Гаррисон Солсбери

900 дней. Блокада Ленинграда

© Ржешевский О.А., предисловие, комментарии, наследники, 2023

© Вольская И.С., перевод с английского, наследники, 2023

© ООО «Яуза-каталог», 2023

Предисловие

Предлагаемая читателям книга – главная в обширном творческом наследии Г. Солсбери и, безусловно, лучшая из тех, что написаны за рубежом о трагедии и подвиге Ленинграда в годы Великой Отечественной войны.

Г. Солсбери родился в г. Миннеаполисе, крупном промышленном центре на севере США, где начал журналистскую деятельность. Его талант заметили, и в 22 года он был приглашен на работу в крупнейшее информационное агентство «Юнайтед пресс» (сейчас «Юнайтед пресс интернешнл»), а затем почти четверть века сотрудничал в газете «Нью-Йорк таймс», пройдя путь от корреспондента до одного из редакторов этой известной газеты.

В мировой печати о Солсбери сказано немало лестных слов. Его называют «гигантом американской журналистики, автором сенсационных статей на важнейшие и труднодоступные темы своего времени». До сих пор среди поклонников Солсбери нет единого мнения, в какой работе он больше преуспел. «Если бы он писал только книги, то его надо по праву считать одним из самых крупных писателей своего времени; если бы он остался только репортером, то занял бы одно из самых высоких мест в этой специальности; если бы он был только редактором, то ему, без сомнения, принадлежат лавры новатора в этом деле. Скорее всего, он преуспел везде», – писал о нем Э. Робертс, главный редактор газеты «Филадельфия инкуайер». Семейная жизнь Г. Солсбери была менее удачна. Отец двух сыновей, он прожил 17 лет со своей женой Мэри Холлис, но затем они развелись.

В чем секрет профессионального успеха Солсбери? Не только талант и огромная трудоспособность (он написал и опубликовал 29 книг), Солсбери избрал себе для работы «плавильный цех» мировой истории – борьбу двух систем, ее отражение в наиболее острых конфликтах своего времени, судьбах стран и народов.

В годы Второй мировой войны он на советско-германском фронте. Его яркие репортажи привлекли внимание, и вскоре он возвратился в СССР уже в качестве руководителя московского бюро газеты «Нью-Йорк таймс». Затем Солсбери работал в Китае и написал несколько книг об этой стране. В 1966 году добился аккредитации в Ханое и освещал войну во Вьетнаме.

Свою главную книгу «900 дней. Осада Ленинграда» он писал двадцать пять лет, но издания ее в нашей стране не дождался, хотя страстно этого желал. «Мне вспоминается, – свидетельствует член-корреспондент РАН В.А. Шишкин, – каким откровением для многих ленинградских историков стало появление крупной художественно-документальной работы видного американского историка и журналиста Гаррисона Солсбери «900 дней. Осада Ленинграда», ставшей доступной на английском языке в конце шестидесятых – начале семидесятых годов».

Солсбери – противник советского строя. Так же он относился к Китаю, Вьетнаму и другим социалистическим странам. Но как журналист и историк он видел и не скрывал многое из того позитивного, что было в этих странах, стремился к объективности. Отношение к нему на родине, как и следовало ожидать, было усеяно не только розами. Он удостоился многих премий и наград, в том числе престижной премии Пулитцера за серию репортажей из СССР, но правоконсервативные круги США обвинили его в симпатиях к коммунистам. Находясь во Вьетнаме, Г. Солсбери поставил под сомнение официальную версию об американских бомбардировках как «санитарной операции», рассказал, что их объектом и жертвой является в первую очередь гражданское население. «Он вызвал гнев администрации президента Л. Джонсона, но оказался прав», – писала британская газета «Индепендент» об этих репортажах. Возвратившись из-за рубежа, Солсбери привлекает внимание общественности к тому, что было неприемлемо в своей стране. Одним из таких «объектов» явилась грязь на улицах Нью-Йорка. Он подсчитал, что ежедневно ее собирали десятками тонн. Серьезными последствиями для автора едва не закончились публикации против расовой дискриминации в США. Власти южных штатов завели судебное дело. Но аргументы Солсбери были убедительны, и в конечном итоге апелляционный суд США отклонил обвинения в его адрес и принял постановление, в котором говорилось, что Г. Солсбери и газета «Нью-Йорк таймс» «представили репортаж высшего качества».

Успех лучших книг и других работ Г. Солсбери объясняется их общественным звучанием, остротой тематики, глубиной ее раскрытия и, конечно, привлекающим внимание широкого читателя ярким литературным стилем автора.

Книга Г. Солсбери читается «без иголки». С первых страниц ощущаешь поистине неуемное стремление автора «снизу доверху» раскрыть тему блокадного Ленинграда – от повседневной жизни и настроений рядовых граждан города до оценки высшего политического и военного руководства страны; от освещения конкретных событий того времени до ближних и дальних экскурсов в историю, с ними связанных.

Кольцо сухопутной блокады вокруг Ленинграда замкнулось 8 сентября 1941 года, но события, которые привели к этому, начались 22 июня, когда фашистская Германия и ее союзники обрушили на нашу страну удар невиданной в истории армии вторжения: 190 дивизий (более 5,3 млн чел.), свыше 4 тысяч танков, более 47 тысяч орудий и минометов, около 4,5 тысячи самолетов, до 200 кораблей. Им противостояли 186 советских дивизий (около 3,1 млн чел.), более 3,9 тысячи танков, 10 тысяч самолетов (включая авиацию Северного, Балтийского и Черноморского флотов). На решающих направлениях своего наступления агрессор создал значительное превосходство в силах. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Она длилась 1418 дней и ночей.

Это было одно из тягчайших испытаний, когда-либо пережитых нашей страной. Решалась не только судьба государства, но и будущее мировой цивилизации.

История не знает более чудовищных преступлений, чем те, которые совершили гитлеровцы. Фашистские орды превратили в руины десятки тысяч городов и деревень. Они убивали и истязали людей, не щадя женщин, детей, стариков. Расовая ненависть, захватнические устремления и звериная сущность фашизма слились воедино в политике, стратегии и методах ведения войны.

В результате фашистского нашествия Советский Союз потерял около 27 млн чел. убитыми, 30 % национального богатства. Более 1 млн советских воинов погибло, освобождая народы Европы и Азии от оккупантов.

Советский Союз по планам нацистской клики должен был быть расчленен и ликвидирован. На его территории предполагалось образовать четыре рейхскомиссариата – германские провинции. Москву, Ленинград и некоторые другие города предписывалось взорвать, затопить и полностью стереть с лица земли. Нацистское руководство подчеркивало, что действия германской армии должны носить особо жестокий характер, требовало беспощадного уничтожения не только воинов Красной армии, но и гражданского населения.

Вожделенной целью немецко-фашистских захватчиков являлось порабощение и уничтожение русского народа. «Речь идет не только о разгроме государства в Москве, – говорилось в одном из документов немецкого плана «Ост», – достижение этой исторической цели никогда не означало бы полного решения проблемы. Дело заключается, скорее всего, в том, чтобы разгромить русских как народ, разобщить их. Только если эта проблема будет рассматриваться с биологической, в особенности с расово-биологической точки зрения (нацистские теоретики объявили русских, всех славян, евреев и цыган «недочеловеками». – O.P.) и если в соответствии с этим будет проводиться немецкая политика в восточных районах, появится возможность устранить опасность, которую представляет для нас русский народ».

Германская агрессия против Советского Союза готовилась еще с середины 30-х годов. Война против Польши, а затем кампании в Северной и Западной Европе временно переключили немецкую штабную мысль на другие проблемы. Но и тогда подготовка агрессии против СССР оставалась в поле зрения гитлеровцев. Она активизировалась после разгрома Франции, когда, по мнению фашистского руководства, был обеспечен тыл будущей войны и в распоряжении Германии оказалось достаточно ресурсов для ее ведения.

18 декабря 1940 года Гитлер подписал директиву № 21 под условным наименованием «план «Барбаросса», содержавшую общий замысел и исходные указания о ведении войны против СССР.

Стратегической основой плана «Барбаросса» служила оправдавшая себя в войне на Западе теория блицкрига – молниеносной войны. Планом предусматривался разгром Советского Союза в ходе быстротечной кампании максимум за пять месяцев, еще до того, как будет закончена война против Великобритании.

Генерал Г. Блюментрит писал в докладе, подготовленном к совещанию высшего руководства сухопутных войск 9 мая 1941 года: «История всех войн с участием русских показывает, что русский боец стоек, невосприимчив к плохой погоде, очень нетребователен, не боится ни крови, ни потерь. Поэтому все сражения от Фридриха Великого до мировой войны были кровопролитными. Несмотря на эти качества войск, русская империя никогда не добивалась победы. В настоящее время мы располагаем большим численным превосходством… Наши войска превосходят русских по боевому опыту… Нам предстоят упорные бои в течение 8–14 дней, а затем успех не заставит себя ждать, и мы победим».

Гитлеровское руководство было настолько уверено в своих расчетах, что примерно с весны 1941 года приступило к детальной разработке дальнейших планов завоевания мирового господства. В специальных штабных поездах вычерчивались направления ударов фашистских армий, опоясавшие весь земной шар.

Они были изложены в проекте директивы № 32 от 11 июня 1941 года «Подготовка к периоду после осуществления плана «Барбаросса».

Проект предусматривал, что после разгрома советских вооруженных сил вермахт захватит английские колониальные владения и некоторые независимые страны в бассейне Средиземного моря, Африке, на Ближнем и Среднем Востоке, вторгнется на Британские острова, развернет военные действия против Америки. В дальнейшем совместно с милитаристскими кругами Японии вынашивались замыслы захвата Американского континента.

Ключевые позиции для порабощения мира, как представлялось агрессорам, давал «молниеносный» поход против СССР.

Международная обстановка накануне войны была крайне неблагоприятна для Советского Союза. К этому времени агрессоры оккупировали 12 стран Европы: Австрию, Чехословакию, Албанию, Польшу, Данию, Норвегию, Бельгию, Голландию, Люксембург, Францию, Югославию, Грецию. Вермахт был в зените своих зловещих побед. Франция, великая держава, оказалась поверженной за 44 дня. Угроза вторжения нависала над Великобританией. Итало-немецкие войска проникли в Африку и развернули наступление на Египет. Милитаристская Япония, захватив обширные районы Китая, готовилась к удару против СССР на Дальнем Востоке, колониальных владений США и других государств на Тихом океане.

То, что вооруженная схватка неизбежна, в Советском Союзе понимали и готовились к ней. Тем не менее для армии и народа война оказалась во многом неожиданной. Советское политическое руководство надеялось, что Германия еще будет соблюдать договор о ненападении, подписанный с Советским Союзом, полагало, что война Германии на два фронта немыслима. Расчет на то, что как минимум до 1942 года удастся воспрепятствовать вовлечению СССР в войну, оказался несостоятельным и поставил вооруженные силы страны в крайне трудное положение. К началу войны практически в любой сфере их подготовки к обороне наряду с положительными результатами имелись серьезнейшие недостатки, а нередко и труднообъяснимые провалы.

Необъективная оценка реальных возможностей своих войск и противника, во многом отражавшая уровень военного мышления того времени и диктаторского единовластия, была, по нашему мнению, наиболее тяжелым по своим последствиям просчетом военного руководства СССР. 28 декабря 1940года командующий Западным Особым военным округом генерал армии Д.Г. Павлов, войска которого противостояли силам вермахта на направлении их главного удара, утверждал, что советский танковый корпус способен решить задачу уничтожения одной-двух танковых или четырех-пяти пехотных дивизий противника. 13 января 1941 года на совещании в Кремле с участием высшего командного и политического состава вооруженных сил начальник Генерального штаба генерал армии К.А. Мерецков сделал следующее заявление: «При разработке Устава мы исходили из того, что наша дивизия значительно сильнее дивизии немецко-фашистской армии и что во встречном бою она, безусловно, разобьет немецкую дивизию. В обороне же одна наша дивизия отразит удар двух-трех дивизий противника. В наступлении полторы наших дивизии преодолеют оборону дивизии противника».

В этих условиях вынужденный переход к стратегической обороне и внезапность мощнейшего удара вермахта заведомо ставили наши войска в критическое положение, хотя общее количественное превосходство в танках, самолетах, артиллерии и было на стороне Красной армии.

Среди причин неготовности СССР к отражению агрессии Солсбери выделяет просчеты советского руководства в оценках сведений о немецких военных приготовлениях, сосредоточении войск вермахта на советских границах, донесений Р. Зорге и других данных разведки, предупреждений, поступивших из Великобритании и США. «Факты свидетельствуют, – пишет он, – что Сталин, Жданов и другие получали донесения разведки, но всегда неверно их истолковывали: как провокацию или как подтверждение, что прямой угрозы пока нет», и необходимые меры для обороны страны не принимались. За прошедшие со времени выхода книги десятилетия стали известны многие другие сведения о готовящемся нападении Германии на СССР, своевременно поступившие в Москву. Тем не менее ситуация была не столь проста и однозначна. «Нужно признать, – отмечают современные аналитики, – что прилагаемые вермахтом и спецслужбами Германии усилия по дезинформации руководства СССР и командования Красной армии относительно истинных целей сосредоточения немецких войск на западных рубежах Советского Союза (у советского руководства должно было создасться впечатление, что на территории бывшей Польши и Восточной Пруссии осуществляется отмобилизование, боевая подготовка и отдых войск для генерального вторжения на Британские острова) в определенной степени увенчались успехом» (Органы Государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сб. документов. Т. 1. Предс. ред. коллегии С.В. Степашин. М., 1995. С. 2). К этому следует добавить, что и по дипломатическим каналам поступало немало дезинформации, а срок нападения на СССР переносился Гитлером неоднократно: дата 22 июня была назначена только за 6 дней до начала войны. Тем не менее в распоряжении советского руководства имелось более чем достаточно сведений, которые требовали приведения приграничных войск, в том числе соединений и частей Ленинградского военного округа, в боевую готовность. Однако это важнейшее решение своевременно не было принято. Советские войска лишь частично были развернуты на предусмотренных планом прикрытия рубежах, находились преимущественно на значительном удалении от границы в районах расквартирования или лагерях.

В результате неблагоприятного для Советского Союза исхода приграничных сражений немецко-фашистские войска в короткие сроки продвинулись в северо-западном направлении на 400–500 километров, в западном – на 450–600 километров, в юго-западном – на 300–350 километров, захватили территорию Латвии, Литвы, часть Эстонии, Украины, почти всю Белоруссию и Молдавию, вторглись на территорию РСФСР, вышли на дальние подступы к Ленинграду, угрожали Смоленску и Киеву. Над страной нависла смертельная опасность.

Наступавшая через Прибалтику на Ленинград группа армий «Север» в составе 29 дивизий (16-я, 18-я полевые армии, 4-я танковая группа, 1-й воздушный флот), совместно с которой действовали финские армии, наступавшие на Ленинград и Петрозаводск, была одним из наиболее боеспособных объединений вермахта. Она была скрытно сосредоточена в Восточной Пруссии и под видом «штаба участка Восточной Пруссии» завершила подготовку к войне. Войска группы армий ранее участвовали в агрессии против Польши и Франции, где ее командующий В. Лееб за успешное преодоление линии Мажино (он командовал группой армий «Ц») получил звание генерал-фельдмаршала.

В войне на Западе приобрели боевой опыт практически все командующие армиями, корпусами и дивизиями (Э. Буш, Г. Кюхлер, Э. Гёпнер, Г. Рейнгардт, Э. Манштейн, Г. Линдеман и другие), как и большинство остального состава группы войск. Советские войска такого опыта не имели. Следует добавить, что в составе группы армий «Север», кроме финских армий, в битве за Ленинград принимали участие: испанская «Голубая дивизия», голландский и норвежский легионы, немало австрийцев, словенцев, эльзасцев и лиц других национальностей оккупированных Германией стран. Три дивизии группы армий предназначались для охраны тылов и борьбы против партизан.

Г. Солсбери в целом объективно и эмоционально рассказывает о полных драматизма боях на ленинградском направлении, самоотверженной борьбе наших пехотинцев, моряков и летчиков с противником. Ценой огромных потерь именно они, ведомые своими командирами и комиссарами, остановили наступление у стен города. Особое значение в замедлении темпов немецкого продвижения имели оборона Таллина, Лужского рубежа, Моонзундского архипелага и полуострова Ханко, сражение на ближних подступах к Ленинграду.

Две главы книги («Ленинград в блокаде» и «Самая долгая зима») посвящены тяжелейшим испытаниям, которые обрушились на жителей Ленинграда так же неожиданно, как появление противника у его стен. Вначале это были артиллерийские обстрелы и воздушные бомбардировки, которым по своей силе и продолжительности не подвергался ни один город в годы Второй мировой войны. Существует немало документов, раскрывающих расчеты гитлеровцев на уничтожение таким путем Ленинграда. 20 октября 1941 года эсэсовский палач Р. Гейдрих докладывал руководителю карательных служб Германии, одному из главарей нацистской Германии Г. Гиммлеру: «Командир айнзацгруппы «А» бригадефюрер Штальэкер (эти группы занимались уничтожением советского населения – O.P.) доложил мне, что, по сведениям агентов, вернувшихся из Петербурга, разрушения в городе еще весьма незначительны. Пример бывшей польской столицы показал, что даже самый интенсивный обстрел не вызывает желательных разрушений. По моему мнению, в таких случаях надо орудовать массовым использованием зажигалок и фугасов. Я покорнейше прошу напомнить при случае фюреру, что если вермахту не будут отданы абсолютно точные и строгие приказы, то оба вышеупомянутых города не смогут быть разрушены».

Но самым губительным явился голод, который унес до 800 тыс. жизней. Г. Солсбери воссоздает перед читателем картину великой трагедии ленинградцев и в то же время их патриотизм, стойкость и мужество.

В советские годы эти главы книги, такие ее разделы, как «Город смерти», «Ленинградский апокалипсис», «Смерть, смерть, смерть», подвергались критике (в том числе и автором данного предисловия) за то, что негативные краски в книге необоснованно сгущены. Некоторые факты и оценки, которые содержатся в книге, ставились под сомнение. И сейчас нельзя согласиться с его утверждением, что «жуткие лишения превращали и взрослых и детей в зверей», и тому подобными, не имеющими границ обобщениями. В то же время ныне доступные документы подтверждают многое из того, что пишет Солсбери о негативных сторонах жизни города в условиях первой, наиболее тяжелой блокадной зимы и во что трудно было поверить, читая книгу.

Рассматривая наиболее кризисные периоды блокады, когда и в Кремле, и в Смольном были вынуждены считаться с вероятностью захвата немецко-фашистскими войсками города, Г. Солсбери пишет об интригах Г. Маленкова и В. Молотова против А. Жданова, связанных с судьбой Ленинграда, а И. Сталин, по его словам, был готов «пожертвовать Ленинградом, чтобы спасти Москву». Эти выводы он делает на том основании, что по приказу из Москвы важнейшие промышленные и оборонные объекты Ленинграда, военно-морские корабли, охранявшие город, подготовили к взрыву. Это было сделано на случай, если противник все же сумеет преодолеть оборону Ленинграда. Думается, что интриги здесь ни при чем. Тем более затруднительно ответить на вопрос, к чему был готов или не готов Сталин.

Исторически сложилось так, что в наиболее критические для страны летние и осенние месяцы 1941 года военные судьбы Ленинграда и Москвы тесно переплелись и были взаимосвязаны. Ожесточенное сопротивление на рубежах продвижения вермахта к Ленинграду и Москве лишили германские войска той ударной силы, которая была необходима для взятия с хода и Ленинграда и Москвы, как это предусматривалось планом «молниеносной войны» против СССР. Г. Солсбери выделяет события середины сентября1941 года. В эти дни началась переброска 4-й танковой группы Гёпнера на московское направление, где заканчивалась подготовка к операции «Тайфун», завершающему наступлению к главной цели – Москве. К концу сентября движение немецких войск на Ленинград задохнулось. Соединиться с финскими войсками они также не смогли. «Жуков выиграл. Ленинград выиграл», – констатирует Г. Солсбери. В битве за Москву кризис наступил в октябре, когда развернулось сражение на ближних подступах к столице. В конечном итоге немецко-фашистские войска под Москвой были разгромлены. С Ленинградского фронта противник уже не смог для их поддержки перебросить значительные силы.

Ранее неизвестные документы также показывают, что Москва, страна делали все или почти все для того, чтобы оказать помощь осажденному Ленинграду. При всех ошибках, просчетах, волюнтаристских решениях, принимался максимум возможных мер для доставки в Ленинград продовольствия и военных усилий с целью прорыва блокады.

Были предприняты четыре попытки прорыва блокады Ленинграда. Первая в сентябре 1941 года, на третий день после того, как гитлеровские войска перерезали сухопутные коммуникации с городом; вторая – в октябре 1941 года, несмотря на критическое положение, сложившееся на подступах к Москве; третья – в январе 1942 года в ходе общего контрнаступления Красной армии, которое лишь частично достигло своих целей; четвертая – в августе – сентябре 1942 года. Основными причинами неудач являлся недостаток выделявшихся для этого сил и средств. Все это время снабжение Ленинграда осуществлялось главным образом через Ладожское озеро, легендарную Дорогу жизни. И только в январе 1943 года, когда основные силы вермахта были стянуты к Сталинграду, блокада была прорвана и на узкой полосе южного берега Ладожского озера была создана железнодорожная связь со страной. Это был переломный момент в Ленинградской битве.

Нельзя оставить без внимания появившиеся в средствах массовой информации заявления некоторых авторитетов, которые ставят под сомнение необходимость обороны Ленинграда и едва ли не объявляют напрасными жертвы защитников города. Что это: наивные расчеты на милость победителей? С военной точки зрения падение Ленинграда означало возможность переброски армий, осаждавших город, на московское направление, где в критические моменты битвы, по выражению командующего группы армий «Центр» фельдмаршала Ф. Бока, «все решали последние батальоны», не говоря о других катастрофических последствиях. С моральной точки зрения такие заявления безнравственны. Они лишают молодое поколение исторического здравомыслия, оскорбляют память о жертвах и подвиге защитников Ленинграда. Пересматривая прошлое, необходимо прежде всего знать и помнить, какое значение то или иное событие имело в конкретно сложившейся исторической обстановке, как его воспринимали современники.

Президент США Ф. Рузвельт в Почетной грамоте, направленной защитникам Ленинграда, писал: «От имени народа Соединенных Штатов Америки я вручаю эту грамоту городу Ленинграду в память о его доблестных воинах и его верных мужчинах, женщинах и детях, которые, будучи изолированными захватчиками от остальной части своего народа и несмотря на постоянные бомбардировки и несказанные страдания от холода, голода и болезней, успешно защищали свой любимый город в течение критического периода с 8 сентября 1941 г. по 18 января 1943 г. и символизировали этим неустрашимый дух народов Союза Советских Социалистических Республик и всех народов мира, сопротивляющихся силам агрессии».

За последние годы издан ряд ценных книг, посвященных битве за Ленинград. В первую очередь это заслуга традиционно сильной школы историков, работающих в городе на Неве, институтов и отделений Российской академии наук, Института военной истории Министерства обороны. Среди этих трудов, подготовленных на основе или с учетом ранее недоступных документов, такие книги, как «Ленинград в осаде» (сб. документов. Ответ. редактор А.Р. Дзенискевич); «Ленинградская эпопея» (ред. коллегия: В.М. Ковальчук, Н.А. Ломагин, В.А. Шишкин); «Ленинград в борьбе месяц за месяцем 1941–1944» (ред. коллегия: Н.И. Барышников, Б.П. Белозеров, А.Р. Дзенискевич (ответ. редактор), И.З. Захаров, В.М. Ковальчук, Ю.И. Колосов, Г.А. Олейников, Г.Л. Соболев); «Краснознаменный Балтийский флот в Великой Отечественной войне» в четырех книгах (ответ. редактор адмирал флота В.А. Касатонов; ред. – составитель капитан 1-го ранга П.Я. Вольский). Эти труды позволяют уже с позиций современных научных знаний оценить книгу Г. Солсбери. Нет сомнения, что изучение битвы за Ленинград будет продолжаться.

Г. Солсбери завершает книгу словами: «Навсегда останутся в памяти эти 900 дней». Можно с уверенностью сказать, что в нашей стране его книге суждена долгая жизнь.

10.06.96

О.А. Ржешевский

Глава I

Бесконечная ночь

Я не напрасно беспокоюсь,

Чтоб не забылась та война:

Ведь эта память – наша совесть.

Она,

Как сила, нам нужна…

Белые ночи

Холод и ветер. Холод и ветер. Ленинградская весна 1941 года. В мае выпал снег. Мимо Зимнего дворца шагали демонстранты в пропитанных влагой пальто, в мокрых ботинках. Июнь тоже был холодным, и казалось, балтийский туман не рассеется никогда. В этом не было ничего необычного, когда Петр Великий на невском болоте основал новую столицу: не о климате и не о покое он заботился.

В четверг 19 июня и на следующий день бушевали грозы, погода менялась. Наконец 21 июня – день летнего солнцестояния. Вырвалось из-за туч солнце, и вдруг яркая голубизна неба радостно простерлась над городом.

Ленинград подтверждал слова Пушкина: «Но наше северное лето карикатура южных зим». День солнцестояния – особый, самый долгий в году. Бесконечный день и самая белая из «белых ночей», когда сумерки даже в полночь не наступают, когда так и не сходит на землю ночь.

Перемена ветра, мягкое солнечное тепло. И чудесным образом преобразилась Нева, из серой – в голубую, сверкающую. Овеянный ароматом цветущих лип, черемухи, жасмина, город стал праздничным. В старых зданиях университета, построенного еще в XVIII веке, экзамены закончились 21 июня, и наступили каникулы. В белые ночи происходили «гулянья». От Университетской набережной, через Дворцовый мост. Молодые люди в синих выглаженных костюмах, девушки в легких белых платьях… Песни под баян, под гитару. Встречи в кафе на Невском проспекте. У «Кафе-мороженого» – в одиннадцать, у «Зеленой лягушки» – в полночь, на углу Елисеевского магазина – в час ночи. Очереди весь вечер возле «Астории» и «Европы», а внутри – молодежь, танцующая фокстрот под модную песенку, ставшую популярной благодаря Эдди Рознеру с его джазом, выступавшим в «Метрополе»: «Мы встретимся снова во Львове, я и моя любовь».

Эта весна в Ленинграде казалась неустойчивой – не только из-за погоды. Кто мог знать, сколько еще продлится непрочный мир, когда второй год шла Вторая мировая война. Правительство заверило Ленинград (и остальную Россию), что нацистско-советский пакт, подписанный в августе 1939 года, накануне войны, гарантирует, что на страну не нападут. Пропагандисты на партийных собраниях ленинградских предприятий постоянно повторяли, что обе страны, подписавшие договор, обязались не нападать друг на друга, и давали понять, что подвергнуть это сомнению равносильно государственной измене. Передовицы «Правды» приветствовали небывалую эру сотрудничества, при котором Россия отдавала Третьему рейху пшеницу и нефть в обмен на машины (и военную технику). Но ленинградцы все же беспокоились, в них жило мучительное недоверие к нацистам. Что бы ни говорил Сталин, весь ход войны показывал, что нельзя верить обещаниям Адольфа Гитлера. Следя за развитием событий, ленинградцы знали, что после раздела Польши между Германией и Россией осенью 1939-го нацистские танки в 1940 году быстро двинулись на Данию, Норвегию, Францию; ошеломляющее впечатление произвело варварское воздушное нападение люфтваффе на Англию. Рядовых русских граждан ужаснуло это свидетельство силы фашистов.

А весной 1941-го еще большую тревогу вызвала у ленинградцев новая кампания вермахта – стремительная успешная война против Югославии, быстрое завоевание Греции, оккупация острова Крит, угроза Суэцкому каналу со стороны быстроходных войск Роммеля в Северной Африке. Теперь, одержав победу на Европейском континенте, на кого обратят нацисты следующий удар? Очевидно, на Англию. Но время от времени в Ленинграде возникали слухи, что у Гитлера в списке следующей была Россия. Москва эти слухи опровергала (в последний раз всего неделю назад); и вряд ли кто-нибудь мог открыто поставить под сомнение решительные заверения Сталина относительно пакта с Берлином. Безопасней одобрить линию партии, глубоко запрятав любые сомнения. Но тревога жила во многих душах. Ведь если – вопреки всем обязательствам, обещаниям, заверениям – Гитлер все же нападет на Россию, в опасности будет Ленинград, город исторически, традиционно военный, созданный Петром в 1703 году в качестве бастиона, защищавшего русскую землю от шведов, поляков, литовцев, финнов, немцев.

Но мало кто всерьез думал об угрозе нацизма, отправившись в отпуск – на острова Финского залива, на морское побережье или озера, отвоеванные зимой 1939–1940 годов у Финляндии. День был слишком прекрасен, предзнаменования – обнадеживающими. Большинству ленинградцев казалось, что положение их города надежней, чем когда-либо, с тех пор, как в 1918 году Ленину пришлось временно опять перевести столицу России в Москву из-за опасности вторжения немцев. Но «временный» перевод стал постоянным: Финляндия, Латвия, Эстония и Литва после 1917 года отошли от России; финско-советская граница проходила в 30 километрах от Ленинграда и захватить город не стоило большого труда.

Теперь благодаря Зимней войне с Финляндией у Ленинграда появилось небольшое пространство для маневров. Правда, ради этого пространства совершено было жестокое нападение на маленькую соседнюю страну. Граница отодвинулась на многие километры, и, когда летом 1940 года Сталин принудил Прибалтийские государства опять войти в Советский Союз, Ленинград получил новое защитное прикрытие вдоль Балтийского побережья.

Великолепная погода в день летнего солнцестояния… В предвоскресный день город быстро опустел. Сотрудники газеты «Ленинградская правда» получили дачу на Лисьем Носу возле Финского залива, примерно в 30 километрах от Ленинграда. В субботу материал для воскресного утреннего номера был заблаговременно сдан – никаких особенных событий, и сразу после обеда большинство редакционных сотрудников смогли отправиться на отдых.

Не все в этот день имели возможность уехать из Ленинграда. Иосиф Орбели, директор музея Эрмитаж, провел день за своим письменным столом в огромной картинной галерее на Дворцовой площади. Это был человек с бородой Юпитера, похожий, как считали друзья, на библейского пророка. Его одолевали десятки проблем. Только что, 26 мая, после долгих усилий открыли новый отдел русской культуры. Ящики, в которых было по меньшей мере 250 тысяч экспонатов для нового отдела, загромоздили хранилища, загораживая запасные выходы: готовились летние экспедиции; в музее бригада маляров после первомайских праздников, установив леса, еще не приступила к работе. Подошло самое беспокойное для музея время года, и задержка в работе сердила. Орбели позвонил в строительный трест, там пытались отделаться обещаниями начать работы «как можно раньше», но он тогда лишь повесил трубку, когда точно была назначена дата: понедельник, 23 июня.

Орбели поздно ушел из музея. В воскресенье, наверное, будет много посетителей. Надо все привести в порядок. На письменном столе остался номер «Ленинградской правды», где синим карандашом была обведена статья под заглавием: «Тамерлан и Тимуриды[1] в Эрмитаже». В ней описывались два зала, посвященные остаткам материальной культуры Моголов. Орбели знал, что это привлечет дополнительных посетителей в воскресенье. В Ленинграде стали проявлять большой интерес к Тамерлану. А неделю назад прибыла научная экспедиция в Самарканд для изучения усыпальницы Гур-Эмир, где похоронен Тамерлан. Это делалось в связи с подготовкой материалов к 500-летию Алишера Навои, великого поэта эпохи Тамерлана. Ежедневно «Ленинградская правда» печатала сообщение из Самарканда о ходе работы. В среду корреспондент ТАСС рассказал о том, как с гробницы Тамерлана была снята плита из зеленого нефрита. «Народная легенда, сохранившаяся до наших дней, – писал корреспондент ТАСС, – гласит, что под этим камнем – источник ужасной войны…» Это многих читателей рассмешило. Какое фантастическое суеверие – думать, что, сдвинув древний камень с места, можно развязать войну! В феврале «Ленинградская правда» сообщала, что гроб Тамерлана раскрыли. Изучение скелета привело к выводу, что одна нога короче другой. Принято было считать Тамерлана хромым, и теперь это подтвердилось.

В субботнем номере газеты сообщений из Самарканда не было. Может быть, поэтому, размышлял Орбели, напечатали статью о выставке в музее. Он запер кабинет, пожелал спокойной ночи дежурному у служебного входа и пошел на Дворцовую площадь.

Это был, по мнению Орбели, самый впечатляющий архитектурный ансамбль в мире – великолепный Зимний дворец и Эрмитаж вдоль набережной Невы, на другой стороне площади – массивное здание Генерального штаба и арка, в центре – колонна в честь Александра I.

Держава, империя выразила себя в этом ансамбле. Империя ощущалась с того дня, когда Петр ценой десятков тысяч жизней стал погружать массивные громады в болото в устье Невы, строить Петропавловскую крепость, затем военно-морскую базу Кронштадт на одном из сотен островов в дельте Невы и, наконец, дворцы, проспекты, грандиозные площади. И возникли пышные сравнения – второй Париж, Северная Венеция. Петербург стал именовать Екатерину II Северной Семирамидой, и ее столица приобрела наконец название, которое очень нравилось Орбели, – Северная Пальмира. Семирамида, Пальмира, древняя малоазиатская романтика, тайна, проникшая в лед и зиму Русского Севера. Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград, Пальмира – как ни назови, нет города, ему равного, несмотря даже на то, что вид из петровского «окна в Европу» омрачила, затуманила сталинская тирания.

Адмиралтейство с тонкой остроконечной иглой. Через Неву с ним как бы перекликались шпиль Петропавловской крепости и фасад университета на Петроградской стороне.

Орбели повернул к великолепному Невскому проспекту, который поэт Александр Блок считал «самым лирическим, самым поэтичным в мире». Там, как нигде, чудилась в женщинах неразгаданная тайна. Там их внешность напоминала о неведомой красоте, о призрачности надежд… Город всегда производил глубокое впечатление: на некоторых угнетающее, таинственное, трагическое, другим он казался эфирно-легким, чудесным, волшебным. Ленин видел здесь жестокую эксплуатацию, трущобы, созревшие для агитации, тайных заговоров, революции. Для Романовых это был центр вселенной, местопребывание абсолютной власти, которую благословила православная церковь.

Город всегда вызывал представление о высшем совершенстве. Он покорял величием пространств, красотой планировки, сочетанием воды и камня, массивных гранитных зданий и стройных мостов, низко нависшими небесами и бесконечным зимним холодом и снегом. Мастерская России, российская лаборатория, колыбель российской науки и искусства. Здесь открыл свою периодическую систему элементов Менделеев. Павлов здесь вырабатывал у собак условные рефлексы. Здесь Мусоргский писал свою неистовую мрачную музыку, покоряли сердца великих князей прелестные ножки Павловой, императорский балет дал миру Бакста, Дягилева, Фокина и Нижинского.

Ленинград был центром творческой жизни России. В субботу 21 июня весь день шли репетиции в залах Государственной балетной школы на Александрийской площади. Возглавлявшая русскую балетную школу великая Агриппина Ваганова была строгой воспитательницей. В воскресенье 22-го предстояло выступление в кордебалете Мариинского театра по случаю 30-й годовщины со времени дебюта балерины Е.М. Луком. А в среду 25-го должен был состояться выпускной спектакль класса Вагановой – балет «Бэлла». Вагановой было 63, но она была по-прежнему энергична, и, по словам одной из ее учениц, «мадам Ваганова была, как всегда, строга».

В ту субботу Карл Эллиасберг, руководитель симфонического оркестра Ленинградского радиокомитета, вернулся домой на Васильевский остров довольно поздно. У него тоже весь день были репетиции. Теперь он сел почитать газету и обратил внимание, что в воскресенье в Екатерининском дворце в Пушкине откроется выставка по случаю столетия со дня смерти Лермонтова. Он решил пойти. У другого крупного музыканта, композитора Дмитрия Шостаковича, были совсем другие планы. Шостакович, футбольный болельщик, днем в субботу купил билеты на матч, который должен был состояться на стадионе «Динамо» в воскресенье 22-го.

В субботу жизнь кипела в студиях «Ленфильма» на Петроградской стороне. Там, на Кировском проспекте, 10, на территории старого сада «Аквариум» (где когда-то Ледяной дворец восхищал поколения петербургской молодежи) скоро должен был выйти фильм о композиторе Глинке. Людмила, жена драматурга Александра Штейна, весь день готовила патриархальные боярские бороды, костюмы для Черномора, Руслана и Людмилы, приводила в порядок изящные старинные головные уборы, называвшиеся в России «кокошниками». В понедельник начнутся съемки. Штейн отсутствовал. Будучи офицером запаса, он в начале весны был призван в армию на три месяца. Срок его службы закончился несколько дней назад, и он поехал отдохнуть на новый писательский курорт, расположенный в Карелии, в нескольких километрах севернее Ленинграда, на территории, недавно принадлежавшей финнам.

В субботу, в нескончаемом сумраке белой ночи, он сидел на каком-то шатком деревянном крылечке и беседовал с товарищем, драматургом Борисом Лавреневым. Вечер был тихий, но позже Штейн вспоминал, что видел ракеты далеко на горизонте, а около четырех ночи, когда он уже шел спать, ему послышался гул авиационных моторов над Финским заливом.

В субботу весь день продолжалось движение в Смольном. Смольный – комплекс зданий, построенных в классическом русском стиле вдоль Невы, некогда Институт благородных девиц, а с 1917 года символ революции. Здесь во время государственного переворота в ноябре 1917-го большевики с Лениным во главе установили свой командный пункт, здесь с тех пор помещалось руководство ленинградской партийной организации.

В эту субботу в Ленинградском городском комитете партии проводился так называемый расширенный пленум – общее заседание, на котором секретари горкома, директора заводов, специалисты народного хозяйства, представители профсоюзов и городского управления обсуждали ряд важных вопросов – выполнение директив, одобренных XVIII Всесоюзной партийной конференцией, и новые планы промышленного строительства.

Заседание в актовом зале Смольного, где когда-то Ленин провозгласил победу революции большевиков, закончилось поздно. Некоторые делегаты отправились домой. Другие, как и многие ленинградцы, прогуливались по широким проспектам в полночном струящемся свете. Они останавливались, глядя с интересом на прикрепленные к фонарным столбам афиши, в которых сообщалось, что завтра в Мариинском театре в балете Прокофьева «Ромео и Джульетта» будет танцевать Уланова. Другие афиши оповещали: «Антон Иванович сердится». Не все делегаты понимали, что это реклама нового фильма, который скоро пойдет в кинотеатрах. Они в недоумении качали головами и следовали дальше, заглядывая в яркие витрины магазинов Невского проспекта.

Высшие руководители, присутствовавшие на заседании, не гуляли. Они пошли в свои кабинеты и сидели у телефонов, ожидая звонка. Перед уходом из Смольного их по секрету предупредили: «Не уходите далеко. Сегодня что-то может произойти».

Что именно может произойти, им не сообщили. Приученные старательно исполнять приказы партии, не задавая вопросов, они сидели теперь у своих телефонов, курили, сосредоточенно рассматривали горы бумаг, которыми были постоянно завалены их столы, не понимая, в чем дело.

И все же не все оставались в кабинетах. Михаил Козаков, парторг Сталелитейного завода, поехал к семье на дачу, находившуюся в нескольких километрах от Ленинграда. Там не было телефона, и поэтому шофер вернулся на завод, чтобы предупредить его, если что-нибудь случится.

В окрестностях Пушкина, старого императорского Царского Села, с его липовыми аллеями, величественными парками, окружавшими изящный Екатерининский дворец работы Растрелли, пьянящий аромат и полумрак привлекали десятки парочек. Здесь, где когда-то жили Пушкин и Александр Блок, гуляло ночи напролет новое поколение российской молодежи – у многих только что начались каникулы. Проходя мимо приземистых зданий, так называемого Полумесяца, у ворот дворца они останавливались. Из открытых окон лились незабываемые звуки. Это композитор Гавриил Попов с женой играли на двух роялях в смежных комнатах, разделенных лишь портьерами. Опера Попова «Александр Невский» репетировалась в Мариинском театре, осенью предстояла премьера.

Екатерининский парк был прибежищем художников. Неподалеку отсюда композитор Борис Асафьев работал над инструментовкой своей оперы «Славянская красавица» для Бакинского оперного театра к предстоящему фестивалю, посвященному Низами. В соседнем помещении писатель Вячеслав Шишков, день или два назад вернувшийся из Крыма, где проводил отпуск, сидел за столом над корректурой большого исторического романа.

Всю зиму молодой писатель Павел Лукницкий проработал в одном доме с Шишковым (бывшая дача Алексея Толстого стала писательским Домом отдыха). 16 июня Лукницкий, стройный, смуглый, энергичный, красивый, еще не женатый, закончил роман и отправил его в издательство. Теперь он находился в Ленинграде, еще не зная, где проведет лето. Можно бы поехать в Карелию, на новый писательский курорт. Там красивые парки, пляж. Во всяком случае, он примет приглашение, накануне присланное по почте. Писательская организация устраивала экскурсию в Карелию для осмотра бывшей укрепленной линии Маннергейма, которая после Зимней войны перешла в руки Советского Союза. Специальные автобусы будут отправлены точно в 7.30 утра 24 июня.

В большом доме под номером девять на канале Грибоедова, недалеко от Невского проспекта, поэт Виссарион Саянов беседовал всю субботнюю ночь со старым другом, заводским рабочим, с которым встретился зимой во время Финской войны. Саянов был военным корреспондентом, его друг – политруком в разведывательном подразделении. За бутылкой водки они вспоминали жестокий холод в лесах Финляндии, товарищей, уцелевших и погибших. Свободный вечер, посвященный воспоминаниям. Они расстались далеко за полночь. Саянов – поэт, среднего возраста, круглолицый, очки в золотой оправе – прошелся немного с другом, прежде чем идти спать. Город затих в предутренний час; ночное преломленное освещение смягчило цвета, сгустило тени, окрасило громады каменных зданий в тончайшие оттенки. Издалека доносились молодые голоса. Они пели известную советскую песню «Далеко… далеко…», печальную песню о влюбленном, который тоскует о любимой и о доме. Протяжная песня росла, ясная и чистая. В конце улицы появилась компания студентов, платья девушек белели на фоне темного тротуара, на ребятах были светлые рубашки и темно-синие брюки. Они медленно шли, взявшись за руки, в их пении ощущалась редкая таинственная красота.

Кроме гуляющей молодежи, почти весь Ленинград спал. На Петроградской стороне писательница Вера Кетлинская заметила, как худенький паренек остановился и поднял на плечи девушку, чтобы она могла сорвать цветок с нависавшей ветки жасмина. Оба подошли к Каменноостровскому мосту на Малой Невке, мост был разведен, они ждали на набережной, и девушка вздрагивала от ночного холода. Когда парень попытался ее обнять, она своенравно вырвалась и заявила:

– Одной глупости я никогда не сделаю – не выйду за тебя замуж.

– Но почему? – безнадежно допытывался паренек. – Почему?

– Сама не могу понять.

Наконец разводной мост опустили. Они молча перешли его, в руках девушки осталась ветка жасмина. Расстались на углу.

– Федя, – вдруг позвала она.

– Что?

– Ничего… Приходи завтра, я тебе отдам книги.

– Ладно. Если уйдешь, оставь их маме. Я днем зайду.

И они исчезли. Проспект был пустынен и тих. Ленинград спал спокойно в эту ночь, которая и ночью не была… Самая долгая белая ночь.

Спали не все

Не все спали в ту ночь. Не спал генерал армии Кирилл Мерецков, заместитель народного комиссара обороны, который в полночь 21 июня сел в Москве в экспресс «Красная стрела» и отправился в срочную командировку в Ленинград. Час за часом стоял он, глядя в окно своего купе. Вокруг полированное красное дерево, много медной отделки, на полу ковер – брюссельский, умывальник – французского производства. Он ехал в бывшем международном вагоне французской компании спальных вагонов, доставшемся в наследство от имперского прошлого. Севернее Москвы прожекторы «Красной стрелы» разрывали тьму; поезд мчался по прямому пути, проложенному еще при Николае I. Горизонт стал медленно светлеть. Мерецков хорошо знал эти места. В 1939–1940 годах он командовал Ленинградским военным округом. Именно Мерецков руководил советскими войсками в период Зимней войны с Финляндией. Ленинград он знал со времен революции. Почти каждый участок березовых и хвойных лесов между Москвой и Ленинградом был ему знаком.

Ландшафт за окном в холодном утреннем свете. На бледно-голубом небе всходило солнце. Поезд нырнул в густую зелень, затем помчался через водянистые топи. Стоявший у окна Мерецков услышал вдруг глухой отзвук колес на мосту, и перед ним возникли тихие воды реки Волхов. И опять болота, хвойные леса. Опять болота…

Видя снова ленинградскую землю, генерал Мерецков испытывал растущее волнение – волнение и тревогу – и чувство гордости. Здесь ощущалась история. Вспомнились пушкинские строки:

Красуйся град Петров и стой

Неколебимо, как Россия…

Он молча смотрел в окно, лицо было задумчивым, напряженным. Поезд мчался к столице Петра. По прибытии предстояло много дел.

Возле Невского порта пассажирских и товарных перевозок расположено управление Балтийского торгового флота в помещениях, с виду похожих на казарму. 21 июня в субботу здесь возросла уверенность, что происходит нечто странное. Никто с определенностью не знал, что именно. Больше всего тревожило молчание Москвы, наркомата.

Началось в пятницу. Когда Николай Павленко, заместитель начальника политотдела, пришел в свой кабинет утром в пятницу, он обнаружил на письменном столе загадочную радиограмму за подписью «Юрий». Сообщение – незашифрованное – было получено перед самым рассветом. В нем говорилось: «Задержан. Выйти из порта не могу. Не отправляйте другие суда… Юрий… Юрий… Немецкие порты удерживают советские суда… Протест… Юрий… Юрий…»

Почти наверняка сообщение это было передано с советского грузового судна «Магнитогорск», разгружавшегося в немецком порту Данциг. Радистом на «Магнитогорске» был Юрий Стасов, и в центре по приему радиограмм узнали характерный для него стиль сообщения.

Что это значило? Что делать? «Магнитогорск» на радиограммы не отвечал. В немецких портах находились еще пять советских судов. От них также ни слова. Сообщение «Юрия» было передано в Москву. Никакой реакции.

Павленко так дело не оставил и позвонил Алексею Кузнецову, секретарю Ленинградского обкома, испрашивая указаний. Кузнецов предложил принять меры предосторожности, но предупредил, что «вопрос, по-видимому, решается в Москве». В данный момент ничего нельзя было сделать в отношении судов, уже находящихся в немецких водах, но руководство флота решило другие больше на Запад не отправлять, пока не выяснится, что происходит. Моторное судно «Вторая пятилетка» и пароход «Луначарский», направлявшиеся в германские порты, получили распоряжение остаться в Финском заливе и быть готовыми зайти в Рижский или Таллинский порт.

Весь субботний день торговый флот ждал указаний из Москвы. Их не последовало. Павленко опять обратился к секретарю обкома Кузнецову, и тот согласился, чтобы «Вторая пятилетка» отправилась в Ригу, а «Луначарский» вернулся в Ленинград. Это была инициатива, необычная для советских бюрократов, не привыкших действовать без приказа Москвы. Тем временем судам, находящимся в балтийских водах, велели поддерживать постоянную связь с Ленинградом.

Вечером состоялось заседание руководителей торгового флота. Воскресенье – день выходной, но они решили сделать его рабочим для руководящих сотрудников. Остальные останутся в городе; если понадобится, их быстро вызовут. Руководители управления и политотдела вместе со своими заместителями, включая Павленко, просидели большую часть вечера за письменными столами и наконец пошли домой.

Ленинградский военный округ охватывал огромный район. В случае войны он стал бы командным центром региона, простирающегося от Балтийского моря до арктических просторов Кольского полуострова. Ему подчинялся (в той мере, в какой это касалось наземных операций) адмирал Арсений Головко, командующий Северным флотом, находившийся в городе Полярном недалеко от Мурманска. Адмирал Головко сообщал все более тревожные сведения. За последнюю неделю наблюдались полеты немецких разведывательных самолетов над советскими объектами. Что делать? Ответ был: «Избегайте провокации. Не ведите огонь на большой высоте».

Головко все больше тревожился. В прошлую среду, 18 июня, в Мурманск прибыл генерал-лейтенант Маркиан Попов, командующий Ленинградским военным округом, непосредственный начальник Головко во взаимосвязанной советской системе командования. Головко надеялся, что ситуация прояснится, но ничего подобного не произошло. Попов ограничился вопросами строительства укреплений, новых аэродромов, складов и казарм. Если и располагал он сведениями о текущих событиях, то, во всяком случае, не разглашал их.

«Очевидно, он знает не больше нас», – записал Головко в своем дневнике 18 июня.

«Печально. Подобная неясность сулит не особенно приятные перспективы в случае неожиданного нападения. Вечером Попов уехал в Ленинград. Я провожал его до Колы. Он угостил нас на прощание пивом в своем специальном вагоне, и на этом наша встреча закончилась.

Из Москвы тоже ничего определенного. Ситуация по-прежнему неясная».

И в четверг 19 июня она не прояснилась. Участились полеты немцев над нашей территорией. И в пятницу – ничего не известно. В субботу Московский музыкальный театр имени Станиславского, отправившийся на летние гастроли по стране, давал в Мурманске «Периколу» Оффенбаха. Головко решил пойти. Он пригласил также члена Военного совета А.А. Николаева и начальника штаба вице-адмирала С.Г. Кучерова. Театр был полон. Не хватало мест, и часть публики стояла.

Головко расслабился, музыка прогнала тревогу; то же, судя по лицам, произошло с его спутниками.

Беззаботной казалась и публика, возможно, оттого, что присутствовали Головко с помощниками. «Раз начальство здесь, значит, дело не так плохо», – читал он на лицах публики, гулявшей в фойе в антрактах.

На обратном пути в штаб Николаев и Кучеров говорили только об оперетте. Прибыли около полуночи, Головко попросил подать чай и занялся отчетом об обстановке на данный момент.

В расположении командования обороны Ленинграда в Кингисеппе на Моонзундском архипелаге у Балтийского побережья Эстонии майор Михаил Павловский провел субботу 21 июня. Он много дней получал донесения о необычной активности немцев, но в субботу ничего нового не произошло. Когда Павловский уже собирался уходить, позвонил его друг из 10-го пограничного полка майор Сергей Скородумов.

– Как ты смотришь на то, чтобы вместе со своей половиной пойти в театр? Будет концерт ансамбля песни и пляски НКВД, я взял билеты.

Павловский сказал, что спросит жену.

– Сегодня были инциденты? – поинтересовался он.

– Абсолютно спокойно, – ответил Скородумов.

Обе пары пошли на концерт. Потом возвращались домой. Город затих, многие уже спали, хотя было светло как днем.

Когда Павловский с женой, уже дома перед сном, обсуждали предстоящую в воскресенье поездку за город, раздался телефонный звонок. Вызывали в штаб.

– А в чем дело? – спросила жена Павловского.

– Не знаю, Клава. Ничего не знаю. Может быть, учения.

Поцеловав жену, он осторожно, чтобы не разбудить спящих детей, открыл дверь и вышел из дому. Приближалась полночь.

В других пограничных районах происходило то же, что в Ленинградском.

21 июня застало генерала армии Ивана Федюнинского командиром 15-го стрелкового корпуса, который базировался в Ковеле и оборонял участок Центрального фронта в районе реки Буг. Напряженность возросла с тех пор, как 18 июня, в среду, в расположение части перебежал немецкий солдат и сообщил, что нацисты готовятся напасть на Россию 22 июня в четыре часа утра[2]. Когда Федюнинский доложил об этом своему начальнику, генералу М.И. Потапову, командовавшему 5-й армией, тот коротко ответил: «Не верьте провокациям». Но в пятницу, возвращаясь с маневров, Федюнинский встретил генерала Константина Рокоссовского. Рокоссовский, командир механизированного корпуса, приданного 5-й армии, не отмахнулся от свидетельства о надвигающемся нападении фашистов. Он вполне разделял озабоченность Федюнинского[3].

Федюнинский поздно ушел домой в субботу вечером. Не спалось. Он встал, закурил папиросу у открытого окна. Взглянул на часы. Один час тридцать минут ночи. Не нападут ли немцы сегодня? Все казалось спокойным. Город спал. Звезды искрились в глубокой синеве неба.

«Неужели это последний мирный день? – подумал Федюнинский. – Что будет утром?»

Телефонный звонок прервал размышления. Звонил начальник, генерал Потапов: «Где вы?» – «У себя», – отвечал Федюнинский. Потапов ему велел немедленно отправиться в штаб и ждать звонка по особо секретному телефону, так называемому ВЧ.

Федюнинский не стал ждать машину и, накинув на плечи шинель, помчался в штаб. Телефон ВЧ не работал. Он дозвонился по обычному телефону, и Потапов ему приказал поднять по тревоге дивизию. «Но не отвечайте на провокации», – настаивал Потапов. Положив телефонную трубку на рычаг, Федюнинский услышал выстрелы. Это нацистские диверсанты, проскользнувшие через границу, вели огонь по машине, которая была за ним послана, чтобы привезти его в штаб[4].

Вице-адмирал Владимир Трибуц, командующий Балтийским флотом, в чью обязанность входила оборона морских подступов к Ленинграду, с явной тревогой следил за событиями мрачной весны 1941 года. Возможно, больше любого другого советского офицера Трибуц был осведомлен об активности германских самолетов, подводных лодок, транспортов, германских агентов и сторонников. В какой-то мере вопреки желанию (из-за проблем безопасности и трудностей строительства новой базы) он перевел штаб Балтийского флота из крепости Кронштадт, исторического местопребывания флота, на 300 километров западнее, в Таллинский порт. Трибуц обрел наблюдательный пункт в пределах недавно приобретенных и лишь частично освоенных прибалтийских территорий. Уже в марте 1941-го он доложил о прибытии германских войск в Мемель, как раз по другую сторону советской прибалтийской границы. В том же месяце полеты германских самолетов над балтийскими базами стали обычным явлением. К июню, по сведениям адмирала Трибуца, не менее четырехсот немецких танков сосредоточились в нескольких километрах от советской границы.

Поведение германских инженеров, направленных работать для советского военно-морского флота, еще больше заставляло задуматься. В конце 1939 года русские купили у Германии недостроенный крейсер «Лютцов», затем переправили его в Ленинград весной 1940-го, чтобы достроить на крупных судостроительных верфях. Несколько сот немецких специалистов работали на «Лютцове». Однако в апреле из Германии не прибыли вовремя детали оборудования и запасные части, хотя до этого немцы были исключительно пунктуальны. Трибуц доложил об этом адмиралу Н.Г. Кузнецову, народному комиссару Военно-морского флота, который сообщил об этом Сталину. Однако Сталин лишь предложил следить за обстановкой.

Немного позже немецкие инженеры стали возвращаться домой под тем или иным предлогом. К концу мая в Ленинграде их оставалось лишь 20, к 15 июня убыли последние.

Одновременно из советских территориальных вод исчезли германские суда. К 16 июня не осталось ни одного. Трибуц так беспокоился, что в четверг 19 июня созвал заседание Военного совета и решил объявить на флоте готовность № 2. Начальник штаба вице-адмирал Юрий Пантелеев стал быстро составлять приказы, а Трибуц позвонил в Москву адмиралу Кузнецову.

«Товарищ народный комиссар, – сказал Трибуц, – мы пришли к выводу, что нападение Германии может произойти в любой момент. Надо ставить минные заграждения, иначе будет поздно. И повысить оперативную готовность флота».

Он выслушал Кузнецова и, повесив трубку, сказал Пантелееву: «Повысить оперативную готовность разрешил, но приказал проявлять осторожность, не поддаваться на провокацию. А с минными заграждениями придется подождать. Ну, приступим к делу…»

Вечером 21 июня морские рубежи Ленинграда – Балтийский флот, береговые базы, береговая артиллерия до самой Либавы (Лиепаи) на западе, караульные посты на островах в Балтийском море, крепость на арендованном недавно полуострове Ханко, а также подводные лодки, сторожевые катера и другие силы морского базирования – все были приведены в готовность № 2. Это лишь на ступеньку ниже всеобщей готовности к началу боевых действий. Выданы боеприпасы. Отменены отпуска. На посту команды в полном составе.

Сам Трибуц и его штаб переехали из Старого города на командный пункт, находившийся в подземном убежище за пределами Таллина.

Еще одно тревожное сообщение поступило к Трибуцу со сторожевого судна, подводной лодки М-96, находившейся у входа в Финский залив. Капитан А.И. Маринеско сообщил, что 21 июня часа в 4 утра видел конвой из 32 транспортов, многие транспорты шли под германским флагом.

В тот вечер Трибуц поддерживал непрерывную связь с адмиралом Кузнецовым, находившимся в Москве. Народный комиссар – человек с большим военным опытом, с юных лет в Военно-морском флоте, – был в середине 30-х годов военно-морским советником в Испании во время гражданской войны. Он разделял тревогу Трибуца, но не имел возможности действовать без указаний высшего командования. На свою ответственность он привел флот в готовность № 2, но формально это называлось учебными маневрами. А на деле это была мера предосторожности на случай внезапной войны[5].

Трибуц и Кузнецов снова совещались после получения вечерней оперативной сводки от заместителя начальника штаба В.А. Алафузова (начальник штаба адмирал И.С. Исаков уже отбыл в Севастополь на маневры Черноморского флота).

По мнению Трибуца, обстановка настолько опасна, что он и его штаб собираются оставаться на командном пункте всю ночь; Кузнецов повторял, что в отношении дальнейших действий у него руки связаны. Оба с тяжелым чувством закончили разговор.

Вечером разговор с командованием Черноморского флота, находившимся в Севастополе, и командованием Северного флота – в Полярном, еще больше взволновал Кузнецова, он тоже решил не уходить на ночь домой. И снова звонил командующим флотами, предупреждая, чтобы они были наготове.

«До позднего вечера 21 июня, – отмечал в своих воспоминаниях Кузнецов, – Верховное командование было спокойно. Меня никто не вызывал, и готов ли флот – никто не интересовался».

Где-то между 10.30 и 11 вечера Кузнецову позвонил маршал Семен Тимошенко, нарком обороны, и сообщил: «Есть очень важная информация. Приезжайте»[6].

Кузнецов отправился немедленно, вместе со своим заместителем Алафузовым (которого очень беспокоило, что его форменная одежда измялась и некогда переодеться). Наркомат обороны на улице Фрунзе, недалеко от Военно-морского штаба; они вошли в кабинет Тимошенко, находившийся в небольшом здании напротив подъезда № 5.

«После удушливого жаркого дня, – вспоминает Кузнецов, – прошел кратковременный освежающий ливень, стало чуть прохладней». По бульвару одна за другой гуляли молодые парочки, где-то поблизости танцевали, из раскрытого окна доносились звуки патефона.

Они поднялись на второй этаж Наркомата обороны. Тяжелые красные портьеры чуть колыхал ветерок, но было так душно, что, входя в кабинет, Кузнецов расстегнул китель. За столом сидел генерал Георгий Жуков, начальник Генерального штаба. Маршал Тимошенко диктовал телеграмму, а Жуков заполнял телеграфный бланк. Перед ним лежала пачка бланков, из которой больше половины он уже заполнил. Оба, видимо, работали уже несколько часов.

«Есть вероятность, что немцы нападут, – сказал Тимошенко. – Надо привести флот в готовность».

«Меня эти слова встревожили, – вспоминает Кузнецов, – но они вовсе не были неожиданными. Я доложил, что флот приведен в состояние высшей боевой готовности, ждет дальнейших приказаний. На несколько минут я задержался, чтобы в точности уяснить ситуацию, Алафузов же бегом вернулся в свой кабинет послать на флоты срочные радиограммы.

«Только бы они не опоздали», – подумал я, возвращаясь к себе».

Кузнецов немедленно позвонил Трибуцу. «Не прошло и трех минут, – пишет Кузнецов, – как я услышал голос Владимира Филипповича Трибуца. – «Не дожидаясь посланной вам телеграммы, приводите флот в боевую готовность № 1. Боевая тревога. Повторяю: боевая тревога».

Не знаю, когда точно Наркомат обороны получил приказ: «Будьте готовы отразить врага». Но я никакой информации до 11 вечера 21 июня не получал. В 11 часов 35 минут вечера я закончил телефонный разговор с командующим Балтийским флотом. А в 11.37, как записано в оперативном журнале, была объявлена боевая готовность № 1, то есть буквально в течение 2 минут все подразделения флота стали получать приказ «отразить возможное нападение»[7].

Медленно длилась ночь, не похожая на ночь.

Позднее Кузнецов писал: «Бывают события, которые забыть нельзя. Теперь, четверть столетия спустя, я отчетливо помню трагический вечер 21–22 июня».

Роковая суббота

Много лет спустя после той субботы 21 июня 1941 года адмирал Н.Г. Кузнецов пытался мысленно воссоздать, что тогда происходило за кулисами – в Кремле, в Наркомате обороны, в высших сферах Советского государства. Он вспоминал, что день выдался необычно спокойным. Обычно телефон бывал непрерывно занят – звонили наркомы, руководящие работники, особенно часто Иван Носенко и Вячеслав Малышев – руководители оборонной промышленности, которых он звал «неугомонными». Звонки шли потоком часов до шести вечера, когда высшие руководители отправлялись обычно домой – пообедать и немножко отдохнуть перед возвращением на работу. Они привыкли оставаться в своих учреждениях до двух-трех часов ночи на случай, если позвонит Сталин, работавший почти всю ночь. Нарком, которого не было на месте в момент звонка от «Хозяина»[8], к утру мог перестать быть наркомом.

Но суббота завершилась спокойно. Не звонили ни Малышев, ни Носенко. Словно в этот обычно полувыходной день – на сей раз такой чудесный, теплый, летний – большинство руководителей уехало за город (после обеда). К вечеру Кузнецов позвонил наркому обороны Тимошенко. Но ответили, что нарком уехал. И начальника Генерального штаба генерала Жукова не оказалось на месте.

Что-нибудь случилось в Москве? Неужто прошел этот июньский чудесный день, а в Кремле на то, что происходит, не обращают внимания?

Но в одном правительственном учреждении не было покоя. В Наркомате иностранных дел, расположенном среди разбросанных облупившихся зданий на Лубянке. Небольшая площадь отделяла его от здания из красного кирпича – Главного управления НКВД. С 6 мая пост председателя Совета Народных Комиссаров перешел к Сталину, а Молотов сосредоточился на дипломатической работе. Но, оставаясь заместителем председателя Совнаркома, он обычно днем работал в Наркоминделе, а вечером в Кремле. По личному указанию Сталина (вероятно, после жаркого, долгого обсуждения в Политбюро) Молотов составил точные инструкции, которые в зашифрованном виде были переданы по телеграфу советскому послу в Берлине Владимиру Деканозову[9].

Деканозову дали указание потребовать срочную аудиенцию у министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа и представить «устную ноту протеста» в связи с ростом полетов немецкой авиации над советской территорией. В ноте указывалось количество полетов – 180 за период с 19 апреля до 19 июня. Некоторые самолеты вторгались в глубь советской территории на 100–150 километров[10]. Предполагалось, что Деканозов обсудит затем с Риббентропом общее состояние советско-германских отношений, выскажет озабоченность по поводу их явного ухудшения, упомянет слухи о возможности войны и выразит надежду, что конфликта можно избежать.

