глаза.

Тимур опустил взгляд. Конечно, он все понимает, хотя в свои дела босс его не посвящал. Но Тимур не дурак и не слепой.

Они быстро пошли к дому. На ходу Дилсон отдавал приказания.

– В подвале стоят коробки, которые ты должен принести в гостиную. Разожги камин. Я пока схожу в кабинет. Давай быстро, времени в обрез.

Тимур сбегал в подвал. Дверь оказалась открытой. Под ноги ему метнулся белый песик хозяйки и попытался ухватить за штанину, играя.

– Отстань, дурачок, – Тимур беззлобно отпихнул его, и пес белой шаровой молнией умчался вверх по лестнице.

Он без труда нашел коробки, о которых говорил Дилсон. Что в них, Тимура не интересовало, хотя он догадывался. То, зачем наведывались сюда состоятельные мужчины и их юные спутницы. То, что пробовала и Соня, пока он строго-настрого не запретил ей приближаться к этому дому, даже если Леля будет просить составить ей компанию.

«Все образуется, – думал он, таская коробки одну за другой в гостиную к огромному камину. – Осталось еще немного подкопить, потом я найду себе другую работу. Сниму однокомнатную квартиру, и мы будем жить с Соней вместе».

Когда коробки все до единой перекочевали в гостиную, Тимур натаскал из поленницы дрова. Рядом с этим гигантским камином они казались небольшими палочками. Принес щепки и кору для розжига.

В гостиную вбежал Дилсон. В одной руке он держал увесистую книгу величиной с большой альбом по искусству, в другой – несколько папок с документами.

– Что? Что ты копаешься, – босс резко отодвинул Тимура. – Дай я сам. А ты неси еще бревно, выбери самое большое. Я хочу скорее покончить с этим!

– Но дров мало! Я принес почти все, что было.

– Тащи все, что найдешь!

Тимур снова ринулся во двор. Вернувшись обратно, он застал Дилсона, стоящего на карачках у камина и неловко чиркающего длинными спичками. Каждая неудачная попытка сопровождалась проклятиями на английском, которые Тимур, начав работать на Дилсона, выучил первыми. Документы и книга валялись рядом.

– Босс, разрешите, – Тимур присел на колено и ловко чиркнул спичкой. Через несколько минут камин радостно потрескивал свежими дровами, проснувшись после весенне-летнего бездействия.

– Горит, как всегда, – грустно констатировал мистер Дилсон.

Казалось, вид разгорающегося пламени успокоил его. Лицо разгладилось, приняло мечтательное выражение. Возможно, в это мгновение он вспомнил тихие зимние вечера, когда сидел у камина с книгой, и, конечно же, красивый хрустальный графин с любимым виски. Время сладострастных оргий и время вдумчивого покоя чередовались в его доме с чисто английской точностью.

Вынырнув из задумчивости, Дилсон глянул на Тимура, который придвинулся к огромному камину, как к жерлу вулкана, и аккуратно, со знанием дела подбрасывал в него поленья. Дилсон как зачарованный смотрел на юношу. В этот момент тот был похож на божество и шамана одновременно. Босс знал о корнях Тимура, ведущих в Якутию к одному из самых древних народов на Земле. «Все-таки как жаль, что он не мой сын, – подумал он в очередной раз. – Но разве стал бы я втягивать своего сына во все это?»

Дилсон вздохнул, наклонился и поднял брошенную на пол книгу. Перед тем как бросить в огонь, развернул ее, пробежался глазами по страницам.

– Шит! Что это? – вдруг истошно закричал он Тимуру. – Смотри, страницы за последние три месяца вырваны! Бритвой подрезали, чтобы не было видно, что их вырвали!

Тимур взглянул на разворот «амбарной книги», как он ее называл про себя, и кивком подтвердил, что действительно страниц не хватает.

– Черт возьми, – снова выругался Дилсон. – Кто это мог сделать?! Ладно, сейчас не время выяснять! Прощай!

Он кинул книгу в открытом виде в камин и театрально помахал ей рукой.

Через какое-то время телефон босса зазвонил. Мелодия была стандартной. Тимур схватился за свой телефон, поэтому четко запомнил время звонка. «Уже десять утра!» – подумал он.

Дилсон отошел к окну. Встал спиной к Тимуру и прикрыл трубку рукой. Впрочем, это было лишним. Разговор состоялся на английском, а Тимур хоть и поднаторел в языке за год работы на мистера Дилсона, но беглый разговорный не понимал.

– Торопись, мой друг. Время работает против тебя. Появились новые улики. Дело не замять, как ты надеялся. Счет идет уже не на часы, а скорее на минуты.

– Я все понял. Спасибо, дорогой, и прощай.

За минуту до звонка генерал вызвал к себе майора Фадеева и приказал не торопиться с обыском дома.

– Поезжай. Осмотрись на местности. Поговори с соседями. Не забудь пропуск на въезд заказать, там охрана лучше, чем в Белом доме.

– А как же ордер? Может, сразу?

– Делай как я говорю. Возражения не принимаются, – твердо завершил он разговор с подчиненным.

Как только Фадеев вышел из кабинета, генерал достал мобильный, подошел к открытому окну и, облокотившись на подоконник, чтобы камера не записала разговор, набрал номер давнишнего приятеля и партнера по охоте. Все, что он мог для него сделать – немного оттянуть неизбежное, хотя вряд ли Дилсону это поможет.

После разговора мистер Дилсон еще секунду вглядывался в пейзаж за окном. Спина его показалась Тимуру неестественно прямой. Но уже в следующий миг он вышел из оцепенения и закричал:

– Нам нужно управиться за полчаса! Принеси ту большую яблоню, которую срубили весной!

– Но ствол просто огромный, – растерялся Тимур, – мне нужно будет его распилить хотя бы на три части. Может, позвать на помощь охранника или садовника, чтобы помогли?

– Делай, что говорю я! – со злостью прервал его Дилсон. – Неужели ты ничего не понял?! Я отпустил охрану и прислугу! Мы тут одни! И сейчас мне нужен колоссальный пламя! Сжечь нужно быстро-быстро!

Видя перекошенное лицо шефа, Тимур понял, что спорить бесполезно, и рванул к двери.

– Стой! Подойди ко мне, – строго велел мистер Дилсон.

Тимур повиновался. Шеф взял его обеими руками за плечи, посмотрел в глаза, а потом достал из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт.

– Держи, тут необходимая сумма для оплаты твоего обучения в Финансовой академии. Прошу тебя, будь бла-го-ра-зум-ный, – Дилсону хотелось употребить именно это слово, – и получи высшее образование! У тебя получится. Я очень верю в тебя!

Тимур растерялся.

– Даже не знаю, что сказать, но почему вы говорите так, как будто мы расстаемся? Вы что, увольняете меня?

– Я должен уехать. Уехать навсегда. Ну! Тащи этот чертов ствол!

Оглушенный известием о неожиданной щедрости, Тимур опрометью ринулся выполнять поручение. Он уже ни о чем не думал, слишком фантастическим оказалось все происходящее. Только в голове постоянно крутилось «In The Death Car».

Дилсон выбежал вслед за Тимуром и, забыв про больное колено, понесся вверх по лестнице в кабинет. На входе чуть не споткнулся о Бон-Бона, чертыхнулся и со злостью поддал любимцу миссис Дилсон пинком под зад. Бон-Бон с визгом ринулся прочь по коридору на первый этаж.

В кабинете Дилсона интересовала одна-единственная вещь. Хорошо, ее не надо было искать. Сорвал висевшую на стене фотографию в серебряной рамке. Он, Анна и Дирк безмятежно улыбались в камеру. Дилсон и сам не понимал, зачем хранил этот снимок на видном месте. Наверное, так не вынимают из раненого тела осколок снаряда, если извлечение чревато мгновенной смертью, и человек живет с ним, приноравливаясь к боли.

Он уже не ревновал и не страдал, тем более что сам познакомил Анну с Дирком. Оставить жену было не в его правилах, да и держать Анну на привязи он не мог. Кто же знал, что вся эта история закончится ее падением из окна, а в конечном счете – его крахом!

На мгновение Дилсон прикрыл глаза и увидел Анну. Она была хороша как никогда. Идеально ровная спина, грациозные движения рук, летящих над клавишами. Анна сидела за белым роялем и напоминала древнегреческую богиню. Звуки его любимого произведения Эдварда Грига «Танец Анитры» полились на него, словно майский дождь прямо с небес.

Наваждение длилось минуту. Он сам себя одернул. Вернулся в реальность и подумал: «Чертов викинг мог бы сгнить в немецкой тюрьме как официально признанный виновник смерти Анны, если бы не проклятый китаеза, который случайно заснял происшедшее на камеру и все-таки достучался со своими показаниями до берлинских следователей».

Дилсон провел указательным пальцем по лицу Анны. Прижался щекой к фотографии и прошептал:

– I’m so sorry, Anya. I was really in love with you.

С фотографией в руках ринулся обратно в гостиную. Его энергичная походка никогда не выдавала его возраста, никто бы не дал ему семидесяти лет.

В холле мистер Дилсон столкнулся с Тимуром, который, подобно Гераклу, тащил на плечах ствол яблони. Он нечаянно задел кованую подставку под зонты, та упала на каменную плитку. Грохот стоял такой, словно потолок рухнул.

В другое время Дилсон устроил бы Тимуру нагоняй, но сегодня уже ничего не имело значения. Он опередил замешкавшегося Тимура и подбежал к камину.

Тимуру показалось, что шеф не остановится и так и войдет в жерло камина величиной с человеческий рост. Но Дилсон замер буквально за несколько сантиметров, размахнулся и что есть силы швырнул фотографию в огонь.

«Совсем спятил», – подумал Тимур.

Фото в рамке ударилось о заднюю стену камина, стекло разбилось, языки пламени тут же лизнули фотографию и превратили в пепел, серебро почернело.

Дилсон обернулся на крик Тимура.

– Скорее!

– Но ствол не влезет целиком!

– Выполняй!

Тимур, обливаясь потом, подошел к камину и скинул свою ношу в огонь. В этот миг ему показалось, что камин, как живое существо, издал плотоядный чавкающий рык, словно облизнувшееся, готовое принять жертву чудовище.

Ствол яблони разгорался очень медленно. Но, когда наконец-то принялся, результат превзошел ожидания Дилсона. Теперь в этом пламени можно было сжечь дотла все что угодно.

Тимур с Дилсоном принялись кидать пакеты с белым порошком из коробок в огонь. Ни тот ни другой не заметили, как большая ветка из первой партии почти догорела, сломалась под весом ствола яблони и, вытесненная им, выпала наружу.

Перед камином стояла деревянная газетница, которая вспыхнула моментально. Огонь тут же перекинулся на ковер.

– Пожар! – закричал Тимур Дилсону.

Босс поднял на него лицо. Тимур отпрянул. Жуткая улыбка играла на его губах в отсветах пламени, в глазах светилось безумие.

– Погоди! – закричал он. – Я же совсем забыл. Там, в подвале! Мне надо в подвал! Скорее!

– На улицу! Надо выбираться! – орал ему Тимур. – Нам надо на улицу! Мы сгорим!

Не слушая Тимура, Дилсон выбежал из гостиной и устремился к двери под лестницей, ведущей в подвал. Тимур устремился за ним и попытался схватить за руку, но Дилсон оттолкнул его с такой силой, что Тимур не удержался на ногах и упал.

– Что, что вам там надо? Я же все вынес! – кричал он ему в спину, но Дилсон уже скрылся в дверном проеме.

Тимур рванул к выходу, но уже на пороге остановился и снова побежал к входу в подвал. Махнул рукой по стене, ища в темноте выключатель. Наконец, нащупал и нажал, но света не было.

– Мистер Дилсон! Вы тут? Почему нет света? Дом горит! Выходите!

– Я вырубил свет в щитке, чтобы отключить сигнализацию! Мне она не нужна! – дико хохотнул Дилсон из глубины. – То, что мне надо, я и так найду! Беги, мальчик, беги отсюда!

Тимур в отчаянии махнул рукой и побежал обратно. Из распахнутой двери гостиной уже вырывалось пламя, она вся превратилась в огромный камин. Нет, это дьявольский камин захватил дом! Выбрался из своих каменных пределов и теперь шагает как полновластный хозяин.

Белый лохматый шар вынырнул из гостиной, промелькнул в дыму и понесся по лестнице на второй этаж.

– Сюда, ко мне! – крикнул Тимур и бросился следом, сам не соображая, что делает. Песик забился за китайскую напольную вазу в коридоре второго этажа. Тимур чуть было не пробежал мимо, но вовремя заметил белый пушистый хвост. Опрокинул вазу – она треснула и раскололась, сгреб в охапку беглеца и вернулся к лестнице.

Холл уже полыхал, языки пламени лизали потолок. Тимур сунул притихшего пса под мышку и, прикрыв лицо свободной рукой, двинулся к входной двери. Толкнул ее плечом. Не поддается. Забыв, что надо просто опустить вниз дверную ручку, Тимур снова и снова налетал на дверь плечом, не понимая, как ее могло заклинить, ведь он только что выходил из дома. Позади послышался грохот – это обрушилась потолочная балка.

– Мистер Дилсон! Босс! – в последний раз крикнул Тимур, но голос его заглушил треск огня, с аппетитом пожирающего дорогое убранство дома: портьеры, картины на стенах, декоративные панели.

Как в компьютерной игре, реальность изменялась на глазах. Роскошь превращалась в тлен и пепел.

В отчаянии он схватил кочергу и разбил стекло на двери. Не выпуская из рук собаку, боком пролез в образовавшуюся дыру. Джинсы разорвались, левое колено и плечо были порезаны, но он не чувствовал боли.

Едва выбравшись наружу, Тимур услышал приближающийся вой сирен. «Как быстро пожарные приехали…»

Не зная, как ему поступить: остаться или бежать, он направился к дровяному сараю.

– Куда это мы так торопимся? – раздался за спиной знакомый голос.

Он обернулся и увидел Жанну – «бугалтершу», как она сама себя называла с гордостью.

– Вы здесь откуда? – Тимур смотрел на женщину как на привидение.

– Оттуда же, что и ты. Он меня вызвал еще вчера вечером. Я тут в подсобке сидела, ждала, чем дело кончится, – она кивнула на горящий дом.

Вой сирен раздался совсем близко. Тимур увидел, как пожарные выскочили из машины и готовят брандспойты.

Пожар усиливался с каждой минутой и издавал какие-то ужасающие звуки – то завывания, то треск, то скрежет. Пламя мелькало в окнах, стекла трескались. Только добротная крыша из натуральной черепицы пока стояла как ни в чем не бывало.

Тимур услышал дикий крик Дилсона о помощи. Сразу вслед за ним раздался грохот еще одной свалившейся балки. Тимур понимал, что в этом безумном огненном шуме невозможно разобрать голос Дилсона, тем более он был в подвале, но все равно кинулся к окну. Из-за дыма и огня ничего не было видно.

– Стой! Дурья твоя башка, – завопила Жанна и схватила Тимура за запястье.

– Я его видел! Он там, в холле!

– Спасти ты его не сможешь, а сам угоришь. Видишь, пожарные на месте. Это я их вызвала. Сейчас еще и менты приедут. Как пить дать.

Тимур не мог оторвать взгляд от полыхающего дома. Только теперь он почувствовал боль в порезанном колене и плече, на руках краснели ожоги. Он поцеловал амулет и покрепче прижал к груди пса, который обмер и не шелохнулся с того самого момента, как был извлечен из своего укрытия за вазой.

– В доме есть кто? – крикнул им пожарный, выбежавший из второй машины, только что подъехавшей к крыльцу.

– Да мы толком не знаем, – ответила Жанна. – Мы сами-то еле спаслись. Был хозяин, а выбрался или нет – не знаем.

Тимур открыл было рот, но Жанна больно ущипнула его за бок, он вскрикнул и со злостью посмотрел на нее.

– Эй, вы чего?

– Ничего, в чувство тебя привожу! Слушай внимательно. Нас с тобой вызвали. Мы ни о каком притоне знать не знали, просто по хозяйству этой семье помогали. Шеф наш сказал, что дом пойдет под снос. Будут строить новый. Он попросил нас помочь избавиться от ненужного хлама: мол, проще сжечь, чем вывозить, зря, что ли, в доме камин такой большой. Потом все как было. Несчастный случай. Мы ему кричали, чтобы он выходил, но Дилсон, вместо того чтобы бежать прочь, спустился вниз, в подвал. Зачем? Мы не знаем. Все, точка. Ни слова больше! Помнишь, как в кино говорят: каждое слово может быть использовано против вас. Так оно и есть, уж поверь мне.

Рядом с пожарным расчетом резко остановился серебристый «Рено Логан». Из него вышел мужчина средних лет, даже без формы было видно, что он служит в полиции или военный. Он быстро обошел машину, открыл дверцу и подал руку худенькой черноглазой девушке.

