Юлия Лавряшина

Кот знает всё

Пролог

Эти женщины смеялись так громко…

Кажется, их забавляло все на свете! Сейчас, когда они перебрались в большой дом, смех не так докучал ему, как в двухкомнатной квартирке. Но они потешались не над ним. Просто им было весело жить, особенно двоим из них – похожим.

Он успокоился, когда понял это. И догадался, что одна из женщин была ребенком другой. Как и он совсем недавно, когда его звали… никак.

Никто не давал ему клички, ведь житель кошачьего мира не нуждается в словесном клейме. Это люди испытывают слабость к ярлыкам и первым делом навешивают на младенца имя, от которого уже не так просто избавиться.

Его мама была выше этого. Ее круглые желтые глаза наблюдали за жизнью людей снисходительно. Сумятица их мира казалась ей смешнее копошения насекомых. Но кошка не пыталась остановить хотя бы одного человека, ей просто было не до этого – она спасала своих котят.

Поэтому и привела его с братьями и сестрами в храм. Не ради молитвы, конечно… Нет у кошек грехов, которые приходится замаливать. Детенышам всего лишь нужен был кров, а самой кошке – пища, пока она кормила их теплым, сладковатым молоком.

И добрые люди дали ей пищу. В желтоватом взгляде затеплилась благодарность. Кошка, подумав секунду, даже позволила человеку погладить ее.

В тот вечер молока было слишком много! Он объелся до того, что уснул, продолжая сосать, и молоко натекло ему под щеку.

Но сон приснился страшноватый…

Она не знала, чем заслужила их ненависть. Их раззявленные рты, хохочущие над ее болью, казались пещерами ада, она чувствовала смрадный дух… Солнце палило, усиливая его, слепило глаза, отлично видевшие в темноте.

– Выколи ей зенки! – хрипло выкрикнул кто-то, и она поняла, что погибла.

Но изо всех сил продолжала царапаться и шипеть, спасая свою единственную жизнь, во что ее мучители отказывались поверить.

– Ничего ей не сделается, у нее же девять жизней…

– Дьявольское отродье, мы тебе покажем!

Ее потянули за лапы в разные стороны с такой силой, что плоть кошки затрещала. Еще миг…

– Оставьте несчастное животное!

Почудилось, будто голос пролился сверху. В нем слышался гнев, каким-то чудом не затмевающий теплый свет, составлявший суть человека, которому принадлежал этот голос.

– Шел бы ты, дядя, – прошипел один из тех, кто жаждал ее гибели.

– Не лезь не в свое дело!

Но голос, зародивший в ее маленьком сердце надежду, оставался твердым:

– Это мое дело. Кто, кроме меня, защитит землю, которую мой Отец создал для любви и радости? Он подарил жизнь не только людям, но и нашим братьям меньшим. А вы своей жестокостью превращаете ее в ад!

Усилия, с которыми растягивали ее тельце, несколько ослабли, и сердце кошки дрогнуло надеждой.

– А кто твой отец? – удивился один из них.

– Да что вы его слушаете?!

– Юродивый! Пошел отсюда.

– Сейчас получишь!

Что произошло в следующий миг, кошка не заметила. Она вдруг упала в пыль, точно мучители разом отпустили ее. Над головой раздался вой ужаса, но мешкать и разбираться, что произошло, кошка не стала. Бросилась на звук голоса, который уже любила, и прыгнула в раскрытую ладонь.

Человек быстро спрятал ее за пазухой. Переведя дух на его теплой груди, кошка высунула мордочку и увидела, как те, кто истязал ее, корчатся от беспомощности и страха. Их руки висели плетьми, отказываясь слушаться.

– Больше вы никого не сможете мучить.

Больше Он ничего не добавил и пошел своей дорогой, унося кошку у сердца. Как никто другой, Он знал, что она такое же дитя Божие, как и все твари, населявшие землю. И нет ее вины в злобных людских заблуждениях…

И еще Он знал, что кошка станет хорошей матерью целым поколениям тех, кого миллионы добрых людей будут называть своими лучшими друзьями.

Среди ее потомков оказался и котенок, призванный устроить судьбы своих людей… Он и сам не подозревал, сколько подарит миру радости!

Глава 1

Темнота шуршит, дышит, подкрадывается, душит. Темнота успокаивает, убаюкивает, обманывает цветными снами, струящимися тугими параболами. Обещает вот-вот разломиться, подобно мохнатому кокосовому ореху, не требуя даже удара о камень, и явить нечто светлое, текучее, манящее. Но портьеры не раздвигаются. Глеб знает почему: жене приятнее сознавать, что он ощущает себя похороненным заживо. Какой же свет может быть в могиле?

Сознание – сплошные пятна. Он уже научился различать их: светлые – сны, черные – явь. Когда в очередной раз ускользают все проблески, первой просыпается тоска: «Опять… Я опять вернулся. Черт бы меня побрал, я все еще жив!»

А следом уже черным дымом наползает отчаяние, потому что некуда деться от тех шагов, которыми уже наполнялась тьма. Самым страшным и ненавистным звуком на свете стал отголосок ее шагов, когда-то звучавших так фантастически легко…

Жена заходила к нему только дважды в день, он решил для себя, что это утро и вечер. Требовать от нее большего? Необходимо? Да и хочется ли?

– Что смотришь? – Роза улыбается, и от этого еще меньше становится похожа на саму себя прошлую. Это совсем не ее улыбка. Верхней челюстью выдающийся вперед оскал. – Зачем ты проснулся? Или надеешься сегодня шевельнуть каким-нибудь пальчиком?

Она всегда говорит «пальчиком», но это звучит не ласково. Когда Розин голос срывается криком, Глебу становится легче. Непонятно почему, ведь он знает, что следом жена ударит его. Столько раз, сколько внутренних взрывов произойдет в ней.

Как обычно, в последние три месяца, он ничего не почувствует, только душу сдавит тяжкое ощущение полной беспомощности, которое Роза и рассчитывает вызвать. Знает ведь: физическая боль перестала существовать для него сразу после той аварии. Перелом черепа, повреждение всех возможных центров… Как он выжил? И главное – зачем?

– Ты в курсе? Я продала твою половину дома. Да откуда тебе знать! Уже продала, что ты удивляешься? Мне нужно на что-то жить, я же не подыхаю вместе с тобой… А ты ни копейки мне не оставил, сволочь, только этот паршивый коттедж. Неужели у тебя ничего не припрятано?

«Она ждет ответа. Немыслимо. И заводится от моего молчания». – Глеб смотрел на жену, не открывая глаз – единственного, что еще подчинялось ему. Было время, они понимали друг друга с одного взгляда. Тогда она была как свежий бутон, и Глеб твердил: невозможно было подобрать ей имя удачнее. Тогда она умела летать… И не только над сценой.

– Куда ты дел все деньги? Не поверю, что у тебя нет никаких тайных счетов! Или ты все на нее записал? Нет, что-то должно было остаться на тебе, не такой же ты идиот!

Ей было под силу изувечить его окончательно, раздробить все косточки, по одному вырвать оставшиеся зубы, если бы она решилась доставить себе такое удовольствие, но нарушить его молчания не могла. Глебу оно представлялось коконом, почему-то серого цвета, свитым из прочных нитей, способных изранить человеческие руки. И Розе уже хотелось этой крови, все равно, его ли, своей, лишь бы что-то живое проступило наружу, убедило, что она сама не умерла вместе с мужем…

Следующее утро взрывалось воплем:

– Ты еще жив?! Ненавижу!

Однажды она перешла на шепот, от которого свистело в ушах, и Глеб догадался, что люди, купившие половину их дома, уже переехали.

– Ты никогда не сдохнешь!

«Да ведь ты рада, что я еще жив!» – хотелось ему выкрикнуть.

Ее лицо то распухало от злобы, то вдруг ссыхалось, заострялось, превращая Розу в старуху, давно пережившую и сострадание, и любовь. Только ненависть еще цеплялась за ее душу когтями, заставляя выкрикивать грубые, злые слова. И ей хотелось, чтобы Глеб кричал вместе с нею. Кричал, стонал, хрипел, плакал, просил о помощи – что угодно, только бы не молчал. Только бы дал понять, что она отомщена за весь этот последний год…

Шаги уже гремели рядом – куда там Каменному Гостю! Глебу захотелось зажмуриться.

– Я ведь в любой момент могу ввести тебе воздух в вену. Думаешь, этот идиот, наш врач, станет искать след от укола? Да он двадцать раз перекрестится от радости, что не придется больше возиться с живым трупом!

«Он и не возится».

– Он, конечно, и не возится, но все – лишняя морока.

«Ну, давай же, наконец! Возьми этот проклятый шприц!»

– И все-таки ты у меня еще поживешь. Я пока не чувствую, что отомстила по полной. Тот адский год – ты помнишь? – был долгим…

«Года три, не меньше, – не согласился Глеб. – Она ведет отсчет с того дня, когда появилась Нина. При чем тут Нина? Я ее едва помню. Надо же… Я помню то, что с Розой все кончилось еще до нее. Но уже в этом проклятом доме».

Когда-то он был влюблен в этот дом, вернее, еще в проект. В его общей легкости, запечатленной в асимметрии крыши, Глебу виделось что-то Розино. Из тех времен, когда она занималась в балетной студии, а Глеб караулил на улице и подпрыгивал, заглядывая в окна. Поэтому в памяти и остались отдельные, выхваченные им фрагменты, которые не сливались в единый танец.

Тогда он и не мечтал о своем доме, таком вот – двухэтажном, с широкими изгибами лестниц на этой половине и витиеватой спиралью на другой, с огромными окнами, с дышащим жизнью зимним садом, с просторными спальнями и джакузи – словом, со множеством совершенно необходимых вещей, о которых студент Политеха имел довольно смутное представление. Да и кто в те годы знал, что такое «джакузи»?

Они с Розой слишком долго были сначала нищими студентами, потом просто нищими, а когда Глеб, наконец, вытянул этот дом из золотой жилы комсомола, воспользовавшись депутатским мандатом, они с Розой уже превратились в других людей. В ней больше не было того свободного размаха, который заворожил Глеба в юности, и она ни о чем не мечтала. Даже о детях.

Пока жили с его родителями, Роза не хотела детей, чтобы теснота не задушила их, а потом оказалось, что она не в состоянии забеременеть. Можно было, конечно, лечиться, делать операции, на которые теперь и деньги были, но жена как-то сразу сломалась. Поставила крест на всем том, нерожденном, несостоявшемся, что должно было стать ее жизнью. И тогда Глеб начал замечать: по дому мелькает старуха…

Она еще не поселилась окончательно, только присматривалась, обживалась, но теперь ее было не выгнать из Розы. Конечно, было ошибкой, что Глеб тоже сразу сдался, уступил свою любимую женщину этому уродливому существу. Нет, не ошибкой даже, а предательством, чего уж пытаться приукрасить. Именно это, а не то, что появилась Нина, которая и в воспоминания-то его втискивалась только бочком, усаживалась с краешка, стараясь не мешать Розе, занимавшей все пространство. Во снах – светлое, наяву – темнее темного.

– А у меня для тебя сюрприз! – Голос прозвучал с язвительной радостью, чтобы он сразу понял: хорошего лучше не ждать.

Ей было известно, что Глеб все слышит и понимает, врачи разъяснили это сразу. Общаясь с ними, он подавал сигналы глазами. Ей – нет. Просто закрывал их. Но Роза-то уже знала о его неотмершем слухе… Поэтому хлестать словами было единственно возможное отмщение. Плести из слов длинные хлысты, сдирающие кожу с души, да так, что боль брызжет кровавым фейерверком во славу мести.

Но Роза не могла удержать руки, плоть тянулась к плоти, требовала прикосновений. Ей просто необходимо было ударить по этому застывшему, неживому на взгляд лицу, чтобы в ней самой унялась дрожь, похожая на сексуальное возбуждение, только не любовью порожденная. Все возможные угрызения, вроде того, будто «лежачего не бьют», она отвергла сразу же. Он же бил ее, когда она не могла ответить. Он бил ее, не занося руки, но так, что у нее разрывалось от боли все тело.

– Слышишь?

Наклонившись, Роза пристально всмотрелась в пожелтевшую пленку век, но они не дрогнули. Ей говорили, что Глеб открывал глаза и вроде бы смотрел осмысленно, однако ей самой этого ни разу не удалось заметить. Он защищал от нее свой взгляд этими слабенькими, постаревшими веками.

– Ты слышишь? Сегодня у тебя праздник. Какой? Ты переезжаешь. Куда? В мою комнату. Зачем? А вот это и есть сюрприз.

Металлическая кровать на колесиках подалась без сопротивления. Роза толкала ее, напевая от радости: это она здорово придумала, мерзавец, пусть помучается с ее… Нет, ее муки ему никогда не изведать, но хоть отчасти он сможет испытать, каково это…

– Вот так!

Кровать боком глухо стукнулась в стену, но и это не заставило Глеба открыть глаза.

«Почему он не хочет меня видеть? – Роза все еще стояла у него в ногах, стиснув перекладину спинки. – На докторов ведь смотрел, что-то пытался сказать им взглядом. На меня ни разу не взглянул… Но я-то не виновата перед ним! Или ему стыдно? О, это вряд ли! Никогда ему не было ни жалко, ни стыдно».

– Я разобрала тут кладку стены, – сказала она, понизив голос, но без прежнего злорадства. – Не сейчас, еще тогда… В тот незабвенный год, когда ты привел туда Нину. Да, подслушивала! И если ты думаешь, что это доставляет удовольствие… Попробуй сам, какое это удовольствие. Насладись по полной! Теперь ты будешь слышать все, что происходит на той половине. С той стороны у них кухня, если ты помнишь, а кухарки нет, так что они обязательно будут там собираться. Не удивлюсь, если они и обедать станут на кухне…

Услышав за стеной какое-то движение, она перешла на шепот:

– Зачем? Ты спрашиваешь, зачем все это? Да чтобы ты ни на минуту не забывал, что жизнь не остановилась, когда ты из нее выпал! Все остальные продолжают разговаривать, смеяться, ссориться, ну что ж, не без этого! И только ты один валяешься тут проклятым бревном!

Сквозь опущенные ресницы он увидел, как ее рука ударила по его щеке. Лучше б это доставило ему боль. Лучше б он орал и корчился, но – чувствовал!

– Теперь привыкай быть вне жизни! Я еще потерплю твои чертовы подгузники, лишь бы ты вдоволь намучился перед смертью… Так что давай, веселись тут… без меня. Ты же этого хотел? Кстати, если не ошибаюсь, за стенкой сегодня отмечают новоселье. Представляешь? Они первым запустили в дом кота! Как мило, правда? Такой обычный черный кот, даже непородистый…

Через несколько минут ее «Форд» отъехал от дома, утянув последние звуки. Глеб подумал, что его «Рено» уже не восстановишь, как и хозяина. Зачем удержалась его душа в полностью уничтоженном теле? Для чего? Он уже не надеялся найти на это ответ.

Глава 2

В этот дом она влюбилась сразу, краем глаза увидев проспект, лежавший на столе у коллеги по риелторскому агентству. Еще не рассмотрев до деталей, не узнав подробностей планировки и размеров площади, Рената угадала в нем признаки своего будущего (первого!) дома: он был схож с нею самой, такой же летящий и светлый, не похожий на другие. Плетеные балкончики создают ощущение легкости, почти невесомости, если так можно сказать о доме. Ее Женька полетит на этом воздушном корабле к счастью!

Стон вырвался воплем о помощи:

– Сколько?!

Ее тут же обдали разочарованием: продается только половина. Видишь, отдельный вход, полная автономность, но все же лишь половина. А так отличный коттедж, со всеми коммуникациями. Новорижское шоссе, двести метров от Москвы-реки. Твоей девчонке в самый раз. Но – половина.

– Почему, Господи, почему, а?

Рената вопрошала об этом как о наказании, которое человек считает незаслуженным. Ей нужен был весь этот дом. Она не любила делить с другими то, во что влюблялась по-настоящему, хотя среди ее мужчин за шестнадцать лет после развода, конечно, встречались женатые. Но, может, потому она и расставалась с ними с какой-то брезгливой торопливостью…

Ее заверили с некоторым злорадством, что весь дом она вряд ли потянула бы, так что радуйся тому, что идет в руки. Рената огрызнулась: «А ты мой счет проверяла?» Но, взглянув на бумаги, ахнула, не выдав этого. Да, только-только укладываемся… Надо брать сколько можешь. А там видно будет!

С преувеличенной сосредоточенностью незрячего оглаживая снимок пальцами, Рената воссоздавала в воображении объем – вплоть до бурых сосновых игл, зацепившихся за асимметричную, покатую крышу, похожую на парус. В нем чувствовалась та неудержимость, какую она всегда ощущала в себе: нестись вперед, едва успевая оглядывать берега – это был тот темп жизни, в котором ей было в радость существовать. Стоило замедлить бег, и скользящее по пятам ощущение собственной бесполезности злобным псом впивалось в загривок.

Рената видела, что не она одна пытается убежать от этого чудовища: весь огромный город летел не по жизни, а, скорее, над ней, не успевая прочувствовать, обдумать, удивиться… Вот Светлана позволяла себе, но ведь отсюда и все ее депрессии, которые, она полагала, умело скрывает от младшей сестры.

От момента, когда Рената впервые увидела снимок дома, до переезда прошло меньше месяца, синдром сбывшейся мечты не успел залить радость горечью. Она скользила по комнатам, по витой лестнице на цыпочках, боясь повредить свое хрупкое, как мерцающий елочный шар, счастье. Все вокруг было материализовавшейся мечтой: разлитый по перилам янтарь, свет и простор, никакой темной старины, только сегодняшний день, модерн, но похожие на сельский плетень балкончики подтверждают: от корней мы не оторвались.

«Мой дом», – шептала она одними губами, чтобы не услышала Света, которая, честно говоря, вложила средств не меньше, заработала целой серией детективов, которых стыдилась, как откровенного уродства. Но так уж совпало: стоило Ренате размечтаться о хорошем коттедже, как сестре встретился бывший однокашник, устроившийся редактором в крупное издательство.

– И как его только взяли, дурака? – удивилась тогда Светлана. – Из троек ведь не вылезал!

– А-то ты не знала, что у нас страна троечников! – отозвалась Рената, давно не упоминавшая о своей школьной серебряной медали.

Этот разговор состоялся уже лет пять назад, и Рената не помнила, чтобы пришлось уговаривать сестру завербоваться в детективщицы. Потому и приходила в ярость, когда Женька в пылу редкой-редкой ссоры бросала, что мать их обеих отправила на каторгу ради этого дома. Неужто Светке не так уж тесно было в двухкомнатной хрущевке, где еще и мама с ними жила? Сестра сама приняла решение, сама подписала весьма выгодный договор с издательством, Рената ее рукой не водила. Им всем пришлось пахать эти пять лет, Женька и то пока осталась без института, но зато теперь они могут почувствовать себя людьми. Разве нет?

Оставшиеся за стеной хозяева продали эту половину вместе с мебелью, чудной мебелью, какую сами девицы Косаревы, все до копейки потратившие на эту сделку, еще не скоро смогли бы себе позволить. А тут вроде как приложение к дому. Теперь главное, чтобы не подрал Огарок – их черный кот с двумя лунами вместо глаз. Хоть и приблудный, а первым облюбовал царское кресло с высокой спинкой.

– Не по чину амбиции, – бормотала Светлана, но кота не трогала. Ее он за хозяйку упорно не признавал, можно было и схлопотать.

А Ренате казалось вполне естественным, что любимец выбрал лучшее кресло. Кому ж еще царствовать над тремя женщинами, как не коту?

Ее больше волновали соседи – странные какие-то… Может, им, конечно, просто некуда было перевезти все это? Или просто наскучили старые шкафы и диваны, а продавать по отдельности – лень… Хотя Ренате трудно было это представить.

Женьке объяснила расхожей фразой: «У богатых свои причуды». Никто из бывших хозяев в агентстве даже не появился, сделку заключал адвокат. Рената с таким уже сталкивалась, когда сама выступала в роли риелтора, а не покупателя, и ничего против не имела. В конце концов, какая разница, кто там за стеной? Вместе детей не крестить…

Рената нашла взглядом дочь, усевшуюся на ковре среди коробок, которые необходимо было разобрать до завтрашнего вечера. В опустевшую уже забрался Огарок. Уложился так компактно, любая упаковщица позавидует. Умеют кошки использовать пространство!

Огарка она звала единственным мужчиной в доме. Правда, кастрированным, но, как говорилось в бессмертной комедии, у всех свои недостатки! Сама же и лишила кота радости, чтоб не поливал вонючей дрянью ее новый дом. Еще жили в старой квартире, но Рената уже вовсю готовилась к переезду.

– После операции он может проспать несколько часов, – предупредил ветеринар. – До лотка сегодня вряд ли доберется…

Как он ошибался!

Огарок проснулся уже минут через сорок после того, как они вернулись домой. Покачиваясь и заваливаясь, кот потащился к лотку, стоявшему на кухне под табуретом. Как пьяница, выброшенный из бара, он привалился к ножке и долго с видом святого мученика делал свои дела.

Рената с дочкой замерли на пороге, боясь спугнуть зверя, до конца не вышедшего из коматозного состояния. Наркоз – дело непредсказуемое! Какой прадедушка может внезапно проснуться в их найденыше?

– Вдруг он набросится на нас? – прошептала Женька, цепляясь за локоть матери.

– Не добежит, мы успеем захлопнуть дверь, – тихо ответила Рената.

Но на всякий случай закрыла дочь собой. Мало ли…

Выпав из лотка, Огарок развалился в самой дерзкой позе и начал вылизываться. Потом остановился: на морде его застыло недоумение. Кот явно чего-то не находил…

Женька пискнула:

– Все. Сейчас он нас точно сожрет. Говорила я, лучше собаку взять!

– Собака сгрызет весь дом, как бобер…

– А этот – нас!

– Не боись! – призвала Рената бодро. – Что, мы вдвоем с одним котом не справимся?

Но кот и не думал нападать. Устремив взгляд в пространство, он героически заставил себя принять потерю. Даже Женька, сопротивлявшаяся внедрению Огарка в их жизнь, зауважала его.

– Обалдеть, – пробормотала она, – даже не разозлился! Я б на его месте…

Правда, Светлана была уверена, что «это тупое животное» даже не догадалось, чего лишилось. Рената спорила с ней всерьез. Во-первых, Огарок не тупой! А во-вторых…

– Не животное? – гудела сестра.

Но кот прощал Светлане природную язвительность. В год Змеи родилась, чего от нее ждать… А он, хоть и пришел в мир черным как уголь, был миролюбивым котом. И пакостил сдержанно: ну, когти поточит о стену – обои же старые! Зато хозяйские тапочки намочить – никогда, ни за что…

Рената сама притащила тяжеленную когтеточку, чтобы предотвратить покушения на будущий дом. Устроила демонстрацию товара, показала коту, как нужно царапать увитый бечевкой ствол. Изобразила, какое неземное наслаждение при этом испытываешь…

Огарок проследил за ней с интересом, но повторить не решился. Вернулся к рулону старого коврового покрытия, который не только использовал в маникюрных целях, но и плотские желания удовлетворял с его помощью.

Женька фыркала:

– Прикольно! Он кошку видит в этом рулоне? Огромная, тихая-тихая кошка…

– Придется тащить этот чертов кусок в новый дом, – вздыхала Рената.

Светлана подхватывала:

– Не бросать же обманутую женщину!

Теперь изрядно полысевший рулон лежал в углу кухни рядом с миской Огарка и его лотком – весь мир в одном месте.

Почувствовав взгляд матери, Женька подняла огромные, почти черные глаза, но не улыбнулась, как обычно, напомнив без слов, что ни она, ни Светлана не одобряют нетерпеливого желания Ренаты провести новоселье сразу же. С момента переезда прошла всего пара недель. Хотя, если разобраться, зачем откладывать праздник?

– Зачем хвастаться? – не понимала дочь. – Мам, так ведь и сглазить можно…

– Надо делиться радостью, – попыталась защититься Рената. – Если во всех видеть завистников, так и друзей не останется.

– А они у нас есть?

Утром, бросив это, Женька вышла из комнаты быстрее, чем Рената продохнула возмущение: «Как это у нас нет друзей?! Да я человек сто могу созвать сразу же!» Но вслед этого уже не крикнула, секундное замешательство позволило глупому сомнению вынырнуть из тех глубин, куда она старалась не заглядывать: «Что, если она права? Или Женька о себе говорила? У нее-то есть друзья?»

Ренату в жар бросило: «Не знаю ведь! Ничего не знаю о ней сегодняшней… Все маленькая вспоминается – в кудряшках, с ямочками…» А дочь уже взрослая, побилась об углы предостаточно: и официанткой поработала, и фотографировать пыталась, и сама сниматься, и писать для газеты…

Последнее Рената приняла с восторгом: пусть пишет, может, продолжит со временем (поскорее бы!) дело своей тетки! Детективами народ никогда не наестся досыта, запах крови, сочащейся со страниц, во все века будет будоражить и заставлять платить деньги. Которые могут пойти на такой вот коттедж… Дом ее мечты.

Ей вдруг до ломоты в плечах захотелось обнять сзади отвернувшуюся дочь, пробраться сквозь заросли пушистых, пепельного цвета волос, которые Женька обстригла по мочку уха – младенчески розовую, без серьги – сразу после выпускного, прошептать: «Все сбылось, моя девочка! Теперь ты сможешь пойти учиться». Они ведь часто обнимались – обе нуждались в этом. Запах дочери Рената любила больше всех ароматов этого мира… И Женька шептала:

– Мамочка, как ты вкусно пахнешь!

Точно в объятиях матери она вновь уплывала в детство. Потому и норовила то и дело прижаться… Оно ведь ускользало неудержимо! Если вспомнить о цифрах – уже третий десяток пошел…

Но сейчас Женька была сердита, воинственно выставив твердое плечико… Рената беспомощно улыбнулась круглой макушке, постояла, опустив руки, и отправилась искать сестру, с которой никогда не чувствовала себя виноватой.

А когда нашла ее в кухне, пронизанной косыми, прозрачными лучами солнца, вместо Светки увидела нелепую, стареющую тетку, напялившую красную бандану племянницы и один из своих многочисленных балахонов, про которые сама говорила, что больше их только у Пугачевой.

– Господи! – вырвалось у Ренаты.

– Что такое, малыш? – Тяжелые губы Светланы встревоженно раскрылись, нижняя обвисла перезрелой сливой, и все ее темное, вытянутое вперед лицо устремилось к сестре с одним только желанием помочь.

«Чем тут поможешь? – Рената не могла сказать ей этого. – Я моложе всего на шесть лет. Господи, я не хочу становиться теткой!»

– Еще целая куча работы, – выкрутилась она. – Мы ни за что не успеем.

Светлана прогудела бодрым басом, знакомо вытянув губы трубочкой:

– Ну что ты, малыш! Все мы успеем. Я еще и пирог собираюсь испечь.

– Господи, – произнесла Рената уже с другой интонацией, – что б я без тебя делала, а?

– Это правда, – она хрипло рассмеялась, – ты без меня, а я без тебя. А Женька без нас обеих.

«Все-таки Женька – моя, а не общая, – подумала Рената с ревностью, которая напоминала о себе все чаще оттого, что дочь становилась старше. – Вечно ты забываешь об этом…»

– Главным образом без тебя, конечно, – добавила Светлана.

Пройдя мимо нее к окну («Слишком уж она видит меня насквозь!»), Рената сказала, глядя на единственную среди сосен, совсем юную березку:

– Нам бы такой дом в детстве, а? Носились бы по лестнице, по перилам катались бы, на крышу лазили загорать… А то прожили в нищете целую жизнь. Женька и та уже выросла.

– Родится кто-нибудь еще…

Рената быстро обернулась:

– Кто это родится? Ты что болтаешь? Женька…

– Стоп-стоп! Я же вообще говорю. – Полная, пластичная рука описала в воздухе круг. – Что ты взвилась?

Невольно проследив взглядом, Рената процедила:

– Чем позже, тем лучше. Сейчас для нее главное – в институт поступить.

– Никто не может решить за другого, что для него – главное.

– Да ну? Плохо я за вас решила насчет этого дома? Может, он тебе не нравится?

– Нравится.

Ренате показалось, что это прозвучало оскорбительно равнодушно. Конечно, Светлане больше подошел бы какой-нибудь скрипучий усадебный сарай девятнадцатого века с темными аллеями и прочей ерундой, которая кажется ей романтичной. В стенах жили бы жучки, а подгнившие доски пола прогибались бы под ногами.

– А где у них, интересно знать, были удобства? – пробормотала она, забывшись.

Не до конца развернув очередную тарелку, Светлана уставилась на сестру:

– У кого?

– У дворян. В их усадьбах.

– Горшки у них были… У некоторых – золоченые. И слуги их выносили.

– Правда? – У Ренаты часто возникало ощущение, что сестра посмеивается над ней.

– А ты думала, они над земляными ямами зависали в кринолине-то?

– Да ну тебя! Ты всю посуду проверила? Грузчики ничего не разбили?

В дверях внезапно – шагов не было слышно – возникла Женька:

– На чердаке стоит сейф!

– Серьезно? – Рената физически ощутила, как ее авантюрная жилка начала раздуваться.

Светлана сдула с освобожденного от бумаги блюдца труху:

– Закрыт, конечно…

– Но его же можно вскрыть!

Женька с невинным видом уставилась на тетку:

– У автора детективов должен быть в знакомых какой-нибудь «медвежатник»!

– Может, и найдется…

– Или ты, мам, сама вскроешь?

Поддев носком скомканный газетный лист, брошенный сестрой на пол, Рената прищурилась:

– Думаешь, мне все под силу? А знаешь, дочь, ты не очень-то ошибаешься!

Глава 3

Накануне кот выгнал ее из дома.

Звучит дико, но все произошло именно так: точно взбесившись, Огарок вдруг с шипением погнал Женьку к двери. Позвать на помощь было некого: старшие женщины уехали в гипермаркет за продуктами.

– Да отвяжись ты! Взбесился, что ли? – Женька пыталась прорваться к лестнице на второй этаж, но кот всякий раз оказывался шустрее.

Он яростно махал лапами, и торчащие загнутые когти не оставляли сомнений в его намерениях.

– Да что тебе нужно?!

Прижавшись спиной к двери, она смотрела в его желтые глаза и пыталась понять, что это нашло на мирного Огарка. Кошки странно ведут себя перед землетрясением… В Подмосковье? Смешно.

«Но что-то же он чует, – подумала Женька с сомнением. – Черт его знает, может, лучше смыться из дома, раз он настаивает?»

И она выскользнула за дверь, только схватив сумку, здоровую, джинсовую, больше похожую на суму. Впрочем, до сумы было недалеко: дом выжал из них все на несколько лет вперед…

Только поэтому она и забрела в бар. Решила выяснить, нет ли работы. Но, увидев посетителей, даже спросить не решилась, хотя понимала, что будет выглядеть полной дурой, когда повертится там и уберется восвояси.

«Но раз уж мы теперь местные, нужно же провести разведку боем!» – подстегнула она себя.

– Boy, – услышала Женька, чего никак не ожидала. – Что за крестьяночка такая пожаловала, вся из себя естественная, простенькая, как три копейки?

Она отчетливо увидела себя его глазами.

А глаза были очень даже ничего… Теплые такие, карие, хотя это, конечно, обманка, как все эти ходячие мешки с деньгами. Деньги теплыми не бывают. Разве что монетки, если долго держать в ладони. Но вряд ли этот парень когда-то расплачивался медяками.

Женьку озадачило, что он не посасывал кальян, даже пива рядом не было, просто сок пил, похоже, апельсиновый, – американцы заразили всех этой цитрусовой страстью. А по ней так лучше яблочного ничего нет!

Но самым поразительным было то, что он привстал, как в старые добрые времена, когда она проходила мимо его столика:

– Хочешь сока?

– Свой предлагаешь допить? – вырвалось у нее.

Его улыбка оказалась естественной, даже зубы не очень ровными, и это заставило ее остановиться. Свой?

– Свой я сам допью, а ты выбери какой хочешь.

Женька думала уже о другом и не сразу сообразила: о чем он? Уставилась на него с глупым видом и за это рассердилась на себя. А досталось, конечно, ему…

– Ты не обознался? Я не обслуживаю за выпивку!

Ей всегда нравилось, как проступает румянец на смуглой коже, а парень успел загореть. Румянец проступил пятнами, которые слились в замысловатый узор, Женька даже невольно залюбовалась. И этому его жару, проступившему на щеках, как-то удалось заставить ее смягчиться. К тому же он все еще стоял перед ней, как будто и в самом деле был джентльменом.

«Или у него такой отработанный способ сбивать с толку?» – засомневалась она.

– Мне и в голову такое не пришло бы, – пробормотал он, а глаза у него стали какие-то больные. – Ты нисколько не похожа на этих…

Он неопределенно мотнул головой, а потом неожиданно сказал:

– Мне кажется, ты любишь яблочный сок.

Можно было, конечно, разочаровать его, но Женька опять сделала шаг навстречу:

– А что, у меня черенок из темечка торчит?

Его ладонь только скользнула над ее головой, но Женька успела почувствовать тепло.

– Вроде нет. Сейчас возьму, садись. – Он отодвинул стул, усадил ее и умчался, так и не ответив на глупость, за которую она уже поругала себя.

Когда на столике возник узкий, слегка запотевший стакан с яблочным соком, она вдруг решила: «А чего дергаться? Раскручу его немножко и сбегу, не откроет же он ради меня сезон охоты…»

Как-то просительно улыбнувшись, он представился, хотя она и не спрашивала:

– Зови меня Мишкой.

– Я думала, так сейчас уже не называют…

– А мне понравилось это имя, – ответил он так, будто сам себя назвал.

Это было так странно, что Женька слегка растерялась, не нашлась, что ответить. А Мишка улыбнулся ей, точно пытался подбодрить, потом огляделся, не рассеянно, как обычно принято в баре, а слишком даже внимательно, и с неожиданной грустью сказал:

– Здесь так много несчастных людей…

– Несчастных?! – не поверила она своим ушам. – Да они все до одного в деньгах купаются!

– Вот я и говорю, – произнес он загадочно и умолк, потягивая свой сок.

И когда Женька уже потеряла надежду услышать толкование, вдруг продолжил:

– Деньги имеют обыкновение наслаиваться между людьми. Многие из тех, кого ты здесь видишь, одиноки просто невероятно, хотя у всех есть родители. Но они разобщены. Они существуют в разных плоскостях и даже не стремятся пересечься, вот что обидно.

Он говорил как священник: произнося вслух именно то, что думал. И печаль в его глазах казалась неподдельной… Женька решила, что никогда не смогла бы открыться до такой степени незнакомом человеку. Разве что маме… Или Свете… А Мишкины родители, похоже, не особенно им интересовались.

Чтобы утешить его, она заметила:

– Независимость – это не так уж плохо.

Но он тут же заспорил:

– Ты ведь не пережила того, о чем говоришь. Свобода такого рода – это вакуум. Свобода от любви, от разговоров, от всего, понимаешь? От всего, из чего состоит семья.

«Ничего нового, – успела подумать Женька. – Но как ему удается произносить банальности так искренне?»

– Многие из этих ребят даже «доброе утро!» не успевают сказать своим матерям, те уже на работе, когда они просыпаются. И потом… Большинство из них обзавелось большими капиталами не так давно. Если б они существовали таким образом с самого рождения, а то… Эти дети не научились жить в вакууме, понимаешь?

Она не понимала. Никогда не жила в вакууме – мать окутывала ее любовью с младенчества. И Женька тоже испускала навстречу нити нежности, которые были прочнее любых денежных канатов. Если иногда и давали трещину, то срастались уже к вечеру, и потом никто не мог вспомнить причины размолвки.

Ей вдруг подумалось, что Мишка клевещет на свою мать. Так многие делают, когда чувствуют себя никудышными детьми. Естественная самозащита.

– Ты что, каждому встречному рассказываешь, какая у тебя ужасная мама? – спросила Женька резко, чтобы у него не осталось сомнений в том, как она к этому относится.

– У меня? – удивился он. – Разве я о себе говорю?

– Но о жизни других людей ты ничего не знаешь! Что они – исповедовались тебе?

Сделав глоток, он опять проговорил уклончиво:

– В какой-то мере…

– С чего бы это?! – Она не могла обуздать злость, та уже рвалась наружу. – Ты тут звезда местная, что ли? Первый парень на деревне? И потом, почему ты говоришь о них как о детях, хотя все они наши ровесники? Лечиться не пробовал? У тебя явная мания величия!

И тут произошло то, чего Женька никак не ожидала. Мишка вдруг встал и вышел так быстро, что она ничего и сказать не успела. Надеясь, что хотя бы за сок уже заплачено, она быстро опустошила стакан и, почему-то опустив глаза, просто не могла поднять веки, как злополучный Вий, выбралась за Мишкой следом.

Но его уже не было. Наверное, его машина стояла у самого бара…

Эта странная встреча зацепила, оставила чувство вины. Человеку, наверное, просто хотелось поплакаться за стакан сока, вышло это у него как-то странно, хотя, в общем-то, немногого он и требовал от нее… При желании могла бы и шампанского попросить, он не отказал бы, надо было только кивать и поддакивать. Светлана легко справилась бы с этой ролью.

«А у меня и на это таланта не хватило. Бездарность». – Женька угрюмо смотрела на пустую дорогу. Когда он успел умчаться? Или она слишком долго лакала свой дурацкий сок?

Она вдруг обнаружила, что окунулась в тишину. В их доме редко бывало тихо – Светлана писала под музыку. И не под «Мурку» какую-нибудь, а под Шопена, Рахманинова… Как они сливались с детективами, Женьке трудно было даже представить, но ее тетке все удавалось.

«А может, мне пошло бы на пользу какое-то время пожить в полной изоляции от звуков, впечатлений, от мира в целом, чтобы наконец расслышать то, что есть во мне. Не может ведь и там звучать тишина…» – думала она, удаляясь от бара, унося в себе недоумение.

До сих пор Женька так и не расслышала, чего просит ее душа, какое будущее ей пророчит. Догадывалась, что многим не удается различить этот сокровенный шепот за всю жизнь. Зачем же тогда жизнь?

Точно знала одно: шуршание купюр не заставляет замирать ее сердце. Хотя вокруг твердили, что богатыми становятся личности, а бедным быть стыдно. Забыли, как беден был Иисус…

Пытаясь вырваться из лап безденежья, Женька вместе с тем не видела ничего постыдного в нищете великих актеров, писателей, художников. Ей было бы стыдно жить в роскоши рядом с такими людьми. Но был ли среди их новых соседей хоть один достойный? Личность?

По дороге домой она размышляла о том, кого назвала бы личностью… И решила, что этот человек должен был отдать миру так много себя, что соприкоснувшимся с этим подаренным стало радостнее жить. Радостнее еще и оттого, что с его помощью они поднялись хотя бы на ступеньку по той незримой лестнице, которая ведет к истинной высоте. Где можно вдохнуть самый свежий ветер…

– Вы совсем недавно разбогатели, да?

Внезапный вопрос выдернул Женьку из своих рассуждений. В каком-то километре от дома она увидела Мишку, стоявшего под березой на обочине. Оно клонилось к нему, это дерево, тянулось плакучими ветвями, и каждый лист дрожал от нетерпения коснуться коротко стриженных волос. Мишка ждал, сложив на груди руки, но вид у него при этом не был вызывающим. Он так приветливо улыбался…

– Разбогатели! – презрительно-глуповатое фырканье. – Слово-то какое… Допотопное. Почему это ты так решил?

– Ты все-таки допила сок…

– А с чего ты взял, что мы все же разбогатели? Может, я приехала из… Балашихи?

– Я видел, как вы переезжали. Да я не выслеживал, не смотри так! Мне нравится бродить повсюду. А от вашего дома неплохой вид.

– Ты художник?

– Я похож на художника? – Он чуть отвернулся, и его щека опять покрылась светящимся жаром рисунком.

– Вообще-то, нет. Слишком ты бритый для художника. Я представляю их похожими на хиппи шестидесятых.

– Тогда почему же ты решила, будто я художник? У меня откровенно безумный вид?

– Ну…

– Можешь считать меня художником. В общем-то, это не будет неправдой.

В этих его словах чувствовался привкус зазнайства, но на этот раз Женька не стала протестовать. Слишком хорошо помнила то ощущение паники, что стало бешено пульсировать внутри, когда она не обнаружила Мишку у выхода из бара.

– Не желаешь ли прогуляться? – спросил он, и его тон опять показался ей чересчур галантным, несовременным.

Заглянув в лицо, Мишка послал улыбку, которую ей уже хотелось видеть:

– Пойдем, я покажу тебе, какая тут красотища.

В семье считалось, что Женька готовится к вступительным экзаменам, но обеим сестрам было недосуг поинтересоваться, куда именно она собирается поступать. Если вообще собирается…

– Церковь не одобряет актерство.

Она даже остановилась:

– С чего ты…

– Но на самом деле примерять чужую личину – не такой уж и грех. Важно – что именно ты несешь зрителю в таком образе. Если добро и любовь…

– Почему ты вдруг об этом заговорил?!

Уголки его губ заиграли – вверх-вниз:

– Ты ведь хочешь попробовать?

– Вот черт! Ты экстрасенс, что ли?

Он поморщился:

– Не надо нас путать… И не поминай, пожалуйста…

– Ты семинарист?

Это почему-то рассмешило его.

– Мы ведь уже договорились, что я художник!

– А ты не врешь, что художник? Ты из тех, что рисуют для себя или для мира? – Она плохо представляла разницу между теми и другими, но почему-то спросила об этом.

Он повернулся. И ее будто насквозь прошило этим взглядом, который был как раскрытая ладонь: я доверяю тебе полностью. Женька даже дышать перестала, чтобы удержаться на том уровне, который предлагал Мишка. И кажется, у нее получилось сбалансировать на непривычной высоте, потому что он продолжил:

– Я все делаю для того, кто наделил меня этим талантом.

«Ну, я же говорила – семинарист», – подумала Женька несколько разочарованно. В ее воображении начала расти монастырская стена…

А Мишка уже показывал, как переливаются оттенки бархатистой травы, вобравшей солнечные волны. Ей захотелось прижаться ладонью к одному из желтых пятнышек, но она еще не доверяла Мишке настолько, чтобы быть с ним самой собою. Он, похоже, был из другого теста, его открытость могла показаться просто придурковатостью, если б…

«Да просто если б он не был таким симпатичным!» – ее развеселила эта мысль. Посмеяться она любила, но Мишка этого пока не знал.