Деканозов должен был заверить Риббентропа, что Москва готова на переговоры, чтобы улучшить обстановку.

Зашифрованные указания для Деканозова были получены берлинским посольством в субботу рано утром. В Берлине, как и в Москве, погода была прекрасная. Жители собирались поехать за город, многие – в парки Потсдама или Ванзее, где начинался купальный сезон.

Настроение в советском посольстве было безмятежным. После скучной утренней пресс-конференции в нацистском министерстве иностранных дел, проводившейся обычно по субботам, зашел корреспондент ТАСС И.Ф. Филиппов. В это время советский пресс-атташе докладывал Деканозову содержание утренних немецких газет. Филиппов сообщил послу, что иностранные корреспонденты задавали ему вопросы по поводу слухов о нападении Германии на Россию, что некоторые в ожидании возможных новостей собирались остаться в Берлине на субботу и воскресенье. Он писал затем в своих воспоминаниях: «Казалось, посол не придал большого значения моим новостям». Но все же Деканозов, когда ушли остальные, попросил его остаться и спросил, что Филиппов думает относительно этих слухов. Тот сказал, что к слухам надо отнестись серьезно, учитывая многие факты, которыми располагает посольство. Но посол убеждал его: «Не стоит впадать в панику. Это на руку нашим врагам. Надо правду отличать от пропаганды». И они расстались. Перед уходом Филиппов сообщил, что в воскресенье собирается съездить в район Ростока. Деканозов одобрил его намерение, сообщив, что и сам хочет прокатиться на машине.

Даже если Деканозов и был встревожен полученным из Москвы предписанием добиваться срочной беседы с Риббентропом, он и виду не показал в разговоре с Филипповым.

Первый секретарь посольства Валентин Бережков получил задание позвонить на Вильгельмштрассе и организовать встречу с Риббентропом. Однако дежурный на Вильгельмштрассе заявил, что Риббентроп в отъезде. Бережков пытался связаться с бароном Эрнстом фон Вайцзеккером, государственным секретарем министерства иностранных дел. Безуспешно, он также отсутствовал. Немного позднее Бережков снова позвонил. Никого из ответственных сотрудников министерства не было. Он периодически звонил и наконец часам к 12 связался с Эрнстом Верманом, начальником политического отдела министерства иностранных дел. Верман ничем не мог помочь[11].

«Мне кажется, – сказал Верман, – что у фюрера какое-то важное совещание. Видимо, все они там. Если дело срочное, сообщите мне, я постараюсь связаться с руководством.

Между тем Деканозову было предписано говорить только с Риббентропом.

Из Москвы начались срочные звонки в Берлин, в советское посольство. Молотов приказывал действовать. Однако посольство могло лишь сообщить, что прилагаются все усилия, чтобы связаться с Риббентропом, но безуспешно.

День прошел, волнение возрастало. Вечер наступил – Риббентропа нет. Ушли домой сотрудники посольства, Бережков остался и уже механически, через каждые полчаса, звонил на Вильгельмштрассе.

Окна советского посольства выходили на Унтер-ден-Линден. Сидя у телефона, Бережков глядел в окно. Берлинские жители, как всегда по субботам, гуляли под любимыми липами на бульваре; женщины по-летнему в ярких ситцевых платьях; мужчины, в основном немолодые (вся молодежь в армии), – в темных, довольно старомодных костюмах; неизменный полицейский в уродливой «шуцманской» каске стоял, прислонившись к стене у ворот посольства.

На письменном столе Бережкова лежал субботний номер «Фёлькишер беобахтер», в котором была статья Отто Дитриха, гитлеровского руководителя прессы, – разглагольствования об «угрозе», нависавшей над планами Гитлера по созданию тысячелетнего рейха.

«Трудно было, – вспоминает Бережков, – забыть о слухах и о том, что последняя дата нападения – 22 июня – может подтвердиться».

Казалось все более странным, что в течение целого дня невозможно связаться ни с Риббентропом, ни с Вайцзеккером, который всегда немедленно принимал советского посла в случае отъезда министра.

Бережков продолжал звонить. И каждый раз дежурный офицер повторял: «Мне не удалось связаться с министром, но я помню, принимаю меры…»

Наконец в 9.30 вечера Вайцзеккер принял Деканозова. Советский посол высказал претензию в связи с вторжениями нацистских самолетов. Вайцзеккер ответил кратко: он передаст содержание «устной ноты» в соответствующие инстанции, но ему сообщали о массовых нарушениях границы советскими, а не германскими самолетами, поэтому у германского, а не у советского правительства есть причина выражать недовольство.

Деканозов пытался поговорить о том, что Москва вообще обеспокоена развитием советско-германских отношений, но безуспешно.

Короткая запись, которую сделал фон Вайцзеккер для фон Риббентропа, показывает, насколько велика была неудача Деканозова: «Когда господин Деканозов пытался продолжить разговор, я ему сказал, что, поскольку наши мнения совершенно не совпадают, я должен подождать, чтобы узнать мнение моего правительства, и лучше пока в эти вопросы не углубляться. Ответ поступит позже. Посол согласился с таким решением и уехал.

В субботу 21 июня в Лондоне был чудесный день. Солнечный, теплый, «сочетание, для Лондона не столь уж частое», как отметил в своих мемуарах Иван Майский, советский посол в Великобритании.

На Кенсингтон-Палас-Гардене, 18, в советском посольстве, Майский торопливо закончил работу и к часу дня уже ехал с женой в Бовингтон к Хуану Негрину, который был премьер-министром Испанской республики с 1937 по 1939 год. В последний год Майский и его жена почти каждую субботу и воскресенье проводили в доме Негрина, километрах в семидесяти от Лондона.

Они прибыли в Бовингтон в начале третьего.

«Какие новости?» – спросил Негрин, пожимая руку Майскому.

Тот повел плечами: «Ничего особенного, но положение угрожающее, в любой момент что-то может произойти». Он, конечно, подразумевал нападение Германии на Россию.

Стараясь не думать о многочисленных донесениях, в которых он предупреждал Москву о возможном нападении Германии, Майский снял темный в тонкую полоску костюм дипломата, надел фланелевый, летний, и отправился гулять по саду. Он сидел на скамье на зеленой лужайке, откинув назад голову, чтобы по лицу струились теплые солнечные лучи. Воздух, пронизанный пьянящими ароматами лета… Но не думать об опасности было невозможно, как он ни пытался. Неожиданно его позвали к телефону. Секретарь посольства сообщал из Лондона, что британский посол в Москве сэр Стаффорд Криппс, в это время проводивший отпуск в Англии, хочет видеть его немедленно.

Майский сел в машину и через час опять был в Лондоне. Криппс, несколько взволнованный, ждал его в посольстве. «Помните, – сказал Криппс, – я неоднократно предупреждал Советское правительство, что немцы вскоре нападут?[12] Ну а теперь есть достоверные сведения, что нападение будет завтра, двадцать второго июня, в крайнем случае двадцать девятого июня. Я хотел вам об этом сообщить».

Майский срочно телеграфировал в Наркоминдел. Было около 4 часов дня (по московскому времени семь вечера). Затем он вернулся в Бовингтон, в тихую сельскую местность, к теннисным кортам, к ароматам лета – и всю ночь не мог заснуть.

Между Лондоном и Москвой разница во времени три часа. Не ранее восьми вечера по московскому времени, а возможно и после девяти, удалось расшифровать в Наркоминделе срочную телеграмму Майского. К этому времени Молотову все еще ни слова не сообщили из Берлина относительно попытки Деканозова провести переговоры с Риббентропом[13].

Может быть, под влиянием телеграммы Майского или скорее из-за того, что Деканозову не удалось провести переговоры с фон Риббентропом, Молотов пригласил в свой кремлевский кабинет германского посла графа Фридриха Вернера фон Шуленбурга на 19 часов 30 минут вечера.

Молотов и Шуленбург часто встречались в лучшую пору советско-германского пакта. Беседы теперь стали более редкими, контакты осуществлялись не на столь высоком уровне. Приглашение в Кремль явилось для Шуленбурга неожиданностью.

Начиная разговор, Молотов выразил недовольство по поводу нарушения германской авиацией советских границ. Но Шуленбург сразу понял, что это лишь предлог для обсуждения отношений вообще, в частности, того, что Молотов назвал признаками недовольства германского правительства политикой советского правительства. Упомянул Молотов и о слухах насчет угрозы войны между двумя странами, сказал также, что не может понять причин недовольства Германии. Он просил Шуленбурга объяснить, в чем дело.

«Я сказал, что не могу ответить на этот вопрос, поскольку не располагаю соответствующей информацией», – сообщил Шуленбург в срочной телеграмме, отправленной в Берлин в ночь на воскресенье, в 1 час 17 минут. Этой телеграмме на долгие годы суждено было стать последней, отправленной немецким посольством из Москвы.

Молотов, желая добиться ответа, высказал предположение, что слухи об угрозе войны не лишены оснований. Ему сообщили, сказал он, что из страны уехали все представители немецких деловых кругов, что уехали жены и дети сотрудников посольства.

Шуленбург, честный, принципиальный человек, был смущен. Из частных источников (но пока неофициально) он знал о неизбежности войны. Глубоко встревоженный событиями в рейхе, он послал надежного агента в Берлин; тот вернулся лишь в прошлое воскресенье, сообщив дату вероятного нападения – 22 июня.

У Шуленбурга не было готового ответа. Несколько неуверенно он сказал, что немецкие женщины и дети уехали домой на каникулы, что климат в Москве суровый. Да и не все же женщины уехали, добавил Шуленбург, подразумевая жену Густава Хильгера, второго секретаря посольства, который сопровождал его в Кремль.

Хильгер вспоминал, что после этого Молотов перестал настаивать, пожал плечами и беседа закончилась.

Немцы поехали назад в свое посольство. Сгущались вечерние сумерки, по Москве-реке плыл, сверкая огнями, экскурсионный пароход, ревел джаз, исполняя американскую песенку.

Впоследствии адмирал Кузнецов высказывал мнение, что в ту субботу, где-то во второй половине дня, Сталин осознал если не полную неизбежность, то растущую вероятность конфликта с Германией. В какой-то мере это мнение подтверждает и свидетельство генерала И.В. Тюленева, командующего Московским военным округом в июне 1941 года.

Тюленев служил в Красной армии давно. В 1939 году он командовал советскими войсками, занявшими районы Польши по соседству с Украиной. Он выдвинулся в период Гражданской войны.

Служил в царской армии, затем в первых кавалерийских частях Красной армии.

Как командующий Московским военным округом, он был тесно связан со Сталиным, с Кремлем, хорошо осведомлен об угрожающем положении на западных границах. Знал о сотнях нацистских перелетов через границу. Знал, что советским войскам запрещено реагировать на подобные инциденты; обстановка его тревожила. Но его, как многих других офицеров, успокоило сообщение ТАСС от 14 июня, где говорилось о безосновательности слухов насчет близкой войны. По словам Тюленева, невозможно было не верить нашим официальным органам.

В субботу 8-го ему сообщили, что звонят из Кремля[14]. Он взял трубку и услышал резкий голос Сталина: «Товарищ Тюленев, как обстоят дела с противовоздушной обороной Москвы?» Тюленев коротко доложил о состоянии противовоздушной обороны на субботу.

Сталин сказал: «Учитывая тревожную ситуацию, надо привести противовоздушную оборону Москвы в состояние боевой готовности на 75 процентов».

На этом разговор окончился. Тюленев не задавал вопросов и, вызвав своего начальника противовоздушной обороны генерал-майора М.С. Громадина, дал указание: не посылать зенитные батареи в летние лагеря, а привести их в полную боевую готовность.

И еще одно решение было принято 21 июня, возможно по случайному совпадению, – о создании единого командования противовоздушной обороны Москвы; приказы были подписаны и переданы полковнику И.А. Климову в 6-й истребительный корпус, который начал действовать лишь после начала войны. В дальнейшем он состоял из 11 эскадрилий истребителей, насчитывавших 602 самолета. Но 22 июня его численность равнялась… нулю.

Перед уходом генерал Тюленев связался с наркомом обороны Тимошенко и получил дополнительное подтверждение того, что немцы готовятся к войне: подозрительное движение в германском посольстве; многие сотрудники уехали – за пределы страны, за пределы Москвы. Тюленев позвонил также в Генеральный штаб. Ему сказали, что на границе, судя по докладам командиров находящихся там частей, все спокойно. Однако, по данным разведки, нападение немцев неминуемо. Об этом доложили Сталину, он сказал, что незачем поднимать панику.

Вопрос, который задал Сталин о противовоздушной обороне Москвы, не вызвал у Тюленева беспокойства. Он попросил шофера отвезти его на тихую боковую улочку – Ржевский переулок, где жил с женой и двумя детьми. Проезжая по центральным улицам, бегло просмотрел газету «Вечерняя Москва». Никаких особых новостей. Он заметил, что уже расклеены объявления о первом летнем концерте джаза Утесова в саду «Эрмитаж». В понедельник начнут демонстрировать фильм «Остров сокровищ».

Из открытого окна доносились звуки популярной песни «Любимый город…» – пели молодые голоса.

Как провести воскресенье? Поехать на дачу в Серебряный Бор под Москвой или поехать с детьми на открытие водного стадиона в Химки?

Надо будет утром решить. Заехав домой в Ржевский переулок и забрав жену с детьми, он отправился на дачу.

Рассказ Тюленева ясно показывает, что, даже если Сталин в субботу днем понял неизбежность войны с Германией, ощутил необходимость срочных мер, он скрыл это от военного руководства. Нет сведений и о каких-либо других мерах предосторожности, предпринятых им в субботу до пяти часов вечера, когда были наконец вызваны в Кремль маршал Тимошенко и генерал Жуков.

В это время в Кремле Политбюро обсуждало возможность германского нападения в субботу ночью или в воскресенье. Рассказал потом об этом заседании лишь один человек – маршал Семен Буденный, однако рассказ его рождает ощущение какой-то нереальности[15]. Присутствующим предложили высказаться о том, как следует поступить. Буденный предложил приказать войскам, находящимся к востоку от Днепра, двигаться в направлении границы: «Нападут немцы или нет, войска будут на позиции».

Ни Буденному, ни другим, кажется, не пришло в голову, что такой план двинул бы тысячи солдат по шоссейным и железным дорогам, сделав их удобной мишенью для германских пикирующих бомбардировщиков.

Кроме того, Буденный предложил снять канаты со всех самолетов, привести их в боевую готовность № 1. Обычно советские самолеты прикреплялись к земле веревками и проволокой. Предложение Буденного означало, что самолеты высвободят и советские пилоты будут сидеть в своих кабинах, готовые к взлету.

Буденный предложил также, чтобы на Днепре и Западной Двине от Киева до Риги была создана линия глубокой обороны. Он предложил мобилизовать население с лопатами, ломами и превратить берега этих рек в непреодолимые противотанковые заграждения. Он полагал, что такая линия обороны, очевидно, понадобится, поскольку немцы в полной боевой готовности, а советские войска нет.

Последовало обсуждение. Вмешался Сталин: «Буденный, кажется, знает, что делать; вот пусть он и командует».

И Буденный тотчас был назначен командующим советской Резервной армией с непосредственной задачей – создать Днепровскую линию обороны. Георгия Маленкова назначили комиссаром. Это было сделано за 9 часов до немецкого нападения. Для осуществления задачи у Буденного не было ничего – ни штаба, ни войск, ни техники, ничего совершенно. Он поспешил на улицу Фрунзе, где должен был находиться штаб его армии, предупредив Маленкова, что позвонит ему, как только сформирует штаб[16].

Адмирал Кузнецов полагает, что примерно в это время Сталин, должно быть, решил привести советские вооруженные силы в состояние боевой готовности и приказать в случае необходимости оказывать немцам вооруженное сопротивление.

Вот отчего перед Тимошенко и Жуковым лежала кипа телеграмм, когда в воскресенье в 11 вечера Кузнецов прибыл по вызову в Наркомат обороны. Они, полагает Кузнецов, работали по указанию Сталина, составляя для воинских частей приказы о боевой готовности. Эти приказы фактически не были отправлены до 12 часов 30 минут дня 22 июня. Видимо, указания, которые Сталин мог дать на заседании Политбюро, должны были выполняться в зависимости от дальнейших событий этого вечера, например от возможной встречи с Риббентропом[17].

Кроме того, было сделано следующее. В пограничные военные округа и на флоты направили специальных представителей Верховного главнокомандования, чтобы предупредить об опасности, а также дать указания о переводе частей на боевую готовность.

Именно по такому поводу оказался в субботнюю ночь генерал Мерецков в поезде «Красная стрела», направлявшемся в Ленинград. Но поскольку представителей Главного командования отправили в железнодорожных поездах, которые не могли прибыть раньше воскресенья (а в отдельных случаях – понедельника), вряд ли в Кремле существовала уверенность, что немцы нападут через несколько часов[18].

Тексты предупреждений, которые рассылали Тимошенко и Жуков (многие были получены уже после нападения немцев), лишь призывали к осторожности. Частям предписывалось быть в готовности, но запрещалось осуществлять разведку на территории противника. Строго предписывалось избегать провокаций.

В ту субботнюю ночь у адмирала Кузнецова возник серьезный вопрос.

«Я не мог отделаться от мучительных мыслей, – вспоминал он впоследствии. – Когда нарком обороны (Тимошенко) узнал о возможности нападения фашистов? Когда ему приказали перевести войска на боевую готовность? Почему приказ о боевой тревоге на флотах не отдало правительство (Сталин) вместо наркома обороны? Почему все это сделали так полуофициально и так поздно?» Через 25 лет на вопрос адмирала все еще не было исчерпывающего ответа.

Медленно тянется ночь

Сообщение адмирала Кузнецова о возможном нападении немцев в воскресенье рано утром не было для командования Балтийского флота неожиданностью. Фактически, как затем вспоминал адмирал Пантелеев, начальник штаба флота, они ждали «с минуты на минуту следующей телеграммы или звонка с ужасным словом – война!».

Приближалась полночь, когда Пантелеев был вызван к Трибуцу, командующему Балтийским флотом. «Началось!» – подумал он, торопясь в кабинет адмирала. Кроме Трибуца, там был член Военного совета М.Г. Яковенко. Трибуц сидел, откинувшись в черном кожаном кресле, нервно постукивал по колену длинным карандашом; других признаков беспокойства не наблюдалось.

«Я только что говорил с Кузнецовым, – сказал он без предисловий. – Сегодня ночью надо ждать нападения».

Пантелеев кинулся назад к своему столу, начал посылать срочные указания во все соединения флота, в штаб морской авиации, в Управление тыла и снабжения.

В сущности, флот был неплохо подготовлен к чрезвычайной ситуации. Для отражения немецкого нападения принимались меры по укреплению морских подступов к Ленинграду. Еще 7 мая адмирал Трибуц решил разместить патрульные суда у входа в Финский залив и у всех морских портов для перехвата немецких подводных лодок или надводных судов. Помешали холода, поздний ледоход, постоянные туманы. Лишь во второй половине мая одна из подводных лодок, С-7, заняла позицию в Ирбенском проливе, открывающем путь в Рижский залив. 27 мая патрульная подводная лодка С-309 заняла позицию у входа в Финский залив. Одновременно были выставлены дозорные корабли у полуострова Ханко в Финском заливе, у Либавы (Лиепаи), самого западного советского порта, от которого до советско-германской границы 120 километров, а также у Таллина и Кронштадта.

До 1 июня все советские крейсеры, большая часть миноносцев, подводных лодок и плавучая база для подводных лодок были отведены назад из Либавы в Усть-Двинск близ Риги, крепость и военно-морскую базу, где противовоздушная оборона была сильнее, чем в незащищенной Либаве. Специальный минный заградитель «Ока», с оборудованием для установки противолодочных сетей, был направлен из Либавы в Таллин, а линкор «Марат» возвращен из Таллина в Кронштадт на свою прежнюю базу.

И командующему Балтийским флотом Трибуцу, и его начальнику адмиралу Кузнецову Либава не особенно нравилась: открытая гавань; всего несколько минут лету от немецких аэродромов, расположенных в Восточной Пруссии; неподходящая для военного времени база. У командования Российского императорского флота было такое же мнение. С самого начала Первой мировой войны все военные корабли были выведены из Либавы в соответствии со стратегическими планами Российской империи.

Когда в июле 1940 года Прибалтийские государства вошли в состав Советского Союза и Либава стала советской, Сталин поднял вопрос о ее стратегическом значении. Он хотел поставить там линейный корабль. Адмирал Кузнецов решительно возражал. Сталин, молча выслушав, наконец согласился разместить в Либаве только легкие военно-морские суда, в основном бригаду подводных лодок.

Одновременно, в качестве уступки Сталину, два старых линкора, «Марат» и «Октябрьская революция»[19], были переведены из Кронштадта, с надежной, хорошо оснащенной базы, на новую базу в Таллин. Там они стояли на открытом рейде в ожидании, когда будет построен мол. Работы, которые выполняло НКВД с помощью своих трудовых ресурсов, шли крайне медленно (как и все строительство баз и укреплений в Прибалтике).

В апреле адмирал Пантелеев и несколько других представителей командования флотом поехали в Ригу для совещания с недавно образованным штабом Особого Прибалтийского округа, которым командовал генерал-полковник Ф.И. Кузнецов.

Командиры, армейские и военно-морские, долго сидели над своими картами. Восемь месяцев прошло с тех пор, как Советский Союз включил в свой состав Прибалтийские государства. Немало было сделано, многое еще предстояло сделать. Укрепления вдоль новой границы далеко не закончены. Прибалтийскому округу не хватало войск, танков, зенитных орудий, самолетов. Очень медленно шло строительство аэродромов для новых скоростных истребителей и бомбардировщиков дальнего действия (которые еще предстояло получить). Хуже всего, утверждали военные, что строительство невозможно ускорить, поскольку оно находится в руках НКВД.

У моряков были столь же серьезные недовольства. Сильно задержалось строительство новых береговых батарей, включая и те, что должны защищать Либаву от нападения с моря. Новые морские базы на Балтийском побережье только начали создаваться. Даже в Риге оборудование не закончено, будет готово лишь к 25 мая. Восемьдесят процентов морской авиации пришлось расположить на тыловых базах, далеко от возможного театра военных действий, поскольку не готовы летные полосы. Офицер, инспектировавший передовые укрепления, поражен был, увидев бетонные орудийные гнезда так близко от границы, что перед ними не было ни прикрывающих минных полей, ни заграждений. У орудий не было вращательных установок; стволы, направленные на запад, нельзя было поворачивать, и стоило неприятелю зайти в тыл, как орудия становились бесполезными. Некоторые амбразуры были слишком узки для предназначавшихся для них орудий.

Береговые батареи в Либаве установили к маю, но не было защиты со стороны суши. Военно-морское командование отвечало за оборону со стороны моря, а действиями на суше ведает Прибалтийский особый военный округ. Их взаимодействие не было разработано.

Штаб армии находился в Риге, штаб флота – за 300 километров от Риги, в Таллине. Не был решен вопрос о высшем командовании в случае войны. Аналогичная ситуация была на всех балтийских базах Ленинградского оборонительного района, исключение составлял полуостров Ханко, где командовал флот.

Отношение сухопутных сил к происходившим событиям кратко выразил генерал-полковник Ф.И. Кузнецов, командующий Прибалтийским округом. Когда адмирал Кузнецов хотел обсудить со своим однофамильцем план строительства круговой обороны Либавы и Риги, генерал Кузнецов с возмущением воскликнул: «Неужели вы думаете, что мы допустим противника до Риги?»

Трибуц, опытный моряк, человек сильный, энергичный, стремительный, не мог скрыть свою тревогу и продолжал настаивать. Лишь тогда была послана 67-я пехотная дивизия занять сухопутные оборонительные позиции у Либавы. Но это произошло перед самой войной; даже в полночь 21 июня вопрос о взаимодействии армии и флота официально еще не был урегулирован[20].

Таким образом, предложение адмирала Трибуца вывести корабли из опасного, незащищенного порта Либавы имело элементарный здравый смысл. Но существовало, и немалое, препятствие: Сталин был другого мнения. Он хотел еще летом 1940 года поставить в Либаве линейный корабль и не мог одобрить дальнейшее ослабление базы.

«Мы были уверены, что для Либавы это слишком, и, когда возросла военная угроза, было предложено перевести часть кораблей в Ригу, – отмечал Кузнецов. – Но поскольку известно было мнение Сталина, я не решался отдать приказ без разрешения сверху».

Кузнецов медлил, но в конце концов согласился поставить вопрос на обсуждение в Высшем военном совете флота в присутствии Андрея Жданова. Жданов – партийный функционер, 45 лет, лицо одутловатое; один из наиболее могущественных сподвижников Сталина. Жданова тогда многие считали возможным преемником в случае смерти Сталина – так высок был в 1941 году его престиж. Он возглавлял партийную организацию Ленинграда, в связи с этим ведал и Прибалтийским округом и более, чем другие члены Политбюро, был причастен к военно-морским делам.

В Кремле обязанности распределялись весьма странно. Нарком иностранных дел Молотов одновременно в качестве заместителя председателя Совета Народных Комиссаров отвечал за Наркомат военно-морского флота. Но именно Жданов, руководитель Ленинграда и активный претендент на место Сталина, будучи одновременно секретарем ЦК, осуществлял политическое (и фактическое) руководство флотом.

За полчаса до заседания Высшего военного совета флота, состоявшегося в конце апреля или в начале мая, Жданов появился в кабинете Кузнецова.

«Что вы хотите переводить из Либавы и почему? – спросил он.

Факты и цифры были у Кузнецова наготове. Он сообщил Жданову, что в Либаве советские военные корабли «как сельди в бочке», а около Риги есть прекрасная база и оттуда удобно двигаться в любом направлении.

Но Жданов это мнение не поддержал, буркнув: «Посмотрим, что другие скажут». На Военном совете никто не возражал, но Жданов настаивал, чтобы решение принял Сталин.

Кузнецов обратился к Сталину – ответа не было. Сохраняя копию своего донесения, он решил, как только представится случай, лично переговорить с вождем. В середине мая удалось добиться его согласия, и Кузнецов немедленно позвонил Трибуцу: «Действуйте! Согласие получено!»

Адмирала Трибуца беспокоила судьба двух линейных кораблей в Таллине. Порт был открыт для нападения с севера и пока – ни заграждений, ни сети для защиты кораблей от торпед. Он попросил разрешения перевести корабли в Кронштадт и в канун войны добился его. К вечеру 21 июня «Марат» благополучно вернулся в Кронштадт, но крейсер «Октябрьская революция» еще стоял на Таллинском рейде и был выведен оттуда лишь в начале июля.

На таллинском побережье ночь 21–22 июня была прохладной. Отправив уведомления о боевой тревоге, адмирал Пантелеев вышел из здания морского штаба. С моря дул сырой ветер. Аромат нескошенных трав доносился с ближних полей. Бледный сумрак, хотя время уже за полночь, – совсем как в Ленинграде.

Уже вышел в море траулер «Крамболь», чтобы усилить патрулирование вокруг Таллина.

Начальник тыла генерал-майор Москаленко просил у Москвы разрешения направить в Усть-Двинск груженный мазутом танкер «Железнодорожник», находившийся на пути в Либаву, а танкер № 11 – из Кронштадта в Таллин. В обоих пунктах нехватка топлива, оно им очень понадобится в случае войны. Разрешение пришло через два часа.

В 1 час 40 минут ночи Пантелееву доложили, что весь флот и все базы перешли на боевую готовность № 1. Командованию Либавы приказано отправить оставшиеся подводные лодки типа «М» (кроме трех дозорных) в Усть-Двинск, а другие плавсредства в Вентспилс, расположенный севернее Либавы на латвийском побережье. Командиру военно-морской базы Ханко приказано перевести подводные лодки и торпедные катера на другую сторону залива, на базу Палдиска, западнее Таллина. В Таллиннском порту было несколько новых, еще не совсем достроенных кораблей. Трибуц приказал: те, которые можно использовать, утром включить в состав флота; те, которые еще нельзя использовать, немедленно вернуть на ленинградские верфи.

В полночь Кузнецов позвонил Трибуцу, затем Головко в штаб Северного флота в Полярном и в Севастополь.

Черноморский флот закончил весенние учения. Кузнецов сначала не знал, разрешить ли маневры, но потом решил, что в случае войны флот может с таким же успехом находиться в море, как и на базах.

Учения закончились 18 июня, и 20 июня флот вернулся в Севастополь, на понедельник 23 июня был назначен разбор учений.

Сразу по прибытии в порт была объявлена готовность № 2. Тем не менее в субботу вечером на берегу на Графской пристани гуляли офицеры и матросы. Между берегом и кораблями усердно сновали катера. В Доме флота продолжался большой концерт, на котором присутствовал командующий флотом Ф.С. Октябрьский. На Краснофлотском бульваре шел фильм «Музыкальная история», советский вариант зарубежной картины с Фредом Астером и Джинджер Роджерс.

Некоторые из московских офицеров, прибывших на маневры, уже уехали; начальник политуправления контр-адмирал И.М. Азаров, старый морской волк, прослуживший во флоте всю жизнь, еще находился в Севастополе. Вечер он провел в летнем ресторане Дома офицеров со старым другом – балтийцем А.В. Солодуновым, руководившим теперь гидрографическими исследованиями Черноморского флота. Оба пили пиво, беседовали и не думали уходить домой. Завтра воскресенье, можно будет выспаться.

Вдруг Азаров заметил, что директор Дома офицеров и другой офицер что-то сказали группе командиров за соседним столиком, которые, тут же схватив фуражки, поспешили к выходу. Проходя мимо столика Азарова, один из них нагнулся и сказал: «Объявлена готовность № 1».

Азаров пошел прямо в штаб. Он узнал там, что начальник штаба И.Д. Елисеев собирался уже уходить домой, но раздался телефонный звонок и последовало предупреждение от Кузнецова. Дежурный офицер, капитан Н.Г. Рыбалко, провел вечер спокойно. В 22 часа 32 минуты он, позвонив на Инкерманский и Херсонский маяки, приказал зажечь огни, чтобы из гавани отбуксировали, как обычно, баржу с мусором.

В начале второго ночи Азаров стоял у окна кабинета. Как положено при готовности № 1, стали гаснуть огни Севастополя, зазвучала сирена, грохнули сигнальные выстрелы с батарей. Радио повторяло: «Внимание… Внимание…», вызывая моряков на посты.

Городские власти, полагая, что происходят очередные учения, звонили в штаб, возражая против затемнения. «Почему так быстро затемнили город? Флот вернулся с учений. Дайте людям отдохнуть».

Им велели подчиняться приказам и не задавать вопросы. Тем временем из штаба флота позвонили на электростанцию. Ток был выключен, город погрузился во тьму.

В кромешной тьме город и флот, но с двух маяков лучи еще светили. Оказалось, телефонная связь с маяками нарушена. Может быть, саботаж? Наконец туда отправили мотоциклиста, огни погасли.

Тут и там зенитные батареи выпускали пробные очереди трассирующих пуль. Истребители запускали моторы. По сигналу «боевая тревога», данному в 1 час 55 минут ночи, поток матросов и командиров устремился на корабли. К 2 часам ночи дежурный Рыбалко отметил, что флот готов отразить нападение.

Часа в 3 ночи или чуть позже с береговых акустических установок Евпатории и мыса Сарыч сообщили, что слышен шум авиационных моторов. Запросив командование морской авиации и военно-воздушного флота, дежурный Рыбалко выяснил, что в воздухе нет советских самолетов. Из ПВО позвонил лейтенант И.С. Жилин, попросил разрешения открыть огонь по «неизвестным самолетам».

Рыбалко позвонил командующему флотом адмиралу Октябрьскому, тот спросил: «Какие-нибудь из наших самолетов есть в воздухе?»

«Нет, наших самолетов в воздухе нет».

«Запомните, – сказал командующий, – если в воздухе есть хоть один наш самолет, вы завтра будете расстреляны».

«Товарищ командующий, – упорствовал Рыбалко. – Разрешите открыть огонь!»

«Действуйте по приказу», – прервал Октябрьский.

Тогда он обратился к вице-адмиралу Елисееву. Настолько уклончивым был ответ, что Рыбалко, офицер молодой, не знал, как поступить.

«Что же ответить Жилину?»

«Приказать ему открыть огонь», – решительно сказал Елисеев.

И Рыбалко сообщил Жилину: «Открывайте огонь».

Понимая, чем рискует, Жилин сказал: «Учтите, за этот приказ вы несете личную ответственность. Я делаю запись в оперативный журнал».

«Пишите, что хотите! – крикнул Рыбалко. – Но открывайте по этим самолетам огонь!»

В это время раздался гул самолетов, летевших на низкой высоте к Севастополю, треск зенитных орудий, вой падающих бомб. Лучи мощных прожекторов рассекли небо. Стали падать на землю объятые пламенем самолеты. Первый сбила батарея № 59. Над гаванью – грохот рвущихся бомб.

Произошло это после трех часов ночи. Двадцать второго июня. В воскресенье.

В Москве адмирал Кузнецов прилег на кожаном диване в углу своего кабинета. Было около трех ночи. Сон не шел. Мысли о флотах, о том, что может произойти.

Больше всего беспокоил Балтийский флот. Он с трудом удерживался, чтобы не снять трубку и опять не позвонить адмиралу Трибуцу. Но пересилил себя, вспомнив изречение Мольтке: после того как отдан приказ о мобилизации, остается только лечь спать, поскольку машина уже действует сама. Но сна не было.

Резкий телефонный звонок заставил его вскочить. Было уже совсем светло.

Он поднял трубку.

«Докладывает командующий Черноморским флотом».

По взволнованному голосу Октябрьского Кузнецов понял, что произошло нечто необычное.

«В Севастополе воздушный налет, – задыхаясь, проговорил Октябрьский. – Наши зенитные орудия отгоняют самолеты противника. Несколько бомб упало на город…»

Кузнецов взглянул на часы: 3 часа 15 минут. Началось! Нет сомнений. Началась война[21].

Он опять взял трубку и попросил кабинет Сталина. Дежурный военный ответил: «Товарища Сталина нет. Я не знаю, где он».

«У меня сообщение исключительной важности, я немедленно должен его передать лично товарищу Сталину», – сказал Кузнецов.

«Ничем не могу помочь», – ответил дежурный и спокойно повесил трубку.

Кузнецов тут же позвонил наркому обороны Тимошенко и с точностью передал ему то, что сказал Октябрьский.

«Вы меня слышите?» – спросил Кузнецов.

«Да, слышу», – ответил Тимошенко спокойно.

Кузнецов повесил трубку, через несколько минут он пытался дозвониться к Сталину по другому номеру. Ответа не было. И опять он звонил дежурному в Кремль и просил: «Пожалуйста, скажите товарищу Сталину, что немецкие самолеты бомбят Севастополь. Это война!»

«Сделаю, что смогу», – ответил дежурный.

Через несколько минут зазвонил телефон Кузнецова.

«Вы понимаете, что вы доложили?» – Это был голос Георгия Маленкова, члена Политбюро, одного из ближайших сподвижников Сталина. Голос был, как почувствовал Кузнецов, раздраженный.

«Да, понимаю, – сказал Кузнецов. – Я докладываю на свою ответственность. Началась война!»

Маленков не поверил, сам позвонил в Севастополь, и его соединили с Октябрьским как раз в то время, как в кабинет командующего входил Азаров. Так Азаров услышал конец разговора.

«Да, да, – говорил Октябрьский. – Нас бомбят…»

В этот момент раздался взрыв, зазвенели стекла. «Вот сейчас, – взволнованно крикнул Октябрьский, – разорвалась бомба, совсем близко от штаба».

Азаров и его друг переглянулись.

«В Москве не верят, что Севастополь бомбят», – сказал друг Азарова. И он был прав[22].

В течение часа Тимошенко четырежды звонил генералу Болдину, заместителю командующего Западным особым военным округом. И даже в ответ на сообщение Болдина, что идет наступление немцев, горят города, гибнут люди, каждый раз Тимошенко рекомендовал: воздержаться от действий в ответ на немецкие провокации.

Маршал Николай Воронов, начальник противовоздушной обороны, весь вечер провел за своим письменным столом в ожидании приказов. Около четырех часов утра ему впервые сообщили о бомбежке Севастополя, о налетах на Вентспилс и Либаву. Он поспешил к Тимошенко и застал там Л.З. Мехлиса, начальника Главного политуправления РККА, близкого приятеля начальника НКВД Лаврентия Берии. Воронов доложил о бомбежках. Тогда Тимошенко, вручив ему большой блокнот, попросил тут же записать это сообщение. За спиной Воронова стоял Мехлис, проверял каждое слово и затем приказал подписать. Отпустили без каких-либо указаний, распоряжений. И это в момент, когда, Воронов чувствовал, дорога была каждая минута, каждая секунда.

«Я ушел из кабинета с камнем на сердце, – вспоминал он потом. – Я понимал: они не верят, что война уже фактически началась. Мозг работал лихорадочно. Признает Наркомат обороны этот факт или нет, ясно, что началась война».

Он вернулся в свой кабинет. Стол завален телеграммами, где сообщается о воздушных налетах от Финского залива до Черного моря. Из расположенного рядом Управления бронетанковых войск прибежала дежурная, молодая женщина в берете, с револьвером на поясе, взволнованно сообщила, что в «секретном» сейфе Управления есть большой пакет с множеством печатей и надписью: «Вскрыть в случае мобилизации». Мобилизация не объявлена, а война уже началась. Что делать? Воронов ответил: «Вскрывайте пакет и действуйте!» Сам он тоже стал отдавать приказания своим командирам.

Война действительно началась, но, когда начальник Генерального штаба генерал Жуков доложил Сталину, что немцы бомбят Ковно, Ровно, Одессу и Севастополь, Сталин все еще настаивал, что это провокация «немецких генералов». Шло время, час за часом, но его невозможно было убедить.

Рассвело за окнами кабинета Кузнецова, а он все еще ждал от кого-нибудь официального приказа о начале войны или хотя бы указания сообщить флотам о наступлении немцев. Ничего! Телефон молчал. Очевидно, как пришлось ему впоследствии отметить, надежда уклониться от войны еще теплилась.

Он не мог иначе объяснить, отчего налет на Севастополь вызвал такую странную реакцию.

Он больше не мог бездействовать. Направил адмиралу Трибуцу и другим командирам короткий приказ, в котором говорилось:

«Германия предприняла нападение на советские базы и порты. Отражать силой оружия любую попытку нападения со стороны противника».

В штабе флота в Таллине адмирал Пантелеев сидел за письменным столом в длинной сводчатой галерее. Помещение береговой артиллерии служило Трибуцу командным пунктом; галерея, выстроенная еще в Первую мировую войну, была полностью под землей, не имела окон и освещалась лишь электрическими лампочками, свисавшими на голых проводах.

У одной из стен – столики телеграфистов и радистов; на огромном столе в центре помещения – карты Балтийского района.

Стол Пантелеева находился у входа в это шумное помещение. Входили и выходили офицеры, телефон звонил непрерывно. Пантелеев должен был отбирать наиболее срочные сообщения и передавать их Трибуцу.

Из Кронштадта позвонил капитан Ф.В. Зозуля: «У входа на Кронштадтский рейд сброшено 16 мин. Фарватер остается чистым». Пришло сообщение из Либавы. Капитан Михаил Клевенский докладывал, что вскоре после 4 часов утра на военный городок и в районе аэродрома были сброшены бомбы.

Из Балтийского пароходства была передана радиограмма капитана парохода «Луга» В.М. Миронова, возвращавшегося в Ленинград из порта Ханко. Ночью около 3 часов 30 минут его судно подверглось нападению немецкого самолета. Пароход был обстрелян, легко ранен матрос С.И. Клименов. Примерно в то же время, около 3 часов 20 минут, латвийский пароход «Гайсма», который вез в Германию лес, был атакован и торпедирован четырьмя катерами в районе шведского острова Готланд. На оказавшихся в воде советских моряков немцы направили пулеметы и убили несколько человек, включая капитана Николая Дуве. Это были, видимо, первые жертвы советско-германской войны.

Пантелеев огляделся. Звучали громкие команды военных. На стенных часах 4 часа 50 минут утра. Зазвонил телефон, вызывали к адмиралу Трибуцу. Когда он вошел, Трибуц с карандашом в руке стремительно шагнул к столу и устало взглянул на Пантелеева, который молча протянул телефонный бланк. Медленно заполняя бланк, адмирал читал вслух: «Германия начала нападение на наши базы и порты. Отражать противника силой оружия…»

Он вздохнул, разом поставил четкую подпись. Офицер Кашин быстро взял телеграмму, и через мгновение она уже мчалась по гудящим проводам на каждую базу и каждый корабль Балтики.

К 5 часам 17 минутам утра в каждое подразделение Балтийского флота донеслись слова: «Отражать нападение немцев».

Так, по крайней мере на одном участке – на жизненно важных морских подступах к Ленинграду – советские войска знали, что началась война, что немцы совершили нападение, что надо сопротивляться изо всех сил.

Пантелеев опять вернулся к письменному столу. Он испытывал облегчение. Кончилась неопределенность. Война.

Всходило солнце. Море было спокойно. В Суропском проливе буксир вел караван барж к таллинской гавани. Моряки спешили: уже видны гавань, дом.

Они еще не знали, что началась война.

22 июня, рассвет

Утром 22 июня командование военного округа размещалось, как и в предшествующие сто с лишним лет, в здании Российского Главного штаба в Ленинграде. Этот грандиозный ансамбль, возможно лучшее архитектурное творение России, строился в течение десяти лет – с 1819 по 1829 год. На Невском проспекте против Зимнего дворца – два крыла, соединенные аркой, воздвигнутой в честь победы России над Наполеоном в 1812 году.

Главный портал шириной в шесть метров, а высотой – в двадцать пять: три этажа ярусами и 768 сияющих окон.

Памятник российской военной славы! Неделю назад, 15 июня, сюда вернулся начальник инженерного управления полковник Б.В. Бычевский (ныне генерал-лейтенант) из инспекционной поездки по укрепленной зоне. Зона строилась для защиты военной базы на арендованной территории Ханко от нападения со стороны Финляндии. Он увидел, что работа идет неплохо, на обратном пути в Ленинград с радостью наблюдал из машины, как детишки съезжаются на лето в лагеря и детские сады Карелии. После холодной сырой весны какая зелень, какая свежесть в лесу!

Бычевский молод, энергичен. Голубые глаза; волосы, начавшие слегка редеть. Ему было известно, что в Ленинграде получены тревожные сведения (в особенности от военно-морских постов и подразделений, расположенных вдоль финской границы). Известно и о прибытии в Финляндию германских войск. Но в здании Генерального штаба все, казалось, шло в прежнем темпе. Генерал-лейтенант Маркиан Попов, как намечалось, отбыл в расположение войск. А с его отбытием здание наполовину опустело, поскольку большинство лейтенантов и старших помощников сопровождали генерала. Наводили скуку военные сводки из Западной Европы за субботу и воскресенье. Почти единственной примечательной новостью было сообщение министерства иностранных дел США о потоплении германской подводной лодкой грузового судна «Робин Мур» у побережья Бразилии.

А уж опубликованное в субботних газетах заявление ТАСС, под которым стояла дата: 13 июня, пятница, вообще ослабило напряжение в Ленинграде (и во всем Советском Союзе).

В заявлении (врученном заранее германскому посольству для отправки в Берлин) опровергались слухи об угрозе войны между Россией и Германией. В нем говорилось, что слухи распространялись перед отъездом из Москвы британского посла сэра Стаффорда Криппса, и особенно после его прибытия в Лондон. Скрытый смысл заявления состоял в том, что слухи инспирированы Криппсом или вообще англичанами.

Сообщается, говорилось также в заявлении ТАСС, что Германия предъявила различные территориальные и экономические требования, что Россия их отвергла, в результате чего Германия начала сосредоточивать войска на советской границе и теперь советские войска сосредоточиваются на германской границе.

Несмотря на очевидную абсурдность этих слухов, говорилось в заявлении ТАСС, ответственные круги в Москве сочли необходимым, ввиду усердного распространения этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в расширении и развязывании войны.

В заявлении также говорилось, что, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии нарушить пакт о ненападении и напасть на СССР лишены всяких оснований и происходящая в последнее время переброска германских войск, завершивших операцию на Балканах, в восточные и северные районы Германии происходит по причинам, не имеющим отношения к советско-германским отношениям… таким образом, все слухи о том, что Советский Союз готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными.

Под влиянием этого заявления многие командиры успокоились. «Москва знает, что делает», – говорили некоторые. Другие утверждали, что, должно быть, Сталин прав, он ведь знает все факты. Особенно успокаивало то, что даже на секретных заседаниях партийной элиты никто не упоминал, не предупреждал, не предполагал, что война близко.

В Ленинграде успокоились еще больше, когда стало известно, что секретарь обкома и горкома партии Андрей Жданов, член Военного совета Ленинградского военного округа, секретарь ЦК и правая рука самого Сталина, уезжает в летний отпуск.

19 июня в четверг Жданов поездом выехал в Сочи – любимый курорт на Кавказском побережье Черного моря. Сочи – белые особняки, субтропическая растительность, пляж, довольно каменистый. Здесь отдыхал и Сталин. Жданов часто приезжал к нему в Сочи на 2–3 недели. И уж если Жданов теперь поехал в Сочи, наверняка ничего серьезного не случится; так казалось многим. Пресса это поддерживала. В четверг «Ленинградская правда» напечатала единственное сообщение из Берлина – о подписании германско-турецкого договора о дружбе.

Бычевский ежедневно выезжал в Карелию для контроля за строительством укреплений. Он был там и в пятницу, когда вдруг позвонил генерал-майор Дмитрий Никишев, начальник штаба.

«Немедленно приезжайте, – приказал Никишев. – Немедленно!»

Через три часа Бычевский прибыл в Главный штаб.

– Хорошо, что я вас нашел, – сказал Никишев, – такое дело, друг, ситуация немного осложняется… На Карельском перешейке начинают активизироваться финны. Придется организовать боевую защиту границы. Понятно?

– Не совсем.

– Готовьте саперов к постановке на границе минных полей.

Бычевский возразил, что весь его личный состав на фортификационных работах.

– Отзови!

– А из Москвы есть указания? Я думаю, сейчас нельзя прекратить строительство укреплений.

– Мало ли что ты думаешь! – отрезал Никишев. – Собери все мины, какие есть на складах, и выдай саперам. А мы дадим приказ по армии.

Никишев удалился и заперся в кабинете с разведчиками и руководством оперативной службы, а Бычевский, вытащив из папок планы срочного минирования в непредвиденных случаях, стал составлять приказы для 14, 7 и 23-й армий, развернутых вдоль границы с Финляндией от Баренцева моря до Финского залива. Граница протяженностью в 1400 километров, не так просто ее заминировать.

А тем временем Никишев приказал генерал-лейтенанту П.С. Пшенникову, командующему 23-й армией, прикрывавшей Карельский перешеек севернее Ленинграда, переместить одну дивизию из тыла на передовую позицию у Выборга, на финской границе.

Южные и западные подступы к Ленинградской области не входили в Ленинградский военный округ. Когда в 1940 году Прибалтийские государства были включены в состав СССР, эти районы из Ленинградского округа перешли в новый Прибалтийский особый военный округ, штаб которого находился в Риге. К югу и к западу от Ленинграда у ленинградского командования войск не было, кроме нескольких артиллерийских частей, направленных в лагеря на летнюю учебу.

Но в последние недели Бычевский по распоряжению Главного штаба сосредоточился на строительстве укреплений в районе Пскова – Острова для Прибалтийского особого военного округа. Укрепления располагались примерно в трехстах километрах юго-западнее Ленинграда вдоль реки Великой. Эта зона должна была стать глубокой линией обороны в случае наступления на Ленинград с юго-запада.

Весь день в пятницу Бычевский работал над планами новых минных полей вдоль финской границы.

Он обычно поддерживал связь с генерал-майором В.Ф. Зотовым, командовавшим саперными частями в Прибалтийском особом военном округе, но в субботу был так занят, что не позвонил. Позже Зотов сказал, что в субботу занимался тоже минными полями. Он начал установку мин вдоль участка границы с Восточной Пруссией, мобилизовал часть местных жителей на рытье окопов и траншей. Но работы пришлось прекратить, чтобы не создавать панику: колхозные коровы попадали на минные поля и подрывались.

В субботу до позднего вечера Бычевский просидел в Главном штабе. Едва он добрался домой, как уже через час позвонил дежурный с сообщением, что объявлена тревога. В штабе толпились командиры, все спрашивали, что случилось, никто, видимо, не понимал причин, по которым их вызвали. Никишев ничего не объявлял. Все же Бычевский узнал, что на границе неспокойно, и приказал саперам быть наготове, если срочно придется выехать в пограничные части.

Что же происходило за сценой?

Ситуация сложилась трудная. Командующий Ленинградским военным округом генерал-лейтенант Попов (и почти все высшее военное начальство) находился на маневрах, секретарь ленинградской партийной организации Жданов был в отпуске, советские руководители второго-третьего эшелона не привыкли действовать без точных указаний сверху. А указаний не было.

22 июня в Ленинграде оставался заместитель Жданова, 2-й секретарь горкома и обкома Алексей Кузнецов.

Человек худощавый, с глубоко посаженными синими глазами, умный, энергичный, бдительный. В субботу он понял, что на границе складывается опасное положение. И он знал, что уже в течение нескольких недель немецкие самолеты нарушали границы. Он знал, что с базы Ханко сообщили о высадке немецких войск в Финляндии; знал, что все до последнего немецкие торговые суда ушли из Ленинграда, многие – не дожидаясь погрузки. Управление Балтийского торгового пароходства обращалось к нему в связи с очевидным задержанием советских судов в германских территориальных водах.

Когда после заседания в субботу вечером руководящие партийные работники Ленинграда уходили из Смольного, именно Кузнецов подошел и тихо предложил быть поближе к телефонам на случай крайней необходимости.

Он также пошел к полковнику Лагуткину, начальнику противовоздушной обороны, и спросил, где тот собирается провести воскресенье.

– А что?

– Положение на границе тревожное, – сказал Кузнецов. – Надо быть начеку.

Он чувствовал: большего сделать нельзя, иначе обвинят в распространении паники, но все же где-то около полуночи пригласил к себе в Смольный несколько наиболее ответственных руководителей. Он весьма сожалел, что Жданов был в отпуске.

Неизвестно, когда именно в Ленинградский военный округ пришла телеграмма наркома обороны Тимошенко и генерала Жукова о введении боевой готовности. Обычные советские источники утверждают, что не раньше 12 часов 30 минут ночи наркомат обороны в Москве отправил телеграммы в Ленинградский, Прибалтийский особый, Западный, Киевский и Одесский военные округа. Вполне вероятно, что в штаб Ленинградского военного округа телеграмма пришла около двух часов ночи[23].

И около двух ночи в Ленинграде штабных командиров опять начали вызывать в здание Главного штаба; а генерал Никишев с несколькими помощниками отправился в Смольный, где секретарь партийной организации созвал заседание ленинградского руководства.

Один за другим прибывали партийные руководители, быстро поднимались по лестнице на третий этаж, где находился кабинет Кузнецова. Кабинет был ярко освещен, шторы предусмотрительно задернуты. Здесь были секретари обкома и горкома, председатель исполкома Ленсовета П.С. Попков, генерал Никишев с помощниками.

Каждого, кто прибывал, приглашали занять место у длинного стола, покрытого красной скатертью. Кузнецов сидел во главе стола, молча курил. Он молчал, пока все не прибыли, наконец, взглянув на часы, показывавшие 3 часа ночи, произнес: «Давайте начинать, товарищи».

Никишев прочел собравшимся переданную из Москвы телеграмму, предупреждавшую о возможности внезапного нападения 22 или 23 июня на некоторые пограничные области, включая Ленинградскую. В телеграмме подчеркивалось, что нападение может быть спровоцировано какими-либо действиями, и строго предписывалось воздерживаться от подобных действий, но быть в полной готовности отразить удар.

В отличие от краткого предупреждения, которое дано было флоту, наземные и военно-воздушные силы получили подробные приказы, выполнить которые надлежало до рассвета. Что касается Ленинграда, то, конечно, рассвет пришел сюда раньше приказов.

Приказами предусматривалось:

A. В течение ночи 22.6.41 тайно занять огневые позиции в укрепленных пограничных районах.

Б. До рассвета 22.6.41 рассредоточить по военным аэродромам все самолеты, в том числе военные, тщательно их замаскировав.

B. Все воинские части привести в боевую готовность; войска рассредоточить и замаскировать.

Г. Противовоздушной обороне объявить боевую тревогу без увеличения личного состава. Принять все меры для затемнения наших городов и объектов.

Не принимать никаких других мер без особого разрешения.

Чтение кончилось, наступила тишина. Наконец кто-то спросил: «Как понимать телеграмму? Что это? Война?»

«Возможно, что война», – осторожно ответил Кузнецов.

Очевидно было, что ленинградское военное командование не могло выполнить приказы в течение 100–130 минут, остававшихся до немецкого нападения. А указания насчет секретности, маскировки нелепы в условиях ленинградских белых ночей.

Заседание в кабинете Кузнецова все еще продолжалось, когда раздался телефонный звонок из Москвы. Было около 5 часов утра.

Кузнецову сообщили, что немецкие самолеты бомбили Киев, Минск, Севастополь, Мурманск. Он объявил об этом собравшимся с обычной невозмутимостью.

Пока в Смольном совещались, военные в Главном штабе ждали и волновались. Переговариваясь между собой, они ожидали приказов начальства. То же происходило в других советских военных штабах: люди, поднятые ночью по команде «тревога», собрались, но не знали, что происходит и что они должны делать.

На подступах к Ленинграду отражать наступление немцев из Восточной Пруссии должен был Прибалтийский особый военный округ под командованием генерал-полковника Ф.И. Кузнецова. Войска генерала Кузнецова были разбросаны по территории, раскинувшейся на сотни километров. Многие части отбыли на учения в летние лагеря, другие в это время перемещались на новые позиции. Генерал Кузнецов – очень старый офицер с большими теоретическими знаниями, но малым практическим опытом по командованию войсками. Раньше он преподавал в Академии имени Фрунзе, впоследствии станет командующим Центральным фронтом, затем 25-й особой армией, участвовавшей в обороне Крыма. Деятельность его на всех постах оценивалась весьма невысоко. По мнению окружающих, человек нерешительный, плохой организатор, он отличался таким апломбом, что неспособен был воспринимать чужое мнение и быстро действовать в критических ситуациях. Трудно было найти более неподходящего человека для столь ответственного руководства в условиях того хаоса и неустойчивости, которые сложились к этому времени.

Недостатки генерала Кузнецова повлияли на ситуацию, в которой оказался Прибалтийский особый военный округ.

Один из офицеров, генерал-майор М.М. Иванов, командир 16-го стрелкового корпуса, спокойно приказал своему корпусу занять оборонительные позиции вдоль границы и доставить на передовую снаряды. Но Кузнецов приказал вернуть боеприпасы на склад. Иванов приказа не выполнил, в результате, когда немцы атаковали его корпус, нападение было отбито.

Нерасторопность Кузнецова проявилась и в том, что лишь 15 июня он обратился в Москву с просьбой ускорить доставку затребованных ранее 100 тысяч противотанковых мин, 40 тысяч тонн взрывчатки, 45 тысяч тонн колючей проволоки.

18 июня он распорядился начать затемнение городов и военных объектов Прибалтики, но, когда из Москвы Жуков приказал отменить затемнение, Кузнецов послушно согласился. Рига, Каунас, Либава, Шяуляй, Вильнюс, Даугавпилс были освещены по-прежнему[24].

В начале июня начались обычные учения. Около Паневежиса Кузнецов с помощниками организовали полевой штаб. А вечером 21 июня почти во всех воинских частях 11-й армии, одной из трех, которыми командовал Кузнецов, побывала большая группа политработников из Главного политуправления Красной армии. Политработники убеждали командиров и красноармейцев, что войны не будет, что слухи о войне – провокация. Поскольку заверения исходили от Москвы, некоторые командиры перестали соблюдать предписанные ранее меры предосторожности. Работы по установке минного поля близ Таураге приостановили.

Около 2 часов 30 минут ночи 22 июня, когда пришло сообщение Тимошенко о введении боевой готовности, Кузнецов приказал своим армиям занять передовые позиции, выдать боеприпасы, произвести установку минных полей, подготовить противотанковые рвы, быть готовыми отразить любые серьезные действия немцев, но не вести огонь по их самолетам и не отвечать на провокации. Немногие из частей, находившихся на передовой, успели получить этот приказ; большинство, совершенно не представляя обстановки, неожиданно оказались втянутыми в бой[25]. Генерал-лейтенант П.П. Собенников командовал 8-й армией Прибалтийского особого военного округа. Ему поручена была оборона приморских районов на границе с Восточной Пруссией. Как вспоминал потом Собенников, нападение для большинства явилось полной неожиданностью.

В предрассветные часы он успел приказать некоторым частям начать продвижение к границе. Но тыловые части понятия не имели, что происходит западнее, где уже началось немецкое наступление.

В Ленинграде в здании Главного штаба ситуация не была столь катастрофической. Генерал Никишев примчался в штаб из Смольного часов около 5 утра, вызвал в кабинет ожидавших его командиров:

«Это война, товарищи! Фашистская Германия совершила нападение. Приступайте к выполнению мобилизационных планов».

Командиры ринулись в свои кабинеты, дрожащими руками вставляли ключи в замки огромных сейфов и, достав опечатанные красные пакеты с мобилизационными приказами, вскрывали их.

«Неожиданно, – вспоминает Бычевский, – на нас навалились груды незавершенных дел. Два инженерных полка и один понтонный полк надо было переформировать в отдельные батальоны, подготовить и отправить на усиление армейских подразделений. Пришлось прекратить бетонирование укреплений».

Но и тогда не все командиры поверили в необходимость действовать.

Майор Николай Иванов усомнился: «Может, с этим не надо спешить? Из Москвы ведь нет приказов».

Но Бычевский твердо велел исполнять свой приказ. Бросить на второй армейский рубеж весь наличный запас цемента и стали.

Иванов с минуту подумал, протер белым носовым платком очки, потом с уверенностью сказал: «Значит, действительно война. Ладно, будем воевать!»

В Главный штаб был срочно вызван и генерал Духанов; он в дальнейшем прославился как героический командир 67-й армии, одной из наиболее стойких на Ленинградском фронте. Старый кавалерист, начинавший военную карьеру еще в царской армии. В последние годы он был инспектором военных академий.

В эту ночь его разбудил телефонный звонок. Еще не успев одеться, он заметил возле дома ожидавшую его штабную машину.

Улицы были пустыми. В машине, которая мчалась по бульвару Профсоюзов мимо Адмиралтейства, он что-то ворчал насчет «идиотов, которые поднимают тревогу в мирное время».

Он вошел в кабинет и едва успокоился, как сообщили о нападении немцев. Машинально взглянув на календарь, он с удивлением обнаружил, что там новая дата. «22 июня, воскресенье», – тревожно надвигались красные буквы. И черными буквами – «Год 1941». Это его адъютант вчера, уходя из кабинета, сорвал очередной листок.

В пределах часа Духанов получил приказ: отправиться в Кингисепп, находившийся юго-западнее, в ста километрах от Ленинграда, с приказом 191-й пехотной дивизии – развернуться вдоль берега Финского залива от Кунды до Усть-Нарвы для защиты песчаного побережья от высадки немецких десантов.

Шофер ждал его у здания Главного штаба. Лучи утреннего солнца освещали широкую свежевымытую Дворцовую площадь, розовые отблески играли в окнах Зимнего дворца, резче выступали очертания сероватых скульптур. Солнечным заревом была охвачена александрийская колонна.

Духанов сел на переднее сиденье рядом с шофером. Под аркой здания Главного штаба возникла юная пара, молодой человек обнял девушку, нежно поцеловал. В утренней тишине звучал ее счастливый смех.

Скоро, думал Духанов, эту светлую радость задушит страшное слово «война!». И, повернувшись к шоферу, сказал:

«Поехали! Дорога у нас долгая».

Рано утром Духанов прибыл в штаб 191-й дивизии. Дежурный привычно откозырял: «Никаких происшествий не было».

Беседуя с командиром 191-й дивизии, Духанов не мог мысленно отделаться от слов: «Никаких происшествий не было».

Неспокойно прошла ночь в большом каменном доме в Леонтьевском переулке – узеньком проходе, ведущем от улицы Горького через старую купеческую часть Москвы к Никитским воротам. Дом № 10.

У массивной двери стоят на страже мощные колонны. С улицы незаметно, чтобы там внутри происходило что-либо необычное, между тем в эту ночь в германском посольстве не спали. Поздно вечером, после встречи с Молотовым в Кремле, посол граф Шуленбург вместе с верным другом Густавом Хильгером сели составлять последнее донесение из России.

Задача нелегкая. Уже несколько дней посольство было занято уничтожением секретных документов. Шуленбург знал: скорее всего, война вспыхнет перед рассветом, лишь внезапный, неожиданный поворот событий мог удержать Германию от войны с Россией. Тоска охватывала от этой перспективы. Хильгер тоже ощущал подавленность, даже еще острее. Родившись в Москве, в зажиточной купеческой немецкой семье, он отдал жизнь России, почти в той же мере был русским, как и немцем.

И он, и посол все сделали, чтобы предотвратить войну. Они даже рискнули предостеречь Деканозова, русского посла в Берлине, когда тот в середине мая приезжал в Москву. Дали ему понять, с той мерой откровенности, какую могли себе позволить, что Гитлер готовит нападение. Ведь это государственная измена, их расстреляют, если Гитлер когда-нибудь узнает, что они сделали. Но Деканозов, с упорством прислужника, прошедшего истинно сталинскую выучку, не хотел слушать: не может он говорить о таких вопросах, только Молотов может.

Наконец фон Шуленбург и Хильгер, крайне разочарованные, оставили свои рискованные попытки[26].

И теперь, в ночь с 21 на 22 июня, Шуленбург составлял телеграмму в Берлин, в министерство иностранных дел, в которой сообщал о странном разговоре час назад с Молотовым в Кремле. Он терпеливо информировал руководство о вызывавших почти жалость усилиях Молотова начать новые переговоры, выполнить любые требования Гитлера, когда армии Гитлера уже двигались к границе, чтобы на рассвете начать войну.

Ни Шуленбург, ни Хильгер не рассчитывали, что телеграмма повлияет на решение Берлина. Зная, что жребий брошен, они лишь хотели выполнить свою задачу до конца.

Телеграмма составлена, зашифрована, отправлена в 1 час 17 минут. Посол ушел в свою квартиру ждать событий; с ним один из помощников, Гебхардт фон Вальтер. Хильгер остался в посольстве. Там еще было несколько человек. Не только женщины, дети и представители немецких деловых кругов уехали, но и немецкие эксперты, выполнявшие здесь различные задачи (главным образом связанные с поставками). Исчезли немецкие специалисты, завершавшие в Ленинграде постройку крейсера «Лютцов», как раз в тот вечер уехал последний – военно-морской атташе капитан фон Баумбах. И консульства собрались в путь. Все собрались, кроме небольшой группы немцев, ехавших в транссибирском экспрессе из Токио в Москву.

Было утро 22 июня. Уже неделю посол знал, что в этот день начнется наступление. Скорее всего, в 4 часа утра, эту новость привез вчера из Берлина Вальтер.