Тимуру она показалась смутно знакомой, будто уже видел ее однажды. Жанна присвистнула:

– А это еще кого принесло, интересно? Менты с мигалкой должны приехать… Чую я, скоро запахнет жареным еще сильнее.

– Следователь, майор Фадеев, – представился мужчина Тимуру и Жанне. – Вы находились в доме, когда начался пожар?

– Да, мы там работали! Чуть не угорели, – затараторила Жанна. – Пострадавшие мы! Говорила я хозяину, товарищ следователь, предупреждала даже, что не надо камин этот чертов жечь, ведь и во дворе можно костер развести. Чуяло мое сердце…

– А что жгли? – вкрадчиво прервал ее Фадеев на полуслове.

– Так откуда ж я знаю? – она округлила глаза. – Это вон Тима ему помогал, а мое дело маленькое, я по хозяйству…

Майор Фадеев вопросительно посмотрел на Тимура. Тот неопределенно пожал плечами, мол, жгли что-то.

– Должен вас пригласить в участок для дачи показаний в качестве свидетелей или… подозреваемых, – Фадеев недобро усмехнулся.

При этих словах его спутница вздрогнула. Она как завороженная смотрела на горящий дом и чуть слышно повторяла: «Да, это он, да, это здесь…»

– Малахольная, что ли? – шепнула Жанна Тимуру, осторожно указав взглядом на девушку.

– Не успели, – Фадеев сплюнул себе под ноги. – Успокойтесь, Нина, скоро все закончится. Общая картина мне уже ясна.

По дороге на Рублевку их обогнали два пожарных расчета с сиреной, но Фадеев и подумать не мог, что едут они по тому же адресу.

– Обыскивать уже нечего, осталось допрашивать, – мрачно добавил он.

Жанна многозначительно посмотрела на Тимура.

– Да мы все, что знаем, расскажем, товарищ следователь! Как на духу…

Фадеев записал их имена и телефоны в блокнот. Продиктовал адрес.

– Сегодня в восемнадцать часов жду вас, не опаздывайте.

– Пока можно идти? – елейным голосом спросила Жанна.

– Очевидно, – усмехнулся Фадеев и показал глазами на Тимура. – Молодому человеку как минимум надо привести себя в порядок.

Тимур опустил глаза на разорванные и перемазанные в саже джинсы.

Они с Жанной пошли к КПП. Тимур достал телефон из кармана джинсов и молча заказал в приложении такси. Просто удивительно, как он его не обронил, когда метался по дому.

– Ты где живешь-то, сокол?

– На Красноармейской, – нехотя ответил он.

– Захватишь меня с собой до метро?

Не успел Тимур ответить, как телефон в его руках зазвонил. Он замер на месте, едва ответив на вызов.

– Ну чего там, скоро приедет? – Жанна в нетерпении притопывала рядом. – Жара, пить хочется! О, вон ларек работает, воды куплю, без меня только не уезжай!

Тимур стоял как истукан, с телефоном, приложенным к уху, и не обращал на нее никакого внимания. Песика он опустил на землю, и тот теперь жался к его ноге, боясь отойти от спасителя.

Когда приехало такси, водитель выглянул из машины и недовольно сказал:

– Нет, с собаками нельзя, не повезу я собаку, тем более такую грязную!

Тимур не стал препираться и коротко сказал:

– Пятьсот сверху.

– Ну вот, другой разговор. Только на колени ее возьмите.

Жанна опередила Тимура, подхватила болонку и устроилась на заднем сиденье.

Тимур сел впереди и сказал водителю:

– Едем по другому адресу. В Склифософского.

– По другому так по другому, – ответил водитель, забивая новый адрес в навигатор. – В Склиф – значит, в Склиф. Это правильно, у вас вон кровь на брючине. Смотрите, не запачкайте мне тут!

– А это какое метро? – оживилась Жанна.

– «Проспект Мира», – отозвался водитель.

– Мне подойдет, а что случилось-то? – не отставала она от Тимура.

– Моя девушка попала в больницу, – коротко ответил он. – Я еду к ней.

– Ах во-о-от оно что, – присвистнула Жанна. – Дела-а.

Половину дороги проехали молча. Тимур плотно сжал губы и смотрел перед собой в одну точку. Если бы накануне вечером он не успокоил сам себя уговорами и позвонил Сониной матери, они бы начали ее поиски еще вчера!

Песик жалобно тявкнул и вывел Тимура из оцепенения.

– Жанна Владимировна! – так и подскочил он. – Я вас умоляю, возьмите Бона к себе, меня же с ним в больницу не пустят.

– Да тебя и самого не пустят, ты посмотри, на кого ты похож!

– Пусть только попробуют! Подъезжаем уже. Жанночка Владимировна, миленькая, возьмите песика!

– Ладно уж.

По дороге она заглянула в сумочку и убедилась, что аккуратно вырезанные бритвой листы «амбарной книги» лежат на своем месте.

Глава 14. Пляж «Дип»

Москва изнемогала в зное, жара выгнала москвичей за город, а те, кто не мог уехать, коротали время под работающими на полную мощность кондиционерами в неестественно прохладных офисах или густо облепляли берега городских водоемов.

Все лежаки были заняты еще с утра, поэтому Соня, пришедшая на пляж «Дип» днем, устроилась прямо на берегу реки, на травке, расстелив большое полотенце с пальмой, которое захватила из дома. Она медленно стянула через голову сарафан, поправила бретельку купальника, легла и прикрыла глаза.

Накануне она опять поцапалась с Тимуром, а из-за чего – помнила смутно. Кажется, он просил ее завязать, пока не поздно, а она делала вид, что не понимает, о чем это он. Когда он, раздосадованный ужимками, взял ее за плечи и с силой тряхнул, она залилась слезами, а потом вырвалась и неловко влепила ему пощечину.

Тимур побледнел и стал еще красивее. Как же она любила этот отчаянный, голодный огонек в его глазах, когда он обижался и смотрел на нее вот таким особенным взглядом, в котором сплетались недоумение, боль и острое, непреодолимое желание близости. Иногда она и случалась и доставляла обоим такое удовольствие, какое Соне удавалось испытать только под кайфом. Этого увлечения Тимур как раз не разделял.

Узнав, что Леля берет ее с собой на закрытые вечеринки в дом мистера Ди, как называли его девушки, Тимур страшно разозлился. Помимо Дома мод, он подрабатывал у влиятельного Дилсона помощником, но на самих «вечорах», как называла их еще одна правая рука мистера Ди – вульгарная рыжеволосая старуха, не бывал. Хозяин роскошного загородного дома был похож на спрута, каждый его помощник, как отдельное щупальце, выполнял строго отведенную хозяином роль, не зная о поручениях для остальных.

Тогда, в первый раз, Соня поклялась Тимуру, что больше это не повторится, но продолжала наведываться на вечеринки тайком от него. Она не нуждалась в деньгах, как некоторые другие молодые девушки, поэтому солидные господа, сидевшие в полумраке на диванах, ее не интересовали.

Притягательной казалась сама атмосфера тайны, запрета и его нарушения. А еще, конечно, порошок, которым с ней делилась Леля. «Побаловаться за компанию», – как она говорила. На баловство перепадало Соне совсем немного, но поначалу и этого хватало, чтобы поднять настроение и превратить жизнь в беззаботное порхание, а потом поехать к Тимуру и провести несколько упоительно прекрасных часов в постели.

Глядя на обнаженные извивающиеся тела девушек у шеста для стриптиза, однажды она подумала: «Если так здорово от небольшой щепотки, что можно почувствовать от дозы чуть больше?»

Из всех завсегдатаев вечеринок у мистера Ди ей нравилась только одна девушка с татуировкой My dreams come true. Соня даже сделала себе похожее временное тату. Девушка держалась особняком. Кажется, ей благоволил сам хозяин дома. Похоже, она не ограничивалась малым, как Соня с Лелей, а пользовалась безлимитными возможностями в получении порошка благодаря особой симпатии мистера Ди.

Соне так хотелось быть на нее похожей, что она решилась. Свободные деньги в сумочке позволили сделать это.

Рыжая каналья подмигнула ей, запихала купюры в карман и что-то записала в большом талмуде.

– Может, вы нам еще чек выдадите? – хохотнула Леля, тоже протягивая деньги. – Мне как обычно, Жанночка. Бухгалтерша ты наша.

– Чек не выдам, – рассудительно ответила та, никак не отреагировав на панибратское обращение Лели, которая ей во внучки годилась. – А деньги счет любят. Много вас тут, лахудр, ходит, всех не упомнишь, а мне перед шефом отчет держать.

Сказав это, она многозначительно посмотрела на Соню, будто мазнула ее своим сальным взглядом. Соня поежилась. Сказанное явно относилось к ней, ведь, судя по всему, Лелю в этой тусовке, куда попадали только по рекомендации через своих, хорошо знали.

– Студентка? – усмехнувшись, спросила ее рыжая баба.

Соня кивнула.

– Ну-ну, – протянула рыжая. – И куда только матери ваши смотрят.

– Ой, да ладно, – вмешалась Леля. – Хватит нас жизни учить. Вы-то сами на этом бабки зарабатываете.

– Ты бы попридержала свой язык поганый, – ощерилась Жанна. – Не то в следующий раз хрен что получишь, курва!

– Поговори! – Леля повернулась к ней спиной и потащила за собой Соню. – Если я мистеру Ди пожалуюсь, сама знаешь, что с тобой будет.

Жанна грязно выругалась и смачно плюнула им вслед.

В памяти Сони всплывали картины ночных гуляний в подвале дома Дилсона одна за другой. Так, о чем это она вспоминала? Ах да, как они поругались с Тимуром. Потом он еще раз застукал ее в этом доме.

Босс, как он называл мистера Дилсона, зачем-то срочно вызвал его в свой загородный дом, Тимур примчался и буквально налетел на Соню, когда она вышла на крыльцо, держась за стены. Он подхватил ее под руки и чуть ли не волоком потащил к такси, ожидавшему у ворот. Насильно усадил в салон, дал водителю сверху со словами:

– Вот адрес. До дверей ее доведи, слышь, прямо до дверей. Я твой номер записал. Если что…

– Понял я, понял, и так вижу: девка не в себе!

– Это не девка! Это моя невеста. Головой отвечаешь!

Тимур кинулся обратно в дом, где в нетерпении его дожидался босс. Остальных гостей с вечеринки развозили личные шоферы и несколько таксистов, которых лично знал Дилсон.

После того случая они поругались в первый раз всерьез, и она снова обещала, и снова сорвалась. Соня глубоко вздохнула. Она и себе обещала, но каждый последний раз как-то незаметно для нее самой превращался в предпоследний.

Вот и вчера, когда действие порошка закончилось и радостное возбуждение сменилось апатией вперемешку с раздражением, она как фурия накинулась на несчастного Тимура, а потом хлопнула дверью и выбежала из квартиры, которую он снимал. Как бы она хотела увидеть его сейчас, обнять и, может быть, попросить прощения… Но сил ехать на Красноармейскую нет, их нет даже встать и дойти до воды.

Соня приподнялась на локтях и оглядела пляж, раскинувшийся на повороте Москвы-реки прямо перед началом Николиной Горы. Они отдыхали тут еще с мамой. Она и рассказала Соне, что пляж этот раньше назывался Пляж Капицы, или Дип-пляж. Оба неофициальных названия, как водится и в настоящей топонимике, были не случайны: напротив находилась дача Капицы, к тому же в далекие советские времена это было одно из немногих разрешенных мест, куда могли выехать на пленэр иностранцы, работавшие в московских посольствах.

Давно прошли те времена, а бывший Дипломатический пляж и поныне пользовался популярностью у тех, кто знает толк в жизни. Теперь разномастная молодежь зависала здесь сутки напролет.

Соня лениво оглядела пляж от края до края. Берег кишел телами, как ожившая картина Брейгеля-старшего или Иеронима Босха. Она достала из сумочки наушники и вставила их в мобильный телефон.

Пропущенный от мамы, неотвеченный от Тимура… Да ей фиолетово. Она закрыла глаза и впрямь увидела под веками пульсирующее фиолетовое солнце. Оно то разбивалось на осколки, то собиралось вновь, каждый раз немного разное, как картинка в детском калейдоскопе.

Из наушников грохотало минимал-техно. Соня, не отдавая себе в этом отчета, в такт трясла головой. Йеее, жизнь прекрасна, она станет небом, она станет птицей!

– Эй, что слушаешь, красотка?

Из-за громкой музыки Соня ничего не расслышала.

– Эй, – высокий худощавый парень наклонился, схватил тонкую лодыжку Сони и медленно провел по ней шероховатой ладонью.

От неожиданности она вскочила на ноги, пристально вглядываясь в него. Парень улыбался, но улыбка его больше походила на гримасу. Одет он был в черную футболку с замысловатым рисунком в виде мелких иероглифов и длинные шорты ниже колен. На левой руке красовался дорогой кожаный браслет с золотой вставкой.

Соня судорожно пыталась вспомнить, где она его видела, но не могла сосредоточиться и смотрела на тонкие струйки пота, скатывающиеся с его тусклых длинных волос.

– Ну привет, пусичка, – сказал он, щурясь от солнца.

– Привет. Э-э-э, а мы разве знакомы? – опешила Соня от неожиданного появления не самого приятного на вид собеседника.

– Ха! Встречались пару раз. Ну, я, типа, Тима и Лелю знаю. А ты не обгашенная, случаем? – он наклонился и цепко глянул ей в глаза. – Может, есть чё? Давай вместе, а?

– Отвяжись, – резко ответила Соня и переспросила: – Тима и Лелю?

– Да, прикольные ребята. Согласна? Кисунь, знаешь, а ты пахнешь сексом, – он снова потянулся к ней. – Меня, кстати, Дракула зовут, если ты не знаешь.

Соню передернуло от такого обращения, и одновременно она припомнила, что, кажется, и правда мельком видела его с Тимуром.

Он говорил так спокойно, будто приглашал покататься на лодке. Самоуверенность и невозмутимый тон заставили Соню почувствовать себя уязвимой и абсолютно незащищенной, несмотря на то что на пляже было полно людей.

Соня отпихнула его, но, несмотря на тщедушное тело, Дракула стоял как скала. Крупные квадратные кисти рук. Кожа землисто-серого цвета, под ногтями черная грязь. Она как под гипнозом не могла оторвать взгляда от его мизинца с длинным заостренным ногтем, из-под которого тонкой струйкой вытекало что-то черное…

– Змея! – закричала Соня на весь пляж.

– Ты чего орешь, дура?! Совсем конченая, – парень резко развернулся и пошел в сторону.

Соня тяжело дышала, вода из пластиковой бутылочки, которую она дрожащими руками достала из сумки, проливалась мимо рта.

Надо было остаться дома, но там мать с немым укором во взгляде из-за того, что прабабушка в больнице, а Соне как будто и дела до этого нет.

«Есть! – хотелось крикнуть ей в лицо матери. – Есть, но я так боюсь больниц и этого запаха смерти, который впитался в их стены. Как ты не понимаешь, что я просто физически, до скручивающего все тело панического ужаса, боюсь умереть! Как умер мой отец, которого я никогда не видела… Но ты же сама мне так красочно об этом рассказывала!»

Дикая паника прихватила живот так, что Соня скрючилась и превратилась в маленькую сжатую пружину с ядовитыми шипами.

Длинные и острые, как у розы, шипы прорастали из глубин ее тела, они все увеличивались, грозя превратить ее в дикобраза.

Если Дракула осмелится снова подойти к ней, она тут же выдернет самый длинный шип и воткнет ему прямо в глаз. Глубоко. Так глубоко, что наколет глаз, как на вилку, и тот выпадет прямо на желтый песок. Она наступит пяткой на это мерзкий глаз так, что он уйдет в песок. Но и этого мало: она возьмет босоножку на шпильке и со всего маха ударит. Глаз лопнет, и из него повалит сизо-фиолетовый дым.

Соня не понимала, что происходит наяву, а что в кошмарных видениях, захвативших сознание. Она с трудом взяла себя в руки и скомандовала: «Глубокий вдох и три выдоха. Глубокий выдох и три коротких, как на йоге».

С трудом придя в себя, потянулась к телефону, который лежал под сарафаном: «Странно, Тимур с утра еще ни разу не позвонил». Зато от матери три пропущенных вызова. Вот ей все неймется. Надоела.

Соня поднялась. Мутно-серая Москва-река изменила цвет. Теперь вода была изумрудно-кобальтового цвета, как в Египте. Ничего себе, в такой воде немудрено встретить сказочно красивых рыб, которые стайками вьются вокруг дайверов, безмолвно раскрывая пухлые губы и тараща глаза, будто готовятся раскрыть какой-то секрет.