Глава 4

– А твоя дребезжащая пластинка прибудет?

Почти девчоночий голос за стеной прозвучал так ясно, что Глеб мог вздрогнул от неожиданности, если б был на это способен.

«Да что эта девочка знает о дребезжащих пластинках?!» – его и раньше раздражало, когда люди брались рассуждать о понятиях, с которыми сами дела не имели. Эта юная соседка никак не могла слышать ни граммофон, ни патефон, ведь Глеб и сам их не слышал. Его юность пришлась на преломление десятилетий: в восьмидесятом он окончил школу.

Мысли его улыбнулись. Этот год всегда будет помниться даже не самой Олимпиадой, а прощанием с медвежонком, улетающим на воздушных шарах. Тогда Глеб еще не добрался до Москвы, он следил за поднимавшимся в небо медвежонком по телевизору и до сих пор помнил, как все острее щипало в носу. От него улетало детство… Каждый на стадионе прощался с чем-то своим. И в то же время все вместе плакали от единого ощущения, что так хорошо уже и быть не может.

Ему была знакома эта горестная беспомощность. Как раз за год до олимпийского лета он впервые знакомился, а потом прощался с Черным морем. Оно было тогда вроде как единственное, другие моря доставались единицам. И хотя после Глеб мог позволить себе любое, Черное оставалось единственным…

В тот последний, пасмурный день в Ялте, то перебивая, то сливаясь с дыханием волн, возбужденных нетерпеливым ожиданием шторма, где-то вокруг, не в голове, а в воздухе звучала песня: «Зачем же я пришел сюда? Ведь море – это лишь вода…»[1]

Но Глеб уже тогда понимал, почему стоит ехать к морю за тридевять земель. Не ради загара, конечно, и не за курортными романами, все это лишь приятное приложение. Но ощущение величия и свободы, которыми должна быть наполнена каждая жизнь, так зримо и пронзительно не чувствуется больше нигде.

Жаль, что это ощущение забылось так скоро… Жизнь прошла и без величия, и без свободы.

…Другой женский голос, хрипловатый, насмешливый, ответил с укором, который невозможно было принять всерьез:

– Не смей издеваться над ним, малыш! Он влюблен в меня столько лет, сколько ты еще и на свете-то не живешь. Это, знаешь ли, заслуживает уважения.

– А по-моему, это глупо!

– Любить меня?

– Да нет! Не именно тебя. Вообще мучить себя из-за кого-то столько лет! Он же знает, что ты к нему никак.

– Достань-ка лучше заливку, наш пирог требует сдобрить его.

– Он успеет допечься?

– Ну, не ринутся же они сразу к столу… Предполагается, что сначала их заинтересует дом, а потом уже стол.

– Так он приедет?

Старшая из женщин («Мать?» – попытался решить для себя Глеб) ответила не сразу:

– Я пригласила.

– А вот зачем, если ты хочешь отвязаться от него?

– Разве я сказала, что хочу отвязаться?

Юный голос протянул с упреком:

– Света! Ты что, как собака на сене, что ли? Он же тебе не нужен!

«Не мать, – уловил Глеб. – А кто же она ей тогда?»

Это не слишком-то волновало его, но нужно было хотя бы попытаться набить каким-то мусором ту временную пропасть, что зияла вокруг его постели.

– Женька! Нужен, не нужен… Негоже так говорить о людях! Ванечка – мой друг, и я им дорожу как другом, как же – не нужен?!

Глеб запомнил: «Женька. Вот как зовут эту девочку». У него была масса времени, чтобы вырастить из имени образ. Но этим он займется позднее, когда женщины выйдут из кухни. Из его теперешней жизни.

Между тем Женька, словно оттолкнувшись от его мысли, выкрикнула, юродствуя:

– Скажите, возможна ли дружба между мальчиками и девочками?

– Возможна, малыш, возможна. Только не в твоем возрасте. Не когда гормоны бушуют.

– Не так уж они и бушуют, между прочим… А ты почему за Ванечку замуж не вышла еще до того, как вы в друзей превратились?

«Да, почему?» – протиснулся Глеб в едва наметившуюся паузу.

Часы в комнате звучно зашуршали, отсчитывая секунды, а разрыв между прозвучавшими словами и будущими все тянулся и тянулся, превращаясь в зловещую временную трещину. Глеб с ужасом ощутил, что соскальзывает в пустоту, от которой каким-то чудом успел отвыкнуть за те минуты, что прожил с голосами незнакомых людей. Роза просчиталась: он припал к этой призрачной жизни всем, что в нем еще могло чувствовать.

«Они вышли из кухни? Догадались, что здесь дыра? Нет, как это возможно?» – вопросы стучали быстрее часов, а ответов не было. Если эти женщины просто перешли в комнату, Глебу оставалось только смириться и учиться тому, чего в нем никогда не было, – терпению. Ему нравилось жить в движении, на скорости, в порыве, потому он когда-то и примчался в Москву: этот город жил в его темпе. Зря он построил этот дом за городом, может, это и стало его главной ошибкой…

– Малыш, разве ты не знаешь, что я была замужем? – наконец отозвалась женщина, по голосу которой Глеб успел соскучиться за эти нескончаемые секунды.

– Так вроде даже дважды, – хихикнула та, которую он про себя называл девочкой, хотя ей вполне могло быть лет двадцать.

Светлана густо хмыкнула:

– Первого-то я не считаю! Я же ушла от него. Замазала чернилами на листе своей жизни.

– До того густо, что я даже в лицо его ни разу не видела.

– Иногда мы созваниваемся…

Женька подождала, но содержание разговоров не приоткрылось ей. Тогда она сердито спросила:

– И что там без него осталось? Один Петя?

И опять разразилась тишина, которой Глеб так боялся. Как давно? Пять минут? Почему эта женщина так долго не могла заговорить об этом самом Пете?

У Глеба в жизни был свой дядя Петя, комический персонаж, этакий фронтовик Хлестаков, с оторванной пяткой. Глеб хорошо помнил, как менялись на протяжении его детства рассказы дяди Пети о его участии в великих битвах Второй мировой. Сначала тот нехотя признавал, что не доехал до фронта, потом решился вплести в свое повествование одну атаку, за ней другую и постепенно добрался до Берлина. Выходило так, хотя дядя Петя и не решался утверждать напрямую, это казалось чересчур даже ему самому, что пятку ему оторвало во время водружения советского флага на крыше Рейхстага. Но поскольку он сразу попал в госпиталь, воспели только тех двоих героев, что немного помогали ему. Обидно? Ну, что вы! Главное, мы победили!

– Петя оставался бы единственным, даже если бы я снова вышла замуж, – каким-то отчужденным тоном проговорила Светлана. – Но, чтоб вы знали, я не собиралась и не собираюсь этого делать! То, что эти уроды, подонки убили его, еще не значит, что он умер и для меня.

Приняв как должное прозвучавшую в ее голосе злобу, Женька с любопытством спросила:

– А как ты их нашла? Финала я так и не услышала. Ты же сама их разыскала потом?

– Да уж нашла! – Смех еще более злой, похожий на лай. – Ренатка не зря меня уговорила детективчики писать, сидит во мне ищейка какая-то… Но теперь – баста. Налакалась крови за эти годы, хватит.

– В том смысле, что ты больше не будешь…

– А ты против? Голодной смерти опасаешься? – Теперь смех прозвучал мягче, но в нем послышалось что-то старческое, почему-то огорчившее Глеба.

– Ну, конечно! – послышалось возмущенное. – Я же главная нахлебница! Я тебя заставляла, что ли, впрягаться во все это? Мне этот дом…

– Женька, стоп! Не смей валить на мать. Дом этот нам всем был нужен.

«И сколько же вас там?» – заинтересовался Глеб. По старым, «совковым» меркам места хватило бы и на десятерых.

– Три взрослые бабы на две крошечные комнатушки – это ад кромешный!

Глеб закрыл глаза. Три женщины за стеной. В той самой половине, куда он привел Нину, хотя сначала хотел поселить родителей, чтоб хоть на старости лет… Но потом легко уговорил себя, что им хорошо в родном захолустье, в квартирке первого этажа с видом на помойку. Он же высылает им деньги! А Нина… Зачем-то она все время должна была быть под рукой. Может, для того чтобы Роза не забывала о ней ни на секунду?

– Если б на этот дом пахать не надо было, я могла бы в общежитие уйти!

– С московской-то пропиской? Не смеши меня, малыш! И вообще, чем тебе не нравится этот коттедж?

Ему представилось, что Женька упрямо наклонила голову:

– В том-то и беда, что он мне жутко нравится!

– И? В чем беда-то?

– Не понимаешь? Тебе не стыдно в таком доме жить?

– Бог с тобой, почему мне должно быть стыдно?

– Ты же писатель!

– А… Ты насчет голодающих стариков? Я заработала эти деньги, малыш. Я их не украла.

– У тебя же у самой ломка без конца оттого, что ты их как киллер заработала! А давайте так и назовем: дом на крови. Есть же Спас…

Светлана негромко хлопнула ладонью по столу:

– Не глупи!

– Я и нашу кровь тоже имею в виду. Этот дом ведь из нас все жилы вытянул! Ты с этими дурацкими детективами пласталась, я тоже черт-те чем…

– Не забудь про мать. Она, чтоб вы знали, по таким помойкам со своими клиентами лазила!

– Я знаю. Ты не думай, что я маму в чем-то обвиняю или… Да нет! Я вижу, как она пашет. Просто я подумала: у нас же всю страну болото нищеты засасывает, а мы живем как чертовы олигархи.

«Дурочка. – Глеб расхохотался бы, если б смог. – Что она знает о жизни олигархов! Такие дома у них для прислуги…»

Звякнула брошенная ложка, и Светлана протяжно загудела:

– Ну, ты что, малыш… Тебе не в чем себя упрекать. Никому из нас. О чем плакать-то? Поступишь ты в институт, куда он от тебя денется?! Как раз теперь – самое время.

Всхлип едва просочился, но Глеб уловил его: «Плачет? Глупенькая… Кому оно нужно в наше время – это высшее образование? Вагонами воровать и без него можно. В депутаты прямо с тюремных нар идут, в губернаторы… Правда, девчонке, может, и пригодится. Хотя лучше б замуж или в подружки к кому…»

И вдруг опомнился: что я несу?! Валяюсь тут в собственных испражнениях, вот оно – мое депутатское счастье. Могла ли быть та авария случайной? Накануне-то выборов? Нина, Роза… Все счастливы до одури. Оставался бы инженером, никому не помешала бы моя жизнь.

– Привет, Огарок, – вдруг обратилась Женька к кому-то, но тот не ответил.

Глеб попытался угадать: «Животное? Пес? Кот? Хомячок?» С последними он никогда не имел дела и не знал, выпускают ли их разгуливать по дому.

– Эй, кот, ты что делаешь? – воскликнула девочка. – Смотри, смотри, как он о стену трется!

«О стену? Он чует меня?!» – Глеб замер и вдруг понял, что стоит ему застонать, как женщины услышат его. А кот уже знает, кто за стеной, его не обманешь.

Мысли заметались в панике: выдать себя? И жену заодно… Чем это обернется? Соседки обнаружат его, ужаснутся, пожалуются… Куда? В полицию? В какую-нибудь социальную службу? Его «спасут», отправят в хоспис, где не будет этой жизни за стеной, женских разговоров о непонятных ему вещах, внезапных открытий под конец жизни…

Светлана прогудела:

– Пошел отсюда! Порвешь тут все, Ренатка тебе задаст. Она говорила, это кубинская соломка, а ты о нее когти точить собрался!

– Не пинай его! – возмутилась Женька.

– Да я не пнула, так – отодвинула легонько.

– Мама говорит, что он единственный мужчина в нашем доме. Прояви уважение!

Глеб непроизвольно отметил: «Единственный». И почему-то обрадовался этому…

– Кажется, кто-то подъехал, – сказала Светлана, раздались шаги, верно, подошла к окну. – Нет, это не к нам. Соседка вернулась. Стройненькая… А его я что-то ни разу и не видела.

Женька фыркнула и втянула слезы:

– На что там смотреть-то? Воровская рожа. Наглая и дебильная. Не видела таких, что ли?

– Женька, нельзя же так – за глаза! Мы ведь не знаем наверняка, что он вор.

– А кто еще может купить себе такой дом?

– Мы, например… Не хочешь попробовать? Кажется, уже готово…

– Не хочу. Мы всего половину купили! На целый нам еще десять лет копить надо было бы. Мама говорит, что цены на жилье растут так, что за ними не угонишься.

– Ей лучше знать… А вот теперь к нам пожаловали! Миловановы, если меня зрение не подводит.

– Подумаешь, гости! – фыркнула Женька.

Глебу подумалось, что она сейчас должна раскачивать ногой, закинутой на другую, и презрительно кривить пухлый, мягкий рот. Такой был у Нины… Почему – был? И сейчас такой же.

«Я привыкаю обо всем думать в прошедшем времени, – признал он. – В будущем – только одно…»

– Ну, она все-таки старая подруга твоей мамы. Между нами, рядом с Ренаткой действительно старая.

– Почему между нами? Скажи маме, это ж дико приятно! А насчет друзей… Мама сама сказала, что друзей на новоселье не будет. Денег-то нам никто не одолжил, когда на этот чертов дом не хватало, а?

Знакомо скрипнула дверца духовки: Нина иногда запекала курицу, больше она ничего не готовила. Их негласный уговор предусматривал, что это он будет ее кормить. Хотя Глеб тоже, конечно, не торчал на кухне, привозил готовое.

– Нынче, чтоб вы знали, никто никому в долг не дает. Особенно друзьям: расписку брать неловко, а без нее могут и не вернуть.

Глеб согласился: «Это верно. Хотя и противно…»

За стеной отозвалось эхом:

– Противно все это.

– И мне противно. Да что поделаешь? Плетью обуха не перешибешь.

– А двумя плетьми?

Какое-то время Глеб продолжал вслушиваться в тишину, которая с каждой секундой становилась все плотнее, все плотнее. Она давила на уши, склеивала веки: уснуть и видеть сны… Смириться и ждать, когда на соседскую кухню заглянет кто-нибудь еще.

Жена не включала для него ни телевизора, ни радио, и Глеб пристрастился пересматривать свои воспоминания. Где-то он читал, что из давнего помнится не то, что было, а вспоминавшееся после самого события. Память хранит слепки…

Но сейчас Глебу являлись дни, минуты, которые он не перебирал раньше, совсем не помнил о них. Они всплывали будто из ниоткуда, разноцветными поплавками, вытягивая за собой ощущения, запахи… Особенно яркими были летние, накатывающие целыми волнами. Лица возникали незастывшими снимками, он отчетливо видел короткие гримасы, улыбки, движения бровей…

Самым трудным оказалось припомнить имена. Как звали ту девочку из прощального дня на море, которая, сидя на прохладных (было пасмурно) камнях, жонглировала тремя желто-красными персиками? Они были до того спелыми, что к ее острым локоткам стекал сок, и Глебу хотелось слизнуть сладость, но он, само собой, и вида не подал. Пятнадцать лет! Борьба ноющего во всем теле вожделения и стыда за него. Знал ли он имя этой девочки с шоколадными, блестящими ногами? Кажется, они разговаривали о чем-то… Или нет? О чем можно было беседовать с девочкой, к коже которой постоянно хотелось прикасаться и, свернувшись, лежать на ее коленях…

А тот мальчишка из другого лета, его недруг, какое имя он носил? Они враждовали только потому, что каждый претендовал на роль лидера летнего лагеря. Кто из них победил в той странной борьбе, так похожей на страсть? Глеб никак не мог вспомнить этого. Да это больше и не имело значения…

Глава 5

Слоняясь среди гостей, Женька и не скрывала того, что непривычная злость нарастает в ней, заставляя поеживаться, как от колючей шерсти, раздражающей кожу. Им так хорошо тут втроем, ну, вчетвером, считая Огарка. А сейчас чужие люди в доме, который тоже пока не стал родным. А вдруг стены впитают не ту ауру? И опять Светлане придется обходить со свечкой все комнаты, все углы, нашептывая что-то, наверное, уговаривая дом принять и полюбить их. Или, по крайней мере, дать им наконец пожить спокойно.

Последние три года в старой квартире были похожи на кошмар. Ожидание переезда, который, как линия горизонта, с каждым днем уползал дальше и дальше, наэлектризовало все: истертый палас на полу большой комнаты (в другой не было ничего, голые доски), ручку древнего холодильника «Памир», одежду, ладони… Их било друг от друга током. Тесно, так тесно!

А еще в старой квартире умирала бабушка, в одночасье, после инсульта, превратившаяся в другого человека. Не в человека даже, а… Женька не могла подобрать слова. Обычно таких сравнивают с растением, но растение ведь не мажет стены калом, не пытается сбежать из дома на ночь глядя, чтобы заставить всех троих побегать по морозу, не ест вилкой суп…

«Но ведь она – живая», – уговаривала себя Женька после очередного приступа ненависти, заставлявшей ее кричать бабушке, изорвавшей на клочки ее учебники: «Чтоб ты сдохла! Один вред от тебя!» А та не понимала и улыбалась через окно уходящему солнцу, может быть, уговаривая забрать ее с собой. И у Женьки лицо горело до того, что кожа, казалось, вот-вот лопнет: «Она ведь живая, нельзя так…»

Рената влетала в эту угрюмую квартирку, как светлая фея. За ней тянулась гирлянда забавных эпизодов, которые она весь день собирала для дочери. И для выжившей из ума матери. Женька могла поклясться, что веселый голос Ренаты пробивался в сознание бабушки. И та улыбалась уже осмысленно, получая удовольствие от общения с дочерью, способной смеяться…

– Я хочу быть такой, как ты, – признавалась Женька не раз. – Приносить с собой свет… Но у меня не получается.

– Ты лучше меня! Умнее, красивее. – Рената произносила это так убежденно, что дочь начинала верить.

И они опять припадали друг к другу, не для того, чтобы подпитаться энергией, а напротив – с желанием поделиться.

Потому-то сейчас Женьке было так обидно за мать: напустила в дом чужих людей, старается угодить им, понравиться… Зачем это ей? Она и так лучше всех. Убеждение в этом с годами только усиливалось, хотя Женька не раз читала, будто своих матерей любят только в раннем детстве. Но Рената по-прежнему оставалась смыслом ее жизни, и, когда матери не было дома, Женька тосковала по ней, не находила себе места.

Светлана не могла заменить сестру, у нее самой истощались жизненные силы, если Ренаты слишком долго не оказывалось рядом. И только в присутствии сестры Светлана оживала и тоже начинала искриться, острить, и тогда пространство заполнялось смехом, от которого у их кота подергивались уши. Но Огарок терпел. Наверное, дал себе слово безропотно сносить все причуды этих женщин, подобравших его котенком на пепелище церкви…

Выскользнув из дома, Женька быстро обошла участок, принадлежавший им, и направилась в лес. Ей понравился лес – смешанный, не скучный. Сейчас все в нем только вспоминало себя таким, каким было прошлым летом: лопушки выросли размером с подорожники, папоротник был не крупнее листьев петрушки. Если не поднимать глаза, вокруг было кукольное царство, Женьке даже стало жаль, что больше нельзя усесться с игрушками прямо на траве, не опасаясь клещей…

Желая отогнать соблазн, она подняла голову и, пытаясь увидеть все вокруг Мишкиными глазами, улыбнулась смешному, бутылочному стволу сосны, проследила темный блеск рябиновой кожи, наводящий на мысль о старом столовом серебре. Перезрелые, словно раздутые ветром пушинки вербы золотились на солнце, сливаясь в светящееся облако.

– Хорошее место, – подумалось вслух, и она испуганно оглянулась, но никто не вышел из дома вслед за ней.

Здесь легко дышалось, хотя и в доме был свежий воздух – Женька еще раз убедилась в этом, вернувшись к гостям. Она настороженно всматривалась в лица гостей: «Почти никого и не знаю. В ту квартиру маме стыдно было людей приглашать…»

Единственная из семьи, Рената сразу почувствовала себя своей в новом жилище. У нее не вызывали робости ни массивные блестящие краны, с которыми она одна тут же сообразила, как справиться, ни белые кожаные диваны в гостиной – Рената плюхнулась на один из них, как только поставила сумки с одеждой. Прямо в джинсах…

Она с ходу запомнила, в каком окне появляется солнце и откуда лучше любоваться закатом. В первый же вечер Рената научила сестру, как пользоваться духовкой, которую хозяева тоже оставили им. Светланино недоумение по этому поводу она попыталась развеять, отмахнувшись: «Для них это такая мелочь! Если уж они эту половину дома продали куда дешевле, чем могли бы…»

– Воздуха много, – одобрительно отозвался кто-то за Женькиной спиной.

Она обернулась, но говоривший успел отвернуться, смешаться с теми, кто этого заметить не мог. У нее возникло ощущение, что упущен очень важный человек, сумевший уловить главное в том доме, который ей так хотелось и страшно было полюбить, как живое существо. Женька поискала глазами: кому мог принадлежать этот голос? Он напомнил ей Мишкин, но ведь его не было… просто не могло быть среди этих людей…

«Надеюсь, я не дойду до того, чтобы всюду слышать его голос». – Она подумала об этом с опаской, из которой проступила капля сожаления: неужели так и не узнать ей, как это происходит с другими? Один взгляд из миллионов устремляется прямо в сердце, и оно замирает, застигнутое врасплох. Один голос из гигантского хора звучит так, что отзываются струны души…

Женька крепко ухватила невидимые вожжи, остановила эти никчемные сожаления: «Но потом все проходит, даже отголоска не остается. Только у некоторых… И они пишут: “Я помню чудное мгновенье…” Но я не из их числа».

Рядом с матерью она увидела Родиона, и эта картинка показалась естественной, хотя они расстались (Женька была в курсе их романа) уже года два назад. Но эту фразу насчет полноты воздуха произнес не он, его голос Женька узнала бы. Почему он помнился до сих пор? Ведь она никогда не была влюблена в Родиона, мужчины его возраста казались ей такими занудами!

Наверное, все объяснялось тем, что Женька впервые услышала Родиона, сидя в зрительном зале, а все, что происходило на сцене, тогда казалось ей волшебством. Она была просто сражена, когда один из этих почти мифических персонажей начал ухаживать за ее матерью, конечно, лучшей, но обычной женщиной. Светлана усмехнулась тогда в ответ на поток изумленных Женькиных восклицаний: «И боги спускаются на землю…»

Сама Светлана сейчас разговаривала с Ванечкой Калюжным – «дребезжащей пластинкой», как Женька окрестила его еще в детстве. Ей запрещали смеяться над его манерой исполнения, и потому дух противоречия каждый раз, когда Ванечка брал гитару, посылал смешинку.

«Сейчас уговорит его спеть! – Женька заранее прикусила губу. – Хотя его и уговаривать не надо. Рад стараться».

В душе она немного завидовала Ванечке, потому что всегда мечтала овладеть гитарой, вожделела к ней, как к человеку, который откровенно избегает близости, но все не хватало времени заняться этим всерьез. Сейчас Женька пробовала себя в журналистике, писала рецензии на новые спектакли, репортажи с мест происшествий, статьи о молодежных проблемах – словом, бралась за все подряд, надеясь хоть чем-нибудь зацепить главного редактора, который смотрел на нее, как на щенка, нахально пытающегося пробиться в стаю.

– Давайте послушаем! – призвала Светлана, чуть повысив свой хриплый, низкий голос. – Иван принес нам новую песню.

«Опять посвященную тебе!» – про себя добавила Женька с ехидцей. Ей было и приятно, и немного смешно то, как трогательно этот человек влюблен в ее тетку. Наверное, даже не замечает, что Светлана стала похожа на старую собаку с обвисшими брылями. Посветлевшие с годами глаза странным образом выпучились, как у рыбы, а профиль вытянулся вперед небрежно нарисованной объединяющей скобкой. Только густые, длинные волосы потрясающего орехового цвета источали блеск юности и запах леса – так было, даже когда они жили в городе.

Женьке казалось, эти волосы делают Светлану похожей на лесную колдунью. Не ту, киношную, красота которой – дело гримеров, а настоящую, странноватую, постаревшую, в чем-то даже уродливую, как отдельные сучья сосны. Зато живую, завораживающую своей естественностью, неправильностью, что мешало видеть в ней взрослого человека, от которого следует скрывать секреты. И некоторые Женька не скрывала.

Только в Светланиной памяти остался день, когда племянница явилась домой утром, непроспавшаяся, с трудом вспомнившая, с кем провела ночь. Рената тогда угодила в больницу с аппендицитом и осталась в полном неведении насчет той ночи, которую Женьке и вспоминать-то было противно. И Светлана сразу угадала это ее отвращение к себе самой и не стала подливать масла в огонь – и без того жжет девчонке душу, сама себя наказала. Пару дней Женька не могла поднять на нее глаз и злилась на то, что до такой степени стыдится себя, а потом Светлана встретила ее с работы (тогда – курьером) свежеиспеченным тортом и прохрипела:

– Мы – семья, малыш. Значит, все поймем, все простим. Не о чем и беспокоиться. Пожалуйста, помни это.

И Женька разревелась прямо на пороге… Ей была невыносима мысль, что она может разочаровать маму, но Рената не услышала от сестры ни намека.

Разве Ванечка Калюжный знал такую Светлану? А может, и знал, их отношения были для Женьки хоть и не особенно интересной, но тайной. За что-то ведь он любил ее целую жизнь…

Они встретились взглядом, наверное, Иван почувствовал, что Женька рассматривает его. С его узкого лица ее взгляд тотчас соскользнул – на чем там задерживаться? Все щелочками – глаза, рот, и голос такой же, будто мелко дробится, просачиваясь сквозь отверстие, вроде того, что делают в почтовых ящиках.

На секунду Женька задумалась без насмешки: можно ли его песни назвать письмами? Есть в них какая-то исповедальность, в которую – не будь Ванечка Ванечкой – она непременно влюбилась бы, ведь в поэзии, в прозе, в музыке только это и признавала. Но этот смешной, слишком знакомый человек – разве он мог вызвать восхищение?

Светлана тоже заметила, что племяшка, сердито прищурившись, изучает их с Ванечкой совместимость, хотя час назад обговорили то, на каком все это уровне. До любви не поднимется никогда.

«Бедная, – не в первый раз она подумала о Женьке с такой пронзительной жалостью, что сердце зашлось. – Мы все время втягиваем ее в свой возраст, а ей тут скучно, неловко. Полевой цветок с пушистой головкой среди толстокожих комнатных растений… Девчонке кислорода среди нас не хватает».

Продолжая кивать Ванечке, она поискала глазами сестру. Но первым делом увидела кота, восседавшего между белыми балясинами лестницы, ведущей на второй этаж. Маленьким Огарок прятался от гостей, забивался под диван или куда-нибудь еще, и потом приходилось искать его и вытаскивать. Но в этом доме кот почувствовал себя хозяином – его ведь пустили первым! И наблюдал за чужими людьми с презрительным спокойствием: «Вы уйдете, а я останусь».

Правда, эту уверенность Огарок обрел не сразу. В первый вечер от ужаса забился куда-то, и разыскная операция трех женщин не дала результатов. Рената решила оставить кота в покое: ночью сам выберется, все обследует, выберет себе место…

Собственно, так и произошло. Уже утром Огарок изволил позавтракать, а вечером поужинать. Уморить себя голодом кот не пытался… Проблема была в другом: он категорически отказывался сходить в лоток. Хотя Рената первым делом показала ему, где справлять свои кошачьи нужды, и даже, не жалея ногтей, поскребла, всем видом изображая неземное удовольствие. Но кот не спешил ей верить…

– Да он уже надул где-нибудь! – веселилась Женька. – По запаху найдем.

Но последствий кошачьей анархии не обнаруживалось, и сестры заволновались всерьез. Как человек своего времени, Рената схватила гаджет и начала набирать в «Гугле»: «После переезда…»

И тут ее разобрал смех! Тыча телефоном сестре в лицо, она стонала от смеха:

– Ты посмотри, посмотри! Какой перечень высветился: кот не ест, кот не пьет, кот не ходит в лоток, кот гадит где попало… И все только про котов!

– Земля вращается не вокруг солнца, а вокруг котика, – подхватила Светлана. – Просто на него больно смотреть, и мы не можем разглядеть ни ушей, ни усов.

Просмеявшись, Рената вычитала на одном из «звериных» сайтов, что кот может протерпеть четыре дня, и успокоилась, ведь прошло только три. Ее расслабленность теплой волной прошла по дому, вымыла кота из-под кресла и донесла до лотка, в который он тут же благополучно и сходил.

Это грандиозное событие девицы Косаревы отметили бурно, открыв бутылку шампанского, припасенного к новоселью. Но облегчение Огарка они дружно признали более важным.

Коту бокал не предложили, поэтому он гордо прошествовал назад к креслу, но больше не стал прятаться под ним. Отныне и навечно это был его трон и его кошачье царство.

Светлана еле отыскала взглядом сестру с Родионом. Они забились в темный угол и зыбко покачивались там двумя растушеванными тенями. Когда-то они имели четкие контуры, потому что отношения их были определены и понятны обоим. А теперь все расплылось, потеряло очертания, и лишь из-за того, что Рената страдала паническим страхом перед протяженностью отношений. Это своего рода клаустрофобия: боязнь пространства, замкнутого в одном человеке.

Или ей просто не встретился человек, несущий в себе безграничность, какую сама Светлана почувствовала в Петре, когда еще даже не его самого, а картины его увидела? Увидела то, что могла бы нарисовать сама, если б умела. В этих полотнах был тот же дух, наполнявший и ее книги того времени. Такой же воздух, те же прозрачные краски.

Светлана писала так до того дня, когда Петю убили и с ним кончилось все. Слова кончились, мысли. Она разом перестала и видеть, и чувствовать, и думать разучилась, только сюжеты сколачивать еще было под силу. Что-то и в ней самой не то чтобы умерло, а словно пересохло: русло осталось, но наполнить его было нечем.

Ее не оставляло ощущение, будто все вокруг ждали, что трагедия ее выплеснется новыми страницами, как у Лиснянской[2]. А ей не писалось. Совсем. И Светлана никому не могла объяснить (да и не бралась!), что это любовь билась в крови особыми, только ее словами. При жизни Петр щедро раздавал себя ее героям: одному – ночной шепот, другому – дневные причуды, третьему…

Когда его не стало, Светланино воображение обезлюдело. Герои ее детективов людьми не были, их не нужно было рожать в муках и радости. Сплошные картонные, шаржированные муляжи. Но этот жанр и не требовал большего. Светлана вопрошала с горечью: «Как их можно читать? Почему это продается такими гигантскими тиражами? Мои книги так не продавались. Вообще почти не продавались. При нашей с Петей жизни. Как несправедливо. Как глупо…»

Теперь вокруг плескалась пустота, мешала дышать, проникала внутрь. Светлана хваталась за плечи, щипала кожу, проверяя, не исчезла ли сама, не поглотила ли и ее эта бездна пустоты, втянувшая Петю, не отдавшая его, как она ни просила…

Остывшая мастерская потерянно смотрела неоконченными портретами, в том числе и ее – первым и единственным. Над ним Петр работал неторопливо, так наивно уверенный, что они будут жить долго и счастливо… Как посмела она не умереть в один день с ним?! Удержалась на жажде мести, похожей на изжогу, – так же подступала к горлу, требуя крови вместо соды.

А потом оказалось – момент упущен, что-то другое уже держит на этом свете: подросшая племянница, чудесная девочка с пушистыми волосами и глазами олененка, вбежавшего в город; безумная мечта сестры о большом красивом доме для всех, осуществить которую, как выяснилось, без Светланы ей не под силу. И она почувствовала себя обязанной помочь им, спасти родных, раз не смогла спасти любимого.

Тем более это было несложно. Читатели детективов не требовали подбирать особую, именно для этой книги, мелодику языка, можно было писать по одной схеме, не задумываясь, как сочетаются слова и сочетаются ли вообще. Все принималось, все проходило…

Светлану передергивало от собственной униженности: это же все равно что заниматься проституцией, пережив великую любовь. И цель была та же, и оправдания, как у падших женщин Достоевского: «Я же не для себя стараюсь…»

Одно утешало: издательство сразу предложило ей взять псевдоним, своего имени она не замарала. Теперь, когда Светлана отстранилась, за Татьяну Днепрову, пыхтя от усталости, строчит целая группа товарищей, изо дня в день откалывая по кусочку от своего таланта и меняя эти драгоценные крохи на золотые монеты.

«Кому он поет эту песню? – чуть улыбаясь Ванечке, подумала она с раздражением. – Той меня давно нет, и ей уже не возродиться. А может, той дамы и не было во мне, такая удержала бы себя на пьедестале. Я и не стояла на нем никогда…»

Погладив ее по плечу, мимо скользнула Рената, до блеска в глазах упивающаяся восторгами тех, у кого не было старшей сестры, способной заложить свою душу. Светлана повернулась, успела взглядом схватить тонкость профиля: «Господи, вот же красавица!» Это подумалось отстраненно, не по-родственному.

Рената была бы рада услышать это, она тоже порядком выдохлась за годы Больших Накоплений. Ноги сбила, бегая по городу за клиентами, телефон из рук не выпускала, даже в ванную с собой брала, за обедом рядом с тарелкой клала. Светлана готовила эти обеды на всех с радостью: хоть на час оторваться от этих чертовых кровавых рукописей! Она называла себя ходячей газовой камерой: «Во мне сейчас целые горы посиневших трупов. Вот что необходимо для высшей цели!»

А цель и вправду была неплохой. Светлана незаметно обвела взглядом золотистые стены гостиной, на которых будто осела солнечная пыльца. Рената растолковала, что в народе такие обои называют «под фетр», их не каждый может себе позволить. Старшей сестре досталась зеленая спальня с растительным орнаментом, она мрачно пошутила: «Чтобы глаз отдыхал после моря крови».

Рената влюбилась в персикового цвета будуар, а в комнате, которую выбрала Женька, стены были покрыты маленькими черными иероглифами, а оба окна закрывались занавесями из бамбука. Едва ступив на порог, племянница шаловливо оттянула внешние уголки глаз:

– Японский стиль!

– Япона мама, – пробормотала Светлана, но оценила минимализм обстановки: много света и почти никакой мебели, только раздвижной зеркальный шкаф, низкая кушетка с ортопедическим матрацем и небольшой компьютерный столик у окна.

Правда, самого компьютера не было, и это огорчило Женьку, но Светлана призвала ее:

– Не зажирайся, малыш! Они и так ушли отсюда, считай, с пустыми руками.

– Они могли запросить в два раза больше, учитывая все это! – Рената прыгала по кухне, как девочка, оглаживая большой холодильник, микроволновку, керамическую плиту с большой духовкой.

Светлана настороженно заметила:

– Это и удивляет.

Но сестра ее не услышала.

Она вообще ничего не желала слышать о каких-либо странностях этого дома, вернее, его бывших хозяев. Мало ли на что могли срочно понадобиться деньги, вот и продали половину дома. А других покупателей Рената сама отсекла, так что цена и не могла подскочить, да и установила ее коллега по минимуму. По ее же просьбе, разумеется.

В том, что бывшие хозяева знакомиться не желают, Рената тоже не видела ничего противоестественного: когда у людей финансовые проблемы, им не особенно приятно общаться с теми, кто в курсе…

– Я-то этих всех созвала потому, что мы свои уже решили, – счастливо улыбаясь, сказала она о сегодняшних гостях.

– Как хочешь, малыш, – привычно отозвалась Светлана. – Лишь бы тебе хорошо было.

Глава 6

Волосы взлетели темным вихрем – так стремительно Рената обернулась на голос, спросивший на ухо:

– А у этого Ванечки есть диск или кассета с его песнями?

– Ты опять тут! – Она кончиками пальцев толкнула Родиона в грудь. – Я же тебя в гостиной оставила.

– А мне захотелось взглянуть на вашу кухню.

– Посмотрел?

– Мне выйти? Ты собиралась тут напиться в одиночестве?

Она холодно смерила его взглядом:

– Я не знаю, что такое одиночество. У меня есть дочь. И сестра. И целая куча друзей. Иной раз думаю: просеять бы эту кучу…

– Меня ты уже отсеяла?

– Ты такой крупный, – усмехнулась Рената. – Тебя я просто…

Запнувшись, она наспех заменила одно слово другим:

– Переложила на другое место.

Но Родион хорошо помнил ее манеру выражаться:

– Выбросила, ты хотела сказать. Ну, не смущайся, я ж это знал.

Он внимательно огляделся: все в этом доме second hand, но смотрится неплохо. Рената радуется как ребенок, глаза сияют, даже волосы вьются больше обычного, не стоит говорить ей гадости.

– Так что ты здесь делаешь? Твое место среди гостей. Там ты просто захлебываешься их завистью и бессовестно хорошеешь!

– Глупости! Ты назло всегда говоришь глупости, чтобы я позлилась. Почему это тебе так нравится, а? Кстати, я что-то не припомню, чтобы приглашала тебя.

– Меня твоя сестра пригласила. Что такое у нас с бровками? Да, мы перезваниваемся. Ты не знала?

Родион улыбнулся, подначивая ее сбегать и спросить у Светланы, хотя ясно было, что она этого не сделает. Пока не сделает.

– Ты смело мог бы отказаться.

– С какой стати? Я человек ленивый, но любопытный… – Подождав ее отклика, он пояснил: – Это я Пушкина оспариваю. Но ты этого не читала, наверное.

Шлепнув его ладонью, Рената с удивлением прислушалась к тому, как в груди что-то отозвалось на это короткое прикосновение:

– С литературными спорами катись к Светке! Ей это в радость.

– А тебе что в радость? – тут же уцепился он. – Информация о квадратных метрах? Выставка риелторских бюллетеней? Что тебе нужно, а? Теперь, когда у тебя есть этот дом?

У Ренаты на миг перехватило дыхание: «А правда… Что теперь?»

– Теперь я буду просто наслаждаться жизнью, – ответила она неуверенно и тотчас поняла, что Родион уловил, как все в ней обмякло. Не от страха перед будущим, а оттого, что оно не виделось…

Он улыбнулся ей, как глупившему ребенку:

– А ты умеешь? Старый вояка…

– Замолчи!

Это прозвучало громче, чем ей хотелось, и отозвалось волной раздражения, как подземный толчок вызывает к жизни цунами. Пытаясь удержать его, Рената процедила сквозь зубы:

– Замолчи… пожалуйста. Не порти мне праздник. Если не можешь, лучше уходи.

Родион вдруг с озабоченным видом полез во внутренний карман:

– Я и не думал портить. Я тебе подарок принес. На новоселье.

– Что это? – Она с подозрением всмотрелась в полоску, зажатую в его крупных пальцах.

Он ловко развернул:

– О-ля-ля! Это веер!

И отвесил поклон.

– Для моей прекрасной дамы прямиком из Японии. Мы только что вернулись с гастролей.

– Вас пустили в Японию? И на каком языке вы играли?

– Малыш, – пропел он, передразнивая Светлану, – это же страна всяческих технических прибамбасов! Там в зрительных залах наушнички имеются, через которые им нашего Чехова под Мураками корнают.

– Ужас какой, – рассеянно возмутилась Рената.

Она слышала, что все вокруг читают Мураками, у них в агентстве на нем многие просто помешались, но в литературе ей было привычнее доверять вкусу старшей сестры, а Светлана этим новым японцем особо-то не восхищалась. Ну а Чехов… Это всегда Чехов. Хотя Рената вряд ли смогла бы припомнить, когда открывала сиреневый томик, стоявший в шкафу, в последний раз. В школе?

– Можно, я подарю его Женьке, а? – спросила она, повертев в руке веер. – Это у нее комната в японском стиле. Да мне и обмахнуться-то некогда…

– Ты могла бы просто носить его в кармане халата…

В его лице просматривалось что-то такое настоящее, серьезное, смутившее Ренату: «Он был бы рад тому, что я таскаю его веер в кармане?! Да ну. Бред какой…»

– Ладно, – отозвалась она неуверенно, подозревая, что Родион все же играет, посмеивается над ней. – Я так и сделаю. Только я не ручаюсь, что он не вывалится в дырку.

– В следующий раз я привезу тебе кимоно.

– Лучше бутылку саке! Вот чего я никогда не пила.

Тронутые сединой брови оживились:

– Кстати…

– Это для тебя всегда кстати, – проворчала Рената и хлопнула ладонью по его груди. И опять кожу вскользь кольнуло ощущение его тепла…

«Все прошло сто лет назад, – сурово напомнила она себе. – Нечего трупы реанимировать! После него я еще раза три влюблялась, так что…»

Мысль так и сталась незаконченной не только потому, что в руке уже оказалась бутылка коньяка. Ее вообще невозможно было свести к чему бы то ни было…

Приподняв рюмку, Родион удержал ее так, что на линии взгляда Ренаты лишился рта: нос стекал маленьким сосудом с коньяком и чуть подрагивал, когда он говорил. Она едва не расхохоталась ему в лицо, хотя Родион был настроен торжественно, в глазах возникло выражение шекспировской приподнятости.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива в этом доме, – объявил он. – Не важно с кем…

– Нет? – выдавила Рената и снова с силой сжала губы, чтобы не выпустить смех.

– Я просто желаю тебе счастья.

Она куснула себя, приводя в чувство, и сумела проговорить вполне серьезно:

– Очень благородно с твоей стороны.

– Никакого особого благородства.

– Ну что ты!

– Вообще-то я был бы не против, если бы ты пригласила меня пожить здесь. С тобой.

– Ага! Я так и знала, что ты все такой же старый лис, каким был… Сколько лет назад?

– Всего два года. Почти.

– Всего?!

Она действительно была поражена. Секунду назад Рената была в полной уверенности, что они расстались если и не в прошлой жизни, то где-то в самом начале этой. Всего два года… Сколько же она успела прошагать за это время! Оглянулась – Родиона почти не видно…

Только запах его помнился не просто хорошо, а даже навязчиво. В этом артист был консервативен, или просто денег не хватало купить одеколон подороже.

«Подарить ему другой? – задумалась она и тут же отогнала эту мысль. – С чего бы? Он и раньше так и норовил сесть мне на шею, отделалась кое-как… Из-за этого? Уже и не помню. Но сейчас уже больше не посажу».