Внезапно раздался звонок дежурного. Из Берлина передают длинную телеграмму. Вполне можно себе представить о чем. Посол вздохнул и пошел обратно в канцелярию. Три часа ночи. В начале телеграммы стояло: «Очень срочно. Государственная тайна». Вручить следовало лично послу.

Прочитав первые слова, он уже знал, что идет дальше. Начало было такое:

«С получением этой телеграммы все оставшиеся шифры уничтожить. Радиопередатчик вывести из строя. Уведомите, пожалуйста, немедленно господина Молотова, что для него имеется очень срочное сообщение и поэтому вы хотели бы сразу же с ним встретиться…»[27]

Посол устало поглядел на Хильгера и Вальтера. Те покачали головами. Телеграмма была длинная, на передачу и расшифровку ушел час. Поручили сотруднику позвонить в Кремль. Лимузин опять подкатил к подъезду посольства.

В начале шестого фон Шуленбург и Хильгер быстро мчались по улице Герцена в направлении Кремля. Машина свернула на Моховую, затем влево мимо Александровского сада к Боровицким воротам Кремля. Город спал, но было уже светло, почти как днем. За кремлевскими стенами из красного кирпича тихо и плавно протекала Москва-река, ее зеркально-спокойные воды. Воздух был пропитан ароматом акаций и первых роз, цветущих в Александровском саду.

Кремлевские часовые, коснувшись красных с синим фуражек, отдали честь, поглядели, знаками показали, что можно въезжать в Кремль.

И около 5 часов 30 минут утра фон Шуленбург и Хильгер вошли в кабинет Молотова, расположенный в кремово-желтом правительственном здании.

Молотов пригласил их сесть за длинный стол, покрытый зеленым сукном. Лицо у него было усталое, измученное, суровое. Фон Шуленбург извлек телеграмму, стал читать: «В настоящий момент министр иностранных дел рейха вручает советскому послу в Берлине меморандум…»

«Уже три часа идет страшная бомбежка!» – вырвалось у Молотова, не сумевшего сдержаться.

Оторвавшись от бумаги, фон Шуленбург молчал. Затем десять минут продолжал монотонно читать и заключил: «Таким образом, советское правительство нарушило свои соглашения и намеревается с тыла напасть на Германию, которая борется за свое существование. В связи с этим фюрер приказал германским вооруженным силам противодействовать этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами».

Последовало несколько мгновений полного молчания. Казалось, Молотов старается всеми силами сохранить полнейшую невозмутимость. Наконец он сказал: «Это надо понимать как объявление войны?»

Шуленбург беспомощно пожал плечами.

Тогда Молотов с возмущением стал говорить. Эта телеграмма – не что иное, как объявление войны. Ведь германские войска уже перешли границу, бомбят советских граждан. «Небывалое злоупотребление доверием». Германия напала на Россию без всякой причины, все приведенные оправдания – лишь отговорки. Утверждения о сосредоточении советских войск – чистейшая выдумка. Если у германского правительства имелись претензии, то следовало послать ноту советскому правительству, а не развязывать войну.

«Мы этого, во всяком случае, не заслужили», – сказал Молотов.

Посол в ответ попросил, чтобы персоналу посольства было дано разрешение покинуть Советский Союз в соответствии с международным правом. Молотов холодно ответил, что отношение к немцам будет строго основываться на взаимности.

Посол и Хильгер пожали руку Молотову, снова сели в машину. Тихо урчал мотор, машина мягко шла по удобному пологому спуску. Хильгер потом вспоминал, что, выезжая из Кремля, они видели, как подъехало несколько машин; он узнал некоторых генералов, занимавших в армии высокие посты.

От Кремля до посольства меньше пяти минут езды. На обратном пути они молчали. Хильгер с детства знал этот район. Проезжая по улицам, он с замирающим сердцем думал о том, что никогда их больше не увидит[28].

В 3 часа ночи зазвонил телефон в советском посольстве в Берлине, прервав неспокойный сон советника Валентина Бережкова. Незнакомый голос уведомил, что министр иностранных дел Риббентроп находится в министерстве и желает немедленно видеть посла Деканозова. Незнакомый голос, официальный тон. Бережков почувствовал внезапный озноб, но отогнал опасения. Он рад, что в ответ на неоднократные просьбы министр готов принять Деканозова.

«Мы не знаем ничего о просьбах, – неприветливо ответил тот же голос. – Мне поручено вам передать, что рейхсминистр Риббентроп желает немедленно видеть советского представителя».

Какое-то время понадобится, чтобы разбудить Деканозова и вызвать машину, объяснял Бережков. Но ему ответили, что у подъезда советского посольства стоит машина, посланная Риббентропом.

Выйдя на Унтер-ден-Линден, Деканозов и Бережков увидели ожидавший их черный «мерседес». Их сопровождали офицер дивизии СС «Мертвая голова», у которого на фуражке мерцало изображение черепа, и сотрудник протокольного отдела, тоже в форме. Всходило солнце, уже первые лучи осветили Бранденбургские ворота. Наступал чудесный, ясный, теплый день.

При въезде на Вильгельмштрассе они увидели толпу. Вход в министерство иностранных дел освещали прожектора. Фотографы, кинооператоры, журналисты, официальные лица. Чувство тревоги не покидало Бережкова. Они с Деканозовым поднялись по длинной лестнице, прошли по коридору. Люди в форме стояли вдоль стен коридора, браво отдавали честь, щелкали каблуками. Направо был кабинет Риббентропа – огромная комната, в глубине которой за письменным столом сидел министр в серо-зеленом мундире. Справа от двери – группа нацистских чиновников; они остались на месте, когда вошли русские. Деканозов молча пересек огромный кабинет, а Риббентроп молча встал, наклонив голову, подал руку, предложил гостям сесть у стоявшего рядом круглого стола. Бережков заметил, что лицо у Риббентропа обрюзгшее, землисто-серое, глаза воспаленные. На ходу он слегка пошатывался. «Да он пьян!» – подумал Бережков. Когда сели к столу и министр начал говорить, глотая слова, стало ясно, что он действительно пьян.

Деканозов принес текст последних предписаний, полученных из Москвы, но Риббентроп эту тему отклонил. Есть другой вопрос. Немецкому правительству стало известно о концентрации советских войск вдоль германской границы. Оно уведомлено о враждебной позиции советского правительства, представляющей серьезную угрозу для германского государства. Советские вооруженные силы неоднократно нарушали государственные границы Германии.

Он представил меморандум, где подробно перечислялись претензии нацистов. Советское правительство готовится нанести смертельный удар по немецкому тылу в момент, когда Германия ведет борьбу не на жизнь, а на смерть с англосаксами. Фюрер не может допустить такую угрозу и приказал войскам принять соответствующие ответные меры.

Деканозов прервал его, напомнив, что искал встречи, что имел от правительства предписание обсудить с Риббентропом ряд вопросов о советско-германских отношениях.

Риббентроп резко прервал Деканозова. Ему нечего добавить к сказанному, кроме одного: действия Германии нельзя считать агрессией. Он встал, немного пошатываясь, и произнес: «Фюрер приказал мне официально сообщить вам об этих мерах по защите Германии».

Поднялись и русские дипломаты. Риббентроп выразил сожаление, что дело приняло такой оборот, сообщил, что всерьез хотел строить отношения между двумя странами на здоровой, разумной основе. Деканозов тоже выразил сожаление. У германского правительства совершенно неверное представление о позиции Советского Союза.

Когда русские дипломаты выходили из кабинета, Риббентроп догнал их; торопливо, хриплым шепотом, бессвязной скороговоркой прозвучали его слова: «Передайте Москве, что я был против нападения».

Они вышли на улицу. Было уже совсем светло. Защелкали фотоаппараты, стрекотали кинокамеры. Вернувшись в посольство, они пытались вызвать Москву. Четыре часа ночи (в Москве 6 часов утра). Телефонная связь прервана. Пробовали отправить посыльного на телеграф. Ему отказали. Но сзади посольства имелись ворота, Бережков проскользнул в них на маленьком автомобиле «опель-олимпия», добрался до главного почтамта, подал телеграмму.

– Москва? – удивился почтовый служащий. – Вы разве не слышали, что произошло?

– Все равно посылайте! – сказал Бережков. – Пожалуйста, сделайте.

Но телеграмма так и не дошла до Москвы.

Что же происходило в Кремле, когда при всех гитлеровских искажениях и уловках война была официально объявлена? Ответить на этот вопрос до сих пор нелегко.

Директива № 1 Наркомата обороны за подписью маршала Тимошенко и генерала Жукова была объявлена лишь в 7 часов 15 минут утра; уже 4 часа шло немецкое наступление. А в ленинградский Главный штаб она поступила в 8 утра. И приказ был сформулирован странно. В нем не говорилось, что фактически Германия и Россия находятся в состоянии войны. Казалось, те, кто составлял документ, вовсе не были в этом уверены. Неудивительно, что советские вооруженные силы были сбиты с толку.

Советским командирам приказали атаковать и уничтожить противника, вторгшегося на советскую территорию, но переходить при этом на германскую территорию запретили. Производить над территорией противника воздушную разведку и налеты можно было, но не более чем на 100–160 километров. Разрешили бомбить Кенигсберг и Мемель, но летать над Румынией или Финляндией без специального разрешения запрещалось.

Если это война, то, видимо, ограниченная. Когда ленинградское командование узнало о запрещении полетов над Финляндией, оно утратило дар речи: ведь уже сбит (один, во всяком случае) немецкий самолет, базировавшийся в Финляндии.

Полковник Бычевский встретил в коридоре Главного штаба начальника разведки П.П. Евстигнеева. Они давно вместе служили в Ленинграде.

– Читал приказ? – спросил Евстигнеев.

– Читал. Как думаешь, Петр Петрович, финны будут участвовать?

Евстигнеев сердито бросил:

– Еще бы. Немцы метят на Мурманск и Кандалакшу, а Маннергейм мечтает о реванше. Их авиация уже действует.

В Москве адмирал Кузнецов нервничал все больше. Уходит время. Две главные заботы – возможность высадки десанта в Прибалтике, в тылу советских войск, и воздушные налеты немцев на военно-морские базы Балтийского флота. Кремль молчит. Это тревожило больше всего. Звонок Маленкова был последним из Кремля. Маленков говорил неприветливо; раздраженно выразил недоверие, когда Кузнецов доложил о налетах немцев на Севастополь. И никаких указаний из Кремля, никаких указаний от наркома обороны. Правда, на собственную ответственность он приказал флотам противостоять нападению немцев, но только «оказывать противодействие противнику» недостаточно. Пора дать приказ вооруженным силам нанести противнику ответный удар как можно скорей и эффективней.

Но даже он, самый независимый из советских командиров, не смел дать подобный приказ на свою ответственность.

«Флот не мог действовать один, – замечает Кузнецов. – Необходим согласованный план и совместные действия всех вооруженных сил».

Он знал, его флоты подготовлены и сумеют достойно ответить на вызов. Но что на самом деле происходит в Либаве, Таллине, на Ханко и на балтийских подступах к Ленинграду?

Настало утро, прекрасное, солнечное, свежее. Около десяти утра. Кузнецов больше не мог ждать. Он сам пойдет в Кремль и доложит о сложившейся ситуации. Улица Коминтерна. Движение небольшое, народу в центре немного, все уже отправились за город. Нормальная мирная жизнь. Иногда лишь стремительно промчится машина, распугивая пешеходов.

И вокруг Кремля тишина. Багряно-красным пламенем горели недавно посаженные цветы в Александровском саду. Дорожки заново расчищены и посыпаны красноватым песком в ожидании воскресного гулянья. На скамейках уже сидели, греясь на солнце, бабушки с внучатами.

Часовые у Боровицких ворот, в парадных белых кителях и синих брюках с широкими красными лампасами, лихо отдали честь, заглянули в машину и сделали знак проезжать. Машина адмирала помчалась по склону, свернула во внутренний двор у Дома правительства.

Кузнецов поглядел внимательно вокруг. Нет машин. И нет людей. Все опустело, тишина. Выехала одна машина, остановилась, пропуская адмирала через узкий проезд.

«Руководство, видимо, заседает где-то еще, – решил Кузнецов.

– Но почему все еще нет официального сообщения о войне?» Где же руководители? Что происходит?

Всю дорогу он размышлял об этом, а вернувшись в Наркомат военно-морского флота, спросил дежурного: «Кто-нибудь звонил?»

«Нет, – ответил дежурный. – Никто не звонил».

Весь день Кузнецов ждал. Но правительство молчало. И молчал Сталин. Вечером наконец позвонил Молотов. Спросил, как дела на флоте.

Что слышал Сталин

Беломраморный с позолотой огромный Георгиевский зал в Кремлевском дворце был переполнен. 31 декабря 1940 года здесь собрались военные. Уже две недели в Москве шло совещание командиров, стоявших во главе армии, эти несколько сот человек обсуждали неотложные вопросы. Командующий Западно-Сибирским военным округом М.И. Калинин вспоминает, что всех тогда волновал один главный вопрос: нападет ли Германия и когда это может произойти?

«Очевидно было, что фашисты спешат, – вспоминает М.И. Калинин, – они все, что могли, делали, чтобы проверить нашу силу».

Официально ничего не говорилось о Германии до самого новогоднего вечера, на котором должен был выступить Сталин. «Он этот случай использует и предупредит, что до войны с Германией, быть может, остаются считаные месяцы», – думали многие командиры. И об этом они тихо говорили между собой, прогуливаясь по дворцовому паркету, разглядывая белые мраморные таблички, на которых золотом были высечены имена георгиевских кавалеров. Георгиевский крест (в Англии ему соответствовал Викторианский крест) был высшей военной наградой в царские времена. Давно пал царский режим, но имена российских героев полностью сохранились.

Вдруг зал охватило волнение. Появился Сталин. Выйдя откуда-то из внутренних помещений дворца, он стоял перед залом и привычно хлопал в ладоши, по русскому обычаю, пока длилась овация.

Наконец аплодисменты стихли, все ждали, затаив дыхание. Сталин загадочно улыбнулся и сказал: «С Новым годом! С новым счастьем!»

Еще несколько обычных приветствий, и, поручив маршалу Клименту Ворошилову вести прием, Сталин ушел. Ворошилов также поздравил всех с Новым годом, чуточку теплее, и на этом прием закончился.

Командиры в недоумении вышли из Кремля. Была снежная ночь. Многие отправились в Центральный дом Красной армии на веселую встречу Нового года – с водкой и таким количеством тостов, что запомнить их способен далеко не всякий.

«Пока, видимо, нельзя говорить об этом», – решили М.И. Калинин и его товарищи. Они больше ни о чем не спрашивали, давно усвоив, что Сталин непостижим и задавать вопросы – занятие не только бесполезное, но часто опасное.

Военное совещание продолжалось до 7 января. Затем командиры менее высокого ранга вернулись к месту службы, а для командиров более высокого ранга проводились военные учения с 8 по 11 января. За этим последовала конференция в Кремле – с участием Сталина и Политбюро. Перед этой аудиторией Сталин на этот раз упомянул о растущих симптомах надвигающейся войны, однако не говорил, когда она может, по его мнению, начаться. Он говорил о возможности войны на два фронта – с Германией на западе и Японией на востоке, о том, что Россия должна быть к этому готова. Полагая, что война будет маневренной, он предлагал увеличить мобильность пехотных частей, сократить их численность; предупредил, что война будет массовой, поэтому важно сохранить превосходство в людях и технике над возможным противником из расчета два к одному или три к одному. Использование подвижных моторизованных частей, оснащенных автоматическим оружием, потребует особой организации баз снабжения и больших технических резервов. Некоторых слушателей удивили подробные рассуждения о том, как мудро поступило царское правительство, заготовив на случай войны запасы сухарей. Сухари – очень хороший продукт, говорил он, особенно если их запивать чаем.

Другие слушатели крайне встревожились, когда Сталин сказал (а остальные преданно его поддержали), что превосходство из расчета по крайней мере два к одному требуется для успешного наступления не только в районе главного прорыва, но и по всему фронту военных действий. Реализация такой доктрины потребует невиданных людских ресурсов, техники, тылового обеспечения. Советские командиры соглашались, что подавляющее превосходство необходимо в районе прорыва, но не понимали, зачем такие огромные скопления войск на спокойных, второстепенных участках.

Еще больше их тревожило, что планы и подсчеты, которые должны были усилить Красную армию, дать ей возможность противостоять германской угрозе, предполагалось завершить лишь к началу 1942 года. Но война, быть может, не захочет столько ждать.

По коридорам Кремля и Наркомата обороны ползли слухи, и все же чувствовалось, что действия, предпринятые после совещания, продиктованы вовсе не кризисом, не чрезвычайными обстоятельствами. Среди командного состава новые перестановки. На должность начальника штаба вместо маршала Мерецкова назначили генерала Жукова главным образом потому, что доклад Мерецкова о маневрах, сделанный 13 января в Кремле, не понравился[29].

Генерала М.П. Кирпоноса перевели из Ленинграда в Киев, а генерала Маркиана Попова – с Дальнего Востока на место Кирпоноса в Ленинград.

По мнению советских маршалов, переживших войну, в январе 1941-го главная ошибка была в том, что Сталин не хотел верить в близость войны и не отдал приказа о подготовке срочных планов.

Конкретной информации о намерениях Германии накопилось у Сталина вполне достаточно, и ее количество заметно росло. Первым намеком на то, что может произойти в будущем, явилось донесение, которое Кремль получил в июле 1940-го от советского разведывательного управления (НКГБ). В нем сообщалось, что нацистский Генеральный штаб запросил у германского министерства путей сообщения данные о возможности перебросить по железной дороге войска с запада на восток. Именно в это время Гитлер и его Генштаб начали серьезно рассматривать вопрос о нападении на Россию; к 31 июля 1940 года составление военных планов уже шло полным ходом[30].

Нет указаний на то, что Сталин или еще кто-нибудь из высших советских руководителей обратили внимание на первые предупреждения разведки. Лишь после недружественных переговоров между Молотовым и Гитлером в Берлине в ноябре 1940 года, когда выявились германо-советские разногласия по поводу сфер влияния и раздела мира, среди советских военных начались разговоры об изменении в отношениях с Германией и о том, что это может привести к войне. Маршал А.М. Василевский, сопровождавший Молотова в Берлин, вернулся с уверенностью, что Германия нападет на СССР. Его мнение разделяли многие военные. «Молотов, конечно, сообщил Сталину о всеобщей уверенности, что рано или поздно Гитлер нападет, – думал Василевский, – но Сталин не поверил». Осенью 1940 года Главное командование дважды представляло правительству мобилизационные планы стратегического развертывания советских вооруженных сил в случае нападения немцев, но они не возымели действия. Еще в сентябре 1940 года советские командиры на западной границе говорили о гитлеровском «дранг нах остен», о том, что Гитлер носит в кармане портрет Фридриха Барбароссы. Анализировались военные учения, основанные на предполагаемом нападении немцев, но при этом политработники осуждали генералов за «германофобию».

Для военных было небезопасно открыто высказывать свои мысли о Германии, пока Сталин упорно надеялся, что Гитлер будет выполнять советско-германский пакт. После переговоров Гитлера с Молотовым Сталин и Молотов стали отмечать, что Германия не так точно и тщательно, как прежде, выполняет связанные с пактом обязательства. Однако серьезного значения этому не придавали.

18 декабря Гитлер утвердил план «Барбаросса», план вооруженного нападения на Россию. На следующий день в полдень он принял нового советского посла В.Г. Деканозова, который почти месяц ждал в Берлине возможности вручить свои верительные грамоты. Гитлер очень любезно принял Деканозова, извинился, что «был очень занят военными делами» и не мог встретиться раньше. Через неделю, в первый день Рождества, советский военный атташе в Берлине получил анонимное письмо с предупреждением, что немцы готовятся напасть на Россию весной 1941 года. К 29 декабря в руках советской разведки были основные сведения о плане «Барбаросса», его масштабах и намеченном времени осуществления.

К концу января в Москву из Берлина вернулся японский военный атташе Ямагучи. О своих впечатлениях он рассказал сотруднику советской военно-морской дипломатической службы. Немцы, сказал он, весьма недовольны Италией, им нужно другое поле деятельности.

«Не исключаю возможности конфликта между Берлином и Москвой», – заявил, в частности, Ямагучи.

Маршалу Ворошилову доложили об этом 30 января 1941 года.

К концу января Наркомат обороны был достаточно встревожен, стали составлять общую директиву для пограничных частей и флотов, при этом впервые Германия упоминалась как возможный противник в будущей войне.

Примерно в то же время Главное политуправление Красной армии обратилось к Жданову, который возглавлял идеологическую работу партии, с предложением об усилении в армии основ пропаганды. Если слишком подчеркивать «всепобеждающую силу» Красной армии, постоянно убеждать, что она слишком сильна и никто не осмелится на нее напасть, создается чрезмерная уверенность. Надо подчеркивать, настаивал Главпур, что необходима бдительность, готовность, сознание того, что существует опасность нападения. Но Сталин категорически запретил такой подход, боясь, что немцы его сочтут подготовкой к нападению.

В самом начале февраля в Наркомат военно-морского флота стали почти ежедневно приходить сообщения о прибытии немецких военных специалистов в болгарские порты Варна и Бургас и о подготовке к размещению береговых батарей и зенитных частей. Седьмого февраля об этом доложили Сталину. В то же время ленинградское командование сообщило о передвижении германских войск в Финляндии, о переговорах немцев со шведами насчет переброски германских войск через шведскую территорию.

Где-то около 15 февраля в советское консульство в Берлине явился немец, рабочий типографии. Он принес немецко-русский разговорник, который у них печатали огромным тиражом. Там были такие фразы: «Где председатель колхоза?», «Вы – коммунист?», «Как фамилия секретаря партийного комитета?», «Руки вверх, или буду стрелять!», «Стой!», «Сдавайся!».

Ясно было, что имелось в виду.

Посольство в Берлине отмечало, что в немецкой печати все больше появляется заметок о «военных приготовлениях» на советской стороне германской границы. Такие же зловещие сообщения появлялись перед нападением Германии на Польшу и Чехословакию.

Но казалось, ни одно из этих донесений не в силах было нарушить олимпийское спокойствие Сталина. В День Красной армии, 23 февраля, Наркомат обороны по указанию Мерецкова издал приказ, в котором Германия была названа возможным противником и пограничным районам предлагалось произвести необходимую подготовку. Но к этому времени на место Мерецкова назначили Жукова; новый начальник Генерального штаба не особенно много сделал во исполнение приказа Мерецкова. Решено было создать 20 новых механизированных корпусов, увеличить количество частей ВВС, но толку было мало, поскольку отсутствовали необходимые для этого танки, самолеты и прочая техника.

В ежедневных бюллетенях Генерального и Главного морского штабов стали появляться заметки о приготовлениях Германии к войне против России. В конце февраля и в начале марта почти ежедневно совершались разведывательные полеты германских самолетов над Балтикой. Органы госбезопасности получили сведения, что нападение Германии на Британские острова отложено на неопределенное время – до конца войны против России.

Немецкие самолеты так часто летали над Либавой, Таллином, островом Эзель и Моонзундским архипелагом, что адмирал Кузнецов дал разрешение Балтийскому флоту без предупреждения открывать заградительный огонь. Приказ Кузнецова был утвержден 3 марта. А 18 марта над Либавой появились германские самолеты, и по ним был открыт огонь. Появлялись нацистские самолеты и в небе под Одессой. После одного из таких инцидентов адмирала Кузнецова пригласили в Кремль. Сталин был вдвоем с начальником НКВД Берией. Кузнецова спросили, чем вызван приказ обстреливать германские самолеты. Он пытался отвечать, но Сталин, прервав его и сурово отчитав, заставил отменить приказ. И 1 апреля приказ был отменен, опять германские самолеты вовсю летали над советской территорией. Ведь приказ Кузнецова был нарушением приказов Берии, запрещавших генералам в пограничных районах и вообще всем военным частям обстреливать немецкие самолеты[31].

А разведданные между тем накапливались. В марте органы госбезопасности получили сообщение о встрече румынского диктатора маршала Антонеску с германским представителем Берингом; на встрече обсуждался вопрос о войне с Россией. 22 марта НКГБ была получена достоверная, как они считали, информация о том, что «Гитлер дал секретное указание отложить выполнение приказов, касающихся СССР». 25 марта в НКГБ было составлено специальное донесение на основе данных о концентрации германских сил на востоке. Сообщалось, что в направлении СССР переброшено 120 немецких дивизий.

У НКГБ имелся поистине выдающийся источник. Опытный разведчик Рихард Зорге, немецкий коммунист, уже несколько лет находился в Токио под видом корреспондента германских газет.

Исключительные способности и проницательность отличали этого советского разведчика. Сумев обрести дружбу и доверие германского посла в Токио Германа Отто, Зорге получил доступ к наиболее секретной информации, военной и дипломатической. У него были законспирированный радиопередатчик, хорошо развитая агентурная сеть. Поток донесений о Германии и Японии, поразительно точных, направлялся в Москву. В 1939 году он передал 60 сообщений, в общей сложности 23 139 слов, а в 1940-м – около 30 тысяч.

Его первое донесение в Москву о германских приготовлениях к военному наступлению на восток было передано 18 ноября 1940 года. Месяц за месяцем поступали донесения, содержавшие все больше данных: в Лейпциге формируется новая резервная армия из сорока дивизий (сообщение 28 декабря 1940 года); восемьдесят немецких дивизий сосредоточены на советских границах; двадцать дивизий, участвовавших в нападении на Францию, переброшены в Польшу. 5 марта Зорге сумел передать в Москву поразительное сообщение: снятую на микрофильм телеграмму Риббентропа Отту, германскому послу в Японии, где говорилось, что нападение Германии произойдет в середине июня.

Но доходила ли до Сталина, Жданова и других членов Политбюро эта масса данных советской разведки и особенно ведомства, контролируемого Берией? Некоторые видные советские военачальники, яростно ненавидя Берию, намекали, что он эти сведения утаивал или искажал. Возможно. И Деканозов, советский посол в Берлине, будучи одновременно приближенным Берии, вполне мог по его указанию приукрашивать, искажать или скрывать факты. Другой приспешник Берии, Богдан Кобулов (один из шести сотрудников госбезопасности, казненных вместе с Берией 23 декабря 1953 года), был в Берлине советником посольства и руководил разведывательной службой. Есть сведения, что Деканозов действительно приуменьшал факты, подтверждавшие германские приготовления к войне. Андрей Вышинский, пособник Берии, был назначен в Наркомат иностранных дел главным помощником Молотова. Именно он мог сыграть свою роль в том, что причин для тревоги не усматривали. Тем не менее эти люди не могли скрыть от Сталина донесения военной разведки.

Генерал Ф.И. Голиков был начальником разведки в Генеральном штабе с середины июля 1940 года до начала войны. И он утверждал: все донесения о немецких планах были переданы Сталину; донесения эти ясно показывали, что готовится нападение.

Иные критики заявляют, что Голиков, передавая донесения, отмечал, что их «достоверность сомнительна» или они, может быть, получены от «агентов-провокаторов». Но Сталина, при его подозрительности, вероятно, именно «сомнительные» донесения могли особенно заинтересовать.

Факты свидетельствуют, что Сталин, Жданов и другие получали донесения разведки, но всегда неверно их истолковывали: как провокацию или как подтверждение, что прямой угрозы пока нет. И таким образом как бы подтверждалась правота Сталина, говорившего, что Германия нападет не раньше осени 1941 или весны 1942 года.

«Генеральный штаб, конечно, не ожидал, что война начнется в 1941 году, – к такому выводу пришел маршал Воронов, который в годы войны возглавлял советскую артиллерию. – Это мнение исходило от Сталина, который, вопреки здравому смыслу, верил в пакт о ненападении, заключенный с Германией, полностью на него полагался и отказывался видеть очевидную опасность, которая нам угрожала».

Нужна сильная воля, чтобы игнорировать все свидетельства. Месяц за месяцем шел поток тревожных донесений от советского военного атташе во Франции генерал-майора И.А. Суслопарова. Немцы систематически ограничивали деятельность советского посольства и в феврале 1941-го перевели его из Парижа в Виши, оставив лишь консульство в Париже.

В апреле Суслопаров сообщил в Москву, что немцы собираются напасть на Россию в последние дни мая. Чуть позже он информировал, что нападение на месяц отложено из-за трудностей, связанных с весенней непогодой. К концу апреля Суслопаров получил данные о предстоящем нападении от своих коллег из Югославии, Америки, Турции, Китая, Болгарии. Все эти данные были к середине мая отправлены в Москву.

В апреле чешский агент по фамилии Сквор сообщил, что немцы перебрасывают войска к границе, что дано указание чешскому заводу «Шкода» приостановить поставки в СССР. На этом донесении Сталин написал красными чернилами: «Этот осведомитель – английский провокатор. Выясните, кто занимается этим подстрекательством, и накажите его».

До Москвы быстро дошло сообщение об инциденте в болгарском посольстве в Берлине. Руководитель германского отдела западной печати, некто Карл Бремер, напившись, крикнул: «Еще месяц, и наш дорогой Розенберг будет хозяином России, а Сталин умрет. Мы русских разобьем еще быстрее, чем французов». И.Ф. Филиппов, корреспондент ТАСС в Берлине, почти сразу же узнал об этом инциденте и о том, что Бремер за безответственную болтовню арестован.

Сообщения шли не только из советских источников. Уже в январе заместитель государственного секретаря США Самнер Уэллс предупредил советского посла в Вашингтоне Константина Уманского, что Соединенные Штаты располагают информацией, согласно которой немцы к весне планируют начать войну с Россией.

3 апреля Уинстон Черчилль пытался предупредить Сталина через британского посла в Москве сэра Стаффорда Криппса, что, по сведениям британской разведки, немцы проводят перегруппировку войск для нападения на Россию. Передать сообщение оказалось затруднительно для сэра Стаффорда, поскольку советско-британские отношения были натянутыми; предписано было вручить сообщение Молотову или Сталину; в конце концов Криппс передал его Вышинскому, а сообщил тот наверх или нет, неизвестно[32].

В конце апреля Джефферсон Петтерсон, в то время первый секретарь американского посольства в Берлине, пригласил первого секретаря советского посольства Бережкова на коктейль. В уютном доме Петтерсона в Шарлоттенбурге были гости, среди них – германский летчик, майор, только что якобы прибывший в отпуск из Северной Африки. В конце вечера он отозвал Бережкова:

«Петтерсон меня просил кое-что вам сообщить. Дело в том, что я здесь не в отпуске. Моя эскадрилья отозвана из Северной Африки, вчера мы получили приказ о переводе на восток в район Лодзи. Может быть, в этом нет ничего особенного, но мне известно, что многие другие части тоже недавно переброшены к вашим границам. Не знаю, в чем тут дело, но лично я не хотел бы, чтобы между нашими странами что-нибудь произошло. Конечно, я об этом говорю строго конфиденциально».

Бережков был поражен. Никогда ни один германский офицер не передавал такой сверхсекретной информации. Посольство не раз получало из Москвы указание избегать провокаций. Боясь попасть в ловушку, Валентин Бережков не пытался продолжить разговор, только сообщил о нем в Москву.

Донесение Бережкова каплей влилось в поток аналогичных донесений из советского посольства в Берлине. Ведь начиная с марта в посольство поступала информация о возможных датах нападения – 6 апреля, 20 апреля, 18 мая, 22 июня. Все эти дни – воскресные.

В посольстве решили, что разные даты умышленно распространяются, чтобы отвлечь внимание.

От внимания посольства не ускользнуло, что после нескольких лет перерыва опять стали появляться в германской прессе отрывки из книги «Майн кампф» с продолжением из номера в номер. Перепечатывались отрывки, посвященные проблеме «жизненного пространства и необходимости экспансии на восток». Что это, подготовка немецкого общества к грядущим событиям? Такой вывод совпадал с другими данными, попадавшими в руки советских дипломатов.

Март и начало апреля стали периодом напряженных отношений между Германией и Россией. Как раз в это время Югославия, при молчаливой поддержке Москвы (или, может быть, не вполне молчаливой), бросила вызов Германии, а немцы поспешно и решительно устремились закончить войну в Греции и полностью оккупировать Балканы. Когда Москва подписала договор с Югославией – 6 апреля, в день нападения Гитлера на Белград, – реакция немцев была столь неистовой, что Сталин встревожился[33].

Он для виду закрыл дипломатические миссии в оккупированных немцами странах (Бельгии, Греции, Югославии, Норвегии, Дании), признал даже кратковременное пронацистское правительство Рашида Али в Иране. Потом использовал отъезд японского министра иностранных дел Мацуоки (только что заключившего с Молотовым договор о дружбе), чтобы продемонстрировать свое отношение к немцам. На Казанском вокзале во время церемонии проводов Мацуоки 13 апреля Сталин взял за плечи графа Шуленбурга и заявил: «Мы должны оставаться друзьями, вы должны все сделать для этого». Затем, обратившись к германскому военному атташе полковнику Гансу Кребсу, он воскликнул: «Мы с вами останемся друзьями в любом случае!»

Воспользовавшись тем же воодушевляющим событием, он обнял Мацуоки и провозгласил: «Мы тоже азиаты!»

Шуленбург отлично разглядел дипломатию Сталина и сразу телеграфировал в Берлин. Может быть, на поведение Сталина повлияло донесение НКВД, переданное в апреле ему и Молотову, где была кратко изложена беседа Гитлера и югославского принца Павла. Гитлер, сообщалось в донесении, сказал принцу Павлу, что начнет в конце июня военные действия против России. Может быть, страх перед растущей враждебностью Германии заставил Сталина ускорить поставки немцам, в апреле поставки значительно увеличились: 208 тысяч тонн зерна, 90 тысяч тонн нефти, 8300 тонн хлопка, 6340 тонн меди, железа, никеля и других металлов, 4000 тонн резины. Впервые русские стали транспортировать резину и другие материалы, заказанные немцами, через Транссибирскую железную дорогу в специальных поездах-экспрессах. Многие из этих материалов были куплены за границей и, конечно, потом использовались нацистами в их войне против России.

К этому времени поток сообщений, микрофильмов, донесений от Зорге, поступавших в НКГБ, стал достигать внушительных размеров. Во время отсутствия посла Отта (сопровождавшего министра иностранных дел Мацуоки в Берлин и Москву) полковник Кречмер, немецкий военный атташе в Токио, получил извещение о намерении Германии напасть на Россию. Зорге отправил донесение, датированное 11 апреля, в котором говорилось: «Представитель Генерального штаба в Токио сообщает, что сразу после окончания войны в Европе начнется война против Советского Союза».

Весь апрель ежедневные сводки Генерального и Главного морского штабов СССР сообщали о продвижении германских войск к советской границе. 1 мая, информируя пограничные округа, сводка Генерального штаба следующим образом характеризовала ситуацию: «Весь март и апрель вдоль западной границы немецкое командование производило ускоренную переброску войск из центральных районов Германии к границам Советского Союза».

Такие сосредоточения войск особенно хорошо просматривались в районе Мемеля через советско-германскую границу с выдвинутой вперед балтийской базы в Либаве.

Движение на центральном участке границы вдоль реки Буг недалеко от Львова было настолько очевидно, что начальник пограничной охраны просил Москву разрешить эвакуацию семей военнослужащих. Но эвакуацию категорически запретили, а командира отчитали за «панику».

Все учащались полеты германских самолетов над советской территорией; 2 апреля в Наркомат иностранных дел пригласили германского поверенного в делах Типпельскирха, и ему был заявлен решительный протест. Русские заявили, что с 28 марта по 18 апреля немецкие самолеты нарушили советскую границу 80 раз, в том числе и 15 апреля, когда возле Ровно заставили приземлиться немецкий самолет и в нем обнаружили фотоаппарат, засвеченную пленку и топографическую карту СССР. Немцев предупредили о возможности «серьезных инцидентов», если полеты не прекратятся; им напомнили, что советский приказ пограничным войскам не обстреливать немецкие самолеты может быть отменен.

В Москве тем временем все настойчивее распространялись слухи о советско-германской войне (с помощью всех туристов и дипломатов, прибывавших в Москву через Германию). В связи с этим немецкие дипломаты и военные просили Берлин дать какое-нибудь объяснение, пусть даже не очень убедительное, чтобы можно было противостоять слухам. Мощная сеть тайных советских осведомителей сообщала об этих слухах в НКГБ.

Наконец, поступило окончательное, в сущности, подтверждение немецких планов от Рихарда Зорге. Он сообщил 2 мая из Токио по радиопередатчику:

«Гитлер решил начать войну и уничтожить СССР, чтобы использовать европейскую часть Союза как сырьевую и зерновую базу.

Сроки возможного начала войны:

1. Окончательное поражение Югославии.

2. Завершение весенней посевной.

3. Завершение переговоров между Германией и Турцией.

Решение о начале войны будет принято Гитлером в мае…»

5 мая Сталин получил от своей разведки следующее донесение:

«В Польше открыто ведутся военные приготовления. Немецкие офицеры и солдаты открыто говорят о приближающейся войне между Германией и СССР как о деле уже решенном. Ожидают, что начнется война после завершения весенних полевых работ».

Донесения Зорге приходили одно за другим. Через день или два он сообщал: «Группа немецких представителей, вернувшихся из Берлина, сообщает, что война против СССР начнется в конце мая». 15 мая он указал точную дату – 20–22 июня. 19 мая он сообщил: «Против Советского Союза будут сосредоточены 9 армий, 130 дивизий».

К этому времени адмирал Кузнецов приказал Северному флоту произвести разведку в западном направлении до мыса Нордкин в Норвегии, увеличить численность сторожевых судов, укрепить их боевые и зенитные команды. Аналогичные приказы поступили и в другие соединения. Приказ был отдан через день после того, как советский военный атташе в Берлине генерал М.А. Воронцов сообщил в Москву о донесении офицера, прикомандированного к ставке Гитлера, о том, что Германия готовит нападение на Россию через Финляндию и государства Прибалтики. Планируются воздушные налеты на Москву и Ленинград и высадка парашютных десантов. Советский посол в Стокгольме Коллонтай сообщила в середине мая, что сосредоточение немецких войск на границе с Россией было самым крупным за всю историю.

Заместитель военного атташе в Берлине по фамилии Хлопов доложил 22 мая, что нападение Германии назначено на 15 июня, но может произойти в начале июня. Военный атташе генерал Тупиков сообщал почти ежедневно о германских приготовлениях.

В начале мая состоялось заседание руководителей советского посольства в Берлине, проанализировавших всю информацию, которой они располагали, о подготовке Германии к войне. Они составили доклад, из которого следовало, что германская подготовка почти закончена, притом в таких масштабах, которые, учитывая сосредоточение войск и техники, не оставляют сомнений, что нападение может произойти в любой момент. Доклад был послан в Москву лишь в конце месяца, возможно, Деканозов задержал его умышленно.

А поток информации от Зорге не уменьшался. Он достал у германского военного атташе в Токио немецкую карту расположения советских войск, где указаны были немецкие планы нападения, он сообщил, что главная задача немцев – оккупировать Украину и превратить один-два миллиона русских военнопленных в свою рабочую силу. Он информировал о сосредоточении от 170 до 190 дивизий и о том, что наступление начнется без ультиматума или объявления войны, что немцы рассчитывают на полный развал Красной армии и советского строя в течение 2 месяцев.

Примерно к 1 июня военно-морской атташе в Берлине адмирал Воронцов сообщил в Москву адмиралу Кузнецову, что немцы нападут 20–22 июня. Кузнецов проверил, получил ли Сталин копию телеграммы. Да, получил.

1 июня Зорге прислал из Токио новое сообщение, в котором раскрывалась тактика предстоящего немецкого наступления: главный расчет на то, чтобы отсекать, окружать и уничтожать русские соединения по частям.

У Сталина не могло быть более точной, подробной и всесторонней информации. Никогда, вероятно, ни одна страна не была так хорошо информирована об угрозе вражеского нападения. Рядом с этой всеобъемлющей массой советских разведданных выглядят скудными даже те внушительные сведения, которыми располагали США о намерении Японии напасть на Перл-Харбор.

Но советский опыт показывает: ни количество, ни качество донесений разведки и анализа не гарантируют решительных и своевременных действий руководства страны, ведь именно в компетенцию руководства входит понять то, что докладывается, осмыслить донесения разведчиков и предупреждения дипломатов. И если нет свободного доступа снизу вверх, если руководство не требует честных, объективных докладов, чтобы действовать на их основе, независимо от предварительных концепций, предубеждений, приверженности, личных представлений, тогда лучшая на свете разведка не поможет и, хуже того, превращается в орудие самообмана. Ясно, что все это относится к Сталину.

Никогда в истории большевизма не проявлялись так ясно губительные пороки советской монополии власти: человек, обладавший всей властью, сам оказался во власти навязчивых идей.

Чему верил Сталин

О чем он думал в ту долгую, холодную весну 1941 года, когда поступали все новые донесения разведки, подтверждавшие, что Гитлер, прежний партнер, вопреки клятвенным обещаниям, готовится к нападению на Советский Союз?

Конечно, он знал, что времена меняются, что расцвет нацистско-советского entente[34] миновал.

Писатель Илья Эренбург возвратился из Парижа в Москву после падения Франции. Он был ярым приверженцем Франции и был потрясен, когда ее захватили фашисты. Эренбург писал роман «Падение Парижа» о событиях во Франции, но из-за немецко-советского пакта ни одно московское издательство не могло его напечатать. Цензура даже не разрешила публиковать отдельные части в журнале.

Отчаявшись, Эренбург послал рукопись Сталину в надежде на какую-то поддержку. И однажды утром в апреле зазвонил телефон. Сталин! Эренбург был в смятении. Вдобавок в доме было шумно: лаяла собака. Никогда он еще не говорил со Сталиным! Вождь сказал: «Мы никогда не встречались, но я ваши работы знаю». – «Да, я ваши тоже знаю», – пробормотал Эренбург.

Сталин сказал, что прочел рукопись и попробует помочь с цензурой. «Мы вместе этим займемся», – сообщил он.

Эренбург, человек в политике умудренный, сразу понял, что смысл тут единственный: война. Сталин готовится к войне с Германией.

А через 10 дней Сталин устроил в Кремле прием для молодых командиров – выпускников военных и военно-морских академий. Было 5 мая. Он говорил 40 минут и весьма серьезно отозвался об угрозе войны, однако отметил, что, по его мнению, Красная армия еще не готова к борьбе с вермахтом. «Держите порох сухим», – предупредил он командиров, чтобы те были готовы ко всему.

В одном из отчетов приводятся слова Сталина о том, что следующие несколько месяцев будут решающими в отношениях между Германией и Россией, что он надеется отложить войну до 1942 года, но в 1942 году война неизбежна. В другом отчете высказывалось предположение, что Сталин ищет «нового компромисса» с Германией[35].

На следующий день, 6 мая, Сталин впервые занял пост главы правительства. Он стал председателем Совнаркома вместо Молотова, который стал заместителем председателя и остался также наркомом иностранных дел. В это время по указанию Сталина предприняли некоторые меры предосторожности. В мае приказано было перевести ряд частей резерва с Урала и Волги в район Днепра к Западной Двине и в пограничные районы.

Некоторые советские исследователи усматривают противоречия в действиях Сталина, совершавшихся в мае: с одной стороны, приверженность старой догме, вера в то, что немцы не нападут; с другой стороны, у него появились опасения, что немцы действительно нападут.

Как другие представляли себе эту ситуацию, показывает ироническое высказывание флотского писателя Александра Зонина об атмосфере тех дней. Он писал, что все кричало о том, что Гитлер вскоре нарушит договор. Нужна была горделивая слепота Николая I или притворная наивность актера, чтобы уверенно утверждать, что войны не будет, и заявить: «Не беспокойтесь. Мы сами решим и объявим, когда придет время уничтожать сорняки».

Эпидемия слухов о немецком вторжении, слишком явное скопление немецких войск на границе и нарушения воздушного пространства начали сказываться на моральном состоянии вооруженных сил. Начальник политуправления ВМФ И.В. Рогов докладывал о «нездоровых настроениях» среди моряков. Рогов был строг, требователен. У него было прозвище Иван Грозный (его имя и отчество – Иван Васильевич – совпадали с именем и отчеством грозного царя). Он имел обыкновение перебрасывать людей без каких-либо объяснений с одного флота на другой, из Арктики на Черное море, с Дуная на Тихий океан. По собственному произволу он повышал или понижал в звании на два ранга. Глаза слегка прикрытые. Черные густые брови… Он страдал болезнью сердца, но никто из помощников об этом не знал. И такой суровый, самоуверенный, властный человек не осмеливался решить, как действовать.

«Что будем делать с разговорами насчет подготовки немцев к нападению на СССР?» – спрашивал он у адмирала Кузнецова. Проблема заключалась в несоответствии слухов и безоблачного настроения печати. Клеймили тех, кто говорил о войне, называли провокаторами. Рогов и Кузнецов решили дать установку политработникам в том духе, что следует повысить бдительность, что Германия – возможный противник.

Так поступили в военно-морском флоте. Но не во всей армии – по причине весьма значительной. 3 июня в Москве было созвано совещание Высшего военного совета, чтобы утвердить указания армейским политработникам, где подчеркивалась необходимость бдительности и опасность войны. Но близкий сподвижник Сталина Георгий Маленков подверг эти указания резкому разносу: они ориентировали армию на подготовку к войне в ближайшем будущем. По его мнению, такой подход был абсолютно неприемлем.

«Документ сформулирован примитивно, – издевался Маленков, – как будто мы завтра собираемся воевать»[36].

Сталин поддержал Маленкова, и указания не были даны. Официальная точка зрения была неизменной: все слухи и сообщения о войне – лишь происки англичан, желающих поссорить Германию и Россию.

Даже накануне войны Сталин был уверен, что может ее предотвратить. Вот сильнейшее подтверждение: 6 июня он утвердил всесторонний план перехода советской индустрии на военные рельсы, но завершить этот переход предстояло к концу 1942 года! Это был отличный, подробный план превращения множества гражданских предприятий в военные и создания необходимых оборонительных средств.

«Сталин недооценивал реальную угрозу войны против Советского Союза со стороны фашистской Германии, не верил в возможность нападения на СССР летом 1941 года», – писал советский экономист Кравченко, тщательно изучивший военные планы этого периода. К 22 июня у советских военно-воздушных сил новейших истребителей и бомбардировщиков было только 593. Армия получила новых 60-тонных мощных танков КВ лишь 594, а новых средних танков Т-34, годных к эксплуатации, – 1225[37].

«Сталин никогда не верил, что Германия может напасть на СССР в июне 1941-го», – пришел к выводу маршал Андрей Гречко, бывший начальник штаба. В тот день (6 июня), когда Сталин утвердил план перевода советской индустрии на военные рельсы к концу 1942 года, к нему поступило донесение НКГБ: численность немецких войск на советских границах достигла 4 млн.

Со всех сторон поступали предупреждения. Например, еще одно предупреждение из Лондона. Лорд Кадоган, несменяемый помощник министра иностранных дел, позвонил 10 июня послу Майскому.

«Возьмите бумагу, – сказал Кадоган, – запишите то, что я продиктую». И он перечислил (наряду с датами и военными обозначениями) названия и расположение воинских частей, сосредоточенных немцами на советских границах. Майский срочно послал шифровку в Москву. Но единственным ответом, который он получил, – если это можно считать ответом – было заявление ТАСС 13 июня, в котором слухи о советско-германской войне опровергались как британская провокация.

Советское посольство в Берлине обратило внимание на одну любопытную и тревожащую подробность. Возле посольства на Унтер-ден-Линден помещалась фотостудия Гофмана. Это был придворный фотограф Гитлера, снимавший Еву Браун. У Гофмана имелась витрина, где выставлялись карты европейского театра войны с обозначением военных операций. Весной 1940 года он поместил там карты Голландии и Скандинавии. В апреле 1941-го – Югославии и Греции. А в конце мая – огромную карту Восточной Европы, Прибалтийских государств, Белоруссии и Украины. Содержавшийся в этом намек был очевиден.

Но Москва не проявляла признаков беспокойства, и в Германию после июня продолжали приезжать в большом количестве советские сотрудники, их жены, даже беременные, и дети. Вмешательство Маленкова, который не позволил дать армии политическую установку, соответствующую реальному положению дел, имело последствия зловещие. Командиров, по-прежнему говоривших о нападении немцев или опасности войны, клеймили как «провокаторов». Некоторых арестовали. Других запугали возможностью ареста[38].

Политработников отправляли из Москвы. По их мнению, Сталин исключительно осторожно балансировал, чтобы избежать войны. Один из них говорил: «Сталин умеет ступать так мягко, что посуда не шелохнется». И они вспоминали слова Бисмарка о невозможности для Германии воевать на два фронта.

Атмосфера, подобная этой, вела к гибели. К примеру, на жизненно важном участке границы у реки Буг, который защищала 4-я армия, к 5 июня скопилось свыше 40 немецких дивизий. Известно было, что на брест-литовском направлении сосредоточено минимум 15 пехотных, 5 танковых, 2 моторизованных и 2 кавалерийских дивизии. Но 10 июня, получив новейший анализ обстановки от генерала армии Д.Г. Павлова, генерал A.A. Коробков (Минский военный округ) заверял коллег, что Москва не боится нападения Германии.

Маршал Иван Баграмян тогда был заместителем начальника штаба в Киевском военном округе. В конце мая он получил донесение разведки: немцы выселяют из пограничных районов все гражданское население. 6 июня немцы заменили пограничников полевыми войсками, во все больницы назначили военное руководство. Каждый день примерно 200 эшелонов с войсками прибывали на украинскую границу; вдоль всей границы непрерывно шли колонны грузовиков, по ночам не давая спать жителям.

Генерал-полковник Л.П. Кирпонос, командующий Киевским военным округом, приказал некоторым своим войскам занять секторы еще недостроенных пограничных укреплений. Едва начали перемещение, как поступил категорический приказ от начальника штаба генерала Жукова из Москвы: «Как сообщил начальник пограничных войск НКВД, начальнику укрепленного района приказано занять передовые позиции. Подобные действия могут быстро спровоцировать немцев на вооруженное столкновение с серьезными последствиями. Приказываю немедленно отвести войска на прежние позиции и сообщить, кто своевольно отдал приказ о подобном размещении войск». Есть сведения, что это вмешательство произошло по личному указанию руководителя НКВД Берии.

А ведь, в сущности, в округе, где был командующим Кирпонос, немало делалось для подготовки к возможной войне. С самой зимы Баграмян работал над планами противостояния любой угрозе на западной границе. В начале февраля один из вариантов плана был одобрен и отправлен в Москву в Генеральный штаб. Но последовали отсрочки, переделки. Лишь 10 мая Кремль утвердил план.

В то же время 5 мая в пограничный округ пришли новые указания о размещении оборонительных войск, предусматривалась концентрация крупных резервов, особенно танков, глубоко в тылу района обороны. Командование Киевского военного округа получило указание готовиться к приему крупного подкрепления с Кавказа, в том числе 34-го пехотного корпуса из пяти дивизий под командованием генерал-лейтенанта М.А. Рейтера и трех дивизий 25-го корпуса. Эта группа войск была преобразована в 19-ю армию во главе с командующим И.С. Коневым. Чуть позже в округ сообщили о предстоящем прибытии 16-й армии Забайкальского округа под командованием генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина. Был указан срок прибытия – между 15 июня и 10 июля[39]. Верил ли Сталин по-прежнему, что Германия не собирается нападать? Или что Германия готовится к нападению, но он сможет перехитрить Гитлера?

13 или 14 июня адмирал Кузнецов ездил в Кремль и в последний раз перед войной видел Сталина. Он представил донесения разведки всех флотов, сообщил о предстоящих маневрах на Черноморском флоте и о том, что немцы, имея в виду конкретные цели, прекратили работы в Ленинграде, оставив крейсер «Лютцов» недостроенным. Он передал Сталину сведения о количестве германских кораблей в советских портах и диаграмму, составленную его начальником Главного штаба, из которой явствовало, как резко упало их число. И он чувствовал: диаграмма наглядно свидетельствует о подготовке немцев к войне, о том, как мало остается времени. Не отдать ли приказ советским кораблям избегать захода в немецкие территориальные воды? Он хотел посоветоваться со Сталиным. «Я почувствовал, что мое дальнейшее присутствие явно нежелательно», – вспоминал потом Кузнецов. Он ушел из кабинета Сталина, даже не решившись затронуть вопрос о подготовке флотов к боям. Никогда никаких подтверждений потом не было, что его доклад вообще имел какое-нибудь значение.

В этот день Сталин одобрил публикацию заявления ТАСС, где подразумевалось, что слухи о войне – происки англичан.

Кузнецов понимал: исключительное недоверие к англичанам (и чуть меньшее – к американцам) затмевало для Сталина обоснованность разведданных. Что бы ни исходило от Черчилля или англичан, полагал Сталин, все рассчитано на то, чтобы втянуть его в войну. И когда посол Майский прислал из Лондона британскую информацию о дивизиях, которые немцы сосредоточили на советской границе, Сталин эти данные отверг. Его непреклонная позиция не изменилась, когда Майский сообщил 13 июня, что в случае немецкого нападения англичане готовы направить немедленно военную миссию в Москву, и когда Майский 18 июня докладывал, что, по словам Криппса, нападение неизбежно, что у немцев на советской границе 147 дивизий.

Ирония судьбы: Рихард Зорге передал из Токио свое последнее предвоенное донесение именно в тот день, когда прочел в японских газетах заявление ТАСС от 13 июня. 12 июня Зорге получил из Москвы сообщение, где выражалось сомнение в обоснованности его прежних донесений о подготовке немцев к нападению. Он высказал коллегам свое беспокойство. Неужели Сталин сомневается в его информации? И продиктовал новую телеграмму, в которой говорилось: «Я повторяю: на рассвете 22 июня 1941 года 9 армий из 150 дивизий широким фронтом начнут наступление». Донесение было подписано его обычным кодовым именем – «Рамзай»[40].

По мнению советских историков, Сталин и его ближайшие соратники – Жданов, Берия, Маленков – были твердо уверены, что немцы в ближайшее время не нападут; никакие разведданные не поколебали эту уверенность. В последние десять дней перед войной один за другим выходили приказы, запрещавшие передвижения вдоль границы, чтобы немцы не сочли это провокацией[41]. Даже когда немецкие разведывательные самолеты случайно приземлились в советских аэропортах 19 июня, позиция Москвы оставалась прежней. Правда, именно в этот день генерал Кирпонос получил указание перенести свой командный пункт к Тернополю, ближе к границе. Надлежало это выполнить 22 июня. Но не было приказов о передвижении войск или приведении в боевую готовность самолетов[42].

Политработникам армии дали новые указания – действовать в духе коммюнике ТАСС. Главными являлись следующие три момента: во-первых, разговоры о войне – провокация; во-вторых, разногласий с Германией нет и, в-третьих, благодаря сталинской политике мир обеспечен надолго.

Сталин и Жданов, естественно, разделяли эти взгляды. Жданов стоял во главе отдела агитации и пропаганды ЦК; линия на то, что «войны не будет», проводилась под его неусыпным руководством.

Только флот сумел все же проявить некоторую бдительность. Благодаря адмиралу Кузнецову и его заместителю по политчасти Рогову на флотских политзанятиях говорили о неминуемой угрозе войны, о возможности нападения немцев[43]. Но без последствий это не обошлось.

Когда заместитель начальника политуправления Калачев высказался в таком духе, выступая в Ленинграде в Военно-медицинской академии, в Москву тут же полетело письмо с разоблачением: в газетах говорят о мире, а Калачев – о войне.

Когда проходили маневры Черноморского флота, Рогов послал туда сильную группу пропагандистов под руководством вице-адмирала И.И. Азарова. Партийная линия состояла в том, чтобы предупредить моряков об угрозе войны с Германией. Но в тот самый день, когда Азаров выступал перед личным составом крейсера «Красный Кавказ», в сообщении ТАСС было указано, что слухи о предстоящей войне – провокация.

Капитан A.B. Бушин пришел к Азарову и сказал: «Товарищ комиссар! Придется вам опять выступить, объясните личному составу, кому верить. Как смотреть на тех, кто говорит о близкой войне? Они провокаторы или нет?»

Тяжелый момент для Азарова! Но он от своих слов не отказался, объяснил морякам, что сообщение ТАСС предназначено только для заграницы.

Во время маневров Черноморского флота поступали тревожные донесения.

Командир Дунайской военной флотилии сообщил, что на западном берегу реки немцы день и ночь ведут инженерные работы. В румынских портах появились морские подразделения, на Дунае – немецкие офицеры. А командование Балтийского флота ежедневно сообщало о передвижении немецких судов и самолетов.

11 июня НКГБ сообщило лично Сталину, что германское посольство в Москве 9 июня получило указание подготовиться к эвакуации за несколько дней. Были данные о том, что в подвале посольства немцы жгут документы. Через 5 дней НКГБ сообщило, что германским войскам, сосредоточенным в Восточной Пруссии, приказано занять исходные позиции для нападения на Россию к 13 июня. Затем дату изменили на 18 июня.

К этому времени стали распространяться слухи среди военного руководства, что Сталин получил предостережение от Черчилля и Рузвельта. Обстановка в Наркомате обороны была напряженной[44]. 18 июня генерал А.М. Василевский так ответил на заданный ему вопрос: «Если Германия не нападет в ближайшие 15–20 дней, тогда все будет в порядке».

Какие были у Василевского основания для такого мнения? Отчасти, конечно, он надеялся на переброску на запад подкреплений, которая теперь проводилась, хоть и с запозданием, в больших масштабах. Аналогично действиям немцев шло упорное наращивание советских вооруженных сил.

Переброска германских войск к советской границе производилась в три этапа. Около 30 дивизий направили в Восточную Пруссию и Польшу осенью 1940 года. К середине мая немецкие войска насчитывали уже до 70 дивизий. За то же время и численность советских войск на западе выросла примерно до 70 дивизий. Разница была в том, что советские дивизии не имели боевого численного состава и не были размещены у границы.

Немцы начали крупное передвижение войск 25 мая, отправляя до сотни войсковых соединений каждые 24 часа. По приказу, отданному в середине мая, вскоре начали прибывать на запад советские подкрепления. Переброска осуществлялась в срочном порядке, и войска отправлялись без снаряжения и оружия. Их сосредоточили на линии Западной Двины и Днепра – от Краславы до Кременчуга. Сюда направлялись войска Конева с Северного Кавказа и из Забайкальска – армия Лукина. Их собирали в Шепетовке, к юго-востоку от Ровно. Однако пограничные войска очень медленно продвигались на позиции. Лишь во второй половине июля должно было завершиться движение войск – это был тот самый критический срок, о котором говорил Василевский[45].

К 21 июня 1941 года в западных оборонительных районах было развернуто 2,9 млн советских войск против примерно 4,2 млн германских. Общая численность советских вооруженных сил значительно возросла с 1939 года: с 2,5 млн с января 1939-го до 4,2 млн в январе 1941-го. В целом к 1 июня общая численность составляла около 5 млн. При этом военно-воздушные силы увеличились втрое, сухопутные силы в 2,7 раза. В армии добавилось 125 новых стрелковых дивизий.

Но эти цифры были обманчивы.

Армия имела лишь 30 % положенного ей автоматического оружия, новые современные самолеты составляли только 20 %, танки – 9 %. Когда генерал С.М. Штеменко стал командиром 34-й кавалерийской дивизии в июле 1941 года, он обнаружил, что у дивизии вообще нет вооружения. В конце концов он добыл каких-то 1927 устаревших пушек, но ни винтовок, ни боеприпасов получить не смог. Не было противотанковых орудий – ничего, кроме «коктейлей Молотова» (бутылок с зажигательной смесью). 12 противотанковых орудий прибыли, когда наступил уже октябрь 1941 года.

В Кремль в начале июня срочно вызвали руководителей советских военно-воздушных сил и авиационной промышленности; ругали за неумение организовать маскировку советских самолетов. Сталин узнал из письма одного летчика, что военные самолеты расположены вдоль западной границы как на параде и, блестя алюминиевым покрытием, представляют собой отличную мишень. Никто еще ни в малейшей степени не думал о маскировке. Наркомату авиационной промышленности приказали в несколько дней разработать подробный план. В начале июня план был представлен, однако выполнить его до начала войны удалось лишь частично.

Таким образом, какие-то меры предосторожности принимались, но весьма незначительные.

Но неужели Сталин, вопреки всем фактам, искренно верил, что немцы не нападут или что с помощью дипломатических ухищрений удастся отсрочить нападение?

Да, это не только правдоподобно – это несомненно.

В середине июня генерал-майор А.А. Коробков, командующий 4-й армией, расположенной в районе реки Буг, сказал своим командирам, что руководство в Москве склонно рассматривать сосредоточение немецких войск как провокационный маневр. Цель маневра – «усилить позицию Германии при обсуждении с Советским Союзом некоторых политических вопросов».

Как отметил советский историк А.М. Некрич, если Сталин так думал, значит, у него не было реального представления о том, что происходит в мире.

По-видимому, так оно и было. Маршал Воронов утверждает, что Сталин до конца упрямо верил: война между Россией и Германией может возникнуть лишь в результате провокаций – не Гитлера, но «военных реваншистов». Иначе говоря, Сталин верил Гитлеру, а не своим генералам. Боевые командиры сделали несколько последних попыток, пока не поздно, принять необходимые меры. Генерал Кирпонос, командующий Киевским военным округом, примерно за неделю до 22 июня убедился, что близится война. Он обратился к Сталину с личным письмом, прося разрешения эвакуировать из приграничных районов, расположенных вдоль реки Буг, 300 тысяч жителей, подготовить оборонительные сооружения и противотанковые заграждения. Но ответ был такой же, как всегда: это будет провокацией. Никаких передвижений.

Может быть, Сталин полагал, что у него еще есть запасной козырь. Начиная с середины мая в Москве и Берлине распространились слухи, что Россия и Германия изучают возможность нового экономического и политического соглашения. Григорий Гафенку, румынский министр, находившийся в Москве, считал эти слухи не лишенными оснований. Он слышал, что у немцев притязания чрезмерные: право использовать Украину, передача Германии всей советской авиационной промышленности и другие предложения, выглядевшие оскорбительными. Но, по мнению некоторых, чтобы избежать войны, Сталин готов был заплатить исключительно высокую цену.

Ульрих фон Хассель, известный немецкий дипломат, автор дневников, слышал в Берлине то же самое.

«Всюду шепотом говорят, – записал он в своем дневнике, – что Сталин согласится на мирную капитуляцию». Сам фон Хассель относился к этому скептически, и Вайцзеккер тоже, как отмечалось в дневнике. Фон Хассель выражал уверенность, что Гитлер собирается воевать с Россией.

Но шло время, все усиливалась подготовка Германии к войне, и слухи не исчезали. Они росли. Фон Хассель о них снова упоминает после рокового сообщения ТАСС от 14 июня. В дневниковой записи 15 июня говорится: «Ходят поразительно единодушные слухи (по мнению «знающих людей», их распространяют для пропаганды), что взаимопонимание с Россией неминуемо, что Сталин собирается сюда приехать и т. д.»[46].

Была ли это козырная карта Сталина? Планировал ли он совершить паломничество на худой конец, если Гитлер действительно собирался напасть? Не по примеру ли средневекового царя Ивана Калиты (прозванного «денежный мешок»), который укрепил свою власть, подчинившись великим татарским ханам и получив ярлык[47]? Было ли у него намерение поехать в Берлин, чтобы «купить» средство для выхода из тупика, в который собственная его политика завела страну и его самого?

Об этом свидетельствуют любопытные данные.