Соня хихикнула, представив, как ловит глупых толстых рыб голыми руками. То-то удивятся отдыхающие, когда она выйдет с одной из них из воды и, как надувную игрушку, положит рядом со своим полотенцем, а может, протянет во-он тому малышу, что изводит разомлевших от жары родителей громким ревом.

Видение было так живо, что, невзирая на слабость, она заставила себя встать. Сидевшая рядом парочка любезно согласилась присмотреть за ее сумкой.

Когда вошла в реку, вода снова оказалась серой, с водорослями и мусором у берега. Она поморщилась, но все же зашла на глубину и, превозмогая брезгливость, нырнула с головой.

Речная вода оказалась не прохладной, а теплой, как подогретый компот. Соня вяло разводила руками, потом перевернулась на спину и уперлась безразличным взглядом в белесое от жары небо. Она пыталась и не могла вдохнуть воздух полной грудью. Кислород будто не доходил до легких, застревая где-то в груди.

Когда уже на берегу она вытирала полотенцем озябшие, несмотря на жару, ноги, вдруг увидела на щиколотке два распухающих, готовых превратиться в синяки отпечатка чужих пальцев, словно кто-то схватил ее в воде и пытался утащить на дно.

Соня зажмурилась и потрясла головой, а когда открыла глаза и снова взглянула на щиколотку, следов не обнаружила.

– Как водичка? – спросила ее девушка, присматривавшая за сумкой.

– Средней паршивости, как кисель, – ответила Соня.

Она свернула полотенце, убрала его в сумку и пошла к располагавшемуся неподалеку пляжному кафе. Села за столик в дальнем углу, заказала пиццу с рукколой и помидорами, большой чайник черного чая с чабрецом и побольше сахара. Официант тут же принес большую сахарницу и улыбнулся ей классической голливудской улыбкой, обнажившей ряд идеально белых зубов.

– Вы случайно не из Оксфорда? – с усмешкой спросила его Соня.

– Нет, – замялся он и продолжил на безукоризненном английском: – Я из Oporto British School.

Соня неожиданно чихнула. Официант пожелал ей здоровья.

Кажется, наконец полегчало. Она откинулась на стуле с деревянной спинкой, улыбнулась и подняла скрывавшие глаза темные очки на лоб. Завитки коротких мокрых волос забавно выбивались из-под них.

– А знаете, на кого вы сейчас похожи? – спросил официант.

– Конечно, знаю! – весело ответила Соня. – На Элис из «Обители зла».

Он отрицательно покачал головой и рассмеялся. Так искренне и по-дружески, что Соня смутилась, но спросила:

– Так на кого же?

– Когда я был совсем маленьким, то слушал пластинку про ежиху Ухти-Тухти. Она пела песенку: «Ухти-тухти, Ухти-тухти, я лесная прачка…»

– Ухти-тухти, я стираю зайцам и собачкам, – подхватила Соня.

Вошла компания веселых шумных ребят, и официант поспешил к их столику, хотя было очевидно, что он не прочь поболтать еще.

Так вот, значит, на кого она похожа – на маленькую лесную ежиху. Может, не зря ей привиделись растущие из тела иголки?

Она не спеша поела и выпила почти весь чай. Руки больше не дрожали, мысли стали приходить в порядок. Солнце клонилось к закату, стало прохладнее и гораздо меньше народа на пляже. Она подумала, не искупаться ли ей еще раз.

– Это вам, – официант поставил перед ней коктейль с трубочкой. – «Куба Либре».

– Но я не заказывала! – растерянно посмотрела на него Соня и обвела глазами зал. – Это чей-то другой.

Официант молча показал ей глазами на парня, сидевшего у самого входа.

– Вон тот молодой человек вас угощает.

Соня нервно опустила очки на глаза, словно хотела защитить себя от увиденного. За дальним столиком сидел Дракула. Увидев, что Соня посмотрела в его сторону, он на шутовской манер снял нелепую кепку, так не вязавшуюся со всем его обликом.

– Посчитайте, п-п-пожалуйста, скорее.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил официант.

– Я же счет попросила, – резко ответила Соня.

Дракула будто специально сел у единственного выхода. Чтобы покинуть кафе, Соне в любом случае пришлось бы пройти мимо его столика.

– Эй, ну ты чего? – обиженно протянул он, хотя в глазах отчетливо сквозило удовольствие от того, что ему снова удалось поставить ее в тупик. – Я же по-дружески угостить хотел. Смотрю, девушка одиноко за столиком скучает.

– Что тебя от меня надо? – Соня резко развернулась и приблизилась почти вплотную. Она сама не заметила, что перешла на крик.

– Я – один, ты – одна, – пропел он и тут же сменил мелодию, как будто игла на заезженной пластинке перескочила. – Как одинокая луна, и чего-то там еще ла-ла-ла. Да мне просто скучно, беби. Вот Тимыча на пляже встретил, так он с Лелькой там тусит. Не стал им мешать. Понимаешь?

Он сально подмигнул Соне и многозначительно постучал пальцем о палец.

– Ты… Ты… Ты… Не может быть! – Соня с силой толкнула его в грудь, выбежала из кафе и понеслась к пляжу.

Уставшее за день солнце будто тоже решило искупаться в Москве-реке и окунуло в нее свой пылающий диск. На пляже остались самые стойкие парочки, сидевшие друг от друга поодаль.

Она сразу узнала их. Их невозможно было не узнать. Черное и белое. Могучий красавец и тонкая инопланетянка.

Тимур что-то говорил Леле. Она размахивала руками и, казалось, готова была вцепиться длинными пальцами ему в лицо. Не надо было долго смотреть на происходящее, чтобы сделать вывод: парочка выясняет отношения.

Соня почувствовала, что не может дышать, в глазах потемнело. Словно бетонная плита придавила ее с головой, а главное – накрыла сердце. Но оно не умерло, а там, в глубине, под плитой стучало так сильно, что Соне казалось: еще секунда – разорвется на куски.

Тимур подошел к Леле вплотную и погладил ее по голове, прижал к груди, успокаивая. Он гладил ее по спине! Соня зажмурилась, как ребенок, увидевший нечто страшное. Она сделала шаг назад и не удивилась, буквально упершись в Дракулу, который стоял прямо за ее спиной.

– Ну ты чего, завидуешь, одинокая Луна? – удивленно протянул он. – Пойдем поздороваемся с ними, что ли?

Соня отчаянно замотала головой и разрыдалась.

– Вот дела! Короче, тебе точно нужен расслабон. Поехали со мной, я знаю, где достать то, что решит твои проблемы, – не спрашивая Соню, он подхватил ее под руку и потащил к дороге.

Как она оказалась в машине рядом с Дракулой, чья это машина и куда они едут, Соня уже не помнила.

* * *

«Да, сложно понять этого джентльмена, – размышлял Монтиньяк, как всегда тщательно соблюдая скоростной режим за рулем. – То ведет себя как самодур, одна эта история с глазом барана чего стоит, то платит вперед всю сумму, да еще наличными, виданное ли дело!»

Архитектор бережно провел по карману пиджака, в котором лежал пухлый конверт и еще какое-то письмо, которое вручил ему мистер Дилсон, но просил пока не открывать. Разумеется, Оноре сдержит данное слово. Чужие тайны мало его волнуют, достаточно своих дел, а они у него идут просто отлично!

Он нажал на кнопку риверса, и снова заиграла его любимая песня «In The Death Car». Размеренный, медитативный ритм этой песни как нельзя лучше соответствовал манере его езды: никакой неоправданной скорости, неспешный ход, как у катафалка, пусть гоняют те, кому он действительно может понадобиться. Как это говорят у русских? Береженого бог бережет.

Первый раз за две недели ему нестерпимо захотелось курить. На первом повороте он съехал с шоссе и остановился на полянке перед небольшим лесом, включил аварийку и достал из бардачка синюю пачку «Gitanes», которые он неизменно привозил с собой из Парижа. Время от времени собирался последовать совету врача и бросить пагубную привычку, но было спокойнее, что сигареты всегда в его распоряжении.

С удовольствием затянулся и снова погрузился в размышления о Дилсоне. Как он был очарован Дилсоном при их первой встрече почти два года назад. Харизматичный! Именно так охарактеризовал про себя Дилсона архитектор. Он мог быть веселым, а через секунду превращался в монстра, орущего на своих служащих, мог сопереживать героям фильма, но запросто уволить человека за малейшую провинность.

«Как странно, почему у меня такое чувство, что я видел его сегодня в последний раз? – Монтиньяк задумчиво посмотрел на белесое небо. – Внезапный отъезд, дом будут сносить быстрее, чем планировалось, и я получаю полный карт-бланш начать стройку даже в отсутствие хозяина. Фантастика! Ладно бы он был русским, тогда можно понять и не удивляться, но такая поспешность на англичан не похожа».

Монтиньяк снова погладил карман, достал запечатанный конверт без адреса. На нем было написано только полное имя: Чарльз Оливер Дилсон.

Покачал конверт в руке: легкий. Очевидно, денег в нем нет. Можно было бы раскрыть и прочитать, а потом снова аккуратно заклеить, но он не был любопытен и уважал просьбы других, даже если эти другие заставляют гостей прилюдно есть бараньи глаза.

Словом, месье Оноре де Монтиньяк не нарушит волю мистера Чарльза Оливера Дилсона, тем более что выданная сумма с лихвой окупала все былые обиды и недоразумения.

Огромные сосны мирно покачивались на ветру. Монтиньяк посмотрел на часы – «Патек Филипп» последней модели. В последнее время он полюбил русские пословицы. Вот еще одна, как раз про сегодняшнее утро. «Кто рано встает, тому бог дает», – повторил он про себя по-французски.

За спиной раздался хруст веток. Монтиньяк схватился за карман и резко обернулся.

Прямо на него напролом из кустов шла девушка в разодранном и испачканном светлом сарафане – худенькая, черноволосая, с короткой стрижкой на французский манер. На плече болталась маленькая сумочка, одна босоножка была расстегнута. Совсем юная, она явно годилась ему в дочери.

Девушка что-то бормотала и посмеивалась. Должно быть, разговаривала сама с собой и Монтиньяка не замечала.

Он отскочил к машине, подумав было, что за девушкой кто-то гонится и сейчас на поляну выскочат преследователи. Но в следующую же минуту понял, что ошибся. Девушка явно никуда не спешила, а значит, не опасалась погони. Наоборот, выбравшись из зарослей кустарника, обрамлявших поляну, она остановилась и застыла, покачиваясь, будто находилась в сомнамбулическом сне.

Вдруг она тряхнула головой, словно очнулась, и сделала еще несколько неуверенных шагов ему навстречу. Монтиньяк растерялся: что делать? Возиться с незнакомкой не входило в его планы. Можно было просто сесть в машину и уехать как ни в чем не бывало, пока не впутался в какую-то неприятную историю… Он так и сделал. Сел в машину, включил зажигание.

Девушка не обратила на него никакого внимания и, покачиваясь, пошла прямо к обочине, за которой шумело многополосное шоссе. Она шла к нему, не сворачивая, и было совершенно ясно, что, если ее не отвлечь сейчас же, с пути она не свернет и выйдет прямо под колеса машин.

Архитектор уже плавно нажал на педаль газа, чтобы аккуратно вырулить на дорогу и убраться отсюда подальше, но вдруг остановил машину и снова вытащил ключ из замка зажигания, напряженно вглядываясь в фигуру Сони, бредущей к дороге.

У него не было детей. Так давно уже не было, что он почти забыл свою единственную, навсегда восьмилетнюю дочь, которую сбил какой-то заезжий лихач в маленькой деревушке рядом с Марселем, где жила его мать. Никто так и не узнал, почему она выбежала на дорогу, не оглядевшись по сторонам, а он ехал слишком быстро и не успел затормозить. С тех пор тоже любивший погонять в молодости Оноре де Монтиньяк никогда так не ездит. Он водит машину под «In The Death Car».

– Стой! – заорал он ей по-французски, но девушка даже не обернулась.

Она уже подходила к неглубокой канаве, от дороги ее отделяло лишь несколько метров. Похоже, она вообще не понимала, где находится. Так выбегают на дорогу лишенные разума дикие лесные звери, не осознавая грозящей им смертельной опасности.

– Merde, чокнутая! – Монтиньяк выскочил из своей машины и понесся к ней через кочки, царапая о сухие ветки носы дорогих кожаных ботинок.

На самом краю канавы он наконец догнал ее и, уже понимая, что слова бесполезны, просто обхватил сзади обеими руками. Девушка дернулась вперед, Монтиньяк не удержал равновесия, вместе они полетели на землю, благо в канаве из-за засухи давно не было воды.

Девушка ожила и отчаянно вырывалась, а он прижимал ее хрупкое тельце к земле и только бормотал:

– Merde! Merde!

Наконец, она выбилась из сил и затихла. Монтиньяк с тревогой взглянул в ее лицо и поймал себя на мысли, что, возможно, где-то ее уже видел. Но когда и где?

Тело девушки обмякло. Она лежала, закрыв глаза, будто спала. Не задушил ли он ее ненароком?! Архитектор вытащил ее из канавы, положил на землю и заметался по поляне, не зная, что предпринять: выскочить на дорогу и просить помощи у первого встречного, везти девушку в больницу самому или все же просто уехать.

Тут в траве что-то запиликало. Он машинально похлопал себя по карманам. Его телефон на месте. Значит, это телефон незнакомки.

Пошарив в траве, он нащупал тонкий серебристый корпус мобильника и поднес его к глазам, решив только посмотреть, кто звонит, но ни в коем случае не брать трубку. В конце концов, у него при себе крупная сумма, и, быть может, все это очередной розыгрыш Дилсона или происки злоумышленников.

Но через секунду он уже осторожно спросил дрожащим голосом:

– Катья?! – Появившееся при звонке фото не оставляло сомнений, а подпись «мама» не требовала перевода.

– Кто это? – раздался взволнованный голос Екатерины Суворовой. – Где моя дочь?!

– С ней все хорошо. Она без сознания тут, возле моей машины, – перейдя на английский, сообщил Монтиньяк, сам не осознавая абсурдности сказанного. – Да-да. Девушка с черными волосами. Я нашел ее в лесу. Совсем рядом с тем загородным домом, в котором вы недавно были. Приезжайте скорее! Мою машину видно с дороги!

* * *

– Катя, ну же, Катя, ты меня слышишь? – Денисов уже минут пять безуспешно тормошил ее за плечо. – Да жива твоя Соня, жива! Побудет у меня на отделении под присмотром. Я сказал медсестрам, чтобы с нее глаз ни на минуту не спускали. И еще это… ну как тебе сказать… В общем, к счастью, следов сексуального насилия не обнаружено. Я специально в токсикологию ее класть не стал, чтобы с наркоманами не лежала…

Катя подняла на него глаза. Денисов посмотрел на нее и осекся, мгновенно сообразив, что зря он произнес само это слово.

– Что с ней? – хриплым голосом спросила Катя.

Денисов засунул поглубже руки в карманы распахнутого белого халата и мрачно ответил:

– Передоз это называется, если коротко.

Катя смотрела сквозь него остановившимся взглядом. Он вздохнул, но решил продолжить. В конце концов, они находились в том месте, где надо называть вещи своими именами – ради спасения жизни.

– Послушай, – он взял ладонь Кати в свои ладони, большие и шероховатые. – Она не похожа на наркоманку со стажем. Я видел много подобных случаев. В последние годы все больше и больше. Скорее всего, она только начала баловаться этой дрянью, но еще не втянулась, и этот передоз как раз от неопытности. Значит, у нас хорошие шансы вытянуть ее с наименьшими потерями. У тебя есть предположения, как давно это началось?

Катя отрицательно покачала головой и залилась слезами.

– Ясно, значит, ты не догадывалась…

– Понимаешь, – Катя подняла к нему заплаканное лицо и быстро, сбиваясь, заговорила: – Я даже представить не могла, что с ней такое случится. Она всегда была отличницей, пай-девочкой, домашней такой. Да, в последнее время она вела себя странно, но разве могла я подумать… И бабушка сейчас в больнице, последнюю неделю я вообще ее из вида упустила.

– Анна Ионовна? Что с ней?!

– В реанимации ЦКБ лежит после инсульта. Вот уже дней восемь улучшения нет, – Катя горестно махнула рукой.

– И ты мне ничего не сказала? – воскликнул Денисов.

– Ты занят, не хотела отвлекать…

Был ли смысл напоминать ему о том, что в последний раз они виделись за обедом в кафе «Пушкинъ» и с тех пор не разговаривали. Сегодня Катя впервые с тех пор набрала номер Денисова в ожидании «Скорой помощи», вызванной к тому месту, где она нашла растерянного Монтиньяка и неподвижно лежавшую на земле Соню.