В кухню не спеша вошел Огарок. Не удостоив их взгляда, прошел к миске, понюхал, но доедать подсохшие мясные шарики не стал. Легко запрыгнул на стул и выжидающе уставился на Родиона: «Ну? Ты скоро уберешься отсюда?»

Рената отметила про себя: «А коту он не нравится… Интересно, кошки правда чувствуют плохих людей или он просто мой настрой угадывает?»

– Ты все забыла? – спросил Родион печально.

Рената рассмеялась – наконец дала себе волю.

– Ой, только не входи в роль! Ты не играл ни Тристана, ни… – Рената запнулась и нетерпеливым жестом попросила его помочь. – Ну, кто там еще помирал от любви?

– Явно не ты, моя прекрасная Рената.

– Да уж, конечно.

Ей внезапно стало скучно, даже коньяк не действовал. Абсолютно пустой, дурацкий разговор, такие Рената не выносила. Или по делу, или, как с сестрой, о сущности бытия. Это, по крайней мере, было забавно: Светлана начинала рассуждать всерьез, и мысли ее иногда бывали неожиданны.

Ренате нравились люди, которым удавалось ее поразить хоть чем-то: словом, взглядом, поступком, даже одеждой, а что? Правда, Светка убедила ее, что насчет прекрасного в человеке и его одежды говорил не сам Чехов, а его пьяненький персонаж – «Такую галиматью-то!», а приписали эту пошлятину самому Антону Павловичу, всю жизнь от пошлости шарахавшемуся. И растиражировали по кабинетам литературы, детям вкус портить…

– Пойдем к гостям, – позвала Рената, подозревая, что в любой момент может зевнуть. А ведь только что смех разбирал – как быстро все в ней меняется…

– Я тебе надоел?

«Понял, надо же!» – это было приятное удивление. Рената даже улыбнулась – заслужил.

– Я ведь хозяйка. По крайней мере, одна из… Негоже исчезать надолго. Да и Ванечку пора остановить, пока не надорвался. Светка готова часами его слушать. Понятное дело, это же все ей посвящено…

– Она сказала, что с детективами теперь покончено.

– Да? – Рената пожала плечами. Деньги еще могут понадобиться, нечего так с маху рубить сук…

– Ну, ты-то наверняка знаешь. А Женька собирается журналистикой заняться?

– С чего ты взял, а?

Это она как раз знала, только вечером шептались с дочкой о ее планах, когда Рената укладывала ее спать как маленькую – так уж у них сложилось, и обеим это нравилось. То, что и Родиону все было известно о Женькиных планах, словно холодным металлом прошлось по телу. Она незаметно передернулась.

– Женька сама сказала.

– Я смотрю, ты тут уже всех исповедовал!

– Ты ревнуешь?

– С чего бы? Конечно, я знаю о планах обеих, еще бы! Другой вопрос: на черта они тебе это все выложили?

То, что он улыбался, слушая ее, разозлило еще больше. Ей мучительно захотелось хлестнуть по этим расплывшимся губам, вкус которых давно забылся. Вести споры цивилизованно Ренате не позволял темперамент: она начинала или орать, или драться.

– Наверное, они не считают меня чужим человеком. Даже Женька.

– С чего бы, интересно? Она родному отцу только по праздникам звонит.

Видимо, она повысила голос сильнее обычного… Или какой-то злой импульс исторгла? Только Огарок внезапно сорвался с места, стрелой пролетел просторную кухню и, подпрыгнув с разбега, впился зубами в руку Родиона.

– Ай! – вскрикнул тот и взмахнул рукой, но кот успел разжать челюсти и оказаться на полу прежде, чем чужой человек запустил его, как мяч в кегельбане.

В следующую секунду Огарка уже не было в кухне, а Рената, давясь смехом, заматывала кровоточащую кисть кухонным полотенцем.

– Скотина, – простонал Родион. – За что?!

«Значит, есть за что, – решила она про себя. – Кот знает…»

– А мне завтра интервью давать на радио… В пластыре идти?

– Ну, не телевидение же! – усмехнулась Рената. И вдруг ее внезапно осенило: близкая среда.

– А у тебя есть знакомые журналисты? Может, преподает кто, а? Надо пропихнуть Женьку в университет. Деньги – это моя проблема, но надо же знать, на кого с этими деньгами выйти.

– Знакомые-то есть… – начал он с неохотой.

Рената погладила его раненую руку:

– Ну и?

– Ну, я сделаю все, что смогу, – тотчас согласился Родион, опять глядя на нее тем собачьим взглядом, который Рената ненавидела.

«Конечно, сделаешь, – ей опять стало скучно. – Застарелые болячки плохо излечиваются. Я твоя застарелая болячка».

Глава 7

«Кто в кого врастает – он в меня или я в него? Но чувствую, что сколько я ни приказывала себе не сближаться ни с кем из местных (чужие ведь по самой сути! Знать их не хочу!), а Мишка уже прилепился ко мне, словно чага к стволу березы. Нет, вру, чага – уродлива, он больше похож на стебель – длинный, по-мужски гибкий, сильный и вместе с тем юный даже для меня, хотя Мишка говорит, что он старше. Но фактический возраст – это ерунда, а вот то, что в нем, может быть, это и есть душа, так свежо и отзывчиво ко всякому штриху этого мира…

Не пустяку, а именно штриху – так он видит. И мне показывает, не ленится, не жадничает, ведь мог бы сохранить для себя увиденные им переливы зеленого в бархатистой свежей траве, и длинные черные перчатки на лисьих лапках, и нежную белизну беличьего пузика, которых я не заметила – слепая горожанка».

Женька записала это в папку «Вуз» – пыталась набить руку перед поступлением. Не только заметки для газеты писать, но и попытаться собственные впечатления записать, хотя вряд ли они куда-то пригодятся. Показывать она их точно никому не собиралась… Просто пыталась передать словами впечатления от прогулки с Мишкой по маленькому частному зоопарку накануне. Сначала Женька восприняла эту прогулку как развлечение: надо же ему чем-то занять девушку, если уж пригласил ее. И ходила, вертела головой, смеялась и сюсюкала с животными, сидевшими в клетках. Даже не сразу уловила, что Мишка исподволь следит не за ними, а за ней.

И только возле медвежьей камеры (иначе и не назовешь!), когда ее внезапно скрючило от стыда за тех, кто посадил лохматого богатыря в крошечный загончик, где он вынужден месить собственное дерьмо, Женька заметила, как прояснился Мишкин взгляд. И поняла: он ждал, что она отзовется болью на то, что увидит… Сам перестрадал раньше, и ему важно было понять: настроена ли Женька на одну волну с ним?

Почему-то она не разозлилась на него, даже когда поняла, что участвовала в задуманном им эксперименте. И оправдание сама подыскала: «А как еще он мог понять, что я за человек? Лучше всего люди проявляет главное в себе как раз в отношениях с животными…»

Но, скорее всего, она охотно простила Мишку просто потому, что у него такие глубокие, темные глаза, и улыбка вспыхивает блеском, и так хорош точеный профиль, в котором просматривается суровость, еще не проявившая себя и ничуть не пугающая. Ведь мужчина должен уметь нахмурить брови так, чтобы не приходилось добавлять к этому удар кулаком по столу, что уже выдает его неуверенность в себе.

Женька разглядела все это в нем, когда они вышли к картонным мишеням – олень и медведь, и Мишка натянул тетиву тяжелого лука, свободно отставив локоть и чуть прищурившись. Чувствовалась в нем в этот момент некая вольная сила и гордость, ни дать ни взять – юный король Артур!

«Может, это и есть он, чудом перебравшийся в наше время и для маскировки сменивший имя? – подумала Женька. – Я ничего не знаю о нем…»

Он не рассказывал. Да она не особенно и выпытывала, потому что тоже считала: совсем не главное, кто у человека отец и мать, он может быть связан с ними почти условно, как я со своим папой… Гораздо важнее, как он смотрит на медведя, загнанного в клетку. Видит ли рисунок облаков и роспись заката… Слышит ли музыку ветра? И что именно он слышит в ней… В тот день ей то и дело казалось, что они видят и слышат одинаково.

Женька до того залюбовалась тем, как Мишка стрелял из лука, что уходить оттуда не хотелось, хотя он промазал раза три подряд, если не больше. Смутился, усмехнулся, пробормотав что-то насчет своих рук, которые не оттуда растут, и это было так трогательно, что она непроизвольно потянулась и поцеловала его в щеку.

Мишка тотчас весь вспыхнул, даже глаза покраснели, будто он собирался заплакать. И Женька вдруг поняла: «Да он влюбился в меня! А почему бы и нет? Разве я уродина? Нет. Хотя, конечно, не такая красавица, как мама…»

– Пойдем, – позвала она и взяла его руку. Пальцы были жестковатые, сухие, ее в сравнении с ними просто младенчески нежные.

Написав это, Женька задумалась: «А трогала ли я когда-нибудь руку новорожденного? Да и видела ли их вблизи? Сама никогда не хотела ребенка, это точно, хотя некоторые мои одноклассницы уже вовсю нянчатся. Ужас!»

Мысль о возможной беременности (случались моменты трусливой жажды крови) всегда казалась ей какой-то потусторонней: «Со мной такого случится не может!»

Но в тот момент, когда она ненадолго задержала Мишкину руку в своей, образ крошечного кареглазого существа с широкой, хоть и беззубой улыбкой почему-то не показался Женьке несовместимым с ее жизнью.

– Знаешь, – неожиданно (как все в нем!) сказал Мишка, – ты будешь очень хорошей матерью. Не наседкой, ты не оставишь профессию ради своих детей. Но ты отдашь им всю свою любовь и всегда будешь жить их жизнью.

– И много их будет? – Она попыталась перевести разговор в плоскость шутки, но его взгляд был серьезен. Он говорил об очень важных вещах и верил в то, что говорит.

– Трое.

– Трое?! – Женька непритворно ужаснулась.

Это рассмешило его:

– Чего ты так испугалась?

– Господи, я и двоих-то вряд ли осилю…

– Ты осилишь. Ты даже не подозреваешь, сколько в тебе энергии… Многим захочется подпитаться, но ты… – Он запнулся и попросил таким тоном, будто мы расставались сию минуту: – Ты береги себя, ладно?

Наверное, не следовало спрашивать об этом, но у нее просто руки похолодели от страха:

– Ты что, уезжаешь?

– Нет, – сразу же отозвался Мишка. – Не сейчас.

– Но вообще – уезжаешь? Куда? Когда?

– Когда смогу себе позволить.

– Тебе нужны деньги?

Он почему-то рассмеялся:

– Нет! Мне нужно… Мне нужна… готовность.

– К чему?

– К жизни.

– А ты не готов к ней?

Его смех переродился в грусть, даже кончики губ дрогнули:

– Я не о своей готовности говорил.

– А о чьей? Ты совсем меня запутал!

Остановившись возле приземистого клена, тотчас опустившего свои лапы на Мишкины плечи, он, как отец непутевую дочь, взял Женьку за локти и сказал без улыбки:

– Да я здесь только для того, чтобы ты распутала все, что в тебе есть.

Ей бы спросить, что все это значит, но вместо этого она жалобно пропищала:

– Только для этого?

И он ответил также серьезно:

– Не только.

В этот миг Женька уже каким-то невообразимым образом знала, что произойдет спустя всего несколько минут, когда они выберутся из этой звериной тюрьмы, один вид которой внушал такую любовь к свободе, что хоть рви на себе одежду.

Они не разорвали ее, хотя и торопились раздеться, подгоняемые горячим желанием солнца коснуться юной кожи. Все внутри дрожало, но не от нетерпения. Никогда еще Женька так не волновалась перед близостью, и ей всегда удавалось смотреть в глаза, хотя бы поначалу. А тут ресницы ее просто склеились от смущения, хотя она всегда считала, что любовь придает храбрости.

Оказалось, его юность уже научилась нежности. А она побаивалась, что будет один лишь слепой напор. Как-то раз ей пришлось столкнуться с этим, и потом долгое время не хотела и думать о том, чтобы протянуть кому-то руку. Но Мишка… Это был Мишка… Рыцарь, способный не только стрелять из лука…

– Это ведь для тебя не подростковый выплеск протеста? – Перевернувшись на спину и прищурившись в прозрачность неба, он проговорил это почти жестко.

Такой тон мог бы обидеть Женьку – какой контраст с подаренной им нежностью! – если б она сама не превращалась от страха в лезвие, готовое резануть до боли. Она даже не стала спрашивать, что за протест он имеет в виду – все чувствовала точно так же.

– Я не смешиваю любовь с революцией, – ответила она и услышала, как смешно и нелепо прозвучала эта фраза.

Они прыснули одновременно, а потом и расхохотались в голос, скрючившись и уткнувшись головами друг в друга. И Женька вдруг увидела их, будто сверху (от счастья тоже отлетает душа?), сросшихся лбами, превратившихся в одно существо, которое умрет, если попробовать разделить его на две части. Забыв поделиться этим видением с Мишкой, она спросила вслух:

– Разве это происходит так быстро?

Он нисколько не удивился. И ответил так спокойно, рассудительно, без лживой горячности, что она тотчас поверила ему:

– С некоторыми бывает. Я сразу почувствовал это, когда ты вошла в бар.

– Почувствовал что? – уточнила она на всякий случай.

– То, что мы с тобой вот так срастемся.

Ее вдруг пронзило догадкой – точно острый коготь вонзился в сердце:

– Это все кот…

– Что?

– Мой кот. Наш… Огарок.

– Кота зовут Огарком?!

– Ну да, мама подобрала его на месте сгоревшей церкви. И он целиком черный, будто обуглился… Вот мы и назвали.

– Понятно, – улыбнулся Мишка. – Так при чем же здесь кот?

Женька вспомнила так отчетливо, словно опять оказалась с Огарком один на один.

– Это же он выгнал меня из дома! И я зашла в тот бар… Почему мне кажется, будто Огарок знал, что я встречу тебя? Он так меня торопил…

– Черный Купидон с когтищами вместо стрел?

Они оба рассмеялись и замолчали. Просто смотрели друг другу в глаза, а вокруг все звенело от радости за них. Даже комары не раздражали, как обычно, хотя все равно то и дело приходилось шлепать себя по ногам и плечам.

В голову Женьке пришла дикая мысль, что она готова покрыться красными волдырями и потом чесаться всю ночь, только бы сейчас не нарушать того сказочного покоя, в который они погрузились. Или ей просто лень было пошевелиться?

Они совсем не думали о том, что в любой момент кто-нибудь может набрести на них, не на необитаемом же острове! Как долго они провели в таком оцепенении, даже не разговаривая, даже не поглаживая друг друга? Только смотрели, будто проникая взглядами в ту глубину другого, которую никакими словами не выскажешь.

Где-то залаяла собака, и только это заставило обоих сморгнуть пелену счастливого, безмолвного бреда. Кот свел, пес разогнал…

Виновато поджав губы, словно извиняясь за необходимость вернуться в мир, Мишка встал на колени и протянул Женьке обе руки. Наскоро ощутив крепкую жесткость его пальцев, она поднялась и начала одеваться, не стесняясь того, что он смотрит, не вставая с колен, только присев на пятки. Ноги у него оказались волосатые, как у фавна, хотя остальное тело почти чистое. Ей показалось это забавным. И понравилось.

Вдруг он спросил:

– Ты могла бы представить себя моей женой, если бы я был… Ну, просто… могла бы?

Женька как раз просунула одну ногу в переплетения сандалии, да так и замерла. Мишка ускорил и без того безумный темп до полного умопомрачения… Прислушавшись к себе, она нашла, что ей легко дышится на этой скорости. Она ведь была москвичкой, которой не привыкать к скоростям.

– Могла бы, – ответила она коротко.

И кажется, Мишка поверил в это безоговорочно.

Позднее Женька записала: «Наверное, все дело было в том, что мы оба так гармонично слились с травой, принявшей наши тела, и деревьями, прикрывающими нас от недобрых глаз, и ни один из нас просто не мог сказать неправды, ведь природа – это и есть истина. Последнюю можно найти и в других вещах, но природа всегда такая, какая есть, и не притворяется ничем иным. И мы в тот день были такими же».

– Только сначала я должен сделать кое-что…

– Ошарашить своих родителей?

– Родителей? – Почему-то он удивился. – Вообще-то я совсем не это имел в виду. Знаешь, моему отцу ничего не нужно сообщать, он и сам все знает.

– В каком смысле? – Она застряла в другой сандалии. – Ты уже рассказал ему обо мне?

– Я же говорю: он сам все знает.

– Он что у тебя – частный детектив? Или агент ФСБ?

Когда Мишка смеялся, лицо у него начинало светиться. Хотя Женька и сама понимала, что шутка получилась не особо тонкой. Но этот парень отзывался на любую возможность порадоваться. И погрустить.

– Не совсем. И вообще, я говорил о том, что хочу разнести этот зоопарк! Эти звери недавно пойманы, они еще не разучились жить на воле. Их можно выпустить.

Она не поверила тому, что Мишка действительно решится на такое.

…А ночью ей приснился кошмар. Будто она нанялась на работу в огромный замок (горничной? служанкой?). Запомнились темные, молчаливые коридоры и комнаты, тронутые только огоньком свечи. Одновременно с Женькой туда пришла и молодая негритянка с ребенком – девочкой. И все ждали, когда хозяин замка выйдет к ним и объяснит наконец, в чем заключаются их обязанности. А он все не появлялся… Но его незримое присутствие ощущалось: озноб по коже бежал от ледяного дыхания.

И в какой-то момент Женька вдруг поняла, что им никогда не выбраться отсюда, из этого замка без окон, с запертой снаружи единственной дверью. Они не умерли бы с голоду – каким-то образом она догадалась, что хозяин не допустит этого. Он был намерен наблюдать за ними долго. Очень долго.

«Тогда я почувствовала, что схожу с ума. Я начала хохотать и бессвязными выкриками объяснять чернокожей девице, что мы обречены провести остаток дней наедине друг с другом, взаперти, без солнечного света. А потом схватила свечу и подожгла волосы ее девочке, потом ткнула язычком пламени в щечку. Очевидно, это была уже крайняя степень помешательства… Даже вспомнить страшно.

Я так напугала саму себя в том сне, что проснулась от ужаса. Почему этот бред приснился мне – вполне понятно. Лишенные свободы звери, внезапное желание родить ребенка от Мишки и страх перед тем, насколько это остро и возможно, все впечатления последнего дня… Счастье тоже может свести с ума страхом потерять его», – записала Женька утром.

Глава 8

Сны пролетели разноцветными, яркими перьями, разрозненными и короткими. Как всегда, чтобы уснуть после шумной вечеринки, Светлана зацепилась за незнакомое лицо, проступившее из другой реальности, – может, персонаж будущей книги?

И он увел в свой параллельный мир, который, внезапно проснувшись, Светлана не сразу отличила от настоящего. Впрочем, кто разберет, который настоящий? В ее снах жить было интереснее, просыпалась всегда с сожалением.

Огарок разбудил – прыгнул ей прямо на грудь! А ведь никогда так не делал, вел себя со своими людьми уважительно… Что такое с этим котом?

Приподнявшись на локте, Светлана прислушалась. Привычно глянула на электронные часы, зеленые цифры утверждали, что еще ночь, половина третьего. А в доме явно шла жизнь, чересчур бурная даже для дневного времени. Кто-то бегал над ее головой («На чердаке?!»), и доносились сдавленные голоса, вернее обрывки, точно там дрались или…

Светлана вскочила, не додумав, что еще могло происходить на чердаке. Забыв, что она, в сущности, стареющая, слабосильная тетка, выбежала из комнаты, не позаботившись ни о халате, ни о тапочках. И бросилась к маленькой лестнице, ведущей наверх, как была – босая, в ночной рубашке еще из той, не королевской, жизни. Мимо мелькнула распахнутая дверь Женькиной комнаты, и у Светланы глухо зазвенело в ушах.

Не пытаясь подкрасться потихоньку, она, тяжело топая, взбежала по ступенькам и ввалилась на чердак.

– Женька! – прохрипела она, еще не поняв до конца, что происходит. В полутьме чердака метались смутные силуэты, ей показалось – женские, но кто из этих двоих был ее племянницей, разглядеть никак не удавалось. Даже имя, ею выкрикнутое, одинаково отозвалось в обеих. Они застыли и уставились на нее сквозь темноту.

Наконец, одна качнулась в ее сторону:

– Света, иди сюда!

Стараясь не поддаваться ощущению, будто плывет в теплой жиже, которая уже совсем залепила уши и заполняет голову, Светлана послушно пошла на голос. С ее губ сами собой срывались вопросы, которые созревали в ней, минуя мозг, все еще не поспевавший за происходящим:

– Что происходит? Женька, ты цела? Кто это с тобой?

– Нас грабят, – отозвалась племянница.

Ей явно хотелось говорить невозмутимо, но голос прозвучал звонче и громче обычного, так, что Светлане удалось расслышать. И вошедшие извне слова заставили расступиться, схлынуть тот липкий страх, что мешал и думать, и произносить слова. Она словно вернулась в саму себя и все увидела своими глазами.

И увиденное заново удивило ее:

– Грабят на чердаке?

Женька потрясла какой-то сумкой:

– Вот, смотри! Она вскрыла сейф, представляешь? Она хотела упереть наши баксы!

– Наши баксы?

– А чьи же? – произнесла Женька с нажимом. – Это ведь наш дом!

«Вот и проснулась любовь к этому дому», – усмехнулась бы Светлана, но происходящее так уродливо копировало сюжет из ее детективов, что было скорее тошно, чем весело.

– Как ей удалось вскрыть сейф?

Светлане любопытно было рассмотреть как следует лицо «медвежатницы», но подходить поближе она испугалась. Хотя, если Женька справилась…

– Откуда я знаю? – отрезала племянница.

– Я знаю код.

Волна незнакомого голоса опять подтолкнула Светлану к состоянию полусна-полубреда, но на этот раз ей удалось удержаться в сознании.

– Вы знаете код?

– Откуда она может его знать? – прошипела Женька.

По тому, как она яростно отрицала саму эту возможность, Светлане стало ясно, что у нее уже зародились сомнения, поддаваться которым Женька не собиралась.

– Откуда вы его знаете?

– Я здесь жила.

– На чердаке?

Это было нелепое предположение, и у Светланы вырвался смешок: «Что за глупости лезут в голову?» Сильно прищурившись, она попыталась разглядеть взломщицу, но ясность не проступала из чердачной мглы. И тогда вспомнилось, что можно ведь включить освещение. Быстро нашарив взглядом выключатель, Светлана щелкнула кнопкой и безотчетно усмехнулась, заметив, как смешно обе зажмурились от света.

Та, что была незнакома Светлане, показалась совсем юной, бледненькой и невзрачной. Короткие темные волосы торчали сломанными пальмовыми листьями, которые хотелось подлечить. Светлане показалось, что она моложе, чем Женька. За ее спиной на чердачной балке невозмутимо восседал Огарок, молча наблюдая за происходящим. На какой-то миг Светлане вдруг померещилось, что кот уже знает все, что ей только предстояло выведать.

– Это был мой дом.

– Врет! – выкрикнула Женька. – Я видела хозяйку раз сто!

– Подожди, малыш, дай же ей сказать…

– Что сказать? Она все врет, это же ясно!

Услышав торопливые шаги за спиной, Светлана посторонилась, пропуская сестру: может, ей скорее удастся разобраться? Чтобы не злить Женьку, сама принялась объяснять, что происходит, но Рената остановила ее резким жестом.

– Понятно.

– Понятно? – удивилась Светлана. – Я до сих пор ничего не поняла.

Больше не слушая ее, Рената проговорила со всей категоричностью, на какую была способна, а это было немало:

– Девушка, или вы немедленно покинете наш дом, или я вызываю полицию.

Только сейчас Светлана заметила, что сестра держит палец, как на пульте взрывного устройства, на панели сотового телефона.

– Вызывай! – выкрикнула Женька. – Пусть увезут ее подальше, а то она еще раз заявится.

– Это мои деньги, – негромко сказала девушка. – Они оставлены для меня. Не для меня даже…

– Вот видите! То для нее, то не для нее!

– …а для моего ребенка.

– Ребенка? – Голос Ренаты прозвучал уже не так уверенно.

– Мама, не верь ей! Она сама только из пеленок вылезла. – Женька передернулась. – Фу, как мерзко – ребенком спекулировать! Хоть и несуществующим…

– Их оставил здесь Глеб. Это и его ребенок тоже.

Светлана заинтересовалась:

– Кто такой Глеб?

Ей ответила сестра:

– Хозяин этого дома. Глеб как-то там Малиновский. Я помню по документам. Но он сам ни разу не показался.

– Мы жили здесь с Глебом. А она – там.

– Кто – она?

– Его жена.

Женька ахнула:

– Обалдеть! И она знала? Ну, ты и…

– Стоп! – Светлана выступила вперед. – Что-то не сходится, девушка.

– Меня зовут Нина.

– Не важно, как вас зовут! Если у вас с ним был ребенок и вы тут жили, как утверждаете, почему же сейчас вы неизвестно где, а деньги, вам предназначенные, остались на проданной половине дома? Он что, забыл про них?

– Ну конечно! – процедила Рената. – Эти господа о чем угодно забыть могут, только не о деньгах…

– Если б мы знали, что такое случится…

– Что именно?

Обхватив сумку, Женька произнесла сквозь зубы:

– Да какая разница? Вы что, верите всему, что она несет?

Светлана потянулась обнять ее, чтобы утихомирить, но племянница увернулась. Глаза у нее сверкнули предупреждающим огнем: «Не подходи лучше!»

– Боже… Неужели это происходит с нами?

Сестра оглянулась, в этот момент глаза у нее были Женькины.

– Что ты сказала?

– Надо же разобраться, – попыталась внушить ей Светлана. – В конце концов, спросить у этого Глеба. Пусть объяснит…

Нина попыталась изобразить усмешку, но вышел нестрашный, щенячий оскал:

– Это вряд ли!

– Почему же?

– Ты опять? – грозно нависла Женька, прижимавшая сумку, как бомбу, которую готова была взорвать с собой, лишь бы только не уступить ни пяди своей территории.

Рената, как рефери на ринге, вскинула обе руки:

– Так, стоп! Мы никого ни о чем не собираемся спрашивать.

– Нет?

– Нет! Мы купили этот дом со всем его содержимым. Так записано в договоре. Значит, с этим сейфом тоже. И с тем, что в нем.

– Вот суки, – опять ощетинилась Нина. – Деловые, да? У ребенка деньги отнимаете! Своих вам мало?

«Мало? – повторила Светлана про себя. – Да их вообще нет больше! Еще и на переезд заняли. А Женьке поступать надо, ей и так уже двадцать, вот почему она так вцепилась в эту сумку. И Рената думает об этом же… Получается: или ограбить чужого ребенка, или мне снова садиться за эти чертовы детективы…»

Отойдя к узкой бойнице окна под асимметричной крышей, которая в этом месте была чуть повыше, в человеческий рост, Светлана посмотрела сквозь легкую рассветную дымку на впитавшие первое летнее солнце верхушки деревьев. Не сдающиеся наползающей осени жизни сосны («Рената? Не стареет, не сдается») нашептывали о приходе того чудного времени, когда сердце опять само себя обманывает надеждой… На что? На что надеяться, когда его больше нет? И какая разница теперь: писать настоящее или стряпать фальшивку? Он все равно не узнает, ему не станет стыдно за нее… А тысячи читателей (Цветаева таких называла «глотателями») будут счастливы…

– О нет! – вырвалось у нее.

Остальное удалось перехватить, удержать в горле: «Я не могу больше писать эту гадость, эту глупость! Мне уже невмоготу от предложений без слов, фраз без музыки, диалогов без мыслей… Существует ли на самом деле этот ребенок? Может, девица действительно врет… Слишком уж все запутано: деньги спрятаны в сейфе, половина дома, где они жили (если жили!), продана вместе с ним. Глеб этот вообще скорее похож на призрака, чем на живого человека. Кто его видел? А я…»

– Что ты сказала? – нервно выкрикнула сестра.

Светлана обернулась:

– Ты права. – Она едва удержала интимное «малыш». – Мы купили этот дом со всем, что в нем есть. К добру или к худу…

И встретила желтый взгляд, в котором ей померещилось недоумение.

Глава 9

– Да плевать! – Эти слова Рената и впрямь сплюнула. – Не прикидывайся дурочкой, эта шалава просто наплела с три короба, чтобы деньги забрать, и все дела. Ребенок! Ваш Достоевский научил всех, что это беспроигрышный вариант, слезинки эти, вот все и спекулируют детьми, кто во что горазд.

– А если эта девочка все-таки существует…

– Девочка? С чего ты взяла, что это девочка? Было сказано: ребенок. Уверена, что это мальчик.

– Это что-то меняет?

Светлана могла побожиться, что кто-то ласково пропел: девочка. Это был голосок той полуреальной, малюсенькой, с ладошками размером с ее губы, которую она мечтала родить Петру, чтобы он мог рисовать и рисовать свою дочку, ведь прелестнее лица на свете не нашлось бы. Ее портретами украсил бы этот мир, спас бы его от наползающего со всех сторон уродства. У нее были бы темные, чуть лукавые глаза, быстрый взгляд, каштановые кудряшки, счастливая улыбка… Крошечные линии жизни, судьбы, любви удлинялись бы, становились глубже, а Светлана продолжала бы целовать эти нежные ладошки…

Как же ей хотелось родить эту девочку! Что в ее организме воспротивилось этому, почему?! Откуда взялась червоточина, поглотившая собой возможное счастье?

Кот неожиданно прыгнул Светлане на колени. Кажется, впервые за все это время! Обычно он сворачивался на коленях Ренаты… Или под боком у Женьки. Неужели угадал, кому сейчас хуже всех?

Удивил и заставил очнуться. Пришлось напомнить себе, что ей совсем неплохо сейчас в этом красивом доме вместе с сестрой и Женькой, которую она, конечно же, любит. Скорее, даже хорошо, чем «неплохо». Но та девочка… Это была бы только ее девочка. Их с Петром, конечно, но это все равно что только ее, ведь они были едины…

Не слыша этих мыслей, Рената устало потрясла волосами, откинув голову:

– Да ну их, мужиков этих… Хоть на одном из них отыграемся. На одном из этого вражеского племени.

Светлана попыталась пошутить:

– Огарок не в счет?

Вышло не очень… Сестра взглянула на нее с упреком и забрала кота, как будто всерьез испугалась, что Светлана свернет ему шею.

– Оставь! Он же впервые у меня…

Но было уже поздно. Рената не возвращала того, что брала себе. И этого котенка, которого нашли вместе, она сразу спрятала за пазуху, к сердцу. Так Огарок и вырос – в ритме ее жизни. Как ее не вымотал этот ритм?

Светлане захотелось пальцем разгладить тени под глазами сестры: бессонная ночь наследила… Следовало бы согласиться с ее внезапным выпадом против мужчин, чтобы Ренате не пришлось тратить оставшиеся силы, доказывая свою правоту. Но как стерпеть такую феминистскую глупость?

– Я ни одного мужчину не считала своим врагом.

– А своего первого?

– Мы до сих пор перезваниваемся, чтоб вы знали… Хотя в гости я его приглашать не стану.

– Мы тоже перезваниваемся с Женькиным отцом. – В подтверждение Рената звякнула кофейной чашечкой. – Ну, и что с того? Большие друзья, что ли?

– Но и не враги! Если пересеклись в какой-то точке, не обязательно расходиться в разные стороны.

– Это ты со всеми предпочитаешь существовать параллельно. А я выуживаю их, только если есть надобность. Я такая, знаешь, – Рената показала рукой, – волнообразная.

Светлана погладила ее по голове:

– Это видно по твоим волосам…

Сразу стихнув, сестра спросила осторожным шепотом, как о спящем ребенке:

– Ты уже начала писать, а? Свою книгу?

– Спугнуть боишься? Я тоже. – У нее и впрямь ощутимо заволновалось вокруг сердца. – Но пока – нечего.

– Почему? Все вещи уже разобрали, чем ты занимаешься?

Наспех пролистнув вчерашний день, Светлана ответила недоуменной гримасой:

– Сама не знаю. Брожу по этому дому. Прислушиваюсь. Вживаюсь. Убираю его. Готовлю вам.

– И на это весь день уходит? – Рената нахмурилась. – Что происходит? Не можешь начать? У тебя так было, помнишь?

– Сколько раз… Ищешь… Нет, ждешь первую строчку, она ведь всегда вдруг приходит, а без нее – никак. Не задан ритм, музыки в себе не слышишь. Зато потом может политься рекой, только успевай за течением.

Ей показалось, будто кот слушает ее куда внимательнее, чем сестра. И Рената неожиданно вернула Огарка на ее колени, с наслаждением потянулась, покрутила плечами:

– Так и будет. Ладно, пойду наверх…

Светлана спохватилась:

– Но мы не договорили…

– О чем?

Рената взглянула так ясно, так весело, что стало неловко сбивать этот задорный настрой: ей ведь работать. Но и это же не пустяк какой-то, огромные, как выяснилось, деньги, и они вырвали их силой, что ни говори… Даже если ребенка нет и в помине, права на этот сейф у девиц Косаревых очень сомнительные.

Вдруг в глазах Ренаты мгновенно вспыхнули искры. Так она смотрела на ту девочку, Нину, имевшую наглость не обрадоваться тому, что ее грабят.

Светлана невольно опустила взгляд: младшая всегда была сильнее.

– Не о чем разговаривать, ясно?

– Ясно, – прошелестела Светлана.

– Она сама пыталась их спереть. Если кто и имеет права на эти деньги, так только бывший хозяин. Как его? Малиновский. Вот если он докажет, что они принадлежат ему… Да и то еще поцарапаться можно. Мне Женьку надо в институт пропихнуть, ясно? Девка уже на стены лезет, я даже побаиваться за нее начала.

Оглянувшись, Рената продолжила, понизив голос:

– Знаешь, я как-то домой возвращалась, смотрю: Женька по лугу идет… Ну, знаешь, там… – Она махнула рукой в сторону окна. – И веришь – нет, разговаривает сама с собой. Улыбается, как будто кто-то с ней рядом. Это что значит?

– Ухайдокалась она, вот что это значит, – мрачно отозвалась Светлана. – В ее возрасте так за копейку давиться, это же противоестественно! Переутомилась Женька. Ей ведь даже любовь некогда было закрутить!

Рената сморщилась:

– Думаешь, у нее крыша съехала, а?

– Ну уж! Зачем сразу так-то… Такое ведь часто случается. Просто обычно маленькие дети себе друзей выдумывают, когда одиноки, а у нее это, видно, сейчас произошло. Надеюсь, пройдет…

Рената решительно выпрямилась, вытянула шею, провела по ней кончиками пальцев. «Красивая», – невольно залюбовалась Светлана.

– Это у нее от неопределенности. Надо ее в институт запихать, сразу и друзья появятся, и голова другим будет занята. А на остальное плевать! – Предельное натяжение металлической нити в голосе, еще немного, и лопнет, взвившимся краем выбьет глаза, если поднимешь. – Я имею в виду все твои моральные страдания.

Устремив взгляд на свои колени, на которых улегся Огарок («Господи, толстые-то какие!»), Светлана все же куснула:

– Что ж ты банки не взялась потрошить, если на все остальное…

– Не умею потому что.

Обе выждали несколько секунд, выбирая тональность, в которой не сфальшивят. И Светлана сказала первой:

– А подлости учиться не надо. Да, малыш? На это все способны с рождения.

– Жизнь такая.

– Какая? Ты что, с голоду умерла бы без этих денег? Или Женька? – Ей удалось посмотреть сестре в глаза. Режущий луч Рената уже пригасила, но выдержать ее взгляд всегда было непросто.

– Образование – тот же хлеб.

– Неужели?

Рената хмыкнула, явно призывая к примирению:

– Ну ладно, это я глупость сморозила!

В голове опять разлилась тяжесть, Светлана сжала ее ладонями:

– Боже мой, даже не верится, что мы обсуждаем это всерьез. Мы ведь с тобой так гордились, что честно заработали на этот дом!

Голос надломился на последнем слове. Присев перед ней на корточках, Рената заглянула в лицо снизу:

– А сколько нам лет на это понадобилось, а? Может, ты предлагаешь Женьке подождать с институтом до старости? Гениальная идея! А сама она не поступит, понимаешь? Три года после школы прошло, она не помнит уже ни черта!

– Да я…

– Меня тоже от самой себя тошнит, можешь не сомневаться. А что делать-то? Нам же эти деньги как с неба свалились! Подарок судьбы.

Светлана не удержала поползшие вверх брови:

– Подарок? Женька силой сумку вырвала, чтоб ты знала! Какой же это подарок судьбы?

– Ну, знаешь! – Рената раздраженно передернулась всем телом. – У судьбы подарок только силой и можно вырвать! Конечно, если бы сейф просто открыт оказался и мы сами нашли бы эти деньги, никого бы сейчас не ломало, но раз уж… А ей этот Глеб еще отвалит, не последние же. И если ты думаешь, что я буду носиться по Москве, отыскивая эту шлюшку малолетнюю, то…

И вдруг замолчала, посмотрела на сестру исподлобья:

– Тебе стыдно за меня?

– Да бог с тобой! – У Светланы даже горло перехватило, она схватилась рукой, пытаясь помочь себе.

Рената быстро накрыла ее руку своей:

– Ладно, ладно, я знаю: ты меня любой принимаешь. Это мне самой за себя стыдно.

«Вот за что я люблю ее, – промелькнуло в Светланиных мыслях. – Даже когда она ведет себя как последняя сволочь, то первой же себя сволочью и назовет. Но иногда ведь этого мало…»

Расслабившись, она медленно провела рукой по осеннего цвета волосам сестры. И опять память ловко выбросила, точно карту из колоды, отпечаток одного сентябрьского дня, который пришелся бы в тон. Ничего в нем не было особенного, в том дне, ждала возле школы Женьку с продленки, хотя случай сам по себе был исключительный, учитывая маниакальную материнскую ревнивость сестры. Потому и запомнился…

Ее слух и сейчас улавливал легкий хруст тополиных листьев, съежившихся крошечными лодочками, и щека снова теплела от скупой ласки низкого и будто топленого солнца. Те лиственные посудинки давно уплыли по реке, что дожидается каждого, целую жизнь строящего свою узкую пирогу[3] на одного, а как они шуршали по мертвому руслу, все еще помнилось. Но не пугало – ни тогда, ни сейчас. Кого всерьез печалит умирание листвы?

Сидя на скамейке с выломанной школьниками спинкой (подумалось страшное – для драки), Светлана читала тогда Торнтона Уайдлера и спорила с ним о непреодолимости данной человеку судьбы, а через неделю убили Петю, который той ночью никак не должен был находиться в церквушке, что взялся реставрировать. Что-то внезапно притянуло его, пришла идея, которую художник не имеет права упускать, и Петр поехал уже в сумерках, не подозревая, что те трое, чей след Светлана потом взяла, как гонимая тоской собака, тоже пробираются туда, привлеченные сиянием икон. И украли их, и продали, все удалось.

Только сперва им пришлось убить художника, который совсем не должен был находиться там той ночью…

Глава 10

Решительный голос сестры вернул ее в настоящее, вернее, в сегодняшнее. Настоящим как раз и был тот день – за неделю до…

– Но деньги я не отдам. – Рената выпрямилась. – Хоть режь ме…

Оборвав фразу, она по-собачьи наклонила голову:

– Это что? Ты стонала?

– Я?!

– Кто-то стонал. Или кричал? Как будто совсем рядом… Кот, ты, что ли?

Она легко присела: глаза у кота были закрыты.

– Он не заболел?

Провела рукой по теплой шерсти:

– Мурлычет. Но так отчетливо был слышен стон. Неужели ты ничего…

От страха у Ренаты всегда округлялись глаза. Она прислушалась, нервно кусая нижнюю губу, красивую, вызывающе пухлую, но не такую ливерную, как у сестры.

– У них? Но стены-то кирпичные, это ж как надо орать, чтоб мы тут услышали…

Выбросив руку, она стукнула над столом по плетеным из кубинской соломки панелям и вскрикнула, отшатнувшись, будто обожглась:

– О господи! Да она… Продавливается…

– Хочешь сказать… Там… ничего?

– Кирпичей точно нет, – прошептала Рената быстро и облизнулась, не заметив этого, – от внезапного страха пересохло во рту.

Сбросив кота, Светлана грузно метнулась к стене, ноги чуть не заплелись одна о другую, и принялась прощупывать, но везде руки находили твердое основание. И это лишь подтвердило, что отверстие, если оно действительно скрывалось за золотистыми переплетениями, было проделано кем-то сознательно.

Вернувшись к случайно обнаруженному ими полому месту, она осторожно поскребла одним пальцем, и за стеной чей-то голос отозвался на звук. Им не могло почудиться, слишком явственно это прозвучало.

– Там кто-то есть, – шепнула Рената и быстро прижала к лицу ладони, сложенные «лодочкой».

Светлана позвала одними губами:

– Пойдем отсюда.

Опустив руки, сестра выразительно поморщилась, нерешительность вызывала у нее презрение.

– Что значит – пойдем? А потом что? Не заходить больше на кухню?

– А ведь Огарок на днях скреб лапами именно это место! – сообразила Светлана. – Как будто показывал нам…

– Вот надо было… – Рената прервала себя. – Слушай, что делать-то? Идти к ним разбираться? А они еще и дверь могут не открыть. Они извращенцы какие-то, что ли? Подслушивают? Для этого и продали половину дома? О-о…

– Малыш, но здесь же не спальня, какие тут можно услышать интимные звуки?

– Да черт знает, что их заводит! Может, когда сковородка фырчит… Нет уж, я так не могу! Прямо сейчас все и выясним.

– Как? – Светлана снова осела на табурет. Не такой, какие были в их старой квартире, – грубые, жесткие чудовища. У этого было мягкое сиденье и покрытые лаком, изящные ножки.

– Как?

Огарок внезапно запрыгнул на стол, чего никогда себе не позволял. Машинально взглянув на него, Рената увидела большой нож, лежавший у лап кота.

Секундное замешательство, отголосок внутренней паники в глазах. Светлана заметила все это, но сестра не дала слабине пойти трещинами, расколоть свою решимость на неровные части, из которых потом еще пойди собери нечто цельное…

– Да вот так!