18 июня в Берлине посол Деканозов пожелал встретиться с Вайцзеккером. Советский посол был принят, но, по некоторым данным, «без существенных результатов», поскольку Вайцзеккер не получил указаний.

Сам Вайцзеккер утверждал, что «Деканозов лишь предложил для обсуждения несколько текущих вопросов». Посол якобы «непринужденно и весело» говорил о таких незначительных вещах, как недавняя поездка Вайцзеккера в Будапешт и положение в Ираке. Обсудить подробности советско-германских отношений он не пытался.

А 20 июня Гальдер (начальник штаба сухопутных войск Германии. – Ред.) сделал загадочную запись в дневнике: «18 июня Молотов хотел встретиться с фюрером».

Говорил ли об этом Деканозов во время своего визита 18 июня? Делалась ли в последнюю минуту попытка организовать встречу Гитлера и Сталина? Итальянский посол в Берлине А. Симони слышал разговоры о поездке Сталина и его намерении пойти на уступки.

Это предположение подтверждают бесплодные попытки Молотова и Деканозова начать важные переговоры с немцами вечером 21 июня; а уж не видеть, что готовится нападение, тогда вряд ли мог даже 10-летний ребенок.

Наиболее удачные описания, характеризующие Сталина в те дни, содержатся в воспоминаниях адмирала Кузнецова. По мнению адмирала, Сталин, несомненно, ожидал войны с Гитлером. Он расценивал немецко-советский пакт как временную отсрочку, но фактически получил меньше времени, чем ожидал. Его главная ошибка – недооценка времени, которое он имел для подготовки.

«Недоверие Сталина к Англии и Америке ухудшало положение, – заключает Кузнецов. – Он не верил всем сообщениям об активности Гитлера, поступавшим от англичан и американцев, просто отметал их»[48]. Подозрительность Сталина создавала и другие трудности. Это была не обычная, а, как говорил Кузнецов, «болезненная подозрительность, присущая Сталину в то время». Сталин под ее влиянием не только отвергал очевидные факты, но не хотел ни с кем делиться планами ведения войны, предназначенными на тот случай, если она начнется.

«Я не знал в то время (накануне войны), есть ли на случай войны у нас какой-нибудь оперативно-стратегический план, – замечает маршал Воронов, один из высших руководителей Советской армии. – Я лишь знал, что план применения артиллерии и боевой артиллерийской тактики еще не утвержден, хотя первоначальный его проект был разработан в 1938 году».

Генеральный штаб и Высшее командование не могли принять самые обычные меры предосторожности. Не было военных планов, кроме наступательных, предназначенных для ведения войны за пределами Советского Союза. Отсутствовали планы связи между штабами на случай непредвиденных обстоятельств. Не были подготовлены схемы отступления на случай внезапного нападения немцев, потому что Сталин решил, что фашистского нападения не будет. Если диктатор решил, что нападения не будет, значит, командира, который к нему готовится, надо казнить как предателя.

Людей, окружавших его, Сталин так подавил, что, когда наступил кризис, они, по словам адмирала Кузнецова, «не могли взять рычаги управления в свои руки».

«Они, – писал Кузнецов, – не привыкли действовать самостоятельно и были способны только исполнять волю Сталина, который их держал в повиновении. Трагедия тех дней была именно в этом».

Утром 22 июня, через несколько часов после нападения Германии, в Кремле встретились командующий Московским гарнизоном генерал Тюленев и маршал Ворошилов.

«Где подготовлен командный пункт для Главного командования?» – спросил Ворошилов.

«Вопрос порядком смутил меня», – вспоминал Тюленев. И недаром. Подземного бомбоубежища для Главного командования не существовало, ибо оно никогда не предусматривалось. Ведь Тюленеву никто не давал указаний на этот счет. Ни Сталин, ни его соратники из Политбюро или высшего генералитета пальцем не пошевельнули, чтобы позаботиться о таком элементарном деле. Адмирал Кузнецов подготовил бетонированное убежище для Наркомата ВМФ, но сделал это без приказа, «на свой страх и риск».

Бомбоубежище командования Московского военного округа пришлось в конце концов отдать Верховному командованию.

А вот еще более удивительное обстоятельство: 24 июня, во вторник, группа флотских политработников прибыла в Кронштадт из Москвы. Они учились в Москве в Военно-политической академии и во время обеда в воскресенье 22 июня узнали о войне. Через 2 часа их собрал начальник курса, батальонный комиссар, на Большой Садовой. Приказано было собрать вещи и всем явиться на Ленинградский вокзал в 18 часов. Их отправляли на фронт. С собой каждый должен был взять белую форму, накрахмаленную рубашку, воротничок и все парадные принадлежности. Сказали, что победа наступит очень скоро и что надо быть готовыми отпраздновать ее.

Люди, следуя указанию, прибыли с парадной формой. Им нескоро удалось надеть ее.

Как объяснить подобные приказы? Откуда они исходили?

Авторитет Сталина был так огромен, что никто не смел ему возразить, пока до нападения не осталось чуть более недели. Лишь тогда некоторые командиры стали осторожно говорить и спрашивать, что происходит. Но было уже поздно. А большинство командиров считало: раз нет приказа Москвы о подготовке к войне, значит, войны не будет. Так продолжалось до последнего момента. В результате, пытаясь отсрочить нападение, Сталин приказал войскам не стрелять по немецким самолетам, не приближаться к границе, не принимать никаких мер, которые могли бы спровоцировать нападение.

Он так упорствовал, что (как подчеркивает Хрущев), даже когда утром 22 июня немцы открыли огонь, приказал не отвечать. Он пытался уверить себя, что пресекает провокацию со стороны «отдельных недисциплинированных частей германской армии».

22 июня, в период с 7 часов 15 минут утра, когда Наркомат обороны впервые отдал приказ войскам отражать нападение немцев, и до обращения Молотова к советскому народу в 12 часов, в котором было сказано, что началась война, Сталин все еще пытался добиться отсрочки[49].

Русские историки не раз упоминали, что даже после нападения немцев Сталин пытался дипломатическими средствами предотвратить роковое столкновение. «Лишь когда стало ясно, что задержать наступление врага дипломатическим путем невозможно, – утверждает Карасев, один из наиболее точных советских историков, – правительство объявило в 12 часов дня о нападении немцев и начале войны между Германией и СССР».

В чем состояли «дипломатические» средства? Ответ содержится в дневнике Гальдера.

Запись 2 июня: «Полдень. Русские обратились к Японии с просьбой стать посредником в их политических и экономических отношениях с Германией и поддерживают непрерывную связь по радио с германским министерством иностранных дел»[50].

Есть множество доказательств, что нацистское нападение явилось для Сталина полной неожиданностью и ударом.

Описывая, как Сталин реагировал на события 22 июня, Никита Хрущев показывает его в смятении в предвидении, что «это конец».

«Все, что Ленин создал, мы навсегда потеряли», – воскликнул тогда Сталин. По словам Хрущева, он «вообще перестал что-либо делать», долгое время не руководил военными операциями и стал проявлять активность лишь под влиянием Политбюро, обеспокоенного государственным кризисом.

Майский рисует аналогичную картину. Он утверждает, что с момента нацистского нападения Сталин заперся в кабинете, никого не желал видеть, не участвовал в делах правительства. В первые 4–5 дней войны посол в Лондоне Майский не получал от Москвы указаний, «ни Молотов, ни Сталин не проявляли никаких признаков жизни»[51].

Почему нападение Гитлера оказалось такой ошеломляющей неожиданностью для Сталина? Как считает маршал Андрей Гречко, «суть не столько во внезапности, сколько в оценке».

Маршал Баграмян сдержанно замечает: «Возможно, некоторые деятели из сталинского окружения разделяли с ним эту оценку».

Факты упорно подтверждают: Сталин, Жданов и их соратники жили в мире, вывернутом наизнанку, где черное считалось белым, опасность казалась безопасностью, бдительность – изменой, дружеское предостережение – провокацией. В этом тайном кругу, если бы кто-нибудь намекнул Сталину, что оценка положения ошибочна, его бы наверняка расстреляли.

Безоблачные небеса

В воскресенье 22 июня Федор Трофимов, старый лоцман Ленинградского порта, встал рано утром, чтобы заняться обычным делом. Надо было выводить из Ленинградского порта эстонское торгово-пассажирское судно «Рухно», отправлявшееся в Таллин. Выйдя из лоцманской, Трофимов заметил, что солнце взошло невысоко, оно еще не добралось до края возвышавшихся неподалеку зерновых элеваторов. Легким ветерком дышал залив, чистый воздух был овеян ароматом раннего утра. Неподвижна вода в заливе, кажутся застывшими пятна нефти.

Катер ждал. Поздоровавшись за руку с боцманом, Трофимов велел идти к 21-му пирсу, где находился «Рухно». На якорной стоянке «Барочная» судов было немного. Прошли северный мол, потом замедлили ход, чтобы пропустить большой экскурсионный пароход в Морской канал. Несмотря на раннее утро, на палубе парохода играл оркестр, хорошенькие девушки помахали руками и что-то крикнули. Трофимов снял фуражку и тоже помахал в ответ. Обошли спереди большое датское рефрижераторное судно. «Рухно» виднелся вдали. Четко, белыми буквами – название, а пониже, золотом, – порт приписки – Таллин. Красивый корабль, небольшой, скорее похожий на яхту, чем на торговое судно. Повсюду красное дерево, все блестит чистотой. Обычный пассажирский район Ленинград – Таллин. Трофимов поднялся на борт, представился молодому капитану и вскоре уже вел «Рухно» в Гутуевскую бухту. Солнце всходило над городом, блестели золотом купола. Высоко светились купол Исаакиевского собора и острая игла Адмиралтейства.

Сотни раз вел Трофимов судно привычным маршрутом от порта до Кронштадта. Его высадят, и «Рухно» возьмет курс в открытый залив. Задача – провести судно в Морской канал, проходящий через мелкое устье Невы длиной в 24 километра, и, выведя из невидимых морских ворот Ленинграда, лечь на курс.

«Рухно» вошел в узкую бухточку Невы, навстречу шла из Финского залива перегруженная баржа с песком. Песок с берегов Лондона. Пришлось уменьшить скорость, чтобы не потопить баржу.

Выругавшись, Трофимов затем снова увеличил скорость.

В это воскресное утро залив был красив необыкновенно. Десятки белых парусников на горизонте. Всходило солнце, и становилось теплей. Появились зеленые леса Стрельны. «Рухно» миновал первый Сергиевский бакен. Вокруг никаких судов. Трофимов расстегнул воротничок; почувствовав сонливость, опустил голову на руку. От ладони веяло ароматом пеньки, смолы. Запахи моря! Он их любил, собирался было сказать об этом капитану, и вдруг весь мир рухнул перед его глазами. Он потерял сознание, потом, постепенно приходя в себя, обнаружил, что весь залит кровью. Болела голова. Невозможно было понять, что случилось[52]. Все еще ярко сияло солнце, и Стрельна с ее зелеными лесами виднелась на севере. Откуда-то издалека звучал голос: «Всем покинуть судно!» С гудением выходил пар, судно стало тонуть. Вдруг Трофимов осознал, где они находятся. В центре канала! Если «Рухно» тут затонет, Ленинградский порт будет полностью блокирован. Он кинулся на мостик. Только бы работало рулевое управление! Рванул руль – сначала безрезультатно, наконец, медленно качнулся нос корабля, и «Рухно» двинулся к берегу канала. Медленно, очень медленно тащился корабль, постепенно теряя скорость. И медленно тонул. За минуту до того, как вода над кораблем сомкнулась, Трофимов прыгнул. Его подобрала спасательная шлюпка, а «Рухно» затонул у самого края канала.

Высоко на голубом безоблачном небе сияло солнце, но полдень еще не наступил.

В самом начале лета Илья Глазунов, как всегда, поехал с матерью на дачу из огромной квартиры на унылой Петроградской стороне.

Дача находилась к югу от Ленинграда, в лесу, в нескольких километрах от Детского Села. Мальчик любил деревню. Здесь впервые он почувствовал красоту природы, впервые услышал крик петуха, увидел первые сосны и белые облака, лениво плывущие по голубому небу.

Воскресное утро 22 июня было именно таким, которое больше всего любят деревенские мальчишки, – солнце, тепло, безделье. Какая радость – встать, потянуться, побежать по проселочной дороге, ощущая босыми ногами мягкую пыль. Илья с друзьями нашли тихий уголок – старый двор, заваленный дровами и ломаным кирпичом. Там были протянуты бельевые веревки, огромные рубашки и яркие майки развевались на ветру. Вдоль глухой стены в конце двора ходила на привязи коза и щипала молодую травку.

Ребята играли в войну – белые против красных, одни русские против других русских. Остановились перевести дух. Один мальчик поглядел на улицу через щель в стене. На углу собиралась толпа, такая огромная, какой он никогда не видел. Ребятишки помчались со двора на улицу, и в этот момент зазвучал голос из громкоговорителя, подвешенного на телефонном столбе.

А Владимир Ганкевич в это воскресное утро встал рано, это был важный для него день – предстоял матч легкоатлетов между командами Ленинграда и Прибалтики. В ленинградской команде Владимир, лучший спортсмен, уступал только чемпиону, Дмитрию Ионину. Оба должны участвовать в соревнованиях по прыжкам в длину. Владимир был исполнен решимости хорошо выступить.

Он съел легкий завтрак, хлеб и сыр, положил в брезентовую сумку спортивную майку и трусы, вышел из дома около одиннадцати. На остановке, где он садился в автобус, было всего несколько человек, но Владимир не обратил на это внимания, поскольку думал о предстоящей встрече. День обещал быть жарким, уже припекало солнце, но есть надежда, что перед началом игры с залива подует свежий ветерок.

Сойдя у стадиона, он поспешил в раздевалку. Постепенно он начал сознавать: происходит что-то странное. Вокруг не было никого! Неужели он перепутал день? Он оглянулся в растерянности и вдруг услышал быстрые шаги. Это был Костя, младший брат.

«Владимир! – закричал Костя. – Владимир! Новости!»

Елена Скрябина собиралась в это воскресенье вместе с соседкой Ириной Клюевой недалеко, в Пушкин, – проведать больного ребенка. Старший сын Дима и его неразлучный друг Сергей собирались в Петергоф, где некогда Петр и Екатерина выстроили дворец, чтобы затмить Версаль. В этот день откроют фонтаны: знаменитый золотой Самсон и Большой каскад, ниспадающий уступами к берегу Финского залива. Скрябина печатала на машинке, спеша закончить, когда раздался телефонный звонок. Муж звонил с работы. У него есть всего минута – некогда объяснять. Пусть она не выходит из дома и никуда не отпускает Диму. Он повесил трубку. Но Дима ведь уже уехал! Что случилось? Нет ли каких новостей? И она включила радио.

Почти всю ночь в субботу в маленьком железнодорожном поселке Гряды в 120 километрах к юго-востоку от Ленинграда молодежь не спала: был школьный выпускной вечер, песни, танцы. Почти все решили в воскресенье пойти на озеро и устроить пикник. Иван Канашин сказал, что встретится в 12 часов с товарищем, Андреем Пивнем. Друзьям скоро предстояло расстаться, потому что летом Андрей хотел поработать в геологической экспедиции, исследовавшей торфяное месторождение около поселка, а Иван – поступать в технический институт.

Уже подошло время завтрака, когда Иван только лег спать.

Услышав, что мама трясет его за плечо, он решительно закрыл глаза и повернулся к стене. Но мать продолжала будить: «Вставай, Иван! Проснись!» В голосе было что-то непривычное, какой-то страх. Иван сразу проснулся. Солнечные лучи заливали комнату, и мама что-то говорила ему…

Токарь Иван Крутиков любил белые ночи Ленинграда – запах цветущих вишен, густой аромат сирени, гулянье всю ночь напролет. Они с другом, Васей Тюлягиным, в субботу работали в ночную смену, а в воскресенье утром не хотелось идти домой. Оба поехали в Пушкин, в парк, взяли там лодку часов около двенадцати и стали кататься. Маленькое озеро под теплыми лучами солнца. Идиллия. Усталые, сонные, они расслабились… И вдруг увидели, что в сторону Камеронской галереи, красивейшей части Екатерининского дворца, бегут люди.

Ребята налегли на весла. Что-то случилось! Подойдя ближе к берегу, они услышали голос из громкоговорителя.

Тихо было в квартире Дмитрия Константинова. Родные уехали на дачу. А через две недели он закончит занятия в институте и начнутся каникулы. В это утро он занялся домашними делами. У него с соседом были билеты в Театр музыкальной комедии, там шел «Цыганский барон» – одна из лучших постановок сезона.

Константинов уже собрался уходить, чтобы встретиться с другом, но зазвонил телефон.

– Ты слышал? – спросил друг. – Пойдем в театр или нет? Я совсем обалдел.

– О чем ты? – удивился Константинов.

– Да что с тобой? – спросил друг. – Ты что, ничего не знаешь?

– Нет.

– Ну так вот, что…

Дворцовая площадь еще блестела после утренней поливки, сторожа и экскурсоводы музея Эрмитаж стали подходить к служебному входу. Напротив, на другой стороне площади, – здание Главного штаба.

Барометр сбоку от двери показывал «ясно». Служба погоды обещала ясный солнечный день. Солнце уже высоко взошло над водой Невы. Отражая небо и солнце, акварельными тонами слегка окрасилась мокрая мостовая.

То и дело проходили через служебный вход сотрудники музея. Одна лестница вела в галереи, другая, узкая, изогнутая, – вниз, в помещение, где раз или два в год проводились занятия по гражданской обороне и сотрудников обучали правилам противовоздушной защиты.

И сегодня сотрудники, придя на работу, пошли вниз по изогнутой узкой лестнице. Им выдали каски, санитарные сумки, противогазы и велели ждать.

Медленно тянулось время. Комната была закрыта. Было тягостно. Никто не знал, почему их вызвали на занятие. Потом кто-то сказал, что по радио будет важное правительственное сообщение. О чем? Пока что по радио передавали только музыку[53]. Сотрудники музея просмотрели очередной номер «Ленинградской правды».

Все то же, устаревшие новости о войне в Европе, Африке, Азии. Новое сообщение из Самарканда: «Продолжаются работы в усыпальнице Гур-Эмира».

Пробило 11 часов. Распахнулись двери Эрмитажа. В несколько минут по огромным залам разошлись тысячи посетителей. Повели свои группы экскурсоводы, переходя из одного зала в другой… Парадные залы Зимнего дворца, галерея, посвященная войне 1812 года, собрание картин Ренуара, Дега, великолепная коллекция Рембрандта, картины Леонардо да Винчи, Рафаэля. В заключение один из экскурсоводов, немного уже уставший, повел группу посетителей в залы Тамерлана.

Уже наступила половина первого. Внизу в служебном помещении музея собралась толпа. Сторожа, научные работники, исследователи, сотрудники слушали по радио сообщение.

В это утро на ленинградских вокзалах толпилось множество людей, особенно на Финляндском. Здесь 16 апреля 1917 года встречали Ленина, когда он в опломбированном вагоне вернулся через Германию из Швейцарии. Здесь он произнес речь с броневика перед массой сторонников, поддерживавших революцию.

Теперь, в это чудесное июльское утро, мысли людей, толпившихся на Финляндском вокзале – в этом историческом месте, – были далеки от революции, хотя перед бюстом Ленина, как всегда, в вазе были живые цветы. Люди покупали билеты и втискивались в поезда, отправлявшиеся за город – на север, в Сестрорецк и Териоки, расположенные у Финского залива и в Карелии. Покупали эскимо у мороженщиц в белых передниках; пока ждали прихода поезда, бросали 20-копеечные монеты в шапку слепого нищего, который медленно пробирался сквозь толпу и что-то грустно пел под гармошку. Поезда отходили каждые полчаса. Ни одного свободного места. Семьи, нагруженные корзинами с едой, молодые люди с гитарами и легкими рюкзаками за плечами.

А другие ехали в Ленинград. В пригородном поезде, идущем из Ораниенбаума, полно было моряков с учебных кораблей. Среди них Иван Ларин, капитан траулера КТС-706. Командование его эскадры находилось на знаменитом старом крейсере «Аврора», пришвартованном теперь в Ораниенбауме. «Аврора» – героический революционный крейсер, ее орудия открыли огонь по Зимнему дворцу вечером 7 ноября и принудили сдаться сторонников Керенского, еще остававшихся во дворце.

Ларин, много лет прослуживший и на Тихом океане, и на Черном море, хотел провести это воскресенье в своем домике на Охте с женой и тремя детьми. Пригородный поезд подкатил к надежному перрону Балтийского вокзала. Ларин сошел с поезда. Быстро, уверенно шагая, двинулся к выходу и увидел, что около громкоговорителя собралась толпа. Он направился туда.

Военно-морская крепость Кронштадт – место особое, скорее напоминает плывущий огромный линкор, чем город. Он живет своей особой жизнью, в нем свои обычаи, традиции. В воскресенье утром 22 июня тут состоялся праздник. На Бычьем поле, в западной части Кронштадта, где в древности были пастбища, открывался традиционный весенний карнавал. С самого раннего утра между «городом» крепостного острова и «полем» курсировали автобусы, доставляя моряков и их семьи на «гулянье».

На открытом лугу были установлены павильоны, организованы базары, представления, развлечения. Был оркестр для танцев, а в буфетах достаточно водки и пива.

Большинство ночью, конечно, слышало какую-то стрельбу. Ходили кое-какие слухи. Но в гарнизоне всегда так: учения, тренировки, угроза войны, слухи о войне.

Играл оркестр, Бычье поле ярко расцвечено: девушки в праздничных платьях, моряки в белой парадной форме. Вдруг все смолкло. Голос из громкоговорителя произнес: «Внимание… Внимание…»

Мария Петрова была актрисой. Она долго раздумывала, прежде чем решилась оставить сцену и пойти работать на радио. Дело новое, незнакомое. Но, поработав на радио 10 лет, она теперь была счастлива, что решилась. Какая огромная аудитория, разве сравнить с театром. Она выступала с чтением сказок, стихов, рассказов – для взрослых и для детей. Читала сказки братьев Гримм, Ганса Христиана Андерсена, стихи Самуила Маршака, Корнея Чуковского, Льва Квитко, рассказы Гайдара. Читала также детские рассказы Льва Толстого, Чехова, Горького.

Она так ждала это воскресенье. Рано утром предстояло читать отрывок из произведения Льва Кассиля «Великое противостояние». Затем поездка за город вместе с несколькими друзьями, тоже работавшими на радио. Скоро отпуск, и она поедет на дачу в Рождествено к маленькой своей дочке Ларисе.

Мария Петрова закончила выступление, встретилась с друзьями, и все отправились за город. Был июньский солнечный день, они пели, шутливо обсуждали, где бы в лесу среди берез организовать завтрак.

На шоссе они увидели необычное множество машин, и все почему-то ехали назад, в сторону Ленинграда. Что-то было в этом странное, тревожное. А из города, кроме них, – никто. Наконец один водитель грузовика, выглянув из кабины, крикнул: «Вы что, радио не слышали?»

В воскресенье позвонили в дверь квартиры Виссариона Саянова. Он сразу открыл, и румяная девушка-почтальон вручила ему письма. Среди них такое, какие писателю приятно получать, – от русского авиатора, участника Первой мировой войны. Авиатор стал пенсионером и жил в маленьком городке на севере России. Он прислал альбом с фотографиями времен мировой войны. На одной из них – русская деревня, куда в 1915 году немецкий самолет сбросил 4 бомбы. В ту войну это был один из первых воздушных налетов. Автор письма предложил Саянову использовать фотографии в случае переиздания его книги о действиях авиации в войне 1914–1917 годов.

Было кое-что еще более интересное в доставленной почте – присланная журналом «Звезда» корректура его поэмы о генерале Кульневе, который вел российский арьергард на бой с Наполеоном, о смерти этого генерала. Саянов поглядел на корректуры. В глаза бросился отрывок: «Год двенадцатый… Месяц июнь… Неспокойные эти дни… Перемены и смут времена… то, что знали досель, – это малые войны. А теперь наступает большая война. Враг вступает в Россию…»

Саянов разложил на столе корректуру и стал терпеливо перечитывать строчку за строчкой. Он увлекся, потерял ощущение времени и, когда зазвонил телефон, машинально взял трубку, по-прежнему не отрываясь от рукописи.

«Ты уже слышал?» – взволнованно спросил его друг.

«О чем?»

«О войне…» Саянов включил радио. Исполняли военный марш. Он распахнул окно. Безоблачное небо. По широким ленинградским улицам гуляли мужчины в нарядных выглаженных костюмах, девушки в летних платьях; подростки в голубых спортивных майках спешили с теннисными ракетками на корты. На Неве рассекали воду катера, клонились под ветром белые парусники, над мостами кружились чайки.

И Саянов задумался о Санкт-Петербурге времен империи, о Петрограде времен войны с кайзером и о нынешнем Ленинграде.

Как и все ленинградцы, он любил свой город. После каждого отсутствия ленинградец возвращается сюда с трепетным волнением, как молодой влюбленный к своей любви! Как тяжело разлучаться надолго! Поэты многих поколений воспели этот город. И с каким вдохновением. Город, который Иннокентий Анненский назвал «проклятой ошибкой Петра». Пушкин писал, благоговея и ужасаясь, о величии Петра, о его могучей воле и железной решимости создать великую столицу на заболоченных пространствах в устье Невы, нисколько не думая о человеческих жизнях и цене, о наводнениях, бурях, о холоде, болезнях, о страданиях и смерти. Для Достоевского облик города раздваивался. Туман, бездна… Медный всадник над болотами… край России. Россия и не Россия в одно и то же время. Здесь Россия уходит в бесконечность, в безбрежное море, здесь невидимый барьер, где кончается она и начинается Европа.

Обо всем этом и еще о многом думал Саянов, глядя в окно. Золотые шпили, остроконечная игла Адмиралтейства, врезавшееся в небо лезвие Петропавловской крепости, купол Исаакия, золото и ободранная эмаль церкви Спаса-на-Крови, построенной на Екатерининском канале, на месте покушения, где разорвалась бомба убийцы и где лежал, истекая кровью, Александр II.

Как не раз в прошлом – и в 1919 году, когда выступили рабочие батальоны, чтобы остановить немцев, и в стародавние времена, когда раскачивался непрерывно маятник войны, когда русские то выступали, то возвращались, воюя с поляками, литовцами, ливонскими рыцарями, шведами и другими, – так и теперь над широкими проспектами все заглушил грозный голос войны.

Саянов слышал, как оркестр заиграл военный марш, издалека донеслась чья-то команда, чей-то победный возглас. Где-то поблизости плакала женщина, тихо и безутешно. В Россию пришла война.

Теплый ветер дул с Финского залива. Молодой поэт Алексей Лебедев (он же – младший офицер Военно-морского флота) и его жена Вера позавтракали на даче у друзей. Вода была холодной, но Алексей решил окунуться. После вечерней выпивки, танцев, тостов, смеха это подействует укрепляюще. Вечером он читал стихи. Это был крепкий молодой человек, иным казалось, что у него сердитое, даже мрачное лицо, но на этом вечере он был весел, раскован. А потом они с Верой гуляли ночью по ярко освещенному Ленинграду. Говорили о будущем, о своих планах, о своей любви. Он читал ей стихи:

В июне, в северном июне,

Когда излишни фонари,

Когда на островерхой дюне

Не угасает блеск зари,

Когда теплу ночей доверив,

Под кровлей полутемноты

Уже раскрыл смолистый вереск

Свои лиловые цветы,

А лунный блеск опять манил

Уйти в моря на черной шхуне.

Да, я любил тебя, любил

В июне, в северном июне.

Он читал, а вокруг было необыкновенно тихо. Стволы берез как бледные призраки. Весенняя зелень листвы. Все застыло, замерло. На зеркальную гладь Финского залива опускался легкий туман.

А теперь солнечное утро. Они пошли в лес, отыскали тихую поляну, сели на зеленую свежую траву!

В кармане у Алексея был томик Джека Лондона. Он попросил Веру почитать вслух, опустил голову ей на колени и вскоре задремал. А Вера, отложив книгу, осторожно, чтобы не разбудить, отодвинулась и долго на него глядела. Она уже и сама почти заснула, но подбежала совершенно незнакомая девушка:

«Вы не слышали радио? Война!»

Война. Сердце дрогнуло. Вера нежно коснулась Алексея и сказала очень тихо: «Война, Алеша! Война».

Он сразу проснулся. «Вот и началось, – сказал он с твердой решимостью. – Будем с ними драться».

Неподалеку, на Лисьем Носу, в доме отдыха «Ленинградской правды», начинающий репортер Всеволод Кочетов и несколько старших его товарищей на площадке за домом играли в волейбол. Дом среди сосен, полдень, скоро завтрак. Но кто-то сообщил: война.

Они были газетчиками и не стали в тот момент раздумывать о значении, последствиях. Одна мысль ими владела: поскорей в Ленинград, в редакцию, дать в газету материал!

Моментально сотрудники газеты, десять или более человек, помчались к шоссе Ленинград – Выборг, остановили проходивший мимо полуторатонный грузовик и велели шоферу везти их в Ленинград, на Фонтанку, 57. Шофер не стал возражать, они влезли в кузов.

Ехали молча: каждый думал о своем. Возле Новой Деревни, где дорога сворачивает к Серафимовскому кладбищу, им встретилась похоронная процессия – белый катафалк, гроб, покрытый красной тканью, белые лошади в черном убранстве. За гробом шли плачущие родные, а за ними пятьдесят друзей. Оркестр, несколько неслаженно, исполнял Шопена.

Журналисты хмуро молчали, наблюдая похороны, лишь один шутник, указав на гроб, сказал: «Перестраховщик!» В России это слово звучало забавно и резко, в нем чувствовался смутный намек на бюрократа, главная забота которого – перестраховаться на случай любых непредвиденных обстоятельств.

Громыхающий грузовик довез их до города, и к вечеру они были уже в редакции. Редактор и его заместитель ждали сотрудников. Кроме сообщения, переданного по радио, никто ничего не знал. Но все готовы были приступить к делу – выпуску специального номера «Ленинградской правды», первому за все время «экстренному выпуску».

Главное ясно, остаются лишь детали

Когда Адольф Гитлер 14 июня созвал в рейхсканцелярии Верховное командование, чтобы окончательно рассмотреть операцию «Барбаросса», в сущности, уже не оставалось нерешенных вопросов. Фельдмаршал Вальтер фон Браухич второй раз за этот месяц инспектировал войска в Восточной Пруссии и лишь накануне вернулся. Его сопровождал в инспекционной поездке генерал Адольф Хойзингер. Войска, по отзыву Браухича, производили «благоприятное впечатление». Штаб работал, как правило, очень хорошо, начальник штаба полковник Франц Гальдер также побывал на Востоке и нашел моральное состояние армии отличным. Он сказал, что подготовка завершится к 22 июня.

Гитлер разделял всеобщий оптимизм. Он с обычным жаром произнес перед Верховным командованием полуторачасовую речь, подробно изложив причины, по которым Россию необходимо уничтожить.

Не сохранился текст этой речи Гитлера, но некоторые из присутствовавших записали свои впечатления. Гальдер пишет в дневнике: «После завтрака фюрер произнес длинную программную речь, объяснив, почему он собирается напасть на Россию, и подчеркнув, что падение России заставит капитулировать Англию».

Один из присутствовавших 45 генералов, Гейнц Гудериан, генерал бронетанковых войск, сказал, вспоминая речь Гитлера: «Он не смог победить Англию. Чтобы закончить войну, он должен полностью одержать победу на континенте. Позиция Германии на материке станет несокрушимой после победы над Россией.

Но подробное изложение причин ведения превентивной войны с русскими не было убедительным».

А фельдмаршал Эрих фон Манштейн утверждал, что стратегические цели Гитлера были основаны в первую очередь на политических и экономических соображениях. «Эти цели, – писал он, – а) захват Ленинграда (колыбели большевизма), а затем соединение с финнами и господство на Балтике; б) овладение сырьевыми ресурсами Украины, промышленными центрами Донецкого бассейна и в дальнейшем кавказскими нефтяными месторождениями».

После совещания командующий 4-й бронетанковой группой генерал Эрих Гёпнер, который должен был повести танки на Ленинград, сказал своему другу: «Теперь я действительно убежден, что война с Россией необходима».

Казалось, никто на этом совещании не понимал иронии всей ситуации: заключительное утверждение военных планов происходило именно в тот день, когда советская (а не германская) пресса опубликовала подробное опровержение ТАСС, в котором Кремль отчаянно пытался уверить, что слухи о советско-германской войне лишены оснований.

Правда, не все шло вполне гладко. Один спорный вопрос возник: в котором часу начать германское наступление? Фон Браухич, перед этим говоривший со своими боевыми командирами, утверждал, что наступление должно начаться одновременно с восходом солнца. 22 июня время восхода в Восточной Пруссии – 3 часа 05 минут утра. По настоянию фон Браухича было принято решение начать операцию не в 3 часа 30 минут и не в 4, а в 3 часа утра.

Но вопрос этим не исчерпывался. На Балтийском побережье Восточной Пруссии в 3 часа утра уже, в сущности, совсем светло, а подальше к югу – иначе, там в 3 часа утра темно.

Для наступления немецкие войска разделялись на три группы: группа армий «Север», группа армий «Центр» и группа армий «Юг». Командующие группами армий «Центр» и «Юг» хотели начать выступление позднее, не раньше 4 часов утра. Спор продолжался и 20 июня. Как во многих военных вопросах, было принято наконец компромиссное решение – наступление назначили на 3 часа 30 минут утра.

Главная цель операции «Барбаросса», как указывалось в плане Гитлера 18 декабря 1940 года: оккупировать территорию России до линии, проходившей от Архангельска до Волги; сокрушить ее военную мощь; использовать советские территории, сельскохозяйственные и сырьевые ресурсы для военных нужд Германии.

Конечной целью была Москва, но план не предусматривал прямого наступления на советскую столицу. План «Барбаросса» предусматривал наступление на Москву после падения Ленинграда.

Ленинград представлял особый интерес для Гитлера потому отчасти, что в этом городе зародилась и окрепла идеология, для борьбы с которой Гитлер теперь возглавил священный крестовый поход. Другой причиной было древнее, тевтонское, мистическое чувство к Балтике. Немцы веками считали, что Балтика – их море. Когда-то они здесь господствовали с помощью воинственных тевтонских рыцарей и ловких ганзейских купцов. Для Гитлера Ленинград был не только местом возникновения революционного коммунизма, но и Санкт-Петербургом, столицей, крепостью, созданной Петром I как основа русской мощи на Балтике. Поэтому в первоначальном плане «Барбаросса» и в других немецких планах, которые появятся летом 1941 года, Ленинград и Балтика стали для Гитлера непреодолимой «навязчивой идеей».

Ленинград надо захватить, Балтийское побережье надо захватить, советское военно-морское могущество надо уничтожить, Кронштадт надо стереть с лица земли. Тогда, только тогда, Гитлер позволит штурмовать Москву.

Так Гитлер накануне войны предусматривал, что первая задача немцев – повести стремительное наступление прямо из Восточной Пруссии, уничтожить советские позиции на Балтике, уничтожить базы Балтийского флота, ликвидировать остатки военно-морских сил, захватить Кронштадт и Ленинград.

Потом, соединившись с финнами, нацистские армии двинутся на юг. Основные немецкие армии одновременно будут двигаться с запада. И Москва попадет в гигантские клещи.

Группа армий «Север» должна была захватить Ленинград. Ею командовал фельдмаршал Риттер фон Лееб, опытный немецкий военачальник, в свое время возглавлявший победоносный штурм линии Мажино. Шестидесятипятилетний фон Лееб был представителем старой немецкой гвардии. Приближенным Гитлера он не был и к нацизму относился без восторга, но зато проявил себя способным командиром при захвате Судетов, а за победу на линии Мажино получил звание фельдмаршала и Рыцарский крест.

Фон Лееб имел в своем распоряжении две армии, 16-ю под командованием генерал-полковника Эрнста Буша и 18-ю под командованием генерал-полковника Кюхлера, а также 4-ю бронетанковую группу во главе с генералом Гёпнером и первый авиационный флот под командованием генерал-полковника Келлера. В распоряжении фон Лееба, вероятно, имелось 29 дивизий, в том числе 3 бронетанковые и 3 моторизованные, общей численностью свыше 500 тысяч человек[54], а также свыше 12 тысяч тяжелых орудий, 1500 танков и около 1070 самолетов. Под командованием фон Лееба находилось примерно 30 % всех вооруженных сил, которые Гитлер направил на выполнение операции «Барбаросса».

По плану фон Лееб должен был захватить Ленинград в пределах четырех недель, то есть к 21 июля.

Наступление частей фон Лееба планировалось вести по двум направлениям. 18-я армия была сосредоточена у Балтийского побережья, основные ее силы – на десятикилометровом участке от балтийского порта Мемеля до Тильзита на юге. Надо было ударить по шоссе Тильзит – Рига, затем ринуться к Пскову и Острову на северо-восток – на дальние юго-западные подступы к Ленинграду. Этот бросок перерезал бы коммуникации между главными советскими фронтами и Прибалтийскими государствами.

Одновременно 16-я армия была расположена южнее, к востоку от Инстербурга, где находился штаб фон Лееба. Ее боевые порядки почти доходили до Немана. В ее задачи входило вести наступление на восток, на широком фронте до Каунаса, а затем двинуться на северо-восток к Западной Двине и обеспечить ее форсирование у Двинска (Даугавпилса).

Осуществив эти действия, фон Лееб охватил бы полностью с флангов центр оборонительной системы России. Ленинград оказался бы в пределах досягаемости, окруженный с юга, юго-запада и запада.

В наступлении фон Лееба ударной силой была 4-я бронетанковая группа под командованием Гёпнера, одна из лучших во всем вермахте. Эта мощная ударная группа состояла из двух корпусов. Один – 56-й, под командованием фельдмаршала Эриха фон Манштейна, в который входили 8-я бронетанковая, 3-я моторизованная и 29-я пехотная дивизии, и второй – 41-й бронетанковый корпус под командованием генерала Георга-Ганса Рейнхардта, включавший в себя 1-ю и 6-ю бронетанковые, 36-ю моторизованную и 209-ю пехотную дивизии. Для прочесывания территории противника за бронетанковыми дивизиями должна была следовать дивизия СС «Мертвая голова».

4-я бронетанковая группа была непосредственно придана фельдмаршалу Леебу и являлась независимой ударной группой, хотя ее действия тщательно координировались с действиями двух других полевых армий, 16-й и 18-й.

В задачи 56-го бронетанкового корпуса под командованием фон Манштейна входило: совершить стремительное наступление через хвойные леса, расположенные к северу от Мемеля и к востоку от Тильзита, и затем предпринять молниеносный бросок на Двинск, расположенный в 280 километрах к северо-востоку. Первая задача – захватить мосты через реку Дубиза у Аргалы, в 80 километрах на восток. Во время Первой мировой войны фон Манштейн здесь сражался, он хорошо помнил эти места.

22 июня, в начале четвертого, его танки стремительно прорвались через границу, сломив небольшое сопротивление. Затем на пути их встретились ДОС[55], слегка замедлившие продвижение.

Как бы то ни было, к 8 часам вечера в воскресенье генерал Бранденбергер, командовавший 8-й бронетанковой дивизией, в соответствии с планом обеспечил две переправы через реку Дубиза у Аргалы. Разбитые советские войска не успели разрушить мосты. Вслед за танками Бранденбергера к 12 часам границу пересекли 3-я моторизованная дивизия и 290-я пехотная. Они быстро продвигались вперед, танки расчистили им путь.

41-й танковый корпус под командованием генерала Рейнхардта должен был подойти к Двине у Екабпилса (Якобштадта), старой крепости между Ригой и Двинском. Корпус временно задержался у Шяуляя из-за сильного сопротивления советских войск, которое вскоре было сломлено.

Скорость продвижения бронетанковых войск изумила даже опытных вояк вроде Манштейна. К 24-му его 56-й корпус захватил речные переправы около Укмерге (Вилкомирц), вклинившись на 170 километров в глубину советской территории. До Двинска осталось меньше 150 километров по главному шоссе. Рано утром 26-го танки подошли к Двинску, а к 8 утра захватили невредимыми два крупных моста через Двину.

3-й германский бронетанковый корпус под командованием генерала Гота, входивший в группу армии «Центр» и расположенный южнее, продвигался к Неману так быстро, что сумел захватить мосты у Алитуса и Мяркине, в 60 километрах к югу от Каунаса, которые советские войска не успели взорвать.

В результате был преодолен советский оборонительный рубеж у Немана, прикрывавший Каунас; падение города стало неизбежным.

Неудивительно, что гитлеровский начальник штаба генерал-полковник Гальдер, подводя итоги первых часов наступления нацистов, записал в оперативном журнале:

«Наступление наших войск явилось для неприятеля тактической внезапностью. То, что наше наступление застигло неприятеля врасплох, подтверждают следующие факты: воинские части, находясь в казармах, попадали в плен совершенно для них неожиданно; самолеты стояли на аэродромах, покрытые брезентом; передовые части, атакованные нашими войсками, спрашивали у командиров, что делать.

Можно предвидеть, что элемент внезапности окажет еще большее влияние на дальнейший ход событий в результате быстрого продвижения наших наступающих войск».

На фоне того, что произошло в первые часы войны, заявление Гальдера – верх сдержанности.

Действия нацистов на начальном этапе наступления дали Гитлеру все основания себя поздравить. Он опять полностью застиг неприятеля врасплох. Блицкриг – молниеносная война, которая была сначала продемонстрирована в Польше, затем с еще большим успехом в Скандинавии, Нидерландах, Франции, – теперь с блеском осуществлялся в России. Казалось, вот-вот исполнятся оптимистические прогнозы, обещавшие, что недели за две Россия просто развалится под мощными ударами танков и люфтваффе. И никто в ставке Гитлера в эти волнующие дни, вероятно, не вспомнил о зловещем прецеденте, о нашествии на Россию Наполеона. Снова провозглашался гений фюрера – триумф его стратегии и оружия.

На дальних подступах

Немцы решили двинуть войска на Ленинград в основном по шоссе Тильзит – Рига. Шоссе пересекало советско-германскую границу у города Таураге на реке Ура. Он находился в центре оборонительных укреплений, которые сооружал Прибалтийский особый военный округ под командованием генерал-полковника Ф.И. Кузнецова для защиты Ленинграда от нападения через Прибалтику. Предполагалось, что этот округ, созданный после включения в СССР Прибалтийских государств летом 1940 года, отобьет любое нападение за сотни километров от Ленинграда.

Очевидно было значение Таураге, но его гарнизон вечером 21 июня в основном состоял из пограничников, а не регулярных частей Красной армии. Вечером пограничный патруль перехватил письмо, где сообщалось, что в субботу вечером или в воскресенье утром планируется немецкое наступление. Часа в 2 ночи 22 июня подполковник Головкин, командир пограничного отряда, приказал занять места по боевому расписанию. Они отчетливо слышали гул тяжелых машин, очевидно танков, переходивших реку. На немецкой стороне кромешная тьма, и в тиши прохладной ночи – лязганье тяжелой военной техники.

В 4 утра раздался громоподобный грохот. В Таураге снаряд попал в командный пункт, другой вывел из строя коммутатор. Пограничный пост взывал через полевой телефон: «Говорит Осока. Говорит Осока. Немцы перешли границу. Это Осока. Война. Вижу танки. Много танков!»

Пограничники взорвали мост через Уру, но не имели возможности оказать настоящее сопротивление. Они сжигали в комендатуре секретные документы, вынимали из сейфа деньги; было около 2 часов дня, когда пограничники добрались до Скаудвиле в 10 километрах к востоку от Таураге. Летевшие низко фашистские самолеты атаковали их с бреющего полета, и они стреляли по самолетам из пистолетов и пулеметов, потому что не было зенитных орудий.

Лишь в 4 часа дня удалось установить связь с командованием Красной армии. Штаб 125-й дивизии приказал им перекрыть дороги, ликвидировать нацистских «нарушителей границы», остановить дезорганизованные части или отдельных солдат и пресечь распространение паники.

Немцев назвали всего только «нарушителями границы»; видимо, через 12 часов после начала войны командир 125-й дивизии еще не был уверен, что Россия уже находится в состоянии войны.

Пограничники все сделали, что могли, чтобы задержать «нарушителей», но, как вспоминал один из них, оставшийся в живых, «это было нелегко».

Мощный напор немецкого наступления буквально сокрушил многие советские части. Такова была и судьба 125-й дивизии. Ее атаковали 3 германские дивизии 4-й бронетанковой группы и 3 пехотные дивизии. И она была разбита; потеряв за несколько часов танки, почти все зенитные орудия, большую часть транспорта, беспомощно отступала с последними остатками ручных гранат.

125-я советская дивизия входила в 11-ю армию под командованием генерал-лейтенанта Василия Морозова. Он был красив, носил усы и отличался самообладанием, выдержкой, был опытным командиром. У него был хороший штаб, который возглавляли генерал-майор Иван Шлемин и воевавший в Испании политработник Иван Зуев.

В Прибалтийский особый военный округ входили 3 армии, в том числе 11-я. Командовал округом генерал-полковник Ф.И. Кузнецов. Кузнецов был военачальником Красной армии высокого ранга, но он никогда не видел настоящего боя. Начальником штаба у него был генерал-лейтенант П.С. Кленов, заместителем по политчасти – П.А. Дибров.

У немцев было численное преимущество: в пехотных войсках три к одному, в артиллерии – два к одному. В бронетанковых войсках силы были примерно одинаковы[56]. Но эти цифры обманчивы. Кузнецов рассредоточил свои войска по всей Прибалтике, многие части углубились в тыл на 100–300 километров. Лишь 7 дивизий было в пограничных районах, и то в большинстве из них на посту был один полк, остальные в казармах и лагерях на удалении 40–50 километров. Это отразилось на общем положении на Западном фронте, где из всех 170 советских дивизий, которые должны были противостоять немцам, лишь 56 составляли первый эшелон к 22 июня.

Таким образом, все войска были неудачно расположены (Кузнецов обращался с просьбами разрешить ему сосредоточить войска на границе, но Сталин упорно запрещал). Укрепления на новых государственных границах были не достроены, по некоторым оценкам, на 50 %. Многие крупные форты планировалось закончить лишь к 1942 или даже к 1943 году.

Накануне 22 июня человек, побывавший на границе, был потрясен, когда увидел, что якобы «законченные» укрепления не оснащены орудиями, лишь несколько огневых позиций подготовили «напоказ» для московской инспекции.

Командиры пограничных частей в округе Кузнецова прекрасно знали, что напротив их позиций сосредоточиваются немцы. Они часто знали не только номера немецких частей, но и их назначение, фамилии командиров. Но они не смогли добиться разрешения расположить свои войска надлежащим образом, чтобы отразить врага.

Не было у генерал-полковника Кузнецова и обстоятельного плана действий на случай нападения Германии. Не случайно сама идея составить план защиты его штаба в Риге показалась Кузнецову совершенно немыслимой. Как большинство командующих, как и Главное командование в Москве, так и он были во власти официальной сталинской догмы: «Война будет вестись на вражеской территории с минимальными потерями». Годами твердили это в военных академиях и на партийных собраниях. Советская армия, советское правительство и советский народ привыкли думать, что, если начнется война, их войска немедленно двинутся на запад в наступление на врага. И сравнительно мало внимания уделялось оборонительной тактике и проблемам, которые могли возникнуть в связи с немецкой тактикой блицкрига.

Таким образом, генерал-полковник Кузнецов ни психологически, ни в военном отношении абсолютно не был подготовлен к возможному кризису. Большинство его командиров – половина, быть может, – находилось в отпуске. Свыше половины пограничных частей не были полностью укомплектованы личным составом, и у них имелась лишь часть вооружения и снаряжения, положенных согласно табелю военного имущества.

Почти все танки у Кузнецова (1045 из общего количества 1150) были устаревшего образца. Из них 75 % нуждались в ремонте. Три четверти самолетов, прослужив по пять и свыше пяти лет, стали почти непригодными для использования. Многие орудия лишены были механических средств транспортировки. В большинстве своем орудия были недостаточно мощными, чтобы противостоять немецким танкам и артиллерии. В 12-м механизированном корпусе 16 % танков были непригодны к использованию и находились в ремонте. В 3-м корпусе количество таких танков составляло 45 %. По официальным данным, лишь 5 из 30 дивизий на Северо-Западном фронте были полностью оснащены. В остальных численность личного состава и вооруженность были на 15–30 % меньше, чем полагалось по штатному расписанию.

Новая система укреплений не была закончена, а старые укрепления в районе Пскова – Острова были демонтированы; многие новые аэродромы не были еще готовы, а старые реконструировались. Не хватало снарядов, боеприпасов, запчастей. Такое положение преобладало во всей Красной армии.

Когда маршал А.И. Еременко принял командование 3-м механизированным корпусом, там оказалось табельных танков лишь 50 %. Это были главным образом устаревшие Т-26. Почти не было новых Т-34, основных рабочих лошадок Второй мировой войны, и всего 2 новых 60-тонных танка КВ, более мощных, чем любые немецкие.

В 7-м механизированном корпусе, сформированном 1 июля, вместо табельных 120 танков КВ на деле было 40, а из табельных 420 танков Т-34 – ни одного. Западный фронт вступил в войну, имея лишь 60 % предназначавшихся ему винтовок, 75 – минометов, 80 – зенитных орудий, 75 – артиллерии, 56,5 – танков, 55 % грузовиков. Прибалтийский особый военный округ Кузнецова был обеспечен примерно так же.

Для обороны подступов к Ленинграду в распоряжении генерал-полковника Кузнецова имелись две основные армии: 8-я, под командованием генерал-майора П.П. Собенникова, и 11-я, под командованием генерал-лейтенанта В.И. Морозова. Что касается 27-й армии, которой командовал генерал-майор А.И. Берзарин, то ее численность не соответствовала штатному расписанию. 27-я размещалась восточнее и севернее Двины. 8-я армия обороняла береговой сектор от наступавшей 18-й немецкой армии. 11-я советская армия находилась южнее, где подвергалась ударам немецкой 16-й армии. Тяжелейший удар по основным силам 8-й и 11-й советских армий нанесла 4-я немецкая бронетанковая группа.

По данным немецкой разведки, у Кузнецова было 28 дивизий, в том числе 2 бронетанковые, 2 кавалерийские, 6 механизированных[57].

Из-за нерешительности генерал-полковника Кузнецова и его нежелания дать конкретные указания уровень готовности в подчиненных ему войсках накануне войны был неодинаков.

Генерал-лейтенант Морозов, командующий 11-й армией, был уверен, что война приближается. По собственной инициативе он принял в своей армии ряд предупредительных мер, но этим навлек на себя гнев Москвы.

Морозов и его заместитель по политчасти Зуев обвинялись в преувеличении угрозы войны и создании опасной напряженности; в штаб в Каунасе прибыла специальная комиссия – расследовать обвинения.

Он был вынужден уменьшить подготовку, но после сообщения ТАСС от 13 июня решился ее возобновить, слишком явной была активность немцев. Ежедневно нарушали воздушное пространство немецкие разведывательные самолеты, все новые немецкие части прибывали на границу, днем и ночью до советских передовых позиций доносился грохот немецкого автотранспорта.

И наконец 18 июня генерал-полковник Кузнецов отдал приказ № 1 о переходе на высшую степень боеготовности. Морозов собрал Военный совет и приказал 16-му стрелковому корпусу, включавшему 188, 5 и 33-ю стрелковые дивизии, занять передовые позиции. Аналогичный приказ он отдал 128-й пехотной дивизии. Четыре дивизии получили приказ – оставить по одному полку в районе Каслыруди, километрах в 50 восточнее границы, где большинство из них с начала июня находилось на летних учениях.

Но приказы пришли так поздно, что в момент нападения немцев основная часть войск Морозова еще находилась на учениях. Например, в 188-й дивизии к моменту нападения оставались на позиции только 4 стрелковых батальона и 1 артиллерийская часть – все остальные были еще в лагерях.

Одновременно Морозов передвинул свой командный пункт из штаба в Каунасе, древнем прибалтийском городе с круглыми каменными башнями и зубчатыми стенами, в форт № 6. Форт был построен еще до Первой мировой войны в излучине реки Неман между Зжалякалнисом и Пятрашунаем, восточнее старого города. Прочная постройка, способная выдержать сильный артиллерийский обстрел из «больших берт» во время Первой мировой войны. Тут были железобетонные бункеры, подземные убежища, стены, защищенные кирпичными и земляными заграждениями. Морозов считал этот форт безопасным при любом нападении немецких пикирующих бомбардировщиков.

Форт № 6 – один из двух фортов, построенных царским правительством перед 1914 годом для защиты Каунаса. Другой, форт № 9, расположен был в 9 километрах от Каунаса на Жемайтском шоссе, ведущем к Балтийскому побережью. Он был еще более прочным, чем форт № 6, в нем имелись глубокие бастионы, бетонированные ДОСы, огневые позиции тяжелых орудий. Эти отлично построенные форты почти сразу пали в Первую мировую войну. Форт № 9, в сущности, сдался без единого выстрела.

В последующие годы литовское правительство превратило форт № 9 в надежную тюрьму; в том же качестве он служил и советской власти, установленной в Литве летом 1940 года.

Обоим фортам предстояла вскоре зловещая слава. При нацистах форт № 9 стал основным лагерем смерти в Прибалтике, не уступавшим Освенциму и Дахау. Тысяч восемьдесят литовцев, евреев, русских, поляков, французов, бельгийцев погибнут здесь в газовых печах. Форт № 6 при нацистах превратился в лагерь для военнопленных № 336. Через его тяжелые стальные ворота прошли около 35 тысяч советских военнослужащих. Лишь немногие из них уцелели. В форте № 6 был создан тюремный «госпиталь». За 11 месяцев (сентябрь 1941 – июль 1942 года) туда были помещены 36 473 советских военнопленных. Из этого количества умерли 13 936. В конце войны поблизости от форта № 6 обнаружены были 67 массовых захоронений, в одном из которых, по немецким данным, погребено 7708 человек.

Эти ужасы еще только предстояли в будущем. А тогда, 18 июня, перевод штаба в это надежное укрытие казался генералу Морозову мудрой предосторожностью на случай воздушного налета немцев или внезапного нападения местного населения.

Относительно надежности Каунаса в случае германского нападения ни Морозов, ни его штаб не питали иллюзии. Проявления литовского национализма стали почти ежедневными и приняли разные формы: иногда это была старушка, застигнутая за шитьем литовского флага, иногда выстрел в темноте, унесший жизнь советского командира.

19 июня весь день офицер связи майор В.П. Агафонов устанавливал технику в форте № 6. А поздно вечером подполковник Алексей Сошальский, начальник разведки, сказал Агафонову, что его тревожит подготовка немцев к наступлению. Говорят, установлена дата – 22 июня, воскресенье. Агафонов напомнил, что и раньше ходили слухи насчет 15 июня. Однако подтверждения их догадкам не было, ведь они как раз в этот день обнаружили, что линии связи 188-й дивизии перерезаны.

Агафонов, отец двоих детей, тревожился об их безопасности. Но если попытаться их отослать в тыл, его заклеймят, назовут «паникером». Он ведь знал, что генерал Морозов послал собственную дочку в пионерский лагерь, находившийся у самой границы.

21 июня приехал из своего полевого штаба, расположенного в Паневежесе, в трех часах езды от Каунаса, генерал-полковник Кузнецов. Его тревожило, что Морозов приказал выдвинуть войска на позиции у границы, Москва по-прежнему требовала не принимать никаких мер, которые немцы могут истолковать как провокацию. Именно этого боялся Кремль, а вовсе не сосредоточения немецких дивизий.

– Не слишком ли явно вы концентрируете войска на границе? – беспокоился Кузнецов. – А что, если они на другой стороне это учуют? Последствия будут неприятные.

– Мы все, что могли, сделали, – сказал начальник штаба генерал Шлемин, – чтобы наше продвижение было незаметным.

– Я слышал, – возразил Кузнецов, – что войскам выдают боеприпасы.

– Это верно.

– Ну, знаете, – сказал Кузнецов, – поосторожней с этим. Один случайный выстрел с нашей стороны, и у немцев будет повод для провокации.

– Мы понимаем, – ответил Шлемин, – мы людей строго предупредили.

Высокий важный Кузнецов и маленький бритоголовый Шлемин поглядели в глаза друг другу. Затем Кузнецов стал нервно натягивать перчатки, бормоча: «Обстановка сложная… Ужасная неразбериха…»

Большими шагами он направился к машине, посидел с минуту, словно хотел еще что-то сказать, с силой стукнул рукой по колену и уехал.

Майор Агафонов торопливо продолжал свою работу в форте № 6, трудился весь день и даже вечером в субботу 21 июня. Ему некогда было пойти ни на одно из собраний, которые проводились в этот вечер почти в каждом подразделении 11-й армии. Специальная группа политработников, направленная из Москвы Главным политуправлением Красной армии, получила указание провести во всей 11-й армии политзанятия и убедить войска, что война с Германией вовсе не является неизбежной. Занятия понадобились, чтобы умерить бдительность и «воинственность» 11-й армии.

Майор Агафонов трудился далеко за полночь. На границе, насколько ему известно, ничего нового, все тихо. Наконец телеграфная, радио– и телефонная связь установлена и укомплектована личным составом.

Около трех ночи они с генералом Шлеминым отправились в казарму отдохнуть и встретили полковника С.М. Фирсова, командира инженерных войск.

Фирсов был сердит, потому что достал в Прибалтийском особом военном округе партию мин, около 10 тысяч, собирался установить их вдоль границы, чтобы защитить район от возможного нападения немецких танков, и в субботу приступил к оборудованию минных полей, но генерал-майор В.Ф. Зотов, командовавший инженерными войсками округа, велел это прекратить.

«Очевидно, – мрачно усмехнулся Фирсов, – я слишком тороплюсь».

Винил он во всем Зотова, но на самом деле приказы шли сверху, Москва старалась «охладить пыл» 11-й армии и Прибалтийского особого военного округа, надеясь избежать войны.

Тщетные надежды! Не прошло и двух часов, как Агафонова разбудили. Он кинулся на командный пункт, находившийся в глубине форта № 6. По телефону, телеграфу, радио наперебой рвались голоса: «Противник открыл сильный артиллерийский огонь… Противник атакует наши передовые позиции… Артиллерия бьет по нашим позициям… Атакуют немецкие танки… Отражаем наступление немецкой пехоты…»

Один телефонист вскинул руки: «Товарищ майор! Не могу! Все ругают меня, грозят арестом… Я не знаю, что делать!»

Учебный лагерь в Каслыруди подвергся воздушному налету. Генерал Шлемин отправил свое первое донесение в штаб округа генерал-полковнику Кузнецову: «Все части занимают оборонительные позиции вдоль границы. По всей линии границы противник открыл огонь…»

Радист сообщал: «Нет связи со 128-й дивизией». Это было серьезно, майор Агафонов принялся восстанавливать связь. Наконец короткое сообщение из 128-й дивизии: «Германские танки окружили штаб». И ничего больше. Генерал Шлемин пробовал связаться с 5-й танковой дивизией у Алитуса, где находилась главная переправа через Неман, к северу от позиции 128-й дивизии. Радист снова и снова повторял: «Неман! Говорит Дунай. Алитус! Алитус! Алитус! Говорит Дунай!» Но Алитус молчал. Всю ночь он молчал. До Алитуса 60 километров, туда послали связного на машине. Связной не вернулся.

Генерал Морозов говорил с возрастающим беспокойством: «Немецкие танки идут на Алитус. Если завладеют мостом, они тогда охватят фланг нашей армии».

Он обдумывал ситуацию, и в это время в комнату вошел полковник Сошальский, приблизившись к Морозову, хрипло произнес:

– Василий Иванович, немцы ворвались в детский лагерь. Дети…

– Что с детьми? – спросил Морозов, еще не теряя надежды.

– Не могу сказать вам, – крикнул Сошальский. – Дети… танки.

Дети майора Агафонова тоже были в этом лагере. И дочка Морозова, Лида[58].

Из Алитуса ни слова.

22 июня в 6 вечера майор Агафонов сам отправился в путь, чтобы пробиться к Алитусу. В нескольких километрах от Каунаса он встретил синий туристический автобус, в котором возвращались 20 командиров после отпуска, проведенного за городом. Они сказали, что дальше пробираться бесполезно: Алитус захватили немцы.

Так оно и было. Четыре бронетанковые и четыре пехотные дивизии, включая почти 500 немецких танков, составлявших 3-ю танковую дивизию группы армий «Центр», переправились через Неман, разбили 128-ю дивизию, сильно помяли 126-ю. 5-я советская танковая дивизия, направленная для защиты Алитуса, была застигнута на пути, отрезана, окружена.

Удар сокрушил важное звено между 11-й армией и центральным фронтом, угрожая отрезать 11-ю армию от ее северного соседа – 8-й армии. 22 июня еще до наступления ночи немцы успешно завладели переправами через Неман – у Алитуса и на несколько километров южнее, у Мяркине.

Судьба Каунаса была решена. Возвратившись в форт № 6, Агафонов узнал, что штаб переезжает в Кайсядорис, километров на 20 восточнее. За 2 часа надо было демонтировать всю связь и до утра оборудовать новую систему связи в Кайсядорисе. Он предложил полностью перейти на радиосвязь, но разрешения не дали.

Немцы захватили в плен штаб 128-й дивизии, в том числе начальника штаба генерала Зотова. По-видимому, они также захватили советский шифр. Радио можно было использовать лишь в случае явной необходимости. От 5-й танковой дивизии по-прежнему никаких известий, весь 16-й корпус отходил к Ионаве, расположенной в 30 километрах северо-восточнее Каунаса. Город оставляли без боя, а в нем оставались семьи военнослужащих, в том числе и майора Агафонова.

Нападение застигло военно-воздушные силы Прибалтийского особого военного округа на земле, и, по словам командующего 8-й армией генерал-лейтенанта П.П. Собенникова, они были фактически уничтожены в первые 2–3 часа войны. Генерал-лейтенанта П.В. Рычагова, командующего ВВС Прибалтийского округа, вызвали в Москву и расстреляли. Генерал-лейтенант авиации Копец, командовавший бомбардировочной авиацией, покончил жизнь самоубийством 23 июня. Из 800 бомбардировщиков осталось лишь несколько. В первые дни войны Западный и Киевский особый военные округа потеряли половину своей авиации. По сообщению Гальдера, к 1 часу 30 минутам дня советские ВВС потеряли 800 самолетов, а немцы лишь 10. За весь первый день советские потери составляли 1200 самолетов: 900 – на земле, в бою только 300.

Быстрота и натиск германского наступления катастрофически нарушили связь в Прибалтийском особом военном округе. К 12 дня 22 июня генерал Кузнецов утратил связь почти со всеми передовыми позициями. Отправлялись подкрепления на фронты, которых уже не было, немцы громили их на расстоянии десятков километров от предполагаемого места прибытия. Чем ближе к границе, тем хуже было положение[59].

Немцам было нетрудно разбивать отдельные советские части вблизи границы. В большинстве случаев советские войска не имели ни боевых планов, ни инструкций. Им оставалось отбиваться тем оружием, какое было под рукой.

На многих участках в первые часы войны единственными, кто оказывал сопротивление, были пограничники, пограничная охрана НКВД, номинальным начальником которой являлся Лаврентий Берия.

Так обстояло дело и в районе севернее реки Мемеля, где немцы, перейдя границу, продвигались к Паланге, взятие которой открыло бы им путь на балтийский порт Либаву.