Пятнадцать минут – ровно столько потребовалось ей, чтобы домчаться из ЦКБ до поворота дороги, куда случайно свернул Монтиньяк, которому приспичило выкурить сигарету.

На ходу набрала 112 и сообщила координаты места, описанные архитектором.

– Кем вы ей приходитесь?

– Матерью!

– Вызов принят. Ждите машину.

Соня казалась бездыханной. Архитектор стоял над ней на коленях, поддерживая голову.

Катя подбежала и наклонилась над дочерью. Соня слабо шевелила губами и бессвязно что-то пробормотала. Катя разобрала только: «Ма-ма… му-ля…»

Схватилась за голову: так это не связь была плохая, это Соня звонила ей по телефону и не могла связно произнести ни слова. Ей нужна была помощь, а она, мать, даже не поняла, что с ребенком случилась беда!

Катя вопросительно взглянула на Монтиньяка, тот лишь растерянно развел руками. Он решительно ничего не мог добавить к картине происшедшего.

– Она просто вышла на меня из леса, вон оттуда, – он кивнул в сторону густых зарослей.

Насколько Катя знала, в той стороне не было населенных пунктов, да если бы и были, это ничего не проясняло.

Денисов ответил на ее звонок со второго гудка.

– Здравствуй, Катя!

– У меня беда, Соня без сознания, что с ней, не знаю. Жду «Скорую».

Тон Денисова сразу изменился. Он коротко задавал Кате вопросы, она считала пульс у Сони, отвечала, какого цвета у нее кожа, случались ли раньше у ее дочери обмороки или припадки.

– Ну что ты такое говоришь, – рыдала она в трубку. – Соня совершенно здоровая девочка.

Денисов оставался на проводе до приезда «Скорой», потом велел передать трубку врачу. Соню положили на носилки, в машине ввели в вену иглу и поставили капельницу.

– В Склиф, нас там ждут! – скомандовал врач водителю. – Мигалку включи.

Монтиньяк дождался, пока карета «Скорой помощи» с воющей сиреной скрылась из вида, сел в машину и разрыдался. Впервые за долгие-долгие годы.

* * *

Катя сидела в кабинете Денисова и просматривала телефон Сони. Ничего подозрительного она не обнаружила, но похоже, что дочь стирала сообщения и фотографии. Слишком уж странно смотрелись пробелы в датах. Не могла же Соня вовсе ни с кем не общаться целыми неделями!

В списке контактов она нашла много странных имен, но такими адресатами наверняка пестрит смартфон каждого молодого человека, ведь мы часто обозначаем знакомых и друзей прозвищами, которые сами им и дали в расчете, что они никогда не заглянут в наш телефон. Например, что может быть опасного в именах мистер Ди или Анитра?

Пропущенные с вечера звонки Тимура красноречиво говорили о том, что они поссорились либо Соня уже тогда не могла связать ни слова.

Катя нажала на кнопку вызова и, пока ждала ответа, успела поймать себя на горькой мысли: «Наверняка теперь Тимур осведомлен лучше меня».

– Соня в больнице без сознания. Приезжай срочно. Мне надо с тобой поговорить, – строго сказала она Тимуру вместо приветствия. – НИИ Скорой помощи имени Склифосовского. Что? Телефон садится? Тогда спросишь тут доктора Денисова, его все знают.

Она не собиралась с ним миндальничать. Конечно, ее вина в случившемся с Соней огромна, но, должно быть, Тимур был в курсе, а может, и подсадил Соню на наркотики.

Катя вспомнила: Тимур все время успокаивал Соню на дне рождения Анны Ионовны. Господи, как же она оказалась слепа! Ведь уже тогда было очевидно, что с ее дорогой, единственной девочкой что-то не так…

В кабинет вошел Денисов.

– Катюша, поезжай домой и отдохни. Я тебе буду звонить. Соне ничего не угрожает. Она под капельницей и проспит как минимум сутки.

– Я должна ее увидеть!

– Ты мне не доверяешь? – Он обнял ее за плечи и прижал к себе. – Прости меня. Если ты вспоминаешь тот нелепый случай в «Пушкине» – забудь. Я же мальчик, ну по натуре, а не по возрасту. Эта молодая особа уж так кичилась своими связями-ухажерами-знаменитостями, персонал ей аж чуть ли не двери открывал. Ну вот я и хотел ей показать, что и мы по «Пушкиным» ходим, да еще и с такой роскошной женщиной! – Он запнулся и покраснел. – Ты уж прости меня, дурака.

– Денисов! – Катя, безвольно повесив руки, уткнулась ему в плечо. – Как хорошо, что ты у меня есть. А я сначала думала, что ты вообще заблокировал мой номер…

– Кать, ну ты что, с ума, что ли, сошла?! Да я никого на свете не люблю больше тебя… Вернее, кроме тебя! Но какой из меня муж? Я тут днями и ночами, никто не выдержит, и тебя незачем мучить. Ну… ты сама же все понимаешь, моя главная страсть – работа. – Он вздохнул, снял очки, протер их подолом халата и пристально посмотрел на Катю. – А ты вот опять ничего не ела, я вижу. Ну-ка, что тут у меня есть…

Денисов налил в большую кружку черный чай с сахаром и с лимоном, быстро сделал два бутерброда с маслом и сыром.

– Со смены осталось! Не все мои архаровцы съели. Столько ребят молодых сейчас в ординатуре, и представляешь, есть среди них очень толковые. Смена растет!

– Как будто двадцать лет тому назад… – Катя осторожно отпила маленький глоток. Она знала, что Денисов чай заваривает такой, что глотнешь чуть больше – ошпаришь не только язык и гортань, до самых печенок доберется его ядреный кипяток. – И ты совсем не изменился.

– Да, только округлился немного, – рассмеялся Денисов, безуспешно пытаясь втянуть появившийся с годами солидный живот.

Вдруг дверь без стука растворилась, и на пороге кабинета замер высокий черноволосый парень. Растрепанный, в порванной одежде, выглядящий так, будто за ним гналась стая волков.

– Ты куда, окаянный, прямо к заведующему, да еще без бахил! – с криком налетела на него дородная бабуля в белом халате. – Простите, Михаил Андреевич, я за ним, супостатом, через весь коридор как угорелая бегу, так ведь не догнать лося такого! Безобразник! Грязный весь, как поросенок.

Ни слова ни говоря, Тимур бросился к Кате.

– Это что еще за ковбой?! – Денисов сердито поднял бровь. – Идите, Галина Ивановна, спасибо, я сам разберусь.

– Это жених Сонин, – ответила Катя за Тимура, глядя ему прямо в глаза.

Тимур покраснел и кивнул.

– Жени-и-и-их, – нарочито удивленно протянул Денисов и придирчиво оглядел Тимура. – А чего же ты, жених, девочку нашу не уберег?

Тимур топтался на месте, как провинившийся школьник.

– Где Соня? – наконец вымолвил он. – Что с ней?

– Это я тебя хочу спросить, что с ней? – такого крика Катя не ожидала сама от себя.

Сжатая внутри пружина распрямилась. Катя кинулась к Тимуру и в бессильной злобе принялась колотить его кулаками по груди.

– Ты знал? Знал? Скажи мне, знал и скрывал?

Тимур стоял истуканом, бледный как смерть. Денисов мягко взял Катю под руки.

– Погоди, надо разобраться. Гляди, не ровен час он тоже без сознания грохнется, тогда и его откачивать будем. Вы что-то знали, молодой человек, про увлечение Сони наркотиками?

– Она… пробовала. Я отговаривал, ругал, мы ссорились. Простите меня, Екатерина Александровна, я не знал, что все так серьезно! И вчера… Я виноват! Должен был сразу вам позвонить, но понадеялся, что она дома!

Катя еще раз пристально посмотрела на Тимура. Их взгляды встретились. Несколько минут они стояли молча, буравя друг друга взглядами, как враги перед рукопашным боем. Тимур не отвел глаза.

– Ладно, – наконец прервала молчание Катя. – Допустим, я тебе верю.

– Умоляю вас, Екатерина Александровна, я должен ее увидеть, пожалуйста!

– Ну вообще-то, молодой человек, кто кого и когда увидит, решаю тут обычно я, – вмешался в разговор Денисов.

Тимур повернулся к нему. Минуту что-то соображал. Затем хлопнул себя по лбу и поспешно сунул руку в карман разорванных джинсов.

– Доктор, пожалуйста, я заплачу. У меня есть деньги!

– Да ты, парень, как я погляжу, совсем сдурел, – Денисов остановил его гневным жестом, а потом обернулся к Кате и развел руками: – Черт-те что, впервые такое вижу за многие годы. Разве что в девяностых… Да, не ты ли мне деньги предлагала, чтобы к Майклу попасть?

– Не помню, – честно призналась Катя.

Денисов резко развернулся и пошел к дверям, обернулся уже у выхода.

– Ну, что встали? Пойдемте!

Тимур первый кинулся за ним, следом поспешила Катя.

Денис быстро шел по коридору привычным широким шагом. Тимур нагнал его и пошел в ногу, почти рядом. Катя еле поспевала за ними на каблуках, которые зачем-то надела с утра. Сейчас они громко стучали по кафельному полу, и ей было неудобно, что это неуместное в больничных стенах звонкое цоканье никак не унять.

Перед одной из дверей Денисов остановился и приложил палец к губам.

– Молодой человек, две минуты смотрите и тихо выходим. Без истерик!

Тимур кивнул. Денисов положил руку на плечо Кате, и она поняла, что последние слова были предназначены ей. Втроем они тихо зашли внутрь.

В одиночной палате на идеально накрахмаленном белье под капельницей лежала Соня. Ее лицо было таким мертвенно-бледным, что сливалось с подушкой.

Солнечные лучи пробивались через строгие белые жалюзи. Один лучик высветил темную прядь волос. Крепко спящая девушка как две капли воды была похожа на Белоснежку, заколдованную злой мачехой.

– Она дышит? – испуганно шепнул Тимур Денисову.

– Да, не волнуйся, – так же тихо ответил тот. – На аппаратах искусственной вентиляции легких лежат совсем в других палатах. К счастью, это не ее случай. Ты же расскажешь мне все, что знаешь?

Тимур кивнул.

Катя пристально вглядывалась в лицо дочери. Денисов не снимал руку с ее плеча. Если бы не он, вряд ли ей удалось бы устоять на ногах.

– Пойдемте, – шепотом сказал Денисов. – Она будет спать сутки, не меньше. Вы тут будете только мешать, поверьте.

Когда они дружно развернулись и направились к выходу из палаты, Денисов кивнул на большое окно в стене, за которым виднелся сестринский пост.

– Она постоянно под присмотром, – объяснил он уже в коридоре. – Думаю, что пробудет здесь дней пять-семь, ну а полная реабилитация и невозврат к прежнему будут зависеть от близких.

Денисов многозначительно посмотрел на Тимура. Тот кивнул и снова полез в карман.

– Доктор, спасибо вам огромное. За Соню спасибо. Это же, наверное, все дорого: палата отдельная, может, ей лекарства нужны. Вы только скажите, сколько надо. У меня ведь и правда есть. Без обид…

С этими словами он вынул из кармана джинсов уже изрядно помятый пухлый конверт и раскрыл его. Катя с недоумением смотрела на деньги. На глаз она определила, что пятитысячных там как минимум миллион рублей.

– Тимур! Где ты взял такие деньги? – с испугом спросила она. – Да и что с тобой случилось, ты весь грязный и пахнешь… костром?!

– Мой босс, – Тимур опустил голову, вспомнив все детали сегодняшнего утра, закашлялся, но взял себя в руки и твердо сказал: – Мой босс дал мне эти деньги на обучение в Финансовой академии. Но академия может подождать, а вот Соня нет!

– Молодой человек, – Денисов твердо посмотрел на Тимура и протянул руку. – Спасибо за ваше предложение. Теперь я спокоен за Соню, но, право, не надо. Мы справимся. Пойдемте со мной в процедурную. Я скажу медсестре, чтобы она обработала ваши ссадины и ожоги. Вы ведь только что были на пожаре, верно?

Тимур кивнул и глухо, следуя своим мыслям, пробормотал:

– Да, пожар. Сгорел и дом Дилсона, и сам мистер Ди.

У Кати потемнело в глазах: «мистер Ди» из Сониной записной книжки. Так вот кто ты такой!

Она схватила Тимура за плечи:

– Как ты сказал? Дилсон, ты не ошибся? Мистер Дилсон?

Тимур безразлично пожал плечами. Он так устал, что ему и правда уже было все равно. По крайней мере до того, что не касалось Сони.

– Ну да, он. Мы с Жанной еле спаслись.

– С какой Жанной?

– Да с бухгалтершей.

– Катя, оставь его. Посмотри, парню действительно нужна помощь. – Денисов уже тянул Тимура в противоположную сторону коридора. – Скоро твои ожоги на руках превратятся в волдыри, это вторая степень. Погоди, а это что?

Он аккуратно, привычным жестом, старающимся минимизировать боль, отвел ворот рубахи Тимура и присвистнул:

– Вот это да! Катя, взгляни, а зять-то меченый…

На груди Тимура виднелся след ожога, в точности повторяющий очертания амулета – луна с пересекающей ее стрелой.

– Ты ничего не чувствуешь в этом месте? – спросил Денисов и, аккуратно отведя медальон, кончиками пальцев провел по багровому ожогу.

– Ничего, – признался Тимур и тоже погладил амулет. – Вернее, я чувствовал, что он был со мной все это время и помог спастись.

* * *

Денисов проводил их с Тимуром до выхода и еще раз заверил, что лично каждый час будет справляться о состоянии Сони. До этого он успел пообещать Кате, что приложит все усилия к тому, чтобы история не получила огласки и не повлияла на Сонину учебу.

Катя села в свою машину, которую успел пригнать к больнице водитель Толик, имевший запасной комплект ключей. Предложила Тимуру отвезти его домой, но он категорически отказался. «Гордый парень», – подумала она с теплотой.

Машинально поехала в сторону офиса, хотя на работу не собиралась. А куда? В ЦКБ у бабушки она побывала с утра, ехать к матери не хотелось. Ясно, что Надежда будет причитать и сгущать краски, а потом обвинит во всем Катю – и отчасти будет права.

Ей отчаянно хотелось расплакаться и рыдать долго-долго, но слезы закончились еще в больнице. Она чувствовала себя опустошенным сосудом – вазой, из которой выкинули цветы и вылили воду.

Даже в самые тяжелые и безысходные минуты жизни в их с Соней доме в вазочке на столе всегда стояли живые цветы. Когда появилась дача на Николиной Горе, это правило распространилось и на нее. И вот в их дом пришла беда.

Катя словно перенеслась в пространстве и увидела эти пустые вазы и Сонину комнату – без Сони. Нет! Домой в Большой Гнездниковский ей тоже нельзя, там она просто сойдет с ума. Возвращаться на дачу – рано. Вечером, несмотря на увещевания Денисова, она планировала еще раз заехать в Склиф.

Не останавливаясь, проехала мимо офиса. Зайти туда означало окунуться в дела, а она чувствовала, что физически не может ни с кем общаться.

Вождение машины всегда было для нее отдушиной, за рулем она успокаивалась, сливалась с автомобилем в единое целое и могла полностью отключиться от проблем. Поворачивая руль направо и налево, въезжая в арбатские переулочки и выезжая из них, она словно плела кружево. Если бы кто-то мог увидеть ее спонтанный путь сверху, то поразился бы красоте этих зигзагов, изгибов, перехлестных петель.

Но она не просто вела машину, она думала, и постепенно разрозненные детали, услышанные от Тимура, увиденные в доме Дилсона, рассказанные Монтиньяком, стали складываться в ее голове, как пазлы.

Катя вспомнила головку Сони на белой подушке. В памяти неожиданно всплыла другая картинка. Она живо представила, как полгода назад привела дочь к своему мастеру Ирине в салон красоты Елены Сычевой.

Соня говорила, что устала от длинных волос и хочет сделать модную прическу, но никак не может определиться, какую именно. Катя тогда сказала им:

– Пойду погуляю, девочки, не буду вам мешать. Соня, прислушайся к Ирише, у нее отменное чувство стиля. А ты, Ира, учти все пожелания Сони, у моей дочери хорошо развита интуиция. Главное, в зеленый цвет не красьте.

Когда через два часа Катя вернулась, Сони в зале не было. Она недоуменным взглядом обвела салон: неужели закончили и Соня ее не дождалась?

– Мама, ну как тебе? – раздался Сонин голосок за спиной.

Катя обернулась и не поверила своим глазам. Худенький подросток с тонкой шеей, мимо которого она прошла возле ресепшена, оказался ее дочерью. Перемена была столь разительна, что она не узнала даже Сонину одежду – джинсы и клетчатую рубашку, которую сама и покупала.

Соня с удовольствием разглядывала себя в зеркало. Подошла Ирина, она тоже явно гордилась своим творением.