Схватив нож, Рената другой рукой нащупала пустоту за плетенкой и безжалостно вонзила острие.

– Пусто, – подтвердила она шепотом.

Светлана только кивнула. Возникло ощущение, будто они обе угодили в один из ее детективов. Ее взгляд уцепился за длинное лезвие, с трудом справляющееся с плотным плетением соломки, но она уже знала, что Рената справится.

И тут опять раздался этот звук, от которого кожа покрывалась ознобом… То ли стон, то ли сдавленный крик, очень тихий, будто человек был заперт в какой-то сундук… Воображение мгновенно нарисовало старый, обитый железом, с выцветшими фотоснимками – края узорчатые, теперь таких не делают, – на внутренней крышке.

– Или кляп во рту, – пробормотала она, не объясняя ход мыслей.

Но мысли Ренаты текли по тому же руслу, и, оглянувшись, она серьезно спросила:

– Думаешь? Может, там какая-нибудь мафия орудует – на той половине?

– А мы лезем им в лапы…

– Теперь уже поздно, – объявила Рената обреченно.

Хотя вовсе не было поздно, еще не дорезала до конца, и можно было вытащить нож, как-нибудь залатать циновку, сделать вид, будто они не слышали никаких стонов, и… И продать по-быстрому этот дом к чертовой матери!

Но сестру Светлана знала и не сомневалась, что та доведет начатое до конца, не оставит никакой неясности, не в ее это характере. Она уже не сомневалась, что увидит, когда Рената перережет последние сухие волоски. Ту самую черную дыру, которая хоть однажды встречается в жизни каждого, затягивает, сравнивает с пустотой. Кого-то выпускает…

«Нельзя сказать, что я не выбралась, – подумала она о той тьме, что стояла за Петиной смертью. – Где-то по плечи уже вылезла… Только солнце здесь оказалось другим…»

– Ну…

Громко выдохнув, Рената потянула на себя вырезанный квадрат, получившийся не совсем ровным, но правильным, примерно пятьдесят на пятьдесят. Это показалось Светлане забавным и как раз в характере сестры: у нее руки трясутся от страха, но это не мешает ей сделать все, как положено. Так же и с домом этим все вышло, как хотелось Ренате, хотя она с ног валилась от усталости.

– Черная дыра, – сказала Светлана безучастно. Ничего неожиданного.

Ее посетила абсурдная мысль, что это мстят написанные ею детективы, от которых она так стремилась откреститься. И Светлана не поручилась бы, что этого не может быть на самом деле, ведь в мире случалась масса невозможных вещей. Вот хотя бы дыра эта…

Огромный глаз Ренаты косился на нее с лошадиным, диковатым выражением:

– Я так и думала!

Она явно ждала от старшей сестры какой-то поддержки, ведь у той всегда находились нужные слова, но сейчас Светлана ощутила в себе ту же пустоту, что была перед ними, и потому только и смогла спросить:

– Зачем такой здоровый вырезала? Можно было бы и в щелочку заглянуть.

– Сама подглядывай в щелочки, а я собираюсь залезть туда! Комплекция у меня не для щелочки.

– Залезть?!

В этот момент кот и прыгнул в отрывшееся отверстие… Как показалось Светлане – исчез в черной дыре!

– Огарок! – ахнули они в голос.

Но сунуться за котом решилась только Рената, продолжавшая сжимать в руке нож. У Светланы остановилось сердце: а вдруг сестра сейчас получит пулю в лицо?! Бред! Это ж не рукопись… Разве в жизни соседи стреляют друг в друга?

И тут Светлана услышала ее возглас:

– О!

Голос не был испуганным, скорее удивленным. Сердце Светланы тотчас ожило:

– Что там?

Ей захотелось, как бывало в детстве, отпихнуть сестру и посмотреть на самое интересное, что обычно первой находила Рената.

– Здрасте, – сказала она кому-то невидимому. – Я к вам не грабить, не бойтесь.

Ее смех показался Светлане деланым. «Немудрено! – схватившись от стыда за щеки и раскачиваясь, простонала она про себя. – Сразу же и попались…»

– Это вы стонали? – между тем спросила Рената, уже более привычным, деловым тоном. – Мы решили, что кому-то… Что кто-то зовет на помощь. И обнаружили это отверстие под плетенкой. Зачем оно, а? Вы так развлекаетесь, что ли? Подслушиваете, пока болеете? Ну, что вы все молчите?

Светлана спросила шепотом:

– Кто там?

И тогда раздался тот самый звук, который они слышали из-за стены. Жуткий, трудно определимый, утробный… Рената рванулась назад, отталкиваясь руками, оставляя на ладонях и пальцах ссадины. Оказавшись в своей кухне, она тяжело осела на стул, который был слишком легким и тонконогим, чтобы с ним так обращались, и все же выдержал, не посмел обратить эту минуту в фарс.

– Что? Что там?

Рената сверкнула глазами и прошептала:

– Мужик какой-то! Не в себе, что ли… Смотрит и молчит. Слова не сказал!

– Я слышала.

– Тишину слышала?

– И стон тоже.

– Это можно назвать стоном? Жуть какая-то…

– Он болен?

– В кровати лежит. Даже не дернулся, когда я влезла. Другой бы сразу в лоб дал, а? Как ты думаешь?

Почувствовав ту неоправданную боязливость, какую начинала испытывать в присутствии людей, сильно отличающихся от остальных, Светлана шепнула:

– Глухонемой?

– Он же стонал!

– Малыш! Стонать можно и без языка.

– Но он стонал в ответ на звуки, которые мы издавали! И потом, какого черта глухому подслушивать?

– А ты уверена…

– Ага! Лежит прямо возле этой дыры, и это случайность!

– Почему он лежит? Он еще и парализованный? – Светлану внезапно начал разбирать смех, хотя она и сознавала, что грешно и все такое…

Даже не улыбнувшись в ответ, Рената озабоченно пробормотала:

– Надо проверить.

И полезла обратно.

– Сумасшедшая, – сказала Светлана ее пояснице, за которую взялась ладонью, чтобы сестра чувствовала поддержку.

Хотя, может, Рената и не нуждалась в ней. Она всегда считалась самой сильной в семье. И кажется, была таковой…

До нее донеслось:

– Вы меня слышите?

И тут же Рената выбралась обратно:

– Он моргнул! Слышит все.

– Рада за него, – пробормотала Светлана. – Малыш, а он действительно не может ответить? Может, он издевается над тобой?

В лице младшей сестры что-то неуловимо передернулось. Она не допускала мысли, что над ней могут издеваться. Она – да, но над ней?! Выпрямившись, Рената сделала приглашающий жест:

– Сама посмотри.

– Нет уж, уволь, – пробормотала Светлана. – Я давно вышла из возраста, когда тянет на приключения.

– А я еще нет.

– Ты никогда не выйдешь… Ты всегда будешь самой юной…

Светлана улыбнулась, увидев, как наяву, младшую сестру в коротком форменном платьице и белом фартучке. Волосы вьются по ветру… Афродита-школьница. Оживший тысячелетний и вечно юный соблазн. Она почти не изменилась с тех пор.

Мгновенно оттаяв, Рената озорным жестом потерла нос:

– Ну, тогда я полезла назад.

– Безумие какое-то…

– Безумство! – Рената с вызовом вскинула голову. – В нашей пресной жизни давненько не случалось безумств. Так и состариться можно.

Светлана легонько подтолкнула ее:

– Тогда лезь скорее.

– Ты только не уходи, – выдав глубоко запрятанную боязнь, смущенно попросила Рената и снова по пояс ушла в дыру.

Светлана ответила уже в спину:

– Я здесь. Ты же знаешь…

– Вы уж извините, что я так вторглась на вашу территорию. – По голосу было слышно, что Рената усмехается от неловкости. – Но нам с сестрой почудилось, что вы звали на помощь.

«Да неужели?» – насмешливо отозвалась Светлана про себя.

– Или стонали.

– Ты повторяешься, – шепнула Светлана.

Рената дрыгнула ногой:

– Ну, что-то в этом роде… И потом, наш кот сейчас на вашей стороне. Огарок! Иди сюда. Он вас не задавил? Что вы молчите? Вам нужна помощь?

Светлана прислушалась, но за стеной было все так же тихо. Потом Рената сообщила, не выбираясь назад:

– Он моргнул два раза. Что это значит?

– Наверное, это значит «нет», – предположила Светлана. – Помнишь, как в «Графе Монте-Кристо»? Кто-то там был парализованный… Дед какой-то. Он еще внучку к ядам приучал, чтоб не отравили.

Задняя часть Ренаты раздраженно дернулась:

– При чем тут яды?

– Я просто вспоминаю… Они с внучкой разговаривали миганиями: один раз – да, два – нет. Вроде этого. Может, он пытается поговорить с тобой?

– Вы меня понимаете? – спросила Рената и выкрикнула: – Ага! Один раз!

Светлана пробормотала:

– Уже хорошо.

– Вы не можете двигаться? Да. Совсем? Совсем не может… Но вы все слышите, да? Один раз! И нас слышали? Слышал!

– Чему ты радуешься? – пробормотала Светлана.

Из черной дыры донеслось циничное:

– Ну, он же все равно никому не расскажет.

– Как знать… О чем мы говорили, ты не помнишь?

Но Рената разговаривала не с ней:

– Почему вы нас подслушиваете, интересно знать?

Светлана не выдержала:

– На это не ответишь: да или нет.

Не смутившись, Рената продолжила:

– Ладненько, спросим по-другому. Вы специально проделали эту дыру? Нет? Слышишь? Это не специально.

– Конечно, он нечаянно разобрал полстены!

– Он? Да он шевельнуться не может! Извините, ради бога, что мы так откровенно, но от фактов же никуда не уйдешь!

С изменившим полярность беспокойством Светлана спросила себя: «Что это она так хвостом завиляла? От нее ведь этого не дождешься… Перед мужиком? Не помню такого. Да и сострадания к больным от нее не дождешься… Мама умирала, она дольше минуты с ней посидеть не могла. Но лекарства доставала и денег никогда не жалела, этого не отнимешь…»

– Спроси, – подсказала она, – стена была разобрана до нашего переезда?

– Он слышит. Говорит, ты права. Зачем понадобилось разбирать ее раньше? За кем шпионили?

– Как он тебе ответит?

– Ах, черт! – Рената сердито притопнула ногой. – Как же узнать?

Светлана похлопала по ее пояснице:

– Погоди… Ты спроси, он нас звал, да? Специально застонал, чтобы мы услышали?

– Да, да! – радостно подтвердила Рената. – Зачем вы нас звали? Вам помощь нужна? Слышишь? Ему надо помочь.

– Но он же там не один? И вообще, кто он?

Рената так и осела:

– А вправду… Вы, собственно, кто, а? А, черт, опять невозможный вопрос! Как бы спросить? Вы – заложник?

– Глупость какая…

– Нет, значит?

– Ты новостей переслушала. Может, он родственник хозяина?

– Слышите? Нет? А, вы любовник его жены! Опять – нет? Господи, кто ж вы такой? А сейчас, кроме вас, дома кто-нибудь есть? Нет. Ладно, хоть никто не помешает.

Сбоку приблизившись к дыре, Светлана принялась перебирать варианты:

– Друг хозяина? Враг?

Рената механическим голосом переводчицы озвучивала ответы:

– Нет. Нет. Да вы вообще имеете какое-то отношение к этой семье? Слышь, имеет. Не родственник, не друг, не любовник…

– Это он, – внезапно поняла Светлана.

Что-то заставило ее отпрянуть от черного пространства, будто оттуда пахнуло ужасом. Рената тоже вернулась на свою половину.

– Кто – он? – спросила она, понизив голос. – Только не говори, что это…

– А кто еще?

Рената прошептала одними губами:

– Да он весь заросший, неухоженный. Волосы спутанные. Неужели она…

– Надо спросить, малыш.

Поежившись, Рената боязливо заметила:

– Как-то язык не поворачивается.

– У тебя-то? С чего бы вдруг?

– Дикая какая-то ситуация…

– Ты же риелтор. Мало ужасов насмотрелась? Таких, как он, еще и из собственных домов выкидывают, чтоб вы знали… Он хоть не на улице.

Болезненно сморщившись, Рената протянула умоляюще:

– Может, в другой раз спросим? Не сейчас.

– А ты еще раз собралась залезть к нему? – удивилась Светлана.

– А как же теперь его там бросишь? Мы же каждую секунду будем помнить, что он там лежит!

Светлана тоже перешла на шепот:

– То есть ты хочешь сказать, что мы оставим все, как есть? Не пойдем к его жене, не потребуем восстановить стену? Пусть слушает каждое наше слово? Да ты в своем уме?!

Оглянувшись на обнаруженный ими ход, Рената снова сморщилась так, будто собиралась заплакать, и у Светланы дрогнуло сердце.

– Да что ты, малыш? – Она привычно притянула ее к себе. Младшая сестра уткнулась ей в ключицу, как делала в детстве, и сразу стало горячо от ее влажного дыхания.

Закрыв глаза, Светлана поглаживала жестковатые кудри и нашептывала, улыбаясь от нежности:

– Не надо так расстраиваться. Мы сейчас выясним, чего он хочет, мы ему поможем. С ним что-то случилось… Что-то совершенно ужасное. Но мы ведь нашли способ с ним общаться. Мы разузнаем…

Рената резко выпрямилась:

– Мы? Я не пущу тебя туда.

– Что? – Светлана растерянно заморгала. – Ты что это, малыш? Да я и не рвусь, чтоб вы знали… Но я могу спросить, в чем дело? Что за муха тебя укусила?

Порывисто обхватив ее шею, сестра прижалась губами к самому уху и прошептала, вливая в Светланину душу нешуточную панику:

– Светка, он красив, как греческий бог. Я таких мужиков еще в жизни не видела! Я никому его не покажу, поняла?

Глава 11

Теперь темнота то и дело вспыхивала темным, густым золотом. Сначала доносился звук быстрых шагов Ренаты, не таких невесомых, какими когда-то наполняла дом Роза, эти имели вес, и Глебу нравилось это.

Так вот, сперва раздавались шаги, потом недовольное шуршание выдираемого куска соломки, косо падал дневной свет, всегда неяркий, окно было не напротив, это Глеб помнил. Первым в открывшуюся дыру всегда прыгал черный кот и устраивался на его пледе. Впервые Глеб обрадовался, что жена укрыла его не пододеяльником, на котором кошачья шерсть была бы заметна, а старым пледом, которого сам Глеб даже не помнил. Где откопала?

Иногда Огарок смотрел ему в глаза с таким выражением, будто знал все, что с Глебом случилось. И даже больше – мысли его читал! Может, так оно и было, кто знает…

А следом за котом возникала она! Бесподобная авантюристка, как назвал он ее в первый день, когда Рената ворвалась в его жизнь, как пиратка, с гигантским ножом в руке. И счастливо обманула первым впечатлением – не отняла, а вернула если и не саму жизнь, то ее ощущение.

Пустота заполнилась смыслом. Он стал ждать. И это ожидание такого странного свидания было тем прекраснее, что Глеб раскрашивал его собственной фантазией, прорисовывая детали, которых не могло быть в действительности. Да, собственно, ничего не могло быть в действительности, все – за пределами его миганий в ответ на ее вопросы – оставалось только игрой воображения.

Но игрой чудесной! Глеб почти забыл, какова она, с юности не уходил в нее с головой, некогда было. Хотя если б ему лет десять назад встретилась такая вот Рената, он, пожалуй, мог бы забросить все свои дела, настолько неважные для сегодняшнего дня! Не стоящие и пяти минут этой всепоглощающей игры…

Перебраться на его половину она еще ни разу не решилась, предпочитала оставаться на положении кукушки, высовывающейся из настенных часов. Впрочем, его почти не интересовало то, что было у нее ниже пояса. Не сейчас… Немой разговор – вот единственное доступное ему наслаждение.

Иногда она приходила издерганной, и Глеб уже понимал: неприятные клиенты попались. Рената мученически кривилась и стонала:

– Курить зверски хочется, но я ж бросила! Женька не выносит сигаретный дым. Светка тоже больше не курит с тех пор, как ее Петю убили. Потом расскажу вам…

Он заметил, Рената даже духами не пользовалась перед приходом к нему, чтобы запах не остался в его комнате, и Роза, уцепившись за невидимое облачко, не распутала их обраставшую подробностями тайну.

– Квартиру сегодня показывала в тихом центре, – говорила Рената, хмурясь от недовольства.

Глеб пытался угадать: собой? ситуацией? Долго гадать не приходилось, ей и самой не терпелось переложить на него, от всего освобожденного, часть своей тяжести.

– Хозяева милые, старые интеллигенты, дети у них разъехались, а им вдвоем просто не под силу тащить эту трехкомнатную. Сыплется все, трубы менять надо, да и квартплата – не приведи господь! А покупательница – халда мордастая, нахапала где-то… Вульгарность из нее так и прет! А на туфлищах грязь лепехами налипла. Но ей же плевать, она так и поперлась по их стареньким коврикам. У меня аж зубы хрустнули, еле сдержалась, чтоб ей пинка под зад не дать!

Ему нравилось, что Рената говорит с ним как со старым знакомым, не особенно выбирая выражения, так она с сестрой общается, он слышал. И эта доверительная грубоватость каким-то образом, казалось Глебу, роднила их. Но вместе с тем Рената продолжала обращаться к нему на «вы», и он с горькой насмешливостью принимал эту подчеркнутую уважительность.

– И ходит, рыло свое сует во все щели… Ну, это правильно, конечно, надо же посмотреть, что берешь. Но уж больно у нее рожа мерзкая! И еще смеет говорить этим милым старичкам: «Засрали все! Тут ремонта еще на несколько тысяч баксов!» Чуть не убила ее.

Глеб глазами попытался спросить: «Купит?», и Рената поняла, мотнула кудрявой, слегка всклокоченной головой:

– И купит, и заселит там свой свинский приплод… С таким дерьмом приходится работать, вы не представляете! Да ладно, черт с ними… Я вам лучше расскажу, как сегодня в парке птица пела. С детства не слышала, честное слово! Просто внимания не обращала. Целая жизнь прошла…

Стоило Ренате забрать кота и выползти из его норы, водрузив на место легкую перегородку между их жизнями, как он тут же пускался за ней следом по ему одному видимой тропинке, которая уводила с каждым днем все дальше и возвращения не обещала. Глеб скользил по следам этой женщины, отпечатавшимся только в его сознании – звуком. Легким, приближающимся, удаляющимся, фортепьяно, музыка движения, короткие, нетягостные паузы – это и есть Рената.

Но не только это, в ней так много всего, она средоточие земной наполненности. Голос, цвет, запах – все это она дарила ежедневно, чтобы ему было чем жить в ее отсутствие, а назавтра пополняла запас. Она не истощалась, с ней каждый день приходило солнце, даже если за окном было пасмурно. Из душного мрака Рената вытягивала его целым ворохом вопросов, и Глеб с готовностью мигал, лишь бы она не утратила к нему интереса, не забыла однажды заглянуть в его полужизнь.

Вот что теперь пугало его сильнее регулярных визитов жены, всегда готовой разрядиться побоями. Боли он, как и прежде, не ощущал, но когда Роза мутузила его бесчувственное тело, Глеба жгло изнутри бессильной ненавистью ко всему на свете, даже к Ренате, которая не могла прекратить этого. Ни вернуть ему жизнь, ни забрать ее совсем…

Он отдавал себе отчет: появись на месте Ренаты ее сестра, или дочь, или любая другая женщина, он точно так же изнывал бы от ожидания, ведь ничего другого просто не было. И все же ему не хотелось, чтоб это была не Рената.

Ни у кого другого не посверкивало в глазах темное золото, посмотри в них – и ты уже богач, счастливец, избранник судьбы. Следующая секунда может погрузить тебя в отчаяние разорившегося аристократа, но один-то миг уже был. И ты его не забудешь…

Никто, кроме Ренаты, не имел таких улыбчивых губ – уголки мягко приподняты кверху. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы улыбка светилась на ее лице постоянно. Даже когда она бывала расстроена или зла, природная жизнерадостность проступала в ее лице, заверяя: скоро я приду в себя, скоро в моих глазах снова взойдет солнце. И оно ненадолго согреет вашу никчемную жизнь. Полчаса в день, иногда чуть больше, чуть меньше, ни на что другое Глеб и не рассчитывал. Ничего другого просто и быть не могло.

Ему хотелось потрогать ее волосы… Рената сказала, что они вьются от природы, она ничего с ними не делает. Втянуть бы их запах, зарыться лицом, надышаться до одури, до остановки сердца. Наверное, можно было бы попросить об этом, немного благотворительности, разве она отказала бы? Несколько месяцев назад Глеб просто притянул бы Ренату к себе, не спрашивая позволения, и взял бы не только эту малость…

Но ему захотелось этого, когда возможность взять была утрачена им. Он понимал: не случайно именно сейчас… Раньше он, скорее всего, и не заметил бы эту Ренату. Сколько ей? Под сорок? Нина была ровесницей ее дочери. Когда его тело было живо, оно управляло его зрением. Теперь взгляд был свободен от пелены условностей. И первое, что ему открылось в мире, стремительно сузившемся до размеров чужой для него комнаты (раньше Глеб и не заглядывал сюда), – Рената.

Вчера она едва не попалась его жене, ускользнула в свой мир живых людей в последний момент, когда Роза уже подходила к комнате. Они увлеклись и не услышали, как подъехала машина, чуть не упустили звуки шагов. Чтобы заглушить шуршание куска плетенки, который Рената вставляла на место, Глеб громко застонал, чем привел жену в восторг.

– А! Так тебе все-таки бывает больно? Вот помучайся, помучайся, сволочь ты такая…

«Я – сволочь, – безмолвно соглашался он. – Я привел в наш дом молодую девочку, которую даже не любил, и поселился с ней у тебя под носом. Это черт знает какое скотство… И ты миллион раз права, что не можешь простить меня. Давай, разрядись, ударь меня, выругайся как следует. Делай что хочешь. Только не замуровывай это мое окно в мир. Не отбирай Ренату».

А увлеклись они с Ренатой потому, что в этот раз она притащила с собой целую пачку листов, где, кроме алфавита, который использовала, когда его ответ составляла по буквам, были еще возможные заготовки. И разговор пошел живее, он предупредил ее, что жена, когда заходит сюда, затыкает отверстие в стене старой подушкой, и рассказал, как попал в аварию, и что врачи признают его практически безнадежным, и кем был – до того…

А Рената живописно поведала, как они зарабатывали на дом, и ему до слез стало жаль этих женщин одной семьи, которые столько лет наступали на горло собственным – по-разному звучащим – песням, лишь бы только почувствовать себя людьми.

Наконец, она спросила про Нину. Он ждал, ведь именно о ней и шла речь у них с сестрой, когда Глеб не выдержал и вмешался. Застонал не от боли – от возмущения. Ведь он-то лучше других знал, что никакого ребенка у нее нет! Глаза Ренаты вспыхнули от радости, и он усилил ее, солгав, что деньги не принадлежат Нине. Теперь Глеб не хотел отдавать их ей, ни разу не пришедшей его навестить даже в больницу, куда еще можно было прорваться, Роза ведь не дежурила целыми днями. Вообще почти не бывала, только из приличия…

И по буквам, чтобы у Ренаты не возникло сомнений, велел оставить ей эти деньги для Женьки, пусть учится, это действительно необходимо. В наше время даже в продавцы берут только с высшим… А ему теперь куда девать эти деньги? Розе отдать? Даже не смешно.

Ясно было, что Рената именно этого втайне и ждала. И все же лицо ее так дрогнуло, что Глеб почувствовал: поражена. В самом деле, разве кто-нибудь другой способен был на такой… не просто широкий – широченный жест? Только он – безмолвный, прикованный к постели рыцарь, обезноженный за то, что растоптал свою жену…

– Спасибо, – пробормотала Рената, зажмурившись. – Ох, спасибо!

И вдруг рванулась вперед, оставляя зацепки на тонкой, жемчужного цвета кофточке, и поцеловала его в губы. Он ничего не почувствовал и едва не застонал от досады. Успел сдержаться, чтобы не напугать ее… А в следующую секунду они оба расслышали Розины шаги, давно уже не балетные, и Рената отпрянула в панике, а он дал себе волю и застонал так громко, что сам испугался.

Рената успела скрыться, но вот жену, первым делом водрузившую на место подушку, его стон обрадовал ненадолго.

Потом она вдруг испугалась:

– А если они тебя услышат с той стороны?

«Черт! – взвыл он, в который раз возненавидев свою беспомощность, унизительную до слез, хотя Глеб и не плакал. – Только не увози меня отсюда!»

– Это ты специально делаешь? Назло мне? Чтоб я вернула тебя в твою комнату, да? – Роза беззвучно расхохоталась. – Невмоготу быть только слушателем? Может, теперь начинаешь понимать, каково было мне?

Глеб признался: «Нет. Пока не понимаю. И вряд ли пойму. Мне не рвет сердце то, что я слышу…»

Но уже этим вечером, будто Розиными стараниями, он приблизился к тому накалу боли, которым она жила уже долгое время. Только приблизился, но уже стало невозможно дышать. Или это его организм начал наконец сдавать?

Подушка вновь была убрана, Роза рискнула, решив, что игра стоит свеч. Но Рената не приходила, вместо ее голоса доносились выкрики Женьки, которая продолжала разговаривать с оставшейся в комнате Светланой, даже забежав на кухню.

«Мы не сказали ей об этой дыре, – как-то призналась Рената. – Женька замуровала бы ее в два счета. Лучше ей не знать…»

Светланиного голоса он почти не слышал, хотя она бывала на кухне чаще других. Но ей не хотелось с ним общаться, поэтому сразу включалось радио, и Глеб слушал диджеев с «Авторадио» и немудреные песенки тех лет, когда сам бегал на танцплощадку, где Роза была самым изящным цветком в букете. Самым желанным для многих, но она почему-то выбрала его. Себе на горе, ему на горе…

Так вот, в тот вечер Женька проорала практически у него над ухом:

– Приехали! Родион, как всегда, весь из себя просто супер! А? – Она прислушалась к тому, что спросила Светлана. – Ну, мама всегда мама.

Имя Родиона было ему знакомо, и тот разговор во время новоселья девиц Косаревых, как называла их Рената, тоже вспомнился, чуть ли не целиком. Тогда Глебу показалось, что Ренате откровенно не терпелось отделаться от этого своего знакомого, в прошлом – близкого, как он понял. И то, что сейчас они почему-то приехали вместе, неожиданно больно кольнуло его.

– Сейчас иду, – отозвалась Женька и расхохоталась. – Он играет роль джентльмена: дверцу машины открыл, ручку маме подал… Свет, он сам тебе сказал, что собирается сделать ей предложение? Цирк какой-то… Они же миллион лет знакомы! Да иду-иду! – буркнула она, уже сердясь на настойчивые призывы тетки вернуться в комнату.

И тут же раздался веселый Ренатин голос, с легким присвистом зашумела вода:

– Я только помою фрукты!

Потом возле самой стены коротко прошелестело:

– Привет!

Он отозвался, улыбаясь мыслями: «Привет! Кажется, у тебя был хороший день? Я рад. Пусть он продолжится. И если тебе в радость Родион… Кажется, в прошлый раз он подарил тебе веер. Где он, этот веер?»

Вопрос неожиданно прозвучал вслух, заставив его сердце дрогнуть:

– А где мой веер? Ты сразу же забросила его?

– Вовсе нет. – Ее голос прозвучал неуверенно, кажется, Рената не могла вспомнить, куда его подевала. Потом сообразила: – Я же говорила тебе, что отдам его Женьке! У нее комната вся такая японская… Ты же не был против!

– Ну, для Женьки ничего не жалко, – отозвался Родион довольно уныло.

Закрыв глаза, Глеб решил, что надо попросить Ренату показать ему фотографии ее семейства. Может, по голосу он представляет их совсем другими. Женьку – кудрявой, темноволосой, резкой в движениях. Последнего по снимкам не определишь, но хоть что-то он сможет понять об этой девочке. Зачем? Да просто чтобы заселить свой мир звуков еще и лицами. Менять их, как слайды, разговаривать с ними, силой воображения заставляя их оживать, улыбаться, пускай даже хмурятся и зевают, лишь бы кто-то был рядом. Раньше Глеб не нуждался в этом так болезненно…

– Я так и думала, – насмешливо отозвалась Рената.

– Ты обещала носить его в кармане халата.

– Кого носить?

Глебу увиделось, как недоуменно вознесся полукруг ее бровей, это уже было знакомо. Он отметил, что Рената не торопится выйти из кухни, хочет развлечь его, видимого ей одной. Ей было известно то, что Розы нет дома, а значит, он слушает: обычно днем ее «Форд» или стоит, или не стоит прямо у дома. Куда, кстати, она все время ездит?

– Веер, – напомнил Родион с неловким смешком. – Мы ведь о нем говорим.

– Неужели? Извини, Роденька, у меня, похоже, дырка в голове, все вылетает.

– Брось. Ты ведь намеренно делаешь все, чтобы только задеть меня.

– Зачем это мне задевать тебя, а?

– Чтоб я разозлился и опять не сказал тебе того, что собираюсь.

– Уже интересно! Говори сейчас, пока я не довела тебя до конвульсий. Ты ведь обычно в таком состоянии от нас уезжаешь.

Немного помолчав (Глеб вслушивался в эту тишину не менее напряженно, чем в слова), Родион признался:

– Не могу. Я так и слышу, как ты в душе умоляешь меня не произносить этого вслух.

Рената раздраженно фыркнула:

– Чего этого? Помнишь, как у Жванецкого: «Прекратите говорить загадками, вы меня изводите!»

– Это-то я помню…

Внезапно ее голос зазвучал мягче, Глебу представилось, что рука Ренаты скользнула по чужой, гладковыбритой, наверное, приятной на ощупь щеке. Он даже заставил ожить запах его одеколона: загадочный японский аромат, не мог же не привезти себе с гастролей…

– Роденька, ты хочешь пропеть мне песенку?

Кажется, он оторопел:

– Какую песенку?

– «Секрет» исполнял, помнишь? «А может, черт возьми, нам снова?»

Родион невольно продолжил:

– «Выходишь здесь? Ну, будь здорова…»

– Привет!

Глеб отметил с удовольствием: «А парень-то совсем упал духом…»

– Тебе все это кажется забавным?

– Нисколько! – возразила она, даже не пытаясь скрыть усмешку.

– Я купил тебе колечко, хотел обставить все по высшему разряду…

– Шампанское – бабам, фрукты…

У него вырвался рык:

– Иногда ты просто невыносима!

– Именно!

– Что – именно?

– Именно поэтому я говорю: привет! Мало у тебя в жизни невыносимого? Режиссер ваш тупой, пошлый завлит[4], кто еще? Тебе и без меня хватает.

– Без тебя мне…

Она прикрикнула:

– Да прекрати же ты! Ты прекрасно прожил без меня уйму времени. Почему ты именно теперь вдруг возник, а? Дом наш приглянулся?

Глеб даже охнул: «Вот это – ниже пояса! Хотя, может, и в самую точку попала?»

Несколько секунд за стеной было тихо, наверное, эти двое мерились взглядами, потом раздалось свистящее:

– Стерва. Как ты была стервой, так и осталась.

– Ты знал, что я гадюка, – отозвалась Рената фразой из анекдота.

Глебу показалось, что легкомысленность в ее голосе сильно преувеличена. Хотелось понять, почему она выбрала для этого спектакля именно кухню, что хотела показать (или доказать?) ему. Не могла же не принимать во внимание, что он все слышит. И упустить это из вида тоже не могла – поздоровалась же, когда вошла.

Голоса Родиона он больше не слышал, видимо, тот ушел, не простившись. Унес в кармане свое дешевенькое колечко, без которого Рената уж как-нибудь проживет.

Закрыв глаза, Глеб наконец заметил, как заполошно колотится сердце: «Что было бы со мной, если б она приняла это предложение?»

– А фрукты остались. – Рената громко хмыкнула. – Тоже хлеб…

Глава 12

Не вставая с кресла, которое всасывало ее хищным цветком, не позволяло вырваться, Светлана проговорила ей уже в спину:

– Глупо, малыш. Он ведь хороший мужик! Даже не алкаш, хоть и артист… И любит тебя столько лет, даже произнести страшно!

– Тебе-то чего бояться? – огрызнулась Рената.

Произнесенного в холле Глеб не слышал, можно было расслабиться.

Темное лицо сестры отяжелело печалью:

– Три бабы под одной крышей – это аномалия, чтоб вы знали…

– Раньше тебя это не смущало! Хотя не так давно нас было четверо. Я маму имею в виду. А теперь Огарок с нами…

– Малыш, Женьку надо бы приучать к присутствию какого-нибудь мужика, она у нас совсем дикая, ты заметила?

Рената нетерпеливо постучала длинным зонтом о порожек:

– Приручать?

– Можно и так сказать.

– Ты опоздала! – Она хмыкнула, обрадованная своим первенством. – Какой-то мальчик бродил ночью у нас под окнами. У нее, разумеется. Не к нам с тобой явился.

Светлана подалась вперед всем телом:

– У нее мальчик?! И ты только сейчас говоришь мне об этом?

Резко взметнувшиеся брови Ренаты сказали за нее: «Не велика важность!»

– Да я его, собственно, и не видела… Только слышала, как они разговаривали. Вернее, она с ним. Знаешь, он ей не особо нужен, как я поняла. Она открыла окно и крикнула ему…

– Крикнула? Я бы услышала.

– Ну, шепотом крикнула: «Уходи!» Честно говоря, она такую чушь несла, я чуть из окна не выпрыгнула! Вроде того, что она его недостойна, можешь себе представить?! И что-то насчет того, что им больше не нужно встречаться.

Снова обмякнув в кресле и сделавшись похожа на огромную кошку, старшая сестра пробормотала:

– Значит, они все-таки встречались…

– Разве ты не этого только что хотела, а? – Рената смеялась ей в лицо, будто и не переживала за дочь. А ведь мальчик, кружащий возле дома среди ночи, – это уже серьезно.

– Я хотела? Может быть… А что он ей ответил?

– Ничего не ответил. Или я не расслышала.

– Значит, ему было очень больно, раз даже огрызнуться не смог…

Рената вытаращила и без того большущие глаза:

– Ты за него еще переживать будешь?! Щенок, поди, какой-нибудь. Голытьба… Знаешь ведь, к кому в таком идиотском возрасте тянутся. Еще помнишь? Ты, знаешь что, Светка… Сама влюбилась бы, что ли! Хотя бы придумала себе какую влюбленность.

Рука с темными венами потянулась осенить себя знаменьем:

– Господи… Мне-то это зачем?

– Да так… Праздник себе устроить.

– Ради праздника, малыш, кулич пекут и яйца красят.

Торопливо кивнув, Рената улыбнулась:

– Это другое. Ты что, уже и забыла, как влюбляются, а? Тогда ведь любая скамейка особенной кажется, потому что представляешь, как вы могли бы сидеть на ней и о чем говорили бы. Может, вы сроду ни на эту скамейку не сядете, ни на другую, но представить… Вот он – праздник!

Опершись о подлокотник, Светлана слушала ее, прижав губы мизинцем, чтобы не выкрикнуть раньше времени: «В кого ты влюбилась, сестра? Это произошло, да? Ты ведь не по памяти говоришь. Ты сейчас это переживаешь!»

– Хотя бы попробуй, – посоветовала Рената и повесила зонт на согнутую руку – совсем собралась уходить.

– Подожди, малыш, – громко переведя дух, Светлана выпалила, при этом отведя глаза: – Может, это полный бред, но скажи мне, что не этот паралитик за стеной тому виной…

Выпустив ручку двери, Рената уточнила, тоже отведя взгляд:

– Чему виной?

– Тому, что ты отказала Родьке, – терпеливо растолковала Светлана.

– А что, можно подумать и так?

Она засмеялась с вызовом, и этот смех ужаснул старшую из сестер. Он слишком хорошо был известен ей. Так Рената смеялась, когда речь шла о чем-то настолько важном, что у нее горло ссыхалось от страха: вдруг не поймут?

– О господи! – простонала Светлана, схватившись за щеки, от чего крупные губы ее выпятились еще больше.

В последнее время возле уголков возникла синева, и Рената не могла спокойно смотреть на этот постаревший рот. Ей хотелось подарить сестре яркую помаду, но было боязно обидеть. Может, Светлана и не видит, как безжалостно помечает ее старость?

– Ой, только не надо причитать! – отозвалась Рената раздраженно.

Можно было просто выйти, действительно ведь опаздывала на встречу с клиентом, и тем самым прекратить разговор, который не сулил ничего хорошего («Сама понимаю, что это за гранью!»), но Рената все медлила, будто ждала от сестры каких-то слов. Писательница все-таки, кому и понять, как не ей… А Светлана только смотрела на нее во все глаза и по-старушечьи раскачивала головой, сдавив руками щеки. Это было и смешно, и нелепо, и бесило невероятно, и все же Рената ждала, ждала…

– Все, я пошла, – бросила она в отчаянии, так и не сумев выкрикнуть: «Это твой последний шанс! Ну скажи мне, что ты все понимаешь!»

Уже выскочив на крыльцо, она вернулась, распахнула дверь и, увидев сестру в том же кресле, крикнула:

– С ним и то приятнее общаться, хоть он и не может говорить! Он понимает меня, ясно?

Вырулив на шоссе и немного успокоившись в стремительном потоке машин, мчавшихся – до первой пробки – к Москве, она решила, что последние ее слова не совсем справедливы. Никто за всю ее жизнь не понимал Ренату лучше, чем сестра, и не бросался на выручку в любую минуту. Она была уверена: если бы Светлана хоть краем глаза глянула в «черную дыру», то сразу же уверилась бы в том, что сестра и не могла по-другому обойтись с Родионом. Но как раз этого Рената и не могла допустить… Никого не могла допустить к случайно обнаруженному источнику счастья. Дать напиться другому рту? О нет!

И все же все в ней время от времени ныло от сострадания к сестре: если б Светлана только увидела этот живой светлый взгляд, печальный и счастливый одновременно – и то, и другое оттого, что Рената снова пробралась к нему, тайком от его жены и своей дочери. Было довольно непросто выбирать часы, когда ни той, ни другой не было дома, а сама Рената уже вернулась, тоже ведь сутками рыщет по городу, как волк по лесу. Волчица-одиночка.

Вчера она буквально чудом вырвала у одиночества полчаса, проползла украдкой через свою потайную нору. Глеб смотрел на нее вопросительно и печально, по крайней мере, она так истолковала его взгляд. И не стала ломаться, сразу же заговорила о том, что его беспокоило:

– Вы хотите спросить, кто такой этот Родион? Вы ведь все слышали, правда?

Он моргнул, хотя вопрос был риторическим. И все же крошечную долю сомнений Глеб развеял, помог ей, Рената сразу почувствовала себя уверенней: «Он убедился, что по мне можно сходить с ума! Хорошо».

– Я его тысячу лет знаю… Причем я – дольше, чем он. Как это? Он тоже об этом не догадывается. Я ему до сих пор и не сказала, что мы учились в одной музыкальной школе. Представляете? Я когда-то училась музыке, теперь и самой не верится… Я и фортепиано? Шопен, Бах… Бетховен – еще куда ни шло!

Его глаза просияли, он понял, что она имела в виду. Рената улыбнулась, а в груди заныло: угадал ли он, что она вся раскрывается этой улыбкой? Вся – ему…

– Но я не о музыке… Родион тоже учился в той школе. Только на четыре года старше. Он тогда был… Знаете, существуют люди, в которых живет солнце? Вот таким он был. Выпускник, гордость школы, красавец с сияющими глазами, улыбка такая, что сердце падает. – Рената усмехнулась и сама услышала, как это было похоже на всхлип. – По сути, пятнадцатилетний мальчишка, даже не капитан, просто пацан с соседней улицы. Но для меня тогда! Господи, я его возле кабинетов караулила, слушала, как он играет, ждала, когда выйдет. Ну помните, как это в детстве бывает, потом уже таких глупостей ради любви не совершаешь… Иногда жаль даже. Когда он «Элегию» Рахманинова играл, у меня слезы сами собой в три ручья лились. До сих пор в носу пощипывает, когда вспоминаю. А он меня, конечно, не замечал, соплюху такую. Я особо-то не блистала, на конкурсы меня не брали… Так он и выпустился из школы, не заметив.

Глеб смотрел на нее, не отрываясь, и под этим внимательным взглядом Ренате было неловко вытереть уголки глаз.

«С чего это я? – подумала она сердито. – Все ведь давным-давно прошло! Глупость какая…»

– А снова встретились, когда я уже замуж ненадолго сходила, Женьку родила. Родька меня, естественно, не узнал. А я так и не призналась, что он для меня был… Ну, в общем, ни в чем не призналась. То, что он в меня влюбился, было для меня реваншем каким-то, что ли. Компенсацией за мое загубленное детство. – Рената рассмеялась и быстрым движением вытерла глаза. – Мы поменялись ролями. У них в театре такого не бывает.

Вспомнив за рулем эту неожиданную для самой себя исповедь, Рената подумала уже о Глебе: «Такого тоже не бывает у других. У меня все не как у всех».

Сегодня ей предстояло показать потенциальным покупателям три дома на заброшенной властями окраине, наверное, их и в плане города уже не было, как частенько случалось. Три маленьких старых дома с удобствами во дворе и баньками вместо ванн.

Такие сделки не приносили ни больших процентов, ни радости, только стыд за себя, лгущую в глаза людям, и без того придавленным бедой – разводом, невозможностью родителям и детям существовать вместе, мало ли чем… Рената угадывала: когда она врывается в жизнь этих несчастных, такая яркая, живая, способная кого угодно убедить, что черное – это белое, они начинают чувствовать себя еще более униженными и оскорбленными (жива классика!). Ведь появилось, с чем сравнить…

Но Рената сознательно не подстраивалась под невзрачность их жизни, не надевала институтских времен серенький плащик. Ее длинный, светло-песочный, теплого оттенка плащ выглядел радостным мазком того лета, которое то начиналось, то отступало, как в этот день, и в которое Рената увлекала своих клиентов, а каштановые волосы, когда она шла по обыкновению быстро, неслись за ней неугомонным ветром, собравшим древесную пыльцу.

– Вот здесь еще чудесный сарайчик! – воскликнула Рената, следя за тем, чтобы не оступиться в грязь, местами совсем затянувшую узкие деревянные дорожки во дворе. – А туалет, видите, совсем близко к дому.