Палангу оборонял только 12-й погранотряд. К 6 утра она была объята пламенем, шли уличные бои. К 8 часам 45 минутам пограничники сообщили о падении Паланги и о своем отступлении.

В полдень 24-я и 35-я роты погранотряда были отброшены по дороге, ведущей к Либаве. До этого пограничники 8 часов вели тяжелые бои, ни одна регулярная часть Красной армии не пришла им на помощь. Причина вполне ясна. И пограничники были буквально сметены с лица земли. Здесь почти нечего делать советским историкам, пытающимся представить себе картину боя. Уничтожение было настолько полным, что не осталось даже оперативных журналов.

Либава – второй крупнейший порт Латвии. По мнению командующего Балтийским флотом Трибуца, ее трудно было защищать из-за близости к Восточной Пруссии. Вскоре после нападения Германии все военно-морские части были оттуда выведены. Генерал-полковник Кузнецов, без особой уверенности, лишь за несколько дней до нападения поручил защиту города 67-й дивизии. Командир дивизии генерал-майор Н.А. Дедаев имел в своем распоряжении два полка, 56-й и 28-й, горстку моряков, береговую артиллерию.

Лишь 21 июня, менее чем за сутки перед нападением немцев, полковник Корнеев, командовавший у Дедаева артиллерией, вместе со своим коллегой, капитаном Кашиным, стал разрабатывать порядок взаимодействия артиллерии при обороне Либавы[60].

На свою ответственность, в большой мере из-за нервозности, вызванной донесениями военно-морской разведки, генерал-майор Дедаев 21-го вечером приказал частям 67-й пехотной дивизии, не занятым на строительных работах (а большинство было ими занято), выйти из казарм на военные учения. Три батальона двинулись из города на берег реки Барта и разбили лагерь. А генерал Дедаев почти весь вечер ездил по Либаве, осматривал укрепления и убеждал себя, что все в порядке. Вернувшись в штаб поздно вечером, он узнал, что морской командир, капитан Михаил Клевенский, получил из штаба Балтийского флота предупреждение, что ночью может начаться война.

Дедаев послушал в 11.30 вечера последние известия из Москвы. Ничего особенного. Часы на Спасской башне пробили полночь, заиграл Интернационал. Лишь в 3 часа ночи пришло сообщение от генерал-полковника Кузнецова из штаба Прибалтийского особого военного округа о боевой тревоге. Всем частям было приказано занять передовые позиции в боевой готовности с полным боекомплектом, но избегать провокаций и не стрелять по нарушающим воздушное пространство нацистским самолетам.

Генерал Дедаев отправился прямо на военно-морскую базу, в течение часа они с капитаном Клевенским разрабатывали тройную систему оборонительных линий вокруг Либавы. Впервые они сели разрабатывать совместный план обороны. А на обратном пути в штаб Дедаев услышал гул самолетов. «Юнкерсы-88» шли тремя волнами со стороны моря. В них никто не стрелял. Они парили над городом, бросали бомбы и с гудением исчезали. Тогда только защищавшие Либаву зенитки открыли огонь.

Генерал Дедаев проверил донесения всех своих частей. Немцы явно рвались к Либаве. Он позвонил генералу Берзарину, командующему 27-й армией, своему начальнику. Берзарин ответил кратко: пусть Дедаев решает все сам. По всей границе немцы наступают. Используйте средства, какие имеются, и держись! До последнего человека!

Генерал вздохнул. Он сделает все, что в его силах. Но силы слишком неравные.

А обстановка в 8-й армии была еще сложнее. Генерал-лейтенант Собенников так поздно получил приказ от генерал-полковника Кузнецова о введении боевой готовности, что многие части 8-й армии подверглись нападению германских танков до того, как узнали, что началась война.

48-я дивизия Собенникова под командованием генерал-майора П.В. Богданова продвигалась к границе из Риги; в воскресенье рано утром она шагала, как на параде, в районе Разеняй, впереди шел оркестр, звучали боевые марши. И вдруг по 48-й пехотной дивизии, «не знавшей, что началась война», ударили бомбардировщики-штурмовики. А вскоре после 12 часов у Эрзвилкаса ее атаковали немецкие танки, прорвавшиеся у Таураге. Кроме винтовок и ручных гранат, никакого другого оружия в 48-й дивизии не было. В 10 вечера Богданов сообщил в штаб, что потерял 60–70 % личного состава, что не осталось боеприпасов.

Одно из подразделений тяжелой артиллерии в армии Собенникова, которое перебрасывали на фронт по железной дороге, стало свидетелем налета на советский аэродром в Шяуляе. Артиллеристы видели немецкие самолеты, видели, как падали бомбы, вспыхивали пожары, но думали, что идут учения.

«В сущности, – отвечал Собенников, – почти все военно-воздушные силы Прибалтийского особого военного округа были уничтожены на земле».

Еще сутки не прошли с начала войны, а Собенников уже докладывал генерал-полковнику Кузнецову:

«Армия (8-я) беспомощна. У нас нет связи – ни с вами, ни со стрелковыми и механизированными корпусами. Очень прошу, найдите возможность доставить топливо. Все, что от меня зависит, я делаю».

В первые часы войны задачи советских командиров осложнились еще и тем, что наверху царило странное ощущение: «Может быть, это еще не война». Командир 125-й дивизии был в этом отношении не одинок. Генерал Федюнинский, командир 15-го пехотного корпуса, расположенного у Буга, ясно видел, что его начальник, генерал Потапов, командовавший 5-й армией, был «еще не вполне уверен, что нацисты начали войну».

Такое настроение преобладало и в штабе Западного особого военного округа в Минске. Первые сообщения о нападении немцев поступили 21 июня, а генерал армии Д.Г. Павлов был в это время в театре. «Не может быть, – сказал он. – Ерунда!»

Генерал-полковник Леонид Сандалов был начальником штаба 4-й армии, расположенного в Кобрине возле Буга. В ночь с 21 на 22 июня он неоднократно докладывал Павлову о признаках подготовки немцев к нападению. Такая же информация поступала со всех передовых постов, из Брестского гарнизона в том числе. Информация эта направлялась и к Павлову, и в Генеральный штаб в Москву.

В 2 часа ночи из Кобрина и других пунктов пришли донесения, что связь работает с перебоями. Это действовала «пятая колонна».

Павлов все же позвонил в 3 часа 30 минут ночи командиру 4-й армии генерал-майору A.A. Коробкову[61], сказал, что «набег фашистских бандитов» на границе у реки Буг ночью возможен, и велел избегать провокаций – захватить банды, если возможно, однако дальше границы их не преследовать.

Павлов все-таки приказал 42-й дивизии передвигаться на укрепленные позиции, а Коробкову велел объявить всеобщую тревогу.

В пределах часа командующий 3-й армией генерал-лейтенант В.И. Кузнецов связался с Павловым по радио, телефонные линии были повреждены. Он сказал, что немцы наступают широким фронтом, бомбят Гродно. Аналогичная информация поступила из Белостока от генерал-майора К.Д. Голубева, командующего 10-й армией.

Своему заместителю по боевой части генерал-лейтенанту И.В. Болдину Павлов признался: «Трудно понять, что происходит».

В штабе Павлова непрерывно звонил телефон, приходили сообщения о немецких атаках, и наконец позвонил из Москвы нарком обороны Тимошенко, приказал никаких действий против немцев не предпринимать без предварительного согласования с Москвой.

«Товарищ Сталин запретил открывать по немцам артиллерийский огонь», – сказал Тимошенко.

Медленно тянулся день, и путаница росла. Не имея подробных данных о том, что происходит на фронте, генерал Болдин собирался вылететь в Белосток, в штаб 10-й армии. Но аэродром бомбили. Самолетов не было, он решил отправиться на машине (хотя были сообщения о высадке немецких парашютистов) и добрался до штаба 10-й армии вечером в воскресенье. Но 10-я армия, подвергшаяся страшным налетам немецких пикирующих бомбардировщиков, к этому времени из Белостока отступила. «Она уже почти уничтожена», – доложил генерал Голубев.

Невозможно было добраться до передовых частей, а связаться с Павловым, находившимся в Минске, удавалось только случайно.

«Тяжело, Иван Васильевич, очень тяжело, – сказал Болдину генерал Голубев. – Где есть за что уцепиться, мы держимся. Пограничники воюют хорошо, но их осталось мало, а мы им помочь не можем. Это еще только первый день войны. Что будет дальше?»

Прибытие «Красной стрелы»

Шипение пара и последний, замедляющийся оборот колес. Экспресс «Красная стрела» подошел к перрону Ленинградского вокзала. За несколько минут до этого сюда прибыла небольшая группа командиров. Они стояли на платформе, ждали, когда из международного вагона в конце поезда выйдет генерал Мерецков. Было 11 часов 45 минут утра. На вокзале обычная воскресная сутолока.

Всю ночь поезд шел на север, и Мерецков, глубоко встревоженный, почти не спал. В субботу он весь день работал в Наркомате обороны и, как другие его сослуживцы, с растущей тревогой воспринимал сообщения о надвигающейся опасности. Вечером он получил предписание немедленно выехать в Ленинград и в качестве представителя Главного командования осуществить срочную подготовку: нападение немцев может произойти в любое время, возможно, в ближайшие несколько дней.

Немногие из советских командиров так разбирались в современных методах ведения войны, как генерал Мерецков. Он был военным советником во время гражданской войны в Испании вместе с такими людьми, как маршал Родион Малиновский («товарищ Малино»), как маршал артиллерии Н.Н. Воронов, генерал бронетанковых войск А.И. Родимцев («капитан Павлито»), нарком военно-морского флота адмирал Кузнецов, как генералы П.И. Батов, Г.М. Штерн, Д.Г. Павлов. Мерецков, «товарищ Петрович», был поистине творцом важной победы республиканцев под Гвадалахарой.

У Мерецкова представительная внешность, громоздкая фигура. Светловолосый, с широким славянским лицом, неуклюжий, он забавно выглядел в испанском берете и широком плаще. Но там, на испанских полях сражений, он приобрел здравое понимание военной мощи нацистов – ударной силы их танков.

Никто лучше его не знал силу и слабость советской армии. Он, конечно, понимал, какие ужасные потери понесла армия в результате чисток 1937–1938 годов. Бесконечными были жертвы – трое из пяти советских маршалов: М.Н. Тухачевский, В.К. Блюхер, А.И. Егоров; все командующие военными округами, среди них И.П. Уборевич, И.Е. Якир; двое из четырех командующих флотами, адмиралы В.М. Орлов и М.В. Викторов. Расстреляны все командиры корпусов. Расстреляны или сосланы почти все командиры дивизий. 50 процентов командиров полков, членов военных советов, начальников политуправлений военных округов исчезли. Большинство военных комиссаров корпусов, дивизий, бригад – смещено. Погибла треть полковых комиссаров. Сколько всего человек? Ни Мерецков, ни другие уцелевшие крупные командиры не могли определить эту цифру.

Несомненно, из 75 тысяч командиров Красной армии арестована была треть или даже половина. Среди командиров с более высокими званиями процент арестованных много выше.

А среди товарищей Мерецкова по Испании потери были просто ужасающие[62]. К началу 1940 года были заново назначены свыше 70 % командиров дивизий, почти 70 % командиров полков, 60 % политкомиссаров. К осени 1940 года из 225 командиров полка не было ни одного с законченным высшим военным образованием. Лишь 25 % окончили военные училища (средние учебные заведения). Остальные две сотни – только курсы младших командиров. Это привело к ужасным последствиям. В целом в армии лишь у 7 % командиров было высшее военное образование, 37 % никогда вообще не учились в военных учебных заведениях.

Когда генерал-лейтенант С.А. Калинин прибыл в 1938 году в Новосибирск принять командование Сибирским военным округом, он был поражен: на посту временно исполняющего обязанности командующего находился капитан. Этот капитан оказался старшим по званию во всем военном округе. Начальник политотдела капитан В.В. Богаткин лишь несколько месяцев как прибыл в Новосибирск. В ночь его прибытия два сотрудника НКВД пришли с ордером на арест командующего Сибирским военным округом. Богаткин их выставил, на следующий день вылетел в Москву и с огромным риском для себя добился отмены ареста.

Да, некоторым удалось уцелеть[63]. Маршал Константин Рокоссовский, вскоре ставший героем обороны Москвы, вернулся из сибирской ссылки, сумев опровергнуть фальсифицированные показания (которые якобы дал командир Красной армии Адольф Юшкевич, но, как выяснилось, к тому дню, когда Юшкевич якобы «давал эти показания», его уже десять лет не было в живых).

Два года в застенках НКВД подвергался физическим пыткам замечательный командир генерал А.В. Горбатов, затем был сослан в один из дальневосточных лагерей, и лишь 5 марта 1941 года он был освобожден. В тот же день маршал Тимошенко назначил его на Украину командиром 25-го стрелкового корпуса.

Тимошенко, теперь народный комиссар обороны, и сам был объявлен «врагом народа» весной 1938 года на партийной конференции в Киеве. Потребовалось вмешательство Хрущева, чтобы спасти наркома от «черного ворона» НВКД.

Генерала Леонида Говорова (который в Финскую войну был начальником штаба 7-й армии у Мерецкова и чье имя будет вскоре неразрывно связано с Ленинградом) назначили в мае 1941 года начальником основного учебного заведения для артиллеристов – Академии имени Дзержинского и одновременно внесли в списки НКВД на арест. Он обвинялся в службе в белогвардейской армии Колчака. В известном смысле это было верно. Говоров, бедный крестьянский парень из Вятской губернии, был насильственно завербован в колчаковскую армию, когда в 1918 году его деревня была захвачена белыми, но при первой возможности он перешел на сторону коммунистов и привел своих товарищей. От расстрела его спасло только личное вмешательство М.И. Калинина.

Нечто похожее произошло и с маршалом Иваном Баграмяном.

В декабре 1940 года его назначили заместителем начальника Генерального штаба генерала Георгия Жукова, затем командующим Киевским особым военным округом. В январе 1941 года новый начальник политотдела округа Николай Ватутин пригласил Баграмяна и холодно заявил, что у него «неясное» прошлое. Баграмян возмутился: «Чем моя биография плоха? Отец – рабочий, братья – тоже, и я честно всегда служил Родине».

Ватутин тогда стал утверждать, что в прошлом Баграмян боролся на стороне дашнаков, армянских националистов, но Баграмян сумел доказать, что, наоборот, он вместе с местными коммунистами поднял восстание против дашнаков.

Перед самой войной, в первых числах июня, был арестован нарком вооружения Б.Л. Ванников[64] в результате состоявшегося перед этим обсуждения производства оружия, в котором участвовали Сталин, Жданов и Г.И. Кулик, в то время начальник Главного артиллерийского управления. Обсуждение приняло неприятный оборот. Едва избежал ареста и другой крупный советский специалист по вооружению – В.И. Шахурин. Кулик был тесно связан с начальником НКВД Берией. Арест Ванникова произошел по его вине. Командиры Красной армии утверждали, что Кулик часто впадал в заблуждение. Он был, по мнению Ванникова, «некомпетентным и легкомысленным», а по мнению работавшего с ним маршала артиллерии Воронова – «бестолковым». Стиль работы Кулика назывался «тюрьма или медаль». Если подчиненный угодил, его награждают; если нет – отправляют в тюрьму. Создатели лучших советских танков, 60-тонных КВ, предложили снабдить машину дизелем, но Кулик создавал бесконечные проволочки. Генерал Д.Г. Павлов (которого ждал в ближайшем будущем расстрел за поражение советской армии на Западном фронте) наблюдал действия танков в Испании и предупреждал, что танк, работающий на бензине, – это не что иное, как «горящий факел». Тогда конструкторы на свой страх и риск стали продолжать работу над машиной с дизельным двигателем.

От этих трагических событий пострадали не только командиры. Полковник Д.А. Морозов, служивший на востоке в 1938 году, вспоминал потом, как он однажды, идя в центральный продовольственный магазин, встретил жену генерала Дегтярева[65] в слезах. «Что случилось?» – спросил Морозов и услышал в ответ: «Они ничего не хотят мне продавать». Несколько дней назад ее мужа арестовали как «врага народа». Морозов пошел с ней в магазин, купил еду, какую она просила. И услыхал шепот продавца: «Еще один идет. Его следующим возьмут».

А теперь, как хорошо понимал Мерецков, советская армия стояла перед решающим испытанием.

Смешно было бы утверждать, что события последних двух-трех лет на нее не повлияли и не повлияют в дальнейшем. Цвет военных кадров, лучшие, опытнейшие командиры, уничтожены. Сознанию остальных нанесен такой ущерб, что на выздоровление уйдут годы, если это поколение действительно может когда-нибудь выздороветь.

Немногие знали Красную армию так, как знал ее русский писатель Константин Симонов. Он говорил много лет спустя после этих трагических событий, что действия советской армии против немцев в период Второй мировой войны надо рассматривать сквозь «призму трагедии 1937–1938 годов».

«Дело не только в том, что в эти годы мы потеряли плеяду крупных военных руководителей, – писал Симонов, – но и в том, что сотни, тысячи честных людей из высшего и среднего командного состава были репрессированы.

Дело в настроении людей, оставшихся служить в армии, в силе того удара, который им был нанесен. В начале войны этот процесс не закончился, он продолжался.

В труднейшее время оказалось, что перевооружение армии не завершено, и в период не менее трудный ее моральные ценности, уверенность, дисциплину после губительных событий 1937–1938 годов полностью восстановить не удалось».

Неудивительно, что теперь Мерецков думал о своих замученных товарищах и о том, как много они могли бы дать советской армии.

И не только об этом он думал. Ленинград был нерасторжимо связан с его собственной судьбой. В 1938 году он командовал Ленинградским военным округом, оставался на этом посту до начала войны с Финляндией 30 ноября 1939 года. Заставить финнов пойти на уступки – эта задача с самого начала войны была возложена на его плечи, на ударную мощь его 7-й армии.

Начало войны с финнами было для русских неудачным – и для Мерецкова тоже. Не совсем по его вине. Подробные планы Финской кампании вначале составил начальник Генерального штаба маршал Борис Шапошников. В планах тщательно были учтены возможности Советского Союза, мощь линии Маннергейма, боевой потенциал финской армии. Шапошников правильно рассчитал, что Красная армия встретит сильное, упорное сопротивление со стороны финнов, что потребуется широкое наступление.

Но Сталин пришел в ярость, когда Шапошников представил свой план Высшему военному совету. По его мнению, Шапошников недооценил Красную армию и переоценил финнов.

План Шапошникова отклонили, а Ленинградскому военному округу, который возглавлял Мерецков, поручили составить новый. Сталин, может быть по совету Жданова, решил создать финское правительство в изгнании во главе со старым русско-финским коммунистом Отто Куусиненом. Сталин был уверен, что демонстрация силы русских пограничных войск и пропаганда финского «освободительного» движения поставит финнов на колени. Что думал Мерецков, неизвестно. Ему дали 2–3 дня на составление плана и приказали начать военные действия.

Прошло меньше месяца с начала войны, и выявилась нереальность концепции Сталина. 7 января 1940 года маршал Тимошенко стал командующим фронтом. А Мерецков остался во главе 7-й армии. Он сумел заручиться поддержкой Жданова при разработке нового эффективного миноискателя, способного обнаруживать минные поля под льдом и снегом, он также усовершенствовал способы уничтожения финских бетонных укреплений, в основном ведя огонь прямой наводкой из тяжелых орудий калибром в 203 мм и 280 мм. В результате этой деятельности установились дружеские отношения с Ждановым, прочные и, как подтвердилось в дальнейшем, длительные.

С приходом Тимошенко были введены в действие новые войска; пущен в ход первоначальный план Шапошникова. 12 марта 1940 года война закончилась подписанием договора, по которому советская граница передвинулась на 160 километров к северу от Ленинграда и Россия получила то, к чему с самого начала стремилась, – аренду полуострова Ханко на 30 лет (для защиты подступов к Ленинграду со стороны Финского залива) и еще несколько мелких территориальных уступок.

Мерецков мог считать себя счастливым. Финские операции после их окончания беспощадно «анатомировались» в ЦК, но для него это обсуждение кончилось довольно благополучно. Многих жестко критиковали, особенно наркома обороны маршала Климента Ворошилова. Л.З. Мехлис, закадычный друг руководителя НКВД Берии, направленный Сталиным в 9-ю армию советником, арестовал многих командиров, а себя старался оправдать, но и он подвергся некоторой критике.

За обсуждением последовал ряд решений, некоторые были здравыми, полезными. Новые назначения получили молодые командиры с боевым опытом, приобретенным в Испании, на маньчжурской границе, в боях с японцами у Халхин-Гола и в войне с Финляндией[66].

Мерецкова от серьезных неприятностей спасло, видимо, то, что на разработку планов наступления ему дано было всего три дня. Как бы там ни было, в июне ему присвоили звание генерала, а в августе он стал начальником Генерального штаба.

Теперь, в последние минуты перед прибытием в Ленинград, вспоминая о прошедших двух годах, Мерецков мог найти в них и немало положительного.

Например, оборонительные позиции Ленинграда теперь были несравненно более благоприятными, чем в 1939-м, по крайней мере теоретически, на бумаге. До 1939 года северная граница была в 30 километрах от города. Ленинград находился в пределах досягаемости для финской дальнобойной артиллерии. Финские форты держали под обстрелом Финский залив со стороны Ханко и других прибрежных районов. Прибывая на Кронштадтскую базу или уходя, советские военные корабли всегда подвергались опасности.

В равной мере опасной была в 1939 году обстановка на Балтийском побережье. Теперь, с включением в СССР Прибалтийских государств, границы отодвинулись к западу на 600 километров. Появилась возможность для маневра, образовалось жизненное пространство. Теперь Ленинграду не угрожали вражеские самолеты, которые могли в считаные минуты вылететь со своих баз, расположенных на западе и на севере.

Балтийский флот получил новые базы, расположенные ближе к противнику на 300–400 километров.

Можно было теперь считать Ленинград надежным военным бастионом, каким хотел его сделать Петр.

Теперь – по крайней мере так могло казаться человеку военному, вроде Мерецкова, – благодаря предусмотрительности Сталина и Жданова Ленинград опять обрел силу, мощь, надежную обороноспособность даже в условиях современной войны.

Но, конечно, предстоит еще сделать многое. Ускорить создание укреплений. Передвинуть к границам войска. Привести в рабочее состояние аэродромы. Установить на передовых позициях орудия. Все это с лихорадочной скоростью, поскольку в любой момент может начаться немецкое наступление. И в то же время надо все сделать – таково было последнее напутствие Тимошенко и Жукова, когда в субботу вечером Мерецков прощался с ними в Наркомате обороны, – чтобы никакими действиями не спровоцировать нападение немцев. Ни в коем случае не открывать огонь по немецким самолетам. Никаких необычных передвижений – никаких – без предварительного согласования с Москвой.

Как выйдет Россия из кризиса? Как начать, чтобы за самое короткое по возможности время сделать максимально боеспособным Ленинградский военный округ? Какие шаги предпринять, чтобы укрепить обороноспособность города? И что происходило на беспокойной границе, пока поезд мчал его на север всю эту долгую белую ночь?

Все эти вопросы вновь и вновь возникали у него в голове… И вот уже первые подступы к вокзалу проплыли мимо открытого окна купе. Он встал, вышел в коридор. Адъютант нес его чемодан и портфель. Поезд мягко остановился, Мерецков сошел на платформу.

Ленинградские командиры отдали честь. Но не было командующего округом генерала Попова. Не по правилам! Это удивило Мерецкова. Что-то произошло, он видел это по невеселым лицам встречавших.

«Так…» – произнес он. А один из них ответил: «Началось».

Все быстро прошли через боковые двери вокзала к военному лимузину, ожидавшему с невыключенным мотором. Мерецков привычно занял место впереди, рядом с шофером, остальные сели сзади, двое на приставных местах. Машина стремительно двинулась вперед, обогнула площадь, понеслась по Невскому проспекту. На проспекте было многолюдно, одни толпились у входа в магазин, другие гуляли, не спеша, радуясь теплу. В киосках продавали желтые нарциссы, сирень. Никто не обратил внимания на черную машину; промелькнули мимо Елисеевский гастроном и магазины Гостиного двора с яркими витринами, башня с часами, круглый фасад Казанского собора, Адмиралтейство; через Дворцовую площадь подкатили к Смольному, где находился горком партии.

Здесь Мерецков и его спутники прослушали в 12 часов правительственное сообщение; город, еще мирно живший, узнал, что уже с четырех часов ночи в России война. Убедительные слова Молотова: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами» – еще звучали по радио, когда Мерецков уже был на заседании Ленинградского военного совета. Отсутствовал хозяин города, Андрей Жданов, от которого зависела судьба Ленинграда. Отсутствовали также генерал-лейтенант Маркиан Попов и большинство главных военных руководителей[67].

На заседании решался вопрос о том, какие шаги следует предпринять для обеспечения обороны Ленинграда. На нем присутствовали: генерал Мерецков; A.A. Кузнецов, секретарь горкома, первый заместитель Жданова; заместитель командующего округом генерал К.П. Пядышев; Т.Ф. Штыков, секретарь горкома, ведавший вопросами военной обороны и государственной безопасности; H.H. Климентьев, начальник политотдела Ленинградского военного округа (который вместе с Поповым выезжал в части, но вернулся раньше его); и генерал Д.Н. Никишев, начальник штаба, сделавший все, что было возможно сделать, для обороны города.

В этот день Военный совет принял четыре основных решения; каждому предстояло сыграть важную роль в обороне Ленинграда.

Первое. Немедленно завершить строительство укреплений в 240 километрах юго-западнее Ленинграда в районе Псков – Остров.

Второе. Примерно в 200 километрах от Ленинграда построить новую линию укреплений вдоль реки Луги, от озера Ильмень до района Кингисеппа.

Третье. Полностью подготовить к обороне укрепление севернее Ленинграда вдоль старой (не новой) границы с Финляндией.

Четвертое. Построить новую оборонительную линию к юго-востоку от города в районе Волхова.

Во всех этих решениях есть одна примечательная деталь: предусматривалось придать глубину обороне Ленинграда на случай окружения, когда наступающий противник может захватить недостроенные на новых северных и западных границах укрепления.

Так, в первый же день войны командование Ленинградского фронта стремилось исправить то, что вдруг предстало в их сознании как слабость всей новой концепции защиты Ленинграда. Этот город много лет находился в 30 километрах от северной границы, давно очевидно было, что именно с севера враг быстро может овладеть им, и поэтому почти все оборонительные укрепления сосредоточились на севере. И тот факт, что ленинградское командование больше не отвечало непосредственно за оборону Балтийского побережья и создание Прибалтийского особого военного округа, – все это подтверждало, что главная задача – защита Ленинграда с севера. Командование Прибалтийского округа должно было обеспечить щит для государственных границ на расстоянии 600 километров западнее Ленинграда, защитить от нападения новые государства: Литву, Латвию и Эстонию, не дать агрессору через побережье углубиться в сердце России.

22 июня на финской границе все было спокойно. Никаких военных действий не велось. А на юго-западе уже грохотали немецкие танки.

Ни одной дивизии, ни одного полка, ни одной воинской части не было к югу и юго-западу от столицы.

А что, если немцы прорвутся через эти новые границы, расположенные так далеко на западе? Что тогда?

Теперь все решения временного Ленинградского военного совета имели целью преодолеть эту новую, непредвиденную опасность. Отныне в руках Военного совета было сосредоточено все: оборона, общественный порядок, государственная безопасность, право распоряжаться жизнью и смертью.

Эти решения, принятые в первые часы, вероятно, во многом помогали понять успехи и неудачи германских войск, рвавшихся к Ленинграду.

И даже мертвые бы встали

Люди на улицах, в парках, в магазинах, на заводах с настороженным вниманием слушали речь Молотова. Он говорил спокойно, в своей обычной сдержанной манере. Лишь иногда дрогнувший голос выдавал напряжение. Он сказал:

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава тов. Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня в 4 ч. утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие… Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора…

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя тов. Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Некоторые удивились, почему Молотов, а не Сталин говорил с народом. И конечно, никто за пределами очень узкого круга в глубине Кремля не знал правды: Сталина охватила болезненная депрессия, в которой он еще долго потом пребывал.

Но теперь люди осознали, что началась война. К часу дня, через несколько минут после речи Молотова, стали расти очереди, особенно в продовольственных магазинах. Выстроились также очереди у сберкасс: вкладчикам потребовались деньги. В гастрономах женщины покупали теперь все подряд: консервы (а русские их не особенно любят), масло, сахар, сало, муку, крупу, колбасу, спички, соль. За 20 лет советской власти ленинградцы по собственному горькому опыту знали, чего можно ждать во времена кризиса. Они кинулись в магазины покупать все, что можно. Они предпочитали продукты, которые можно хранить, но были не слишком разборчивы. Один покупатель взял пять килограммов икры, другой – десять.

В сберкассах люди, сжимая в руках старенькие, истертые сберкнижки, снимали со своего счета каждый рубль, который там имелся. Многие сразу же отправлялись в комиссионные магазины, превращая там толстые пачки бумажных денег в бриллиантовые кольца, золотые часы, изумрудные серьги, восточные ковры и медные самовары.

Уже собрались возле сберкасс шумные толпы, они требовали денег сейчас, немедленно. Тогда появились отряды милиции, к трем часам сберкассы закрыли, денег в них больше не было. Потом они открылись лишь во вторник (поскольку понедельник там выходной день). А когда они снова открылись, властями был установлен лимит: выдавать на одного человека по 200 рублей в месяц.

Продовольственные и промтоварные магазины были открыты, а также комиссионные. У многих были припрятаны дома пачки бумажных рублей, люди хватали свои деньги и покупали все, что само по себе могло представлять ценность.

В воскресенье ленинградские домохозяйки полностью очистили магазины, которые были поменьше. За последнее время это был второй случай, когда пришлось делать запасы продовольствия, они так же кинулись по магазинам зимой, в период войны с Финляндией. Делать запасы – старый русский обычай. Никто из живших в Ленинграде со времен Первой мировой войны не мог особенно полагаться на способность властей обеспечить нормальное снабжение продовольствием. История предыдущих войн – а подчас и мирных периодов – это история нехваток и мытарств.

Повысился спрос на водку, вечером ее запасы были исчерпаны, во многих кафе и ресторанах также. Причем водку раскупали не для того, чтобы сразу выпить. Ее запасали.

На предприятиях и в учреждениях были организованы митинги. В это воскресенье работали многие крупные заводы, среди них «Электросила», «Красный выборжец», «Скороход», – в городе не хватало электроэнергии, ее расход становился более равномерным, когда работали по воскресеньям.

Около 9 утра позвонили из Смольного на эти заводы секретарям партийных организаций, на многих до 11 часов состоялись закрытые партийные собрания. Затем, после выступления Молотова по радио, на всех предприятиях состоялись всеобщие митинги.

В это воскресенье Ольга Берггольц была в своей ленинградской квартире. Странное это было жилье – кооператив, построенный в начале 30-х группой молодых (теперь, казалось, очень молодых) инженеров и деятелей культуры. Официально здание на улице Рубинштейна именовалось «Дом-коммуна инженеров и писателей». Но все ленинградцы прозвали его «слезой социализма».

Дом необыкновенный, словно памятник страстному стремлению инженеров и писателей на заре революции покончить с уродливыми приметами буржуазного существования.

В «слезе социализма» устранено было все, что могло напоминать об устаревших, отживших свое обычаях. Не было кухонь. Отсутствовали швабры. Во всем здании не было места, чтобы приготовить еду. Никаких прихожих с вешалками. Пальто оставлять лишь на общих вешалках.

Дом был создан, чтобы люди жили в коллективе на высших коллективистских началах. Применен был псевдорациональный стиль с претензией на подражание Ле Корбюзье. Ленинградцы шутили, что в «фаланстере на Рубинштейна» иметь семью не разрешается.

С тех пор шутки давно утратили новизну, и в равной мере ее утратили теории коммунального проживания. Но и Ольга Берггольц, и большинство жителей дома относились к нему с безрассудной нежностью, несмотря на его нелепость. В каком-то смысле это связано было с юностью, с тем энтузиазмом, который, казалось, теперь был в другом веке, у других поколений и других людей.

Дело не только в том, что коммунальная жизнь оказалась унылым чудачеством, какое трудно было себе заранее вообразить. Дело во всем остальном, что случилось в 30-х годах.

Ольга Берггольц – поэт, дитя революции, женщина талантливая, смелая. Голубые ясные глаза смотрят на мир правдиво и печально. Оттого что пройдена тяжелая школа российской жизни. На высоком челе – печать страданий. Благородная ее доброта закалилась в горе и несправедливости.

В день похорон Ленина, в воскресенье 27 января 1924 года, в четыре часа дня Ольга Берггольц, еще школьница, стояла с подругой у старого дома возле Нарвских ворот, где жила тогда. В тот момент по всей России гудели заводы, паровозы, сирены, колокола в память Ленина.

Когда вернулась тишина, казалось, все еще вибрирует в воздухе замирающее эхо гудков. Она повернулась к подруге и объявила: «Вступлю в комсомол и стану профессиональной революционеркой. Как Ленин».

В 30-х годах это смелое решение проходило суровую проверку. Умерли две ее дочери, одна за другой. А затем произошло то, что она и впоследствии называла «тяжким опытом» 1937–1939 годов: тюрьма, лагеря. Одна из бесчисленных жертв бесконечных сталинских чисток.

До тюрьмы она была лирическим поэтом, писала стихи и рассказы для детей. В тюрьме повзрослела как человек и поэт. И теперь, 22 июня, Ольга Берггольц записала свои мысли, свою поэму, которая в течение многих лет не была (и не могла быть) опубликована. Это была попытка выразить свое понимание страны, Родины, самой себя.

Я и в этот день не позабыла

горьких лет гонения и зла,

но в слепящей вспышке поняла:

это не со мной – с Тобою было,

это Ты мужалась и ждала.

Нет, я ничего не позабыла!

Но была б мертва, осуждена,

встала бы на зов Твой из могилы,

все б мы встали, а не я одна.

Я люблю Тебя любовью новой,

горькой, всепрощающей, живой,

Родина моя в венце терновом,

с темной радугой над головой.

Он настал, наш час,

и что он значит —

только нам с тобою знать дано.

Я люблю Тебя – я не могу иначе,

я и Ты по-прежнему – одно.

В Ленинграде в эти часы, узнав о немецком нападении, многие пытались заново поставить вопросы перед своей совестью, подвергнуть глубокой и трудной проверке подлинную природу своих чувств.

Не все могли, как Ольга Берггольц, забыть жестокость, страдания, зверство, разбитые мечты и утраченные иллюзии прошедшего десятилетия, не все были способны понять, что самое главное в этот решающий час – Родина и любовь к ней. Были и те, кто тайно или, может быть, не столь уж тайно радовался нападению немцев. Им казалось, что немцы освободят Ленинград и Россию от власти ненавистных большевиков.

Вряд ли кто-нибудь когда-либо узнает, сколько было таких инакомыслящих, но, конечно же, тысячи людей в этот момент не считали наступление немцев трагедией. Противоречивыми были мысли Дмитрия Константинова, который потом стал командиром Красной армии и участвовал в тяжелейших боях под Ленинградом. Он – один из тех, кто в этот воскресный день еще не обрел ясного понимания. Ужасна мысль о войне. Однако последние десять лет забыть невозможно – казни, ссылки, аресты, террор. А информаторы, страх, ночной стук в дверь? Сколько людей томится сейчас в сталинских тюрьмах и лагерях? Возможно, 20 миллионов.

Принесет им война освобождение? Этот новый ужас! Не последует ли за ним что-нибудь хорошее? Может быть, он избавит Россию от ярма большевиков и появится возможность новой, нормальной, человеческой жизни?

Ответа не было. Он хорошо был осведомлен об ужасах современной войны, о зверстве Гитлера, его расистских теориях, о безрассудных претензиях «Майн кампф». Кто больше зла принесет России – Сталин или Гитлер? Кто знает.

Вечером Константинов пошел с другом в Малый оперный театр, они до конца досмотрели оперетту «Цыганский барон», однако треть мест пустовало. Во время антракта публика гуляла в фойе, но без обычного оживления. Люди молчали или говорили шепотом.

После спектакля Константинов и его друг прошлись до Троицкого моста. Было, конечно, вполне светло, но у машин теперь появились тускло-голубые фары. На трамваях и в подъездах домов – синие лампочки.

Тихо, величаво текла Нева мимо великолепных зданий, омывая гранитную набережную.

Невеселым был разговор Константинова с другом. Конечно, они пойдут в армию бороться за свою страну. Что несет будущее?

В коммунальной квартире, где жила Елена Скрябина, был как бы представлен «весь Ленинград», разные группы его населения. Обитавшая напротив Скрябиной Любовь Николаевна Куракина была женой осужденного «врага народа». Муж ее, партийный работник, преданный партии коммунист, уже два года сидел в тюрьме. Любовь Николаевна – непоколебимая коммунистка. Ее стойкие убеждения слегка пошатнулись в связи с арестом мужа, но вечером в воскресенье с полной силой взыграли вновь. Забыв о нанесенной обиде, она произнесла перед соседями страстную речь о непобедимости СССР.

Другая соседка, Анастасия Владимировна, слушала, сидя на высоком сундуке, эту торжественную речь и саркастически улыбалась. С нескрываемой ненавистью относилась она всегда к советскому режиму, а с началом войны появилась впервые надежда избавиться от большевиков.

Елена Скрябина разделяла многие чувства «Владимировны». Однако была достаточна умна и опытна, чтобы понять: будущее простого и легкого выхода не сулит. Как большинство соотечественниц, она любила Россию, не могла желать ей поражения от извечных врагов. Но при этом знала, что лишь такое поражение могло бы вполне покончить с жестоким, нелепым, порочным режимом.

Для Дмитрия Щеглова, писателя и убежденного коммуниста, вопрос так не стоял. В субботу ночью он вернулся из столицы Карело-Финской республики Петрозаводска, где шла премьера его новой пьесы «Сокровище Сампо». В купе поезда командиры Красной армии, полковник и майор, говорили о большом скоплении немецких войск в Финляндии. Разговор этот его встревожил. Поэтому, когда жена, работавшая в театре, позвонила ему в воскресенье и сообщила о войне, он не особенно удивился. Жена его как раз шла в театр на партийное собрание. Щеглов посидел немного, пытаясь решить, как действовать. Было тихо. Мерно тикали часы. Может быть, это последняя спокойная минута, подумал он. Дочка, войдя в комнату, спросила: «Что же нам делать?»

Щеглову все уже было ясно.

«Жить по-прежнему», – сказал он твердо, еще не зная, что в ближайшие десять дней поступит в народное ополчение.

Иван Канашин и Андрей Пивень, молодые ребята из поселка Гряд Ленинградской области, восприняли событие по-другому, чем Елена Скрябина. Весь их класс после 12 часов собрался в Центральном парке. Там же собрался и весь поселок. Депутат Григорий Васильевич Волконский произнес патриотическую речь.

После его выступления ребята стали взволнованно совещаться. Что надо делать? Куда идти? Им было по 17 лет, в Красную армию рано. Куда же все-таки? Они отправились в ближайший городок покрупнее – Малую Вишеру, в уверенности, что там их запишут добровольцами. Пошли в комитет комсомола. В очереди перед ними стояли десятки молодых ребят. Брали только 17-летних. В чем будут состоять обязанности, никто не знал. Но Андрей Пивень, Коля Гришин, лучший футболист школы, Миша Васильев и Ваня Канашин записались. Им велели идти домой, собрать кое-какие вещи, попрощаться и во вторник доложить о прибытии. Родители поплакали, а у ребят настроение было безоблачным, они шли служить Родине.

Но вполне обоснованными, глубоко трагичными были сомнения, колебания, муки, неопределенность настроения многих ленинградцев.

С момента его основания 16 мая 1703 года Ленинград, Петроград, Санкт-Петербург – как ни назови – был особым городом, а жившие в нем люди – особыми людьми. Характер Северной столицы вполне определился задолго до революции 1917 года, его чертами во многом определялся сам дух революции.

До 1917 года революция созревала в Санкт-Петербурге сотни лет. В 1825-м – трагическое выступление молодых знатных офицеров, мечтавших в рамках царизма ввести просвещение, преобразовать царизм в европейский парламентаризм, – обреченное на неудачу движение декабристов, первоначальная попытка Северной столицы заставить Романовых отказаться от средневековой тирании.

Декабристы потерпели неудачу (и пошли в ссылку, вместе с молодыми женами, в самые отдаленные и суровые места империи, на мрачные рудники Петровского завода к востоку от Иркутска), но пример их вдохновлял новые поколения петербургской молодежи.

К этому добавлялась легенда о гибели Пушкина, байронический облик которого был идеалом для русской молодежи. Пушкин стал мучеником по той же причине, что и декабристы. Вряд ли хоть один юнец в Питере (как называли Северную столицу) верил, что царь Николай I не участвовал в провоцировании ссоры, которая привела Пушкина к роковой дуэли и смерти.

Шел XX век, десятилетия сменяли десятилетия… И каждое несло Санкт-Петербургу новых мучеников, новых революционеров, новых кумиров. Список стал таким длинным, что всех перечислить невозможно, – Александр Герцен, Белинский, Добролюбов, Чернышевский, молодые участники и участницы «Народной воли». Анархисты, Бакунин, террористы, молодой Александр Ульянов, старший брат Ленина, писатели, такие, как Тургенев, Достоевский, Толстой, Чехов. Не все жили и работали в Питере, но в его духовный облик они внесли свой вклад.

Город рос. Это было российское окно в Европу – центр самого передового, богатого, культурного, самого революционного общества страны, развивающийся центр индустрии. Здесь родилась новая русская промышленная аристократия, выросли дымные трубы Путиловского сталелитейного завода. Здесь обосновались крупнейшие иностранные предприниматели. Сименс и Галс, Торнтон, Лангесиппен, Лаферм, Грапп, Джеймс Бек, Штиглиц, Максвелл, Франк, швейные машины Зингера, международная фирма уборочных машин, Маккормик…

На Невском проспекте огромные объявления оповещали о достоинствах швейных машин Зингера. В красивых помещениях располагалась «Компания по страхованию жизни на справедливых условиях». Поблизости от нее – магазины Беггеля и братьев Мори.

Это здесь была основана при Петре и развивалась при Екатерине Академия наук. Цвет русской науки Ломоносов, Менделеев, Сеченов, Павлов жили и работали здесь.

Санкт-Петербург был имперским городом, именно в нем воплотилась империя. Он был создан с имперским размахом. Эта суть отразилась в его архитектуре, зданиях. Петр, Екатерина, их последователи сознательно и самозабвенно стремились воздвигнуть на Неве столицу, великолепнейшую в мире. В большой степени это им удалось.

Вдоль длинных невских набережных огромные ансамбли, вереницы дворцов. Разветвленная сеть каналов, крупных и малых. Фонтанка, Мойка, Екатерининский канал, Невский проспект, дворцы Строганова, Аничкова, Инженерный замок, Таврический дворец, Марсово поле, Летний сад, а подальше – великолепие Петергофа и Екатерининского дворца в Царском Селе. Величавая, удивительная столица Питер!

Для того чтобы построить ее на унылых болотах, надо было загубить жизни тысяч работников, посланных сюда Петром; она была воздвигнута на обветшалом, лживом, жестоком фундаменте, где перемешались царский деспотизм и худшие формы угнетения на заре промышленного капитализма. Бедность, голод, нищета, проституция, болезни от недоедания – все несчастья, проистекающие от неграмотности, царили в трущобах и рабочих кварталах Петроградской и Выборгской сторон.

На этой почве и в результате неслыханного разложения двора Николая II во времена Распутина и Первой мировой войны родилась русская революция.

Она родилась в Петрограде, все ленинградцы об этом знали и этим гордились. Она возникла из страданий Петрограда, из его духовной сути, из всей обстановки. И возникла, так сказать, стихийно. Никто ее не организовал. Это не был результат заговора (хотя в России поколения молодых людей годами вынашивали планы революции, дело тут было не в них). Она родилась из отчаяния людей, из протеста женщин, день за днем напрасно стоявших в очередях за хлебом. Наконец в марте 1917-го (26 февраля по старому стилю) чувства негодования перелились через край.

За три дня вся система российского царизма лопнула, как проколотый воздушный шар. Лишь горстка потемневшей пыли осталась на ладони.

И вторая революция, революция большевиков, произошла в Петрограде. Сюда вернулся Ленин и у Финляндского вокзала в апрельский день 1917 года провозгласил максимальные требования – революция, никакой поддержки Временному правительству, вся власть Советам, – требования, которые так взволновали, испугали, удивили его доморощенных последователей, вроде Сталина и Молотова, молодых участников большевистского движения, в сущности понятия не имевших о большевизме, пока Ленин не обрисовал его стремительными, броскими штрихами.

Здесь Ленин готовил государственный переворот, шел к власти через голову Керенского и умеренных, которые так же, как царизм, рухнули почти без сопротивления.

Когда в час ужасной угрозы со стороны Германии в марте 1918 года Ленин «временно» перевел советское правительство в Москву, это стало трагедией Петрограда, которую до сих пор глубоко переживали его жители.

По-прежнему советской столицей была Москва, хотя с тех пор до нынешнего дня, 22 июня, прошло свыше двадцати лет. Нелегкие это были годы для Ленинграда. Уже перед смертью Ленина в 1924 году начались перемены. Москва стала центром, а затем изменились тенденции революции, ее содержание. Может быть, это было неизбежно и все равно бы произошло, даже если бы столицу и не перевели в Москву. Но полной уверенности, что случилось бы то же самое, не было ни у кого в Питере.

На протяжении двух столетий продолжалась борьба за душу России, за власть над огромной славянской страной.

С одной стороны – московское «мещанство», жадное, грубое, напористое, во главе с консервативным православным духовенством и московским цепким купечеством. Московские мещане – люди крепкие, тяжеловесные, пьющие водку; они выбились из крестьян, тесня своих ближних; они консервативны, не хотят перемен, обособленны, со страхом и ненавистью относятся к Европе. И к Санкт-Петербургу они относятся с ненавистью и страхом, потому что для них он олицетворяет все новое, прогрессивное, обладающее изящным вкусом и – опасное.

А с другой стороны – Санкт-Петербург, очарованный блеском Парижа и Рима (даже если сердце еще отдано Волге), его стиль, заимствованный у Запада, – вселенский, индустриальный, сугубо иностранный (в обществе даже говорили не по-русски, а по-французски); Санкт-Петербург, сверху вниз глядевший на отсталую, грязную, пыльную Москву, как на захолустье, от которого ушел. И Москва для него была символом бюрократизма, отсталости, неотесанности, вульгарности, провинциальности.

Перемены, которые последовали в жизни Ленинграда с переводом столицы в Москву, немного пугали. Питер двести лет распоряжался Москвой, а теперь настала очередь Москвы.

Так и случилось, пришло возмездие – месть правителя, какого Россия не знала со времени Ивана Грозного – параноика и диктатора.

Через год или два после смерти Ленина появились первые признаки – обострение борьбы между Сталиным и старой большевистской гвардией, в которую входил и Григорий Зиновьев, руководитель партийной организации Ленинграда, один из ближайших соратников Ленина, стоявший на втором или третьем месте среди самых влиятельных в то время деятелей России.

В 1927 году Зиновьева сняли, и Ленинград увидел, что боялся Москвы не без оснований. Перемены сначала были все же не слишком велики. Сталин занимался первым пятилетним планом и затеял трагическую, кровавую коллективизацию в деревне. Ленинград стоял в стороне от этой тяжелой борьбы. К тому же вырос новый талантливый руководитель, Сергей Киров, сторонник Сталина и в то же время человек обаятельный, способный, завоевавший сердца ленинградцев и завоевавший поддержку членов ЦК, которых напугала и ужаснула деспотичная жестокость Сталина. Даже ходили слухи, что на «съезде победителей», знаменитом партийном съезде в январе 1934 года, когда, казалось, остались позади худшие напасти индустриализации и коллективизации, Киров на выборах в Центральный комитет получил большее число голосов, чем Сталин.

А в декабре 1934 года произошло событие, которому суждено было на долгие годы отравить жизнь Ленинграда.

В этот день, войдя в кабинет Кирова в Смольном, некий молодой человек по имени Леонид Николаев застрелил его.

Это событие навлекло на Ленинград такой террор, какого мир не видывал ни во время Парижской коммуны, ни после нее. Тысячи людей были арестованы, их расстреливали, или ссылали в концентрационные и трудовые лагеря, или помещали в так называемые «изоляторы». Этих людей было множество, их впоследствии называли «убийцы Кирова». В основном арестовывали молодых, мыслящих и всех, кто когда-либо в прошлом не проявлял достаточной симпатии к режиму. Загнаны в эту сеть были, конечно же, и Зиновьев, и большинство старых большевиков, составлявших оппозицию Сталину.

Фактически убийство Кирова явилось краеугольным камнем террора 30-х годов. Именно в день убийства Кирова НКВД были даны особые полномочия, которых у него никогда прежде не было: без судебного разбирательства осуждать и казнить любого гражданина СССР.

После этого убийства режим сплошного террора залил кровью всю Россию и продолжался вплоть до начала Второй мировой войны (хотя начиная с 1939 года об арестах сообщать перестали – давно научились обходиться без судебных формальностей, – и многие, даже в России, не вполне осознавали, что ликвидация людей продолжается).

Но нигде так не свирепствовал террор, как в Ленинграде. Здесь в 1937–1938 годах совершались ужаснейшие репрессии. Сметены были сотни руководящих партийных работников и ответственных должностных лиц – среди них четыре секретаря городского и областного комитетов партии, четыре председателя горисполкома, руководитель горкома комсомола и десятки других видных партийных деятелей.

Кропотливо, по крупицам восстановлена история чистки, происходившей лишь на одном ленинградском заводе – Путиловском сталелитейном. Сначала удар обрушился на тех, кто каким-то образом был связан с прежней руководящей группой, во главе которой стоял Зиновьев. Завод едва переименовали в Кировский, как вдруг заместитель директора, секретарь партийного комитета и начальники десятка цехов были одновременно исключены из партии и уволены с работы. В январе 1935 года свыше 140 человек было уволено и затем арестовано под тем предлогом, что они в прошлом были как-то связаны с царским режимом, с бывшими промышленниками, дельцами, владельцами магазинов или кулаками. Тут же арестовали еще 700 человек, подведя их под категорию «классовых врагов».

Производительность труда понизилась. Вина за любое невыполнение плана и любую ошибку возлагалась на «врагов государства» – тех, кого разоблачили, и тех, кого разоблачат в ближайшее время.

Директор завода Карл Мартович Отс, уважаемый человек, один из видных руководителей советской промышленности, пытался поддерживать какой-то порядок и защищать сотрудников от стихии арестов и обливания грязью. Безнадежное дело. Однажды перед отправкой в армию производилась проверка танка Т-28 и оказалось, что в нем не хватает орудийного затвора. Последовали требования разоблачить «вражеских диверсантов». Отс знал, что виноват механик, просто забывший поставить затвор, и на свою ответственность не разрешил поиски диверсанта. Но это было то же самое, что пытаться удержать ведром песка морской прибой. На заводе провели очередную чистку среди членов партии, в результате погибло еще несколько сотен людей.

Немного замедлился темп арестов в 1936 году, но стремительно возрос в 1937-м. Стихия эта смела и Отса. А его только что назначили директором крупного Ижорского завода, в его честь была установлена блестящая дощечка в приемной Кировского завода. Вместе с ним исчезли: М.И. Тер-Асатуров, сменивший его на посту директора Кировского завода, руководители бухгалтерии, цехов, производивших танки, отдела кадров, инструментального цеха и десятков других. Не говоря уже о бывших рабочих Кировского завода, которые достигли высоких руководящих постов, – Алексее Петровском, председателе горисполкома; Иване Алексееве, секретаре Невского райкома, а затем секретаре Новосибирского горкома.

Большинство руководителей крупных промышленных организаций расстреляли, среди них и Отса, Тер-Асатурова, И.Ф. Антюхина, возглавлявшего трест «Ленэнерго». Почти вся ленинградская промышленность лишилась директоров и большинства руководящих работников. Ленинградское военное командование уничтожили, расстреляли командующего Ленинградским военным округом генерала П.Е. Дыбенко и командующего Балтийским флотом адмирала А.К. Сивкова.

Утвердили новое партийное руководство, для этой цели из Нижнего Новгорода (Горького) отозвали Жданова. Это был человек энергичный, стремившийся сделать карьеру, но Ленинград так никогда и не полюбил его. Между тем с началом Второй мировой войны Жданов много значил для Ленинграда и еще большую роль предстояло ему сыграть здесь в ходе войны.

С Ленинграда начались аресты. Именно в Ленинграде они затем приобрели характер жуткой паранойи. Уже тогда стало очевидно – и давние подозрения ленинградцев подтвердились затем после смерти Сталина – убийство Кирова не являлось актом, который самостоятельно совершил какой-то обездоленный, психически ненормальный человек. Что-то очень, очень странное таилось в этом убийстве. На деле сам Сталин инспирировал или по крайней мере замыслил это убийство, которое осуществили его сотрудники из НКВД. И эти сотрудники НКВД, создавшие условия, при которых убийство стало возможным, затем были в числе первых жертв репрессий.

Все это показывало власть Москвы над Ленинградом и ощутимо выдавало, что Ленинград вызывает у Сталина если не злобу, то страх. Террор, пошлость избитых фраз, вульгарная грубость, которые Сталин внес в жизнь советской страны, породили в начале войны в Ленинграде атмосферу необычной духовности и критической внутренней самопроверки.

В среде ленинградской интеллигенции конец сталинского правления вызвал бы целую гамму чувств – от мрачного удовлетворения до полного восторга, мало кто отнесся бы к этому иначе. Но не настолько они были простодушны, чтобы не понимать, какой нелегкий выбор предстоит сделать. Они, правда, еще не испытали ужасов нацизма, но Гитлер, взамен ужасов сталинского режима, отнюдь не являлся той альтернативой, которую стоило предпочесть.

Вот почему 22 июня можно было предвидеть, что, за редким исключением, Ленинград и ленинградцы, сомкнув ряды, встанут на защиту великого города с любовью и патриотизмом, которые всегда были в высшей степени им свойственны.

В конце концов, это их город, их Россия, а для тех, кто исполнен был революционного духа, – их революция, не Сталина.

Год или два назад их великий поэт Анна Ахматова писала во время неслыханной трагедии:

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Все уж сказано, все сделано. Ленинград будет бороться – изо всех сил. И надеяться, что с победой придут лучшие дни.

Вполне естественно, что так думал в тот воскресный день и директор Эрмитажа Иосиф Орбели. Он захлопнул дверь кабинета, поднялся по лестнице к длинному коридору, сбоку от которого находились залы.

Шагал быстро, не оглядываясь по сторонам, спешить ему было некуда, просто хотелось, чтобы досада улеглась. Два часа звонил в Москву, в Комитет по делам искусств, пытался получить указания или разрешение на эвакуацию Эрмитажа. В том, что музей надо эвакуировать, Орбели не сомневался. Немецкие бомбардировщики уже бомбили десятки городов и в любой момент могли появиться над Ленинградом. На миг он остановился, поглядел на Неву. За шпилем Петропавловской крепости повис, будто разбухшая серая колбаса, один из первых поднявшихся в воздух аэростатов. И Орбели решил. Велел сторожу закрыть музейные залы и больше посетителей не пускать. Затем пошел в кабинет, вызвал сотрудников. Из Москвы все еще не звонили. Ну что ж, он будет действовать сам, без Москвы. Сорок самых дорогих картин – Леонардо да Винчи, Рафаэля, Рембрандта, Рубенса – надо снять со стен, перенести в подвалы под каменные своды. Составить план эвакуации. Если нельзя начать упаковку сегодня, тогда с самого утра в понедельник.

Вдруг он посмотрел на календарь, там все еще была суббота; он машинально оторвал этот листок, появилась новая дата – 22 июня, воскресенье.

Оторвавшись от календаря, он внезапно вспомнил: «Наполеон, если я не ошибаюсь, тоже напал на Россию в июне – кажется, 24 июня?!»

При мысли о Наполеоне настроение улучшилось. Он улыбнулся и немного стал похож на Мефистофеля. Тогда Наполеон – теперь Гитлер. Неплохой прецедент, о нем не стоит забывать!

Глава II

Лето. Война

Бейся, сердце!

Стучи, несмотря на усталость,

Слышишь:

Город клянется, что враг не пройдет!

Темные дни

Первые дни войны неизбежно повлияли на ход событий в Кремле. Ответственность за постигшую Россию катастрофу несли прежде всего два человека: Иосиф Сталин и его ставленник в Ленинграде – Андрей Жданов. Многие вообще полагали, что Сталин избрал Жданова своим преемником.

Да, именно Сталин повел страну по пути сотрудничества с нацистской Германией, перед самым началом войны отказывался верить, что Гитлер его предаст, и до последнего момента был уверен, что выход найти можно, даже если за него придется дорого заплатить.

И именно Жданов подсказал Сталину мысль пойти навстречу Германии, установить с ней дипломатические отношения, а когда началась война в 1939-м, неустанно повторял, что Германия «не может воевать на два фронта».

Теперь нацистское наступление вызвало у Сталина психическое потрясение. Он был на грани нервного расстройства, не выходил из комнаты, не мог или не желал заниматься делами государства. Жданова не было ни в Ленинграде, ни в Москве, он отдыхал в Сочи. И день за днем огромное Советское государство, оставаясь, в сущности, без руководства, как огромный дредноут, потерявший управление, неслось по воле волн, навстречу смертельной опасности.

Велика ответственность Жданова за этот кризис. 29 июня 1939 года он написал и опубликовал в «Правде» статью, где высказал «свое личное мнение»: Англия и Франция на деле не желают союза с Россией, маневрируют, хотят вовлечь Россию в войну с Германией. «Некоторые его друзья» с этим его мнением не согласятся, но он попытается обосновать свою оценку.

Всем было ясно значение статьи. Жданов – заведующий отделом агитации и пропаганды ВКП(б), назначенный Сталиным, и, вполне вероятно, его будущий преемник. Статья – предупреждение Западу, что Россия может где-нибудь в другом месте поискать гарантии своей безопасности; немцы так это и поняли, они уже усиленно вели предварительные переговоры с Россией. Подписание нацистско-советского пакта 23 августа 1939 года сделало Жданова инициатором новой советской политики блока с Германией, в Москве дипломаты называли его «архитектором», а Молотова «строителем» германо-советского договора.

Никогда не раскрывалась подлинная природа разногласий в сталинском Политбюро по поводу пакта с Германией. В том, что разногласия существовали, никогда не было сомнений. Их наличие подтверждают и формулировки в статье Жданова, опубликованной 29 июня 1939 года.

Политбюро при Сталине (и после него) было ареной острого соперничества, напряженных отношений, борьбы честолюбий. Жданов был восходящей звездой, но были и другие, имевшие огромную власть, искушенные в интригах. Был Берия, начальник НКВД, завершавший чистку «чистильщиков» – ликвидацию старого аппарата НКВД, аппарата, осуществившего последнюю стадию омерзительных сталинских репрессий 30-х годов, так называемую «ежовщину». Берия прибыл в Москву в декабре 1938 года из Грузии, родины Сталина. Десять лет он был на родном Кавказе политическим руководителем и начальником НКВД, а теперь стремился к большей власти и уже весьма приобщился к международным делам. Один из ближайших его помощников, Деканозов, стал при Молотове первым заместителем наркома иностранных дел, в 1940 году – советским послом в Берлине, где оставался и в последние роковые месяцы. Другой сподвижник Берии, Андрей Вышинский, бесчестный прокурор на процессах 30-х годов, также был назначен в Наркоминдел заместителем Молотова.

Имелся и другой могущественный претендент на влияние в Политбюро – Георгий Маленков, новый секретарь Сталина, молодой, дерзающий, которого Сталин очень быстро продвигал. И Маленков тоже усиленно занимался новой политикой в отношении Германии.

Правда, с точки зрения политического престижа у Жданова имелось много преимуществ по сравнению с Берией и Маленковым. Ведь он занимал высокий партийный пост с декабря 1934 года. Тогда его отозвали из провинциального Нижнего Новгорода на Волге, где он пребывал в относительной безвестности, и поручили руководить Ленинградом после убийства Кирова. В городе, который был колыбелью революции, который Сталину представлялся трудным, незнакомым, опасным, следовало обеспечить устойчивость и порядок; для этого Сталин избрал Жданова.

В отношении Сталина к Ленинграду существовала некая странность. Во времена большевистского подполья он жил в Санкт-Петербурге и Петрограде, потом недолго перед Первой мировой войной, когда был младшим редактором «Правды», но со времени смерти Ленина в 1924 году – вплоть до смерти Кирова в 1934-м – никогда туда не ездил. Он фактически редко выезжал из Москвы, в основном только на отдых – в Крым и Сочи. Один раз съездил в Сибирь – в 1920-м. Два-три раза побывал на Родине в Грузии, главным образом чтобы повидаться с матерью. Обычно же он придерживался весьма ограниченного маршрута: Кремль – дача на Можайском шоссе и обратно.

По мнению многих, Сталин чувствовал, что Ленинград способен отвергнуть его власть, может быть, уже отверг. Вероятно, сыграло свою роль скрытое чувство неполноценности перед более высокой культурой, живыми революционными традициями.

За 6–7 лет пребывания в Ленинграде Жданов завоевал доверие Сталина. Его преданность не вызывала сомнений, он стал особенно близок Сталину и часто неделями оставался в Москве или ездил с ним надолго в Крым, в Сочи. Казалось, что Сталину Жданов нравится, и семейство Ждановых даже питало надежду сблизиться еще больше (в конце концов это осуществилось, когда дочь Сталина Светлана вышла замуж за сына Жданова, Юрия).

Жданов сыграл особую роль в одной из самых остервенелых чисток, затеянных Сталиным в 30-х годах. В своем секретном докладе в 1956 году Хрущев приводит телеграмму, посланную из Сочи 25 сентября 1936 года за подписью Сталина и Жданова остальным членам Политбюро в Москву.

В телеграмме говорилось: «Мы считаем совершенно необходимым и безотлагательным, чтобы товарищ Ежов был назначен на пост народного комиссара внутренних дел. Ягода, начальник НКВД, который проводит первую фазу чистки, окончательно показал себя неспособным к разоблачению троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ отстало в этом деле на четыре года. Это отмечается всеми партработниками и большинством членов НКВД».

Ясно, что имеет в виду Хрущев. Жданов полностью разделяет со Сталиным ответственность за самую скверную из всех чисток – «ежовщину».

Внешне Жданов был не лишен привлекательности. Молодой, темноволосый, с карими глазами. Но, как и многих советских функционеров, бесконечная работа его вымотала (работать часто приходилось по ночам, поскольку у Сталина была привычка допоздна не спать). К тому же не могли не сказаться отсутствие физических упражнений и множество официальных банкетов. Накануне войны это был уже располневший человек с одутловатым лицом, страдавший приступами астмы. Он стал заядлым курильщиком, закуривал одну папиросу «Беломор» за другой, пепельница на столе переполнялась окурками. Ему было 45, давным-давно миновало детство, проведенное в Мариуполе, на берегу Черного моря. Как многие большевики довоенной поры, он вышел из буржуазной среды. Отец был инспектором народных училищ и, возможно, принадлежал к белому или «черному» православному духовенству.