– Как вам, Екатерина Александровна, не узнали дочь?

– Да уж, – только и смогла вымолвить Катя.

– Мы сделали все, как вы просили, и нашли общий язык. У Сони идеальная форма головы, таким девушкам очень идут короткие стрижки. К тому же Соня сказала мне, что хочет перемен в жизни. Именно кардинальная стрижка очень этому способствует, ведь волосы обладают памятью и способностью накапливать негативную энергетику. Состригая длинные волосы, мы избавляемся от прошлого.

«Волосы – не зубы, отрастут», – подумала тогда Катя, тем более что препираться с дочерью, когда дело сделано, было бессмысленно. Но с каждым часом Сонина короткая стрижка нравилась ей все больше и больше.

– Представляешь, мама, – тараторила Соня в машине по дороге домой. – Как все просто! Захотел избавиться от обид, плохих мыслей, депрессии и начать новую жизнь – просто подстриги волосы! Ой, ну я, конечно, не так подробно говорю, как Ира. Она-то мне все по-научному рассказала, как профессор! Мне вот кажется, тебе бы тоже короткая стрижка пошла. Ты у меня такая красивая!

Катя слышала сейчас Сонин голос так отчетливо, будто та стояла рядом. Снова представила маленькую, беззащитную головку дочери с аккуратной стрижкой на белой подушке… И подстригать больше нечего, чтобы избавиться от прошлого.

Ни минуты не раздумывая, она развернулась и поехала в салон. Припарковалась в узком переулке, свободное место неподалеку от входа как будто ждало ее. Толкнула входную дверь и оказалась в прохладном холле.

– Ой, Екатерина Александровна, добрый день! А вы разве записаны сегодня? – тут же вскочила хорошо знакомая Кате администратор салона.

– Нет, но мне Ирина нужна. Работает она сегодня?

– Да! Сейчас позову.

Через минуту появилась Ира с ножницами в руках. Ясно, что сегодня у нее, даже невзирая на жару, как обычно, плотная запись.

– Я подстричься хочу. Коротко. Сегодня.

– Вот и вас жара достала, да? – шутливо спросила Ирина, но, взглянув в Катино лицо, осеклась и изменила тон: – Извините, Екатерина Александровна, кажется, я неудачно пошутила. Скоро закончу. Через час у меня клиентка, но с ней можно договориться. Я перенесу. Подождете?

– Да, в машине посижу.

– Зачем же в машине, – засуетилась администратор. – Давайте я вам кофе сварю. Вот журнальчики.

– Нет. Я в машине посижу, звонки рабочие сделаю.

Никому звонить она, конечно, не собиралась. Просто сидела, прикрыв глаза. Что-то не давало Кате покоя. Настойчивым ростком пробивалась из глубин сознания какая-то мысль или воспоминание. Катя пыталась поймать кончик этой мысли, словно спасительную нить Ариадны.

Вот-вот, совсем близко… Анитра. Почему ее беспокоит это имя? В памяти всплыли один из благотворительных вечеров у миссис Дилсон и девушка с идеально прямой спиной за белым роялем. Лица ее Катя так и не увидела: виртуозно сыграв «Танец Анитры», она затерялась в толпе.

Конечно, это просто совпадение: странное имя в записной книжке Сониного телефона и мелодия, исполненная незнакомкой, – но отчего же эта ноющая боль в сердце?

* * *

Соня понимала, что все происходит во сне, потому что реальность не может быть столь ужасной. Если бы она смогла проснуться, то очутилась бы в своей комнате, на своей кровати, со стареньким плюшевым медведем в ногах, подаренным прабабушкой Аней, который уже почти двадцать лет бессменно караулил ее сон.

Но вырваться из кошмарного сна никак не удавалось, и она бродила по какому-то старому дому, скорее всего заброшенной даче, а по пятам за нею таскался отвратительный худой парень с гнилыми зубами и все норовил обнять за талию, погладить грудь.

Когда они подъехали к этому дому, парень сказал:

– Фазенда моего деда! Сегодня мы с тобой тут хозяева.

Покосившаяся дощатая хибара стояла посреди заросшего бурьяном участка. На разломанном заборе висели полуистлевшие лохмотья, которые, видать, кто-то очень давно повесил сушиться, да забыл снять.

Ключ парень нащупал под крыльцом. Странно, что они смогли подняться по нему в дом, а не рухнули вместе с ним, так шатались гнилые доски.

– Вот моя усадьба, вот мой дом родной, – провозгласил парень и широким жестом пригласил Соню войти внутрь. – А мой дом – твой дом. Ну, по крайней мере, на эту ночь.

В комнатках-клетушках царили запустение и затхлый запах давно не проветриваемого жилища. В той, что служила спальней, стояла кровать-полуторка, покрытая полосатым матрацем с жуткими коричневыми и желтыми разводами. В углу возле мутного, затянутого паутиной окна ютилось продавленное кресло.

– Эй, меня Дракулой зовут, если ты снова забыла, – напомнил парень.

Он оказался щедрее Лели и насыпал Соне вдвое больше порошка, чем она пробовала.

– Нет, мне столько не надо, – боязливо отказалась она.

– Да ладно тебе, не скромничай!

Соня вспомнила Тимура с Лелей на пляже у кромки воды, его руку на ее голой спине. Зазвонил телефон. Она посмотрела, от кого вызов, и сбросила его, а потом еще и еще раз.

– Ладно, давай я попробую.

Скоро дом превратился в сказочные хоромы. Она ходила из комнаты в комнату и удивлялась, каким просторным оказался внутри этот маленький неказистый домишко. Комнаты росли, выстраивались в анфилады. Дом перестраивал сам себя, как особняк Красной Розы, но не превращался в кровожадного монстра. Напротив, ей было уютно в нем.

Она подходила к окнам и вглядывалась в темноту августовской ночи сквозь разбитые стекла. Где-то далеко ухала лесная птица. Одинокая лампочка на потолке выхватывала отдельные предметы скудного интерьера и превращала их в сказочные фигуры.

То тут, то там Соня натыкалась на Дракулу. Он тоже бродил по дому и при встрече ощупывал ее, словно неодушевленный предмет. Потом исчез и через какое-то время – может, через час, а может, и через день – Соня обнаружила его спящим на той самой кровати с жутким матрацем. Он лежал на спине прямо в одежде и ботинках, лицо выделялось в темноте белым пятном.

Соня снова подошла к окну. Полная луна вышла из-за туч на небосвод и стояла прямо напротив окна. Соня засмеялась и тихонечко завыла.

– Уууу, придет серенький волчок и укусит за бочок, – пропела она тоненьким голосом. – Уууууу!

Все бросили ее, или она бросила всех. Как же одиноко ей на свете и в этом заброшенном доме. Она вернулась к кровати и потормошила Дракулу, но он даже не шевельнулся. В темноте не было видно, дышит он или нет.

Внезапно все переменилось, Соню с головой накрыла волна крупной дрожи и бездонного ужаса. Ей показалось, что она одна в доме с мертвецом, а дверь заперта на замок, и прошло уже несколько дней. Ее ищет мама и не может найти!

Она заметалась по комнате, нашарила на полу скинутые зачем-то босоножки. Увидела на кресле у окна свою сумочку, схватила ее и ринулась к выходу из комнаты, больно ударившись плечом о дверной косяк.

В коридоре она еще несколько раз стукнулась обо что-то, пока не нащупала щеколду на входной двери. Открыла ее и выбежала из дома. Дверь хлопнула, Соне показалось, что в доме кто-то протяжно завыл. Может быть, Дракула, превратившийся в оборотня и готовый ринуться в погоню.

Не оглядываясь, она побежала в темноту, сначала держась за заборы возле темных домов, а потом, когда они кончились, за стволы деревьев. Упала и заснула на траве. Потом проснулась и снова пошла.

«Этот сон, как компьютерная игра, – посмеивалась про себя Соня. – Знаю-знаю, меня не проведешь. Я сбежала от маньяка и попала на другой уровень».

Несколько раз она стукалась лбом прямо о стволы деревьев, коварно выраставших на пути. Она смеялась, грозила им пальцем и шла вперед. И вот рассвело, она вышла на поляну, залитую светом. Хватит с нее приключений, она хочет домой. Вон же, и дорогу слышно, сейчас она перейдет ее и откроет дверь в подъезд.

Что-то неведомое налетело на нее сзади, схватило и повалило наземь.

«Ма-ма-му-ля», – повторяла Соня, пытаясь выбраться из цепких лап сна.

– Я здесь, Сонечка, детка, здесь, – слезы катились из Катиных глаз и капали на лицо дочери.

Одна слезинка упала на нос. Соня сморщилась, чихнула и открыла глаза. На нее смотрела коротко стриженная женщина со знакомым лицом.

Глава 15. Полнолуние

Катя открыла компьютер, чтобы проверить объявления на «ЦИАНе», но сначала по привычке пробежала глазами новые входящие письма. Все как обычно – реклама и рассылки. И вдруг увидела знакомый адрес. Не может быть, он же должен быть в тюрьме! Но глаза ее не обманывали: письмо пришло от голландца Дирка Ноттена.

«Dear Kate,

Надеюсь, у вас все хорошо. Извините за беспокойство, но, кроме вас, мне некому написать об Анне.

Я уверен, даже той короткой встречи в гостинице “Арарат Парк Хаятт” хватило, чтобы вы поняли, какие сильные чувства были между нами. Я до сих пор не могу писать в прошедшем времени, как не могу поверить в то, что моей единственной любви больше нет.

Каждое утро и в тюрьме, и сейчас я просыпаюсь с надеждой, что все случившееся – не более чем кошмарный сон, а на самом деле моя Анна жива. Но вновь и вновь возвращаюсь в мучительную реальность, где Анны больше нет.

Всю свою жизнь я был целеустремленным человеком и всегда добивался цели. Я никогда не шел на компромиссы, бывал жестким и даже жестоким. Мне ничего не стоило, как у вас говорят, пройти по трупам, хм… какая неудачная цитата…

Добился я и Анны, с которой познакомился у известного вам мистера Дилсона. И что же… Железный рыцарь превратился в божьего агнца. Я стал совершенно другим.

Никогда в жизни я не испытывал такого блаженства, такого неистового восторга от физического и духовного единства с другим человеком.

Но довольно лирики. Я знаю, Катя, насколько вы проницательны и тонки, поэтому перейду к фактам. По приезде в Берлин выяснилось, что у Анны тяжелая наркотическая зависимость. Странно, но, опьяненный чувствами, в Москве я не замечал этого. Каким я был слепцом, когда списывал перепады ее настроения на особенности впечатлительной девушки из России!

Узнав страшную правду, сначала я решил отвезти ее к врачу, но побоялся огласки и ущерба своей репутации на новой должности, поэтому подумал, что нам нужен проверенный специалист и я займусь этим, когда переедем в нашу квартиру.

Тот проклятый майский день для Анны выдался особенно тяжелым. Она не спала всю ночь, ничего не ела и была наэлектризована, как оголенный провод.

Утром мы ссорились. Она все время подходила к окну, чтобы – у меня до сих пор звучат в ушах ее слова – сделать «глоток свежего воздуха из твоей тюрьмы». Потом она успокоилась. Выпила виски из мини-бара в номере и прилегла на кровать.

Я расслабился, пошел в душ, и в тот самый миг… дальше вы знаете.

К счастью, в этот самый момент китайский турист снимал на камеру здание гостиницы. В кадр попало окно нашего номера и Анна на краю…

Я просидел в тюрьме несколько месяцев и уже смирился с мыслью, что меня обвинят в смерти Анны, тем более что и так винил себя. Этот китаец оказался настырным парнем. Тогда на месте происшествия никто и слушать его не стал, тем более он не говорил по-немецки. Но, вернувшись в свою Поднебесную, он каким-то одному ему известным способом поставил на ноги местную полицию, и они передали видео немецким коллегам. Меня освободили, но счастья мне это не принесло.

Поймите, Катя, я не оправдываюсь. Моя потеря невосполнима.

Я оставил свой пост. Квартиру в Берлине выставил на продажу.

Возвращаюсь в родной Неймеген.

Катя, спасибо за ваше теплое отношение ко мне и к… Анне. Она вам понравилась, я это сразу почувствовал.

Если приедете в Голландию, буду рад быть полезным.

Мне не хочется говорить вам “прощайте”, поэтому – до свидания!

Дирк ван Ноттен».

Дочитав письмо до конца, Катя взяла со стола чашку успевшего остыть кофе и подошла к окну. По стеклу барабанили капли дождя, но октябрь в этом году выдался теплый, поэтому небо уже светлело. Сейчас пройдет туча, и закончится дождь. Тимур, наверное, уже сгреб все опавшие листья в саду возле дома на Николиной Горе, но жечь без нее не будет.

– Хватит в этой истории дома Дилсона, – серьезно сказала ему с утра Катя, уезжая на работу, и он не обиделся, только кивнул.

В конце августа, как только Соню выписали из больницы, Катя уговорила их пожить на даче. Ожидала сопротивления, но Соня неожиданно легко согласилась, а Тимур поддержал ее решение. За то время, что они по очереди дежурили у постели Сони, когда ей стало лучше и Денисов разрешил проводить с ней больше времени, Катя поняла, что Тимуру можно доверять, а главное – доверить единственную дочь. Она расспросила его о прошлом и, узнав историю о смерти матери, отбывающем наказание отце и родительской квартире, в которой Тимур ни разу не был с момента побега из дома, обещала помочь.

– Мне ничего не надо, я все равно не смогу жить там, – сказал ей тогда Тимур.

– Тебе и не надо там жить, – ответила Катя. – Ты всегда можешь рассчитывать на нашу семью, в которую уже вошел. Пока вам лучше пожить на свежем воздухе на даче, да и наша квартира в Большом Гнездниковском не такая уж маленькая. Я буду рада видеть вас там с Соней. А может, когда Анну Ионовну выпишут из больницы, все-таки удастся уговорить ее переехать на Николину Гору, тогда у вас с Соней появится своя квартира. Помочь я хочу тебе в другом – восстановлении твоих прав. Согласись, несправедливо, что ты несколько лет скитался по родному городу, а родственники отца, скорее всего, беззастенчиво пользовались принадлежащим тебе жильем и даже не пытались тебя разыскать!

Тимур благодарно сжал ей руку.

– Знаете, Катя, наверное, я никогда не смогу назвать вас мамой, – он на секунду умолк, сглотнул подступивший к горлу ком. – Потому что… у меня есть своя мама. Она до сих пор со мной, иначе не выбраться бы мне из того пожара… Но я хочу, чтобы вы знали: роднее людей, чем Соня и вы, у меня на свете нет и никогда не будет!

Катя кивнула и смахнула набежавшую слезинку, уже готовую сорваться с ресницы и покатиться по щеке. В последнее время, пока Соня лежала в больнице, она все плакала и плакала и сама понимала, что в этих слезах ее спасение. С длинными волосами ушло в небытие все плохое из прошлого, со слезами выходило напряжение, которое она испытывала в настоящем.

Катя сделала глоток кофе. Мысли ее вернулись к письму Дирка.

В памяти мелькнули увиденные по немецкому телевидению кадры ареста Дирка, его безумный взгляд, брошенный прямо в камеру оператора, толпа китайцев, облепивших место происшествия, обтянутое полицейской лентой. Потом бледное и взволнованное лицо Лены, их скомканное прощание на вокзале перед отходом поезда и купе, в котором она вместо попутчицы, как полагается в европейских поездах, обнаружила импозантного француза, оказавшегося всемирно известным архитектором Оноре де Монтиньяком, едущим в Москву проектировать виллу богатому заказчику.

Как выяснилось два месяца назад, в июле, им оказался давний Катин клиент – мистер Дилсон. Обаятельный, щедрый англичанин, которому она впервые помогла подыскать квартиру в аренду еще в 90-х, на заре своей карьеры.

С тех пор дела мистера Ди – вспомнив это прозвище из Сониной телефонной книжки, Катя усмехнулась – неизменно шли в гору, несмотря на все финансовые кризисы, сотрясавшие мир в последнее десятилетие. На смену съемной квартире в центре Москвы пришли собственные просторные апартаменты, подобранные ею для постоянного клиента, коим являлся Дилсон, с особой тщательностью и душой. С миссис Дилсон они даже дружили. Насколько можно дружить с чопорной англичанкой, любившей, казалось, только благотворительные балы и смешную мальтийскую болонку по кличке Бон-Бон. Правда, насчет последнего Катя уже сильно сомневалась: больше месяца песик счастливо жил у Надежды, а миссис Дилсон после смерти мужа и след простыл. Как сказал Кате ведущий дело майор Фадеев, она спешно вернулась на родину, чтобы не отвечать на неудобные вопросы российских следователей; впрочем, они все равно собирались задать их через британских коллег и Интерпол.