«Который сам рассыплется самое большее через год», – скептически добавляла она про себя и мысленно умоляла клиентов не прикасаться к стенам в комнатах – штукатурка отваливалась рыхлыми, грязными льдинами.

В другом доме она заставляла послушно следовавшую за ней женщину с лицом исхудавшего бульдога, сосредоточить все внимание на погребе, как будто именно там ей и предстояло жить после развода.

«В каком-то смысле так и есть», – следя за ней, отмечала Рената с состраданием. Непохоже было, чтобы эта женщина ловила свет, нуждалась в нем…

Пробираясь с ней рядом вязкими улочками окраины, Рената пыталась разобраться, почему же у нее самой ни разу после расставания с кем бы то ни было не возникло это нежелание видеть свет? Потребность уйти в темноту – что она знает об этом? Кажется, никогда и не было ощущения потери… Рената воспринимала ее, скорее, как освобождение, как внезапное обнаружение новой дороги, которая вполне могла оказаться более интересной, чем все предыдущие.

«Я еще не состарилась, вот в чем дело, – заключила Рената, но это ничуть не обрадовало ее – невозможно ведь уберечься от будущего. – Пока я не превратилась в такого вот бульдога… Черт его знает, может, потом и взвою от одиночества! И Родьку вспомню, локоток покусаю… Ладно, в любом случае у меня есть Светка».

На дочь Рената не рассчитывала, ее влюбленность в себя не была отупляющей настолько, чтобы попытаться удержать Женьку во что бы то ни стало. Она подозревала, что наступит день, когда девочке станет в тягость даже звук ее шагов, разве сама Рената не пережила это не так давно? Все эти старческие покряхтывания в самый неподходящий момент… Светка всего этого словно и не замечала. А может, после смерти Петра и впрямь ничего вокруг себя не видела, жила, как сомнамбула.

Ренате вдруг впервые пришло в голову, что, возможно, она сама переживала свои романы столь стремительно, чтобы никогда не увидеть больше, как стареет любимый человек. А как же тогда пережить Светкино превращение в незнакомую тетку?

– Вы еще подумайте хорошенько, – сказала Рената клиентке, прощаясь, хотя не собиралась, да и не должна была говорить этого. – Может, что получше появится…

– За мои-то деньги? – Та хотела усмехнуться, но, видно, не вспомнила, как это делается.

Последнее слово застряло в сознании, и по дороге домой Рената только и думала о деньгах как таковых и о том, что, купив дом, они стали нуждаться в них еще больше… О деньгах Глеба, которые он почему-то (порыв благодарности измученного человека?) велел отдать Женьке, которую в глаза не видел… Пока Рената не сказала об этом даже сестре. Почему утаила, и сама не могла понять. Чем вообще объяснить, как она осмелилась заговорить с Глебом о том, что они, по сути, ограбили близкого ему человека?

Но что-то подсказывало ей: как раз он сможет понять, почему они так поступили, как допекло их это безденежье. А эта девчонка, Нина, ведь действительно, наврала про ребенка! Чуть не развела их на жалость… К тому же Глеб слышал их со Светой разговор, еще до того, как Рената влезла к нему. Так что таиться уже не имело смысла. Но почему он согласился с тем, чтобы эти деньги остались Женьке?

«А что он мог поделать? – Нарушив собственный запрет, она закурила в машине, чтобы заглушить одну горечь другой, куда более приятной. – Можно подумать, если б он велел вернуть их Нине, я тут же и помчалась бы отдавать! Только к нему перестала бы заглядывать, и все дела. Он это понял. И сделал красивый жест. Кому хуже, а? Что мне за дело до какой-то соплюхи, которая, наверное, и ему врала изо дня в день, раз до такой лжи опустилась… Потому он, наверное, и зол на нее. Или того простить не может, что Ниночка такую скотину из него сделала: жить с любовницей в одном доме с женой – это еще та наглость! Вот почему я почувствовала, что ему можно признаться в том, как мы хапнули его деньги. Он сам такой. А красивый какой, обалдеть можно! Какое все-таки свинство – эта жизнь…»

Ренате и самой стало смешно, какой сентенцией завершились ее рассуждения. Жизнь, сказала она себе, – это не только парализованный мужчина ее мечты. Жизнь – это еще и Женька. Ее сладкий молочный запах в младенчестве… Смуглые быстрые ножки в три года, когда впервые выехали к морю… Серебристый одуванчик ее волос в возрасте Лолиты, сходство с которой было поразительным: та же диковатая грация, очаровательная грубоватость, пленительная детская вульгарность – жвачка пузырем, ноги закинуты на подлокотник кресла. Только в этой позе и читала… И сейчас читает не меньше, но когда перестала так усаживаться?

Рената упустила этот момент в повседневной круговерти. Очнулась – рядом взрослая девушка, которая любит не только ее одну. Мальчик какой-то под окном… И со своей полоумной теткой о чем-то шепчется…

К сестре Рената ревновала больше, чем к кому бы то ни было. Что однажды в Женькиной жизни появится мальчик, казалось естественным. Но уступить главное место в сердце дочери Светлане она была не готова. Не так давно Рената догадалась, чем сестра притягивает Женьку: ее жизнь была овеяна дыханием истинного величия. Великая любовь к художнику и великая трагедия.

«Я же разменяла свою на мелочевку». – Рената швырнула окурок в окно и только потом заметила, что проезжала мимо заправки, вот бы угодил в разноцветную лужицу бензина!

На какой-то миг ей захотелось вернуться и повторить все, только на этот раз попасть поточнее. Чтоб рвануло как следует, чтобы полыхало на полнеба. Вот чего ей всегда хотелось: устроить нечто грандиозное, поразить всех. Хотя бы домом… У ее подруг такого нет. Впрочем, и подруг больше нет… Вроде были, да растеряла где-то на бегу. Зато сестру, слава богу, не потеряла, а такое еще чаще случается. Ведь не потеряла?

По треснутому сбоку лобовому стеклу поползли нервные капли, и Ренате почему-то представилось ломаное русло собственной жизни. Суетливый ручеек, неудержимо стремящийся к той общей реке, которой все рано или поздно отдают себя. С чем она придет к этой реке? С внушительной цифрой совершенных сделок? Дом с собой притащит? Будет кивать на Женьку, которую научила, что деньги можно вырвать так, как она уже сделала, – зубами? И теперь мучается от стыда, из комнаты почти не выходит…

«Проклятое время, – подумала Рената бессильно, чувствуя себя сейчас не более живой, чем любая из слившихся в неразличимое капель. – Я должна учить дочь честности и стойкости, но ведь мы обе понимаем: не словчишь – не победишь. А я хочу, чтобы она стала победительницей, хочу! Насмотрелась я на побежденных до тошноты, вон хотя бы сегодня…»

Навстречу ей пронеслась «неотложка», через пару минут Рената увидела машину ГИБДД и ребят в форме, что-то замеряющих на дороге. Тотчас сбросив скорость, она пробралась мимо них практически на цыпочках, но на ее машину никто не обратил внимания.

Ренате показалось, что на асфальте темным зигзагом застыла кровь, хотя разбитого стекла не было, и у нее неприятно похолодело под ложечкой: «Сбили кого-то?» Мысли с ужасом метнулись к дочери, но Рената резко осадила их: «Не притягивай страшное!»

И все же удержала себя, когда заметила, что на спидометре уже сто восемьдесят…

Глава 13

Перед домом заставила себя собраться, ловко завела машину в гараж, что не всегда получалось удачно: то врезалась бампером в дальнюю стенку, то цепляла зеркалом дверь… И все же Рената втайне гордилась тем, что пусть и не мастерски, но водит машину. Хоть это сбылось. В детстве сквозь другие мечты то и дело прорывалась одна: солнечный день, она ловко управляет шикарным автомобилем (тогда еще скромно мечталось о «Волге»), лихо паркуется и выходит вся такая из себя стройная, нарядная, юная на глазах у десятков знакомых… Это непременно должны были оказаться знакомые люди! Тогда ее не смущало, как все они могут собраться в одном месте.

И ведь все почти так и случилось. Ну, не такая уж юная, не совсем стройная, да и машине уже чуть ли не десять лет, зато «Ровер», все лучше «Волги». А какая у нее дочь! Какой дом!

Сейчас не нашла времени насладиться, бросилась к крыльцу бегом. И тут в окне второго этажа заметила Женьку, которая жестикулировала с живостью пьяного мима. После окатившего счастья: «Жива!» – сердце Ренаты провалилось в холод: «Что еще?!»

А это «еще» уже неслось навстречу младенческим криком, уже давно не слышанным, показавшимся каким-то странным, неуместным в их дорогом доме, будто дети рождались исключительно в нищете. Ее собственный опыт именно это и подтверждал. А других детей Рената и не знала.

Женька вылетела навстречу с котом на руках, едва не сбив ее на ступеньках:

– Ты где ходишь? Почему трубку отключила?

– У меня батарейка села, пора менять телефон. – Ренату и саму раздосадовало это в середине дня. – Дочь, что это за ребенок?

У Женьки и Огарка были одинаково круглые, дикие глаза:

– Тут просто Диккенс какой-то! Светлана нашла на крыльце младенца в корзине.

– На нашем крыльце?

Рената посмотрела под ноги, как бы отыскивая след, и поняла, какую глупость спросила. И Женька отозвалась с той язвительностью, которой такой вопрос и заслуживал.

– Нет, на соседском! И к нам перетащила.

– Ты меня в дом пустишь или нет? – Отстранив дочь, Рената шагнула в янтарное тепло холла, который был больше всей их прежней квартиры.

Изящные металлические ветви в узких высоких вазах не дрогнули от движения воздуха, прорвавшегося за Ренатой следом, и это почему-то именно сейчас бросилось в глаза и огорчило, хотя, когда смотрели дом, она, помнится, пришла в восторг от этих композиций.

«Господи, о чем я думаю?!» – чтобы перебить это неуместное разочарование, Рената выпалила:

– И где же этот ребенок?

– Это девочка. – Светлана уже спускалась вниз, посадив малышку на руку. – Я же говорила тебе, что это девочка.

– Что значит «говорила»…

Увидев ребенка, Огарок обхватил Женькину шею обеими лапами, точно прося защиты. «Кошки панически боятся маленьких детей», – зачем-то вспомнилось Ренате.

– Это та самая девочка, понимаешь? Та самая девочка. Ей десять месяцев, зовут Катей.

Женька хмыкнула за спиной:

– Все по законам жанра! В пеленках была записка.

– Никаких пеленок не было, – строго заметила Светлана. – Она уже слишком большая для пеленок, чтоб вы знали. И носит памперсы.

– Стоп! – вырвалось у Ренаты. – О чем вы вообще, а? Почему она здесь? С чего ты взяла, что это та самая? Там и это было написано?

Несколько раз подкинув девочку на руке, Светлана весело пояснила:

– Ну, конечно. «Привет от Нины!», безо всяких пояснений. А что тут непонятного?

Опустившись на низкую банкетку у двери, Рената машинально подобрала полы длинного плаща и энергично потрясла головой, надеясь прогнать наваждение:

– Нет же никакого ребенка, Глеб сам говорил мне.

– Может, ты неправильно его поняла?

Женька заглянула ей в лицо:

– Так ты с ним знакома?

«Ох, что ж я…» – Она небрежно махнула рукой:

– Шапочное знакомство.

– Ничего себе шапочное! Ты говорила с ним об этом ребенке? Он что, всем подряд такое рассказывает?

– Что рассказывает? – огрызнулась Рената. – Я же говорю, что нет никакого ребенка!

Светлана демонстративно приподняла девочку:

– А это кто, по-вашему? Фантом? Призрак?

– А я откуда знаю? Но это не его ребенок, говорю вам!

– Вот так обычно все мужики и говорят, – отозвалась Женька презрительно.

Одной рукой прижимая кота, она подобралась к тетке и протянула Кате палец. Та крепко за него ухватилась, видимо, не испытывая опасений, хотя темные глазки оставались настороженными. Рената подумала, что за это время девочка еще ни разу не улыбнулась и не издала ни звука.

– Он обманул тебя, – спокойно произнесла Светлана. – Обычное дело, чтоб вы знали.

Эта ее присказка неожиданно вывела Ренату из себя, и она выкрикнула, не подумав, что может напугать ребенка:

– Да знаем мы, знаем! Только он не из таких!

Катя немедленно заревела, широко открыв рот, в котором блеснули два нижних зуба, и Светлана заквохтала, утешая ее.

Не обратив на это внимания, Женька спросила тоном дознавателя:

– Ты же утверждала, что едва знаешь этого Глеба. С чего вдруг такая уверенность?

– Он не стал бы мне врать, – отрезала Рената.

Объяснять она ничего не собиралась, да и не смогла бы, потому что все в ней холодно застыло: «Он обманул меня?!»

Перекрикивая ребенка, Женька возмущенно воскликнула, резко вскинув руку:

– Ну, можно подумать! Ты вспомни: он же под носом у жены с любовницей жил! Такой правильный, да? Мам, да разве можно такому хоть на грамм верить?

– Это было давно…

Светлана опять, как улику, выставила вперед ребенка, которого ей удалось успокоить:

– Не так уж и давно.

– А почему вы ей верите, а? – Рената попыталась защититься самым проверенным способом. – Может, она родила черт знает от кого, а пытается свалить на него, чтобы деньги хапнуть. Это тоже сейчас сплошь и рядом. Только не говорите мне, что девочки порядочнее мальчиков!

– Нет, – согласилась сестра. – Все отъявленные бестии, если ты об этом… И так всегда было, нечего на время валить. Давайте-ка мы не будем сейчас пытаться разрешить столь глобальные вопросы. Ты, конечно, устала, малыш, но кому-то необходимо съездить за детским питанием и подгузниками. Если вы, конечно, не собираетесь разрезать все простыни в доме…

Это было произнесено столь будничным тоном, что Рената содрогнулась: похоже, все уже решили без нее!

– Ты что, собралась оставить его?!

– Ее, – терпеливо поправила Светлана. – Я уже говорила, что это девочка.

– Да какая разница! Мне-то что до ее половых признаков? Она вообще меня не интересует. И она… Ее не будет в моем доме, ясно?

Каким-то инстинктивным, судорожным движением прижав ребенка, Светлана ответила глухим, злобным голосом, которого Рената почти не помнила. Кажется, в последний раз она слышала его, когда сестра сообщила, что нашла убийц своего мужа…

– Это и мой дом тоже. И я имею право поселить здесь свою дочь.

Слегка струхнув, Рената пробормотала:

– Но это не твоя дочь…

– Ну что ж. – Голос сестры показался одеревеневшим. – Пора бы тебе знать, малыш, что в этой жизни все приходится с кем-то делить.

– А если через неделю явится эта Нина и потребует вернуть его… Ее то есть.

Светлана медленно оглядела обеих:

– А кто откроет ей дверь?

Женька всплеснула руками и пародийно взвизгнула:

– Класс! Забаррикадируемся и будем отстреливаться! А если она полицию притащит?

– После того как бросила ребенка на улице? А если бы нас дома не оказалось? За такое можно и срок схлопотать.

– Тебе лучше знать, – съязвила Рената. – Ты у нас акула криминалистики.

Невозмутимо кивнув, Светлана сказала, обращаясь к Кате, которая слушала ее с самым внимательным видом:

– Вот именно. И я даже знаю, как раздобыть свидетельство о рождении…

Опять взвился Женькин вопль:

– Липовое?!

Огарок спрыгнул на пол и возмущенно затряс ушами. «Единственный нормальный человек в этом сумасшедшем доме – это кот», – подумала Рената и зашипела на дочь:

– Ты еще громче кричи об этом! Если мы и впрямь на такое решимся, то никому ни слова, ясно?

– А как же все эти уроды, которых ты на новоселье приглашала? Они же тогда видели, что нет никакого ребенка?

У Женьки горели глаза, ей не терпелось втянуться в настоящую авантюру. Рената сокрушенно подумала: «Мы вырастим из нее рецидивистку!»

– Когда они еще к нам заглянут, – беззаботно протянула Светлана и прижалась губами к упругой Катиной щечке.

Та вдруг быстро повернулась и раскрытыми губками схватила Светланин подбородок.

– Да она целует тебя! – ахнула Рената.

У нее забыто защипало в носу и дрогнули губы. «Разве она отдаст ее теперь? Разве можно отдать ее?!» – Она смотрела на сестру, как завороженная, словно на их глазах Света совершала чудо, которого никто от нее не ожидал. Интересно, она сама ощущала в себе эту способность сотворить невероятное?

– Родион может нагрянуть. – Женька быстро взглянула на мать. Взгляд у нее сейчас был другим: испытующим, острым…

С трудом переключившись, Рената с сомнением скривила рот:

– Вряд ли. Да он и не выдаст.

– А если отомстить захочет?

– Кому? Я тут ни при чем. А со Светкой они лучшие друзья! Он еще молоко нам возить начнет бочками.

Светлана негромко заметила:

– Не стоит так издеваться над ним, малыш. В том, что он любит тебя, нет ничего стыдного.

– Я и не говорю, – смутилась Рената.

Схватив маленькую ручку, Женька громко пропела:

– Катя, Катенька, Катюша! У тебя лицо как груша!

Светлана ахнула:

– Какая еще груша?! Что ты несешь? Это же самое настоящее солнышко!

– Ты уже влюбилась в нее, да?

Притянув племянницу, Светлана заверила, покачивая ее, как ребенка:

– Что касается детей, ты навсегда останешься моей первой любовью.

– Разве не я? – ревниво поинтересовалась Рената.

Тяжело поднявшись с банкетки, она быстро приблизилась и обняла обеих. Вернее, всех троих.

«Идиллия, да и только, просто слезами улиться можно! Еще одна девица Косарева на мою голову», – об этом подумалось с насмешкой, но уже без прежней злости.

– Можешь не отвечать, – разрешила она сестре. – У тебя сердце большое, на всех хватит. Это я и раньше знала.

Глава 14

Ее поразил кефирный запах немытого детского тела, острый и тонкий одновременно. Светлана втянула его, не отдавая себе отчета, как зверь, учуявший незнакомое, и задохнулась этим нежным духом до самого сердца, которое обволокло разом, заключило в оболочку, и отныне Кате было не вырваться оттуда.

– Моя девочка, – шептала Светлана ночью, убаюкав уже выкупанного и накормленного ребенка.

Это было невообразимо хорошо: снова говорить кому-то «мой». Она положила Катю к себе в постель, как делают кормящие матери, а рядом с кроватью поставила бутылочку с теплым молоком, укутанную в шерстяной платок.

Плакала девочка только в первый час после того, как Светлана обнаружила ее на крыльце, сначала испуганная незнакомыми лицами, потом от голода. Но привыкла к ее близости поразительно быстро, стала хватать за волосы и с наслаждением тянуть, каждый раз издавая короткий, грудной смешок. И позволила накормить себя разбавленным кипяченым молоком, которое Светлане пришлось давать из кофейной ложечки – бутылки с соской в доме, конечно, не нашлось, а безголовая мать положить не додумалась.

Зато ложка была серебряной, Светлане подарили ее на одной из встреч с читателями.

«За что? – хотелось крикнуть ей, тогда отзывавшейся на выдуманное имя – Татьяна. – За то, что я учу вас упиваться красотой убийства? Ведь если трудно распутать, это уже красиво, на этом все детективы и построены».

Но, держа на руках Катюшку, она обрадовалась, обнаружив эту маленькую, как раз под детский ротик, ложечку. А ротик оказался чудесным – улыбчивым, беспрестанно издающим загадочные звуки, губки – влажные, яркие. Ресницы загибались темным веером. Нежные лепестки ноздрей выпускали дыхание еле слышно, Светлана несколько раз осторожно наклонялась вплотную, чтобы убедиться – просто спит.

Этой ночью Светлана родила себя новую, полную незнакомого страха за беспомощное, доверчивое существо под боком, без которого (еще вчера и не виденного!) жизнь не то что теряла смысл, ее вообще не могло быть. И, расширив глаза, такие же темные, как ночь, наблюдавшая за ними, Светлана с благоговением прислушивалась к тому, как растет, всю ее заполняя, решимость драться за эту девочку до последней капли крови.

– Я никому тебя не отдам, ни за что…

Она шептала это одними губами, опасаясь разбудить, испугать, ведь другое лицо привык ребенок видеть, просыпаясь. Как долго младенческая память способна хранить слепок того лица, в котором любовь только мерещилась? Не было ее, этой материнской любви, которая мощнее любой страсти, не было, раз решилась отдать, отказалась, оторвала от себя и смогла жить дальше.

Светлана вся трепетала надеждой, что уже утром девочка улыбнется ей с радостью узнавания, шлепнет ладошкой по щеке… Любой ребенок решится проделать это только со своим, с близким, которому доверяет полностью.

Она же сама уже была влюблена во все, что составляло эту девочку, даже в то, что чужому не могло понравиться: в то, как Катёнка плакала, горестно изогнув крошечный ротик, сердито кричала, требуя носить ее на руках, и тогда голосок у нее становился сиплым, «бандитским», как выразилась Женька.

Племянница вместе с котом приглядывались и принюхивались к девочке с настороженным любопытством. Огарок – боязливо, Женька – без особого страха, даже подержала ее на руках, пока Светлана застилала чистую постель.

– Обмочит тебе все, – постращала Женька, впрочем, без опаски. Она пока не научилась дорожить красивыми вещами.

Сама же Светлана была бы только рада, если бы такое и в самом деле произошло, точно тем самым Катя слилась бы с ней телесно, хотя со стороны звучало это странновато. Постороннему вообще невозможно было понять, каким образом любовь к чужому ребенку заполнила эту женщину целиком не в один даже день, а в один час. Даже самой Светлане все произошедшее – не с ней, а в ней! – тоже казалось необъяснимым. Лопнула почка, о существовании которой она не догадывалась, и волшебный росток махом всосал энергию, предназначенную и для другого тоже, для всего в жизни…

Раньше Светлана не любила детей. Ничего против них не имела, но и нежности к чужим созданиям не испытывала, другое дело, если б свой… Своя. Их с Петей девочка.

Также она и работы других художников не принимала сердцем, только глазами, вот Петины… Все они жили теперь в одной комнате: Светлана, девочка и картины. Рената заикнулась было, что они не вписываются, но, встретившись с сестрой глазами, быстро заговорила о чем-то другом. Никому не доверив, Светлана сама развесила их по стенам, племянница помогала сверлить дырки. Женьку приводило восторг, как напористо тетка сумела протащить в этот шикарный дом что-то из своей прежней богемной жизни.

– Да никто и не говорил, что на прошлом надо крест поставить. – Рената пожимала плечами.

Хотя ей-то как раз хотелось, чтобы на новом месте все пошло по-другому, чем было дорожить из прожитого? Женька с ней, сестра тоже, что еще нужно? У Светки все по-другому, только за прошлое и цепляться, вот и перетащила сюда разноцветные лепестки отшумевшего сада…

А их с Петей квартирку его взрослые дети у Светланы отхапали, просто выставили ее за порог, она даже судиться не пыталась, хотя Рената тащила ее к адвокату чуть ли не волоком. Но Светлане это грядущее судилище с детьми Петра казалось мерзостью, недостойной его памяти. На картины отца никто из детей художника не претендовал, и она забрала их.

«На фиг не нужны, – пояснила Женька. – Что эти ублюдки в них могут увидеть?»

Племянницу Светлана маленькой почти не видела, обманула во благо, сказав о первой любви. Кому не хочется быть чьей-то давней любовью? Сейчас она сама тянулась к Женьке душой, хоть кое-что и пугало, а двадцать лет назад просто было не до нее… Год рождения племянницы выдался у Петра депрессивным, работа не шла, картины не покупали, руководство Союза художников делало вид, будто забыло о нем… Когда все на шажок продвинулось к свету, Женька уже вовсю читала по слогам и встречала свою тетку настороженным, взрослым взглядом, в котором не было и намека на симпатию.

Подружились они уже после Петиной гибели…

– Я расскажу тебе о нем, – прошептала она Кате, уже уснувшей, доверчиво приоткрывшей крошечный клювик – плохого не дадут. – Расскажу про твоего папу. Я научу тебя видеть его работы…

Утром к ним первой заглянула Рената и мрачно буркнула, плюхнувшись на край постели:

– А я-то надеялась, что это был ночной кошмар.

– Малыш, не изображай из себя злую мачеху, – отозвалась Светлана беззлобно.

Ей слишком хорошо было известно, сколько в сестре совершенно безумного материнства. В эпоху до засилья мобильных телефонов стоило Женьке задержаться вечером минут на пять, у нее делались сумасшедшие глаза. И ни дождь, ни усталость не могли удержать Ренату от того, чтобы бежать в темноту, не зная направления. То, что сейчас она так усердно пыталась душить в себе любой всполох нежности к чужому ребенку, было нормально, если учесть то, о чем она заговорила, и о чем сама Светлана уже успела поразмыслить гораздо раньше.

– Ты вообще представляешь, сколько времени эта девчонка у тебя отхапает, а? Ты же вроде писать собиралась? Как же твое возвращение в литературу?

– Откладывается. – Светлана подула на пушистую макушку девочки, сидевшей у нее на коленях прямо в постели.

Отросшие волосики торчали, как тоненькие антеннки. Ей подумалось: «Мне бы такие антенны, без них ведь ничего не напишешь…» Светлана поспешно отогнала эту мысль – слишком уж от нее горчило…

Присев на край постели, Рената двумя пальцами потрогала босую Катину ножку. Пухлую, с ярко-розовыми пяточками. Пальчики тотчас поджались – не ухватишь.

– Это из тебя литературщина лезет… Козетта[5] и все такое, да? Если подкинули ребенка, так край надо его прижать прямо к сердцу!

Светлана коснулась губами теплого затылка:

– Тебе кажется это смешным?

– Смешным? Да меня в ужас бросает оттого, что ты собралась с собой сделать!

– Что же такого, интересно? Немного солнца в холодной воде, если продолжать литературный ряд.

– Как бы это солнце тебе не выжгло всю душу… Явится ее мамаша…

Непроизвольно двинув ногой, Светлана толкнула сестру и так же резко напомнила:

– Мы уже говорили об этом!

В ответ Рената выкрикнула, вскочив:

– Я не верю, что он обманул меня, поняла?!

– Господи, малыш…

Это относилось к обеим: к девочке, которая, испугавшись крика, поползла на нее, цепляясь за сорочку, и к сестре, глаза которой внезапно выдали, что подстрелена всерьез, и так больно, так больно…

– И ты еще говоришь мне о литературщине. – Светлана заговорила негромко, чтобы Катя успокоилась. – А сама придумала себе любовь от начала до конца. Ты ведь даже не знаешь, все ли он правильно понимает, когда вы разговариваете. Может, он слышит что-то свое и отвечает совсем не на твои вопросы.

– У него глаза умнющие, – глухо отозвалась Рената, глядя в пол.

Сгорбившись на краешке кровати, с которой Светлана едва не столкнула ее, она так туго наматывала на палец тонкий поясок халата, что верхушка под ногтем была уже пунцовой. Ткни иглой, и кровь брызнет в потолок, не отмоешь потом…

– Я и не говорю, что он дурак. – Светлана удержалась оттого, чтобы напомнить про смышленый собачий взгляд. – Но ведь он болен… Мало ли что ему мерещится! А может, он просто кое-что забыл после аварии. Частичная амнезия, это часто случается, чтоб вы знали…

– Можно забыть своего ребенка? В жизни не поверю! – Рената еще туже затянула узел, будто пыталась задушить собственный палец.

Светлана усмехнулась:

– Ты не забыла бы Женьку. Но этот Глеб же не мать, мужчина. Помнишь, что ты сама говорила о них?

– А ты что говорила?

– Я помню. И нисколько не пытаюсь его очернить! Я только хочу, чтоб ты не принимала на веру все, что слышишь от него. Тем более и не слышишь даже… Игра в глухой телефон. Вполне возможно, и в этом дело.

Резко сдернув с пальца удавку, Рената глянула на побелевшие ложбинки. Если проткнуть иглой здесь, кровь выступит?

– Думаешь, я совсем идиотка? Не сосчитаю до двух? Один раз моргнул – да, два раза – нет.

– Можно ведь и запутаться, малыш. Мы ведь не представляем, в каком он состоянии. Может, у него все как в тумане… Нетрудно и перепутать, сколько раз надо моргать. Что скажешь?

– У нее в памперсе уже литр мочи. – Рената поднялась. – Помочь?

– Да я уже научилась.

– У меня встреча, – сообщила она холодно. – Деловой завтрак, так что ешьте без меня.

– Сегодня же воскресенье, я думала…

«Ничего ты не думала! – Рената не высказала эту мысль, унесла с собой. – Ей кажется, все это так просто и весело, у нее детей сроду не было, она даже не представляет… А я теперь их всех кормить должна!»

Закрыв дверь в свою комнату, она достала сотовый:

– Родя, ты занят?

Он ответил так, что сразу стало ясно: не занят.

– Когда-то ты называла меня Родненьким.

– Когда-то, – согласилась она. – Но ты там не уплывай в воспоминания, у меня к тебе дело.

– Убить кого-то?

– Тьфу, дурак! А что, с этим к тебе тоже можно?

Приостановив игру, Родион спросил:

– Ты где сейчас?

«Будем размягчать до состояния пластилина». – Рената улыбнулась в трубку, знала, что он по голосу угадает это движение губ:

– Сижу в кресле и обмахиваюсь твоим веером. Душновато сегодня.

«Куда я его сунула?»

Родион вежливо поинтересовался:

– Можно приехать и посмотреть?

– Не стоит, – пропела она. – У нас тут сплошной дурдом. Мое дело требует встречи за границей. Нашего дома.

– Лучше бы и впрямь за границей. Прокатиться бы с тобой в Париж…

Рената муркнула:

– В ближайшем будущем. А пока давай в нашем кафе. Я буду через полчаса, сможешь?

Об этом можно было и не спрашивать. Если на свете и существовал человек, который сделал бы ради нее все, так это и был Родион. Когда они расстались, один их общий знакомый в сердцах сказал ей, что Родион чуть не утопился. Уже взял лодку и отправился на Черное озеро, где они вместе рыбачили, но вспомнил о сыне от первого брака…

«Ну не утопился же!» – огрызнулась тогда Рената и вдруг ужаснулась, прислушавшись к той тишине в душе, которую даже не всколыхнули слова о том, что человек готов был расстаться с жизнью, из которой ушла она. Он физически не мог жить без нее, а ей даже не было жаль, и все потому, что Родион стал позволять себе обижаться – почему ей не хочется быть с ним постоянно?

Он втягивал Ренату в свою жизнь чересчур настойчиво, и она уперлась всеми лапами, начала выдираться на свободу, которой ни один человек не стоил. Ни один – так ей казалось тогда. Иначе зачем было уходить от мужа? По сути дела, у него тоже был только один недостаток: неодолимая зависимость в ее постоянном присутствии.

Про себя Рената невесело посмеивалась, что она разносит эту заразу, передает ее от одного любовника другому. Родион тоже не уберегся. У него ломка начиналась, если Рената куда-то отправлялась одна.

К тому же, хотя это как раз противоречило их отношениям, все вокруг твердили, что он – артист, а значит, еще тот ходок: «Тебе это надо?» Рената прикинула: скорее нет, чем да. Без Родиона жизнь не кончится, это всегда было ей известно, в ней еще полно народа…

И ничего действительно не кончилось, даже для него, так ведь и не утопился.

Глава 15

«Здесь все пропитано грустью, – показалось ей. – Зря я позвала его в это место, он только и ждет, как бы пуститься в воспоминания. «Кафе грусти», как у Криса Ри[6]. Кажется, ему тоже нравилась эта песня. Или я путаю? Господи, я почти ничего не помню о нем…»

Седой саксофонист в джинсах, которые выглядели так, будто он надел их еще в шестидесятые, отвлек ее, пытаясь утянуть новой мелодией, но Рената всегда была равнодушна к джазу. Ну что это – никакой определенной мелодии, ни за что не напоешь про себя!

А Родион любил джаз, потому и привел ее сюда, надеясь тронуть, – она сразу же догадалась. Сегодня она больше была склонна растрогаться, наверное, просто годы прошли, душа пообмякла, а тогда… Кровь взбурлила, это она помнила. А что еще?

Машинально кивая под гундосые звуки саксофона, Рената разглядывала музыканта, даже улавливала запах вчерашнего перегара, дешевой закуски, одеколона кустарного разлива и все отчетливее видела в нем молоденького джазиста, может быть, хиппи, но полного не беспредметной любви, а вполне осознанных амбиций и дрожащего от предвкушения: вот-вот я стану «королем», вот-вот мой саксофон покроет золотая пыль славы, вот-вот… Ничего не случилось. В той действительности, где жила она, королями не становились.

Родион, насколько она знала, даже на сцене не примерял короны. Потому Рената специально примчалась пораньше, чтобы увидеть, как он войдет, и оценить: по нему ли та роль, которую отвела ему? Необходимо было увидеть его тем взглядом, какой она уже много лет на него не обращала. Прислушаться: отозвалось ли в душе или так и проскользнул на уровне глаз? Тогда ничего не выйдет, лучше и не пробовать.

Рената мяла в пальцах сигарету, но не закуривала, сама не понимая, что ее останавливает. В этом кафе все было разрешено, она это помнила. Здесь они с Родионом впервые поцеловались. Так давно, что это вспоминалось с сомнением: неужто были такими нахальными? Влюбленными… А он тогда как раз начал проблескивать на сцене, поздновато, но что поделаешь. И кто-то мог узнать, зашептаться за спиной, однако об этом совсем не думалось, коньяк и любовь с шумом поднимали в голове волны, направленные навстречу. Их просто швырнуло друг к другу…

Ей понравилось, что губы у него мягкие, упругие. Целоваться Рената любила, и, если поцелуй мужчины не вызывал в ней упоения, на второе свидание она, как правило, не приходила. Только если этот человек был необходим ей не как любовник. Светлана сердилась на нее за такую меркантильность, но Рената весело огрызалась, не обижаясь за выговоры, все-таки старшая сестра была не совсем современным человеком.

– А ты хотела бы, чтоб твоя дочь так относилась к мужчинам? – спросила Светлана однажды.

Ренату передернуло:

– Не говори о Женьке так! А если уж… Пусть лучше она к ним так, чем они к ней!

– Малыш, но это же закон взаимодействия! Чем аукнется, тем и…

Ей стало весело:

– Это ты мне рассказываешь?!

– Действительно, нашла кому… – пробормотала сестра и вдруг поглядела на нее как-то странно.

– Что? – не выдержала она.

Ссутулившись, Светлана пробормотала, обращаясь к своим коленям:

– Мне так жаль, что ты так и не узнала, что это такое…

– Чего я еще не узнала? – встрепенулась Рената. – О чем это ты?

– О любви, малыш… О чем же еще?

Передвинув по столу вазочку с нелепой сухой веткой, Рената боязливо подумала: «Вот теперь я, кажется, узнала… Смешнее не придумаешь! Чтобы влюбиться, мне нужно было отыскать в этом мире мужика, физически не способного мне ответить. Да он уже и не почувствует ничего… Даже душой. Страшно. Это ведь может застрять во мне, раз своего я не получу…»

Когда появился Родион, она незаметно стрельнула по залу глазами: его не заметили только две девчонки, Женькины ровесницы, это и понятно. Другие женщины подарили Родиону долгие взгляды и подавленные вздохи, Рената улыбнулась, угадав их. Наверно, каждая видела в его глазах то, чем она и сама захлебнулась еще в детстве: глубину, которая не кажется, она есть. По ее меркам, он брал даже слишком глубоко, там уже было темно, оттого и не умел наслаждаться жизнью беспричинно, все копался в себе, откапывая одну только депрессию. А ведь когда-то светился, как юный Моцарт…

«А губы не постарели», – заметила она с удовольствием, от которого тут же отказалась: не для себя же вызвала человека.

Стиснув зубы, чтобы не рассмеяться, Рената подумала: наемный «ловер» ничем не лучше киллера, хоть не тело убивает, но душу, еще неизвестно, что страшнее, и если Родион согласится (а отказать ей он не сможет!), то вся его хваленая глубина махом пересохнет.

Может, она пожалела бы его, не подтолкнула бы к такому, если бы утром не увидела глаза сестры. Глаза человека, познавшего абсолютное счастье. Все Светланино лицо было размягченным, сглаженным и вместе с тем как-то молодо подобравшимся, точно она пережила ночь любви, отнимающей сон, но дарующей силы жить. Едва глянув на нее, Рената поняла: надо торопиться с задуманным еще вечером, пока сестра не сжилась с этим новым для себя состоянием, не поняла сама, что она счастливая женщина. Которой ни к чему писать книги…

Однажды Рената сама вколотила пробку в горлышко сосуда, из которого Светлана черпала вдохновение, и разливала по рукописям – каплями, горстями. Но тогда цель была грандиозной, и она оправдала себя: лучшего дома и желать невозможно. Теперь же началась какая-то жуткая фантасмагория – чужой ребенок на крыльце, вцепившаяся в него Светлана, подгузники, бутылочки, соски… Длинные пальцы Ренаты переплелись и сжались: «Только не это!»

Родион заметил эти ее схваченные судорогой пальцы, выпавшую сигарету, возле которой мелкими мурашами шевелились от их дыхания крошки табака.

– Что-то серьезное?

– У нас в доме все – серьезно, – буркнула Рената, потом спохватилась: – Спасибо, что пришел.

– А ты допускала мысль, что я могу не прийти? – Он спросил об этом спокойно, не спеша, устраиваясь напротив: так говорят о неизлечимой болезни, с которой давным-давно смирились.

Она улыбнулась, расслабив руки:

– Честно? Нет.

– Я каждый раз надеюсь, – начал Родион, разглядывая ее, – что за то время, пока мы не виделись, ты подурнела.

– Вот спасибо!

Ее возмущение было притворно, она поняла, что это такой своеобразный комплимент.

– Может, хоть прыщ какой-нибудь вскочил… Или растолстела до безобразия. Но нет! Увы. Ты все так же чертовски хороша!

– Кофе будешь? – спросила Рената, забыв поблагодарить. – Или чего-нибудь еще?

Он согласился:

– Кофе так кофе.

Рената крикнула молоденькому официанту, ответившему заготовленной улыбкой:

– Еще один, пожалуйста.

Подцепив сигарету, она рассеянно повертела ее и бросила в пепельницу. Потом смахнула рукой живые крошки и подумала, что надо было сделать это салфеткой, вышло бы изящнее. Но Родион знал, какая она, чего уж перед ним разыгрывать леди…

– Так что ты хотела мне сказать?

– Ты классно выглядишь, – заметила она, оценивая его возможности.

У него поползли вверх брови:

– Это что значит? Ты решила реанимировать наш роман?

– Да бог с тобой! – ужаснулась Рената.

Он усмехнулся:

– Я так и думал…

– Это смешно? – Она почувствовала, что этот смешок задел ее. Самую малость.

Дразня, его губы продолжали поигрывать улыбкой:

– Да брось! Я уже выплакал свое, сколько можно… Или тебе все мало?

Неслышно подобравшись, официант поставил на столик две чашечки кофе. Наверное, ждал, что Рената хотя бы улыбнется ему, но на этот раз она его даже не заметила.

Набрав побольше воздуха, она тихо спросила:

– Можешь сделать доброе дело, а?

– Для тебя? – Родион пригубил кофе и дернул носом.

Эту привычку Рената помнила: так он выражал недовольство. Ей расхотелось даже пробовать то, что им принесли, хотя Родион всегда был придирчивее.

– Для меня. И для Светки. Для всех нас, – сказала она на случай, если успела обидеть его чем-то.

Голос Родиона прозвучал до отвращения равнодушно, ей сразу расхотелось втягивать его в свою плохо продуманную авантюру:

– Ну, не томи. В чем дело?

Оттого, что кураж, будораживший кровь, уже испарился вместе с кофейным ароматом, что-то вдруг застопорилось в ней, сомнение, не имевшее права на жизнь, разбухло мгновенно, сдавив легкие: «А в чем, собственно, дело? Разве Светка не имеет права почувствовать себя матерью? Это ведь единственный шанс, своего ей уже не родить… Почему я отнимаю у нее это?!»

– Подожди. – Она выдавила это, не поднимая глаз. Когда-то Родион все умел угадывать по ее взгляду.

Маленькая черная дыра, окаймленная белым, влажно манила, затягивала, и Рената смотрела на нее завороженно, не находя сил оторваться. «Но если выпить кофе, ничего не останется… Никакой тьмы не будет. Ничего Светке не сделается! Я всего лишь узнаю, его ли это ребенок, не обманул ли он… Да я сдохну, если этого не выясню!» – Она вскинула голову.

– Я еще здесь. – Родион улыбнулся одним уголком рта. Так он улыбался, играя доктора Астрова.

– Вот таким ты и должен быть, – вырвалось у Ренаты.

Его губы помрачнели:

– Каким?

– Или нет! Богатым женщинам, наверное, нравится опекать… Черт! Откуда я знаю, сроду ведь не была богатой женщиной! – Она залпом выпила остывший кофе. – Фу, гадость какая!

– Я тебе сигнализировал. Так о каких богатых женщинах речь?

Она внезапно ощутила досаду:

– А что это ты так заинтересовался?

– Так ведь ты меня для этого и позвала сюда, разве не так? – Теперь Родион улыбался всем ртом, только глаза в этом не участвовали. Почти никогда.

«Ладно, будь что будет, – решилась Рената. – Не идти же теперь на попятную!»

– Нам нужно кое-что выведать о наших соседях. – Понизив голос, она придала ему необходимые бархатистость и таинственность.

По крайней мере, ей казалось, что он звучит таинственно.

– Вы собираетесь разделаться с ними и захапать вторую половину дома?

– Угадал. – Выдав резиновую улыбку, Рената продолжила: – Роденька, я хочу, чтобы ты познакомился с этой дамой, что там живет. Я даже выяснила, как ее зовут. Роза. Кошмар, правда?

Он заглянул в чашку, будто что-то хотел прочесть в кофейной гуще, но ее не оказалось.

– Цветы не бывают кошмарными.

– О, она еще тот цветок!

– Ты же ее не знаешь?

«Так. Один раз оступилась, – припугнула она себя. – Больше нельзя допускать».

– Внешне, я имею в виду.