Международными делами Жданов начал заниматься с 1938 года, когда возглавил парламентскую комиссию по иностранным делам. Он с беспокойством воспринимал события 30-х годов, остро сознавая, какую опасность представляет собой Гитлер, но был почти уверен, что возможно разработать политику, способную эту угрозу предотвратить, хотя бы на время.

Однако, беседуя с адмиралом Кузнецовым во время их длительной поездки на советский Дальний Восток, в период между 28 марта и 26 апреля 1939 года, когда эфир был заполнен сообщениями о вступлении Гитлера в Чехословакию, о захвате Мемеля, Жданов выразил уверенность, что Европа идет к войне. И сказал, что сомневается, что такого «рокового поворота событий» можно будет избежать.

Адмирал Кузнецов, разделявший это мнение, был встревожен. Советский Союз лишь приступал к грандиозной, долгосрочной программе военно-морского строительства. Успеют ли они выполнить ее, если события так опасно и быстро развиваются?

«Программа будет завершена», – твердо сказал Жданов.

Во время долгой поездки в поезде Жданов понравился Кузнецову. Но Кузнецов не знал, что Жданов присматривался к нему, чтобы затем рекомендовать Сталину назначить его народным комиссаром Военно-морского флота. Они часами, сидя в купе, беседовали о политике, о людях, глядели на проплывавшую мимо сибирскую тайгу. Кузнецов возглавлял советскую военно-морскую миссию, направленную к республиканцам во время гражданской войны в Испании. Говорили об Испании, о людях, которые там были; Кузнецов хорошо их знал – генерал Мерецков, генерал Воронов, генерал Павлов и другие.

Жданов задавал много вопросов о командирах Военно-морского флота, Кузнецов отвечал свободно и откровенно. Обоих радовало, что в большинстве случаев их мнения совпадали. Но иногда во время беседы вдруг возникало ощущение, что повеяло холодом. Или это лишь стало казаться Кузнецову 25 лет спустя?

Однажды в разговоре Жданов случайно упомянул бывшего командующего Балтийским флотом адмирала М.В. Викторова: «Кто бы мог когда-либо предположить, что это «враг народа». Затем всплыли имена других военно-морских «врагов народа». В голосе Жданова, потом вспоминал Кузнецов, не чувствовалось сомнений, неверия, только удивление.

О себе Жданов говорил мало. Когда поезд пересекал длинный мост через Каму возле Перми, он вспомнил, что воевал здесь во время Гражданской войны, в этом районе начинал партийную работу.

«Вообще, – заявил Жданов, – я больше речник, чем моряк. Но люблю корабли, с удовольствием занимаюсь Военно-морским флотом».

В конце июля 1939 года, почти накануне войны и подписания нацистско-советского пакта, Жданов принял приглашение Кузнецова отправиться вместе в кратковременное плавание по Балтике. Они поднялись на борт крейсера в Кронштадте и вышли в море. Кузнецов обратил внимание Жданова на то, что, едва пройдя сотню миль, они вынуждены были пробираться между островами Сейскари, Лавансаари, Гогландом – все они принадлежали Финляндии, все в случае войны могли стать базами неприятеля, все могли наблюдать за малейшими передвижениями Балтийского флота. На следующий день они шли мимо Таллина, Хельсинки, крупных портов, издавна связанных с военно-морской мощью России, а теперь принадлежавших Эстонии и Финляндии. Л.М. Галлер и Н.Н. Несвицкий, моряки высоких рангов, служившие еще в императорском флоте, показали Жданову район (от острова Нансаар возле Эстонии до финского полуострова Поркалла), где в 1914 году были поставлены минные поля, чтобы закрыть немцам доступ к российским базам в Кронштадте.

Конечно, беседа со Ждановым была посвящена не древней истории, а проблемам, которые могут возникнуть перед флотом в случае войны. Балтийский флот – самый сильный в России. Но как ему выйти в море? Даже когда его корабли стоят на якоре в Кронштадте, за ними можно вести непосредственное наблюдение с финского берега возле Сестрорецка. Глядя оттуда в бинокль, можно точно определить, когда корабли в гавани, когда готовятся выйти в море и когда вернулись. А что будет, если начнется война?

Вполне может быть, что адмиралы и Жданов поговорили о возможности заставить Финляндию путем военной угрозы или дипломатических маневров пойти на уступки, благодаря которым возрастет безопасность главной русской военно-морской базы, Кронштадта, и главного русского флота – Балтийского.

Разговор не был записан. Однако подобные мысли вполне могли возникнуть. Адмиралы показывали Жданову защитные заграждения, которые имел при царизме императорский флот. Вряд ли они способны были не упомянуть, что пришло время, когда Советскому Союзу требуется аналогичная защита для Военно-морского флота.

Острова, покрытые лесами, синева Финского залива; приятная летняя морская прогулка. Логичным кажется, что здесь следует искать истоки Зимней войны с Финляндией, которой суждено было начаться через несколько месяцев. И Жданову предстояло сыграть главную роль в этой войне. Если не он был вдохновителем той политики, что привела к военным действиям против Финляндии, то, во всяком случае, ему поручили вести эту злополучную войну силами Ленинградского военного округа.

Многие считали Жданова человеком тяжелым, властным, в характере его находили мало привлекательного, личных или доверительных разговоров с ним почти не вели. В воспоминаниях тех, кто работал с ним в Ленинграде в долгие трудные годы Второй мировой войны, мало тепла и недостает забавных наблюдений, доброго юмора, но чувствуется уважение к его способности выдерживать чудовищный груз работы и ответственности. Вероятно, в высших эшелонах правительственной и партийной власти многие не стремились сближаться со Ждановым, отпугивало его могущество, его роль в ужасных, самоубийственных чистках. Положение адмирала Кузнецова было несколько иным. Он довольно часто имел возможность выслушать мнение Жданова, был как бы его ставленником, постоянно с ним общался при решении проблем Военно-морского флота.

В 1940 году Жданов почти весь год придерживался мнения, что на Западе обе воюющие стороны полностью увязли в противоборстве и потому бояться их нечего, Советский Союз может спокойно заниматься собственными делами.

В декабре 1940 года в Наркомате обороны проводились военные занятия, каждый член Политбюро посещал их иногда, Жданов – постоянно. Впоследствии штатные работники вспоминали, что он присутствовал почти на каждом занятии.

В феврале 1941 года советская политика, надежность нацистско-советского пакта и растущая возможность нападения нацистов очень тревожили адмирала Кузнецова. В частной беседе со Ждановым, когда представился для нее случай, он спросил, как относится Жданов к тому, что немцы перебрасывают войска на восток, не готовится ли Германия к войне.

Жданов придерживался прежней своей позиции: Германия не может вести войну на двух фронтах сразу. Он ссылался на опыт Первой мировой войны, который, по его мнению, ясно показывал, что Германии не хватит сил вести войну одновременно и на востоке, и на западе. Он приводил известные высказывания Бисмарка, чтобы подтвердить свою оценку ситуации. Что касается разведывательных полетов немцев и передвижения войск, то, по его мнению, это были только меры предосторожности или своего рода психологическое давление на противника, но не более.

Кузнецов стоял на своем: немцы перебрасывают войска в Румынию и Финляндию, летают над Ханко и Полярным. Жданов не уступал, и Кузнецов не мог понять руководителя Ленинграда. А вдруг его уверенность основывается на каких-то огромных усилиях по обороне западных границ, о которых знает лично Жданов, а другие не знают?[68] Может быть, Жданову что-то говорил Сталин, а это сверхсекретные данные. Многим высшим военным руководителям было известно: Сталин себя убедил, что Гитлер не нападет на Россию, пока не покончит с Англией. Но Жданов так и не раскрыл Кузнецову своих мотивов, и Кузнецов не узнал никогда тех соображений, которыми руководствовался Жданов. А то, что взгляды его не менялись вплоть до самого начала войны, подтверждает отъезд Жданова из Ленинграда на отдых 19 июня. Вряд ли он покинул бы в такой момент Северную столицу, если бы верил в неизбежность нападения Германии.

Власть Жданова в Ленинграде была почти столь же абсолютной, как власть Сталина в Москве, но, конечно, она всегда была подчинена диктату Сталина.

На деле это означало, что ни одно – даже самое незначительное – дело не предпринималось в Ленинграде, если оно не было разрешено Ждановым. У него было несколько способных помощников, которыми руководил его первый заместитель, секретарь горкома A.A. Кузнецов. Молодой, решительный, энергичный, Кузнецов держал город в своих руках. Это был компетентный заместитель. Но его приучили никогда не действовать без указаний сверху.

Полный запрет действовать самостоятельно с очевидностью выявился лишь накануне войны, в условиях чрезвычайных. В отсутствие Жданова секретарь горкома Кузнецов оказался буквально лишенным права принять обычные меры, какие требовались от заместителя.

Его полная подчиненность Жданову как бы воспроизводила в миниатюре абсолютную подчиненность членов Политбюро диктатуре Сталина. И этот абсолютизм, средневековый в своей сущности, стал главным источником российской трагедии в условиях начинающихся теперь тяжелых испытаний.

Кому руководить вместо Сталина? Ведь Наркомат обороны во всем от него зависел. Трудно было ожидать, что Тимошенко и Жуков сами смогут придать нужную форму и направление вооруженным силам в условиях чрезвычайно сложных. 23 июня была создана новая Ставка Главного командования, но это была лишь реорганизация на бумаге существующего Высшего командования. Конечно, воинская мобилизация в стране была делом довольно несложным, поскольку должна была в общем соответствовать заранее определенному порядку. Но стратегия, тактика, дипломатия – другое дело. Срочно требуются новые соглашения, договоры. А советские дипломаты уже неделю по крайней мере не получали никаких указаний, что ясно свидетельствовало о полном параличе аппарата, принимающего решения[69].

Адмирал Кузнецов был членом Ставки и нарисовал картину ее «деятельности» в первые дни войны. Сталин отсутствовал на всех ее совещаниях в июне и, по-видимому, до середины июля[70]. Маршал Тимошенко, нарком обороны, исполнял обязанности председателя Ставки, но его роль была чисто номинальной. «Нетрудно было заметить, – вспоминал Кузнецов, – что нарком обороны не готов к роли, которую ему пришлось играть. Не готовы и члены Ставки».

Неясны были функции Ставки. Она мало была связана с реальной действительностью. Члены Ставки не были в подчинении у Тимошенко. Не он требовал у них отчетов, а, напротив, они требовали, чтобы он им докладывал о положении дел. Ставка обсуждала лишь вопросы, касающиеся сухопутных войск. Лишь один раз Кузнецов, докладывая о военно-морских делах, сообщил, что крейсер «Максим Горький» подорвался на мине и советские войска оставили город Либаву. Постоянным членом Ставки был Жданов, но не столько реальным, сколько почетным.

Первым определенным делом Кремля явились указы от 27, 29 и 30 июня. Первые два носили общий характер и касались мобилизации. Их формулировки выдавали, с какими трудностями столкнулось лишенное уверенности руководство. В указах подчеркивалось, что, несмотря на серьезную угрозу для страны, ряд партийных, государственных и общественных организаций не осознал еще ее реальности.

На следующий день, 30 июня, был принят указ о создании Государственного комитета обороны во главе со Сталиным. Члены комитета – Молотов, маршал Ворошилов, Георгий Маленков и Лаврентий Берия. Нет данных о том, что Сталин активно участвовал в принятии этих решений. 27 июня британский посол, сэр Стаффорд Криппс, прибыл в Москву из Лондона с генерал-лейтенантом Ф.Н. Мейсон-Макферлейном и другими военными специалистами для переговоров на высшем уровне. Но, к его удивлению, принял их не Сталин, а Молотов[71].

Государственный комитет обороны по существу был хунтой. В ее руках – вся власть в стране. И, учитывая имеющиеся сведения о состоянии Сталина, хунта, видимо, была создана, чтобы руководить страной со Сталиным или без него. Члены хунты – главный ключ к пониманию того, что происходило в Кремле, кто был у власти и кто не был.

То, что в комитет входил Ворошилов, значения не имело. Закадычный друг Сталина, исполнитель его воли, никогда за всю свою долгую карьеру он не проявлял политической инициативы. К июлю Ворошилова откомандировали в Ленинград. Активными членами хунты были Молотов, Маленков и Берия. Роль Молотова была неопределенной. Этого нельзя сказать о Маленкове и Берии, которые даже не были еще членами Политбюро, высшего политического органа коммунистической партии. Они были намного моложе, совсем недавно стали кандидатами в члены Политбюро – статус, в сущности, не самый высокий. Берия занял свое место два года назад, Сталин взял его из Грузии и поставил во главе «тайной полиции» – НКВД. А Маленков стал кандидатом в члены Политбюро лишь в феврале 1941 года, всего каких-то четыре месяца назад. Таким образом, основу хунты составляли Молотов, Берия, Маленков, при этом двое младших значили больше, чем старший, Молотов.

Не совсем ясно, как сумели эти двое обрести такое влияние. Берия, несмотря на свой второстепенный статус, руководил НКВД и обладал исключительным могуществом. Сотрудники НКВД проникли в Красную армию, играли важную роль в Наркоминделе, в агентурной разведывательной сети и в самой партии. Вероятно, союз Маленкова и Берии, раскрытый лишь после смерти Сталина в 1953 году, уже существовал. Во время кризиса в любой стране на передний план выходят силы безопасности. Россия находится в условиях войны, смертельной опасности; Сталин не может заниматься делами; этим воспользовались в собственных интересах Берия и Маленков.

Если не совсем понятна механика их дел, то ясно одно: когда немецкие танки рвали на части страну, когда Сталин в состоянии нервного срыва заперся в своей комнате, в Кремле процветали интриги, заговоры, маневры. В итоге этих тайных хитросплетений Жданов утратил свою роль сталинского наследника. Его отправили обратно в Ленинград, личная судьба Жданова и судьба Северной столицы были теперь связаны воедино – тони или выплывай[72].

Весьма возможно, что сподвижники свалили на Жданова всю ответственность за неслыханный провал советской внешней политики, главным архитектором которой он являлся, вину за огромную ошибку в недооценке притязаний Гитлера и его психологии. Может даже возникнуть вопрос: а не допустили умышленно Берия и Маленков, чтобы Россия оказалась в состоянии войны с Германией? Не было ли с их стороны тут интриг или честолюбивых замыслов? Оба противились переводу советских вооруженных сил на боевую готовность, оба (наряду с Молотовым) имели доступ к предупреждениям разведки о предстоящем наступлении немцев. Все возможно в кремлевской политике, любые цели и любые средства. Маленков и Берия могли усмотреть для себя шанс захватить власть и тогда, быть может, повести за спиной Сталина переговоры о выходе России из войны и добиться мира с Германией. Пусть чудовищной ценой, но захватить власть.

Какая бы ни велась игра, каковы бы ни были мотивы, но с образованием хунты главные члены Политбюро оказались умышленно исключенными из внутреннего узкого круга. А.М. Каганович, A.A. Андреев (давно с той поры забытый, но в те дни считавшийся возможным наследником Сталина), Анастас Микоян, Калинин, Хрущев и кандидаты в члены Политбюро – H.М. Шверник, Николай Вознесенский и Александр Щербаков – они все были исключены.

Самым примечательным было исключение Жданова из этого узкого круга. Позднее все переменится, Сталин опять займет первое место, Микоян, Каганович, Булганин и Вознесенский войдут в Государственный комитет обороны, который к тому времени перестанет быть хунтой. Но Жданов никогда больше не войдет в этот волшебный круг.

Жданов действует

В ответ на германскую угрозу люди поднялись в патриотическом гневе. Об этом наглядно свидетельствовали улицы Ленинграда. По Невскому проспекту шли войска, солдаты пели, как могут петь лишь русские солдаты:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война…

Добровольцы толпами осаждали военкоматы – 100 тысяч в первый же день, за неделю 212 тысяч[73]. В «Ленинградской правде» каждая статья пробуждала патриотизм. 23 июля, в четверг, руководящих партийных работников пригласили в Смольный. Секретарь горкома Алексей Кузнецов предложил им в течение часа представить данные о том, сколько рабочих потребуется для военного производства. Другой секретарь горкома, Я.Ф. Капустин, дал указание о переходе всех важнейших промышленных предприятий на 11-часовой рабочий день.

Но за внешним фасадом формальностей и штампов не все было гладко.

Не у всех на первом месте стоял патриотизм. В Ленинградской области некоторые местные организации не очень спешили с отправкой тракторов и грузовиков для военных нужд и обычно сдавали машины изношенные или неотремонтированные, а лучшие оставляли себе.

Первые дни вызвали массу волнений, слухов. Неясные сводки маскировали чудовищные неудачи на фронте, и сама эта неясность порождала тревожные слухи.

Через два дня после начала войны корреспондент Илья Бражин отправился на Московский вокзал, чтобы поехать поездом в Мурманск. Пришлось пять часов простоять в очереди за билетом. На вокзале тихо, но полно людей – терпеливых, покорных, главным образом женщин и детей. Когда поезд наконец подъехал, он в несколько минут наполнился. О военных событиях никто ничего толком не знал. Кто-то слышал, что Брест пал (а Брест – за сотни километров от германских границ; на деле эта маленькая крепость еще держалась). Другие слышали, что сданы Хельсинки, в действительности же война между Финляндией и Россией началась лишь на следующий день, после жестокой бомбардировки советскими самолетами (в основном военно-морскими) баз немецкой авиации.

Тысячи родителей отправляли детей из Ленинграда в первые несколько дней войны, большинство в летние лагеря – в Лугу, Толмачево, Гатчину, расположенные к западу и юго-западу от города, как раз на пути немецкого наступления. Никто, конечно, не ожидал, что враг может подойти так близко, боялись бомбежек, вроде лондонских. Большинство детей выезжало без родителей, большими группами, что затем осложнило реэвакуацию, когда она потребовалась. За несколько недель тысячи этих детей (и многие родители) погибнут при наступлении немецких танков. Многие погибнут при эвакуации. Один эшелон, где было свыше 2000 ребятишек, бомбили в Ядрове, потери были тяжелые. То же произошло в Лычкове. Когда слухи о бомбардировках дошли до родителей, они стали требовать, чтобы местные власти сообщили им о детях, но многие так никогда и не увидели своих детей.

В конце июня ленинградские власти решили вывезти 392 тысячи детей из города. За одну неделю, с 29 июня по 5 июля, удалось вывезти 212 209 детей, из них 162 439 – недалеко, за город, остальных – главным образом в Ярославль. По самым точным подсчетам, из мест, где проходило немецкое наступление, удалось эвакуировать 115 тысяч[74] детей, но тысячи были захвачены немцами.

В первые недели никто представить себе не мог, что принесет война. Во многих селах Ленинградской области партийные руководители вообще не принимали мер по обороне или эвакуации.

Страшные бомбардировки, которым нацисты подвергли Лондон, вызывали ужас у всех ленинградцев: и у занимавших официальные посты, и не занимавших. Они боялись, что в любую минуту люфтваффе может предпринять налет. Правда, первые ночи войны были относительно спокойными. Нацисты не делали серьезных попыток, но угроза налета существовала повсюду. В окрестностях Ленинграда часто видели немецкие самолеты, первая тревога была объявлена 23 июня в 1 час 45 минут ночи. Двенадцать «юнкерсов» пролетели над Ленинградом, потом сообщалось, что пять из них сбили.

В первый день войны 14 тысяч жителей, бойцов местной противовоздушной обороны, заняли свои посты. Ленсовет срочно приказал организовать 10 тысяч специальных групп по борьбе с пожарами на предприятиях, в учреждениях, магазинах и жилых домах. На крышах многих домов были установлены круглосуточные дежурства, и 18 тысяч чердаков очистили от всего, что могло воспламеняться. Управление пожарной охраны построило новые бетонные водохранилища водоизмещением в 220 тысяч м^3, установило 500 новых водоразборных кранов. Установили также 156 противопожарных платформ и 142 резервуара.

Это оборудование очень помогло защитить город от пожаров и разрушений, когда в сентябре начались налеты немецкой авиации.

Ленинград не был только мишенью немецких атак. А прежде всего это был промышленный город, вносивший важный вклад в советскую военную экономику. В нем было 520 заводов, 780 тысяч рабочих, он производил 91 % советских гидротурбин, 82 – турбогенераторов, 58 – паровых турбин, 100 – водогрейных котлов центрального теплоснабжения, пятую часть всех инструментов, выпускавшихся в стране, 10 % всей промышленной продукции Советского Союза. В Ленинграде производилось большое количество высококачественной бумаги, одежды, обуви, текстиля, пряжи. Он играл особенно значительную роль в специализированной технике и металлообработке – в военное время первоочередных промышленных отраслях. Кировский завод, основанный семейством Путиловых, был крупнейшим машиностроительным заводом страны. Он выпускал новые тяжелые танки КВ, 60-тонные гиганты, о существовании которых немцы и не помышляли. Те же танки производились на знаменитом Ижорском металлургическом комбинате. Другие заводы изготовляли бронированную обшивку, тяжелые артиллерийские орудия, сигнальное оборудование, радиопередатчики, самолеты. На балтийских верфях строили и оснащали корабли для советского флота.

Характерно, что Москва, казалось, больше заботилась о безопасности этих предприятий, чем о защите Ленинграда. В понедельник 23-го директор Кировского завода И.М. Зальцман получил из Москвы указание как можно быстрее выехать в Челябинск, на Урал, и выяснить, можно ли перевести производство танков КВ на Челябинский тракторный завод. Утром во вторник Зальцман вместе с главным инженером З.В. Котиным приземлились в специальном самолете на территории Челябинского завода, обследовали тракторное производство, посоветовались с инженерами и в первые же два дня сообщили свое мнение[75].

Они утверждали, что, если отправить рабочих и специальное оборудование водным путем в Челябинск, завод лишь в течение двух-трех месяцев сможет наладить выпуск 15 танков КВ в день. Они были против немедленного переезда, и Москва нехотя согласилась – это был один из многочисленных просчетов, из-за которых вся страна, и Ленинград в том числе, оказались на краю гибели.

Взамен эвакуации 25 июня Москва дала Кировскому заводу указание немедленно осуществить серийное производство танков КВ. Части и детали поручили производить еще 14 ленинградским заводам, и к июлю, работая круглосуточно, завод сумел удвоить продукцию. Время сборки танков КВ сократилось при этом до 10 часов.

Лишь 27 июня Жданов снова приступил к своим обязанностям[76]. Он отсутствовал с 19 июня, и война уже шла пять дней, а он лишь занялся делами города, руководителем которого являлся. Немедленно начались заседания в Смольном и продолжались далеко за полночь. В тот же день 4000 членов партии были направлены в воинские части для укрепления морального состояния их личного состава.

Огромный ансамбль Смольного на невской набережной изменил вид, форму, посетители с трудом его узнавали. Над ним натянули маскировочные сети, его обрызгали коричневой, зеленой и серой краской. Многие сети были сшиты в ленинградских театрах, в числе портных оказалась и Галина Уланова, знаменитая балерина. Была надежда, что немцы примут Смольный за Летний сад. Когда генерал-лейтенант А.В. Сухомлин впервые туда подъехал, он спросил часового: «Это Смольный?» – «Смольный», – невозмутимо ответил часовой. Сухомлину здания казались совершенно незнакомыми.

Особенно трудно было замаскировать остроконечный шпиль Петропавловской крепости. Уже некогда было сооружать деревянные подмостки. С большим трудом механик взобрался по внутренней каменной кладке на 90-метровую высоту, нашел узкое окно, которое выходило на ведущую наверх наружную лестницу, и затем одному из рабочих удалось взобраться по лестнице и втащить по ней такелаж, с которого можно было укрыть шпиль.

Башня Адмиралтейства создала еще больше проблем. Сначала пытались забросить на нее такелажное оснащение с аэростата. Две недели бесполезных усилий. Наконец собрали альпинистов-непрофессионалов, среди них была и учительница музыки Ольга Фирсова. Они поднялись на башню, обрызгали позолоченную ее поверхность грязной серой краской. Когда кончилась война, чтобы убрать эту маскировку, понадобились несколько лет и неимоверные расходы. Ученые производили эксперименты с различными растворителями, затем делались попытки с пожарных вышек смыть краску, но все безуспешно. И опять вызвали альпинистов, которые, подстраховываясь большими сетями, сняли краску химическими растворителями.

Трудно сказать, удалось ли в результате всех усилий обмануть немецких летчиков, но советские летчики утверждали, что не могли узнать Смольный, Зимний дворец или здание Генерального штаба.

В последнюю пятницу июня Жданов непрерывно вызывал к себе людей. Поручил представителям городской и областной партийных организаций проводить крупные мероприятия совместно с военными. Заводам было приказано проводить ежедневно четырехчасовую военную подготовку в дополнение к 11-часовой рабочей смене.

К этому времени Жданов уже, вероятно, знал о чудовищных потерях в живой силе на Ленинградском фронте – о полном уничтожении 11-й армии, о тяжелом разгроме 8-й, об огромных потерях и без того неполностью укомплектованной 37-й армии. И он приказал сформировать народное ополчение из добровольцев – гражданскую армию, которая пройдет общую подготовку и будет отправлена на фронт или же использована для обеспечения безопасности в тылу. Позже и другие российские города последовали этому примеру, но родилась идея в Ленинграде. Эту задачу поручили партийному работнику Л.Н. Антюфееву, ведавшему пропагандой, и Н.Н. Никитину, председателю Осоавиахима. Решено было мобилизовать 200 тысяч добровольцев в возрасте от 18 до 50 лет. В первые дни ополчение называли по-разному: «армией добровольцев», «народной армией» или «армией по уничтожению фашизма». Позднее она приобрела официальное название: «народный призыв». Генерал-майор А.И. Субботин, один из секретарей ленинградской партийной организации, был назначен командующим. Командиров и оружие должна была дать регулярная армия. Относительно обмундирования не подумали.

Если Жданов начинал действовать, он действовал быстро: 1 июля, на следующий день после того, как объявили о создании Государственного комитета обороны, формально во главе со Сталиным, Жданов организовал свой комитет обороны Ленинграда. Руководил комитетом сам Жданов, членами были секретари горкома партии Кузнецов и Штыков, председатель исполкома областного совета Н.В. Соловьев, председатель исполкома городского совета П.С. Попков. Комитет называли «большой пятеркой». Он имел право решать почти все практические вопросы Ленинграда и области. Жданов также создал «квартеты», комиссии для решения производственных вопросов, городских и областных. В каждом районе города были учреждены «тройки». Еще одна «тройка» занималась проблемами комсомола. И множество других диктаторских групп с чрезвычайными полномочиями создавал Жданов, чтобы в условиях войны ускорить решение вопросов.

Переход города на выпуск военной продукции продвигался быстро. К началу июля 5 заводов начали производить артиллерийские орудия, 11 – выпускали минометы, 12 – танки и бронемашины, 14 – огнеметы. На 13 заводах началось производство гранат, в том числе на фабрике игрушек и на заводе кухонных плит. Завод музыкальных инструментов и парфюмерные фабрики стали производить противотанковые мины. К августу миллион «коктейлей Молотова» произвели спиртоводочные заводы, наполняя бутылки спиртом или бензином.

Но военное производство столкнулось с непрерывно растущими трудностями: в Ленинград не удавалось доставлять сырье и полуфабрикаты, рабочих мобилизовали в армию, в ополчение, на строительство укреплений, началась эвакуация на восток некоторых заводов.

Мобилизация в регулярную армию в Ленинграде шла успешно. Через два часа после того, как мобилизация была объявлена, для прохождения службы прибыл в Московском районе 91 % мужчин, в течение 6 часов явились 92,8 %. В первую неделю войны добровольно для прохождения воинской службы записалось 212 тысяч ленинградцев, им предстояло пройти проверку и медицинское освидетельствование. Число записавшихся добровольцами в народное ополчение в разных источниках указано по-разному: от 160 тысяч до 200 тысяч. К концу первого дня записи, 30 июня, уже записалось 10 890 человек. А к 4 июля это число достигло 77 413. Кроме того, около 90 тысяч (главным образом подростков, не достигших призывного возраста) записались во вспомогательные отряды милиции.

По возвращении в Ленинград Жданов прежде всего поднял вопрос о строительстве укреплений. На заседании в Смольном он сказал, что «три четверти наших усилий» должны быть направлены на скорейшее создание системы оборонительных сооружений вокруг Ленинграда. Об этом заботился и генерал Попов, командующий Ленинградским военным округом, когда возвратился в Ленинград после инспекционной поездки, в которой он находился в момент самого начала войны. Он приказал строить вторую линию обороны вдоль реки Луги в 160 километрах от города в юго-западном направлении. Эту работу он поручил полковнику Бычевскому, а генерала К.П. Пядышева, заместителя командующего Ленинградским округом, поставил во главе сил, ставших вскоре Лужской боевой группой – особой армией, которой предстояло защищать вторую линию обороны. Военный совет проект утвердил на заседании 25 июня, где присутствовал генерал Попов, член Военного совета Н.Н. Клементьев, секретари горкома Кузнецов и Штыков.

Построить столько укреплений Бычевский просто не мог. Он и его заместитель, полковник Н.М. Пилипец, проверили склады. В наличии 57 тысяч мин, из них 21 тысяча – противотанковые. Для трех армий нужно не менее 100 тысяч. Значит, нужно производить в день 300–350 тонн взрывчатки. Позвонили в Ленинградский трест, ведавший производством взрывчатки, выяснилось, что можно обеспечить лишь 25 тонн, да и то аммонала, а не ТНТ. Выяснилось, что на Ленинградских складах лишь 284 тонны ТНТ – нехватка вскоре заставила профессора Л.Н. Кузнецова проявить изобретательность: он разработал заменитель, используя «сигнал», смесь древесных опилок и селитры, который стали именовать «АК». Это – первая нехватка в Ленинграде. Но отнюдь не последняя.

Бычевский и Пилипец дали в Москву телеграмму, но получили ответ, которого и ожидали: «Центр не может обеспечить ваши нужды. Есть более важные фронты, чем ваш. Используйте местные ресурсы». Они объяснили положение М.В. Басову, заведующему промышленным отделом Ленинградского горкома. Басов, человек деловитый, немногословный, уже двое суток работал без сна.

«Картина ясна, – сказал Басов. – Вам на первые пять дней хватит 100 тысяч мин?»

«Хорошо бы!»

Он заказал 40 тысяч заводу «Аврора» и 60 тысяч деревообрабатывающему тресту. Если бы не хватило взрывчатки в тресте, ведавшем ее производством, он бы взял ее у местных строительных предприятий.

Население Ленинграда мобилизовали на строительство укреплений. Всем неработающим установили 8-часовый рабочий день – рыть окопы, строить убежища; заводским рабочим, после 11-часовой смены, – три часа. Фактически исчезло уже само понятие «рабочий день». Каждый житель отдавал производству и обороне по 14, 16, 18 часов ежедневно.

Исполком Ленинградского совета утвердил решение о мобилизации рядовых жителей Ленинграда, Пушкина, Колпина и Кронштадта (в обязательном порядке) на строительство полевых укреплений, окопов, противотанковых заграждений.

Военный совет фронта распорядился приостановить все крупное гражданское строительство, рабочую силу и технические средства направить на строительство укреплений. Самую многочисленную бригаду строителей Ленинградского метро в полном составе, вместе с главным инженером И.Г. Зубковым, отдали Бычевскому для участия в сооружении «железного кольца» вокруг Ленинграда. Прекращены были также работы на Верхнесвирской гидроэлектростанции, на электрозаводе, на электропередаточной линии.

В роковую пятницу 27 июня Жданов принял еще одно решение. Отныне в Ленинграде воспрещались гудки фабрик, паровозов, звуки церковных колоколов. Никаких других звуков, кроме сигнала воздушной тревоги. Вряд ли Жданов понимал, что недалек день, когда гудки не смогут звучать, оттого что не будет в городе ни электричества, ни пара.

Таким образом, когда на рассвете, на девятый день с начала войны, от Октябрьской товарной станции отошел поезд, увозивший драгоценные сокровища Эрмитажа (2 паровоза тянули 31 вагон), не было ни свистков, ни гудков.

Один из паровозов прокладывал путь. За ним следовал длинный состав: два мощных паровоза, бронированный вагон с наиболее ценными экспонатами, четыре соединенных пульмановских вагона с не менее ценными сокровищами, платформа с зенитной батареей, 22 товарных вагона, полные статуй, полотен, предметов искусства, два пассажирских вагона – один для сотрудников музея во главе с профессором В.Т. Левинсоном-Лессингом, другой – для военной охраны. И в завершение состава еще одна платформа с еще одной зенитной батареей.

Сначала поезд предназначался для эвакуации огромного Кировского оборонного завода. Но планы переменились, эвакуацию Кировского завода отложили, а грозный состав отдали профессору Орбели.

С утра во вторник Орбели, в синей спецовке, с приставшими к ней клочьями упаковочной ваты, руководил погрузкой ценностей.

«Святое семейство» Рембрандта, осторожно вынутое Николаем Михеевым из рамы, упакованное в ящик, укрепленное планками, обложенное многими слоями бумаги; картины Тициана, Джорджоне, Рубенса, Мурильо, Ван Дейка, Веласкеса, Эль Греко, да Винчи… И мадонны: «Мадонна Литта», «Мадонна Бенуа»; Рафаэль – «Мадонна Альба», маленькая «Мадонна Конестабиле» – все в золотых рамах; и огромное полотно размером 262 сантиметра в высоту, 205 сантиметров в ширину в отдельном тяжелом ящике – «Возвращение блудного сына» Рембрандта.

В конце ехали великая Афина Паллада, чудесная музейная коллекция алмазов, драгоценных камней, царских бриллиантов, древних золотых изделий. Ехала также мраморная Венера, приобретенная некогда Петром I, которую старые бояре прозвали «белый дьявол». Скульптура Петра, выполненная Растрелли, и его коллекция восковых фигур, упакованных в большие ящики, на которых черными буквами было написано: «Восковые фигуры – не бросать».

Много ящиков было сложено в Эрмитаже в огромном зале с двенадцатью колоннами, который называли иногда «Монетным залом». Красноармейцы и краснофлотцы погружали их на грузовики, тянувшиеся нескончаемой колонной мимо Зимнего дворца и Эрмитажа всю ночь 1 июля. Грузовики грохотали по Невскому проспекту в светлом сумраке – еще не кончились белые ночи.

Никогда еще в поезд не грузили такие ценности. Он медленно отходил от Октябрьской товарной станции. Орбели стоял в конце платформы у фонарного столба, прижимая к груди шляпу, по щекам его катились слезы. Исчез последний вагон – платформа с зенитными орудиями. Орбели отвернулся и побрел к выходу… Сокровищ на полмиллиона отправили. Осталось отправить еще на миллион.

Белые лебеди

Мужчины в светло-кремовых костюмах, дамы с бриллиантами на груди. Они сидели под полосатыми тентами в «Глории» и «Золотом лебеде», болтали не спеша, ели мороженое, потягивая через соломинку разноцветные напитки. Казалось, ничто в мире не беспокоило их, незачем было торопиться. Они сидели, укрытые от солнца, глядя сквозь темные очки… Они ждали.

Ждут немцев, подумал Николай Михайловский, корреспондент, только что прибывший в Таллин, и их не волнует, замечает ли кто-нибудь это или нет. Кто-то расклеивал новые плакаты на другой стороне улицы, призывавшие: «Товарищи! Встанем как один на защиту нашей свободы и жизни!»

По улице промчалась военная машина, размалеванная краской горчичного цвета, с грохотом ехали мимо грузовики. Толпы людей шли по улице, многие пристально глядели на вывешенные в витринах сводки.

Замечали ли мужчины в светло-кремовых костюмах, что происходит? Михайловскому казалось, что нет. Он пошел через парк Кадриорг. Гордо плыли по глади пруда лебеди, изгибая белоснежные шеи. Ручеек струился через камни, на недавно подметенных дорожках бродили надутые голуби. С щелканьем носились белки среди деревьев.

Так все тихо, так мирно.

И никто лучше Михайловского не знал, как обманчива эта иллюзия тишины, безопасности. В предвоенные месяцы он достаточно времени провел в республиках Прибалтики, знал, какая таится опасность за сияющей этой видимостью. Магазины днем полны, люди неторопливо гуляют в парках. Ночью гремят выстрелы – действует «пятая колонна». Русские проявляли осторожность. Флотский писатель Всеволод Вишневский был вооружен, по его собственным словам, как американский ковбой: автоматический пистолет в кобуре, за спиной карабин. Другой писатель, Анатолий Тарасенков, носил в противогазе гранаты, под рукой винтовку, и, как шутил Вишневский, ему еще не хватало небольшой пушки.

Советская власть далеко не была в безопасности, поэтому здесь преобладали строжайшие меры предосторожности. Чтобы поехать из России в республики Прибалтики, требовалась особая виза, получить ее было трудно. На границах между Прибалтийскими республиками были установлены проверки, контролирующие движение из Латвии в Эстонию и из Литвы в Латвию.

Многие русские не решались поехать в Прибалтику, там было ненадежное положение, это пугало. Некоторые жены военных моряков не соглашались поехать с мужьями в Ригу. Они слишком много слышали о латвийских националистах, террористах, снайперах и гранатометчиках.

С 13 июня, в тот момент, когда сообщение ТАСС отвергло слухи о войне, особые отряды НКВД были сосредоточены в основных городах Прибалтики. В этот день и во все последующие производились массовые аресты. В Литве было, по-видимому, арестовано 35 тысяч человек. Примерно столько же в Эстонии и Латвии. Общее число арестованных приближалось к 100 тысячам.

Милиция производила облавы на членов некоммунистических партий, на бывших военных и полицейских, священников, министров, коммерсантов и зажиточных фермеров. Людей, арестованных в первые месяцы установления советской власти, брали из тюремных камер, сажали в поезда и отправляли далеко на восток, в сибирские лагеря.

К началу войны чистка еще не была закончена, еще многие в тюрьмах Вильнюса, Каунаса, Риги, Таллина ждали отправки на восток. Милиция арестовывала, не слишком вникая, кого арестовывает. Впоследствии советская печать осторожно отмечала, что «в условиях сталинского культа личности было допущено немало ошибок».

Владимир Рудный, молодой московский журналист, был свидетелем того, что происходило в Риге. 17 июня вся рижская партийная организация была мобилизована для помощи в проведении арестов. Среди мобилизованных, как потом выяснилось, были участники латышского подполья, которые, защищая своих, умудрялись отправлять в тюрьму людей нейтральных или расположенных к советской власти.

Гуляя поздно вечером по рижским улицам, Рудный услышал стрельбу. Полковник националистической латвийской армии вступил в бой с отрядом НКВД, пытаясь спасти тайный склад оружия и радиопередатчиков.

Рудный глядел на эту схватку. Подошла молодая латышка, возник разговор, и она посоветовала уезжать из Риги, потому что скоро придут немцы. Рудный ответил сердито, что такие слухи сеют панику; потому и аресты – надо обезвредить «пятую колонну», чтобы испанские события не повторились.

«Уезжайте, я вас прошу, уезжайте», – повторила женщина и скрылась в темноте.

А потом Рудный встретил двух своих коллег, Вячеслава Сысоева и драматурга Сергея Михалкова, необычно худого и длинного, он весил 70 килограммов при росте 1 метр 92 сантиметра.

К изумлению Рудного, Михалков сказал, что до войны остается несколько дней.

«Ерунда! – воскликнул Рудный. – Сказка для начинающих занятия по гражданской обороне».

«Погоди, увидишь, – спокойно ответил Михалков. – Время покажет».

Они пили вино втроем в старинном подвальчике на Фокстротдил, ничего больше сказано не было, но разговор тот Рудный запомнил навсегда.

По поводу того, что происходит, советские власти ничего не объясняли населению. Поэтому слухи и паника распространялись.

НКВД отправило в Сибирь довольно много сторонников советской власти и многих ярых ее противников оставило на свободе. Это усилило ненависть, которую многие прибалтийцы испытывали к советским «хозяевам». Облавы отразили двойственность отношения советского руководства к возможности военного конфликта: с одной стороны, лихорадочная спешка в подготовке к войне, с другой – запрещение упоминать о ней, считавшееся государственной изменой[77].

Латыши, эстонцы, литовцы без особого энтузиазма встретили приход советской власти в 1940 году. У них было сильно развито чувство независимости, национального самосознания. Этому способствовал яростный антикоммунизм, порой переходящий в шовинистическую ненависть к русским.

В течение тысячелетия сильное немецкое меньшинство являлось гордостью Прибалтийских государств. Немцы играли там ведущую роль в культуре, экономике, политике, в армии. Даже в Санкт-Петербурге, где немцы обосновались еще со времен Петра I и Екатерины, они имели огромное влияние, особенно при дворе Романовых. Позже их даже обвиняли в крушении царской династии.

Ко времени установления советской власти в Латвии насчитывалось 60 тысяч немцев, они горячо сочувствовали Гитлеру и объединились, создав 268 фашистских организаций. Из этих немцев примерно 52 тысячи репатриировались в октябре – декабре 1939 года, но в Риге и Таллине были созданы официально германские миссии; 7 марта 1941 года Берлин пытался еще добиться для них статуса консульств.

Во всех Прибалтийских республиках существовало подполье – антисоветские, яростно националистические организации, а также сеть германских шпионов. Месяцами сотрудники советской разведки вели с ними борьбу. Одного шпиона обнаружили в латвийском министерстве иностранных дел, в помещении, где кодировались секретные документы. С июля 1940 по май 1941 года НКВД арестовало 75 подпольных групп в Литве. За 1940 и первую четверть 1941 года были взяты под стражу 66 резидентов германской разведки и 1596 самостоятельных агентов. Из них 1338 в западных районах – на Украине и в республиках Прибалтики[78].

Готовясь к нападению на Россию, немцы создали в 1940 году специальную организацию, известную под названием «Бранденбург-800», для диверсионных операций за линией фронта в России. Это – разрушение мостов, закупорка туннелей, захват тыловых укреплении и других подобных объектов. Действовать следовало совместно с агентами, находившимися в СССР, – националистическими и прочими антисоветскими группами.

«В распоряжении штаба немецкой армии, – сообщил 4 июля 1941 года адмирал Канарис, начальник германской разведки, – имеется много агентурных групп, составленных из местного населения русских, поляков, украинцев, финнов, эстонцев и т. д. В каждой группе 25 и более человек. Во главе каждой группы германский офицер. Эти группы используют захваченное советское оружие, военные грузовики, мотоциклы. Они могут проникать в советский тыл на глубину в 56–320 километров впереди наступающих немецких армий и по радио докладывать о результатах наблюдений, обращая особое внимание на сбор данных о русских резервах, о положении на железных дорогах, на шоссе и обо всех мерах, принимаемых противником».

В число националистических групп Литвы входили: «Союз литовцев», «Фронт литовских активистов» и «Комитет спасения Литвы». В Латвии – «Перкинкрусты», в Эстонии – подпольный «Легион востока» и «Комитет спасения», известные также под названиями «Измаилитес» и «Кайтзелитес». Перед началом войны эстонцы создали так называемые батальоны «Эрна» для осуществления диверсий в тылу советских вооруженных сил.

В предвоенные недели велико было напряжение в Латвии. Таинственные лесные пожары, которые советская милиция относила за счет латвийских националистов. А во многих деревнях более обеспеченные крестьяне и кулаки открыто восставали против СССР. Широко распространилась антисоветская агитация. Мешали проводить весенний сев, наблюдалось растущее нежелание крестьянской бедноты участвовать в осуществлении советских сельскохозяйственных планов. Сообщалось об актах саботажа на мельницах. Всем ячейкам «Фронта литовских активистов» (ФЛА) из 3–5 человек даны были свои задания: захватить отделение милиции, телефонную станцию и т. д.

К началу войны ФЛА насчитывал 36 тысяч членов, советские облавы 14 июня нанесли ему урон, однако не очень большой. Созданы были два руководящих центра ФЛА: один в Вильнюсе, другой – в Каунасе.

В Литве активно действовали также и другие националистические организации: «Союз литовской обороны», «Железный волк» в Сакьяе, «Литовская освободительная армия» в Шяуляе и «Союз литовских борцов за свободу».

Явная подготовка немцев к нападению воодушевляла прибалтийских диссидентов. К середине июня нацисты уже не пытались скрывать свои действия на границе с Прибалтикой. Открыто работали инженерные части, сооружая огневые позиции и посты наблюдения, укрепляя мосты на пути к советской границе, устанавливали понтоны через реки. Кое-где ставили минные поля, в других местах разминировали прежние. Примерно с 17 июня группы немецких офицеров начали поездку вдоль границы для изучения местности и расположения советских войск. В ночь на 20-е произошла стычка возле Бураки: группа немецких разведчиков пыталась пробиться на советскую территорию; трое были убиты, двое взяты в плен.

Сразу после начала войны в Прибалтийских республиках начался беспорядок. Советские власти настолько не доверяли местному населению, что не пытались объявлять мобилизацию, на такие силы нельзя было полагаться. В результате даже преданные СССР люди оказались безоружными, не способными защитить себя от немцев и антисоветских националистических банд, латвийских, эстонских и литовских.

Прежние армии Литвы, Латвии и Эстонии вошли в Красную армию, образовав три территориальных корпуса – 29-й (литовский), 24-й (латвийский), 22-й (эстонский). В каждом было по две стрелковые дивизии, а также части корпусной артиллерии, связи, инженерных войск. Большинство из них были в летних лагерях, когда началась война; существенной роли в защите Балтийского побережья эти силы не сыграли, возможно, из-за серьезного недоверия к ним со стороны советского командования.

Ни у сухопутных армий под командованием генерал-полковника Ф.И. Кузнецова, ни у флота под командованием адмирала В.Ф. Трибуца не было планов эвакуации вооруженных сил или гражданского населения. Вообще не было планов каких-либо операций в Прибалтике. Все советские военные планы предусматривали ведение войны на вражеской территории. В директивах ничего не говорилось о военных действиях на собственной территории.

Не прошло и суток, как литовская подпольная организация захватила радиостанцию в Каунасе. В 11 часов 30 минут радио Каунаса провозгласило независимость Литвы и объявило о создании нового правительства, во главе которого был Шкирпа, а генерал Растикис (также находившийся в Берлине) стал министром национальной обороны[79].

Литовские подпольные группы захватили отделения милиции, тюрьму, освободили политических заключенных, взяли под контроль автоматическую телефонную станцию. Шли жестокие бои между литовцами и советскими войсками, в битве за Каунас погибло около 200 литовцев и около 2000 – в других городах и селах.

К тому времени как генерал-полковник Георг фон Кюхлер 25 июля торжественно вступил в Каунас во главе 18-й нацистской армии, город был уже в руках литовских мятежников. По данным литовцев, к их восстанию присоединились почти 100 тысяч человек.

Слишком скоро выяснилось, что надежная оборонительная зона, которую советская власть рассчитывала создать в Прибалтике, на деле была смертельной ловушкой.

В ней не было ничего надежного. Русских на фронте одолевали стремительные удары немецких танков. Их лишали связи со штабами, изолировали на территориях, к ним враждебных, где в каждой деревне могла ждать засада и на каждой улице таилась за углом смертельная опасность. В сельской местности приземлялись немецкие парашютисты. Немецкие агенты, местные патриоты, мятежные банды, казалось, вырастали из-под земли.

Майор М.П. Павловский служил в Эстонии, на Моонзундском архипелаге, в штабе береговой обороны. В последние недели до начала войны его очень тревожило отношение местного населения. Арестовали германского агента по фамилии Розенберг, который оказался среди рабочих, возводивших огневые позиции для 315, 371 и 318-й береговых батарей 180-мм артиллерийских орудий. В районе новых укреплений появились германские офицеры – похоронная команда, как было заявлено, – в задачи которой входило отправить на родину тела солдат, убитых в Первую мировую войну. Были трудности с обеспечением строительства батарей местной рабочей силой, заслуживающей доверия. По ночам вокруг Таллина раздавались орудийные взрывы.

С началом войны подтвердились худшие подозрения Павловского относительно местного населения. В тот воскресный вечер был убит выстрелом при выходе из ресторана в Кингисеппе молодой командир. На другое утро улицы Куресааре были засыпаны антисоветскими листовками, призывавшими население помогать наступающим немецким армиям. Возле Виртцу и Лихулы появились вооруженные банды. Перехвачены были зашифрованные радиограммы, адресованные нацистским агентам. Возле Пярну немцы сбросили батальон парашютистов.

Советской военной части в любой момент могли нанести удар в спину.

Ситуация в Риге была еще опасней. Уже в первые часы войны, когда немцы бомбили город, на улицах начались антисоветские вооруженные выступления. Фактически некому было поддерживать порядок – лишь курсанты пехотного училища и полк НКВД. Остальные находившиеся в городе военные не были строевыми – штат особого военного округа, работники тыла, штабной полк.

И когда немцы сбросили парашютистов, советская охрана не смогла с ними справиться. На помощь были мобилизованы отряды рабочих. При попытке навести порядок в городе происходили десятки столкновений.

В понедельник вечером 24 июня в Ригу прибыли эскадренные миноносцы вице-адмирала В.П. Дрозда. Возле гавани бушевал пожар, велась беспорядочная стрельба.

Дрозд приказал морякам все силы приложить, чтобы загрузить корабли минами и боеприпасами. В погрузке участвовали даже механики и машинисты.

Огонь подходил все ближе.

Позднее Дрозд рассказывал товарищам: «Мы не знали, как возникли пожары. Наши войска уже оставили город, милиции не было. Ходили слухи, что в город вступают немцы. Мои моряки захватили двух диверсантов у самых ворот склада. Но кому их отдать?»

Сразу после погрузки эскадра ушла в море.

«В море гораздо спокойней», – сказал Дрозд.

Командующий Балтийским флотом адмирал Трибуц хорошо понимал, что новые передовые позиции на территории Прибалтики настолько ненадежны, что ставят весь флот в опасное положение.

Требования Сталина продвинуть вперед балтийские базы исходили из мер предосторожности, и теперь их обоснованность подтвердилась. Адмирал Трибуц понял, что Рига окажется не более надежной, чем Либава и Вентспилс, потерянные в течение двух-трех дней. Власти в Риге, напуганные враждебностью латышей, почти бездействовали. Айсарги, латышские националисты, время от времени стреляли с крыш домов. Немецкие парашютисты и диверсанты угрожали военно-морской базе в Усть-Двинске. Трибуц дал указания об эвакуации флота из Риги.

Но возникли трудности. Немцы сильно заминировали Ирбенский пролив, у адмирала Дрозда не хватало минных заградителей для расчистки пути отступления эскадры. Единственный свободный от мин путь на восток и на Таллинн проходил через мелкий узкий пролив Муху-Вяйн, отделявший берег от Моонзундских островов. Мелкие суденышки из эскадры Дрозда легко прошли бы через пролив. Но там были и тяжелогруженые суда, и 7000-тонный крейсер «Киров», построенный в СССР и вступивший в строй в 1936 году, – флагман эскадры, гордость Балтики.

Со времен Первой мировой войны, когда русский линкор «Слава» прошел через мелкий пролив, чтобы не подвергнуться атаке немцев, здесь не ходили тяжелые корабли. Позже здесь были затоплены блокирующие суда с цементом.

Выбор был тяжелым. Но чтобы не подвергать корабли риску подорваться на минных полях, Дрозд предпочел тащить «Киров» через мелкий пролив. Буксиры и тральщики стали углублять наиболее мелкие участки, перенесли грузы на более мелкие суда. Наконец «Вторая пятилетка» (направляющаяся ночью с 21 на 22 июня в Германию) сумела пробраться через пролив.

В Риге оставались только крейсер «Киров» и могучий ледокол «К. Вольдемарс». Дрозд больше не мог ждать, к 27 июня немцы уже были в предместьях Риги. 29 июня, ночью, когда работы в северной части пролива еще не закончились, Дрозд повел по мелкому проливу оставшиеся суда, их сопровождали эсминцы – «Стойкий», «Сметливый», «Грозящий».

Впоследствии Дрозд называл этот переход самым трудным из боев, какие он когда-либо вел.

Все началось хорошо. Но когда подошли к месту, где в Первую мировую войну были потоплены суда с цементом, крейсер стал застревать на дне пролива, сначала на песке, затем на цементе, и вскоре совсем остановился.

«Мы на мостике даже вздрогнули, – вспоминал затем Дрозд, – но пока было темно, нельзя было медлить. Я опять приказал: вперед, тихий ход. Крейсер чуточку двинулся».

Буи крохотными огоньками обозначали курс по углубленному проливу, крейсер мучительно пробирался по этому маршруту и в полночь окончательно застрял на мели. В конце концов буксиры его сняли, но он тут же уперся в банку, носом поверху. Три часа ушло, чтобы его вытащить.

На следующий день «Киров» пришел в Таллин, Дрозд был все еще на мостике[80].

Флот вовремя ушел из Риги. 29 июня немецкая танковая группа прорвалась в Ригу по Баусскому шоссе, ринулась к мосту через Даугаву (или Двину). Два моста были разрушены, немцы кинулись к железнодорожному мосту, который остался невредимым. В него тоже закладывали тонну сильной взрывчатки, но плунжер не сработал, и заряд не воспламенился.

Русские объединили несколько частей, входивших в 10-ю и 125-ю стрелковые дивизии, с полком НКВД. При поддержке бронепоезда им удалось уничтожить три немецких танка, поднявшиеся на мост. Затем лейтенант С.Г. Байков и отряд из семи саперов сделали новую попытку взорвать мост, на этот раз успешную, но при взрыве Байков погиб.

Фашистам не удалось напрямик войти в город, и они, обогнув его, двинулись с востока. Разбитые советские войска поспешно оставили Ригу и двинулись вдоль Псковского шоссе к Сигулде. 1 июля немецкий 26-й армейский корпус победоносно вступил в Ригу. Прошло десять дней войны, отмечал адмирал Пантелеев, а флот потерял все Балтийское побережье до Таллина. Теперь надо было вести смертельную борьбу за главную военно-морскую базу.

Пантелеев и другие командиры днем и ночью были заняты работой, но перед ними неотступно стоял беспощадный вопрос: что случилось на фронте, отчего такое внезапное, страшное отступление?

Красная армия отступает

Ленинградцы – если не все, то многие, убаюканные многолетней пропагандой советской военной мощи, – были, видимо, уверены, что Красная армия за несколько недель поменяется ролями с немецкими захватчиками и погонит их назад, к границам Третьего рейха. Это казалось естественным завершением тех историй, которые приводила «Ленинградская правда», в них рассказывалось о сбитых летчиках, утверждавших, что германские солдаты не хотят воевать, что немецкие рабочие подожгли военно-морские склады в Киле, что финские солдаты больше убегают в Красную армию, чем выполняют приказы своих командиров.

Даже ленинградские военные не ощущали, какая гигантская катастрофа начинает разворачиваться. Генерал Духанов понял это через пару дней после начала войны, беседуя с полковником Г.В. Михиным, начальником Ленинградского пехотного училища, отличным командиром, вскоре вписавшим свое имя в число славных защитников Ленинграда. И Духанов был поражен, увидев, что Михин ждет обратного движения потока войск на границах и не улавливает из официальных сводок, что немцы на сотни километров углубились на советскую территорию. На деле к вечеру 23 июня грозная немецкая 4-я танковая группа оторвала друг от друга на 136 километров 8-ю и 11-ю советские армии, клином врезалась между ними. А к 25 июня нацистские части проникли внутрь Прибалтийского особого военного округа (ставшего Северо-Западным фронтом), на 145 километров в сторону Двинска и на 150 километров в глубь России в сторону Вильнюса и Минска. В Ленинграде никто этого не знал. Газеты продолжали повторять, что германский пролетариат внутри нацистской армии восстанет против Гитлера и поможет СССР победить, что дух немецкой армии сокрушен. А в некоторых заводских газетах война изображалась как веселая шутка; даже в июле журнал «Ленинград» опубликовал неумелое юмористическое стихотворение, где все, что кругом происходит, было подано как фарс.

Если в Ленинграде заблуждались многие, то в московском Главном командовании – почти все. Так было с самого начала войны. Вечером 22 июня, в 21 час 15 минут, всем фронтам было приказано начать немедленное контрнаступление и отогнать немцев назад в Германию. Балтийское командование во взаимодействии с Западным фронтом должно было гнать немцев через границу в район Сувалки. Столь оптимистический приказ мог отдать только штаб, находящийся где-то далеко в море[81].

Эти нереальные указания генерал Кузнецов пытался выполнять с одним, правда, изменением. Он изменил направление операции: вместо Сувалки – Тильзит. Недавно проводились маневры, где осуществлялось наступление на Тильзит, командиры хорошо знали местность. К тому же за десять часов до этого он уже дал приказ о наступлении на Тильзит и не мог его отменить. Правда, замена Сувалки Тильзитом означала отсутствие взаимодействия с Центральным фронтом, который тоже поведет наступление, но об этом Кузнецов, по-видимому, не подумал.

Неудача операции была предрешена. Некогда было готовиться, мало было самолетов, артиллерия не имела боеприпасов и средств передвижения, танкам не хватало горючего. У Кузнецова была плохая связь с армиями, у армий – с дивизиями.

8-я армия Собенникова сделала героическую попытку осуществить контрнаступление. Наспех собранные танковые силы 8-й армии столкнулись с 4-й немецкой бронетанковой группой, большинство бесценных советских танков было уничтожено.

В этой отчаянной борьбе участвовала и 28-я танковая дивизия под командованием полковника (впоследствии генерала армии) Ивана Черняховского, талантливого специалиста по бронетанковым войскам. Когда его дивизия стремительно продвигалась к фронту, он получал приказы, но не имел времени на разведку и подготовку. Уже его 55-й танковый полк вел огневое сражение с 1-й танковой дивизией немцев, и Черняховский с помощью остатков 125-й стрелковой дивизии решил пробиваться к Шяуляю.

23 июня в 10 часов вечера он предпринял атаку и на 5 километров отогнал немцев. На дороге Калтиненай – Расейняй рота немецких мотоциклистов была сметена. А на севере 2-я советская танковая дивизия атаковала немецкую танковую колонну, наступавшую по шоссе Тильзит – Шяуляй. Бой быстро перешел в крупное танковое сражение, первое на Северо-Западном фронте, оно бушевало на площади примерно в 64 километрах от Калтиненай до Расейняй, в нем участвовало почти 1000 танков. И 2-я советская танковая дивизия возле Скаудвиле уничтожила свыше 40 немецких танков и 18 орудий. Но в конце дня 2-я дивизия была окружена 41-м немецким моторизованным корпусом. Удалось вырваться при поддержке 12-го советского механизированного корпуса, но потери были страшные.

В 28-й дивизии Черняховского вначале, на 25 июня, было 84 танка, главным образом старых. К ночи все они были уничтожены, бронетанковой дивизии больше не было, лишь бесформенный остаток разгромленных боевых сил. Москва торопливо выхватила из резерва Ставки отборную 21-ю бронетанковую группу, дав приказ ей удержать северный берег Западной Двины (примерно в 120 километрах от линии фронта).

21-й бронетанковой группой командовал генерал армии Д.Д. Лелюшенко, крепкий, опытный танкист. Он создал этот корпус весной 1941 года и подобрал отличных командиров. 42-й танковой дивизией командовал Николай Войков, имевший хорошую теоретическую подготовку и боевой опыт. 46-й танковой дивизией командовал Василий Копцов, его имя прославилось в танковых сражениях на Халхин-Голе, это был один из лучших молодых командиров Красной армии. 185-й моторизованной дивизией командовал Петр Рудчук, Лелюшенко его знал со времен Гражданской войны, оба служили в 1-й Конной армии Буденного.

Войска Лелюшенко были хорошо обучены, сравнительно хорошо вооружены, хотя вместо 400 новых КВ и Т-34, которые были им положены, имелось только 97 старых танков[82]. Когда началась война, Лелюшенко с горечью вспоминал свой разговор месяц назад с генерал-лейтенантом Яковом Федоренко, начальником управления бронетанковых сил Красной армии. Федоренко заверил, что его корпус получит положенные ему танки полностью к 1942 году.

«А если война?» – поинтересовался Лелюшенко.

«У Красной армии без вашего корпуса хватает сил», – отвечал Федоренко.

22 июня Лелюшенко был в Москве на совещании в штабе, ему приказали немедленно вернуться в свой корпус, находившийся к северо-востоку от Двинска (Даугавпилса), и 23 июня он вернулся. В тот день он получил 96 противотанковых орудий; но его части, дважды подвергнутые атаке немецких бомбардировщиков, понесли серьезные потери в живой силе, боевой технике, топливе, а ответить противнику им было нечем: не было зенитных орудий. 24 июня он получил из Бронетанковой академии два батальона, оснащенные старенькими танками БТ-7, и затем реорганизовал свои силы таким образом, чтобы каждая танковая дивизия имела 45 танков, а также включала моторизованные части и артиллерию. 25 июня корпус опять сильно бомбили, но в конце дня он получил зенитные орудия. Были сбиты два «Юнкерса-87», один из немецких летчиков сообщил, что видел всего в 16–24 километрах юго-западнее Двинска немецкую танковую колонну.

Лелюшенко получил приказ от Тимошенко направить корпус в район Двинска, не дать немцам захватить город и переправиться через Двину. В 4 часа дня 25-го, подвергаясь тяжелым атакам с воздуха, корпус Лелюшенко продвигался к Двинску.

Танки с грохотом прошли через маленький городок Дагду в 80 километрах восточнее Двинска. У дороги лежала окровавленная маленькая девочка, взрыв бомбы разворотил ей ногу, она была в сознании и все время звала мать. Лелюшенко этот случай долго не мог забыть. Генерал приказал адъютанту срочно отправить ее в медчасть.

Лишь 27 июня Лелюшенко подошел к Двинску на расстояние выстрела, его войска рассредоточились на разрозненных участках лесных зарослей. И тут появился генерал-лейтенант Сергей Акимов, заместитель командующего Северо-Западным фронтом генерал-полковника Ф.И. Кузнецова, усталый, покрытый пылью, обожженный солнцем. Казалось, он не спал много дней. То, что он сообщил, было малоутешительным. Ему дали 5-й парашютный корпус и местных добровольцев, приказав удерживать Двинск до прибытия 21-го корпуса Лелюшенко, но 8-я немецкая танковая дивизия отбросила его из города. Он доложил Кузнецову: «Наша атака отбита, отдельные части проникли в город с севера и северо-запада, но они были отброшены, как только немцы получили пополнение. Причины поражения заключаются в отсутствии у нас танков и недостаточности артиллерии (только 6 орудий), а также в слабом прикрытии с воздуха».

Генерал Акимов сообщил, что 21-й корпус переходит в 27-ю армию генерал-майора Берзарина, который командует 80-километровым фронтом, прикрывающим Западную Двину от Ливаны до Краславы. И Акимов устало согласился, когда Лелюшенко предложил отбросить немцев из Двинска и создать линию прикрытия от 16 до 90 километров длиной на северной стороне Двины.

Рано утром 28-го Лелюшенко перешел в наступление. В 7 часов утра его передовой отряд ворвался в деревню Малиновка в 11 километрах к северу от Двинска, через полтора часа 46-я дивизия, при незначительной поддержке с воздуха, вступила в Двинск и начались рукопашные бои за каждый дом.

Советские танки окружили 56-й корпус Манштейна, даже протаранили несколько машин. Нацисты отчаянно сопротивлялись, вокруг пылающих танков и взорванных орудий были разбросаны сотни трупов. Командир 8-й германской танковой дивизии генерал Брандербергер вместе со своим штабом укрылся внутри форта на южной окраине Двинска.