Когда архитектор попросил ее совета, пригласив в загородное имение, и Катя случайно узнала, что дом принадлежит Дилсону, она сразу заподозрила неладное. Почти двадцать лет по всем вопросам аренды и приобретения недвижимости он обращался только к ней, почему же эту покупку утаил? Но ей и в голову не могло прийти, насколько ужасной окажется правда об этом господине, столь трагично завершившем жизненный путь в своем тайном владении.

На следующий день после пожара, дотла спалившего фешенебельный притон, о существовании которого, как оказалось, подозревали в правоохранительных органах столицы, но не знали точного адреса, Кате позвонил Монтиньяк.

Осведомившись о здоровье Сони и выразив радость от того, что девочке не угрожает опасность, он перешел к делу и торопливо сообщил Кате, что ему только что позвонил полицейский по фамилии Фадеев и пригласил для дачи показаний. Катя сразу же насторожилась, услышав знакомую фамилию. Совпадение или тот же следователь, что ведет дело бедняжки Этери?

– Погодите, Оноре, – догадалась она. – Так вы прошлым утром оказались на шоссе, потому что ехали из дома Дилсона?

– Да, но не понимаю, какое это имеет значение… Я ведь ничего не нарушал.

– Может быть, дело в том, что дом Дилсона сгорел, а сам он не успел выбраться и погиб, – предположила Катя.

– Как?! – В возгласе Монтиньяка сквозило столько неподдельного изумления и ужаса, что Катя ни на минуту не усомнилась в его искренности. – Когда это произошло?

– Вчера в первой половине дня, как я понимаю.

– Катя, я прошу вас поехать со мной, – взмолился Монтиньяк. – Я ничего не смыслю в этих делах и не знаю, как общаться с вашей полицией. Да, и еще… Дилсон передал мне запечатанный конверт и просил не раскрывать его, пока не потребуется. Что в нем, я не знаю, ведь приезжал исключительно за зарплатой.

Когда Катя с Оноре очутились в кабинете Фадеева, майор высоко поднял брови.

– Екатерина Александровна, какими судьбами!

– Месье Монтиньяк – мой коллега, – быстро нашлась Катя. – К тому же я знала мистера Дилсона. Возможно, чем-то смогу помочь.

– А Этери – ваша племянница, – понимающе улыбнулся Фадеев.

Катя потупилась.

– Нехорошо обманывать следствие. Впрочем, понимаю, что это было продиктовано заботой о судьбе вашей подчиненной, в деле которой, кстати сказать, наметился новый неожиданный поворот!

– Какой? – встрепенулась Катя.

– Вот это я и хотел обсудить с вами, звоню, а вам некогда. Но теперь все завязалось в один узел, поэтому я рад, что вы здесь с месье Монтиньяком. К тому же вы сможете быть нашим переводчиком. У меня к месье есть несколько вопросов.

Архитектор во время разговора стоял и растерянно хлопал глазами. Услышав свое имя, он быстро сунул руку во внутренний карман пиджака, достал тонкий конверт и протянул его Фадееву.

Едва взглянув на выведенное от руки имя Дилсона, майор быстро снял трубку служебного телефона и коротко сказал кому-то:

– У меня тут экспертиза почерка намечается. Зайди через полчаса, заберешь.

Через минуту Катя уже переводила Монтиньяку, что его «Range Rover» вчера утром видел свидетель происшествия Тимур, который был вызван погибшим в дом для помощи по хозяйству. Охранник на КПП подтвердил, что машина проехала к дому Дилсона, а затем, минут через двадцать, выехала из поселка и двинулась в сторону города.

Монтиньяк рассказал все, что знал, отдельно отметив полную неожиданность поступка мистера Дилсона. Как и Тимура, тот вызвал его практически ночью, сославшись на крайнюю спешку. Впрочем, Дилсон всегда был экстравагантен и скор на решения, чему уж тут удивляться. А письмо хозяин дома передал ему лично в руки, вот оно.

– Я могу ошибаться, – нерешительно добавил Монтиньяк. – Но еще тогда у меня появилось ощущение, что, возможно, это письмо – главное, зачем Дилсон вызвал меня в такую рань.

Все трое посмотрели на запечатанный конверт, лежавший на столе.

– Я могу перевести, – предложила Катя.

– Что ж, пожалуй, – согласился Фадеев. – Все равно мы еще проверим его подлинность.

Он аккуратно разрезал конверт, вынул свернутый листок и протянул Кате. Все что угодно ожидала она увидеть в посмертном послании мистера Дилсона: тайные документы, счета, договоры. Но в руках у нее оказался лишь тоненький листок с одной-единственной фразой: «Какой бы ни была моя смерть, прошу никого в ней не винить».

Монтиньяк сделал невольное движение рукой, будто хотел снять с головы отсутствующую шляпу.

– Это называется – концы в воду, – пробормотал Фадеев. – Но ничего, мы еще выясним, действовал он один или с группой лиц.

Неожиданности в тот день не закончились. Попрощавшись с Монтиньяком, Катя поехала к матери. Сказать ей по телефону о том, что Соня в больнице, она так и не решилась, а сообщить все же придется. Беда не приходит одна, и теперь у них два родных человека, которых надо навещать.

Мысленно прокручивая в сотый раз разговор с Надеждой Бенционовной и повторяя заученные обороты со сложной медицинской терминологией, подсказанные Денисовым, чтобы смягчить преподнесенную информацию, она завернула во двор и остановилась почти напротив подъезда. Там уже стояли Надя и Леня, но ждали они отнюдь не Катю.

Из такси, лихо заехавшего одним колесом на тротуар, вышла женщина с огненно-рыжими волосами. На вытянутых руках она несла белого пушистого песика и была похожа на человека, готовящегося вручить подарок в торжественной обстановке. Увидев Надежду, подарок вырвался, побежал к ней и закружил у ног, пританцовывая.

* * *

– Алло, Жанна Владимировна, это вы? – Тимур спросонья посмотрел на экран телефона. Второй день подряд его будят ни свет ни заря. Будильник стоит на восемь утра, чтобы собраться и ехать к Соне в больницу, а сейчас только шесть.

– Да, Тимур, это я!

– Вы что, плачете? Слышать, что вы плачете, все равно что увидеть северное сияние в Москве, – попытался пошутить Тимур.

– Да не плачу я, дурень! – закричала Жанна. – Вечером спать легла и эту тварь с собой положила.

– Какую тварь? – изумился Тимур.

– Да какую-какую, Боньку этого! Встала, а у меня ни глаз, ни лица – одна сплошная луна с дырочками. Аллергия у меня на него! Забирай сейчас же, а то выкину его к чертям собачьим!

– Ох, Жанночка Владимировна, простите, но я сам никак не могу. Я к девяти утра должен у Сони, ну, то есть у девушки моей, в больнице быть. Подождите пять минут. Я перезвоню…

Лихорадочно соображая, к кому можно пристроить горемычного пса в столь ранний час, Тимур пролистывал записную книжку своего телефона. На букве Н он остановился. Первой в списке значилась Надежда Бенционовна, бабушка Сони. На дне рождения у Анны Ионовны она строго спросила у него номер телефона и тут же набрала, чтобы он записал ее номер.

«Добро пожаловать в семью, бабушка у нас такая, строгая», – шепнула ему тогда Соня.

Тимур вспомнил, как Соня рассказывала ему, что у бабушки уже жила болонка и та сильно к ней привязалась. Время для звонка было неподходящим, но Тимур знал крутой нрав Жанны. Разозлится и выставит пса за дверь. На его удивление, трубку Надежда Бенционовна сняла после третьего гудка и ответила совсем не заспанным голосом.

Жанна на предложение отвезти пса в Коньково отреагировала бурно, но высланные Тимуром ей на карту и моментально полученные три тысячи рублей сделали свое дело.

Для порядка она еще повозмущалась:

– Ох ты ж боже ж ты мой, угораздило меня связаться! Ну да ладно, так и быть. А ну иди сюда, аллерген ходячий! Ну что хвостом-то машешь? Куда, ну куда морду свою мне в лицо суешь? Плохо мне от тебя, а то бы не отдала.

Таксиста она попросила подвезти ее как можно ближе к указанному подъезду длинной многоэтажки, с опаской взяла Бон-Бона и на вытянутых руках понесла к парочке пенсионеров, которые топтались у дверей. Судя по всему, это и были те самые Надежда и Леонид, о которых ей сообщил Тимур. Мужчина держал в руках большую коробку конфет.

Мохнатый паршивец больно лягнул ее задней лапой и вырвался, Жанна чертыхнулась и крикнула:

– Ловите!

Но песик и не думал убегать. Он подбежал к женщине и исполнил вокруг нее замысловатый танец на задних лапах, а та охнула и сгребла в охапку псину, целуя прямо в морду. «Тьфу ты, пакость какая», – только и успела подумать Жанна.

– Боня! – радостно воскликнул мужчина и протянул коробку конфет. – Вот так сюрприз!

– Жанна! – воскликнула женщина.

– Надежда! – выдавила из себя Жанна.

– Мама, что тут у вас происходит? – спросила Катя, подбежавшая к подъезду.

– Тимур попросил взять собаку на время, а это оказался Бон-Бон!

– А вы кто? – спросила Катя рыжеволосую, глядя на нее в упор.

– Катенька, – вмешалась Надежда, – так это же родственница наша, твоя тетя Жанна, дочка Елены Бенционовны из Пензы. Господи, Жанночка, какими судьбами, откуда?

Бон-Бон снова лизнул ее лицо. Жанна буравила взглядом Надежду и Катю. Леня так и стоял с коробкой конфет в вытянутых руках.

– Да я так, работаю тут, – сдавленно произнесла Жанна.

– Давно? А почему не позвонила? У нас тут столько событий. Анна Ионовна ведь в больнице! Да что мы тут стоим, пойдемте к нам скорее!

– Откуда у вас собака Дилсона? – спросила Катя. – Если вы что-то знаете, то должны дать показания.

– Уже, – мрачно ответила Жанна. – А собаку Тимур из огня вытащил. Спас на пожаре.

– Господи, какой пожар, о чем вы? – воскликнула Надежда и крепче прижала к себе Бон-Бона. – Да от него и правда пахнет дымом!

– Извините, не помыла, – ехидно парировала Жанна. – Ладно, я свое дело сделала, пора мне. Счастливо оставаться.

Под изумленные взгляды родни она села в такси на переднее пассажирское кресло и громко хлопнула дверью.

– Поехали давай, чего уставился? – сказала водителю, молодому разговорчивому узбеку, который успел достать ее по дороге.

– Извините, у вас все хорошо? Мне показалось, вы расстроены.

– А когда у меня хорошо-то было? – ответила она скорее вслед своим мыслям.

Водитель осекся, удивленно глянул на нее и обдумывал ответ всю обратную дорогу.

* * *

Когда Катя с Монтиньяком ушли, майор Фадеев достал из сейфа толстую картонную папку с тряпичными завязками. Она была такой пухлой, что со стороны вполне могла показаться архивной, но хранились в ней материалы еще не законченного дела, которое обрастало все новыми и новыми подробностями.

Начало ему положило бытовое убийство, возможно, на почве личных неприязненных отношений или ревности, совершенное гражданкой Грузии Этери Шенгелая, проживавшей с мужем в Чертанове. Однако упорное молчание подозреваемой и странное поведение ее родной младшей сестры заставили Фадеева усомниться в кажущейся простоте дела. Оно петляло, как тропинка в лесу, но теперь, после показаний сестры и пожара в доме англичанина Дилсона, кажется, вышло на финишную прямую, и вела эта дорога совсем не туда, куда могла бы привести вначале.

Фадеев никогда не верил в мистические совпадения и судьбу, но в последние пару месяцев эти убеждения поколебались. Кажется, само Провидение помогло ему случайно включить радиостанцию, на волнах которой шла программа психолога Михаила Лабковского. Если бы не гигантская московская пробка, в которой он застрял, вряд ли он стал бы слушать до конца и запомнил бы имя ведущего.

Знаменитый психолог, несмотря на занятость, сразу откликнулся на его просьбу и принял Нину, которой явно требовалась профессиональная помощь. После первого сеанса Михаил позвонил Фадееву и сказал, что считает перспективным курс психологической реабилитации Нины и готов помочь ей, но все, что будет говорить во время встреч девушка, останется тайной, нарушать этику общения с пациентами он не намерен, поэтому надо набраться терпения и веры в то, что она сама примет решение рассказать о случившемся с ней следствию.

Через несколько недель телефон в кабинете майора зазвонил.

– Альо, – от этого протяжного с мягким акцентом слова сердце Фадеева бешено забилось.

– Нина, это вы? – почему-то очень громко спросил он.

– Да, я, как вы узнали?

– Нина, с вами все в порядке? Где вы? Скажите, где вы? – он задавал вопросы так быстро, что она не успевала ответить.

– Я здесь, внизу. У проходной, я хотела зайти к вам, но мне сказали, что нужен пропуск.

– Стойте на месте! Никуда не уходите. Вы слышите, Нина?

– Да.

Перепрыгивая через две ступеньки, Фадеев побежал вниз по лестнице и через минуту был у проходной.

Нина была одета в светлую джинсовую юбку чуть ниже колен и простую светлую футболку с круглым вырезом. Черные волосы аккуратно собраны под широкий ободок из светло-голубой косынки.

Фадеев поздоровался, едва сдерживая радость и улыбку, которая так и норовила превратить его из представителя закона при исполнении в романтически настроенного юнца.

Когда они вошли в его кабинет, от внимательного взгляда майора не ускользнуло то, что Нина осмотрелась, как будто была здесь впервые.

Она отказалась от чая, села к столу, сложила руки на коленях и, глядя прямо перед собой, начала рассказ с того момента, когда уже почти год назад приехала в Москву работать в грузинском кафе, как ей было одиноко у тетки и как при любой возможности она ездила на другой конец города к сестре в Чертаново. Этери тоже работала, но не сменами, а каждый день, поэтому, когда Нина приезжала, чаще дома был только Дато. В тот злополучный вечер Нину обругал на работе шеф-повар за мелкую провинность, а Дато так тепло успокаивал ее и предложил:

– Вот таблеточка. Совсем не вредная. Успокоительное. Выпей, и тебе легче станет…

Ей и правда быстро стало легче, а все происходящее утратило черты реальности.

Во время рассказа Нина ни разу не взглянула на Фадеева, хотя он несколько раз вскакивал с места и ходил по кабинету, хотя за столько лет работы в полиции случалось ему слышать истории и пострашнее, чем адюльтер с родной сестрой жены.

Потом Нина рассказала о загородном доме, который выглядел в ее описании настоящим дворцом. Там собирались богатые люди. В доме имелся просторный подвал, превращенный хозяином в стриптиз-клуб, где происходили дикие, как ей показалось на первый взгляд, вещи. Видимо, у Дато водились скрываемые от жены деньги, потому что жили они очень скромно, но в этом доме Дато мог позволить себе шиковать и покупать белый порошок или таблетки. Когда они заканчивались, он злился и срывался на ее сестре, а та ничего не подозревала. Еще в том прекрасном доме была гостиная с огромным камином, которого Нина очень боялась.

– Камин? Почему вас так пугал обычный камин? – почти машинально спросил Фадеев.

– Это не обычный, а огромный, слишком большой для дома камин. От него веяло холодом и страхом. Не знаю, как это лучше сказать по-русски. От него веяло бедой!

Фадеев задумался. Что-то похожее он уже слышал или видел очень давно. Вдруг его осенило.

– Я мигом! Нина, отдохните пока. В графине холодная вода, если хотите. Скоро вернусь!

Она растерянно посмотрела ему вслед и замерла, словно заново переживая случившееся.

Через двадцать минут, вернувшись из архива, Фадеев застал Нину в той же позе и положил перед ней на стол толстую папку с номером дела и крупной датой на обложке: 2001 год.

Среди множества мелко исписанных от руки и напечатанных показаний и результатов экспертиз были подшиты фотографии.

– Да! Да! Это тот самый дом и ужасный камин, – глаза Нины наполнились слезами, она дрожала всем телом.

– Что же, адрес нам известен. Думаю, пора навестить хозяина. Я попрошу вас поехать со мной, чтобы опознать место не по фотографиям, ваши показания могут пригодиться.

На следующий день, так и не добившись ордера на обыск, он поехал на место осмотреться, как рекомендовало руководство.

– Да что же так медленно, – сетовал он по дороге. – На эту Рублевку только на вертолете или воздушном шаре попасть можно!

Нина сидела рядом и рассеянно улыбалась своим мыслям.

Позади послышался вой сирен. Водители начали перестраиваться, освобождая левый ряд. Через пару минут три пожарные машины пронеслись мимо и скрылись вдалеке.

– Эх, ехали бы на служебной, тоже могли бы включить сирену.

Нина обернулась к нему и улыбнулась.