Откинувшись на спинку легкого стула, Родион сложил руки на груди:

– И ты хочешь, чтоб я соблазнил уродину?

– Не опрокинься, – заметила Рената с опаской. – Еще покалечишься не вовремя. Я вовсе не прошу тебя соблазнять ее! Это уж если тебе захочется… Я только хочу, чтобы ты с ней познакомился.

– И что же я такого страшного должен выведать у этой бедной, увядшей Розы?

– Может, тебе она и не покажется увядшей…

– Так, что именно…

– Есть ли у них наследники, – выпалила Рената, опять сцепив пальцы. – Совместных нет, но я слышала, у ее мужа родился ребенок на стороне.

Он качнул головой:

– О таком можно разговаривать только после постели… Но тебе ведь плевать, пересплю я с ней или нет. Главное, удачно провести разведку боем.

Она постаралась изобразить презрение:

– Не такое уж и рискованное предприятие! Для артиста – плевое дело!

Выпрямившись, Родион спросил с той холодностью, что, иногда проявляясь, и раньше необъяснимо (ведь не было страха потерять!) пугала ее в нем:

– А ты не путаешь артистов со слугами дьявола?

Глава 16

Женька была уверена, что больше не увидит Мишку, которому раскрыла правду о себе: алчная воровка – вот кто она такая! Нет, деталей не раскрыла, просто сказала, что недостойна его. Разве может быть ему нужна Женька сегодняшняя, открывшая в себе бездну подлости? Пусть он не знает причины, не в этом дело.

«Я знаю это о себе, – думала она мрачно, запершись с котом в темной комнате. – Разве после этого все может быть по-прежнему?»

И жизнь поторопилась подтвердить это: подкинула им ребенка. Для Женьки это стало последним ударом, ведь до этого дня удавалось внушать себе, будто ребенок – плод не чрева Нины, а ее лжи. А теперь вот она, эта девчонка, спокойно дрыхнет у Светланы под боком, и от этого живого доказательства собственной ничтожности уже не избавиться…

Женька силилась понять, почему Светлана вцепилась в чужую девочку мертвой хваткой, не отнимешь? Ей-то меньше, чем им с матерью, требовалось искупить вину, она в том грабеже была лишь косвенной участницей. Но у нее, как у всякого писателя, куча всяких комплексов, типа ответственности за шаги своих близких и прочее, прочее… Если ей так легче, пусть цепляется за эту девочку, Женьке-то что… Ее душа не Светланой занята.

Мишка появился дня через три после того, как у них в доме зазвучал детский голосок. Не позвонил у двери, как все люди, не предупредил по телефону, что ждет. Опять просто стоял под Женькиным окном (как только вычислил которое?) и ждал, когда она выглянет. А Женька и заметила-то случайно: Огарок прыгнул на подоконник и начал царапать стекло. В комнате действительно стало слишком душно, пока она пыталась закончить статейку о премьере спектакля в стиле поп-арта, от которого ее стошнило. Но об этом она решила не писать.

Подвинув кота, Женька распахнула окно и сразу увидела Мишку.

– И давно ты тут? – смутившись от неожиданности, спросила она слишком резко.

– Всегда. – Он улыбнулся так, что ей немедленно захотелось выскочить к нему из окна. – Пойдешь со мной?

– Куда?

– Ты не окончила фразу… Ты ведь хотела сказать: «Куда угодно!»?

– Уверен?

Он кивнул, даже не улыбнувшись на этот раз.

– Почему?

Женька была уверена в другом, ей казалось, она не проявляет признаков навязчивой влюбленности. Разве она искала его? Даже в том самом баре больше не появлялась…

– Потому что более важной встречи в твоей жизни не будет, – ответил Мишка так, что она не поняла: издевается он или у него и вправду голова пошла кругом от самомнения?

У нее опять чуть не вырвалось: «Уверен?», хотя и без того было очевидно, что его убежденность крепка, как броня танков.

– Так я жду, – мотнул он головой и, отойдя, слился с молодыми березами, которые росли, как опята, – группками.

Его белая футболка тотчас затерялась среди их стволов, и Женька заторопилась, будто и впрямь могла не найти его там.

Но когда она выскочила из дома, то Мишкина улыбка сразу же распахнулась навстречу.

– Смотри, что у меня есть!

Он сиял, как мальчишка, показывая новенький «Харлей», черный и блестящий, как вороной конь. Откуда узнал, что Женька много лет мечтала прокатиться на таком?

– Отец подарил?

– Все от него, – отозвался Мишка серьезно. – Садись. Надо же опробовать эту лошадку.

– Хочешь сказать, что ты еще не…

– Я хотел разделить это с тобой.

– Но сюда же ты как-то добрался!

По Мишкиному лицу пробежало смятение, насмешившее ее, и Женька помогла ему:

– Под уздцы его вел?

Он с облегчением улыбнулся, оставив эту загадку невыясненной.

Вел Мишка так уверенно и летел на такой скорости, будто вырос на мотоцикле. Почему-то на шоссе никого не оказалось, кроме них. В какой-то момент Женьку до макушки заполнило ощущение полной свободы, от которой свистит в ушах: «Никого нет, кроме нас, в целом мире! И мы ничем друг другу не обязаны…»

Она уже понимала: свобода от обязательств – это и есть та самая главная, не внешняя, от цепей и решетки, а внутренняя свобода, которую только сам человек и может себе предоставить. А взамен получить одиночество… Вот почему она все еще оставалась здесь. Вот что мешало ей воспользоваться деньгами.

Но в эти минуты сумасшедшего полета Женька не думала ни о деньгах, ни о маме, ни о доме, успевшем тяжестью налипнуть к ее ногам. Не замечала ни машин, ни велосипедистов, ни дорожных знаков.

Они не надели шлемов, у Мишки их просто не оказалось, и Женька впервые пожалела, что после школы остригла волосы: сейчас они летели бы по ветру густым дымом.

Когда он начал притормаживать, она словно очнулась от стремительного, прекрасного сна и не смогла вспомнить, что ей привиделось.

– Где мы? – Она не узнавала ничего вокруг.

А он крикнул:

– Сейчас ты поймешь.

Остановив «Харлей», он просто оставил его у дороги, что чуть с ума ее не свело. Но Мишка был непробиваемо спокоен:

– Не беспокойся, он никуда не денется. Не об этом нужно волноваться.

– Господи, а о чем же?!

– Разве не о чем?

И он посмотрел на нее так, что она готова была поклясться: этому человеку все было известно о той ночи на чердаке.

Она сразу же узнала лицо на фотографии, хотя на чердаке Нина не показалась такой… Какой? Милой? Симпатичной? Это все не то… Но на этот раз в ее чертах Женьке увиделось нечто знакомое, чем-то очаровавшее…

«Да чем, Господи?!» – едва не взвыла она и тут же поняла: она похожа на свою девочку. Это действительно ее девочка… Никаких документов не нужно.

– Что с ней случилось? – спросила Женька, глядя на простенький голубой памятник, какие обычно ставят старушкам. – Таблеток наглоталась?

Она произнесла это с тем отвратительным пренебрежением, которое, как ей казалось, могло скрыть ужас, зазвеневший и в ней, и вокруг, когда это лицо, отныне и навечно поселившееся в Женькиной памяти, улыбнулось ей – убийце! – на том кладбище, куда Мишка привел ее.

Он знал. Не мог же он безо всякого умысла привезти ее на кладбище и выйти именно к могиле Нины.

– Ее сбила машина. Неподалеку от вашего дома.

– Ты это видел?

– Если бы я был там, то постарался бы спасти ее.

– Как же ты узнал? Я ничего такого не слышала…

– Правда? А должна была… Ваша машина оказалась там в то же время.

Он произнес это бесстрастным тоном, но Женька все равно взвилась:

– Ты хочешь сказать, что это я ее?!

– Ты допустила такую мысль, – констатировал он.

– Да как ты…

Женька подавилась собственными словами. В чем было упрекать его, если она сама мысленно назвала себя убийцей? Хоть и не она сидела за рулем, но разве не ее рука вытолкнула Нину на ту дорогу?

Не нужно было напрягать воображение, чтобы увидеть, как все было: Нина оставила своего ребенка на их крыльце и, добежав до шоссе, ведущего к Москве, побрела, не видя дороги, воя от ненависти к себе и отчаяния. Никаких машин для нее просто не существовало. Она и гудков не слышала, ведь все звуки мира заглушал ее собственный вой…

Женька не ожидала, что может рухнуть на чью-то могилу и заорать оттого, что все в груди раздирает просто нестерпимо. Хотелось вырвать себе глаза, которые продолжали видеть то, отчего убереглись в действительности. Как весело жить, надеясь, что совесть не вцепится в сердце лютым псом, не изорвет в лохмотья всю душу! Но она может проснуться в любой момент. Кто-то может разбудить ее…

– Кто ты такой?! – прокричала она, только повернув голову, не находя в себе сил подняться. – Ты все знал… Ты ее брат? Друг? Откуда тебе все известно?

Никто не ответил.

Кое-как оттолкнувшись от свежей могилы, земля которой прилипла к ладоням и к одежде, Женька встала на четвереньки и посмотрела назад, туда, где стоял Мишка. Но его не было. Нигде не было.

«Он ушел, – поняла она и приняла это. – Он оставил меня с Ниной наедине».

Глава 17

До неприличия растянутая во времени глупость – так Родион воспринимал свои отношения с Ренатой. Давно уже именно так. Причем, говорил себе, глупость неизлечимая. И мрачно добавлял: «В этом случае только гильотина поможет».

Самым неприятным в этой фразе было ее абсолютное соответствие действительности: Родион болел этой женщиной неизлечимо, классически: отчетливо видя все, даже мельчайшие недостатки, но не брезгуя ими, хотя и не умиляясь.

Даже когда она вела себя ничуть не лучше, чем некоторые молоденькие актриски их театра, Родиону в голову не приходило назвать ее «шлюхой». Все в Ренате воспринималось им как должное, с внутренней покорностью верующего, который не смеет усомниться в величии своего божества.

Вместе с тем это осознаваемое Родионом смирение тщательно скрывалось от посторонних, и не только от них. Оставаясь в здравом уме, он никогда не демонстрировал своей болезни даже самой Ренате, понимая, что его навязчивая идея-любовь может оттолкнуть ее. Причем так далеко, откуда она не разглядит в нем даже друга, которого можно использовать, если приспичит. Как, например, в этот раз, когда она, даже не заплатив, купила его, как мальчика по вызову. Не для собственных нужд, но еще неизвестно, что унизительнее…

Не выходя из машины, он смотрел на зацветающую новой радостью улицу, названия которой не знал – просто остановился, чтобы прийти в себя, иначе бешенство выломало бы руль его руками.

«Она купила меня», – Родион твердил это без голоса, слишком сдавило горло, и сглотнуть не получалось.

Еще не было оговорено, что именно Рената предложит в обмен на информацию, которую ему предстояло добыть, но было понятно, что это сделка. Ее работа и состоит в умении заключать сделки. Но – с ним?!

Он провел рукой по лицу, обнаружил вполне ощутимую щетину, подумал о предстоящем свидании с Розой и поймал себя на том, что уже внутренне приготовился к нему. В чем Рената даже не сомневалась…

Как это случилось с ней? Он ведь до сих пор помнил, каким восторженным обожанием засветился ее взгляд, когда они встретились впервые, потом она будто погасила в себе что-то. Тот огонек, который Родион намеревался раздуть до реально возможного предела.

Может, ему и не дает покоя то, что он не в силах забыть тот пляшущий в ее зрачках язычок будущего пожара?

…Женщина по имени Роза оказалась цветком засушенным, ее точно вытряхнули из книги, простоявшей в шкафу не один год. И строчки впечатались в лепестки так прочно, что она сразу заговорила, будто читая о себе самой, о том, чем жила до него.

Родион даже опешил. Он-то предполагал, что придется выводить ее на разговор, выпытывать, ловить и мысленно продолжать неоконченные фразы, но вся эта готовность к любовному шпионству оказалась никчемной. Стоило ему подсесть к Розиному столику в кафе на заправке, как она вдруг как-то нервно спросила, перекрутив желтую бумажную салфетку, похожую на отвалившийся лепесток:

– Как, по-вашему, месть другому тебя самого тоже уничтожает?

Едва не подавившись минералкой, Родион хотел было буркнуть: «Ничего себе вопросик!», но успел вспомнить, что он уже в образе, третий звонок затих, необычный спектакль начался. И мигом собравшись, ответил с задумчивым, несколько меланхоличным видом, который так шел к его глубоким глазам:

– Смотря что именно называть местью…

Между ресницами, слипшимися стрелками («Плакала?»), полыхнуло пламя:

– Я о настоящей мести говорю.

Он с досадой подумал: видимо, Рената не все сказала ему. Вернее, ничего не сказала, и теперь ему предстояло выбрать нужный тон наугад. Осудить? Поддержать? О чьей мести в данном случае идет речь?

– Почему вы меня об этом спрашиваете? – попытался увильнуть он. – Лучше поговорить с тем, кто в курсе дела. Такому человеку легче будет дать вам совет.

– Но такого человека нет.

Произнесено это было без трагизма, даже печали в голосе не послышалось. Цветок опять усох до хрупкости крыла бабочки, и у Родиона от волнения закололо пальцы: работа предстояла ювелирная.

– Кто вас обидел? – спросил он совсем тихо, чтобы вызвать Розу на доверительный тон.

Она тоже взяла себе не кофе, а сок, хотя утро еще только подбиралось к полудню и самое время было подбодрить себя. Родиону подумалось, что ей и в самом деле не хватает витаминов, желтенькая совсем. Молодец, хоть вливает их в себя стаканами, подумал он одобрительно, и вдруг, всмотревшись в сухие щеки, на секунду замер от жалости. И удивился тому, как это тоненькое, но живое вообще родилось, натянулось, соединив их, – несоединяемых.

«Я ее не обижу, – торопливо пообещал он себе самому. – Только выведаю, что нужно… И пусть себе живет».

В ее ответе прозвучала холодная отстраненность, и Родион догадался, что это-то и есть самое больное.

– Как обычно, – сказала Роза – на слух – равнодушно. – Самый близкий.

Он сделал простодушное лицо:

– Сын?

На ее щеках пятнами вспыхнуло давно выцветшее умение негодовать:

– Неужели я стала бы мстить сыну?

– Муж? – сдался он.

Невозможно же вечно ломать комедию, причем глуповатую, так можно и утомить зрителя. А другого спектакля не будет.

Выступающая верхняя губа нервно дернулась:

– Слышали такое выражение: только через мой труп? Конечно, слышали! Сами небось сто раз говорили. Но приходило ли вам в голову, что могут ведь и вправду взять и перешагнуть?

Родион попытался пошутить:

– Но вы не похожи на труп!

И сам расслышал, как фальшиво это прозвучало. Роза действительно напоминала труп, даже не слишком старательно загримированный под человека. Вот только когда она стала такой, до или после того, как через нее перешагнули?

– Вам я вижусь живой?

Она улыбнулась с такой беспомощной мольбой, что Родион опять почувствовал, как дрогнуло, потянуло за сердце то самое, живое, чего он никак не ожидал ощутить к кому-то еще, пока Рената существовала в этом мире.

– Да, – сказал он и опустил глаза, несколько раз моргнув.

Не сыграл, само так вышло. Хотя знал: это выглядело трогательно, женщин его смущенное мигание цепляло мгновенно.

Когда он снова поднял ресницы, Роза улыбалась. Вряд ли она была старше, но в улыбке ее Родиону увиделась одна только материнская нежность. «Общих детей у них нет», – вспомнились ему слова Ренаты. Ему нужно было выяснить то, что интересовало ее, кроме этого.

– Спасибо. – Благодарность была произнесена уже другим, более низким, налившимся жизнью голосом.

Ему даже стало обидно за нее: немного же нужно, чтобы воскреснуть… И место ведь такое неподходящее – придорожная забегаловка. И в стаканах не французское вино. Выходит, истинная правда то, что болтали в театре о его глазах: взглянул на женщину особенно, точно живой воды плеснул. Вот только Ренату хоть с головой окуни, не поможет…

– Что он вам сделал? – Родион вернулся к тропке, по которой рукой подать до цели.

– Перешагнул, – напомнила Роза. – Практически в прямом смысле.

«Ну, давай же! – заторопился он, увидев часы на стойке. – У меня репетиция через сорок минут». И удивился самому себе: «А я рассчитывал за один раз ее раскрутить? Так не бывает».

И все же спросил напрямик:

– Любовницу завел?

– В дом, – кивнула она.

– Что? Извините, я…

– Он завел ее прямо в наш дом. – Роза выпрямилась, голос ее опять зашелестел, старея с каждой минутой. – Он разделил наш дом на две половины.

Родион удивленно восхитился: «Вот же сукин сын!» Это даже ему – неженатому – показалось скандальным до безобразия. Что за мерзавец этот мужик? Отдельную квартиру купить не мог своей девке? Разве так делается?

– И вы… Долго вы так жили?

Он вдруг сообразил, что речь идет о той половине, где сейчас живет Рената. Не одна, конечно, но в тот момент об остальных Родион и не вспомнил. Его едва не передернуло: она теперь в этом грязном доме, в той его части, которая наверняка многократно проклята этой вот пожухлой Розой… Привычка к игре не выдала Родиона, взгляд по-прежнему увлажнялся сочувствием практически без его усилий, хотя то искреннее, тонкое натяжение в душе исчезло, будто Рената, промелькнув, задела и порвала.

«Три «Р», – нечаянно сопоставив имена всех участников драмы (Рената – невидимый режиссер), обнаружил он с удивлением. – Рокот, раскат, рычание… Никакой нежности не предвидится. Зачем только я влез в это?»

Роза уже что-то говорила про долгий год, он не мог сообразить – к чему это? Потом с трудом вспомнил свой вопрос и поразился ее выдержке: не защитившись равнодушием, год терпеть любовницу за стеной… Как она жила с этим?

– Как жила? Стены грызла.

«Это она так иронизирует или так и было на самом деле?» – ему все еще не удавалось хотя бы приблизиться к пониманию этой женщины. Мешал цвет ее лица, сухие старушечьи губы, сморщенные кисти рук. Почему-то Родион был уверен, что, если бы Роза нравилась ему, он скорее понял бы ее беду.

– А ваши дети как к этому отнеслись?

Он пошел напролом, пока еще мог переносить ее общество. И неожиданно уперся в стену.

– Мне пора, – сказала Роза и подарила ему фальшивую улыбку. Просто растянула губы, не пожертвовав частичку тепла.

Растерявшись, Родион вскочил, с трудом поймав выкрик: «Ты куда это? Я же еще ничего не выяснил!» Инстинктивно перегородив ее путь, он заставил свой голос дрогнуть:

– Вы хотите просто уйти? Мы ведь только встретились.

– Мы не встретились. – Она смотрела в сторону. – Мы всего лишь оказались за одним столиком. Такое каждый день случается.

– Вы уверены, что такое?

Роза усмехнулась – уголками губ книзу:

– А вы находите нашу встречу судьбоносной?

– Не помню, когда мне встречались незаурядные женщины, – ответил Родион искренне.

Так оно и было, хотя Розу он тоже пока не относил к разряду особенных. Хотя… Выдержать год под одной крышей…

Не пытаясь обойти его (хотя Родион не стал бы прыгать между столиками), она пожала острыми плечами, и это движение почему-то навеяло мысль о декадансе, о женщинах, призывающих смерть. Не из погребального ли венка эта роза? Тогда ее мужа вполне можно понять, решил он. Кому захочется жить на кладбище?

– Сочувствую, – отозвалась она после паузы, растянувшейся настолько, что Родион опять успел забыть, о чем шла речь.

– Нет, кроме шуток, – начал он, но на этот раз она перебила:

– А что тут было шуткой?

– Я неправильно выразился, – поспешил он заверить. – Но вы действительно хотите просто уйти? И сделать вид, что вам все равно, поеду ли я следом?

Как-то вбок изогнув длинную шею, Роза посмотрела на него с любопытством:

– А вы способны поехать за мной следом?

«Тем более что я точно знаю – куда». – Родион придал своему лицу выражение покорности.

– Вы хотите запретить мне это?

Несколько секунд Роза молча рассматривала его, будто пыталась определить степень искренности. Он надменно усмехнулся про себя: «Раскусить профессионала? Нет, крошка, это тебе не под силу. Не Станиславский, чай…»

Щелчок сумочки прозвучал сигналом: можно расслабиться. Роза достала маленький блокнотик, с пришпиленной к нему тоненькой шариковой ручкой, записала на листке номер телефона… Понимая, что он догадался, о чем поведает запись, она протянула неровно вырванный листок, не поясняя. Родион взял, не взглянув, спрятал в карман куртки, слегка наклонил голову и отступил. Роза прошла к своей машине, чуть помедлила, прежде чем сесть за руль, но в его сторону не посмотрела.

«Она не верит, что я позвоню, – ему хотелось расхохотаться и вместе с тем почему-то было тошно. – Ей кажется, что через нее переступили в очередной раз. И ведь не ошибается… Слишком тоненькая она, чтобы хотя бы запнуться. Хотя позвонить-то я позвоню».

В тот день он позвонил только Ренате.

Глава 18

Еще в первую неделю своей полужизни, заслышав, как открывается дверь, Глеб подумал совсем как Волшебник из знаменитого «Обыкновенного чуда», фильма, который так нравился ему в юности, и вспомнил эту фразу: «Она… Ее шаги». Только там эти слова подрагивали слезинками нежности, а он произнес их про себя со страхом.

Каждый раз он молил про себя: «Лучше боль, чем унижение. Сопротивляться не могу, тела не чувствую, она торжествует оттого, что не дает мне забыть об этом. Гвозди в крышку моего горба вколачивает этими ударами, хоронит меня заживо. И ликует от этого… Балерина в боксерских перчатках. Это смешно».

– Ну что, подонок, ждешь?

«Не тебя, – возразил он. – Другую. Почему же она все не идет? Сколько дней прошло?»

Тонкая рука, которую когда-то он так любил целовать – ноготок за ноготком, – наносила удары по его груди и животу как-то механически, без прежней страсти, которая, как Глеб тщетно убеждал себя, должна была забавлять его. Сквозь полуопущенные ресницы он наблюдал за женой, и ведь Роза наверняка догадывалась, что он видит.

«Выдохлась? – Он не мог поверить в это. – Неужто даже такая ненависть может иссякнуть?»

Неожиданно она заговорила спокойным, почти радостным тоном, и от этого у Глеба возникло ощущение, будто мороз пробежал по коже. Если бы его кожа еще могла что-то чувствовать…

– А теперь слушай, подонок. Наконец-то бог воздал мне за все муки ада, которые ты мне устроил!

Ему захотелось открыть глаза: «Что это значит?»

– Спросишь как? Все просто. Все так просто! Я встретила человека. Слышишь, ты! Че-ло-ве-ка! А не смазливого самца вроде тебя… И как я только вляпалась с тобой? Видно же было, какая ты дешевка, у зеркала все вертелся, как девка. Думал, я не замечаю? Да меня тошнило от этого!

«А меня тошнит от того, как ты говоришь. И об этом, и вообще», – огрызнулся Глеб мысленно, запрещая себе поднимать ресницы.

Когда Рената не выбирала выражений, это казалось ему признаком абсолютной доверительности, искренности.

Роза продолжила – взахлеб:

– А он даже не смотрит на свое отражение, я несколько раз специально напротив зеркала с ним останавливалась. Хотя у него такие глаза – утонуть можно!

Его потянуло поморщиться: «Банальщина какая!» И сделал себе заметку: попытаться припомнить, все ли слова любви вызывают оскомину?

– И самое главное, он слушает меня! Когда мы с тобой просто разговаривали в последний раз? Ну, я имею в виду до того, как ты превратился в чурку бездыханную…

Раньше такое не могло развеселить Розу, его воздушную девочку в белой, невинно топорщившейся пачке. Теперь она лаяла смехом ему в ухо, раздражая мозг, воспалявшийся теперь даже от ее шепота. От всего, что исходило от этой женщины, которую Глеб не знал. Не эту знал. Не на ней был женат так много лет, что перестал и видеть ее, и слышать, тут она права. Не разговаривали они. А о чем?

– Опять весь в говне, сволочь! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Последние слова Глеб слышал чаще других, они и составляли звуковую плоть его мира. Нынешнего, полного нелепицы мира. Пока жена обтирала его и меняла памперс, вернулось то, чего он не мог понять: у Нины – ребенок? Откуда? Полгода назад она даже не была беременна, каким образом мог возникнуть ребенок, которому уже несколько месяцев? Или…

Его мысли оцепенели: никто ведь не говорил, как долго после аварии он пробыл без сознания. А что, если это были не часы, как решил он сам, а месяцы? Роза успела найти покупателей на дом, выставить Нину… Это объясняет, почему она не появилась у него в больнице, когда он пришел в себя, сама рожала. Получается, он помог отнять деньги у собственного ребенка?!

Глаза его уже раскрылись, Глеб до того забылся, что попался бы, если бы Роза взглянула на его лицо. Ему хотелось попросить, чтоб она открыла окно, возможно, за ним уже был другой год… Он и превратил его Сильфиду в старую каргу, сморщившуюся от брезгливости. Если она сочиняет про того парня, что возник в ее (только ее – отдельной!) жизни, во что он мог влюбиться?

Или здесь что-то другое? Провинциал, которому в Москве жить негде? А тут такая крыша над головой… Ну, лежит в одной из комнат муж, и пусть лежит в своей «вонючей берлоге», как называла ее Роза. Наверное, вонь и вправду была, но сам Глеб ее не чувствовал, а Рената не подавала виду.

Когда Роза вышла, убрав подушку, не пропускавшую звуки из-за стены, сумерки опять стали сползаться, душить мягкими лапами. Шторы жена никогда не раздвигала, только если заходил врач, чтобы Глеб, не дай бог, не порадовался солнцу или слепому дождю. Любая радость – под запретом. Даже клочки синего неба между решетками ему не положено видеть…

Рената не спрашивала, почему в его комнате всегда такая могильная мгла, наверное, решила, дурочка, что у него глаза болят от света. Или кожа плавится, как у вампира… Она ничего не знала о нем, эта кудрявая женщина, в глазах которой весело играли отблески настоящей жизни. Она никогда не видела его истинного – молодого, смешливого, влюбленного во все, что составляет этот мир. Повелевающего другими, подчас не менее сильными людьми. Глеб предстал перед ней дурно пахнущим трупом, тощим, плохо выбритым. Странно, что Роза вообще брила его. Утверждала, что, если его лицо зарастет бородой, будет казаться, что это и не он вовсе. И какая тогда ей радость от справедливого отмщения?

До его слуха донесся голос, которого Глеб не знал, и это заставило его напрячься, будто новая женщина пыталась вторгнуться в мир, который уже как-то определился. Хотя голос был мягким, воркующим, и сразу подумалось о матери, больно заныло: «Она-то почему не приехала? Они с отцом… Неужели эта сука даже не позвонила им? И они думают, что ему просто некогда вспомнить о них?»

– Сейчас, мое солнышко. Сейчас, деточка…

Или «девочка», не понял он. Внезапно озарило узнавание: «Да ведь это Светлана! Ее голос. С кем же это она так?»

– Вот наша кашка… Все девочки кушают кашку. Ты думала, не все? Нет, все, моя хорошая. Что такое? Горячая? Она маленько горячая, совсем чуть-чуть. Сейчас мы на нее подуем. Вот так, ветер-то под носом… Открывай ротик. Какой же у нас чудный ротик! Такой крошечный, славный ротик…

Он заплакал впервые за эти полгода (или все-таки больше?). А ведь удержался, даже когда осознал, что с ним случилось… Стерпел, когда Роза ударила его в первый раз… И Нина даже не заглянула… Но вот эта нежность никогда не виденной им женщины к непонятно откуда взявшемуся ребенку, на месте которого ему так мучительно захотелось оказаться, прошила его болью почти невыносимой. Хотя Глеб понимал, что переживет и это. Бессмертный, иссохший, все еще богатый Кощей…

– Господи, – шептало все в нем. – Господи…

Он ничего не добавлял к этому. Есть ли нужда добавлять что-либо, если обращаешься к Нему? Сильнее, чем когда-либо, Глебу захотелось умереть, как можно скорее, прямо в эту минуту, чтобы родиться заново, совсем другим, которого можно полюбить так, как этого ребенка. Таким, каков он сейчас, разве кто-нибудь его полюбит? Омоет его тело и душу прозрачностью утренних слов, простых, как роса: «Маленький мой… Солнышко мое…»? Господи, Господи…

– Вот какая умница! Крошечка моя тепленькая, котеночек мой… А теперь будем баиньки. Закрывай свои чудные глазки…

Спрятавшись от мира за тонкой, сухой завесой век, Глеб слушал, как тает женский голос, как удаляется – прочь от кухни! – ответное детское воркование, похожее на курлыканье неведомой птицы. Где Светлана поймала ее? Или он пробыл в беспамятстве целый век и теперь детей заводят, как домашних животных, наведавшись в магазин?

«Где же Рената? – затосковал он. – Почему она не приходит?»

Определить, как давно ее не было, Глеб не мог, дни и ночи сливались в одно: темная, душная комната, плотно зашторенные окна. Что там за ними? И есть ли что-нибудь вообще за окнами этого дома, пожравшего его жизнь и сплюнувшего огрызок тела? Может быть, все существующее ограничено этими стенами, а за ними тьма еще более густая, вязкая, сделаешь шаг с крыльца, и она поглотит то жалкое, что еще осталось в тебе…

Он открыл глаза: «Что за бред? Роза же выходит из дома, даже ездит куда-то каждый день. Куда? Так и сдохну, не узнав. Если сама не признается, чтобы подразнить».

Если бы она зашла сейчас и заметила мокрую подушку, то наверняка возликовала бы. Каждая капля его страдания добавляла красок ее миру. Он сам обесцветил этот мир, когда привел в него Нину… Зачем? Что за бессмысленная жестокость? Можно ведь было встречаться с дюжиной молоденьких девушек, не причиняя боли жене, но, похоже, последнее и было главным. Не Ниной утешиться, а растоптать утратившую аромат Розу, наказать ее за то, в чем она не была виновата. Или все же была?

Ему ведь встречались женщины, до старости сохранявшие мягкий свет очарования, одна из них когда-то учила его литературе. Программные произведения были для всех, ему же она дала прочитать «Вино из одуванчиков», где была та новелла о мужчине и женщине, разошедшихся во времени. Наверное, подозревала, как жадно этот мальчик по имени Глеб ловит последние всполохи ее красоты, а может, и сама чувствовала преступное волнение, глядя на своего ученика… Он так и не узнал этого. Может быть, зря. Хотя что могло произойти между ними? Брэдбери уже написал обо всем…

Телефонный звонок пробился сквозь ощутимую ткань прошлого, прорезал ее.

«Где это? – отвлекся Глеб. – У нас или у них? Впрочем, кто это – мы?»

И опять донесся Светланин голос, на этот раз если не рассерженный, то готовый к этому:

– Да где эта чертова трубка? Женька! Разбудят же сейчас. Да? Алло? А, Родион, привет! Нет, она еще на работе. – Светлана заговорила спокойнее. – Спихивает кому-нибудь очередную развалюху… Не отвечает? Что-то у нее с аккумулятором, опять, наверное, разрядился.

Светлана замолчала, что-то выслушивая, потом серьезно пообещала:

– Конечно, передам. У меня еще не начался склероз, чтоб вы знали! А что получилось, она поймет? Хорошо… Бог ты мой, я опять забыла, что тут…

Ее голос начал стремительно удаляться.

«Вспомнила о черной дыре, – догадался Глеб. – Почему ей самой ни разу не захотелось заглянуть ко мне? Писательница ведь, должна быть любопытной…»

Он услышал, как мяукнул за стеной кот, и почувствовал, что тоже соскучился по этому черному Огарку. Не чувствовал его тепла, но знал, что кот делится им… Наверное, он мог бы проникнуть на другую половину дома и без помощи людей, выцарапать заграждение из соломки, но почему-то не решался, точно без Ренаты и его присутствие в комнате Глеба теряло смысл.

Подкравшееся забытье закружило и так мягко погрузило в удовольствие, Глеб улыбнулся бы во сне, если бы мог. Окончательно запутавшийся во времени, он не подозревал, что проводит во снах куда больше часов, чем раньше, а если бы догадался, то решил бы, будто природа готовит его к отходу – постепенно, почти незаметно. Так терпеливая мать учит ребенка ходить, шажок за шажком.

Сегодняшние слезы утянули из реальности еще пару часов… Роза рассвирепела бы, узнав, как мало остается времени на то, что должно было стать его бесконечной мукой.

Глава 19

Массивная лепнина потолка грузно нависала над Родионом. Он чувствовал, что придавлен этой неощутимой тяжестью. И вопросом: «Как я здесь оказался?»

У него было чувство, будто он нарушил правила профессиональной этики – завел свою роль за черту, куда даже заглядывать не следует. Хотя поразмыслить, пофантазировать кто откажется? Но вот когда фантазии пригвождают тебя к чужой постели…

Повернуть голову, оторвать взгляд от этой чертовой лепнины и перевести его на Розу – вот что сейчас казалось задачей не только непосильной, но и отторгаемой и мыслями, и телом, по которому проходило ознобом: «Отвратительно. Этот мужик лежит там… Всего в нескольких метрах. Плевать, что он ее муж. Будь он здоров, это все походило бы на забавный анекдот. А так… Просто мерзость какая-то…»

О том, что ее муж парализован и находится буквально за стеной, Роза сообщила ему пару секунд назад. Правильно рассчитала, что раньше не следует… Родиона тотчас вдавило в постель, он будто вмерз в нее, со всех сторон охваченный ужасом: «Вот черт! Как же я вляпался в это?!»

Как именно, он как раз помнил. Имя Ренаты все это время гудело вокруг поминальными звуками набата, и Родиону никак не удавалось поймать тот обычный кураж, какой он испытывал, пускаясь в постельные приключения. Любовными он их не называл, не было в них любви. Но и отказывать себе в малом тоже было бы смешно. Если не Рената, то никто? Нет, это правило было слишком строгим, Родион даже не брался его учить.

– Хочешь пить? – спросила Роза таким будничным голосом, точно это было не первое, а по крайней мере десятое их свидание. – Меня после этого всегда мучает жажда.

«После чего – этого? Как ты определяешь для себя то, что произошло?» – хотелось спросить Родиону, но в его задачу не входило выяснять отношения с этой женщиной.

– Он все слышал?

– Глеб?

– А здесь есть кто-нибудь еще? У тебя в каждой комнате по мужу?

Роза не то чтобы засмеялась, но выдохнула какой-то хриплый звук, который должен был напоминать смешок, хотя и не был похож.

– Надеюсь, слышал, – сказала она и перевернулась на живот.

«Вот странно, – отметил Родион. – Она ведь тощенькая, как вобла, а двигается через силу, будто килограмм сто ворочает. У нее, похоже, все ссохлось внутри, вот и не дает шевелиться».

– Я – твоя месть?

Ему не было обидно, в конце концов, он тоже использовал ее, квиты, но почему ей хотя бы не скрыть это? Или это месть и ему тоже, авансом, чтобы не унизил ее первым, исчезнув из этого дома, не оставив номера телефона? Он так и собирался сделать еще десять минут назад, когда выудил у Розы необходимое Ренате: у них с мужем действительно не было детей, но у самого Глеба есть ребенок, есть… От той пакостливой девчонки, что первой расколола этот дом.

«Ее уже нет в живых, – добавила Роза, улыбнувшись. – Она сдохла еще раньше, чем он. Имела наглость опять приблизиться к нашему дому… Мало показалось? Целого года мало! Не на кого пенять… Отмщение состоялось почти полностью».

Услышав это, Родион едва не выскользнул из постели, не перепрыгнул через невидимую трещину на другую половину. Но несколько искаженные (он сам осознавал это) представления о порядочности вынудили его остаться с Розой и довести начатое до конца.

Теперь он жалел об этом так, будто его лишили чести, которой Родион старомодно и потому тайно дорожил. На языке у него вертелся вопрос: «Ты что, убила эту девчонку?» – но губы свело от страха, которого он никак не ожидал. Единожды убившую кто остановит?

– А кто я для тебя? – Демонстративно пропустив его вопрос, Роза повернулась на бок, подперев голову согнутой рукой, и пристально вгляделась в его лицо.

Он мигом собрался, оказывается, спектакль еще не окончен. И как ни тошно, нужно продолжать то, во что позволил себя втянуть.

– Я думал, что ты дыхание новой жизни.

Это прозвучало строчкой из какой-то малоизвестной пьесы, но Родион утешил себя тем, что Роза не искушена в драматическом искусстве, она может и не заметить, какой заготовленной кажется эта фраза, хотя он и придумал ее на ходу.

Но она засмеялась в ответ. На этот раз смех походил на смех и даже прозвучал весело. Заставив себя оторвать взгляд от высокого потолка, начинающего темнеть от пыли, Родион покосился на подрагивающие перед его лицом мелкие зубки: с виду мышка-полевка, но ведь и цапнуть может…

– Дорогой, кто ты?

Его царапнуло это легковесное «дорогой», но ответил он правдой, тем более что Розе ничего не стоило проверить истинность его слов:

– Я артист, Роза. Я играю в театре.

– Это заметно!

Родион вгляделся повнимательнее: она не выглядела оскорбленной, хотя и должна была понимать, что артист всегда артист. Может, она с самого начала раскусила его игру? И провела свою роль как тонкая, отзывчивая партнерша?

– Я в чем-то сфальшивил? – спросил он, непроизвольно нахмурившись. Сам Родион никакой промашки не заметил, и это обеспокоило его.

Роза, улыбаясь, помотала головой:

– Нет, нет. Ты все классно сыграл.

– Я не играл, – возмутился он на всякий случай.

– Артисты всегда играют, – отозвалась она уже не так весело. – Писатели все сочиняют. Художники рисуют. Я надеялась, что всю жизнь буду танцевать. Не вышло.

– Ты танцевала?

Это действительно удивило его: эта сухая щепка когда-то была гибкой веточкой?

– Я была балериной.

– Да что ты?!

– Непохоже?

– Нет, я…

– Конечно, я тогда только начинала. – Роза опрокинулась на спину так, что кровать крякнула от тяжести. – Надо было продолжать, жизнь свою на это положить, а я, идиотка, замуж выскочила. Вообразила, будто любовь – достойная замена великого будущего.

Родион осторожно подал голос:

– Разве нет?

– А похоже, что я жила в любви?

– Но ведь было же, а?

Это «а?» в конце вопроса так пронзительно отозвалось именем Ренаты, что его утянуло лиственной воронкой цвета ее волос: «Ведь было же, а? Почему в тебе все умерло, а во мне – нет? За что такая несправедливость?»

Роза нехотя подтвердила:

– Кажется, было. Но вспоминать не хочется. Тогда все представляется еще более оскорбительным.

«Дура ты, – подумал Родион равнодушно. – Надо было тебе вовремя отпустить его, и не было бы ничего оскорбительного. Думала повязать его по рукам и ногам, а в результате сама чуть не задохнулась от этих пут. Его, что ли, винить?»

Но за этими мыслями, отторгавшими все, во что Роза пыталась вовлечь его, чтобы заставить сопереживать, медленно протекали другие, подтверждавшие, что этот неведомый Глеб – полная скотина, если развел такой свинарник в своем доме.

«Судя по тому, сколько денег где-то хапнул, с головой у него все в порядке. Значит, сердце усохло до волоска». – Родион опять обвел взглядом вычурный потолок и с облегчением вспомнил, что на другой, Ренатиной, половине дома такой пышной пошлости не было. Может, та девочка, которую Глеб туда привел (Роза действительно убила ее или издевается над ним?!), и не была совсем уж пустым шариком? Ребенка ведь родила…

«Да, – опомнился Родион, – ребенок! Надо позвонить Ренате».

Роза уже сидела на краю постели, тянулась за халатом, почему-то не решаясь приподняться, хотя салфеток уже извела с десяток. Казалось, что ей и в самом деле невмоготу двигаться, тяжело вообще отрываться от поверхности, и эта притяжение к земле – наказание за то, что она предала когда-то возможность летать над сценой.

– Пойду попью, – опять заговорила она тем будничным голосом, от которого исходил запах кислых щей. – Не желаешь?

– Нет, – отказался он сразу от всего.

– Как хочешь. Ты уже уходишь?

– А мне пора?

Родион приподнялся в надежде, что сейчас она сама попросит его поторопиться, мало ли: может, врач должен прийти, все же больной в доме, или сиделка какая-нибудь, или…

Его рассердила скудость собственной фантазии, но ему не составило труда перевести стрелку на Розу: это она душит его воображение. Голосом этим, скрипом пересохшей гортани, тяжеловесностью плоского тела. И он подумал, что как ни противно признавать, но, пожалуй, этого Глеба можно понять.

– Твое дело. – Ее спрятанное под шелк острое плечо слегка приподнялось, выражая безразличие.

– А мне ведь действительно пора.

Ему даже не пришлось выдерживать ее взгляд, Роза не повернулась. И в этот момент то самое, почти забытое Родионом, живое, подрагивающее, возникшее между ними в том кафе на заправке, опять встрепенулось, приподняло голову, с недоумением посмотрело на обоих: что это вы со мной делаете? Он даже задержал дыхание, испугавшись, что Роза услышит, почувствует происходящее в нем… Неужели только в нем?

– Я провожу тебя, а то еще заблудишься в нашем доме, – сказала она без сожаления. Он уходил, а ей хотелось поскорее напиться.

И, угадав ее возрастающую жажду, которую ему не под силу было утолить, Родион заторопился, стараясь не слишком суетиться, чтобы не показаться смешным. Он твердил себе, что все прошло отлично, ему удалось выяснить то, о чем просила Рената, а заодно и тело свое слегка порадовал, но ощущение, будто его прогоняют со сцены освистанным, только что не закиданным помидорами, не давало расправить плечи. Даже мышцы спины заболели от того, как силился он выпрямиться, поднять голову…

Почти пробежав несколько шагов до своей машины, Родион прыгнул за руль и быстро захлопнул дверцу. Он подозревал, что никто не провожает его взглядом, и потому не оглянулся сам.

Глава 20

Впервые за последние дни Женька возобновила свои записи: «Что-то случилось… Кроме того, что, вернувшись с кладбища, я взглянула в зеркало и увидела жуткого монстра. Целая ночь ушла на то, чтобы найти способ изгнать его из себя, а утром я вытащила из шкафа ту проклятую сумку и отнесла ее Свете.