Тяжелыми были советские потери. Молодой, талантливый командир 46-й танковой дивизии Василий Копцов получил ранение; он сражался в центре города и, раненный, продолжал руководить боем.

Но у советских войск уже кончились топливо и боеприпасы. Было совершенно необходимо, чтобы 42-я и 185-я дивизии оказали поддержку 46-й, но немецкая бомбардировка их задерживала. Лелюшенко передал Акимову командование боями в Двинске и помчался к 42-й и 185-й. Выяснилось, что 42-я дивизия натолкнулась на передовые части 121-й дивизии, входившей в 16-ю немецкую армию, расположенную возле Краславы на Западной Двине в 40 километрах восточнее Двинска.

Лелюшенко дал в 42-ю радиограмму из пяти слов, засекретив их тут же импровизированным шифром: «Грач (это было прозвище командира) спеши в Даг (т. е. Двинск)», и подпись: «Лом» (т. е. Лелюшенко).

Все-таки Лелюшенко сумел ввести в действия на Западной Двине и 42-ю и 185-ю дивизии, ему удалось отрезать и окружить несколько германских частей. Около 400 солдат 3-й германской моторизованной дивизии уничтожили, взяли в плен – 285. Отряд под командованием А.М. Горянова, посланный на другой берег Западной Двины, разгромил пехотную роту и 35 штабных машин 56-й бронетанковой дивизии.

Тогда немцы перебросили большое подкрепление и к вечеру, после воздушной подготовки, стали упорно рассекать советские силы. Лелюшенко решил отойти к озерам, расположенным от озера Рушону до Дриазы, километрах в 48 к северо-востоку от Двинска.

С 11-й армией, которой командовал талантливый человек, генерал-лейтенант В.И. Морозов, произошло то же, что и с 8-й армией генерала Собенникова. Но, пожалуй, у Морозова было трудностей побольше.

Оставив Каунас в первые часы войны, генерал Морозов перевел свой штаб назад в Кайсядорис, на 30 километров восточнее. Немецкие бронетанковые силы находились на другом берегу Немана, вопрос был в том, как их остановить. В ночь с 24 на 25 июня Морозов созвал военный совет, чтобы обсудить ситуацию. Имелось, по его словам, две возможности. Можно было идти на северо-восток и атаковать 4-ю бронетанковую группу немцев, которая в северо-восточном направлении двигалась по шоссе к Двинску. Или можно было, наступая в юго-западном направлении, попытаться восстановить связь с командованием Западного фронта.

Обрисовав обе эти возможности, Морозов умолк.

«Товарищ командующий, – спросил его один из подчиненных, – почему мы оставили Каунас без боя?

Морозов терпеливо объяснил, что, если бы 8-я армия могла удержать восточный берег Немана, они бы до конца бились за Каунас. Но раз немцы захватили плацдарм на Немане, удерживать Каунас означало бы попасть в окружение.

И в этот момент Морозова позвали к ВЧ – телефону высшей секретности, звонил генерал Кузнецов из штаба Северо-Западного фронта. Через несколько минут Морозов возвратился, его трудно было узнать, лицо окаменело, глубоко запавшие глаза сверкали. Ни на кого не глядя, он направился к карте, взял указку, быстро нашел нужную точку и указал на Каунас.

«Вот, – сказал он, не глядя в глаза подчиненным, – из района Ионавы поведем наступление на Каунас и потом на Восточную Пруссию. Приказ наркомата обороны».

«А как же наш план?» – спросил генерал Шлемин.

«На свой план мы ответа не получили, – пробормотал Морозов. А затем, словно собравшись с силами, сказал: – Товарищи, приказ штаба не подлежит обсуждению. Всем членам военного совета немедленно вернуться к войскам».

Приказы о контрнаступлении были отданы генерал-полковником Кузнецовым на совещании Военного совета Северо-Западного фронта в 3 часа ночи 25 июня.

Контрнаступление осуществлял генерал-майор М.М. Иванов, командир 16-го стрелкового корпуса. Ему было исключительно трудно связаться с частями, сообщить им о приказе, получить элементарные сведения о расположении немцев. Тем не менее он пытался. Остатки его стрелковых дивизий, 23-й и 33-й, пошли в наступление по Ионавскому шоссе в направлении Каунаса, с востока подошла 5-я стрелковая дивизия.

Некоторые части добрались до окрестностей Каунаса, но не в полном составе. Они были отброшены, смяты, и 12-й корпус практически перестал существовать.

Генерал-майор Павлов, командир 23-й дивизии, был убит. Погиб также заместитель командира 33-й стрелковой дивизии Силантьев.

Самое худшее было еще впереди. Почти немедленно 11-я армия утратила связь с генерал-полковником Кузнецовым, в течение ближайших дней восстановить ее не удалось.

Немцы захватили советский шифр, их передатчики стали проникать на советские частоты. Майор Агафонов особенно тревожился о безопасности связи. Опасения его усилились, когда по радиотелефону вызвали генерала Морозова и политработника Зуева, а над штабом в Ионаве стал кружить немецкий самолет. Заподозрив подвох со стороны фашистов, Агафонов отклонил вызов, сообщив, что Морозов и Зуев переведены в другое место. И тогда самолет исчез.

Вскоре пришло еще одно сообщение по радиотелефону – от начальника штаба, заместителя Кузнецова. Но Агафонов не дал себя дурачить снова. «Кому вы звоните? – ответил он резко. – Вы же отлично знаете, что у нас никакого Зуева нет»[83].

Итак, связь была прервана, и на этот раз – к несчастью, потому что на этот раз действительно звонили по приказу Кузнецова. Командующего очень тревожил вопрос о надежности связи, он получил телеграмму от Морозова с просьбой о подкреплении, с резким осуждением Кузнецова за «пассивность». Это было непохоже на Морозова. Может быть, это фашистская уловка? Адъютанты, правда, настаивали, что в тех условиях, в каких вела бои 11-я армия, командир вполне мог выйти из себя, но Кузнецов требовал подтверждения. Именно эта попытка получить подтверждение была пресечена Агафоновым.

Так прервалась окончательно связь между 11-й армией и штабом.

И остатки армии Морозова пробивались назад через балтийские болота – вразброд, беспорядочно, небольшими группами, оказавшись почти без командиров.

С разгромом 11-й армии фланги 8-й советской армии на севере и 3-й советской армии на юге оказались неприкрытыми, став легкой добычей для немецких танков. На участке Каунас – Вильнюс не осталось советских войск, способных противостоять нацистам.

Исчезла связь между 8-й армией Собенникова и 11-й армией Морозова, командующий Северо-Западным фронтом Кузнецов имел смутное представление о том, что происходит на фронте. Боясь использовать радио для связи, не зная, где расположены воинские части, генерал Кузнецов понятия не имел, куда направлять боеприпасы и топливо. А у большинства бронетанковых и механизированных подразделений топливо кончилось. К утру на 4-й день войны, как признают советские историки, положение на Северо-Западном фронте стало критическим.

Сам генерал Кузнецов уже полностью утратил контроль над событиями. Командир, знавший его по Военной академии имени Фрунзе, теперь узнавал его с трудом. Другой его старый друг сказал, что он «страшно изменился». В академии это был человек безукоризненно подтянутый, гладко выбритый, ухоженный, а теперь – измученный, опустившийся, помятый, лицо бледное, покрасневшие глаза. Приказы он отдавал раздраженным тоном, в случае невыполнения угрожал подчиненным трибуналом.

В довершение всего он был ранен в ногу – рана была несерьезная, но болезненная, разрыв тканей, это мешало передвигаться и еще в большей мере мешало сосредоточиться в беспорядочной круговерти военных событий.

В такой ситуации он получил один из тех противоречивых приказов, которые так часто поступали из Москвы. Приказ был от Главного командования, предписывалось одновременно удержать линию фронта на Двине и создать надежную оборону на реке Великой, на базе старых укреплений в районе Пскова и Острова. Он приказал 8-й армии отойти назад к Пскову и Острову. 27-я армия должна была держать оборону, пока не будет создана новая оборонительная линия на реке Великой, а затем отойти в укрепленную зону.

Командиры приступили к осуществлению приказов. Часа в 2 ночи 2 июля командиру 21-го бронетанкового корпуса генералу Лелюшенко его начальник генерал-майор А.Е. Берзарин, командующий 27-й армией, приказал: «Крепко держи фронт, отступай только в самом крайнем случае, смотри, чтобы немцы нигде не прорвались и не разъединили части 27-й армии».

Лелюшенко полностью с ним согласился. А позднее, в 8 часов утра, поступил новый приказ, генерал Берзарин предписывал 21-му корпусу перейти в наступление, «ликвидировать германские позиции на северном берегу Западной Двины и вновь занять Двинск».

Лелюшенко тогда показалось, что снова генерал-полковник Кузнецов «ошибочно оценил действительное положение». Для такого мероприятия у 27-й армии не было ни людей, ни вооружения, ни топлива. 9 немецких дивизий находились в готовности к наступлению.

А дело в том, что Кузнецов перечитал точную формулировку приказа, полученного из Москвы: «Крепко удерживать линию обороны вдоль Двины». Войска его уже давно не удерживали на Двине линию обороны, они отступили. Педантично стараясь выполнить указания Москвы, он отдал приказы, «которые не отражали, – как заявляет официальная советская история, – действительное положение и условия войск, а также фактор времени и связанные с ним реальные возможности».

Лелюшенко действовал, как любой хороший командир действовал бы в подобной ситуации. Он не спешил переходить в наступление. Все равно ничего не изменится. Примерно в полдень немцы начали наступление, бросив против него 8-ю бронетанковую дивизию, 2-ю моторизованную, 290-ю и 121-ю стрелковые и дивизию СС «Мертвая голова». Лелюшенко отступал с тяжелыми боями. Предприми он тогда наступление, его войска были бы сметены. Он и так потерял половину личного состава и вооружения, у него осталось всего 4000 человек. Но он продолжал наносить немцам тяжелые потери. Свою разгромленную 42-ю дивизию он разместил в маленьком городке Дагда, тщательно замаскировав. И когда передовые отряды дивизии «Мертвая голова» вступили в городок, он бросился на них неожиданно из засады: несколько сот фашистов было уничтожено. 42-я дивизия до 3 июля продержалась на рубежах возле Дагды. Но затем 41-й немецкий моторизованный корпус, нанеся удар 27-й армии около Резекне в 104 километрах к северо-востоку от Двинска, прорвал ее правый фланг. Генерал-лейтенант Акимов отогнать немцев не смог, ему пришлось отступить в направлении Карсавы и Острова.

3 июля вечером Лелюшенко приказал 185-й и 46-й дивизиям отступить к Лудзе и Лаудрею. 42-я с трудом вышла из боя, но в это время предпринял контратаку грозный Горяйнов и прорвался на командный пункт 121-й германской дивизии, входившей в 16-ю армию. Был при этом убит немецкий командующий генерал-майор Лансель.

4 июля 21-й корпус еще держался на рубеже Лудза – Лаудрей, затем отступил к Себежу и Опочке. На пути отступления были бескрайние болота, торфяники, густые лесные заросли. И вечером 5-го июля по приказу командующего 27-й армией генерала Берзарина 21-й корпус начал отходить к прежней советской границе, к линии вдоль рек Леж и Синяя.

Наступил вечер 6 июля, они все еще вели бои за Опочку, отражая яростное наступление, которое 185-я дивизия встретила новой контратакой. В тот же день 21-й корпус (остатки той военной части, которая 11 дней назад начинала военные действия) получил приказ выйти из боя, чтобы отправиться на переоснащение в резерв. Но эти уцелевшие войска были так поглощены боем и находились в такой близости от немцев, что вывести их было невозможно. До возвращения в Москву за новым назначением Лелюшенко еще почти месяц вел бои.

Теперь немцы могли перейти от линии Псков – Остров – Опочка, почти последнего естественного рубежа, к прямому наступлению на Ленинград. В сравнении с графиком Гитлера они задержались, но совсем ненамного.

Ситуация развивалась катастрофически, и Москва решила направить 3-й корпус из внутренних резервов на фронт и попытаться создать новую линию на реке Великой, примерно от Пскова на Остров и затем до Опочки, в 200–400 километрах к юго-западу от Ленинграда. Но еще до того, как войска прибыли на позиции, разбитые части 27-й армии отступили на юго-восток, и 5 июля фашисты захватили Остров, а 9 июля – Псков.

За 3 недели из 31 дивизии Северо-Западного фронта 22 потеряли свыше 50 % своего состава, многие в первые же дни боев. Это вполне сопоставимо с потерями на других фронтах. К этому времени было уничтожено 28 советских дивизий – они больше не существовали – и свыше 70 дивизий потеряли 50 % личного состава. К 28 июня командир 2-го пехотного корпуса 13-й армии Западного фронта доложил, что боеприпасов нет, топлива нет, еды нет, транспорта для снабжения или эвакуации нет, что также нет ни госпиталей, ни указаний, куда вывозить раненых. И эта ситуация была типична. К 29 июня Западный фронт потерял 60 важных складов снабжения, из них 25 топливных, 14 продовольственных и 3 по обеспечению бронетанковых и механизированных частей[84]. Он потерял свыше 2000 вагонов военного снаряжения (30 % общего количества), 5000 тонн топлива (50 % резервов), 500 вагонов механизированных материалов, 40 тысяч тонн фуража (половину всего запаса) и 85–90 % госпитальных и инженерных ресурсов.

К этому времени был отстранен от командования генерал Кузнецов. Он всего девять дней возглавлял Северо-Западный фронт, и после ранения ему приказали передать свой пост генерал-майору Собенникову, командующему 8-й армией. Был такой беспорядок, что оба генерала сумели встретиться лишь через четыре дня, чтобы передать командование.

Почему же Северо-Западный фронт, отодвинутый от Ленинграда, так быстро развалился? Почему все время отступали войска генерала Кузнецова?

«Командующий войсками Северо-Западного фронта генерал-полковник Ф.И. Кузнецов, при всех его положительных качествах, не имел необходимой оперативно-стратегической подготовки и опыта в командовании крупными войсковыми соединениями в условиях войны, – говорилось в отзывах официальных советских историков. – Оказавшись в очень трудном положении после внезапного нападения врага, он не сумел правильно оценить возникшую ситуацию и проявить необходимую инициативу и умение в использовании огромных сил, имевшихся в его распоряжении».

Это мягкий приговор. Многие командиры его ранга, потерпевшие неудачи гораздо меньшие, были расстреляны. Среди них его начальник штаба генерал-лейтенант П.С. Кленов.

Советские историки считают главным фактором поражения численное превосходство немцев. Но также упоминают плохое руководство, неверные приказы, неумелую организацию, слабых руководителей, слабую координацию – почти все недостатки, какие только можно вообразить. У советского командования было почти полное непонимание того, как следует задержать немецкие танки. Советская пехота не умела взаимодействовать со своими танковыми частями, никто не знал, как использовать тактику внезапного удара для отражения натиска немцев.

Массированные атаки нацистских танков и самолетов ужасали советские войска. Красноармеец Никитин из 163-й пехотной дивизии пытался рассказать о них бригадному комиссару: «Мы пошли в атаку и кричали «ура!». Немцы побежали. И тогда неизвестно откуда вдруг ударили их танки и самолеты… Это ужас. А у нас ни самолетов, ни танков. Одна пехота. Как нам биться против такой силы?»

Со страшной быстротой надвигалась угроза Ленинграду – гораздо быстрее, чем кто-либо мог предположить. Правильность решения ленинградского руководства о возведении новых оборонительных рубежей была все более очевидна. Задачу надо было выполнять, и весь город поднялся не жалея сил. Но слишком поздно.

Первые дни

Первые недели войны ничем, казалось, не отличались друг от друга. Иногда раздавалась сирена, но бомбежки не было. Когда члены дружины ПВО из Эрмитажа услышали первый сигнал тревоги по радио, они сразу же бросились на крышу, заняли посты у входа в здание и во дворах. Было раннее июньское утро, и теплые солнечные лучи отражались в серой Неве. Доступная мишень для немцев – широкий простор Дворцовой площади, безжизненной, мертвой, как гранитная пустыня. К счастью, самолеты не появлялись. В то же утро академик Орбели объявил приказ № 170, где поздравил дружинников ПВО, сотрудников музея, с отличной работой.

Еще задолго до начала войны опасность воздушного налета на Ленинград тревожила руководство. Начиная со второго дня войны, 23 июня, посылали добровольцев рыть бомбоубежища на Марсовом поле, в Летнем саду и других парках. Охраняли город специальный корпус зенитной артиллерии и сеть истребительных отрядов, насчитывавших 25 тысяч бойцов. С 1940 года свыше миллиона ленинградцев проходили подготовку в дружинах ПВО. Сейчас, в эти первые дни, случайно появлявшиеся над городом самолеты пролетали на большой высоте, бомбежек не было. Но каждую ночь на крышах дежурили бойцы истребительных отрядов, в их распоряжении были ведра с песком, бочки с водой, лопаты и топоры. В числе бойцов была девушка Наташа. Серьезная, 17 лет, серые глаза, светлые волосы.

«Что ты в прошлом году делала?» – спросит потом ее кто-то.

«Я сидела на крыше».

«Как кошка», – добавит приятель.

«Я не кошка», – возразит Наташа.

«В городе не осталось кошек. На крыше был мой пост. Я стояла на посту».

Вначале она и ее друзья, сидя на крыше, читали стихи – Байрона, Пушкина.

«Так тихо было, – говорила Наташа. – На улице почти не было машин. Странно. Как будто летишь над городом – серебряным городом, каждая крыша, каждый шпиль так ясно вырисовывались на небе. И дирижабли! На земле они толстые, зеленые, похожи на колбасу. А ночью в воздухе они плывут, как белые киты под облаками».

Ужас, страх, трагедия были потом.

Вдоль улиц сияли оконные стекла, заклеенные бумажными полосками, чтобы не разбились при бомбежке. Некоторые хозяйки вырезали на полосках замысловатые узоры. В одном доме на Фонтанке окна были украшены бумажными пальмами, а под пальмами резвились обезьяньи стаи. Другие, быть может надеясь на защиту свыше, старательно наклеивали кресты.

В Ленинграде театральный сезон обычно заканчивался к 1 июля. Большой Мариинский оперный театр закрывался на лето, и консерватория также. Филармония закрывалась еще раньше. Театр комедии и основные драматические театры уезжали в провинцию на гастроли, спектакли ставили в это время только приезжие труппы и театр оперетты. Но сейчас все переменилось. После двухдневного перерыва снова открылся Мариинский, на сцену вернулись «Иван Сусанин» и «Лебединое озеро». Все театры были открыты. Актеров мобилизовали на выполнение оборонных задач. Ольга Иордан и ее друг Н.А. Зубковский репетировали новый балет «Гаянэ», или «Счастье», обязанности дружинников ПВО считали при этом не работой, а скорее удовольствием. В долгие летние сумерки они отдыхали в удобных креслах театрального фойе, перекинув противогаз через плечо, глядели на Крюков канал, вслушиваясь, не летят ли немецкие самолеты. Казалось, война идет где-то далеко. И все время была ясная, теплая, солнечная погода.

Правда, были другие волнения. Подруга Елены Скрябиной, Любовь Николаевна, вылетела в Белоруссию на поиски своих детей, которые гостили в деревне. Она не знала, что уже большая часть Белоруссии оккупирована. Ей удивительно повезло: детей она нашла невредимыми и благополучно добралась с ними до Ленинграда.

Стала проявлять особую строгость милиция. 28 июня опубликовали приказ № 1 Ленинградского гарнизона «Об обеспечении общественного порядка и государственной безопасности». Были строго установлены часы работы всех промышленных предприятий, учреждений, театров, парков, кинотеатров, магазинов. Запрещался въезд в город всем, кроме постоянных жителей и командировочных, 25 пропускных пунктов, где находилось 232 милиционера, контролировали въезд и выезд. Жители пригородов, работавшие в Ленинграде, получили специальные пропуска. Запретили фотографирование. Организовали рабочие «тройки» для охраны железнодорожных станций. Нарушения карались по законам военного времени, то есть расстрелом. Для поддержания порядка на каждом предприятии, в каждом учреждении были созданы отряды из надежных коммунистов. Их вооружали автоматами, револьверами, гранатами. 42 эвакуационных пункта были созданы для принятия и устройства беженцев из Прибалтийских республик.

В условиях войны заметно снизилось число обычных преступлений. Милиция была удивлена, когда в первые же недели их количество снизилось на 60 %. Грабежи уменьшились на 95,6 %, пьянство на 78 %.

Но НКВД не дремало. 1 июля Елена Скрябина узнала об аресте своей приятельницы, Вельской, с которой вместе работала. Ночью явились сотрудники НКВД, произвели обыск, увели без всяких объяснений. Почему? Возможно, причина была в том, что отцом ее дочки (рожденной вне брака) был французский инженер, одно время проживавший в Ленинграде.

Скрябина отправилась навестить семью арестованной: больная туберкулезом сестра, мать-старушка, трехлетняя дочь, брат, уже мобилизованный в Красную армию. Когда Скрябина поздно вечером пришла домой, ее семья была в страхе, что и она арестована.

Город охватила шпиономания. Известный академик ехал в трамвае, вдруг его окружила группа подростков, один схватил за густую бороду, второй кричал: «Шпион!» С трудом ученый высвободил сначала бороду, затем себя.

По городу ходили патрули госбезопасности. Ленинградский корреспондент шел по Невскому в коричневой рубашке, слегка прихрамывая. Его задержали, в полной уверенности, что это нацистский парашютист, повредивший ногу во время прыжка. Фотограф Георгий Шулятин спешил в Псков по заданию «Северной кинохроники», на нем был английский пиджак из твида, кепка, похожая на заграничную, в руках кинокамера. Остановив какого-то прохожего, Шулятин спросил, где штаб, и немедленно был арестован. К счастью, милиция повела его в штаб, где ему удалось добиться освобождения и получить форму военного корреспондента.

Скверные слухи гуляли по городу. Говорили, что известный поэт, мобилизованный на строительство укреплений, поранил руку, чтобы не попасть на фронт, и его расстреляли как обыкновенного дезертира.

Поэт Даниил Хармс жил в доме номер 11 по улице Маяковского. Чудаковатый, худой и длинный, он носил рыцарскую шляпу в духе «Трех мушкетеров», а на шее – цепочку с амулетами, вырезанными из панциря черепахи и слоновой кости. Говорили, что он существует на молоке, что он из-за бедности на грани голодной смерти. Он кое-как перебивался случайными публикациями детских стихов. За всю его жизнь были опубликованы лишь две поэмы для взрослых. Но Хармс очень много писал, у русских это называется «в ящик», – блестящий сатирик, философ в готическом духе, поэт абсурда задолго до того, как школа абсурда стала модным направлением в искусстве. Для такого человека, с необычными привычками, одеждой, мыслями, философией, поведением, жизнь в Ленинграде 30-х годов не могла быть легкой. Но он выжил в отличие от многих других.

Вскоре после начала войны писатель Леонид Пантелеев провел вечер с Хармсом, которого знал много лет как талантливого человека. Эксцентричность Хармса была маской, под которой скрывалась подлинная личность, ничего общего не имевшая с тем клоуном, которого он из себя изображал.

Друзья пили дешевое вино, ели белый хлеб – он еще был во всех ленинградских булочных – и говорили о войне. Хармс говорил о ней с оптимизмом; будучи патриотом, понимавшим опасность фашизма, он верил, что Ленинград, именно Ленинград, решит исход войны, что храбрость и стойкость ленинградцев окажутся той скалой, о которую разобьется нацистская военная машина.

Через несколько дней в дверь Хармса постучал дворник – внизу во дворе кто-то хочет его видеть. Поэт вышел во двор, там его ждал «черный ворон», автомобиль НКВД. И он поехал в тюрьму, чтобы гнить там и умереть в ледяную зиму 1941/42 года. Никто в Ленинграде не знал, за что, и никто до сих пор не знает. Может быть, за то, что носил смешную шляпу?

На тюремном пути движение шло не только в одном направлении. Полковник Н.Б. Ивушкин был второстепенным партийным работником в Демянске. В 1938-м арестовали, посадили в тюрьму; накануне войны – выпустили. Как раз в последние дни июня, так что он поспел в 55-ю пехотную дивизию и прошагал с ней маршем 320 километров от Демянска до Великих Лук. И у соседки Скрябиной, Любови Николаевны, внезапно вернулся муж, Куракин, после двух лет лагерей. Сначала соседка была на седьмом небе от радости. Но муж вернулся таким постаревшим, усталым, подавленным и таким больным (у него было сломано ребро и одно ухо не слышало), что радость по поводу его возвращения померкла. А муж сестры Александра Штейна? Солдат, надежный, как скала, полковник, человек, закончивший войну в Берлине командиром противотанковой бригады, на груди которого сверкали медали. На войну он пошел еще со следами наручников на запястьях (четыре года в лагере как «враг народа») – из тюремного управления в военкомат, а оттуда – на поле боя.

Да, люди видели целые отряды заключенных, которых прямо из трудовых лагерей направляли на фронт, в бой под дулом пулеметов НКВД. Других заключенных мобилизовали на строительство укреплений. Когда Красная армия отступала из Прибалтики, некоторых заключенных освободили. Некоторые бежали. Некоторых расстреляли.

Ленинград в эти дни жил задачей, которую поставил Жданов по возвращении из Москвы, – укрепления Лужской линии обороны.

Почти с первого дня войны день и ночь работал на лужском рубеже полковник Бычевский. Новая система укреплений проходила вдоль реки Луга, примерно в 65–120 километрах юго-западнее Ленинграда. С каждым днем очевидней становилось, что остановить нацистов у ворот Ленинграда можно только на лужском рубеже.

Остальные линии были разгромлены одна за другой. Растаяла мелькнувшая надежда, что немцев остановят на рубеже у реки Великой, проходившем от Острова до Пскова и до озер Псковского и Пейпус, примерно в 240 километрах к юго-западу от Ленинграда. Лето 1939 года полковник Бычевский потратил на создание системы укреплений, бетонированных оборонительных позиций артиллерии в районе Острова – в Колотиловске, Ольховске, Гилевске и Зоринске. Все возможные подступы к Острову были покрыты бункерами, такие же укрепления прикрывали Псков. Когда Бычевский услышал, что всю эту систему захватили немцы, он с трудом мог этому поверить. Но он тогда уже знал, если не знал еще раньше, что для города лужская линия – почти последняя надежда.

У Бычевского были основании предполагать, что Жданов это мнение разделяет. Возможно, Жданов не думал, что какой-либо рубеж остановит немцев на подступах к Ленинграду. Еще 28 июня он приказал Бычевскому разместить склады с боеприпасами в лесах и болотах северо-восточнее Пскова и между Псковом и Гдовом – для партизан на случай, если сюда придут немцы. Жданов лично выбрал места для складов, когда вместе с Бычевским рассматривал карту. По его приказу Бычевский установил управляемые линии радиопередач во многих узловых пунктах, куда могли проникнуть немцы. Взрывы можно было производить с помощью радиосигналов передвижных полевых передатчиков. У ленинградского командования эти передатчики были в числе самых секретных видов оружия.

Более 30 тысяч ленинградцев мобилизовали на лужскую линию рыть окопы, минные поля, огневые позиции, блиндажи, противотанковые ловушки. Работой руководила небольшая группа армейских саперов, но основная тяжесть легла на женщин. После падения Острова на лужскую линию послали еще 15 тысяч человек. Бетонные противотанковые заграждения грузили и доставляли на грузовиках с Карельского перешейка на лужские позиции. Три предприятия: «Невгвоздь», «Баррикада» и строительный трест № 189 – производили рельсы для танковых заграждений.

В большой мере этой работой руководили секретари партийных организаций и партийные работники. Правда, не все партийные руководители небольших городов или сел с честью выполнили свой долг. В Волосовском районе партийное руководство в панике бежало. Их обвинили в дезертирстве, исключили из партии. В Батецком районе партийные руководители испугались воздушных налетов, укрылись в убежище и так хорошо замаскировались, что их никто не мог найти. Их позже также исключили из партии.

Были и другие проблемы, некоторые из них проявились, когда немцы начали штурмовать оборонительные зоны. Строительство укреплений в большой мере сосредоточено было в руках местных партийных организаций или низшего командного состава, как правило, понятия не имевшего, какие оборонительные позиции сооружать. Противотанковые заграждения и ловушки не были связаны, огневые позиции расположены неудачно. Впоследствии, когда быстрое продвижение немецких танков сделало ситуацию критической, отдавались приказы произвести изменения, но во многих ситуациях было уже поздно. В сентябре, когда немцы достигли Пулковских высот, подобные ошибки оказались почти роковыми. Несмотря на указания соорудить новые огневые позиции, новые прицельные установки для орудий, сделано было чрезвычайно мало.

На строительство укреплений была отправлена молодежь из институтов и университета; в отличие от остальных ленинградцев, работавших бесплатно, студенты получали по 9 рублей в день – что было больше, чем стипендия.

Однажды утром Бычевскому позвонила старшая дочь, студентка первого курса Ленинградского университета.

«Папа, до свидания. Я еду на работу».

«Куда?»

«Ну, ты знаешь, наверное. Мы поедем на машине, я спешу».

«А что ты с собой берешь?»

«Ну, что мне надо? Полотенце. Мыло. И все».

«Погоди минутку, – сказал отец. – Погоди, девочка. А пальто, чайник, ложку, рюкзак? Еще надо взять хлеб, сахар, белье».

«Папа, ты что, смеешься! – весело возразила дочь. – Никто из девочек ничего не берет. Мы же ненадолго. Будем спать на сеновале. Пусть мама не беспокоится. Пока».

Но, как пишет Бычевский, девочки вернулись не так быстро. И не все вернулись. Причем вернулись не на машине, а пешком, уставшие до изнеможения. Одежда превратилась в лохмотья, все болело, руки в ссадинах, ноги в ушибах. Черные от грязи, потные. У многих окровавленные повязки на ранах. Некоторых своих подруг они похоронили (а иных и похоронить не удалось) в открытом поле, у дороги, где застигли их низколетящие «юнкерсы» и бомбардировщики-штурмовики Хейнкеля. Каждый день они производили налеты, бомбили, обстреливали с бреющего полета. Сколько тысяч было убито? Никто не знает. Не было точных данных, сколько народу участвует в строительстве, нельзя было определить, кто вернулся, кто погиб.

День и ночь шла работа, несмотря на воздушные налеты, потери и несмотря на измученность тех, кто составлял большинство работающих, – женщин, пожилых, молодежи. На подступы к Кингисеппу направили бригаду строителей Ленинградского метро с механическими экскаваторами, землечерпалками, мощными кранами. Но главными инструментами были кирка, лопата, главной тягловой силой – спины и мускулы неопытных женщин и подростков.

Так строилась Лужская линия укреплений; длиной почти 320 километров, она тянулась от Нарвы и Кингисеппа вдоль побережья, потом на юго-восток вдоль реки Луги через город Лугу к Медведю и Шимску на озере Ильмень. Расстояние от этой линии до Ленинграда составляло: к югу от Кингисеппа – около 96 километров, от озера Ильмень – примерно 160 километров. Хотя позиции сильно укрепили, но их можно было обойти с флангов, если немцы сумеют пробиться к Новгороду, восточнее озера Ильмень.

Река Луга – 36–54 метра шириной, берега местами болотистые, но кое-где пригодны для прохода механизированных войсковых частей. Для защиты рубежей Бычевский соорудил минные поля, противотанковые заграждения, прикрываемые укрепленными и полуукрепленными огневыми позициями глубиной почти 2,5–3 километра. Вскоре, к ужасу Бычевского, выявилось, что некоторые минные поля вовсе не опасны для германских новых тяжелых танков. Взрывались легкие советские мины, а невредимые танки неслись вперед.

Жданов и ленинградское командование знали, что разбитые отступающие армии вряд ли способны удержать Лугу, они слишком быстро и беспорядочно отступали. Становилось трудно даже отступать. Тысяч восемьдесят людей, работавших на строительстве укреплений в республиках Прибалтики, пытались бежать на восток. С беженцами перемешивались разбитые армейские части и отдельные красноармейцы, крестьяне, пытавшиеся угнать скот в более безопасные районы, немецкие агенты, антисоветски настроенные владельцы хуторов, дезертиры и просто жители, охваченные страхом и паникой.

Если Лужскую линию обороны следовало удержать, то не силами этой толпы, а вопреки этому стихийному движению.

На Лужской линии обороны командующим так называемой лужской боевой группы стал генерал-майор К.П. Пядышев. Человек талантливый, довольно ироничный, с огромным военным опытом, он почти был свободен от иллюзий, понимал, как и все, что у Ленинграда нет подготовленных войск, чтобы устранить прорыв.

Армии отступающего Ленинградского (Северо-Западного) фронта были разбиты невероятно. К 10 июля они за восемнадцать дней непрерывных боев отошли на 480–510 километров. У них осталось лишь 1442 орудия. Они потеряли всю авиацию, главным образом в первые четыре часа войны. Бронетанковые и механизированные дивизии утратили так много военного снаряжения, что фактически превратились в простые стрелковые дивизии. Три армии, 8, 11 и 27-я, лишь на бумаге состояли из 31 дивизии и 2 бригад. В 6 дивизиях – 33, 126, 181, 183, 188-й стрелковых и 220-й моторизованной – численность личного состава снизилась до 2000 человек. В нескольких дивизиях осталось меньше 30 % боевого состава. В армиях насчитывалось примерно 150 тысяч человек. 8-я армия была почти безоружна, осталось в среднем на 1 миномет по 1,7 мины и 0,5 снаряда на орудие. 10-я стрелковая дивизия имела 2577 человек, 89 пулеметов, 1 зенитное орудие и 27 пушек и минометов. 125-я стрелковая дивизия – 3145 человек, 53 пулемета, 7 зениток, других орудий – 22.

Вся надежда была на добровольцев, им предстояло удерживать лужский рубеж. Призыв добровольцев начался 30 июня, в этот день записалось 10 890 человек. А к 6 июля было уже более 100 тысяч записавшихся, к 7 июля их общее количество достигло 160 тысяч, включая 32 тысячи женщин, 20 тысяч коммунистов и 18 тысяч комсомольцев[85]. Среди добровольцев был и композитор Дмитрий Шостакович. В своем заявлении он писал: «До сих пор я знал только мирную работу, теперь готов взять в руки оружие. Только в борьбе можно спасти человечество от уничтожения». Шостаковича не приняли, но назначили в дружину ПВО. Записались добровольцами актер Николай Черкасов и 46-летний поэт Всеволод Рождественский, прослуживший затем четыре года на Ленинградском, Волховском и Карельском фронтах, главным образом корреспондентом армейских газет. На фронте, в периоды затишья, он писал стихи и даже умудрился закончить книгу воспоминаний.

Некоторым писателям нелегко было вступить в армию. Лев Успенский пытался пойти во флот, но возникла проблема. У него был 47-й размер ботинок. У флотского интенданта не нашлось таких огромных ботинок, заявление задержали, пока не отыскали ботинки нужного размера, чтобы обмундирование было по всей форме.

Евгений Шварц, сатирик и автор сказок для детей, человек мягкий, нервный, не особенно здоровый, хотел пойти добровольцем, хотя руки у него тряслись (из-за болезни Паркинсона), и он с трудом смог подписать заявление.

«Как же вы сможете держать винтовку?» – спросил его кто-то.

«Ничего, – ответил Шварц. – Найдется другое дело».

Когда его не приняли, он и юморист Михаил Зощенко, работая день и ночь, за неделю закончили сатиру «Под липами Берлина». Пьесу поставил Театр комедии, а когда в августе театр эвакуировали, Шварц с женой ехать отказались. Они вступили в группу гражданской обороны в своем доме по адресу: Канал Грибоедова, 9.

Подал заявление и Борис Левин, славный человек, прозванный Маршаком «гималайский медведь». Когда началась война, он утратил добродушие, погрузился в меланхолию. «Во всем мире, – сказал он, – гаснут огни». Левин закончил краткосрочные курсы командного состава и в первую же ночь был убит на передовой, когда немцы напали на его блиндаж. Ему еще даже не выдали винтовку. На восьмой день войны погиб на фронте первый ленинградский писатель. Это был Лев Канторович, боец пограничного отряда, погибший 30 июня возле Энсо[86].

Призывные пункты были созданы в каждом районе города. Леонид Пантелеев заметил, что один такой пункт расположен в новой школе, в переулке у Нарвских ворот. Во дворе школы толпа окружила смешного человечка, средних лет, узкогрудого, с повязкой народного ополчения на руке. В его голосе были слезы, он бил себя в узкую грудь и кричал: «Граждане, я прошу вас запомнить навсегда. У меня три сына, Владимир, Петр, Василий, все трое на фронте. Запомните! А завтра я сам пойду на фронт – драться за всех граждан Советского Союза, всех без исключения!» Был он пьян или просто взволнован, Пантелеев так никогда и не понял.

Жизнь писателя Дмитрия Щеглова с начала войны мало изменилась. Он работал за письменным столом, слушал военные сводки. Красная армия отступала, но люди говорили, что это не особенно важно. «Это военный маневр», – говорили они упорно, и казалось, настроение в городе неплохое, но Щеглов знал, что дела обстоят все хуже. Он отправил на восток тринадцатилетнего сына Александра, прощаясь, оба сдерживали слезы, но в последний момент пришлось отвернуться, не хотелось, чтобы сын видел его плачущим.

Кировский оперный театр пригласил Щеглова консультантом в связи с написанием либретто нового балетного спектакля «Белые ночи», который хотели поставить вслед за поражением Германии. В Александрийском театре шла «Фландрия»; в театре Радлова – «Бравый солдат Швейк». В Гостином дворе по-прежнему висели объявления: «Покупайте эскимо», «Горячее какао», «Пирожки с мясом. 25 коп. штука». Но исчезали памятники – знаменитый Медный всадник был спрятан в огромном ящике с песком (сначала предложили опустить его на дно Невы, как это планировалось в период нашествия Наполеона). Памятники генералам Кутузову и Суворову, победителям Наполеона, остались на месте – как олицетворение гордости за победу – на Невском и Кировском мостах, прикрытые мешками с песком. Гигантских быков скульптора В.И. Демут-Малиновского возле консервного завода поставили на полозья и поволокли к усыпальнице Александро-Невской лавры; была мысль поместить их под землю, но ее не осуществили. Скульптуры эти всю войну простояли среди памятников и надгробий; устрашающее зрелище для редких посетителей, особенно когда зимой их маскировали и они становились белыми.

8 июля Щеглов и его друзья Владимир Беляев, Борис Четвериков и Михаил Розенберг пошли на призывной пункт и записались в народное ополчение – месяц подготовки, а затем на фронт. И каждый вечер в казармы приходила жена Щеглова, приносила кофе в термосе и домашние бутерброды.

Все куда-нибудь записывались. 15 тысяч человек – в народное ополчение, это целая дивизия. Свыше 2500 студентов Ленинградского университета пошли в армию и в народное ополчение, в том числе 200 членов партии и 500 комсомольцев. Из студентов университета было сформировано 7 батальонов народного ополчения. Институт инженеров железнодорожного транспорта мобилизовал 900 человек, Горный институт – 960, Судостроительный – 450, Электротехнический – 1200. Почти все студенты Института имени Лесгафта во главе с профессорами подали заявления. 150 из 400 членов Театрального союза пошли добровольцами в первый же день. Павел Арманд, режиссер картины «Человек с ружьем», был назначен командиром подразделения пулеметчиков. К 5 июля были созданы батальоны по охране общественного порядка численностью 17 167 человек, главным образом юных и пожилых. К 15 июля сформировали еще 6 полков численностью в 600 человек, в том числе 2500 коммунистов и комсомольцев. Для борьбы в тылу врага организовали 200 партизанских подразделений, насчитывавших 15 тысяч мужчин и женщин.

Сначала планировали создать 15 дивизий народного ополчения. Но вскоре выяснилось, что это истощит трудовые ресурсы Ленинграда. На заседании Военного совета 4 июля решено было сократить число дивизий до семи.

4 июля в 6 часов вечера первые 3 дивизии отправились в казармы, а к 7 (!) июля им уже следовало быть на пути к их позициям на Лужской оборонительной линии. Добровольцам народного ополчения было от 18 до 50 лет. Обычно их средний возраст был много выше, чем в регулярной армии. Среди них мало было опытных командиров, особенно пехотинцев. Многие командиры запаса являлись инженерами, учеными, у других была незначительная военная подготовка или этой подготовки вообще не было. Заполнить должности командиров людьми с опытом службы в армии оказалось невозможно. Отделения, роты составлялись из людей, работавших в одном цехе или учреждении. Все друг друга знали и отдавали распоряжения не языком военной команды, а вежливо: «Пожалуйста, сделайте то-то и то-то» или «Прошу вас» и т. п. «Ленинградская правда» опубликовала снимок, на котором ополченец, стоя в полный рост, бросал «коктейль Молотова» в подходящий танк. Маршал Ворошилов очень рассердился и заставил газету опубликовать новые снимки и статьи, где говорилось о том, что, если ополченцы так будут кидать бутылки с бензином или гранаты, противник их уничтожит раньше, чем они успеют поднять руку.

Народное ополчение создавали наспех, небрежно; в результате в бою жертвы были ужасающими. А многие вообще не дошли до линии фронта. Один командир докладывал, что из 1000 человек потерял 200 еще на пути к фронту: из-за болезни, усталости, возраста, физического истощения.

Большинство командиров было подготовлено хуже, чем солдаты. В 1-й дивизии из 1824 командиров лишь 10 были кадровыми военными. Лишь 50 % командиров 2-й дивизии до этого имели дело с оружием. Почти ни у кого не было опыта в рытье окопов, маскировке, военной тактике или командовании. В артиллерийском полку 2-й дивизии с июля по октябрь командиров меняли пять раз, пытаясь подобрать человека подготовленного. Самый долгий срок пребывания командира на посту – 9–10 дней. Командиров 1-й и 2-й гвардейской дивизий пришлось сместить почти в тот момент, когда части вступили в бой.

В первых трех дивизиях было много членов партии (от 20 до 46 %) и много простых рабочих (до 61 %). Первую дивизию организовал секретарь районного комитета партии В.С. Ефремов. В ночь с 3 на 4 июля она проходила военно-полевую подготовку на спортивной площадке школы № 5 на проспекте Стачек. В ней было от 10 до 11 тысяч человек, из них около одной трети – коммунисты и комсомольцы[87]. В 1-м полку этой дивизии было 2496 рабочих Кировского завода и 439 человек из других учреждений, имеющихся в районе; коммунистов – около 1250, комсомольцев – 1015. 2-я дивизия, сформированная на базе Московского и Ленинградского районов, включала работников таких предприятий, как «Электросила», «Карбюратор», «Скороход», «Пролетарская победа». Из 9000 человек примерно 1197 были членами партии и 1750 комсомольцами. 3-я дивизия насчитывала 950 коммунистов и 1475 комсомольцев; общая численность личного состава дивизии – 1094 человека.

По количеству коммунистов ополчение не уступало регулярной армии. Например, из 10 403 коммунистов Невского района Ленинграда 4215 вступили в регулярную армию. Летом 1941 года в Ленинграде около 90 тысяч членов партии и комсомольцев пошли на фронт.

Ленинградская городская партийная организация к 1 мая 1941 года насчитывала 121 415 членов и 32 173 кандидата, общее количество – 153 588. К 1 июня было 122 849 членов и 30 682 кандидата, итого в целом – 153 531. На 1 июля 1941 года было 28 346 членов партии и 19 844 кандидата в ленинградской областной партийной организации. Общее количество на 1 июля в городе и области – 201 721. В армию пошли около 70 % коммунистов и 90 % комсомольцев. А в первые три месяца войны на военную службу ушло 57 % коммунистов, и в их числе 1142 секретаря первичных партийных организаций. К 1 октября в Ленинграде было мобилизовано для участия в боях 431 тысяча человек, в том числе 54 тысячи коммунистов и 93 тысячи комсомольцев.

Утром 10 июля на фронт была направлена 1-я (Кировская) дивизия народного ополчения под командованием генерал-майора Ф.П. Родина. Каждому бойцу выдали ручные гранаты и «коктейли Молотова». Не хватало винтовок, дивизия вступила в бой, имея лишь 35 % положенных ей пулеметов, 13 % артиллерии, 8 % положенных минометов. У многих были в руках только лопаты, кирки, топоры или охотничьи ножи. У некоторых были винтовки, в последний раз стрелявшие в 1918 году, когда большевики отражали нападение Юденича на Петроград. У многих вообще ничего не было, лишь пустые руки и отважные сердца.

Некоторые, глядя, как шли строем ленинградцы, не могли не вспомнить про июльские дни 27 лет назад. Тогда миллионная царская армия двинулась на запад против армий Вильгельма II и Франца-Иосифа. Они так же, ряд за рядом, отправлялись на войну без оружия. Лишь когда падали в бою товарищи, можно было взять их оружие. История повторялась на российских полях сражений.

Но те, у кого возникали эти мрачные мысли, не говорили того, что думали.

В голове колонны добровольцев развевалось красное с золотом знамя, подарок рабочих Кировского завода, следом шел оркестр. А через час их погрузили в теплушки на Витебской товарной станции. Прибыв к месту назначения в Батецкий, восточнее Луги, стали выгружаться. И тут налетели немецкие штурмовые бомбардировщики. Первым погиб военный инженер Николай Сафронов. Его зарыли поблизости, в зеленом поле. Ополченцы быстро выгрузились и заняли 28-километровую позицию от Уномера через Лубинец, Щепино и Ожогин Волочек до Козицкого.

Штаб 2-й дивизии находился в Авиамеханическом институте. Ночью 13 июля ополченцы во главе с лейтенантом Н.И. Угрюмовым погрузились в товарные вагоны и отправились до станции Веймарн восточнее Кингисеппа. Выгружались во время воздушного налета, двинулись на позиции в Ивановское мимо горящих крестьянских изб. Бешеный галоп лошадей, мычание скота, лай собак, писк испуганных цыплят… Дороги забиты беженцами; много женщин с грудными детьми, ковыляющих с палочками стариков.

На строительстве системы укреплений по-прежнему трудилось около 60 тысяч человек, хотя совсем близко шли бои.

О, это была сцена хаоса, достойная кисти Верещагина, русского художника-баталиста. Ополченцы беспорядочно вылезали из товарных вагонов, наугад пробирались к неизвестно где расположенным окопам и не знали, что более двух недель назад, когда группа армий «Север» еще находилась в районах, прилегающих к Шяуляю, аккуратные немцы уже подготовили план ленинградского парада победы. Генерал СС Кнут станет комендантом Ленинграда. Нацистские войска победоносным маршем, колонна за колонной, пройдут по Дворцовой площади, мимо здания Генерального штаба и Зимнего дворца. И там, как предполагалось, счастливый фюрер будет приветствовать свои победоносные армии[88].

Лужский рубеж

Всеволод Кочетов и его коллега, военный корреспондент «Ленинградской правды» Михаил Михалев, 14 июля после полуночи выехали из Ленинграда в редакционном «форде» (по случаю войны «форд» был выкрашен в какой-то грязно-коричневый цвет).

Кочетов был очень горд, так как ему удалось не только заполучить у редакции машину и шофера, украинца Серафима Бойко, но и пистолет в военкомате на улице Англетер, новенький ТТ, еще в машинном масле, с двумя десятками патронов. Разрешение носить пистолет выдали до 1 сентября, к тому времени (какое счастье!) война, видимо, закончится. С собой у него был именинный торт в картонной коробке, конфеты и письмо. Это все для товарища Мольво, главного редактора новой военной газеты «К победе», которую начала выпускать 2-я дивизия народного ополчения.

Кочетов особенно гордился тем, что он хотя и с трудом, но стал военным корреспондентом. Из-за болезни сердца в армию его не взяли и признали негодным к военной службе, и вот теперь по этой причине «Ленинградская правда» не направляла его на фронт. Он добился этой командировки после того, как однажды встретил на улице Михалева и еще троих корреспондентов. Они были одеты в новую, с иголочки, военную форму, а на Кочетове – темно-синий костюм, туфли яркого цвета. Худой, мрачный, он стал просить коллег: «Ребята, возьмите меня с собой!» Они поговорили с редактором П.В. Золотухиным; теперь Кочетов и Михалев впервые ехали на фронт во 2-ю дивизию, которая находилась возле Ополья или, может быть, Веймарна или Ивановского. Ночь была тихая, чудесная, и почти никакого движения на дороге. Проехали Красное Село, темную тихую деревню, свернули на дорогу, которая вела к Ропше. Ропшу Кочетов хорошо знал, когда-то здесь были охотничьи угодья российских царей.

В царском дворце, где некогда граф Орлов, любовник Екатерины, в пьяной ссоре убил ее мужа Петра III, теперь располагалось общежитие сельскохозяйственного техникума. Кочетов жил там когда-то со своими друзьями-студентами.

Трудно было поверить, что война рядом, но на перекрестке они увидели изрешеченный пулями грузовик, в соседней деревне – разрушенную при бомбежке церковь. Подъехали к Ополью, расположенному примерно в 104 километрах от Ленинграда. Большая деревня, дома хорошо выстроенные, покрашенные, крыши из листового железа. Проход под аркой, ведущий туда, где в старину была конская ярмарка.

Главного редактора военной газеты товарища Мольво они застали крепко спящим. Решено было оставить именинный торт на завтра, и Кочетов, отыскав свободную комнату над сельским магазином, лег спать, чтобы перед фронтом немножко отдохнуть. Утром, к его разочарованию, никаких признаков военных действий не наблюдалось. Он удалился на сеновал – там было прохладно, тихо – и, с удовольствием ощущая сбоку новенький пистолет в блестящей коричневой кобуре, написал свое первое сообщение, которое оптимистично озаглавил: «С поля боя на передовой».

Но идиллия, которую они застали в Ополье, была на редкость обманчивой. Правда состояла в том, что ленинградская оборона оказалась в кризисном положении и отчаянные усилия по созданию прочной оборонительной линии никак не могли угнаться за стремительной скоростью танков фон Лееба.

41-й нацистский бронетанковый корпус мчался прямо к Луге по шоссе из Пскова. Сметя остатки 118-й стрелковой дивизии, сокрушив 90-ю пехотную, недавно прибывшую и еще не знавшую, что немцы рядом, танки пронеслись через реку Плюсса всего в 19 километрах от Луги, и лишь там наконец их задержали отчаянные, страшные бои.

Когда Кочетов радостно ехал ночью «на фронт», 41-й бронетанковый корпус переменил ось наступления и двигался на северо-восток, чтобы прорвать сокрушительным ударом тот самый участок обороны, который Кочетов намеревался посетить.

К этому времени ленинградское командование было вне себя.

10 июля главнокомандующим назначили маршала Ворошилова, через три дня Жданова назначили его заместителем, или членом Военного совета.

Были приняты драконовские меры.

В отчаянной попытке уцелеть неистово перетрясли всю структуру советского командования. Помимо замены генерала Кузнецова, командующего Северо-Западным фронтом, генералом Собенниковым из 8-й армии, сняли генерал-лейтенанта П.С. Кленова, начальника штаба Северо-Западного фронта, за некомпетентность и «слабое руководство».

Та же обстановка была на Западном фронте. Маршала (тогда еще генерала) А.И. Еременко, советского командующего на Дальнем Востоке, вызвали в Москву. Он выехал с Дальнего Востока 22 июня и прибыл (почти все время находясь в поезде!) 29 июня.

Маршал Тимошенко ему сказал, что на Западном фронте хаос, правительство решило снять генерала Дмитрия Павлова и его начальника штаба генерал-майора В.Е. Климовских, назначив вместо них Еременко и генерал-лейтенанта Г.К. Маландина.

Штаб Павлова находился около Могилева. Еременко прибыл туда на следующий день рано утром. Павлов завтракал в маленькой палатке. Это был человек с огромным боевым опытом, участник гражданской войны в Испании.

Он приветствовал Еременко в обычной шутливой манере.

«Сколько лет, сколько зим! – сказал он с улыбкой. – Каким ветром тебя занесло? Ты надолго?»

Вместо ответа Еременко вручил ему приказ о снятии с поста командующего. Павлов читал в смятении, потом спросил:

«Куда же мне ехать?»

«Нарком приказал в Москву», – отвечал Еременко.

Павлов заморгал, потом, взяв себя в руки, пригласил завтракать.

«Некогда, – отклонил приглашение Еременко, – надо немедленно выяснить обстановку».

Помолчав одну-две минуты, Павлов приступил к делу. «Что я могу тебе сказать насчет обстановки? Сокрушительные удары противника застали врасплох наши войска. К бою мы не были готовы. Находились в мирных условиях, проводили учения в лагерях и на полигонах. И поэтому понесли тяжелые потери – в авиации, артиллерии, танках и в живой силе тоже. Противник глубоко вторгся на нашу территорию, занял Бобруйск, Минск».

Упомянул Павлов и о том, как поздно он получил приказ с объявлением боевой тревоги.

Пока они беседовали, в штаб Павлова прибыли маршал Ворошилов и Б.М. Шапошников в длинном черном лимузине. Мрачную картину, которую нарисовал Павлов, они подтвердили.

«Дело плохо, – сказал Ворошилов. – На фронтах нет устойчивости. Есть лишь отдельные опорные пункты, где наши части отбивают превосходящие силы противника. Связь с ними слабая».

В тот же день генералы Павлов и Климовских вылетели в Москву. Еременко никогда их больше не видел. Их сразу расстреляли. Вина их, по мнению хорошо знавшего их маршала Бирюзова, была в том, что они с точностью выполняли приказы, которые отдавали маршал Тимошенко и Генштаб по личному указанию Сталина[89]. Назначение нового командования в Ленинграде не могло обеспечить надежную оборону на Лужской линии.

Против разбитых советских армий выступили силы фон Лееба, состоящие, по имеющимся оценкам, из 21–23 отборных дивизий группы армий «Север» во главе с грозным 4-м бронетанковым корпусом, в целом, по-видимому, 340 тысяч человек. У него было 326 танков, 6000 орудий. Согласно советским источникам, у Германии к 10 июля было больше пехоты в 2,4 раза, артиллерии – в 4 раза, минометов – в 5,8 раза, танков – в 1,2 раза. К этому дню Северо-Западный фронт имел 102 боевых самолета, германская группа армий «Север» – около 1000.

После падения Пскова 4-й нацистский бронетанковый корпус двинулся по шоссе к Луге, прокладывая путь для двенадцати, как предполагалось, нацистских дивизий. Шесть немецких дивизий двинулись к сектору Нарва – Кингисепп.

В отчаянии ленинградское командование решило перебросить силы с севера (где на Карельском фронте финны особой активности не проявляли) на Лужскую линию.

На юг были направлены 10-й механизированный корпус и стрелковые дивизии 70-я и 237-я. Но эти отборные части еще не прибыли на позиции, а Ворошилов уже повернул их на юго-восток, чтобы не дать немцам перейти за Лужскую линию обороны, обойдя ее с фланга восточнее озера Ильмень в районе Новгорода.

Что было теперь делать? В распоряжении Ленинграда осталось мало войск. Наконец генерал Пядышев получил 191-ю стрелковую дивизию для защиты правого фланга у Кингисеппа и 2-ю дивизию народного ополчения для защиты с юга. Ключевую позицию в середине Лужской линии обороняли курсанты Ленинградского пехотного училища во главе с полковником Г.В. Мухиным. Слева от Мухина – еще одна дивизия народного ополчения, 3-я. 177-я стрелковая дивизия защищала подступы к Луге, а южнее прикрывали промежуток от города Луги до озера Ильмень 70-я стрелковая дивизия, 1-я дивизия народного ополчения и 1-я горная бригада. Эти части были нанизаны рядом, как бусы на нитке. 191-я должна была оборонять участок в 80 километров, 2-я дивизия народного ополчения – 48 километров. Подступы к Кингисеппу прикрывала только отступающая 118-я дивизия. И еще были просветы по 80 километров длиной, которые не оборонял никто.

Для поддержки этого временного соединения у Пядышева была сильная артиллерийская часть под командованием талантливого молодого полковника Г.Ф. Одинцова, которому суждено было сыграть выдающуюся роль в обороне Ленинграда. Артиллерийская группа составлена была из полка командиров Высшего артиллерийского училища, дивизиона 28-го корпусного полка, из полков 1, 2 и 3-го ленинградских артиллерийских училищ и зенитной части, сформированной на базе ленинградских артиллерийских технических училищ. Позднее к этой группе добавился отступавший из Прибалтики 51-й корпусный полк.

Таким образом, половину защитников Лужской линии обороны составляли бойцы народного ополчения. Смогут ли наспех мобилизованные, совершенно необученные, плохо вооруженные рабочие батальоны выстоять под сокрушительными ударами передовых отрядов гитлеровских танков, великолепнейших, самых быстроходных, оснащенных самым наилучшим вооружением? Судьба Ленинграда во многом зависела от этого.

11 июля полковник Бычевский провел весь день на Лужской линии. Он ставил тяжелые телеуправляемые мины[90] под некоторыми крупными зданиями в Стругах Красных, Городище и Николаеве, там в любой момент могли появиться немецкие танки. А в Гатчине, в отдаленном уголке огромного парка, он установил радиопередатчик, который передаст сигнал взрыва телеуправляемых мин, как только немцы достигнут этих трех пунктов.

Весь день Бычевский видел толпы беженцев, низколетящие «мессершмитты», взорванные мосты, трупы у дороги, бегущих красноармейцев, командиров, пытающихся их остановить.

Ночью 11-го вместе с другими военными руководителями его пригласили в Смольный для встречи с Ворошиловым и Ждановым. Казалось, что Ворошилов нервничал, чувствовал себя неловко.

Генерал Попов, ленинградский командующий, докладывал обстановку. Человек высокого роста, довольно красивый, он всегда в закрытых помещениях чувствовал себя неспокойно. Фронтовым сообщениям не хватало ясности, они часто противоречили друг другу. Вскоре возник спор о направлении главного удара немцев. Заместитель командующего лужской группой считал, что немцы достигли позиций 483-го полка и 177-й дивизии и ведут бои у реки Плюссы. А генерал-майор A.A. Новиков, командующий военно-воздушными силами фронта, утверждал, что, по данным его разведки, основные немецкие силы, 200 танков или что-то вроде этого, находятся в Стругах Красных.

«Что толку от такой разведки? – спросил Ворошилов. – У вас ни одного пленного, ни одного документа. Сколько танков в Стругах Красных? Кто наступает на Гдов?»

Генерал Петр Евстигнеев, начальник разведки, не мог ответить.

«А какие части подходят к Луге?» – спросил Ворошилов. Но Евстигнеев и на этот вопрос не мог ответить.

Все, казалось, говорило о том, что главный удар будет направлен на город Лугу, по прямой дороге, ведущей в Ленинград.

А вдруг немцы ударят южнее Кингисеппа? В этом случае первые подразделения 2-й дивизии народного ополчения должны прибыть на следующий день в Веймарн, расположенный всего в нескольких километрах от Лужской линии. Лучшее подразделение, составленное из курсантов пехотного училища под командованием полковника Мухина, уже занимает позиции возле Сабека. Познакомившись с планами строительства лужской укрепленной зоны, Ворошилов и Жданов поехали в Новгород, где был тогда расположен штаб Северо-Западного фронта. День 12 июля они провели там, одобрили планы контратаки 11-й армии против быстроходного 56-го нацистского моторизованного корпуса. Они подкрепили 11-ю армию танковой дивизией и двумя пехотными дивизиями, приказав начать наступление 14-го рано утром[91].

12-го и 13-го Бычевский занимался укреплениями и постановкой мин. Вскоре после рассвета 13-го он передал по радио сигнал, и 3 крупных мины, заложенные под зданиями в Стругах Красных, взорвались. Там были расквартированы германские моторизованные части, потери были огромными. В тот вечер Ворошилов и Жданов снова вызвали в Смольный командиров и политработников четырех вновь сформированных партизанских батальонов. Каждый батальон состоял из 10 подразделений, насчитывавших от 80 до 100 человек. Им было приказано немедленно проникнуть в тыл немцев и попытаться всеми возможными средствами задержать или уменьшить скорость немецкого наступления; приказано было нападать на германские части моторизованной пехоты, взрывать мосты, разрушать коммуникации, сжигать склады, пакгаузы, оставленные при беспорядочном отступлении русских, и выполнять другие «специальные задачи». До рассвета «истребительные» батальоны, как называли их русские, перевезли в район Гдов – Сланцы и оставили там для перехода в тыл врага.

Во всех действиях Верховного командования ощущалось отчаяние. Через несколько часов после того, как были отправлены «истребительные» батальоны, 14-го рано утром, из Ленинграда последовал неистовый звонок. 41-й немецкий бронетанковый корпус ворвался в Поречье, переправился через реку Лугу, перешел через линию укреплений, захватил плацдарм в Ивановском, внутри советской системы укреплений. Аналогичная попытка в Сабеке была еле-еле отбита курсантами пехотного училища.

Поречье – сердце той позиции, где находилась 2-я дивизия народного ополчения. Опять немцы добрались до оборонительной линии раньше советских войск, 20 немецких танков с ревом пронеслись через Поречье, ворвались затем в Ивановское; а из Ленинграда как раз привезли 2-ю дивизию народного ополчения и первые отряды выбирались из теплушек[92]. Когда они наспех построились, чтобы идти в Ивановское, ударили немцы. Казалось, что стреляют отовсюду. По дороге со скрипом неслись крестьянские телеги, козы блеяли, ржали лошади. Стали падать на землю ополченцы – мертвые, раненые. У кого были винтовки, те отчаянно стреляли, выпрямившись во весь рост, «с плеча», как на стрелковом полигоне. А в ответ немцы били из орудий прямой наводкой. Вскоре загорелся сухой торф, обломки деревьев, и все заволокло клубами дыма.

Если немцы здесь прорвут оборону, то тогда перед ними откроется свободная дорога – 80 километров по шоссе до Зимнего дворца. На всем пути к Ленинграду их некому задержать: ни одного сформированного подразделения, ни одной оборонительной позиции с войсковым составом.

Из Ленинграда Бычевскому приказали по телефону немедленно явиться к главнокомандующему, имея при себе роту саперов. Ему также сообщили, что отправляют грузовиками 1000 мин. Он собрал 106-й саперный батальон и окружным путем, чтобы избежать нападения немецких пикирующих бомбардировщиков, через пять часов домчался к штабу. Там было все командование Ленинградского фронта, в том числе генерал Попов и маршал Ворошилов.

На открытом холме в 500 метров от Ивановского два командира стояли и смотрели, как после неудачной контратаки отступает в беспорядке 2-я дивизия народного ополчения.

Советская артиллерия била снарядами по центру Ивановского, избы взлетали в облаках дыма. Бычевский увидал в бинокль немецкие танки, сквозь дым продвигавшиеся на край деревни, их страшные орудия извергали пламя. Перед избами метались все еще привязанные к перекладинам заборов козы. Ворошилов хмуро поздоровался с Бычевским, резко заявив: «Саперы всегда опаздывают!», потом отвернулся и, не обращая внимания на рвущиеся поблизости снаряды, свистящие в воздухе осколки, долго глядел на поле боя.

Бычевский услышал разговор пулеметчиков:

«Это он, Ворошилов! Клим!»

«Гляди, стоит, как будто врос в землю».

«Мать сказывала, что есть люди, заговоренные от пуль».

«Так то от пуль. А это снаряды!»

Ворошилов был недоволен увиденным. Он хотел знать, почему артиллерия бьет по опустевшей деревне в то время, когда танки немцев уже находятся в ее окрестностях? Попов стал объяснять, что артиллерия не успела произвести разведку, но внезапно смолк. И прежде чем Ворошилов смог вмешаться, он влез в танк и сам двинулся к деревне.