– Я хотела сказать вам спасибо за все, что вы для меня сделали. Я знаю, это вы попросили психолога помочь мне. После разговоров с ним и с вами мне стало легче, хотя я поняла, что все произошедшее – правда, но ведь моя сестра защищала меня и себя! Раньше я как будто не могла вздохнуть полной грудью, а теперь снова дышу. И еще, знаете, у меня такое странное чувство, что этого страшного дома больше нет.

* * *

Еще несколько раз Фадеев опрашивал Катю, Монтиньяка, Тимура и Жанну, а также охранников и прислугу дома. Оказалось, что, несмотря на знакомство с мистером Дилсоном, знали они не так уж много. Какие-то люди на дорогих машинах приезжали и уезжали, да разве сунется маленький человек в чужие дела. Вырезанные из амбарной книги страницы Жанна сожгла в ванной своей съемной квартиры, когда поняла, что они – единственная оставшаяся улика, которой Дилсона уже не пошантажируешь, а вот себе хуже сделаешь, ведь заполнены они были ее почерком.

Следуя совету Жанны, Тимур был немногословен. Монтиньяк, напротив, сокрушался о своем несостоявшемся проекте и через приглашенного переводчика вылил на Фадеева столько архитектурных терминов, идей и соображений, что под конец разговора майор совершенно обалдел от говорливого француза. Об одном умолчал архитектор: что сумма за предполагаемую новую виллу почти вся получена.

Катя рассказала все, что знала о мистере Дилсоне с начала девяностых, но по ходу дачи показаний удивлялась сама себе. Оказалось, она не знала о чете Дилсонов практически ничего.

Уже в октябре, неожиданно получив письмо Дирка, она в тот же день позвонила Фадееву и рассказала о нем.

– Екатерина Александровна, спасибо, что держите меня в курсе, но, признаться, мне уже сообщили про голландца. К сожалению, этот джентльмен успел подсадить на редкий вид нового наркотика много молодых людей. Нам приходят данные из других стран: например, погибший под колесами поезда наркокурьер в Чехии, который, как выяснилось, работал на Дилсона. И выбросившаяся из окна гостиницы в Берлине девушка – одна из жертв. Она оказалась дочкой высокопоставленного военного, который служил в ГДР, сохранил кое-какие связи в военном ведомстве и добился того, чтобы гибель его дочери была расследована самым тщательным образом. К счастью, вашей подопечной Этери и ее сестре удалось выйти из этой истории с меньшими потерями. – Он замялся, а потом сказал, чуть смущаясь: – Кстати, Нина уже несколько раз говорила, что хотела бы привезти вам в офис пироги по рецепту ее сестры. Можно?

– Конечно, я буду очень рада! Но когда же освободят саму Этери, ведь уже очевидно, что обстоятельства дела сильно изменились, а бедняжка до сих пор в тюрьме?!

– Надо потерпеть. Думаю, с учетом показаний Нины и всего случившегося Этери ждет оправдательный приговор, но до суда ее не отпустят. На прошлой неделе мне удалось устроить свидание Нины с Этери. Они поговорили. Этери уже гораздо лучше. Нина сказала мне, что ее сестра мечтает только об одном: когда все закончится, вернуться в Тбилиси. Родня уже ждет ее, ей даже нашли хорошую работу.

Перед тем как уехать из офиса, Катя еще раз перечитала письмо Дирка Ноттена. Сердце ее наполнилось теплом, когда она вспомнила его и Анну, державшихся за руки. Все-таки истинная любовь существует, хоть и приводит иногда к настоящим трагедиям.

Удастся ли Дирку оправиться после случившегося и когда-нибудь, пусть не скоро, впустить в свое сердце другую женщину? Оправилась ли она сама после смерти Семена, нашлись бы у нее силы продолжать жить дальше, если бы не их общая дочь, с момента рождения ставшая смыслом ее существования?

Мысли эти не отпускали Катю по дороге в больницу к Анне Ионовне, а потом домой.

– Как бабушка? – первым делом спросила ее Соня, встречая у дверей.

Теперь она всегда выходила на крыльцо, едва заслышав звук въезжающей на участок машины. По настоянию матери Соня взяла академический отпуск, чтобы окончательно оправиться, но хотела вернуться к учебе уже после Нового года и нагнать пропущенное. Правда, Тимур просил ее не торопиться. В следующем году он поступит в Финансовую академию, и они будут учиться вместе.

– Как обычно, без изменений, никого не узнает, – устало ответила Катя и приобняла дочь за плечи.

Поздним вечером, когда Соня и Тимур уже спали, Катя села в любимое кресло, принадлежавшее еще матери Семена, и закуталась в теплый клетчатый плед.

Ветер завывал за окном, черные голые ветви деревьев клонились к окну. Милый, уютный сад казался в темноте непролазной враждебной чащей. И опять луна, верный спутник одиночества, заглядывала в окна Катиного дома. Холодная полная луна то ли следила за ней, то ли хотела стать компаньонкой в длинной грустной ночи.

Катя не стала брать в руки книгу, а прикрыла глаза и вернулась к дневным мыслям: когда она была по-настоящему счастлива?

Первое, что вспомнила, как в таком же горящем яркими красками октябре Семен привез ее, совсем молоденькую девушку, в этот дом на Николиной Горе, и они после жарких объятий собирали опавшие листья. Потом Семен развел большой костер в железной бочке, стоявшей на заднем дворе.

А сегодня вечером они с Тимуром сожгли собранные им листья в этой же самой бочке. Так странно, уже и Соня выросла, и Семена нет, а бочка стоит как ни в чем не бывало. Может, и внуков Катиных застанет.

Вспомнила, как весело и страшно было ей тогда кидать листья в огонь. Катя побаивалась, что искра отскочит, непременно попадет ей в волосы, и тогда она вспыхнет, как соломенная кукла. Она отошла на пару шагов от костра, повела длинной веткой по бугристым желто-коричневым листьям. Боже, как давно это было…

Сами собой пришли стихи:

Костер из осенних листьев

Мы жгли целый день в саду.

Я миг этот знаю и помню.

Зачем я тебя хочу?

В половину первого ночи тишину разорвал звонок. Катя схватила телефон, чтобы никого не разбудить. Еще не ответив, едва взглянув на номер, она поняла, что случилось.

Сердце ее ухнуло вниз, и одновременно пришло странное, оглушительное спокойствие. Она поняла, что давно знала: именно вот так, в это время раздастся этот звонок. Все было предопределено.

– Нам очень жаль. Простите, что не сумели помочь вам. Анны Ионовны не стало десять минут назад. Приносим вашей семье свои соболезнования.

– Мама, кто это? – Соню все-таки разбудил звонок. Заспанная, она стояла на верхней ступеньке лестницы.

– Аня умерла, – просто сказала ей Катя.

Анна Ионовна так и не пришла в сознание, они не сказали друг другу прощальных слов, но разве нужны им были слова, чтобы понять друг друга? Каждый день все эти месяцы Катя разговаривала с ней и была уверена, что бабушка ее слышит.

Все волнения этой ночи и следующего дня было бы сложно пережить в одиночку. К счастью, этого и не потребовалось.

Рано утром приехали Надежда с Леней. Тимур и Леня, как маленькими, руководили Катей, Надей и Соней. Когда умирает самый близкий человек, кто-то должен взять командование на себя, и лучше, если это тот, кто разделяет скорбь, но не умирает от горя, ведь одномоментно приходится решать множество рутинных и ужасных в своей обыденности перед лицом смерти вопросов: оформление документов на выдачу тела в больнице, получение медицинской справки, а затем свидетельства о смерти, организацию прощания в траурном зале и самих похорон.

Все, кому довелось испытать радость рождения и боль потери, знают, что появление человека в мир и уход из него есть великое таинство, сопряженное с набором мирских хлопот.

На прощание собралось много народа. Пришли коллеги Анны Ионовны по Гнесинскому училищу и ученики. Траурный зал утопал в цветах. Когда приехали на Востряковское кладбище, процессия растянулась по аллее.

– Наверное, артистку известную хоронят, – говорили проходящие мимо люди.

День выдался погожим, светлым и очень тихим. Так же тихо и светло было у Кати на душе. Она прощалась не только с любимой бабушкой, но и с огромной частью своей жизни, немыслимой без Анны Ионовны, и отпускала ее душу к другому свету, в жизнь вечную.

* * *

Собраться на сорок дней решили в Конькове у Надежды. Посомневавшись, она поддалась уговорам Леонида:

– Наденька, ну не по-христиански как-то не проводить душу человеческую.

– Ладно, не буду вступать с тобой в теологические споры, тем более что мама бы этого не одобрила. Но только свои: Катя, Соня и Тимур. Приготовлю гефилте-фиш, которую мама так любила.

– И оливье! Фаршированная рыба в твоем исполнении так же прекрасна, как рыбные котлетки, но без оливье всегда чего-то не хватает.

На маленькой кухоньке уместиться было сложно, поэтому накрыли в комнате. Бон-Бон с утра вьюном караулил загодя разложенный стол.

– Смотри мне, Бонька, – шутливо погрозил ему Леонид. – Стащишь что – проучу. Не посмотрю, что ты теперь вроде как инвалид.

После того как песик оказался у Надежды, выяснилось, что он немного прихрамывает на заднюю лапу, поврежденную, очевидно, при пожаре, когда выбегал из горящей гостиной.

Бон-Бон лег у стола, положил голову на передние лапы и издал протяжный вздох, а потом несколько раз проскулил на высокой ноте. «Сам ты инвалид», – отчетливо слышалось в этом ответе.

Соня с Тимуром приехали первыми. Жизнь на даче, здоровый сон явно шли Соне на пользу. Она посвежела, на щеках играл здоровый румянец. Катя чуть задержалась, у нее был тяжелый день: сделка и собрание в офисе.

Едва сели за стол, телефон Кати зазвонил.

– Екатерина Александровна? – осведомился женский голос тем непробиваемым тоном, которым обладают только телефонистки колл-центров и мошенники, представляющиеся сотрудниками банков.

В таких случаях Катя всегда хотела нажать отбой, но воспитание не позволяло ей поступить так даже с самым назойливым собеседником. Вот и сейчас, едва сдерживая раздражение от неуместного звонка и хамоватого голоса, явно желающего предложить то, что ей совсем ни к чему, она ответила:

– Да, это я. Что вы хотите?

– Ничего мы не хотим, – злобно ответила тетка на другом конце. – Труп когда заберете? Уже три дня лежит в морге.

– Ка…? Какой труп? – еле выдавила Катя.

За столом наступило молчание. Накладывавший себе на тарелку оливье Леня так и замер с ложкой в руке.

– Отца вашего, Суворова Александра Борисовича, – прочитал по бумажке голос. – Звонили по месту его прописки – Малый Власьевский переулок, 14. Ну и родственники у вас! Нахамили и вот, ваш телефон дали. Сказали, дочка есть. Пусть она и хоронит.

– Я… Не знала ничего… Мне никто не сказал, – Катя почувствовала себя как школьница, которую отчитывают за опоздание.

– Вот я и говорю, ну и родственники у вас, – смягчилась тетка. – Уже три дня как помер в больнице человек, а никому и дела нет.

– Говорите адрес, куда надо приехать, – Катя жестом показала Надежде, чтобы ей скорее дали бумагу и ручку.

– Завтра заберете?

– Да-да, мы все решим…

– Катя, что опять случилось? – воскликнула Надежда, как только разговор был завершен.

– Отец… Он умер. Три дня назад. Судя по всему, хоронить его некому. Кроме нас.

– Вот ведь сучка, – не сдержалась Надежда. – Потаскуха Маринка. Обобрала как липку и выкинула на помойку.

– Надя, – решительно взял ее за руку Леонид, – не нервничай. Это ты о муже своем, да?

– О ком еще, – махнула она рукой.

Тимур растерянно переводил взгляд с Кати на Надежду, не понимая, что происходит. Соня насупилась и смотрела перед собой. Дедушку, как и отца, она никогда не видела. Похоже, фурункул, так долго зревший в их семье, вскрывается прямо на ее глазах.

– Мама, прошу тебя, – Катя предупреждающе подняла руку, – давай без сцен. Прошлого не исправишь. Это мой родной отец. Как бы там ни было. Если его некому хоронить, это сделаю я, и точка.

– Погоди. – Надежда сузила глаза и обратилась к Тимуру: – У тебя же есть телефон Жанны, а она наверняка общается со своей пропащей дочерью. Дай-ка я позвоню ей и выясню, что там у них происходит…

– Мама, зачем? – Катя, с детства привыкшая не прекословить матери, а затем уже по привычке всегда уходившая от споров с ней, неожиданно почувствовала решимость. – Я не позволю тебе унижаться этим звонком. Все и так ясно. Нас даже не поставили в известность, но мой номер, который, к счастью, не менялся последние двадцать лет, Маринка дать сумела. Значит, он был у нее все это время.

– Послушайте, девочки, – вмешался Леня. – Я не очень понимаю, что происходит и кто эта зловредная Маринка. Но Катя права. Родителей не выбирают.

– Хорошо, – Надежда встала из-за стола. – Я должна кое-что тебе сказать, Катя. Когда хоронили моего отца, Суворову так понравилось Востряковское кладбище, что он купил себе участок земли недалеко от могилы Бенциона Грувера. Тогда это казалось таким диким, он потратил немалые деньги, полученные за свои переводные научные статьи. Потом, много лет спустя, когда мы уже давно не жили вместе, я обнаружила эти бумаги в своих документах. Не знаю, как они туда попали. Он не пытался их забрать. Наверное, они до сих где-то в коробке на антресолях.

* * *

Ноябрь – самый печальный месяц в году, зависший в безвременье между осенью и зимой. Месяц сплина и голых ветвей. Месяц настоящего прощания с уходящим годом, потому что предпраздничный декабрь – совсем не такой, это уже месяц предвкушения нового.

– На кладбище всегда особенно холодно, – повторяла Надежда уже который раз, поправляя ворот старой черной каракулевой шубы.

– Может, все-таки надо было взять с собой Соню, Тимура и Леню, – неуверенно сказала Катя.

Надежда покачала головой и взяла Катю за руку, как маленькую. Так она водила ее на детскую площадку, пока они не переехали жить к бабушке, когда жизнь стала иной. Катя послушно шла с матерью за руку, воспоминания накрыли ее с головой.

– Нет, это только наша с тобой история, и мы поставим в ней точку, Катюша.

Катя хотела ответить, но не смогла, к горлу подкатил ком, хотелось заплакать, как в детстве, – горючими слезами, бурно, искренне и просто так, не от большой взрослой, скрываемой годами обиды, а от мимолетного детского огорчения из-за не купленного мороженого.

Они шли по длинной аллее вслед за могильщиками, которые несли гроб к выкопанной утром могиле.

– И зачем я шубу надела? – посетовала Надежда.

– Так ведь холодно.

– Холодно, – как эхо повторила мать. – Но посмотри, ведь дождь вовсю идет. Разверзлись хляби небесные… Есть у тебя зонт?

Катя покачала головой. Всю ночь ей снился сон, как они хоронят отца под дождем и опускают гроб в наполненную водой могилу, но утром ничего не предвещало, что дождь действительно начнется.

Надежда порылась в сумке и достала старенький красный зонтик, которого едва хватало для одного человека.

– Мама, не надо, я не промокну, – Катя натянула на голову капюшон черной дубленки. – Вот, смотри, все хорошо.

– Хорошо, как же, – Надежда крепко взяла ее под руку и высоко подняла зонт. – Промокнешь как пить дать, а нам еще стоять на ветру.

Зонтик не только не прикрывал от сырости, но и без конца выворачивался на другую сторону от порывов ветра.

Катя чуть не ступила в огромную лужу, слегка прихваченную льдом.

– Катя, под ноги смотри! – обычным повелительным тоном сказала ей мать.

«Да, в такой луже и утонуть можно», – то ли ответила, то ли подумала Катя. Реальность казалась ей настолько неправдоподобной, что невозможно было понять, происходит все во сне или наяву. Они вдвоем под красным зонтиком, который напоминает воздушный шарик на детском празднике и так нелепо выглядит здесь, на кладбище.

В конце концов, нет разницы, ответила она Надежде или не ответила, ведь в этой полуреальности они обмениваются какими-то ненужными, пустыми, ничего не значащими словами, хотя каждая чувствует и хочет говорить о чем-то другом, важном для них обеих.

Голос матери звучал то заботливо и нежно, то с угрозой и сердито. Обычным было только то, что Катя, как и в детстве, пыталась по тону угадать ее настроение и боялась ошибиться.

Катя вопросительно посмотрела на нее. Мать остановилась, сняла перчатку и поднесла искалеченную ладонь так близко к глазам Кати, что та отшатнулась.

– Мама, что ты?