«Это Катькины деньги, – сказала я, не сумев заставить себя рассказать о гибели Нины. – Они всегда ей принадлежали, так что делай с ними что хочешь».

«Кажется, тетушка была потрясена этим моим самопожертвованием – так ей увиделось. Хотя в этом жесте куда больше эгоизма. Как иначе спасти себя от поселившегося в душе чудовища?!»

Но Женька угадывала: что-то случилось и кроме этого. Нечто ужасное, необратимое, будто земля под ногами пошла трещинами и не знаешь, куда рвануться, прыгнуть… Или уже поздно? И цепенеешь от непонимания. Надо было быстро встряхнуться, очистить голову от тумана, понять! А она только озиралась с недоумением и все ждала, что кто-то объяснит ей происходящее. Нет, уже произошедшее.

Женька рыскала по дому, пытаясь найти изменения, а кот следовал за ней по пятам. Потом вдруг обогнал и направился к кухне. И Женька, как зачарованная, пошла за ним…

А в кухне обнаружила забившуюся в угол маму. Рената сидела, прижавшись к стене. У нее были мертвые глаза. Про такой взгляд обычно пишут «погасший», но Женька подумала: «Это – хуже того. Похоже на смерть при жизни. Даже кожа у мамы стала серой, мятой какой-то, и это ее недавно светящаяся здоровьем кожа… Волосы были спутанные, расчесывали ли она их утром?» Женька подумала, что надо завтра встать пораньше, с ней вместе, и проследить. Напомнить, если понадобится.

Почему-то было страшно спросить: что с ней? На работе, насколько Женьке было известно, все в порядке, ведь Рената как-то обмолвилась, что такое провернула, самой не верится… Спрашивать, что именно, Женька не стала. Все эти сделки с недвижимостью казались ей мерзким делом. Узаконенное надувательство.

В возрасте ее мамы причиной вполне могла стать болезнь, Женьке даже страшно было подумать – какая! Но она решила, что вряд ли это так: Светлана уже вызвала бы врача, у нее есть знакомые медики. Поклонники! Почему-то врачи любят детективы… Наверное, им так надоедает спасать людей, что время от времени хочется кого-нибудь придушить. Они подменяют действие чтением, кто осудит их за это?

Было так странно видеть маму такой тихой, никуда не спешащей, несмеющейся… Как будто Рената запнулась на бегу, ударилась головой о стену и теперь не может вспомнить свою жизнь. Обо что она могла запнуться? О кого?

«Родион что-то зачастил, – подумала Женька, – но мама ж из тех, кто вообще не умеет оглядываться».

Она сомневалась: спросить у Светланы? Не услышит. Не поймет, о чем речь. Они для нее больше не существовали. Она вся перелилась в свою новую любовь – в этого чудесного подкидыша, единственного человечка, продолжающего смеяться.

Спрятавшись за углом кухни, Женька улыбнулась: «Катюшка забавная. Она так быстро ползает, что иногда мерещится, будто пробежала собачка. И хочется догнать, погладить, повалить и зацеловать…» Никогда Женька не испытывала ничего подобного, и такие желания пугали ее: чужой ведь ребенок. С которым к тому же связано столько раздирающего ей душу… И все же Катя почему-то вызывала почти материнскую нежность, и Женьку все время тянуло тискать ее, гладить пальцем пухлые щечки. С ней она могла себе это позволить, хотя девочка в ответ шлепала ладонями по лицу и кусала за нос. Собачка! Поэтому кот сторонится ее…

Первое проявление нежности к ребенку Женька почувствовала, когда вечером по просьбе Светланы, готовившей ужин, заглянула проверить, как девочка спит. И увидела комара, усевшегося на выпуклый детский лобик. Ее вдруг просто пронзило жалостью к этому беспомощному существу, не способному даже от комара спастись без чьей-то помощи… И никого рядом. В ту минуту она чуть ли не впервые в жизни ощутила себя до того нужной кому-то, что без нее пропасть можно.

Женька села с ней рядом и отгоняла комаров, пока не вернулась Светлана.

И вместе с тем она боялась признаться себе, что цепляется за эту девочку, чтобы заглушить вой пустоты, образовавшейся в ту ночь, когда она прогнала Мишку, в лучших традициях русской литературы решив, что недостойна его. Воровка и художник, работ которого она, правда, так и не увидела. Но в любом случае – мезальянс.

Это случилось уже после того, как она отдала Светлане деньги и почувствовала себя слегка очистившейся. И обиды в ней на Мишку не было, ведь, в сущности, он помог ей сделать шаг к свету. Не из желания отомстить Женька захлопнула окно, когда он снова возник внизу… Решила, что нужно спасать его от себя, от той черноты, что, оказывается, есть в ней. Или же сперва очиститься окончательно, да хоть при помощи этой малышки, к которой неспроста ее тянуло все больше. А уж потом, если Мишка примет…

Но после этого он не показывался больше. И если б не малышка, то Женька, сама его прогнавшая, наверное, уже обезумела бы, как в том своем сне… Но как ей ни было тошно, она не сомневалась, что поступила правильно: она должна была отдать деньги и прогнать Мишку, чтобы окунуться в страдание. Как бы высокопарно это ни звучало… Ради него, ради себя самой. Ради любви.

Кто еще в их доме был способен на любовь, так это Светлана. Она, как свеча, оплывала своей любовью, таяла от нее и грела девочку, еще не успевшую оцепенеть от холода материнской нелюбви.

Женька продолжала записывать свою исповедь: «До ее появления я думала о детях абстрактно, как в тот день с Мишкой… Без страсти поддерживала разговоры о сиротах, которых становится все больше, ужасалась, конечно, тому, что террористы в Беслане издевались над школьниками, но все это шло от ума. В голове не укладывалось, как можно совершить подобное, но сердце мое не рвалось на части, признаю. А теперь смотрю на это чудо, которое ползает у ног, и в груди холодеет: что было бы, если бы Светлана с ней на руках вошла в ту школу? Если бы Катя была со мной, было бы не так страшно, я сумела бы ее защитить, нашла бы лазейку, чтобы улизнуть с ней вместе. А Светлана… Хотя нашла ведь она тех сволочей, что убили Петю… Придется все-таки спросить у нее о маме, другого выхода нет, если я собираюсь выяснить, что же все-таки происходит».

Женька задала тетке выстраданный вопрос с тем хамоватым выражением, какое напускала на себя, разговаривая со взрослыми, как бы заранее отрекаясь от их языка. От всего, что связано с их миром, к которому никак не могла примкнуть, как льдинка, уже оторвавшаяся от скованного морозом берега и несущаяся куда-то. Больше всего ей хотелось бы знать: куда. Вот что было для нее по-настоящему важно. Но пока этот единственный выход оставался скрыт темнотой тоннеля…

– Чего мать киснет, не в курсе?

В этот момент Светлана кормила девочку творогом, посадив ее прямо на кухонный стол. Детского стульчика они до сих пор не купили – опять трудности с деньгами… Смешно говорить об этом, помня о сумке, спрятанной в комнате Светланы…

Почему-то она взглянула на Женьку с испугом. Как старая птица дернула головой, посмотрела куда-то в стену и шепнула:

– Потом.

– Ее же нет дома, – удивилась Женька. – Чего ты шепчешь?

Она сунула Кате полную ложку, та, бедная, чуть не подавилась. Спохватившись, Светлана закудахтала, запричитала, хотя малышка уже сплюнула все лишнее ей на халат. Женька с облегчением подумала, что это существо, хоть и маленькое, сумеет побороться за свою жизнь, если понадобится. Орать будет и выкарабкиваться из любой ловушки. И вдруг поняла, что до сих пор и ее мама была просто увеличившимся в размерах младенцем. Что же сломало ее?

И тут ей вспомнилась жуткая история об одном эксперименте, который в незапамятные времена провел какой-то царь, если не Ирод, то ирод уж точно, приказавший ухаживать за сотней младенцев, кормить их и прочее, но не разговаривать с ними и не ласкать. Этой сволочи было интересно, на каком языке заговорят дети, никогда не слышавшие человеческой речи. Он так и не узнал этого, потому что все малыши умерли.

«Ибо не могут младенцы жить без нежности…» – Она даже запомнила, как написал об этом летописец.

Кто отказал ей в нежности? Этой большой девчонке, ее маме, привыкшей ломать даже самые красивые игрушки. Кто не захотел поговорить с ней?

Она так и спросила у Светланы:

– Неужели аукнулось?

И та сразу поняла, о чем речь, кивнула. Но так ничего и не пояснила. Да – и все тут.

Женька не выдержала:

– Ну, и кто он? Просто интересно взглянуть на это каменное изваяние!

Светлана изрыгнула какой-то звук, подавилась то ли смехом, то ли плачем. Простонала что-то вроде:

– Знала бы ты, как права…

Потом добавила почти скороговоркой:

– Подожди, я сейчас докормлю.

Не объяснила, почему нельзя разговаривать и кормить ребенка одновременно. Может, это отвлекало Катьку? Хотя Женьке казалось, что, когда девочка ест, ей вообще плевать на происходящее вокруг – Светлана только ложку успевала наполнять… Большей обжоры в их доме еще не было!

Но когда Светлана наконец накормила это маленькое чудовище, к которому и Женька привязывалась все больше, не многое прояснилось. Тетка зачем-то вытащила ее в холл и голосом плохого трагика произнесла:

– Рената влюбилась, малыш. Ты ведь понимаешь, со всяким может случиться.

И хотя Женька сама уже догадалась об этом, кольнуло так больно, что она рассмеялась: «Мама влюбилась? А что будет со мной?» В этот момент ей было никак не двадцать, а от силы десять лет… И этому ребенку в ней вдруг увиделось мамино сердце, почему-то похожее на одуванчик, в котором до сих пор чувства прорастали белыми пушинками, непрочными настолько, что от любого дуновения Рената освобождалась от них.

– Скоро пройдет, – сказала Женька, думая об одуванчике.

– Надеюсь, – вздохнула Светлана и покрепче, как будто речь шла о ней, прижала девочку, которая теперь постоянно сидела у нее на руках. И виновато сообщила, что им пора спать.

Но на лестнице остановилась, обернулась и кивнула в сторону старой магнитолы, которую зачем-то перетащили в новый дом:

– Это про нее…

– Что?

– «Травма черепно-мозговая – моя любовь…» – процитировала Светлана песню, которую в последнюю неделю передавали раз сто за день.

– Почему? – крикнула Женька ей вслед. – Она что, в бабу влюбилась?

– Уж лучше бы, поверь мне на слово…

И ушла, оставив племянницу корчиться от любопытства. Но последняя фраза: «Поверь мне на слово!» – пресекла любые попытки выпытать у нее что-либо. Женька давно уяснила: когда Светлана держит слово, ее и гвоздодером не откроешь. Особенно когда дело касается любимой сестренки…

А кроме нее, только один человек мог что-нибудь знать. Если нет, почему он так часто мелькал здесь в последние дни? Родион. Вечный мученик. Женька записала: «Такая любовь, как у него, кажется старомодной, неуместной в нашем циничном времени, но только до тех пор, пока сердце не сожмется от нежности: Мишка…»

Накануне Мишка опять возник ночью под ее окном. Даже не позвал, не свистел, ничего такого, она сама почувствовала, что он рядом. Но шел дождь, и Женька не открыла раму. Не потому, конечно, что боялась промокнуть.

Она смотрела на него через стекло, а Мишка смотрел на нее, запрокинув голову. И ей казалось, будто она видела сквозь темноту, как струйки стекают по его лицу. В ней такая тоска выла, куда там ветру! Мука.

Но Женька не давала себе забыть, что может принести ему ту черноту, что поселилась в ней. А художник должен быть светел, иначе тех, кто полюбит его картины, он приведет не туда…

Светлана утратила этот свет. Помнит ли она хотя бы то, что он был в ней когда-то? Петю своего помнит? Тоже – художник…

Совпадение? Или предопределение?

Глава 21

Ей всегда нравилась только солнечная погода. Сестре хорошо писалось в дождь, по крайней мере раньше, когда она еще не бралась за детективы, которые можно было строчить вне зависимости от погоды и присутствия вдохновения. Ренате же в дождь становилось тоскливо. Беспричинно и потому еще более тягостно. Будто болезнь подкрадывалась, но она не знала, каким образом с ней справиться.

Сейчас болезнь не просто подбиралась к ней, уже вползла, растеклась по суставам, ломая их и выкручивая, а заодно безжалостным удавом стискивая сердце. Но за окном насмешливо сияло совсем летнее небо… Рената смотрела на синие ленты, струящиеся между волнистыми полосками жалюзи, и не могла понять, как ей справиться с этой чертовой болезнью, что засела в ней против ее воли. Против логики, против здравого смысла. Разве можно влюбиться в парализованного человека, который никогда не скажет ей ни одного слова любви? В человека, от которого нечего ждать… Нечего взять…

«Если я и могла влюбиться, то в самое недоступное», – из одной небесной струи в другую черной точкой перелетела птица, не имеющая имени. Рената проследила за ней, но не позавидовала ее свободе.

Она никому не завидовала, потому что Глеб не принадлежал никому в этом мире: «Как я это допустила, черт возьми?! Почему позволила себе так попасться? А если бы не выяснилось, что он обманул меня, я так и считала бы свои вылазки чем-то забавным, не более того? Меня прямо полоснуло по коже то, что он, оказывается, врал мне про этого ребенка, как последняя сволочь! Почему это не охладило меня, а наоборот…»

– Ну ладно, – заглянув на кухню, сказала Светлана, будто продолжая разговор, – иди сюда, малыш, есть одна идейка…

Она выразительно указала рукой на стену, за которой лежал Глеб, хотя Рената и без напоминания ни на секунду не забывала, что он там. Заставив себя подняться, она вышла следом за сестрой, которой показалось мало вывести ее в холл, Светлана потащила ее к себе в комнату. Рената с ленивым удивлением подумала, что сестре не в тягость таскаться по лестнице с ребенком на руках. Заглянула снизу в лицо девочки, свесившейся с Светланиного плеча: Катя смотрела так серьезно, будто раздумывала, открыть ли этой женщине страшную тайну о своем отце…

– Здесь Катюшке больше нравится, – пояснила Светлана, усаживая девочку на ковер, усеянный игрушками.

Тяжело опустившись в кресло – просторное, как раз для сестры! – Рената спросила с недоумением:

– Откуда они взялись?

– Игрушки? Ну, что-то Женька подарила, что-то мы сами купили…

– Кто это – вы?

Теперь недоумение выражал Светланин взгляд:

– Мы с Катёночкой…

– Ну, конечно… Ты так быстро срослась с ней. С чего бы, а? Был бы это хотя бы Петин ребенок…

– От другой? – быстро перебила Светлана. – Я уже думала об этом… Нет, малыш. Вот как раз в том случае я не смогла бы… Полюбить его предательство? Нет.

Усевшись на ковер рядом с девочкой, остервенело колотившей деревянным молоточком по перевернутой кастрюльке, Светлана погладила стоявшие торчком легкие волосы. Ее ладонь мягко охватила голову ребенка, и это движение было столь естественно, будто именно для этого ей и даны были руки.

– Ты вообще не собираешься браться за книгу?

Светлана нахмурилась, что совсем не шло ей:

– Я не об этом хотела поговорить…

– Тогда начинай, а то я, когда вижу тебя с этой девчонкой…

– Рената!

– О! Давненько ты не называла меня по имени… Теперь «малыш» – это она?

У Светланы от смеха задрожал подбородок:

– Ты ревнуешь?

Подавшись вперед, Рената быстро спросила:

– Честно?

– Хотелось бы… – Что-то в ее лице еще дрогнуло, но уже не от смеха.

– Меня бесит присутствие этой… девочки. – Рената снова откинулась и, чтобы не видеть лица сестры, впилась взглядом в потолок.

Светланин голос прозвучал не сразу:

– Чем… Чем она тебя так бесит?

– А ты не понимаешь? Полюбить Петино предательство ты бы не смогла, а я могу полюбить его ложь, а? Что тут непонятного?

– Не сравнивай.

– Почему же нет?

– Господи! Неужели это нужно произносить вслух? Ты ведь и сама понимаешь, что ваша любовь существует лишь в твоем воображении.

– Тебе ли говорить! – Рената выпустила вверх смешок. – Каждый писатель знает, что воображение иногда посильнее реальности.

– Это – да. Но…

– Нет никакого «но», понимаешь? Может, я и придумала эту любовь, но для меня-то она существует!

Испугавшись ее крика, девочка бросила мячик, на который уже сменила молоток, и полезла к Светлане на колени, ища защиты. Та крепко обхватила ее обеими руками, как крыльями.

«Наседка, – подумала Рената с презрением. – А я-то надеялась, что она станет великой…»

– Я как раз и хотела поговорить об этом, – проговорила Светлана, ловя губами Катины волоски. – Что, если попытаться вылечить его?

– Вылечить?

Рената замерла, боясь неосторожным словом навредить призрачной надежде, что внезапно возникла в воздухе. Страшно было даже вдохнуть слишком глубоко и воздуха не хватало…

– Ну да, – продолжила Светлана усталым голосом. – Я тут слышала, что в Америке делают операции таким вот… больным… Может, и ему помогут. Ты бы хоть выяснила, какой там диагноз… Жена его наверняка даже не пробовала искать пути. А может, у нее просто денег нет.

– Денег…

– Это, конечно, стоит больших денег, – пробормотала Светлана. – Но у нас ведь есть…

– Женькины?

«Сказать ей, что Женька уже отказалась от этих денег? – Светлана задумалась об этом не впервые, но сейчас нужно было решить окончательно. – Но у меня она и отобрать может… Пока думает, что деньги у дочери, они в безопасности. На лечение, конечно, я и сама отдам, потому и заговорила. Но если она не собирается всерьез этим заниматься… Пусть пока у меня побудут».

Она опять вернулась к Женькиному будущему:

– Ей ведь не обязательно прорываться в МГУ, можно выбрать вуз и попроще. И бюджетные места еще никто не отменял, чтоб вы знали!

– Она не поступит на бюджет…

– Нужно всего лишь подготовиться получше! Почему мы так уперлись в эти деньги?

Рената потерла виски, едва не содрав кожу:

– Светка, ты в каком веке живешь?

– Да Женька ведь и не пыталась поступать! Ты спроси у нее, может, она и не рвется…

– Да кто ее спрашивает!

– Вот именно. Ты привыкла все за нее решать, вот и…

Вскочив, Рената попыталась пройтись по комнате, но перешагивать через игрушки было неудобно, и она вернулась к своему креслу.

– А что получается, если не я за нее решаю, а? Вспомни! Сама она только и может, что грабануть какую-нибудь дуру, вроде мамочки этой…

– Рената!

– Так ведь правда! И что дальше, а? Появляется этот ребенок. Выясняется, что Глеб мне врет. Родька путается с этой…

Светлана вскинула голову:

– Эй, малыш! А тебя не это, случаем, грызет?

Зыбкая трясина кресла совсем поглотила Ренату, она пискнула из глубины:

– Что именно?

– Да то, что у Родиона роман с…

– Это – не роман! Я же сама натравила его на эту дрянь! Какой там, к черту, роман…

Светлана демонстративно накрыла рукой крошечное, чуть оттопыренное ушко:

– Ты бы чертыхалась поменьше при ребенке…

– Да она же еще ни черта… Ну, извини. Ты такая правильная вдруг стала…

Прижавшись губами к выпуклому Катиному лобику, Светлана снова ссадила ее на ковер, и девочка радостно принялась рушить заранее построенный из кубиков замок. Проследив за ней, Рената сказала с опаской:

– Это какой-то Конан-варвар. Ты не боишься, что она и наш дом так же на кирпичи развалит?

– Не говори глупости. Все дети в таком возрасте охотнее ломают, чем строят.

– Некоторые так на этой стадии и застревают…

– Это уж моя забота, – напряглась Светлана. – Или ты думаешь, я не способна стать хорошей матерью?

Рената пробормотала, опустив глаза:

– Лучше б ты стала хорошей писательницей, честное слово…

– Не заставляй меня напоминать, что это ты совратила меня на детективы.

– Я? Разве только мне нужен был этот дом?

– Если продолжить твою логическую цепочку в обратную сторону, то легко выяснить, что все нынешние неприятности… Кстати, Катю я исключаю, это сплошная радость! Так вот, неприятности – твои! – начались с того, что мы купили этот дом.

Упрямо наклонив голову, Рената буркнула:

– Нам нужен был дом. Или ты собиралась до конца дней оставаться в том гадючнике?

– Мы там выросли…

– Ладно, закрыли эту тему! Дом уже наш, что теперь говорить. И я тебя не заставляла продавать душу дьяволу, сама согласилась. Тоже мне – доктор Фауст…

Светлана опомнилась:

– Стоп! О чем мы говорим? Ты уводишь меня от разговора о Родионе?

– А о нем нечего говорить. – Рената внимательно осмотрела ногти – пора обновить маникюр.

– Ну, раз так… А что ты думаешь по поводу операции для Глеба?

– Ты предлагаешь лишить Женьку будущего, а?

– В конце концов, она могла бы поступить в провинциальный вуз. Это проще.

– И уехать из Москвы?

Усмехнулась Светлана:

– Это еще не конец жизни.

– Сдурела? Не пущу я ее никуда!

– Вокруг Москвы ведь не джунгли.

– Слышать не хочу! Это мой единственный ребенок, между прочим!

Поведя головой в знак того, что это отрицать невозможно, Светлана вкрадчиво предположила:

– Может, ей на пользу пошло бы пожить без нас.

– А ты у нее самой об этом спроси, раз так демократична в воспитании. – Рената кивнула головой в сторону двери, за которой уже слышались быстрые Женькины шаги.

«А ведь она – единственная, кто бегает по этому дому, – мелькнуло внезапное осознание. – Мы со Светланкой уже разучились…»

– Эй, вы где все?

Солнечного цвета дверь отпрянула, впустив Женьку, которая и сама была сгустком лучей июньского утра, хотя за окном вечер уже затягивал небо лиловым.

«Дождь будет, – подумала Рената с опаской. – Может быть, даже гроза…»

– Всем привет, – бросила Женька вскользь и завопила, упав на колени: – Катюха, здорово! Твоя главная любовь пришла!

Издав возглас радостного изумления, Катя торопливо соскользнула с колен Светланы, которая только что попыталась завладеть ею, и, радостно забубнив, быстро поползла навстречу Женьке. Та легко подхватила увесистое тельце девочки и, отчаянно топая кроссовками, заплясала какое-то подобие гопака.

Ренату кольнуло: «Все любят этого ребенка… Ведь и правда хорошенькая! Чего ж мне-то так тошно ее видеть?» Она мельком взглянула на сестру и тотчас посмотрела снова: «Померещилось?» В последний раз таким Рената видела ее лицо на суде над теми…

Уловив ее взгляд, Светлана быстро повернулась и, улыбнувшись, указала головой:

– Души друг в друге не чают!

Глава 22

Он еще не бывал в этом доме в отсутствие Ренаты и нашел его тишину отталкивающе неживой. То, что вокруг шумно вертелась Женька, гремела тонкими чашками, которые не могут греметь по определению, то и дело в раковину обрушивалась струя воды, монотонно урчал большой холодильник, создавало только иллюзию жизни, будто Родион уже вышел на сцену и пытался вжиться в роль, которая почему-то не давалась. Что трудного в том, чтобы поддержать разговор с девочкой, вбившей себе в голову, что хочет стать актрисой?

– Показывайся сразу везде. «Щука», «Щепка» – всюду надо подать документы, а там уж как сложится… Если хочешь, прослушаю тебя для начала…

«И что я подскажу тебе, милая? Я – второразрядный актер с разорванными в клочки амбициями. Научить тебя произносить: «Кушать подано!»? Бормотать в массовке: «Что говорить, когда нечего говорить?» Этому ты легко и сама научишься, когда встанешь в длиннющую – словно с передачей к Крестам стоим – очередь за славой. Но, может, тебе выпадет удача произнести особую фразу… Такую, чтобы зал затих, впитывая твою интонацию, музыку слогов-слов. В тот момент, милая, ты познаешь такое счастье… Бог мой, какое счастье! А может быть, тебе и не дадут этой фразы…»

– Что? Да, Женечка, две ложки, если можно. Нет, что ты, я слушаю, просто ты застала меня врасплох этими своими намерениями, признаюсь. И Рената ничего такого мне не говорила.

– Мама пока и не знает.

Повернувшись, девушка посмотрела на него в упор, как бы выясняя взглядом: выдаст? Пренебрежет ее доверием за возможность заслужить благодарную улыбку ее матери? В легких, пушистых волосах, как в кроне едва распустившегося дерева, проблескивало солнце, особенно яркое, точно омытое, после вчерашней грозы.

– Ты не считаешь нужным поставить ее в известность, какие у тебя планы?

– Почему вы так говорите со мной? – Женька поставила перед ним чашку, в которой, колыхнувшись янтарем, дохнул паром чай.

Он не совсем понял, чуть наклонил голову, взгляд исподлобья вопросительно-собачий:

– Как я говорю?

И уже вспомнил, что так он смотрел на другую девушку буквально вчера, на сцене, и этот свой взгляд перетащил оттуда, как перетаскивал, иногда и сам того не замечая, многое. Почти все.

Резким движением заправив за ухо рассыпающиеся волосы, Женька проговорила обиженно, тоненько, ему показалось – не просто сыграла, а чуточку пережала, переиграла, изобразив совсем уж гимназистку:

– Каким-то ужасным, казенным тоном. Как будто вы мой надзиратель. Или воспитатель.

– Что, в общем-то, одно и то же…

– Вот-вот! А я хотела поговорить с артистом. С моим любимым артистом…

– С любимым? – произнес Родион протяжно. – Не смеши меня! Теперь все девочки любят Данилу Козловского. Или Костю Хабенского. И вполне заслуженно, признаю!

Продолжая стоять со своей чашкой в руке над ним, давно сидящим за столом, она заметила презрительно:

– Девочки пусть любят. Согласна, что заслуженно… Но я для вас… Что, тоже девочка с улицы?

– Почему же с улицы? – Разговор становился все более комичным, а его почему-то не тянуло рассмеяться. – На улице я тебя и не видел ни разу.

– А хотели бы посмотреть?

То, что ему все время приходилось чуть запрокидывать голову, чтобы смотреть ей в лицо, а не на краешек маечки, из-под которой глубоким глазом проглядывал пупок, заставляло Родиона чувствовать себя карликом, с которым из жалости остановилась побеседовать первая красавица города. Нет, дочь первой красавицы…

Он ногой выдвинул стул:

– Может, сядешь?

Женька опустилась на краешек стула с таким достоинством, что смех наконец прорвался наружу:

– Ты собираешься играть в костюмированных драмах?

– Драма – мама, – неожиданно произнесла она.

Родион слегка напрягся:

– Что это значит?

– У мамы – драма. Вы не в курсе из-за чего?

– У Ренаты… А что с ней случилось?

Разочарованно сморщившись, Женька призналась:

– Это я у вас надеялась выведать. Так вы точно не знаете, в чем дело?

Ему пришлось произнести:

– Я, знаешь ли, не самый близкий ее друг.

– Нет? Но ведь были когда-то. Я помню…

– Когда-то… Может, неприятности на работе?

– Из-за работы она не стала бы часами просиживать вот тут, – Женька указала на стул возле стены, – и таращиться в одну точку. Я вообще не помню, чтоб она раньше сидела на одном месте.

– И давно она так сидит?

Внутри у него все задрожало от подступившего к горлу предчувствия связать депрессию Ренаты с ее отказом выйти за него замуж, но Женька равнодушно отмахнулась:

– Да с неделю. Может, меньше. Но это так напрягает, что день за три идет.

– Почему ж ты до сих пор у нее самой не спросила, что у нее стряслось? Ты же ее дочь, могла бы и…

Женька опять вскочила, будто бы взять нож для масла, но это ее резкое движение заставило Родиона замолчать, и стало ясно, что именно этого она и хотела.

– Я не собираюсь воспитывать тебя, – заметил он, смягчившись. Не стоит ссориться с ребенком, если надеешься рано или поздно жениться на его матери.

– Попробовали бы, – ответила она тоном, в котором трудно было не расслышать угрозы.

Он улыбнулся, заглядевшись, как Женька хмурится, стиснув нож, и узкие ноздри ее раздуваются от гнева. Ребенок, не познавший мужского воспитания. Родион тут же перевернул сказанное: мужчина, не воспитавший ни одного ребенка. Это звучало не менее печально.

– Почему ты так редко проявляешь свою любовь к ней? – Услышанная им печаль тонким эхом прозвучала в голосе.

– Редко? – опешила Женька. Ей-то всегда казалось, что ее обожание матери даже излишне.

– А она тебя очень любит.

«Что он лезет в нашу с мамой жизнь?» – ощетинилась Женька, внезапно забыв, что сама же и обратилась к Родиону за помощью.

– Вам-то откуда знать? Разве мама говорит с вами обо мне?

Пожав плечом (другой рукой он поднял чашку с остывающим чаем), Родион сказал:

– Это ведь во всем, что она делает. Она из кожи вон вылезла, чтобы ты жила в таком доме, а не в той конуре…

– Я знаю!

– Она ведь родила тебя, когда они уже практически развелись с твоим отцом, ты знаешь, наверное… Ей была нужна ты.

– Да знаю я! И я люблю маму… С чего вы взяли, что не люблю? Просто я не собираюсь лезть к ней в душу! Вообще ни к кому.

– Какая же из тебя актриса? – поддел он. – Наше дело как раз залезть своему персонажу в душу и обжиться там, насколько таланта хватит.

Женька возмутилась:

– Так то выдуманный герой! Что вы сравниваете?

– Он же себя не считает выдуманным. На этот счет у Фаулза есть хорошая вещица…

– Не читала.

– И что, гордишься, что ли?

– Не горжусь. Но и стыдиться особо нечего. Все ведь и невозможно прочитать! Я, между прочим, немало читаю.

«О чем мы спорим? – остановил он себя прежде, чем очередная банальность вырвалась наружу. – Ренате плохо, а я тут литературный диспут с ее дочерью устраиваю… Не умеем мы любить, вот что».

– Эти полчаса прошли впустую, – заметил он и опять расслышал печаль в своем голосе. – Ты не узнала от меня того, что хотела. Я узнал о том, о чем знать не хотел.

Стоявшая спиной к окну Женька, с нимбом из светлых волос, прищурилась с совсем не праведным выражением:

– Вам больше нравится, когда из мамы веселье брызжет? Женщина-шампанское. Вам это по вкусу?

Он восхитился:

– Действительно, похоже! А Светлана тогда кто? – и сам ответил: – Терпкое, старое вино… Только не говори ей этого, ладно?

– А я – пиво, – бросила Женька с вызовом. – Простенько и не слишком шибает в голову.

– Многие предпочитают пиво.

Родион произнес фразу, не задумавшись, и только после услышал, как пренебрежительно это прозвучало. А девочку сразу хлестнуло, даже спина выгнулась, как от удара. Он торопливо извинился и понял, что сделал еще хуже. И почувствовал: что бы он сейчас ни сказал и ни сделал, от всего ей будет еще хуже.

– Меня никто не предпочитает, – проговорила Женька отчетливо, чуть ли не по слогам. – Одна Катька, может… Нет, она – точно.

Чтобы увести разговор подальше, Родион поспешил выяснить:

– Кто это – Катька?

Женька головой указала на покрытую соломкой стену, за которой жила Роза:

– Его дочь.

– Чья? – не понял Родион.

– Ну, того мужика… Хозяина этого дома.

– Его дочь?! – У него слегка помутилось в голове: он был уверен, что лишь на днях выяснил правду о существовании этой дочери… Не дочери даже, просто ребенка, без пола и имени… А тут ее, оказывается, уже зовут Катькой, и… Зачем же Рената ему голову морочила? А он – Розе…

– Стоп, – вырвалось у Родиона. – А ты откуда вообще о ней знаешь?

Женька посмотрела на него, как на недоразвитого:

– А кто, по-вашему, живет у нас?

– Вот эта девочка…

– Ну да. А вы не знали, что ли? Я думала, Света вас уже посвятила. Вы же вроде активно общаетесь!

«Я ничего не понимаю! – взвыл он про себя. – Что за игру ведет Рената? И какую роль она мне отвела?»

И вдруг его мысли как будто отдались каким-то жутковатым, негромким эхом, заставившим вздрогнуть и его самого, и Женьку.

– Что это было? – спросила она шепотом.

Повторившийся стон теперь сделался протяжным настолько, что Родиону удалось определить.

– Оттуда. – Он показал на стену пальцем, не решившись коснуться ее.

– Это кто-то стонет, да? – В Женькиных глазах сгустился страх, они сделались темными.

– Похоже на то… Но почему так хорошо слышно?

Приблизив лицо к самой стене, Родион громко позвал, во всем теле ощущая готовность немедленно отскочить назад, если… Что – если, он и представлять не хотел.

– Эй, вы меня тоже слышите?

Стон показался ему настойчивым, будто человек, находившийся по ту сторону стены, призывал его каким-нибудь образом проникнуть к нему. Глянув на вытянувшееся от волнения, побледневшее Женькино личико, Родион сделал то, что незадолго до него (по ее меркам, целая вечность прошла!) сделала Рената: он постучал по стене, что была перед ним, и услышал отзвук пустоты.

Глава 23

Справившись с холодной – до мурашек – волной изумления, она даже залюбовалась тем, как Родион орал на нее. Исходившее от него негодование обдавало жаром, и Рената невольно нежилась в потоке энергии, которой ей так не хватало в последнее время. То, что он не выбирал выражений, ничуть не смущало ее: сейчас ведь даже стихи пишутся матом, что уж там в ссоре церемониться…

Вот только спокойный июньский вечер никак не принимал человеческую ярость. Ренате казалось, что они оба вписаны в этой пейзаж чужой кистью бездаря, покусившегося на шедевр.

– Ты – тварь бессердечная! – сплюнул Родион в очередной раз. – Я что, не заслужил большего, чем добывать информацию о придуманных тобой романчиках?

– Это – не романчик. – Впервые за последние дни ей было так весело, что она даже рассердиться не сумела.

– Это вообще ничто! Господи, ты ослепла, что ли? Парень на последнем издыхании, какая ему, к черту, любовь?! Что ты от него хочешь, интересно знать? Он даже естественные отправления не контролирует, а ты…

Рената холодно заметила:

– Вот об этом ты мог бы и не говорить.

– Почему же? Эти подробности разрушают романтическую идиллию, которую ты сочинила? А принять его со всеми его уколами и памперсами слабо?

Рената провела длинным травяным колоском по голой ноге до колена, потом спустилась вниз, пощекотала пальцы, выглядывающие из прорези босоножек.

– Знаешь, несколько дней назад я приняла бы, – сказала она тоном, расходившимся с легкомысленностью этих движений. – Если б мне отдали его.

– А ты попроси! Не думаю, чтобы Роза очень уж за него держалась. Теперь.

– Как ты по-свойски: Роза…

– Ты все сделала, чтобы так стало.

– Я только попросила тебя узнать… кое-что… Не обязательно было забираться к ней в постель.

– Да что ты? – огрызнулся Родион.

По тому, как это прозвучало, Рената поняла, что лучший из старых приемов защиты – нападение – опять оправдал себя. Теперь оставалось только немного дожать Родиона, в этом она была уверена. Не пройдет и четверти часа, и он еще будет прощения просить.

Но она сама сейчас была слишком уставшей от безнадежности, вялой, почти аморфной, не способной бороться. Родион не услышал того, что она сказала про упущенный срок, а это и было главным: несколько дней назад – приняла бы, сейчас – нет. И все потому, что Глеб солгал ей, а Родион не додумался сделать то же самое, выложил правду-матку, которой Рената совсем не хотела. Просила ее, но, как оказалось, нисколько не хотела. А Родион этого не понял… Как же после этого он может говорить о любви, если даже не понимает ее? Хотя он и не говорит больше… Только твердит о самолюбии, которое уязвлено.

– Ты могла бы хоть поставить меня в известность, что эта Светина девочка и есть его дочь, – упрекнул Родион уже без прежней запальчивости. – А то насочиняла про какую-то бедную родственницу…

Слегка крутанув плечами, чтобы разогнать кровь (когда он перестал орать, ей опять стало холодно), Рената выдавила унылую усмешку:

– Если мы все живем под одной крышей, разве мы не родственники, а?

– Что тебя так зацепило в нем? – Серые глаза Родиона опять стали тоскливыми, будто и не пронеслась только что эта буря, после которой просто обязано выглянуть солнце. – Видно, конечно, что он был красивым мужиком, но ведь он уже и не…

– Красивым и остался.

– И тебе достаточно смотреть на него? Это уже счастье?

Накрученная на палец соломинка топорщилась угловатым кольцом. Рената смотрела на него и не могла понять – откуда? Сама себе надела это кольцо.

– Трудно в это поверить?

– Нет, – неожиданно признался он. – Мне тоже было бы достаточно просто смотреть на тебя. И чтоб ты меня не прогоняла. Это и происходит?

Она нашла в себе силы поправить:

– Происходило. Больше ничего не происходит. Я больше не хожу к нему.

Присев перед ней, Родион вдруг предложил тоном, в котором она не смогла расслышать издевки:

– А хочешь, я заберу его оттуда? Не спрашивай – как, это уж моя проблема. Перетащу его к тебе, и любуйся сколько хочешь. Только не забудь, что его еще и кормить надо, и обмывать, и, наверное, подлечивать как-то…

Рената вскочила, толкнув его бедром в лицо:

– Ты не слышишь того, что я тебе говорю! Он наврал мне с три короба, понимаешь? Зачем, а? Совершенно бессмысленная ложь! Значит, просто привычка врать на каждом шагу. Думаешь, я смогу простить это?

– О господи, – вздохнул Родион и с усилием выпрямился. – Ты просто сама честность. Никогда не врала, что ли? Вот уж сомневаюсь… Да любой мужик станет скрывать ребенка, прижитого на стороне! С этим уж ничего не поделаешь.

– Но зачем? Зачем? Я что – жена его? От меня-то зачем скрывать? Я ему так верила, понимаешь? Мне казалось, что у меня ни с кем не было и не может быть таких отношений. А это все оказалось… И еще деньги Женьке с такой легкостью отдал, у собственного ребенка вырвал, не задумавшись, скотина!

Рената кричала и отступала к дому, словно хотела скрыться прежде, чем Родион сумеет переубедить ее. Через ее плечо он взглядом проверил лужайку, по которой она пятилась, – споткнуться не обо что, и то ладно. Ей сейчас только упасть как-нибудь нелепо не хватало… То, что она невысоко ценила их прошлые отношения, не было для него новостью и все же ощутимо царапнуло по сердцу. Уже в который раз…

– Какие деньги? – спросил он с некоторым опозданием. – Я и об этом ничего не знаю.

– А об этом тебе и не нужно знать! – отрезала Рената.

От того, что она позволила себе попасть впросак, щеки ее вспыхнули неровными пятнами, и Родион залюбовался лицом, на которое готов был смотреть, как другие на воду, часами. Или, скорее, на огонь… Ему нравилось, когда Рената краснела и живущий внутри пламень начинал просвечивать сквозь тонкую кожу, только видеть это ему доводилось всего несколько раз за все эти годы.

– Правильно, – кивнул он. – Всяк сверчок знай свой шесток.

Она остановилась и, ухватившись, как за повод, за одну из волнистых прядей, миролюбиво заметила:

– Просто это наша семейная тайна.

– Ты имеешь в виду всех, кто живет под этой крышей? – кивнул он на дом.

– Очень смешно! – отозвалась она язвительно.

– Рад, что развеселил тебя.

– Паяц!

– Профессия такая.

Потупившись, Рената спрятала улыбку:

– Ты не обидишься, если сегодня я не буду предлагать тебе чаю?

– В том смысле, что ты больше на порог меня не пустишь?

– Когда-нибудь пущу. Только не сегодня, ладно? Перетерпишь?

– Назови мне, чего я не перетерплю от тебя.

«А вот и зря, – мелькнуло в мыслях раздраженное. – Может, вспыхивал бы почаще, вот как сейчас, теплее бы с тобой было…»

Она потащила это внезапное разочарование в том, кому и не удавалось ее очаровать, к себе в дом, но на крыльце опомнилась, потопала ногами, словно грязь с подошв стряхивала. Ей казалось, будто Родион наблюдает, не ушел, стоит за спиной и не может понять, что это она выделывает ногами, ведь земля-то сухая, может, даже чересчур, дождика бы хорошего… Но обернуться Рената себе не позволила, так и вошла в дом, зажав между лопатками ощущение его взгляда.

Привычно повернув в сторону кухни, она остановила себя, арканом накинув на шею: «Зачем?» Рената стояла посреди холла, опустив руки, и вопросы сами возникали в ее голове: «А я хочу забрать его к себе? Разве я готова менять памперсы? Обрабатывать пролежни? Это, что ли, мое призвание?»

Если бы Родион не заговорил об этом как о чем-то вполне реальном, возможном, что сам готов для нее сделать, Рената сейчас опять припала бы щекой к кухонной стене, ловя каждый звук, доносящийся оттуда. Из единственно желанного ею мира.

Но теперь, когда внезапно и ненужно открылось, что недоступность этого мира весьма условна, что преодолеть ее гораздо легче, чем представлялось еще утром, Рената внутренне попятилась от знакомой уже черной дыры, через которую готов был перекинуться мостик. Готова ли она шагнуть на него? У нее вдруг ослабели ноги, точно внизу и впрямь разверзлась пропасть.

Машинально найдя кресло, Рената сжалась в нем, пробираясь в тайники собственных мыслей, которых старалась избегать. До сих пор ей нравилось думать об их с Глебом разговорах, которые, скорее, были ее монологами, но ведь он слушал! И как слушал!

«Как? – остановилась Рената и еще глубже втерлась в уголок кресла. – Лежал и молчал. А что еще он может? Это я сама же и придумала, что ему вовсе не плевать на мои рассказы… Ну да, он мигал мне в ответ. Ему же просто скучно до ужаса! С чего я взяла, что он чувствует ко мне хоть что-то?»

– Вот черт возьми, – простонала она растерянно и вдруг заметила Катю, неведомо когда заползшую в холл и усевшуюся почти у самых ее ног.

Подняв круглое личико с легкой диатезной краснотой щек, девочка улыбалась ей, щедро выставив главное свое сокровище – четыре белоснежных зуба. Встрепанные волосики ее торчали в разные стороны, как после драки, а большие пальцы босых ног были озадаченно приподняты.

«Ты кто такая? – прочла Рената в ее внимательном взгляде. – Как ты оказалась в нашем доме?»

– Это и мой дом тоже, – ответила она шепотом, чтобы не услышала Светлана, уже тяжело спешившая за своей девочкой. – Это ты как здесь оказалась? Бросили тебя все? Сволочи, а не люди! И я – сволочь, даже ни разу не приласкала тебя. Бедный подкидыш, ты ведь и есть единственно возможная реальность… А не все это…

И плюнув на то, что сестра все видит и, главное, понимает, что именно видит, Рената сползла на пол, прижала к себе непоседливое, теплое тельце ребенка и прижалась щекой к шелковистым волосам.

Глава 24

Смятые зеленые клочки только что сорванных с веток листьев осыпались однообразным конфетти, а девочке все было мало, она тянула руки за новой добычей и нетерпеливо покрикивала, если Светлана медлила.

«Она и меня уничтожит так же», – почему-то подумала она, поморщилась и сама же обозвала эту мысль тошнотворно мелодраматичной. Ребенок развлекается, подобно миллионам других детей…

Ей разом представились эти миллионы маленьких рук, обрывающих свежую, еще не набравшую силу и не рассеявшую запаха юности листву. Что за жажда уничтожения красоты, жизни гнездится в душах этих крошечных чудовищ, капризно отвергающих самое большее, что ты можешь дать, – любовь?

– Почему она пренебрегает мной?!

То ли это последнее действительно вырвалось вслух, то ли мысли тоже могут прозвучать так громко, что уши закладывает, но на всякий случай Светлана оглянулась в испуге: не слышала ли Женька? Но племянница что-то громко говорила Кате, которую подсаживала за очередным березовым листочком: «На, рви, убивай дерево».

Нет, она не это произнесла со смехом, другое, Светлана не расслышала, что именно, хотя Женька по обыкновению орала на всю округу. В ней, как в матери, все через край. Хохочут обе так, что весь поселок слышит… И цепкость материнская: деньги у бедной шлюшки отобрала. Теперь в ребенка ее так вцепилась – не оторвешь.

Светлана придирчиво поправила себя: «В моего ребенка».

Почему Женька так припала к Катюшке, очаровала, ускоренным методом взрастила в ребенке потребность именно в ее руках, улыбке, голосе, Светлана понимала. Еще месяц назад Женька жила с ощущением, что нет на свете человека, для которого она была бы главной любовью. Мамы обычно не в счет… А у Светланы главное ушло вместе с Петром, племяннице и дать нечего, как бы ей ни хотелось.

И тут появилась маленькая девочка, никого из них не любившая, значит, все трое могли побороться на равных. И Женька бросилась драться за Катю со всей азартной горячностью своей юности…

Она не учла лишь того, что не все в Светланиной душе, как выяснилось с появлением Кати, уже было похоронено. Самое пронзительное и болезненное только теперь и пошло в рост… Или это сейчас казалось, что ничего более радостного и мучительного она не переживала в своей уже и самой казавшейся долгой жизни? Как бы там ни было, Светлана бредила этой девочкой, запах которой с жадностью втягивала со вспотевших ножек, с сонно раскрытых губ…

Она была еще более чужой, чем племянница, ни капельки общей крови, но Женька ей так не полюбилась в свое время, хотя Светлана понимала ее, и поддерживала, и утешала. Но в этом спокойном и дружеском чувстве не было ни замирания, ни остроты. И потому присутствие племянницы рядом с ее девочкой уже становилось невыносимым…

Как все было бы спокойно и радостно, если б Женька была ее дочерью! Не умирают ведь от ревности многодетные матери… Но это – чужое! – вмешательство в свою последнюю любовь, как с ним смириться?

И Светлана то и дело не выдерживала, выхватывала Катю из молодых, ловких рук:

– Дай я сама!

Ей чудилось, что Женька улыбается понимающе и за ее спиной подмигивает Кате: ничего, эта старая вешалка скоро устанет за тобой бегать, и ты опять приползешь ко мне, ведь правда? И действительно: стоило Светлане отвлечься, ее ненаглядная малышка с проворностью насекомого направлялась к Женькиной комнате, чтобы скрыться в объятиях юной, веселой подружки от этой надоевшей тетки, все время пытающейся сцапать ее и прижать так, что не вырвешься…

– Глупо, глупо… – Сгорбившись на скамье между кустами сирени, уже подавленная их ароматом, Светлана с силой терла лоб, цепляя отдельные волоски, больно вытягивая их, один даже рванула в раздражении.

Глупо соперничать с собственной племянницей в любви. Не важно, на кого направлена эта любовь, не в этом дело… Но само соперничество такого рода омерзительно, унизительно для нее же, для Светланы. Уступить надо, переступить через себя, дать дорогу юности, будущему, чтобы оно было счастливым, иначе какой смысл в жизни вообще, если ты не хочешь этого?

Она прошептала, не поднимая глаз на хохочущих над ее бедой девчонок:

– Я отжила. Не жила. Что было-то? Петя… Господи, милый ты мой, почему ж ты не забрал меня с собой? Хоть сейчас забери! Никто не любит меня больше. Никто не хочет любить… Один ты.

Не замеченная девочками, которые намеревались совершенно обкорнать единственную на участке плакучую березу, Светлана поднялась и бесшумно зашагала по траве в сторону дома. Ей хотелось побыстрее скрыться ото всех и наплакаться вволю. Но уже на крыльце вспомнилось о том типе, что слышит каждый звук на их половине, может, не только на кухне… И показалось невозможным плакать при нем, это уже походило на пошлый, нарочитый спектакль.

Спустившись вниз, Светлана прошла по усыпанной розовым гравием дорожке к воротам, вышла на узкую дорогу, ведущую к шоссе… Все ее существо в эти минуты обратилось в слух, и каждая клеточка ждала, что вот-вот раздастся этот чудный, плаксивый зов: «Мама!» Ведь могла же произнести это заветное слово, когда ей было нужно…

Но сейчас в этом нуждалась одна только Светлана, а малышка, скорее всего, и не заметила, что радостный летний пейзаж лишился раздражающего глаз присутствия некрасивой женщины. Все здесь слишком красиво для нее, дом этот, березы, девочки… Чудные, полные жизни девочки…

Последний звук взвился резким визгом, звуковая волна налетела и погасила все другие звуки, даже свет хищно слизнула, навалившись черной ватой – и глухо, и темно.

А потом вдруг – Светлане показалось, что следом, – прорвав душное небытие, возникло женское лицо. Она не сразу его узнала, до этого видела только издали. Но когда вспомнила, тут же всплыло как-то произнесенное сестрой старомодное имя: Роза.

– Вы живы? – Ничуть не похожие на лепестки губы шевелились, но звук возникал не сразу, будто при неправильной озвучке фильма. – Я вас задела, только задела, почему вы потеряли сознание? Капот чуть помялся, но как раз это… Но у вас ведь ничего не сломано? Вы же понимаете, что я говорю? Правда?

Светлана шепнула:

– Слишком много вопросов…

И выцветшие губы, быстро шевелившиеся перед ее глазами, расплылись в улыбке:

– Ну, слава тебе господи! Я так и знала, что с вами все в порядке!

«Это и называется: в порядке?» – Светлана усмехнулась.

И хоть это нисколько не походило на ответную улыбку, Роза ожила еще больше – цветок сбрызнули водой.

– Я притащила вас к себе, ничего? Честно говоря, струхнула малость: а вдруг я вас слегка покалечила? Ваша сестра еще звонить бы начала… А нам это надо?

Светлану удивило это естественно прозвучавшее «нам», будто они с Розой были в сговоре против Ренаты. Но встревать с замечаниями не стала, ей не терпелось оглядеться: вот она – таинственная другая половина. И где-то здесь тот человек, из-за которого ее сестра стремительно пожухла, как цветок на солнцепеке. Светлана поморщилась: «Опять цветок…» Что они привязались, эти цветы?

– Не особенно прибрано, – по-своему поняла Роза ее взгляд. – Знаете, когда не для кого, то и не хочется ничего вылизывать. Разве не так?

– Не для кого? – машинально повторила Светлана и сама ужаснулась – разве можно заострять на этом?

Но следом, вместе с кусками проявляющейся действительности, пришло одобрительное: именно так и следовало сказать, иначе Роза поняла бы, что соседям известно о ее жизни куда больше, чем ей хотелось бы. Бестактность в данном случае была менее опасна…

Впрочем, что Роза могла ей сделать? Выбросить на дорогу и переехать еще раз?

И все же едва уловимый запашок опасности витал в воздухе… Сидевшая рядом женщина закурила, видимо, совершенно уверилась в том, что ничье здоровье от наезда не пошатнулось. Не будучи уверенной настолько же, Светлана осторожно повернула голову вправо-влево. Перед глазами не плыло, хотя все предметы с какой-то неохотой возвращались на свои места.

Она сосредоточилась на сухом букете: не розы, слава богу, это уже было бы полной безвкусицей. Светлане почему-то никак не удавалось вспомнить название цветов, которые видела, и она решила, что все же что-то вылетело из ее головы во время столкновения с машиной.

– А у вас, я смотрю, большая семья, – продолжила Роза тот едва начавшийся разговор, о котором Светлана уже успела забыть. – Малышка которой из вас?

«Я менее всех подхожу на роль матери». – Светлана и раньше это понимала, но сейчас кольнуло больнее всего. И – отупела она от внезапной боли, что ли? – вырвалось, выплеснулось:

– Это дочка вашего мужа!

Лицо, которое она видела перед собой, мгновенно перестало быть живым, превратилось в вырезанный из дерева лик оцепенения. Светлану и раньше пугали эти деревянные глаза, разинутые, но забитые рты, сейчас же она просто боялась шелохнуться, добавить что-то еще… Уже и так произнесено было больше возможного.

– Вот как, – сухо прошелестел Розин голос.

Светлана виновато поджала губы. Не говорить же, что она пошутила, или брать свои слова обратно. Все это глупо, бессмысленно…

– Почему у вас? Вы что, купили ее вместе с той половиной?

– Это шутка такая?

– Не очень удачная. Но у меня за последнее время пропало чувство юмора.

– Уже смешнее, – пробормотала Светлана.

Только сейчас у нее начала болеть голова, но колотье в висках и около все равно не помогало отделаться от ощущения, будто это она сбила Розу. Едва не лишила ее жизни… Если было чего лишать.

– Признаться, нам подбросили эту девочку. – Ей вспомнилось Женькино сравнение. – Как в романе Диккенса. Если у него где-то было такое, я уже не помню. Оставили на крыльце.

– Почему же вы решили…

– Рената провела расследование. Рената – это моя сестра.

У Светланы едва не вырвалось привычное: «Чтоб вы знали!» – но она успела поймать это, предназначенное для своих, выражение.

– Я догадалась. По ней сразу видно, что она способна разнюхать что угодно.

– Разве? – удивилась Светлана. – Она у нас красавица, вот что сразу видно.

– Красавица? Ну, может быть.

– А вам так не кажется?

Роза оценивающе прищурилась сквозь изменчивый сигаретный дым:

– Мне кажется, вы интереснее.

– Я?!

– Вам что, никогда этого не говорили?

– Да бог с вами! Конечно, нет. Да я просто старая лошадь рядом с Ренатой.

– У вас лицо умнее. Значительнее как-то… Одухотвореннее. Она попроще.

Светлана призналась:

– Почему-то мне неприятно это слышать. Должно быть приятно… Любой нормальной женщине было бы в радость, а меня вот так и корежит…

Кивком приняв ее протест, Роза спросила:

– Так это действительно ребенок Глеба? Девочка, да? Вся в розовом… Что за придурь – одевать девочек в розовое, а мальчиков – в голубое? А потом удивляются, откуда столько извращенцев…

– У Катюшки только один розовый костюмчик. Есть еще желтый и зеленый. В горошек.

– Почему она не мне его притащила? Я, кстати, не удивлена, что эта тварь подкинула ребенка! Разве она способна на что-то человеческое? Она ведь в его деньги вцепилась, это только такому идиоту, как мой муж, было неясно, а раз денег он ей не оставил…

«Оставил», – возразила Светлана про себя. До уродливости искаженные лица двух девушек, дерущихся за эти деньги, мелькнули перед ней черным и снова затянулись сизой дымкой.

– Может, она перепутала крыльцо…

– Ну конечно! Она жила тут целый год.

– Так она была вашей соседкой?

Роза качнула головой:

– Он сделал меня их соседкой.

– О-о…

– Вы курите? Голос у вас хрипловатый… Так берите сигарету, что вы?

Светлана подумала с иронией: «Покурим и поболтаем как подружки… Почему бы нет?»

Но сигарету взяла, прикурила от Розиной, затянулась с наслаждением, подумав, что вот оно – лучшее лекарство от головной боли. Все ее картонные сыщики дымили как паровозы. Что с того? Небезызвестный Шерлок был наркоманом…

– У вас когда-нибудь был муж? – В голосе Розы послышалась настороженность, будто она об опасной болезни расспрашивала.

«Сколько ж это может продолжаться?» – Светлана прикрыла глаза, прислушавшись, как застонало сердце.

– Был, – сказала она, имея в виду только Петра.

Тот, первый, перестал существовать для нее еще до их не вызвавшего потрясения развода, хотя они до сих пор поздравляли друг друга с Новым годом. Но Светлана забывала назвать его, когда разговор заходил о мужьях…

– Ушел?

– Умер, – ответила она коротко. С чужой – о Пете? Просто немыслимо.

Но Роза не выразила сочувствия.

– Успел уйти, не растоптав? – Она оскалилась, потом впилась в сигарету, будто рот себе заткнула.

Светлана сдержанно заметила:

– Не все топчут друг друга.

– Вам повезло повидать таких?

– Мы сами были такими.

– И долго прожили?

– Мы бы еще долго так прожили!

Резко откинув исходящую дымом руку, Роза расхохоталась:

– Блажен, кто верует!

– Вот именно, – подтвердила Светлана. – Мы верили друг другу. Мы были настоящими друзьями.

– Но спят-то не со своими друзьями.

Светлана поискала глазами пепельницу, ей хотелось скорее погасить сигарету и покинуть этот дом, на стены которого налипла ненависть, вот отчего так трудно дышится. О Глебе впервые подумалось с состраданием: «Каково же ему здесь? Впрочем, он сам устроил себе эту жизнь».

Будто сломав затвердевший от одиночества голос, Роза попросила совсем тихо:

– Не уходите.

– Что?

– Не уходите… Прямо сейчас. Посидите еще чуть-чуть. Что вам стоит?

– Неужели вам в радость наш разговор? – Светлане никогда не верилось, что можно получать наслаждение от собственной злости.

Заострившееся лицо дрогнуло:

– Какая там радость… Я уже и забыла, что это такое. Но от вас что-то такое исходит…

– Головная боль, – подсказала Светлана.

– Успокоение. Может, вы действительно из тех, кому повезло…

«Катя там с Женькой. Они и не заметили, что я исчезла. Это мое везение?» – у нее запершило в горле. Она спросила у Розы:

– У вас выпить найдется?

– Да сколько угодно, – усмехнулась та.

Глава 25

Почему-то вспомнилось из Рождественского, давным-давно не перечитываемого: «Так тихо в мире, так тепло…»

Когда-то ей нравились эти стихи, но потом, когда они совпали с жизнью…

«Устанешь думать обо мне» – кажется, так там было.

Много ли Глеб думал о ней, чтобы устать?

– И как ты живешь с этим?

Сосредоточив взгляд на новой подруге (в какой момент возникло это ощущение родства?), Роза воскресила простое движение губ, от которого давно уже отвыкла, – улыбнулась настоящей улыбкой. Не так она теперь приветствовала мужа, скорее, скалилась и сама ужасалась тому, как выглядит в эти минуты ее лицо.

– Да вот живу как-то…

Отзвук тоски был различим так явственно, что ей самой стало неловко: Светлана может решить, будто в ней нуждаются как в жилетке, в которую хочется выплакаться. Но ведь Роза не для того сначала сбила ее, мгновенно сообразив, как можно объяснить помятый капот, если начнут вынюхивать обстоятельства Нининой гибели… Потом притащила сюда.

– Тебе хотелось убить его?

Светлана спросила об этом таким будничным тоном, что сразу поверилось – не осудит. И Роза ответила так же запросто, избежав экзальтированности:

– Сколько раз.

– Теперь ты растягиваешь удовольствие?

– Ты поняла…

– Мы ведь живем под одной крышей.

У Розы вырвалось злое:

– Они тоже жили со мной так… Или я с ними. Это еще не делало нас семьей.

Покачивая тягучее тепло коньяка, заполнившего маленькую рюмку, Светлана протянула, наслаждаясь подзабытым состоянием нетрезвости:

– Ты ненавидела их, какая тут семья. А между мной и тобой ненависти нет, чтобы вы знали. Хоть ты и пыталась меня задавить.

– Я не пыталась!

– Конечно, нет. Это я так шучу. Неудачно.

– Давненько я не смеялась… Этот урод перестал забавлять меня.

Светлане вспомнилось: «Рената говорила, что таких красавцев еще поискать».

Подавшись к ней, Роза прошептала, присвистнув в незакрытое горлышко бутылки:

– А мне ведь ничего не стоит прикончить его в любой момент!

– У тебя есть яд? – заинтересовалась Светлана.

Ей вдруг до отвращения ясно представилась сцена из детектива, который можно начать в любой момент. При всем ее нежелании заниматься этим книжка получилась бы куда приличнее, чем у бригады борзописцев, что строчат теперь под ее псевдонимом. Из них и журналисты были никудышные, а они еще и в писатели подались…

– Достаточно ввести воздух в вену. Никто и расследовать не будет… Чего проще? Он ведь даже не дернется. А я, дура, все решиться не могу! Сколько раз думала об этом, как продохнула бы без него наконец, а рука не поднимается, вот что обидно. Знаешь, чего боюсь? – Вытянутое пятно подобралось еще ближе. – Вдруг он мне сниться будет? От таких снов и свихнуться можно…

– А вылечить его можно?

– Вылечить? – Резко отклонившись, Роза посмотрела на нее с подозрением. – Ты хочешь его вылечить?

– Я? Мне-то это зачем? Я его и не видела никогда.

– А хочешь посмотреть?

У Светланы вырвалось:

– Нет! Зачем это?

Роза рассмеялась:

– Да ты не бойся, он же ничего не может ни сказать, ни сделать.

– Сейчас… А вдруг он когда-нибудь…

– Это вряд ли. Хотя шанс есть, врач говорил, операция может помочь. Только кто расстарается-то? Уж точно не я… Мой прекрасный муж так и будет лежать, как бревно, пока не сдохнет.

– Когда?

– Что? А, этого никто не знает. Говорят, что может долго так протянуть. Но в принципе может в любой момент…

Светлана смочила коньяком губы, прочувствовала, как защипало кожицу, но это ощущение было слишком слабеньким, оно не перебило желания спросить:

– И ты готова за ним ухаживать? Молодость-то проходит, чтоб вы знали…

– Ты предлагаешь…

– Ну, что ты. Я понимаю, как тебе страшно.

– Понимаешь? Так, значит, тебе тоже хочется кого-то…

– Нет! Нет, что ты…

– Кто-то мешает тебе… Сестра?

Светлана ужаснулась:

– Нет! Как ты могла…

– Племянница?

– Давай-ка прекратим этот разговор.

– Значит, она. – Свободным движением бывшей балерины Роза откинулась в кресле, слегка опустила веки, словно вглядывалась во что-то внутри себя.

Стряхнув с руки пролившийся коньяк, Светлана заторопилась:

– Ты какой-то бред несешь, мне даже слушать страшно. Женька – наша с сестрой радость, заинька наша.

– В смысле, глаза косые?

– Не болтай! Неужели ты ее ни разу не видела? Она у нас красавица, умница…

– Мужика у тебя уводит?

– У меня нет мужика…

Роза рывком выпрямила спину:

– Я поняла.

– Ничего ты не поняла! Что ты могла понять?

– Закуси конфеткой, мы с тобой обе уже пьянущие… Еще немного и в постель полезем.

– О! Это не по моей части. – Светлана с облегчением засмеялась: от самого страшного разговор уже ушел.

Роза усмехнулась:

– Откуда ты знаешь, если не пробовала?

– Дай-ка и вправду конфетку… Пора мне домой топать, они уже, наверное, с ума сходят.

– Если заметили… Может, им там и без тебя неплохо!

– Надеюсь, заметили.

Осторожно пробираясь вдоль дома, она несла эту надежду, как воду в пригоршне, опасаясь расплескать. Но еще больше боясь того, что донесешь, а окажется, никто и не хочет пить. Что может быть страшнее ненужности?

Дом встретил ее тишиной, и Светлана взмолилась, подтаскивая непослушные ноги: «Только бы Катёнка спала, только бы оказалась тут…» Она не задавалась вопросом, куда могла бы исчезнуть девочка, пока ее названая мать напивалась с чужим человеком, но ощущение непростительной вины стекало тяжестью, накапливаясь в ступнях, которые уже немели и отказывались повиноваться. Как подняться на второй этаж?

Можно было крикнуть снизу, как обычно делала Рената, возвращаясь, и немедленно кто-нибудь, чаще всего Светлана, откликался, спешил навстречу. Но услышанные от Розы слова – «Может, им там и без тебя неплохо!» – цепко держали этот приветственный крик. Ей хотелось подкрасться неслышно, заглянуть, оставаясь незамеченной, и (большего счастья и вообразить нельзя!) увидеть Катюшкину мордочку всю в слезинках тоски по ней, Светлане…

Кажется, никогда еще она не взбиралась по этой лестнице с таким трудом. Беспорядочно колотилось сердце, дыхание сбивалось, и что-то похрипывало в груди… Светлана тянула за собой тяжелую цепь упреков: «Напилась, сволочь паршивая… Захотелось почувствовать себя свободной женщиной? А кто недавно выл ночами от этой самой свободы? Сама же вцепилась зубами в эту девочку, что ж теперь-то?»

Взгляд ее полз по ступеням на полшага впереди, и потому она едва не наступила на сидевшую на площадке Ренату. На руках у нее, приоткрыв ротик и безвольно свесив руку, спала Катя.

– Ты? – прохрипела Светлана, сраженная неожиданным коварством сестры. – Она с тобой?

– А с кем же ей быть, а? – холодно поинтересовалась Рената. – Женька умчалась, ты где-то шляешься, а мне по вашей милости встречу с клиентом пришлось перенести. Терпеть этого не могу. – Она громко потянула носом. – Ты нажралась, что ли? Обалдела совсем? С чего вдруг?

Опустившись с ней рядом, Светлана пальцем погладила свесившиеся волосики девочки:

– Меня машина сбила, чтоб вы знали.

Рената ахнула:

– Да ты что? Что ж ты меня не вызвала?

– Я не взяла телефон.

– А, ну да, я же тебе звонила, труба твоя в комнате вовсю трезвонила. У тебя ничего не сломалось?

– «Смалялось». Помнишь, Женька так говорила?

– Она много чего говорила. Так ты…

– Ничего мне не сделалось. А кажется, будто меня всю искалечило.

Рената попыталась заглянуть ей в глаза, но Светлана не поднимала их.

– Что это значит?

– Знаешь, кто меня сбил?

– Ну?

– Она. – Светлана кивнула на стену. – Его жена.

Вырвавшийся у Ренаты звук был не то вздохом, не то стоном, Катя заворочалась, расслышав его сквозь пелену некрепкого детского сна. Светлана предупреждающе приложила палец к губам:

– Тише, малыш.

– Я стараюсь, – проворчала Рената. – Ты вызывала гаишников? Все зафиксировали? Надо содрать с нее по полной.

– Она уже расплатилась. Коньяком.

– Так это ты с ней? Обалдела совсем!

– Ты уже говорила.

Помолчав, Рената спросила почти шепотом:

– Ну, и как она тебе, а?

– Ты ждешь, чтобы я нарисовала портрет отвратительного чудовища? Она ничего, малыш. Обыкновенная несчастная баба… Он из нее всю душу вытянул и ничего не вложил взамен.

– Он просто не любил эту уродину!

– Когда-то любил… Часами под окнами балетной школы простаивал. Еще и подпрыгивал, чтобы ее увидеть.

– Она – балерина? – Взгляд Ренаты скользнул по ногам, начавшим полнеть в последнее время.

– Бывшая. Знаешь, она предложила мне лечь с ней в постель.

В горле у Ренаты что-то булькнуло, но она сумела удержать смех.

– А я думала, только мужики в балете – голубые…

– Интересно, кто придумал называть геев голубыми?

Рената вдруг оживилась:

– Так вот почему он сбежал от нее!

– Скорее, в обратной последовательности. Настоящей балериной она ведь так и не стала, обычной бабой была все эти годы. Ребенка родить хотела. Не получилось.

У нее знакомо защипало в носу, и подбородок дрогнул, выдавая ее. Легкие Катины волосы скользили по сгибу Светланиной руки, которую она специально подставила так, чтобы незаметно касаться девочки. Своей девочки.

– Давно она спит?

– Да с полчаса.

– А до этого была с Женькой? Не капризничала?

– Нет, что ты, – с бездумной жестокостью отозвалась Рената. – Они так веселились, весь дом ходуном ходил. Значит, она тебе понравилась…

– Кто? А… Я не говорила, что понравилась. Я сказала, что она ничего. Ничего особенного. Сердце у меня не разорвалось от сострадания, но вообще все это жуткое свинство со стороны твоего Глеба. Себя на ее месте даже представлять не хочется… А Катя очень привязалась к ней, правда?

– Так ты и Катьку к ней водила?!

– Еще чего! Я имела в виду, что она привязалась к Женьке.

Рената равнодушно дернула плечом, опять заставив ребенка забеспокоиться:

– Девчонки… Конечно, им веселее вместе.

– Конечно. Куда она поехала?

– В ознакомительную поездку по вузам отправилась. Надо же когда-то начинать.

– Так она останется в Москве? Это уже решено?

– А ты всерьез думала, что я куда-то отпущу своего ребенка? Да ты что? Почему-то она засобиралась, когда я ей сказала, что ночью кто-то разорил тот маленький частный зоопарк… Ну, слышала ведь о нем? И знаешь, что заявила? Что, мол, безо всяких взяток поступит куда захочет. А куда именно – не говорит.

Светлана провела по лицу сложенными лодочкой ладонями – сверху вниз.

– Ладно.

– Что – ладно?

– Ничего, малыш. Ни-че-го.

И резко мотнув головой выпалила:

– Я не говорила тебе, что Глеба, оказывается, можно вылечить? Роза сказала… Возьмешься?

Глава 26

То, что все действительно кончено, Женька поняла этим утром. Проснулась все в том же бесчувствии, в которое впала, как в кому, когда Мишка ушел, и привычно подошла к окну – проверить, не порадует ли хотя бы погода. А на траве написано: «Теперь я могу оставить тебя…»

И тут же, словно в простенькой мелодраме с элементами сказки, налетел ветер и разметал эти слова. Наверное, Мишка насыпал буквы какой-то крупой…

«Но как он рассчитал, что я успею прочитать это до первого порыва ветра? Вот и не верь после такого в чудеса…» – Она не сразу заметила, что щеки стали влажными.

Неужели он следил за ней все эти дни? Иначе что значит это «теперь»? Если бы она не была уверена, что это невозможно, то решила бы, будто Мишка знает и об украденных ею деньгах, которые она отдала Светлане; и обо всех словах презрения и ненависти, произнесенных в свой адрес; и о том, что Женька твердо решила не использовать ни эти, ни любые другие деньги для поступления в театральное… Талант не купишь. Такая банальная истина, а она чуть не забыла ее.

Конечно, Мишка не мог все это выведать о ней. У кого? Она никому не демонстрировала ту мясорубку, в которую сама себя засунула. Наверное, решила Женька, он просто увидел ее с Катькой и решил, что теперь она не сдохнет от одиночества, даже если он действительно уйдет…

У нее вырвалось:

– Да разве я хотела, чтобы он ушел?! Господи, что я наделала!

Сбежав по лестнице, она выскочила из дома, чтобы проверить, не оставил ли Мишка чего-нибудь еще, какой-нибудь зацепочки, где его искать. Но тут же за ней следом затопала по крыльцу Светлана. Порой Женьке казалось, что и для этого дома их слишком много…

– Ты будешь завтракать? – прохрипела она над ухом, хотя видела ведь, что Женька не расположена общаться.

– Позднее, – ответила Женька, не обернувшись.

Но Светлана и не подумала оставить ее в покое:

– Рената уже уехала.

– Как обычно.

– Ты злишься на нее?

– Нет. За что?

– Не существует объяснения тому, почему ребенка так злит то, что он еще не вырос.

– Я?..

– Да, конечно, – произнесла Светлана с той старческой усталостью в голосе, которая обычно бесит молодых. Как будто степень изнурения страданиями измеряется годами!

Но Женька постаралась спросить по возможности спокойно:

– Значит, по-твоему, я все еще ребенок? Ты даже мысли не допускаешь, что я тоже могла кое-что пережить?

– Пережить или придумать, что пережила?

– Что? – Это так ошарашило ее, что она даже злиться перестала.

Темное Светланино лицо сделалось унылым, как у того ослика:

– Как вы похожи с Ренатой, просто поразительно… Даже в любви.

– В каком смысле?!

Она оглянулась на дом:

– Будь добра, не кричи. Катюшка еще спит. Вы обе сочиняете свою любовь…

– Ничего я не сочиняла, – опешила Женька. – Если я не рассказала о нем тебе, это еще не значит…

– Ты с ним гуляла по лугу?

– По какому… Ну, было дело. Так ты нас видела?

Она тяжело покачала головой:

– Я никого не видела. А Рената видела.

– А, так это она…

– Но только тебя.

– Что значит…

– И ты с кем-то разговаривала. Улыбалась кому-то. Помнишь? Кому-то, кого не было рядом. Может быть, нигде не было…

…Ангел – вот кто это был, поняла Женька. Глупо? Наивно? Несовременно? На сто процентов. Но как еще его можно назвать? Кто-то… Возникший ниоткуда, перевернувший ее жизнь, все в ней и исчезнувший с порывом утреннего ветра. Женьке виделось, как за Мишкиной спиной возникли прозрачные крылья… Ему очень пошли бы такие крылья, хотя он казался ей похожим на воина. Но ведь ангелам тоже приходится сражаться…

Если бы он не появился, усомнилась бы она в своем праве на те деньги, которые больше не считала своими. Женька даже подумывала запалить из баксов костер, это было бы веселое зрелище! Но успела вспомнить (Мишка?), сколько людей в той же Москве протягивают руку за грошиком, чтобы просто с голоду не сдохнуть. И решила, что не даст Катьке стать одной из них. Никому, кроме нее, эти деньги не помогут, для всех остальных они излучают радиацию, вблизи от которой можно почернеть изнутри так, что уже ничем не излечишься.

А она сама продолжала лечиться Катькиными ручками, с упоением шлепающими ее по лицу. Она так хохочет при этом, показывая беленькие редкие зубки, что невозможно отказать ей в удовольствии.

«К тому же, – решила Женька, – кому-нибудь уже давно пора было надавать мне по щекам…»

Для чего ей была послана эта встреча? Не случайно же – именно ей. Что она должна донести до людей такого, на что Мишка намекнул? Спасать животных, ломая клетки? Спасать людей?

«Здесь так много несчастных…»

Нужно оглядеться как следует. И ведь далеко ходить не придется…

Когда они обе ушли, Женька осторожно, буквально на цыпочках приблизилась к той черной дыре, что, оказывается, все это время существовала на кухне. На всякий случай постучав, чтобы не застать его врасплох, она заглянула к Глебу, снова ощутив ту ледяную дрожь, что пробежала по спине еще в первый раз. И постаралась не поморщиться от запаха тления.

Оттолкнув ее, в отверстие просочился Огарок, про которого Женька почти забыла за последние дни. Маленькая девочка и прекрасный ангел как-то вытеснили кота из ее жизни. Но он не сдался – напомнил о себе.

Женька посторонилась, пропустив кота, который сразу улегся Глебу на живот, словно тот был его хозяином.

– Знаете, кто я?

Глеб моргнул, и ей почудилось, будто глаза его улыбнулись.

Он знал.

Женька поймала себя на том, что сама улыбается ему, хотя еще недавно истово ненавидела тех, кто обосновался в этом районе куда раньше них. Тех, кому не надо было вкалывать, как проклятым, откладывая каждую копейку и постоянно зашивая единственные колготки, единственный бюстгальтер…

– Я должна вам сказать: кажется, моя мать влюбилась в вас. Она не говорила мне. Я сама догадалась. Это кому угодно может показаться полным бредом, только не мне. – Она подумала о Мишке. Потом добавила: – И не вам.

Его взгляд не отрывался от юного лица, будто Глеб просил продолжать. До конца рассказать последнюю сказку о прекрасной принцессе, полюбившей чудовище. Но эта история отличалась от других тем, что помощь нужна была и красавице тоже…

– Вы как-то общаетесь с ней? Ну, я так и думала! Вы можете кое-что сказать ей? Тогда скажите, что вы ее любите. Не сейчас. А когда почувствуете, что… уходите. Понимаете зачем? Это, наверное, жестоко – так говорить с вами… Об этом говорить… Но не сказать – значит убить и ее тоже. Приходится выбирать, понимаете?

Его веки тяжело опустились и больше не поднялись, хотя у Женьки не замерло сердце от страха, что он умер прямо на ее глазах. Он просто дал понять, что им больше нечего сказать друг другу.

Глава 27

Как он догадался, что умирает? Скорее всего, в тот миг, когда внезапно, совсем забыто ощутил все свое тело. И оно было легким, ловким, летящим, оно парило над провонявшей постелью, которую жена не меняла месяцами, а из памперсов то и дело просачивалось… А тут все запахи растворились в голубизне, как-то вдруг раскрывшейся над ним вращающейся, спиралевидной воронкой, приподнявшей его над кроватью, потянувшей вглубь себя.

Раньше Глеб и не подозревал, что цвет может вытеснить запах, ему казалось, это разные субстанции, он так мало знал до сих пор… Он даже не задумался, на что сгодится ему теперь это знание о мире, из которого он уходил. Оно было дано ему кем-то, кто знал и причины, и следствия. Впрочем, Глеб и об этом не подумал, а просто замер от восторга, когда поток воздуха, идущего снизу, увлек его к небу, которого он не видел много месяцев. И дух захватило, как в детстве, когда он смотрел с высоченного обрыва, через десять лет оказавшегося приземистой горкой – только на санках кататься.

И он уже понесся с этой горы вверх, готовый, опять же как в детстве, зажмуриться, взвизгнуть, но вместо этого застонал, напрягая гортань, застонал так громко, как только мог, потому что следом уцепилась мысль о Ренате: «Не увижу больше! Никогда ведь не увижу!»

Он хотел видеть. Открыл глаза и внутренне ахнул от неожиданности – над ним нависала черная кошачья морда. Женька забыла забрать Огарка, догадался он. Но уже не испугался, что жена раскроет его тайну. Только взглянул на кота укоризненно: «Зачем ты меня удержал? Я ведь уже мог улететь… Мне больше незачем оставаться тут».

Но кот явно считал по-другому и настойчиво тыкался носом в его губы, щеки, веки.

«Твоя взяла, – вздохнул Глеб. – Придется повременить…»

И тут же услышал голос Ренаты. Но не из-за стены… Он доносился из соседней комнаты и становился все громче. Глаза Глеба широко раскрылись, он не понимал, что происходит. Кот тоже замер, услышав голос хозяйки, повернул голову, потом попятился, точно уступая ей место.

– Вы не имеете права! – это выкрикнула Роза.

– Поговори еще! – осекла ее Рената. – Ты еще под суд пойдешь за неоказание помощи, поняла? А может, и потяжелее статья найдется.

Фантасмагория оказалась светлой: в комнату ворвалась раскрасневшаяся Рената в длинном платье песочного цвета, за ней незнакомый врач в белом халате, побледневшая от страха Роза в кремовом пеньюаре. И только два рослых санитара были в форме синего цвета.

«Если я все же угодил на небеса, это те самые оттенки», – подумал Глеб. Но тут Рената подцепила с его пледа совершенно черного кота:

– А ты что тут делаешь?!

Оправдываться Огарок не стал, и она просто прижала его к груди. Лицо ее почему-то так и сияло, но Глеб не находил этому объяснения.

«Зачем все это? – пытался спросить он взглядом. – Я ведь почти улетел… Оставьте меня в покое».

Он не знал, что доктор делает с его телом, ничего не чувствовал, как и прежде. Врач требовал у Розы рентгеновские снимки, результаты МРТ:

– Несите все, что есть. Немедленно!

Когда санитары переложили Глеба на носилки, Рената быстро наклонилась к нему и шепнула:

– Я спасу тебя, вот увидишь. Я все выяснила, ты мне не врал…

Он даже не понял, о чем она говорит. И посмотрел почему-то не в ее глаза, а в кошачьи: в них светилась уверенность, что скоро они еще увидятся. Или Глебу это почудилось?

Через несколько минут на другой половине дома зазвонил телефон.

– Она его забрала! Светлана, ты слышишь? Твоя сестра! Только что. Ты можешь прийти?

«Зачем?» – едва не вырвалось у Светланы.

– Ты придешь? Она грозится посадить меня! Светлана, ты придешь?

– Нет, – отозвалась та после паузы, показавшейся Розе нескончаемой.

Осторожно выключив трубку (краем одеяла накрыла, чтобы не пикнула), Светлана всмотрелась в разрумянившееся личико спящей девочки – темные ресницы лежат на щеках. Раньше она думала, что это литературная красивость, не более того, не могут же и в самом деле быть такие ресницы у ребенка, которому и года не исполнилось… Но вот же они, пожалуйста, лежат, чуть загибаются, едва подрагивают, пуская крошечные волны особого, детского волшебства, которое любого взрослого, уверенного, что он уже сложился как личность, способно превратить в другого человека.

«В лучшего? Я не могу подвести ее, не могу стать хуже, чем была. Не могу». – Светлана потянулась к растопыренным пальчикам, которые становились длинными в сравнении с крошечной ладошкой, хотела погладить, но только благоговейно обвела контур загоревшей руки. Если приподнять ее сейчас, останется ощущение чего-то почти невесомого. Мягкого, теплого пуха.

Ночью Катя впервые забралась на ее руку, повозилась, пристраиваясь щекой, пустила теплую слюнку. А Светлана еще с час не могла уснуть, слезы текли и текли, она даже утереть их не решалась, чтобы не потревожить девочку.

А когда малышка сползла с ее руки, начала рассказ-исповедь, ей посвященный. Даже не заметила, как кот прыгнул ей на колени и затих, точно понимал, что сейчас не должен мешать.

«Она – моя последняя любовь. Такая, что не спишь ночами, прислушиваясь к дыханию. И не только из страха, как бы сон не навалился на нее тяжестью, но из благоговения: вот оно – чудо на земле. Улыбчивая и внимательная, приветливая и задумчивая, упорная, но не упрямая, лукавая и искренняя. Она еще только начинает писать свою жизнь, но первые строчки уже так прекрасны, что я перечитываю их снова и снова и не могу пресытиться.

Настрадавшаяся до рождения, теперь она окунулась в такое обилие любви, что отнять это у нее уже невозможно. Лето пролилось солнцем, свет которого сразу вошел в нее и остался. С каждым днем, с каждым годом он будет набирать силу, и люди станут тянуться к этому живому источнику. И она будет дарить миру то тепло, которого ему всегда не хватает. Она воскресший восторг нашей юности: как много впереди счастья! Как непоколебима вера в это…

Грудной, нежный голос короткими трелями повествует о том, чего мы уже не помним, растеряли, пробиваясь сквозь нескончаемые зимы к ее июлю. Если б она не пришла в этот мир, кто нам открыл бы, сколько еще в нас любви и нежности? Это она родила нас заново…»

Впервые Светлана писала и плакала, совсем как героиня знаменитого «Романа с камнем». Только сил посмеяться над собой, как смеялась над той, не было – всю ее душу затопила такая нежность, какой Светлана и не подозревала в себе. Даже в великую эпоху Петра ее сердце так не сжималось…

Она ощущала непривычную легкость, будто вышагнула из своего стареющего тела. И понимала: облегчение принесло и то, что она вернула Глебу тяготившие их всех деньги. Опосредованно, конечно, через Ренату, но ни на секунду не усомнилась, что все до последнего цента пойдет на лечение Глеба. И себя, и Женьку освободила от мерзкого их присутствия.

А Рената потратит их во благо – уже увезла своего молчаливого принца в больницу. В этом случае промедление действительно было смерти подобно, и она не допустила этого. Наверное, и с американской клиникой, где могли помочь Глебу, тоже уже списалась. Вот где пригодилась ее стремительность…

Опустив руки с клавиатуры ноутбука на теплую кошачью спину, Светлана окинула глазами комнату и улыбнулась Женькиной фотографии, притулившейся рядом со снимком матери. Смеющаяся юная мордочка, открытая счастью. Пусть оно будет не придуманным…

– Хотя бы раз в жизни такое помешательство случается у каждого, – шепнула она снимку. – Ты выберешься. Я же справилась со своими демонами… Ты о них не узнала, вот что хорошо! Теперь все будет хорошо.

Огарок поднял голову и посмотрел ей в глаза. Его желтый взгляд светился снисходительностью: «Ну, конечно, будет… Уж я-то знаю».

1

Текст песни «Не гаснет золотой закат» из к/ф «Мой остров синий» (1986). Музыка – Доменико Модуньо. Слова – Григорий Горин.

2

Инна Львовна Лиснянская (24 июня 1928, Баку – 12 марта 2014) – русская поэтесса и прозаик.

3

Пиро́га – ставшее традиционным название лодок экзотических народов.

4

Завлит – сокращ. заведующий литературной частью в театре.

5

Эфрази́ «Козе́тта» Фошлева́н – главная героиня романа «Отверженные», написанного в 1862 году Виктором Гюго.

6

Кристофер «Крис» Энтон Ри – британский певец и автор песен, известный своим характерным хриплым голосом и игрой на слайд-гитаре.

Content

Юлия Лавряшина
Кот знает всё

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

1