Надежда хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Наконец, с усилием произнесла:

– Катя, это – моя вина! Доченька, родная моя, прости! Прости меня… Я люблю тебя! Ты – самая лучшая дочь.

Налетевший ветер вывернул зонтик, Надежда схватилась за спицы, но поздно: порыв был так силен, а зонт так стар, что проиграл эту схватку и безвольно повис, не в силах больше защищать от дождя. Стянутая с руки перчатка упала в грязь.

Надежда горестно махнула рукой, уткнулась в плечо дочери и затряслась от беззвучного рыдания. Катя обняла ее и тоже заревела – как в детстве: не от нанесенных обид, а от того, что жизнь несовершенна, зонтики ломаются и смерть отбирает родных людей, которые почему-то стали чужими.

Обнявшись и поддерживая друг друга, они с матерью дошли до могилы. В ней не было воды, как виделось Кате минувшей ночью во сне. Но дождь был точно таким же: крупные капли текли по лицу, смешиваясь со слезами.

Ночью Кате снилась январская московская метель, которая накрыла их с отцом, когда они шли по Арбату. Она зажмурилась, а отец заслонил ее своей спиной от ветра, достал из кармана клетчатый носовой платок и смахнул снежинки с лица.

У нее закружилась голова от нахлынувшей нежности, от того, что она снова стала папиной любимой дочкой. Он быстро говорил ей что-то, но Кате это было неважно. Издалека до нее доносились обрывки фраз: «Ты пойми, мне и в голову не могло прийти то, что Надежда подумала. Да как бы я посмел… И тут она в комнату вошла… слова не дала сказать, побелела как полотно. Когда увидел, что она взяла стакан… больше всего я за тебя испугался. Ты же такая ранимая, такая маленькая…»

Отец взял ее за плечи, она увидела вблизи знакомое с детства лицо и мгновенно поняла, что на самом деле никогда не забывала его. Хранила в памяти, но не могла открыть запертую дверцу к запретному образу. Она заметила глубокие морщины на лбу отца, много мелких морщинок вокруг глаз, которые как-то потускнели, как будто выгорели на солнце, появились коричневые старческие пятнышки над переносицей и возле носа. Это был постаревший отец взрослой девочки Кати.

– И когда твоя мама сказала, – продолжал он, – что именно для тебя будет лучше, чтобы мы расстались, я поверил ей и сдался, перестал вам звонить. Потом перестройка началась, институт наш развалился, я уехал в Америку на два года, ну а когда вернулся, получил «тортик» в виде Марины. Она ведь и правда караулила меня с тортом на лестнице, а я был одинок и никому не нужен…

– Ты мне, мне, мне всегда был нужен! – прошептала Катя и порывисто обняла его за шею. Теперь они были почти одного роста, а в детстве он всегда казался ей великаном.

– Папа! Папочка, я люблю тебя.

– Неужели ты можешь простить меня?

– Да! Да-да-да! – и Катя закружилась в своем клетчатом пальтишке посреди Арбата, запрокинув голову и подставляя лицо веселым снежинкам. Такая маленькая и счастливая.

– Катя, чего ты задумалась, – мать тронула ее за рукав. – Смотри, снег пошел! Рано-то как…

Большая серая туча, принесенная ветром с севера, насупилась и уронила на город первые крупные снежинки. Они смешивались с горячими слезами и тут же таяли на щеках, как во сне.

Катя бросила горсть земли в могилу и отошла на полшага. Работники слаженно замахали лопатами, желая поскорее справиться, потому что их ждал следующий заказ. Вскоре могила превратилась в небольшой снежный холм. Красные гвоздики казались на нем каплями крови, разбрызганными по белой скатерти.

Надежда взяла Катю под руку. Они постояли еще в той тихой снежной тишине, которая не требует слов, и медленно пошли по аллее. Сквозь пелену набирающего силу снегопада справа на них смотрела с маленькой фотографии над своей могилой Аня Грувер, и снег шелестел: «Девочки, бедные мои девочки», – и заметал следы живых, которые приходят прикоснуться к вечности в царство мертвых и всегда возвращаются.

Эпилог

Белоснежная яхта стремительно летела в лазурную даль. Катя стояла на верхней площадке и смотрела на бесконечную синеву, раскрывающуюся ей навстречу. Берег остался далеко позади, и казалось, что в мире теперь есть только слившиеся воедино море и небо.

Подол светлого Катиного платья развевался на ветру, словно маленький парус, помогающий яхте рассекать голубое пространство.

Одной рукой она придерживала соломенную шляпу с широкими полями. Синие атласные ленты, украшавшие шляпу, как бешеные бились на ветру. Ощущая полное единение со скоростью и ветром, Катя испытывала ни с чем не сравнимый восторг. Все ее тело стало частью стихии, и совсем по-новому зазвучали в памяти слова всем известной песни: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь».

Вот он какой, этот миг между прошлым и будущим! Вот она – вместившаяся в один миг настоящего жизнь.

Катя чувствовала себя бесконечно счастливой и такой легкой, как в детстве. Все обиды, разочарования, страх не так понять или остаться непонятой, одинокой, обманутой растворились в прошлом так же легко, как исчезла земля, на которой она еще недавно стояла, выискивая глазами яхту «Helene», на которой ей предстояло семидневное путешествие из Средиземного моря в Атлантический океан.

В апреле из Франции ей позвонил Оноре де Монтиньяк. Он увлеченно рассказывал о своих профессиональных планах, вежливо осведомился о ее делах и заодно обмолвился о недавнем путешествии на яхте.

– Катя, я только что вернулся из потрясающего путешествия на яхте моего друга Джорджа! – еще больше оживился архитектор. – Если вы захотите провести отпуск на великолепной частной лодке, я могу составить вам протекцию и представить капитану как свою хорошую знакомую из России. Уверен, он будет рад взять вас на борт!

– Спасибо, Оноре, – искренне поблагодарила его Катя, – я уже и забыла, когда была в отпуске.

– Когда вы примете решение, сразу дайте мне знать. Яхта настолько хороша, что гости записываются на год вперед.

А почему бы и нет, подумала Катя и тут же написала письмо Оноре с благодарностью и подтверждением своего согласия.

«Давно я не была во Франции. Соня вовсю помогает Тимуру готовиться к поступлению, самое время мне отправиться в отпуск».

Большая волна разбилась о левый борт и окатила Катю с ног до головы. Она рассмеялась, подставляя лицо под новые брызги.

– Я вам не помешаю?

Катя не услышала, как к ней подошел один из пассажиров яхты – друг капитана: долговязый, странно одетый и к тому же куривший как паровоз.

Она резко обернулась, схватившись за поручень. Ветер тут же сорвал с головы шляпу, но незнакомец молниеносно подхватил ее и протянул Кате.

Когда Катя впервые увидела его обедающим за одним столиком с капитаном, она удивилась. По сравнению с Джорджем, одетым в роскошную белоснежную форму, гладко выбритым, всегда с галантно-доброжелательной улыбкой, его товарищ производил впечатление оборванца – настоящего уличного гарсона. Был он непропорционально высок и худ. Широкие льняные штаны, застиранная футболка и множество кожаных браслетов на руке.

«Может, они выловили его в пучине морской», – подумала тогда Катя. Вежливо поприветствовав всех находящихся в салоне, прошла за свой столик. Она чувствовала, что кто-то пристально смотрит ей в спину. Слегка повернув голову, будто бы поправляя прическу, Катя посмотрела в висевшее напротив зеркало.

Долговязый пассажир не отрываясь смотрел на Катю, в то время как капитан, элегантно орудуя ножом и вилкой, разделывал рыбу и о чем-то с увлечением рассказывал. Катя зарделась: давно она не ловила на себе такие взгляды, а может, просто не замечала их.

Обратила она внимание и на пухлый блокнот в обложке из грубой потертой кожи, где он мелким убористым почерком что-то все время записывал. Как-то он оставил его раскрытым на столе, и Катя удивилась, как можно так ровно писать без линеек, у нее буквы на чистом листе всегда уползали куда-то в правый верхний угол.

Чуть позже капитан их познакомил. Оказалось, что друг его не кто иной, как океанолог по имени Жан-Жак Кальве, который путешествует по морям-океанам, собирает материалы для очередной научной работы: что-то связанное с течениями. Но тогда было много народу, и кто-то отвлек Катю пустой беседой.

Они так и не поговорили, хотя весь вечер Катя снова чувствовала на себе его взгляд. Впрочем, как только она поворачивалась и улыбалась, он смущенно отводил глаза и утыкался в свой спасительный блокнот.

– Не помешаете, – ответила Катя и взяла из его рук шляпу.

Он застенчиво улыбнулся. Темно-синие, как море, глаза лукаво улыбались, а курчавые волосы отливали на солнце медью.

– Жан-Жак Кальве, – поклонившись Кате, представился океанолог. – По-русски Иван.

– Екатерина Суворова, – чинно ответила она, думая, что они перейдут на английский, но ошиблась.

Когда он заговорил на чистейшем русском с употреблением давно не используемых слов из классической литературы, Катя вмиг забыла о его поношенных брюках и растянутой футболке. Ей показалось, что с ней случился солнечный удар. Она смотрела на него и тонула в его глазах, как капля воды в морской пучине.

Проговорили они почти до вечера. Катя узнала, что отец его – коренной парижанин, а мать родом из Французской Полинезии, но с русскими корнями.

За ужином Жан-Жак продолжил свой рассказ. Катя слушала затаив дыхание. Он поведал ей, что многие острова Французской Полинезии носят вторые, русские, названия: Рюрика, Лазарева, Раевского. И даже архипелаг Туамоту называют островами Россиян, потому что они были открыты и описаны российскими мореплавателями Беллинсгаузеном и Лазаревым.

Дедушка его матери Максим Николаевич Леонтьев до революции был генерал-майором. В начале 1918 года выехал во Францию как представитель Временного правительства. Умер Максим Николаевич на Таити, куда переехал, выйдя на пенсию. На могиле прадеда установлен православный крест: свое российское подданство и верность родине он сохранил до самой смерти.

В семье Жан-Жака было принято гордиться своими корнями. Мать немного знала русский язык от бабушки, а он специально выучил его, потому что…

Почему океанолог занялся изучением русского, Катя в тот вечер так и не узнала. К их столику подошел капитан и отвлек подробным рассказом о маршруте путешествия.

После ужина они вновь поднялись на палубу. Яхта двигалась плавно и торжественно. Темнота обступила их, но звезды сияли так ярко, словно небо было усеяно алмазами.

– Никогда в жизни не видела так много звезд, – почти шепотом сказала Катя.

– В городе такого не увидишь, – задумчиво произнес ее спутник. – Свет городов заслоняет от нас звезды. Не случайно все крупные астрономические обсерватории находятся вдали от мегаполисов, в горах. Например, Паранальская обсерватория в Андах посреди чилийской пустыни Атакама. Я там бывал. Высота манит меня почти так же, как глубина.

Кате хотелось, чтобы он говорил и говорил. Кажется, она слушала бы вечно его бархатный и немного грустный голос. Он не кичился своими знаниями, как многие встречавшиеся ей в жизни столичные интеллектуалы, не позёрствовал и не пытался произвести впечатление, скорее с поистине детской искренностью и простотой делился тем, что знает. Вдумчиво и не спеша.

Жан-Жак взял ее руку, лежащую на поручне, и поднес к губам. По телу Кати пробежала сладкая дрожь. Его губы оказались обветренными и горячими.

– Посмотрите, какая странная луна, – сказала Катя, подняв голову и завороженно глядя на диск луны, как будто подсвеченный снизу. – Она кажется серой.

– Это – пепельная луна, – задумчиво произнес Жан-Жан.

– Да! Точно, она пепельного цвета. Как же так происходит?

– Впервые объяснить, что такое пепельный свет, удалось Леонардо да Винчи. Он понял, что эффект связан с отраженным светом Земли, падающим на не освещенную Солнцем часть Луны. Директор калифорнийской солнечной обсерватории Филип Гуди считает, что яркость пепельного света Луны может использоваться для точной оценки альбедо Земли.

– Что такое альбедо? – незнакомые слова, произнесенные голосом Жан-Жака, звучали как музыка.

– О, все просто, это отражательная способность какого-либо физического тела, например Земли. Пепельный свет Луны зависит от альбедо Земли, на которое влияет толщина и площадь облачного покрова, а это зависит от температуры нашей планеты. Одним словом, то, что мы сейчас видим на небе, – прямое следствие происходящего с Землей. Луна, как вы знаете, влияет на приливы и отливы.

Вода плескалась о борт яхты. Наверное, кроме них, все уже спали. Катя подумала о том, что этот вечер – самый прекрасный в ее жизни. Как жаль, что он заканчивается и, быть может, никогда не повторится.

– Иван, я вам так признательна… – она повернулась к нему, чтобы поблагодарить за вечер, и осеклась, утонув в его темно-синих глазах, в которых, как ей показалось, отражались все звезды. – За… за альбедо.

В следующий миг он уже сжимал ее в объятиях и покрывал лицо и шею жаркими поцелуями. Их обоих охватила дрожь. Желание было настолько велико, что Катя готова была отдаться ему прямо здесь, на палубе.

– Катя, а знаете, – вымолвил он, с трудом оторвавшись и отстранив ее от себя, но не выпуская из объятий, – у древних греков была богиня лунного света Геката с тремя ликами. Ее ночной лик покровительствовал влюбленным.

Когда они оказались в каюте, им не сразу удалось заняться любовью, до такой степени они оба были возбуждены. Их накрыло волной блаженства, в которое невозможно было поверить. Кате казалось, что она потеряла физическую оболочку и полетела навстречу пепельной луне.

Утром, когда они пришли на завтрак позже всех, обнаружили накрытый для двоих столик.

– Как они догадались? – рассмеялась Катя. Она чувствовала себя такой легкой, почти невесомой, и все время улыбалась, сама того не замечая.

– Догадаться было нетрудно, – потупился Жан-Жак. – Как только ты ступила на яхту, я был не просто очарован, а по-настоящему сражен и весь день расспрашивал моего друга капитана о тебе. Скажи, ты веришь в судьбу?

– Скорее да, чем нет, – задумчиво ответила Катя, но тут же снова улыбнулась. – Знаешь, верю. После сегодняшней ночи точно верю. Мне кажется, я всю жизнь знала, что ты появишься – неизвестно под каким именем, в какой стране и сколько тебе лет, но именно ты.

– Когда-то давно, лет восемнадцать, а то и двадцать назад, я увидел в аэропорту Ниццы девушку, как две капли воды похожую на тебя. Она была такой грустной, даже заплаканной, у меня кольнуло сердце – показалось, что именно она снилась мне по ночам с юности, ее я искал и не находил среди парижских сверстниц. Я уже хотел подойти, но тут понял, что она не одна: к ней подошел мужчина много старше ее. Сильный и властный. Она его боялась, но и любила, я чувствовал это. Он взял ее под руку и повел к стойке регистрации на рейс в Москву. Я остался стоять как вкопанный. Хотя видел ее всего несколько минут, никак не мог забыть. Даже русский язык учить начал, мечтая, что когда-нибудь полечу туда и каким-то чудесным образом встречу ее. И сегодня, когда я узнал твою историю… Я понял, кого ждал все эти годы. Ты сама прилетела ко мне.

После упоительной бессонной ночи, уже перед рассветом, Катя лежала на его плече и как самому родному человеку рассказывала о себе, не ожидая ни одобрения, ни сочувствия, а просто впуская в свою жизнь.

– Мне пришла в голову мысль, – улыбнулся ей океанолог. – Почему бы тебе не написать свою историю? Думаю, ты могла бы стать не только директором агентства недвижимости, но и писательницей.

– Наверное, это сложно, – задумчиво ответила Катя. – Можно жить, бороться, любить, но как рассказать об этом другим людям так, чтобы твоя жизнь стала им интересна?

– Просто делай это искренне. Так же, как рассказывала сегодня мне, и обязательно придумай своей книге название, которое берет тебя саму за живое.

Катя задумалась:

– Я бы хотела писать так, чтобы мои истории стали отраженным светом, а значит, и название уже есть – «Пепельная Луна».

Примечания

1

Как вы? Как ваше самочувствие? (фр.)

2

Извините меня (фр.).

3

«Черный ворон» по-якутски.

Content

Ольга Михайловна Фарбер
Пепельная луна

Глава 1. My dreams come true

Глава 2. Миражи

Глава 3. Мечты

Глава 4. Боня и Леня

Глава 5. Обед в кафе «Пушкинъ»

Глава 6. Тройка, семерка, дама

Глава 7. Черный ворон

Глава 8. Тимур

Глава 9. Встреча на Тверском

Глава 10. Лицом к лицу

Глава 11. Молчание

Глава 12. Московская жара

Глава 13. Танец огненных теней

Глава 14. Пляж «Дип»

Глава 15. Полнолуние

Эпилог

Примечания