«Вот черт!» – вскричал Ворошилов, хлопнув в ладоши.

Но вскоре в танк ударил снаряд и с грохотом отскочил. Попов вылез, шатаясь.

«Ты в своем уме? – заорал Ворошилов. – Ну к чему все это? Ты пойдешь в разведку, а кто будет командовать фронтом?»

А когда Ворошилов случайно встретил симпатичную девушку из Красного Креста по имени Клавдия, то не позволил ей находиться в таком опасном месте, но она бойко возразила: «А вы, товарищ маршал? В самый огонь лезете. Почему? Вы там нужны? Так и я там, где нужна, – там, где раненые лежат».

Через несколько минут Ворошилов и Попов умчались, предварительно распорядившись, чтобы плацдарм в районе Поречье – Ивановское был побыстрей ликвидирован. Этот приказ дорого обошелся 2-й дивизии народного ополчения, тщетно пытавшейся его выполнить.

Поле боя, усеянное трупами, еще долгие-долгие годы не выходило из памяти оставшихся в живых. «Несмотря на все предупреждения относительно безрассудного поведения Попова, сам Ворошилов не всегда умел сдержаться. В той же части фронта, в деревне Среднее, в нескольких километрах от Ивановского, отступала в беспорядке атакованная немецкими частями 2-я дивизия народного ополчения. В это время подъехал Ворошилов. Бойцы отходили – по одному, по двое или небольшими группами. Выйдя из машины, Ворошилов лично остановил отступавших, и в этот момент появились советская танковая часть и пехотное подкрепление. Выхватив пистолет, 60-летний герой Гражданской войны повел все эти войска через поле на врагов. Раздавался крик «Ура!». И немецкая атака потерпела неудачу, а 2-я дивизия укрепила свои позиции. Личная храбрость старого кавалериста послужила примером и помогла восстановить моральный дух бойцов.

Очень тревожным было 14 июля. Нацисты переправились через реку Лугу в районе Сабека, где оборону держали курсанты пехотного училища, но жестокие бои не дали больших результатов. Русские не смогли выбить немцев из Поречья, как ни старались.

Чтобы укрепить разгромленных ополченцев, московское командование согласилось выделить для каждой пехотной дивизии 3–5 танков, либо грозных КВ, либо рабочих лошадок Т-34.

В тот же день Жданов от своего имени и от имени Ворошилова отдал приказ, первый в последовавшей затем серии призывов, исполненных драматизма.

«Товарищи красноармейцы! Командиры и политработники! – говорилось в начале обращения. – Над городом Ленина, колыбелью пролетарской революции, нависла прямая опасность вторжения врага».

В приказе было справедливо отмечено, что беспорядок и паника захлестнули фронт. «Отдельные паникеры и трусы, – говорилось в приказе, – не только самовольно покидают фронт, но и вносят беспорядок в ряды честных и храбрых бойцов. Командиры и политработники не только не пресекают панику, но не организуют и не ведут свои части в бой. Своим позорным поведением они даже усиливают дезорганизацию и страх на линии фронта».

Приказано было каждого, кто покинет фронт, независимо от звания и занимаемой должности, судить военным трибуналом и расстреливать на месте.

Тревожные сообщения из Москвы от Верховного командования усиливали беспорядок и напряженность. 10 июля Верховное командование предупредило ленинградское командование, что немцы планируют массовый парашютный десант в районе Ленинграда. Приказывалось усилить воздушную разведку и подготовить резервы (откуда было их взять?) истребителей и бомбардировщиков, чтобы уничтожить нацистов, когда те приземлятся.

По всему Ленинграду были установлены новые посты наблюдения за воздухом, прилагались торопливые усилия по мобилизации населения на оборону (дети от 8 до 16 лет должны были обучаться рукопашному бою). Весь район старались превратить в осиное гнездо из огневых точек, из которого немцы живыми не выберутся.

Но немецкие десанты никогда не появились. Это был один из многих слухов, распространявшихся тогда в Ленинграде.

Учитывая тактику немцев на западе, русские, пожалуй, больше всего боялись воздушных и морских десантов противника у себя в тылу.

Быстрота, с которой немцы сломили Лужскую линию обороны, побудила Жданова удвоить усилия по укреплению ближних подступов к Ленинграду. Он поручил эту работу своему первому заместителю, секретарю горкома Алексею Кузнецову, а главным помощником Кузнецова был назначен Бычевский.

Одним из первых мероприятий Кузнецова была мобилизация всех осужденных в исправительно-трудовых лагерях НКВД. Их сначала направили в район Кингисеппа, где имелись все основания ожидать в скором времени прорыв. Работавших там женщин из-за непрерывных налетов германской авиации перевели поближе к Ленинграду.

Полковнику Бычевскому, неутомимому саперу, нравился Кузнецов, которого он прозвал «человек-пружина». Энергия и спокойствие Кузнецова казались неисчерпаемыми. Ему еще не было 40 лет, очень худой и бледный; заостренное лицо, тонкий нос придавали ему строгость. Но на самом деле это был человек мягкий, внимательный, почти всегда проявлявший такт. Он редко повышал голос, никогда не упрекал без оснований и в этом отношении был полной противоположностью многим партийным функционерам, включая его собственное начальство – Андрея Жданова.

Однажды ночью Бычевский сидел за столом и работал. Было уже четыре часа утра, когда вдруг зазвонил телефон. Кузнецов просил немедленно приехать в Мариинский театр. Какие возникли чрезвычайные обстоятельства, Бычевский не мог себе представить. Он поспешил в театр и застал там Кузнецова, возбужденного и взволнованного. Он показал Бычевскому множество танков и орудий из папье-маше, сделанных театральными художниками, и велел немедленно отдать приказ доставить эти макеты на соответствующие позиции за линией фронта.

К этому времени в немецком штурме наступила кратковременная передышка. Разбитая советская 11-я армия, которая прикрывала подступы к Шимску, являвшемуся якорем спасения озера Ильмень на Лужской линии, получила подкрепление. Ее усилили войсками Карельского фронта – 21-й танковой, 70-й гвардейской и 237-й стрелковой дивизиями. Обнаружив, что 56-й немецкий моторизованный корпус под командованием генерала Манштейна плохо прикрыт, советские силы его атаковали, взяли в клещи и за период с 14 до 18 июля отогнали немцев почти на 48 километров.

Как лаконично отметил Манштейн, «нельзя сказать, что корпус в этот момент находился в завидном положении. Последние несколько дней были критическими, противник всеми силами стремится сомкнуть кольцо окружения». 8-й нацистской бронетанковой дивизии пришлось отойти для переукомплектования, 56-й корпус потерял около 400 машин. Была устранена непосредственная угроза Новгороду и Ленинграду, стало чуть легче дышать.

Гитлер выказал некоторую озабоченность по поводу сложившейся обстановки. В своей директиве 19 июля он предупредил, что дальнейшее продвижение к Ленинграду может произойти, если восточный фланг группы армий «Север» будет защищен 16-й армией. 3-ю бронетанковую дивизию группы армий «Центр» перебросили на северо-восточное направление, чтобы прервать связь между Ленинградским фронтом и Москвой, а также укрепить правый фланг сил фон Лееба.

Гитлер вслед за своими указаниями лично посетил штаб фон Лееба 21 июля и потребовал «быстрей покончить» с Ленинградом.

Николай Тихонов и Виссарион Саянов побывали у генерал-майора А.Е. Федюнина, командира 70-й гвардейской дивизии, после того, как он успешно отогнал 56-й моторизованный корпус Манштейна. Штаб Федюнина был в Шелони, на поляне, окруженной лесом, недалеко от большого села Медведь. Тихонов знал Федюнина еще со времен Зимней войны с Финляндией. День был жаркий, летний, в такой день хорошо собирать ягоды, бродить по лесу, отдыхать возле прохладного ручья.

Уже около десяти дней на фронте спокойно. Однако ни расслабиться, ни радоваться генерал Федюнин себе не позволял.

«Тишина обманчива, – пояснил он. – Скоро должно что-то произойти. Мы помогли нашим лужским силам, но враг произвел перегруппировку. Он ударит здесь. Может быть, не эта дивизия. Но он знает нас, мы его били. Он ударит по 1-й дивизии ополченцев и двинется к Новгороду… Нам будет тяжело, но выбора нет, остается драться до последнего!»

Тихонов и Саянов наблюдали, как удлиняются тени. Наступал вечер. Прошла женщина с лопатой, часовой предупредил, что по ее полю, где растет картошка, немцы стреляют из минометов. Женщина пожала плечами и пошла дальше, сказав: «Темно будет, может, не заметят».

Кто-то спросил генерала Федюнина: почему он в парадной форме?

В ответ он рассмеялся. Был в этой форме, когда началась война, и не успел позаботиться, чтобы прислали другую, походную. «Завтра сменю», – сказал он.

Корреспонденты уехали, а день спустя, 13 августа, Тихонов был уже в Новгороде, древнейшем из русских городов. Старые стены сотрясал грохот артиллерийской канонады. Потоки людей шли через площадь. Опять новгородская земля в огне войны.

У одного из командиров Тихонов спросил, где находится 70-я гвардейская дивизия, и в ответ услышал, что она отступает на северо-запад под натиском новых германских дивизий.

«Вы давно из 70-й?» – спросил командир.

Тихонов объяснил. «Вы счастливый, – сказал командир, – немцы через час ударили. Генерал Федюнин убит…»[93]

Немцы были не единственными врагами.

Бычевский работал, почти постоянно поддерживая тесную связь с генерал-лейтенантом К.П. Пядышевым, командующим боевой группой, защищавшей Лужскую линию обороны. 23 июля Бычевский получил копию нового приказа, согласно которому лужский фронт подразделялся на 3 сектора, в каждом – свой командир и отдельный штаб. В этом, вероятно, есть определенный смысл, думал Бычевский. В конце концов еще 15 июля Верховное командование рекомендовало сократить войсковые части, поскольку многие советские командиры оказались не в состоянии справиться с большими соединениями. Но любое разделение фронта способствовало возникновению просветов между флангами, плохой связи, возникновению промежутков, через которые могли прорваться немецкие танки. До сих пор немцы добивались успеха именно таким образом. Зачем понадобилось разрывать Лужскую линию? А как же Пядышев? О его назначении в приказе ничего не говорится. «Пядышев, – писал затем Бычевский, – просто исчез».

Стали распространяться слухи, что он арестован. Бычевский не хотел этому верить. Начальник штаба Никишев на вопрос, заданный ему Бычевским, об аресте Пядышева ответил: «Не знаю», давая ясно понять, что не хочет об этом говорить.

В армии Пядышев отнюдь не был новичком – десять лет прослужил в Ленинградском военном округе, в 30-х годах возглавлял военное училище, руководил учениями и маневрами, возглавлял различные комиссии, которым поручалось заниматься ленинградскими оборонительными укреплениями. Он был награжден двумя орденами Красного Знамени, одерживал победы в Гражданскую войну. Высокообразованный командир, воспитанный человек, сдержанный, прямолинейный в личных отношениях, внимательный к чужому мнению.

Благодаря именно его инициативе и Попова (когда Жданов отсутствовал) так быстро развернулось строительство Лужской оборонительной линии. Именно он создал специальную лужскую артиллерийскую группу и подразделения на основе военных училищ. Не один Бычевский был высокого мнения о Пядышеве. Другой ленинградский ветеран, генерал Михаил Духанов, считал его одним из лучших военных руководителей, умным, опытным, энергичным, проявившим исключительные способности в подготовке вооруженных сил к боевым действиям, в руководстве войсками даже в таких ситуациях, когда неизбежны ошибки, путаница.

Почему арестовали Пядышева и при каких обстоятельствах, навсегда осталось неизвестным. И даже теперь – никаких публичных объяснений[94].

Но устранение Пядышева – лишь одно из множества мероприятий, предпринятых 23 июля. Было создано объединенное командование ПВО, охватившее не только сражающиеся фронты, но и сам Ленинград. Руководство созданием Лужской оборонительной зоны было поручено «тройке» во главе с секретарем горкома Кузнецовым, линию укреплений разделили на 5 секторов.

Еще один случай, связанный с этой встряской. 23 июля Вячеслав Малышев, народный комиссар тяжелой промышленности, позвонил на огромный Кировский завод и лично директору дал указание организовать противовоздушную оборону и противопожарные мероприятия.

Вся эта деятельность казалась какой-то исступленной, на грани истерии, даже паники.

Может быть, Пядышева расстреляли, чтобы остальные командиры осознали серьезность предупреждения, высказанного в приказе Ворошилова – Жданова 14 июля. Или, может быть, он стал жертвой замыслов НКВД, слишком запутанных, сложных, чтобы можно было в них разобраться.

В дальнейшем, после войны, когда советские военные историки начали изучать Ленинградскую битву, они склонны были все большее значение придавать Лужской линии в деле спасения Ленинграда от полной катастрофы. Немцев задержали на лужском фронте с 9 июля до 8 августа – почти месяц. Блицкриг задержали, нацистское расписание нарушилось. Дату гитлеровского парада победы пришлось отложить, затем снова отложить. За месяц, несмотря на жестокие бои, несмотря на немыслимые советские потери, на всем пространстве от Кингисеппа до озера Ильмень и старого Новгорода – лишь незначительные прорывы немцев. Линия держалась. Она держалась, несмотря на жертвы. Почти сметены были части дивизии народного ополчения. Дмитрий Константинов, опытный командир, расценивал понесенные потери как позорный провал. Даже Ф.И. Сирота, патриотически настроенный историк ленинградской эпопеи, отмечал «очень низкую боеспособность народного ополчения». Командиры были не опытней рядовых бойцов. Командира бригады Малинникова из 1-й дивизии народного ополчения, доблестной Кировской дивизии, пришлось снять за то, что в смягченной форме называлось «утратил контроль над войсками». Дело в том, что многие ополченцы были разгромлены, бежали и никто их не мог задержать. У людей было мало оружия и никакой подготовки, они часто даже забывали стрелять из винтовок по врагу. Многие потеряли оружие в первом бою, столь многие, что армейские пропагандисты предприняли специальную кампанию под лозунгами: «В оружии сила воина», «Потеря оружия – преступление перед Родиной».

После катастрофического опыта со 2-й дивизией народного ополчения было приказано назначить в эти части более опытных командиров. Когда была сформирована 2-я гвардейская дивизия народного ополчения, ее командиров и комиссаров пригласили в Смольный и затем направили в областные города под Ленинградом – для пополнения числа добровольцев людьми хоть с каким-то военным опытом, некоторых разыскали в Новгороде, сто человек были присланы с Урала. Но, несмотря на все это, Ворошилов и Жданов считали: дивизия плохо организована, плохо подготовлена, у нее слабое руководство.

И не одни только ополченцы были напрасной жертвой. Генерал Духанов не смог никогда примириться с тем, что курсантов пехотного училища использовали как боевой полк. Это были пехотные командиры, 1500 человек, участники войны с Финляндией, учившиеся на курсах усовершенствования в то время, когда началась война. Почти у всех был боевой и командный опыт. И не было ничего более важного для Ленинграда, чем увеличение числа офицеров с боевым и командным опытом. Использовать их в качестве пушечного мяса, чтобы одними штыками задержать нацистский таран, было нелепо с военной точки зрения. Генерал Пядышев был согласен с Духановым, хотел снять их с линии при первой возможности. Но еще до того, как возможность представилась, Пядышева от командования отстранили, расстреляли, а большинство курсантов пехотной школы погибло в бою.

Конечно, в конце концов оборонительные линии удержать не удалось. В тех условиях, которые застал Духанов, когда его самого назначили 19 июля командующим сектором Сабек – Ивановское Лужской линии, невероятное чудо, что они так долго продержались. Это был участок линии, который обороняли курсанты пехотного училища и 2-я дивизия народного ополчения. Прибыв на место, где он должен был встретить свои войска, в деревню Волосово, Духанов обнаружил лишь командира А.Д. Цирлина из Инженерной академии, адъютанта, шофера и отряд саперов. Остальные части были на позициях, связаться с ними не было возможности.

«Чудеса, – сказал Цирлин. – Здесь ничего нет. Штаб из трех человек и командный пункт на колесах. Никакой связи, ты сам себе связь. А части разбросаны, как семена в поле».

Пока Духанов искал командный пункт пехотного училища, ему встретилось подразделение связистов. На вопрос, чьи они, командир ответил:

– Мы прикреплены к генералу Духанову.

– А где он? – спросил Духанов.

– Кто его знает, – сказал командир. – Велели идти в Сабек, искать его там. Вот мы и ищем.

Духанов сообщил ему, что поиски закончены, однако предстояло еще найти командный пункт Кировской дивизии. Услышав грохот артиллерийских орудий, он велел шоферу ехать быстрей. Водитель встречного грузовика подал им знак остановиться.

– Что случилось? – спросил генерал.

– Танки. Немецкие танки прорвали фронт, там, где пехотные курсанты…

Он говорил торопливо, испуганно. Духанов поспешил вперед и увидел, что два танка действительно прорвались, но оба уже разбиты, догорают в противотанковом рву.

В эти дни писатель Дмитрий Щеглов еще проходил подготовку на краткосрочных курсах народного ополчения. Его часть была расквартирована в Павловских казармах, где когда-то помещалась личная охрана царя. Коридоры были забиты койками. Они тренировались на Марсовом поле между рядами зенитных орудий, управляемых девушками; лица девушек были торжественно-серьезны; орудия установили в блиндажах и землянках, вырытых на месте, где некогда проходили царские парады. Каждый вечер Щеглов ходил гулять в заброшенный старый сад возле Русского музея, исторического места.

Настроение было бодрым. Он слышал об успехе контрнаступления у Шимска, где понес тяжелые потери 56-й германский бронетанковый корпус. Наконец немцев задержали. День победы придет, может быть, уже скоро. Вскоре, правда, опять были плохие новости. Немцы прорвались через реку Плюссу.

Вечером 26 июля состоялся концерт для бойцов ополчения. Поэтесса Елена Рубина читала пародию на Гитлера: «Все хорошо, клянусь, мой фюрер». Выступление имело большой успех. Затем Николай Черкасов прочел монолог старого профессора Полежаева из великолепного патриотического фильма «Депутат Балтики»; монолог завершался такими словами: «Счастливого пути, красные воины!»

30 июля опять собрали ополченцев, на следующий день им предстояло выехать на фронт.

Щеглов сказал в своем выступлении:

«Товарищи! Многие из нас – отцы. Мы должны смело глядеть в будущее – в лицо своим детям, перед которыми будем держать ответ. Сыновья и дочери когда-нибудь спросят: «Что ты сделал, чтобы отразить врага?» И не только наши дети – их матери, наши жены, тоже спросят: «Что ты сделал, чтобы уничтожить захватчиков?» Скоро будет ясно, что и как мы ответим».

Присутствовавшие аплодировали. На следующий день их направили в части, а Щеглова задержали в Ленинграде. Через четыре дня, когда его дочь вернулась из Кингисеппа, где рыла окопы, он еще находился в городе. Она прошла пешком около 50 километров и едва успела сесть в последний поезд из Ижорска: пробилась к вагону и, ухватившись за поручень, вскочила на нижнюю ступеньку.

«Враг близко», – записал в своем дневнике Щеглов.

Да, близко. И скоро он подойдет еще ближе.

Прорыв Лужской оборонительной линии

В ночь с 7 на 8 августа полковник Бычевский и полковник Г.В. Мухин с остатками руководимого им подразделения курсантов пехотного училища продолжали свои непрерывные, бесконечные попытки создать какое-то заграждение, которое замедлило бы наступление немцев. А в 8 часов утра блиндаж, где располагался штаб, закачался, как при землетрясении. Задрожали доски, земля между ними осыпалась тонкими струйками, похожими на водные ручейки. Началось германское наступление с целью сокрушить лужский оборонительный рубеж.

Фон Лееб перегруппировывал свои силы. В соответствии с новой директивой – № 34 – Верховного командования от 30 июля его две армии и грозная 4-я бронетанковая группа получили подкрепление – 8-й авиационный корпус бомбардировщиков-штурмовиков. Цель фон Лееба – прорвать советские рубежи на Луге, окружить Ленинград и соединиться с финскими армиями на Карельском перешейке.

Фон Лееб теперь имел 29 дивизий, укомплектованных на 80–90 %! Против него – 15 слабых советских дивизий. Гальдер отметил в своем дневнике 3 августа, что «ввиду несоответствия сил группа армий «Север», очевидно, не встретит непреодолимых трудностей».

Фон Лееб разделил армии на три группы. 41-й моторизованный корпус и 38-й армейский из 4-й бронетанковой группы должны были нанести удар в Ивановском и Сабеке и устремиться к Ленинграду через Копорское плоскогорье. Севернее и западнее фон Лееб расположил 58-ю пехотную дивизию, которая охватила территорию от верховья реки Плюссы до озера Пейпус.

А на юге находилась лужская группа, как называл ее фон Лееб, – три дивизии и 56-й моторизованный корпус 4-й бронетанковой группы. Лужская группа должна была устремиться к Ленинграду через город Лугу и далее прямо по шоссе Луга – Ленинград. 8-я бронетанковая дивизия была в резерве.

Самая южная группа включала 28-й и 1-й армейские корпуса, устремленные на участок фронта в районе Новгород – Чудово; защищала этот участок фронта 48-я советская армия.

Чтобы усилить натиск, фон Лееб надеялся вскоре двинуть в наступление еще 5 дивизий своей 18-й армии, участвующих в осаде Таллина. Южнее вела бои против 11-й и 27-й советских армий его 16-я армия, рвавшаяся к озеру Ильмень.

Грохочущая канонада, которая сотрясла блиндаж Бычевского и Мухина, была началом предпринятого фон Леебом наступления. Адъютант крикнул Бычевскому: «Вчера ночью один наш разведчик пошел в Редькино. Насчитал там 60 немецких танков. А у нас артиллерии мало».

Мухин и Бычевский по боковой траншее подползли к передовому пункту наблюдения и увидели: над позициями с гулом несутся 30 «юнкерсов» на небольшой высоте. Командиры скользнули назад в блиндаж, укрытый мешками с песком, в это время 9 самолетов, отделившись от строя, сбросили бомбы.

После получасовой артиллерийской подготовки немцы смолкли. Мухин был у телефона, говорил с капитаном Волковым из своего 2-го батальона. 25 танков устремились к позиции Волкова, через 5 минут он сообщил, что 3 танка горят, а немецкая пехота наступает. Позже Мухин опять позвонил и узнал, что атака отбита.

Всеволод Кочетов, начинающий военный корреспондент, и его спутник Михалев провели ночь с 7 на 8 августа в Ополье, расположившись на кладбище среди могильных плит. Ночь была теплая, сухая. В придачу к пистолету ТТ Кочетову удалось приобрести карабин. Карманы его были наполнены гранатами, подушкой служил рюкзак, заполненный мятыми блокнотами, полотенцами, мылом, бритвой.

Как позже объяснял Кочетов, он провел эту ночь в столь высокой степени готовности потому, что, судя по многим признакам, надвигалось немецкое наступление.

Шум, который его разбудил, напоминал извержение вулкана. Слепящий свет молнией вспыхнул на горизонте. И земля содрогнулась. Кочетов понял, что действует железнодорожная артиллерия.

Он отправился во 2-ю дивизию народного ополчения, но дороги были забиты: санитарные машины, мотоциклисты, машины связи, беженцы, толкавшие перед собой тележки с домашним скарбом, крестьяне, которые гнали коров, коз и свиней. Рядом с толпой бежали десятки дворовых собак, воющих, лающих. Тогда Кочетов решил двинуться к сектору пехотного училища. Но, добравшись до села Яблонцы, они с Михалевым увидели картину всеобщего отступления – армейские грузовики, тяжелые орудия, передвижные радиостанции, толпы солдат, усталых, с потемневшими лицами, перевязанных бинтами, у некоторых тусклый, погасший взгляд, многие без оружия. Позади них слышны были раскаты тяжелых орудий.

Никогда раньше Кочетов не видел отступления. Ужасное зрелище – солдаты, солдаты, солдаты безнадежно плетутся по дороге. Никто не руководит, не направляет, и нельзя остановить безнадежный человеческий поток. Наконец он увидел лейтенанта и спросил, где бойцы из пехотного училища. «Они еще там», – лейтенант указал в направлении поля боя.

Кочетов побеседовал с несколькими отступавшими, которые говорили о непреодолимом огне, страшных танках, о парашютистах и обходных маневрах. Казалось, немцы всемогущи, беспощадны, непобедимы. Они сбрасывали дождем листовки с (лживыми) сообщениями о падении Ленинграда и Киева.

Положение не было таким ужасным, как это представлялось неопытному корреспонденту, но оно было трудным. Кочетов решил прекратить поиски пехотного училища.

В действительности, как ни плохи были дела у русских, у немцев они тоже были не особенно хороши. Гальдер писал в дневнике 10 августа, что достижения фон Лееба «весьма незначительны».

«То, что мы сейчас делаем, – писал он, – это последняя, отчаянная попытка не позволить русским удержать линию фронта и перейти к позиционной войне… Критическая ситуация все более ясно показывает, что русский колосс был нами недооценен».

Фронт ненасытно поглощал человеческие ресурсы. 23 июля Жданов приказал мобилизовать 105 тысяч человек на строительство Лужской линии укреплений и 87 тысяч на создание Гатчинского укрепленного района. Секретари партийных организаций получили приказ незадолго до 12 часов дня, а к 5 вечера людям следовало быть наготове, имея при себе обмундирование, лопаты, кирки, продовольственные пайки.

Чтобы подстегнуть работы, все время помногу раз туда направляли партийных работников, потому что в некоторых местах боевой дух снизился и на людей оказывали воздействие немецкие листовки, утверждавшие, что сопротивление бесполезно. Три секретаря, B.C. Ефремов, А.М. Григорьев и П.А. Иванов, были направлены в Кингисеппский район и прибыли 28 июля в 8 часов утра.

«Жители уже убежали, – вспоминал Иванов. – Город горел. Единственной оставшейся в городе силой было подразделение железнодорожной охраны, защищавшее станцию и готовившееся взорвать мост через реку.

На следующее утро мы поехали в Веймарн, где несколько эшелонов еще работали на укреплениях. Только начали давать людям задания, как над станцией появилось звено «юнкерсов». Некоторые укрылись в лесу, но все равно было много жертв. Сотни людей работали сначала под бомбежкой, потом под минометным огнем, не хуже опытных военных саперов».

Хотя было мобилизовано от 500 тысяч до 1 млн ленинградцев[95] на рытье окопов и строительство укреплений (трудились даже дети 14–15 лет), рабочих рук все равно не хватало. 30 тысяч человек отправили работать на Копорское плоскогорье между Кингисеппом и Ленинградом, почти 100 тысяч – в Гатчинский район.

На досках, где вывешивали фронтовые сводки, появлялись объявление за объявлением. На доске в музее Эрмитаж висели призывы: «На траншеи!», «В Лугу – на траншеи!», «В Кингисепп – на траншеи!». Ада Вильм, ученый секретарь Эрмитажа, поехала с группой сотрудников под Толмачево. Она с детства знала эти места, собирала тут ягоды, грибы. Здесь гуляла в долгие летние ночи. А теперь они с товарищами рыли траншеи.

«Когда мы прибыли с заступами, кирками, лопатами, – вспоминала Ада, – артиллерийская канонада непрерывно звучала вдалеке. Это потом уже мы привыкли к вою снарядов, к близким взрывам.

Мы все рыли, пока фашистские танки не подошли к нашему сектору. В тот вечер мы собрались возвращаться в Ленинград».

К тому времени Толмачево было оставлено, а пламя горящей Луги поднималось к небу. Сотрудники Эрмитажа всю ночь пробирались через лес, на рассвете пришли на станцию и сели в последний ленинградский поезд.

Грязные, пыльные, измученные, в рваной одежде, с рюкзаками и лопатами вернулись они в Эрмитаж; их сразу послали на собрание, где выступила заместитель директора Милица Матье, ведавшая третьей по счету отправкой музейных сокровищ. Нельзя терять время. За работу! За работу!

Генерал Попов и секретарь горкома Кузнецов непрерывно были на ходу, пытаясь укрепить фронт. То они были у Мухина и курсантов-пехотинцев, то во 2-й дивизии народного ополчения, то у генерал-майора В.В. Семашко, командующего всем этим сектором, включая Кингисепп.

Они бросили на фронт еще одну дивизию народного ополчения, 4-ю, и пытались предпринять контрнаступление вместе с ополченцами Кировского завода. 4-я дивизия насчитывала 10 815 человек, в том числе 2850 коммунистов и комсомольцев. Но в ней было всего 270 пулеметов, 32 пушки, 78 минометов. Из каждых 10 командиров лишь один имел боевой опыт[96]. Положение безнадежное. Советские воины пошли против 5 германских дивизий, включая 2 бронетанковые, контрнаступление распалось на части, его направление смешалось, связь была вдребезги разбита.

Бычевский пришел в штаб Семашко ночью 11 августа, когда подведение страшных итогов подходило к концу.

Кузнецов укорял Семашко за неправильное руководство 4-й дивизией народного ополчения.

«Не забывай, – резко говорил Кузнецов, – это рабочие Ленинграда».

«Алексей Александрович, – протестовал Семашко. – Ни малейшей тени сомнения не хочу бросить на рабочих. Но дивизия сформирована три дня назад. У нее ни капли боевого опыта. Люди никогда не стреляли даже из винтовки. Они прошли пешком 40 километров до своей позиции, а я уже получил приказ перейти в контратаку. И они сразу нарвались на танки…»

«Неподготовленные, не были под огнем, – прервал Кузнецов. – А кто, как не ополченцы, удерживали целый месяц Лужскую линию? Кто в тот же день поджег полсотни танков? Братья Ивановы и другие рабочие с мясокомбината. Они тоже никогда не были под огнем, но ведь отбивались бутылками с горючим… Товарищ Семашко, больше нет дивизий, чтобы вам прислать. Что есть, тем и довольствуйтесь. Но дорогу от Кингисеппа до Волосова противник не смеет перерезать. Категорический приказ Военного совета».

«Есть, – сказал Семашко, поглядев на часы. – Рассвет скоро». Он ушел из блиндажа, чтобы выполнить все что мог.

Генерал Попов остался в укрытии, он шагал, как тигр, из угла в угол, нервно хрустел суставами пальцев.

«Весь 4-й танковый здесь. Подонки! – сказал он. – Скоро их тут будет дважды двести».

А у Семашко танков осталось меньше 50.

И позиции он не смог удержать, несмотря на категорические приказы Военного совета, несмотря на боевые качества ленинградских рабочих, несмотря на угрозы Кузнецова. И фронт Кингисепп – Волосово был прорван – всего за 24 часа. Ни приказы, ни героизм, ни кровь не могли задержать немецкие танки.

Тысячи мужчин и женщин рыли противотанковые рвы и траншеи. Копали землю, копали, все копали… Но удержать рубежи было невозможно. Фон Лееб двинул резервную бронетанковую дивизию – 8-ю, которая 12 августа перерезала железную дорогу Кингисепп – Гатчина, захватила Веймарн. Кингисепп был обречен. И все же Красная армия продолжала биться. 13 августа ее почти вытеснили из города, но она ворвалась снова 16 августа. Защитники Кингисеппа, измученные, грязные, израненные, отступили к Гатчинской укрепленной зоне, но сражение не кончилось. 20 августа 11-я советская стрелковая дивизия штурмовала Кингисепп с запада и вскоре его освободила. На то, чтобы выбросить немцев из города, ушло менее суток.

Но распад лужской обороны, раз начавшись, продолжался повсеместно. Прорыв оборонительной линии у Луги, почти одновременно – разгром новгородской позиции. 13 августа пал Новгород, несмотря на героическое сопротивление 48-й и 11-й советских армий. Но их отчаянным усилиям помешали неудачные действия штаба 34-й советской армии, которая должна была участвовать в контрнаступлениях. Немцы установили контроль над позициями в районе озеро Ильмень – Старая Русса и к 25 августа погнали русских назад от реки Ловати.

О том, чего стоила русским такая борьба, можно судить по спискам личного состава 48-й советской армии под командованием генерал-майора С.Д. Акимова после ее отхода на север, где она пыталась удержаться на 50-километровом фронте возле озера Пейпус. На 24 августа эта армия – так называемая армия – насчитывала в целом 6235 человек. Винтовок было 5043, то есть 5 винтовок на каждые 6 человек. Тяжелых орудий – 31; три 45-миллиметровых, десять 76-миллиметровых, двенадцать зенитных 76-миллиметровых полевых орудий, четыре 122-миллиметровых миномета, два 152-миллиметровых миномета и 75 пулеметов.

На деле 48-я армия понесла бо`льшие потери, чем некоторые части, защищавшие Ленинград. Но ненамного большие. Да и у немцев были немалые потери. Один немецкий офицер назвал «дорогой смерти» лужскую оборону. Генерал Гёпнер, командующий 4-й германской бронетанковой группой, отмечал, что его солдатам приходилось пробиваться через 1236 полевых укрепленных пунктов и 26 588 мин.

Определенная доля правды была в переданном по радио обращении фон Лееба к войскам, когда они наконец прорвались через Лужскую линию:

«Солдаты! Перед вами не только остатки большевистской армии. Это последние жители Ленинграда. Город пуст. Один последний удар, и группа армий «Север» будет праздновать победу!

Скоро кончится сражение с Россией!»

Но, воодушевляя войска этими звонкими фразами, фон Лееб одновременно совсем другими словами отчаянно умолял германское Верховное командование о подкреплении, о помощи. Гальдер хладнокровно сообщал 15 августа, что фон Лееб подвергнут наказанию, поэтому «не будет возможности дать приказ о переводе моторизованных корпусов в группу армий «Север». По-моему, это серьезная ошибка». Далее он отметил, что «неистовые требования группы армий «Север» прислать инженерные войска, артиллерию, авиацию, зенитные части (во главе 3 бронетанковых дивизий) отклонены».

У ленинградского командования день за днем, час за часом все ограничивались возможности принятия решений.

Таллин, база Балтийского флота, остался в тылу; вплотную окруженный, он продолжал сражаться. Неизвестно было, сколько он еще продержится. Карельский фронт распадался. Ворошилов и Жданов его обескровили, пытаясь укрепить рубежи вокруг Ленинграда и перебрасывая туда войска. В любой момент финны и немцы могли прорвать оборону города с севера.

Уже не осталось резервов. 13 августа начальник штаба Ленинградского военного округа генерал Никишев докладывал начальнику Генерального штаба маршалу Б.М. Шапошникову: «Трудность нынешней ситуации состоит в том, что ни командиры дивизий, ни командиры армий, ни командиры фронтов не имеют каких бы то ни было резервов. Чтобы преодолеть малейший прорыв, та или иная часть должна без предварительной подготовки сама на месте спешно изыскивать способы».

Никишев сообщил Шапошникову, что у Ленинградского фронта, кроме неподготовленных ополченцев и разгромленных частей, отступивших из Литвы и Латвии, почти некому отражать наступление фон Лееба. Просто нельзя надеяться, утверждал Никишев, что эти силы остановят немцев, продолжающих бросать в бой сравнительно нетронутые моторизованные и бронетанковые соединения. И он предъявил Генеральному штабу головокружительное требование: «минимум» 12 дивизий, 400 самолетов и 250 танков.

Утром 14 августа, где-то от 5 до 6 утра, когда Бычевский позвонил, чтобы узнать последние новости, Никишев сказал ему о своем письме в Генеральный штаб. Это был единственный за сутки спокойный час в штабе Никишева. Обычно генерал засыпал на час-два за столом, положив на бумаги голову и сжимая перо в руке.

Усталый и сердитый, Никишев спросил Бычевского, даст ли, по его мнению, Генштаб войска для спасения Ленинграда. Он мельком взглянул на стену, где висела карта, видно было, как глубоко врезались в расположение фронта синие стрелы нацистских колонн. Он сказал, не дожидаясь ответа: «Ну, конечно. Не дадут нам войска. Но все равно послать просьбу надо было».

Он сердился на Ворошилова, который возглавлял Военный совет Ленинграда, винил его в переброске войск из северного сектора на Северо-Западный фронт в Ленинградской области.

Через три дня из Москвы поступили приказы в ответ на просьбу Никишева. С Северо-Западного фронта на Северный (главный Ленинградский фронт) были переведены 3 дивизии, а 19 августа – 48-я армия.

Но с военной точки зрения значение этой переброски вызывало сомнение. В сущности, она могла открыть немцам путь для окружения Ленинграда.

На Северо-Западном фронте была предпринята довольно успешная контратака в районе Старой Руссы, немцев удалось отогнать назад на 50–55 км. Для отражения удара фон Леебу пришлось бросить в бой в Старой Руссе 56-й моторизованный корпус и дивизию СС «Мертвая голова». Он использовал также 39-й моторизованный корпус, переброшенный из Смоленска. Немцы оценивали свое положение как «временный кризис».

Советские армии, 11-я и 34-я, противодействовали нацистской контратаке, хотя на деле были гораздо слабей мощной ударной силы нацистов.

К тому же, в частности у 34-й армии, было слабое руководство.

И как раз в такой момент эти армии были ослаблены из-за перемещений, произведенных по требованию Никишева. Как печально заметил сам Никишев, «теперь мы их можем получить, а следом за ними – целый германский корпус».

Переброска 48-й армии оказалась мероприятием роковым. Это измотанное подразделение, всего лишь остов прежней армии, оказалось единственным на пути у 4 быстроходных германских дивизий, устремившихся к железной дороге Москва – Ленинград.

Нацистские дивизии ударили в главном пункте между обоими ленинградскими фронтами, Северным и Северо-Западным, оттеснили в сторону остов, сохранившийся от 48-й армии, толкнули его на восток. Генерал Духанов был на поле сражения. Узнав, что 48-я отступает на восток вместе с частями Северо-Западного фронта, он сказал: «Как ужасный, нелепый сон». Движение советских войск на восток (больше, чем на север) открыло все подступы к Ленинграду.

Эта ошибка, полагал Духанов, даст возможность немцам окружить город. Правда, силы Ленинграда, все сообща, могли все равно оказаться не в состоянии помешать немцам сомкнуть кольцо. Но, отойдя на восток, советские войска оставили неприкрытый просвет на десятки километров.

Нацисты парадным маршем проникли прямо через него.

«В тот период армия была на колесах», – вспоминал генерал-лейтенант А.В. Сухомлин, начальник штаба 54-й армии. Москва прилагала героические усилия, стараясь отправить на север к Ленинграду части из резервных эшелонов, сформированных восточнее Москвы. Постоянно шло движение войск от Карельского перешейка к югу и западу от Ленинграда. День и ночь перемещались войска между западом, юго-западом, востоком. Бесконечная задача, выполнять ее – как носить воду решетом. С той же быстротой, с какой части перебрасывали с севера для укрепления юга или юго-запада, следовало новое ухудшение положения на юго-востоке.

Никакие меры, принимаемые в Ленинграде, не могли остановить кровавое уничтожение человеческих ресурсов или поток германских танков, неодолимо подступавших к городу.

Враг у ворот

Центром обороны Ленинграда был Смольный, крупный ансамбль, расположенный, как и Зимний дворец, на берегу Невы. С ленинских времен там размещалось руководство партии. Давно уже Смольный, а не Генеральный штаб являлся руководящим военным центром. Здесь Жданов день и ночь работал, жил. Бесконечные дни, бессонные ночи… Все меньше подтянутости в его расслабленной фигуре; он все больше курил; на письменном столе валялись, накапливаясь, пустые пачки «Беломора» и «Памира», помощники их убирали.

В подвалах Смольного располагался огромный командный пункт. Там у длинного стола был центр связи, мужчины и женщины в военной форме сидели у телеграфных аппаратов Бодо, передавая приказы и сообщения во все концы фронта. Здесь была совершенно секретная линия ВЧ, соединяющая Ленинград с Москвой. И здесь, когда объявлялась воздушная тревога, работали Жданов и весь верхний эшелон ленинградского партийного, правительственного и военного руководства.

Смольный усиленно охранялся. На соседних зданиях и в окружающих парках установили зенитные орудия. Лабиринты траншей, пулеметные гнезда вокруг Смольного. Четыре танка охраняли вход, поблизости у набережной Невы – катер, оснащенный артиллерийским вооружением.

Во время тяжелых воздушных налетов прямых попаданий в Смольный не было, однако начиная с 8 сентября в его окрестностях падало много бомб, весом от 250 до 500 кг. Были прямые попадания в водонапорную башню и Крестьянский двор, лишь в 90 метрах от главного здания Смольного.

Большую часть времени Жданов работал в своем кабинете на третьем этаже. Кабинет находился в правом крыле здания, это было удобно, потому что кабинеты сподвижников Жданова, остальных секретарей ленинградской партийной организации, находились там же. А этажом ниже располагались штаб Ленинградского фронта и кабинеты штабных сотрудников; рядом с центральной лестницей – кабинет командующего фронтом, где проводились заседания Военного совета.

Позади стола Жданова на стене висел портрет Сталина, слева – Маркса и Энгельса. Этим исчерпывалось украшение кабинета. К письменному столу был приставлен длинный стол, покрытый красным сукном, заваленный картами, папками для бумаг. Светло-коричневые и темно-каштановые папки с бумагами, перевязанные толстыми лиловыми шнурками, – повседневная трудовая ноша советского бюрократа.

Из немногих постоянных предметов на столе – письменный прибор из уральского самоцвета, отделанный сталью, подарок рабочих Кировского завода. С одной стороны стола – книжная полка со стеклянными дверцами, аккуратно покрытая зеленым сукном, а в ней – груды папок.

Здесь он работал час за часом, день за днем. От бесконечного курения обострялась давняя болезнь – астма, он хрипел, кашлял. Военной формы он не носил, хотя имел воинское звание генерал-лейтенанта (как и все высшее партийное руководство), ходил в старой гимнастерке защитного цвета, как было принято у партийных работников с первых лет революции.

Жданов был коренаст, неуклюж. Перехваченная широким поясом на толстой талии, топорщилась складками гимнастерка, слегка вздымаясь на животе. Глубоко запавшие, угольно-темные глаза горели; напряжение испещрило его лицо морщинами, которые резко обострялись, когда он работал ночи напролет. Он редко выходил за пределы Смольного, даже погулять поблизости в пустынных садах, где теперь размещались всевозможные зенитные батареи, полевые радиостанции, воинские грузовики, временные лагерные стоянки, прожекторные части, парки машин связи и командного состава.

В его каштановых волосах с рыжеватым отливом не было и намека на седину. Толстые пальцы сильно изъедены были никотином, хотя сигаретам он предпочитал обыкновенные русские папиросы с длинным картонным мундштуком.

В Смольном были кухни и столовые, но почти всегда Жданов ел только в своем кабинете. Ему приносили еду на подносе, он торопливо ее проглатывал, не отрываясь от работы, или изредка часа в три утра ел, по обыкновению, вместе с одним-двумя главными своими помощниками. Он постоянно пил чай, по русскому обычаю вприкуску, из стакана в серебряном тисненом подстаканнике и по возможности с кусочком лимона.

Ночью в Смольном работа кипела так же, как и днем. Бычевский часто приезжал туда рано утром, в пять утра все кабинеты были заняты, открывались и закрывались двери, деловито носили бумаги из комнаты в комнату курьеры и служащие, входили и выходили военные, звонили телефоны, выстукивали телеграфные ключи в отделе связи. Именно в Смольном Жданов и Ворошилов разрабатывали стратегию обороны Ленинграда.

Именно здесь встречался Жданов с высшим военным руководством, с городскими руководителями, которым он поручал так много мероприятий военного характера. Здесь он выступал перед комсомольцами, на чьи неокрепшие плечи должно было свалиться все больше тягот, и перед партийными активистами, которых в последний момент призовут спасти Ленинград от гибели.

Перспектива, что коммунистов действительно призовут вести в городе тяжелые партизанские бои, отбивая улицу за улицей, дом за домом, комнату за комнатой, становилась все более реальной.

Всю ночь Жданов и Ворошилов работали над военными задачами, весь день до вечера – заседания, конференции, митинги, воодушевляющие беседы, проходившие обычно без всяких формальностей: инженеры и другие специалисты приходили на заседания Военного совета и уходили, принимали участие или нет, в зависимости от необходимости или по желанию.

Жданов и Ворошилов встречались с редакторами «Ленинградской правды», стремясь усилить ее работу по линии пропаганды. Им удалось освободить от службы в армии нескольких опытных корреспондентов и поручить им освещать военные события более реалистично, чем это могли сделать начинающие репортеры, вроде Всеволода Кочетова и его приятеля Михалева. Были попытки предоставить больше информации, в частности о боях на Ленинградском фронте. До сих пор для многих оставалось неясным действительное положение вещей, доходили обычно лишь слухи.

21 июля в Смольный пригласили военное руководство – командный и политический состав. Жданов и Ворошилов их предупредили, что для самонадеянности нет ни малейших оснований. Выступавшие, один за другим, подчеркивали необходимость быстрого строительства укреплений.

Обсуждались недостатки строительства, споры между специалистами. Решено было возложить ответственность на единое управление по строительству оборонительных сооружений, руководить управлением должен был секретарь горкома Кузнецов.

24 июля в Смольном было еще одно собрание – встреча партийного актива под председательством секретаря горкома Кузнецова.

Первым выступил Ворошилов. «Самая главная задача – не пустить в город врага», – сказал он. Потом выступил Жданов: «Враг хочет разрушить наши дома, захватить наши заводы, уничтожить наши достижения, покрыть наши улицы и площади кровью бесчисленных жертв и поработить свободных сынов Родины. Этому не бывать!»

Весь партийный актив Ленинграда встал в ответ на призыв Жданова, и в зале, где Ленин провозгласил начало большевистской революции, прозвучала торжественная клятва «умереть, но не отдать город Ленина». Потом все пели Интернационал. Устанавливалось круглосуточное дежурство всех членов и кандидатов партии, были составлены планы для коммунистов, комсомольцев и рабочих отрядов по защите города – каждого квартала, каждого дома.

При всей тревоге, при всей кризисности ситуации не приняли никаких мер по охране продовольствия. Еще 22 июля начались набеги на продовольственные магазины, а организованные попытки установить контроль над резервами предприняты не были. С 18 июля все крупные советские города перешли на карточную систему. Продовольственные нормы в Ленинграде были те же, что во всей остальной стране, – 800 г[97] хлеба в день рабочим, 600 – служащим, 400 – иждивенцам и детям. От 2200 г мяса в месяц для рабочих до 600 г для иждивенцев и детей. Вполне достаточные нормы крупы, жиров, сахара.

Как отмечала в своем дневнике Елена Скрябина, «пока ничего страшного, жить можно».

Коммерческие магазины, в общей сложности 71, открылись в день установления карточной системы. В них можно было купить без карточек все что угодно и в любом количестве: сахар, масло, мясо, икру. Но цены были высокие. Килограмм сахара стоил 17 рублей. Люди толпились в этих магазинах, смотрели на цены и, ворча про себя, уходили. В ресторанах еда отпускалась без карточек, вкусная или невкусная, но такая же, как всегда.

В Эрмитаже работа шла день и ночь. Профессор Орбели не мог успокоиться, пока не были отправлены все сокровища. Все чаще задерживалась упаковка, потому что сотрудников Эрмитажа забирали на рытье окопов, на военную службу. С невероятными усилиями отправили 20 июля вторую партию, заняли 23 вагона. 422 ящика, 700 тысяч отдельных предметов. 14 сотрудников сопровождали поезд, отправлявшийся в неведомый пункт назначения, теперь известно куда – в Свердловск. Еще третий поезд, планировал Орбели, – и дело завершится.

На доске объявлений Эрмитажа когда-то вывешивались сообщения о лекциях по искусству, об археологических находках, теперь там появились объявления другого рода: смерть С.Н. Аносова, археолога, – первая жертва из числа сотрудников Эрмитажа, погиб в Красной армии при исполнении воинского долга.

На столе Орбели – телеграммы из горкома, от Военного совета, из городского совета: «Предлагается из числа трудоспособных мобилизовать на оборонительные работы 75 человек. Обеспечить всех мобилизованных лопатами, кирками, ломами, пилами, топорами. Каждому мобилизованному иметь запас продуктов на 5 дней, кружку, ложку, котелок, смену белья, теплую одежду и деньги.

Предупредите всех мобилизованных, что работы продлятся не менее 2 недель».

Александр Штейн, драматург, жена которого была на «Ленфильме» художницей, служил теперь на Балтийском флоте в Кронштадте. Как-то в конце июля его отпустили на четыре часа в Ленинград. Эвакуация детей была в разгаре – тех, кого привезли из Лужского района, и тех, кого еще никогда никуда не отправляли. Он увидел, что Невский проспект забит автобусами, трамваями, в которых полно плачущих детей, встревоженных родителей. Военная музыка раздавалась из громкоговорителей. Ребятишки тащили огромные узлы с вещами, коробки. На Аничковом мосту, без прославленных коней Клодта, которых давно закопали из-за бомбежек, образовалась пробка.

Витрины огромных магазинов на Невском обложены мешками с песком, крест-накрест заклеены бумажными полосами, вырезанными из старых газет. Повсюду висели военные плакаты: «Ты вступил в народное ополчение?» На другом плакате было ярко-синее море и на море линкор, все его пушки извергали багровое пламя.

Поток автобусов двигался к станции, где собрались огромные толпы. Женщины все пересчитывали своих подопечных… 110… 112… 114. У многих детишек были на спине рюкзачки защитного цвета. И жена Штейна была там с их 6-летней дочкой Таней – в глубокий тыл, куда-то на Урал… всего на 2 недели, убеждали матери детишек и самих себя.

Эвакуация из Ленинграда все время то начиналась, то прекращалась. В основном эвакуировали детей, сначала поблизости за город, потом на Урал и в другие отдаленные районы. Для организации выезда Ленсовет создал специальный отдел, до 11 августа из Ленинграда отправили 467 648 человек[98]. Но в большей мере это восполнялось потоком беженцев, прибывавших из Прибалтийских республик. 10 августа решено было отправить из города еще 400 тысяч женщин и детей. Всего через 4 дня эта цифра достигла 700 тысяч. На деле такое количество людей вовсе не было эвакуировано. Когда сомкнулось кольцо блокады, 216 тысяч человек были подготовлены к отъезду, но не уехали. В поездах не могли вывезти такое количество людей, и вдобавок железные дороги подвергались тяжелым бомбежкам, например 15 августа. Чудовскую железнодорожную станцию атаковали 105 немецких бомбардировщиков, а 18 августа они разбили мост через реку Волхов на линии Ленинград – Москва, прервав таким образом движение.

«С катастрофическим опозданием, – отметил один из очевидцев, – мы пытались вывезти из города женщин и детей. Мы их собирали, помещали в вагоны, отправляли за 10–12 километров от станции Сортировочная, до Рыбацкого или еще куда-нибудь, где они ждали на путях, по 8–10 эшелонов. Ждали 3 дня, 5 дней, неделю, ожидая отправки ежеминутно, не имея возможности связаться со своими семьями, которые думали, что они давно уехали. У большинства из них не было денег, а взятая на дорогу еда была сразу съедена».

И до последнего момента большинство ленинградцев считало отъезд чем-то неприличным, почти трусостью. За это городу предстояло вскоре дорого заплатить. Ответственность за это и за многое другое несут партийные организации, потому что именно партийные руководители, от Жданова до рядовых секретарей, призывали не уезжать и стыдили всех (кроме женщин с детьми), кто старался уехать.

Вместе с детьми из Ленинграда вывезли много продовольствия, для того чтобы прокормить их в отдаленных районах Урала, Средней Азии, на Волге. Неизвестно, сколько именно продуктов было вывезено из Ленинграда, но в один лишь день 7 августа отправили в Кировскую область 30 тонн сахара, 11 тонн масла, много крупы и муки.

Все трудней становилось поддерживать на достаточном уровне производство, особенно военное. В соответствии с приказом Государственного комитета обороны от 11 июля заводы из города вывозили, хотя и медленно. К 1 августа погрузили в 180 товарных вагонов оборудование Невского машиностроительного завода и отправили в Свердловск. Кировский машиностроительный завод послал 81 вагон с оборудованием в Барнаул, Дизельный завод – 70 вагонов в Горький. Были большие сомнения насчет эвакуации крупных заводов, вроде Кировского сталелитейного, Ижорского. Но в августе около 3000 рабочих Кировского завода и часть оборудования были отправлены в Челябинск. Часть Ижорского оборудования тоже вывезли. Началась невероятная путаница. Даже в 1943 году директор крупного завода имени Жданова все еще пытался собрать свое оборудование. Часть машин была отправлена в Ташкент, остальные – на Урал. К 27 августа из Ленинграда было отправлено примерно 59 280 вагонов машинного оборудования, в том числе 56 тысяч электромоторов, 22 котельные установки, 23 гидротурбины. К 1 сентября эвакуировали почти 100 заводов – полностью или частично.

Некоторые заводы забирали с собой сырье и другие запасы. 29 июля категорически было запрещено увозить железо, сталь и другие металлы. Примерно неделю спустя всем ленинградским заводам установили норму топлива, начались работы по оборудованию огромных котлов (на электростанции № 5, на Кировском заводе и др.) с целью приспособить их для использования торфа и дерева.

Все трудней становилось выполнять первостепенные задачи, такие как указание, данное Кировскому заводу, начать серийное производство полевых орудий. Задание было распределено между 38 отдельными заводами, но все-таки лишь 133 орудия было изготовлено в июле.

Другой первостепенной задачей было изготовление реактивных снарядов для знаменитого русского секретного оружия «катюша», – 8–12-ствольного реактивного орудия. Эту работу следовало распределить между 17 заводами, но первые снаряды были произведены лишь 27 августа.

Немцы рвались вперед со страшной силой. Их передовые части стали вклиниваться в пригороды Ленинграда, если так можно назвать близкие к Ленинграду районы, где у многих были дачи или загородные домики. 16 августа Жданов созвал в Смольном так называемый «руководящий партийный актив», то есть не всех партийных руководителей, а главных – секретарей райкомов, сельских и городских, секретарей парторганизаций правительственных учреждений и крупных заводов, опору ленинградского партийного аппарата. Пришло время для откровенного разговора. На заводах рабочие начинают проявлять недовольство, тревогу, не могут понять, почему Красная армия все отступает и отступает. Возникают один за другим слухи о падении городов и дальнейшем отступлении, через несколько дней они подтверждаются официальными сообщениями, все это не может воодушевить рабочих. Жданов говорил прямо, он сказал, что надо быть готовыми к серьезному ухудшению обстановки.

«В любой момент, – сказал он, – можно ожидать массированные воздушные налеты на город. Надо немедленно проверить и полностью укомплектовать все отряды ПВО, противопожарные и санитарные дружины».

Петр Попков, председатель Ленсовета, доложил, что 400 тысяч человек эвакуированы из Ленинграда, что в городе остались миллиона три жителей. Попков был человеком исключительных способностей, энергии, в Смольном находился мало, был обычно на заводах, электростанциях, на производственных участках, помогая в решении производственных проблем. Нервный, вспыльчивый, не всегда умеющий сохранять внешнее спокойствие. Имеется всего 5000 бомбоубежищ, докладывал Попков, ими можно обеспечить лишь треть населения. Необходимо срочно строить новые.

На собрании присутствовал А.К. Козловский от партийной организации крупного Северного кабельного завода. Свои впечатления он кратко отразил в дневнике:

«Сегодня был на «узком активе». Доклад маршала Ворошилова. Затем выступил тов. Жданов. Очень открыто и прямо охарактеризовал положение на Ленинградском фронте. Положение далеко не веселое.

Но Красная Армия не позволит врагу прорваться в город. Сегодня приступаем к формированию рабочих отрядов по производственному принципу. Город будет окружен поясом укреплений».

Бычевский ушел с заседания мрачный, исполненный решимости. «Мы ушли с заседания, думая о множестве неотложных дел, которые надо исполнять немедленно, в ту же ночь или завтра, – вспоминал он. – На улицах ощущалось необычное возбуждение. Свисток невидимого в темноте милиционера показался особенно резким. Откуда-то прогремел одиночный выстрел».

Да, на улицах могло ощущаться повышенное возбуждение. Ведь в Ленинградской области немцы по радио и в листовках сообщали, что лишь Васильевский остров еще держится, что «горит» Кронштадт, что отрядам СС и полиции поручено поддерживать порядок в Ленинграде и уже напечатаны пропуска для прибывающих в город машин. Над Ленинградом рассыпались листовки, в которых было сказано: «Если вы думаете, что Ленинград можно оборонять, вы ошибаетесь. Если вы будете противодействовать германским войскам, вы погибнете под обломками Ленинграда при ураганных взрывах германских бомб и снарядов. Мы сровняем Ленинград с землей, а Кронштадт сровняем с морем».

Берлинское радио сообщило: «Остаются лишь часы до падения Ленинграда, оплота СССР на Балтийском море».

Для всех очевидна была стоявшая за всем этим смертельная опасность. 20 августа Жданов и Ворошилов создали специальный Совет обороны Ленинграда во главе с генералом А.И. Субботиным, руководителем народного ополчения. В него входили секретари горкома Кузнецов и Я.Ф. Капустин, председатель Ленсовета Попков, И.М. Антюфеев, член Военного совета народного ополчения.

В штаб ленинградской обороны должны были войти Субботин, полковник Антонов – начальник штаба и Антюфеев в качестве военного комиссара. Задача штаба – руководить уличными боями в городе. При совете были созданы «тройки» – директораты из трех человек, обладавшие всей полнотой власти в каждом районе города. В «тройку» входили секретарь райкома, председатель райисполкома и начальник районного отдела НКВД. Командование народного ополчения района прикреплялось к «тройке». На каждом заводе назначалась своя «тройка», ей поручалась оборона завода. Каждый район подразделялся на секторы, каждый сектор – на меньшие секторы. Защищать секторы должны были 150 рабочих батальонов, состоявших из мужчин, женщин и подростков; до вечера следовало сформировать 77, вооружить их винтовками, пулеметами, пистолетами, автоматами, бутылками с горючей смесью, штыками, кинжалами, пиками. Рядом начали сооружать уличные баррикады, огневые точки, пулеметные гнезда, противотанковые рвы. В парках и на открытых площадках возводились пулеметные позиции для защиты от немецких парашютистов. В землю были врыты крепкие столбы для разрушения немецких самолетов или планеров, если они попытаются приземлиться. В 4–5 дней надо было закончить создание системы укреплений.

20 августа, во второй раз с начала войны, Жданов пригласил в Смольный весь партийный актив. Пригласительных билетов не делали, о заседании друг другу сообщали партийные организации. Место и время знали только участники. Проводилось заседание в Лепном зале, без формальностей, без выборов президиума, без докладов. Люди пришли на заседание с личным оружием, измученные, откровенно встревоженные, с воспаленными глазами. Выступали Жданов и Ворошилов, у обоих на боку пистолеты в кобуре, Ворошилов – первым, у карты провел указкой по линии обороны города, не спеша, километр за километром, показал новые места прорыва (ближайший – в Гатчине), предупредил, что немцы готовят варварскую атаку, но обещал, что «Ленинград станет их могилой».

Жданов говорил медленно, торжественно:

«Мы должны в возможно кратчайший срок научить людей основным, самым важным боевым действиям: стрелять, бросать гранаты, вести уличные бои, передвигаться по-пластунски…

Враг у ворот. Это вопрос жизни или смерти. Либо рабочий класс Ленинграда будет порабощен и цвет его погибнет, либо мы соберем все, какие есть, силы и ответим двойным ударом и выроем фашизму могилу под Ленинградом»? Это было короткое собрание, для разговоров не было времени. Войскам был отдан приказ: «Ни шагу назад!»

На следующий день обращенное к народу воззвание, которое подписали Ворошилов, Жданов и Попков, содержало тот же призыв. Во всех концах города появились на стенах огромные плакаты: «Враг у ворот!»

Именно в этот момент – ни Ленинград, ни его руководство об этом не знали – Гитлер принял решение: в первую очередь захватить Ленинград, лишь после этого начать битву за Москву.

21 августа Гитлер дал новую установку: главная цель – не захват Москвы, а (на севере) окружение Ленинграда и соединение с финнами.

«Когда мы крепко возьмем Ленинград в окружение, соединимся с финнами и уничтожим 5-ю русскую армию (т. е. силы Ленинграда), тогда только мы будем подготовлены и сможем высвободить силы, чтобы атаковать и уничтожить центральную группу армий Тимошенко, обороняющих Москву», – заявил Гитлер.

В Ленинграде была усилена охрана. Когда Кочетов и его неизменный спутник Михалев 22 августа прибыли на своем «форде» в окрестности Ленинграда, их задержал патруль из только что созданной комендатуры. Командир объяснил, что задачи патрульной службы – не дать немцам проникнуть в город под видом беженцев.

«Мы не допустим никакой «пятой колонны», – сказал командир и упомянул также о проблеме дезертирства.

Патрули комендатуры действительно должны были задерживать любые организованные группы немцев, но главной их целью было задержание шпионов, диверсантов, дезертиров из советских вооруженных сил и «прочих вражеских элементов». В город никого не впускали без соответствующих бумаг. Арестовывали всех, у кого бумаги не было. В результате прекратился беспорядочный поток беженцев, их препровождали на центральные сборные пункты, и тогда можно было надеяться на отправку в тыл.

Илья Глазунов, игравший в игры, где красные русские воевали против русских – белых, оказался среди этих беженцев. Родители до последнего момента откладывали отъезд с дачи. А теперь тысячи беженцев забили дороги. Дети были серьезны, молчаливы, каждый ребенок нес какой-то багаж. В рюкзачке Ильи был маленький фарфоровый Наполеон. Никогда затем Илья не мог понять, почему сохранил Наполеона. Может быть, потому, что совсем недавно получил его в подарок на день рождения, когда ему исполнилось 11 лет. Вновь и вновь над потоком беженцев с гулом проносились немецкие самолеты, единственным убежищем были воронки от бомб, оставшиеся от прежних налетов.

Глазуновы сумели сесть на один из последних поездов, шедших в Ленинград. Поезд проходил через «мертвую зону», район пригородов, очищенный от населения, где с часу на час ожидались передовые подразделения немцев. Пассажиры говорили только о диверсантах и шпионах, о стрельбе и убитых детях. Кто-то сказал, что предыдущий поезд бомбили немецкие самолеты и все пассажиры погибли. Мать Ильи, думая, что он спит, спросила тихонько у соседа: если прикрыть ребенка собой, это его защитит от немецких пуль? Но сосед ответил, что не защитит. Отец Ильи курил трубку и глядел через окно поезда на покрытое тучами небо.

Город был на военном положении. С 10 часов вечера до 5 часов утра никому не разрешалось без специального пропуска ходить по улицам.

Была усилена милиция. В городе имелось 36 отделений милиции, их разбили на 352 подразделения общей численностью 2341 человек. Кроме того, было 1250 пунктов милиции в учреждениях и 80 специальных наблюдательных пунктов на крышах зданий.

Начался новый набор в рабочие батальоны, к 28 августа записалось еще 36 658 человек. В сентябре из них были сформированы 5-я и 6-я дивизии народного ополчения.

Новый Совет обороны города Ленинграда собрался на заседание 20 августа сразу же, в день своего создания. Полковнику Антонову было приказано представить план внутренней обороны города к 4 часам дня 21 августа.

На трамвайных площадках сложили винтовки, гранаты, бутылки с горючей смесью, подняли на грузовики орудия – по 20 тяжелых орудий на сектор, – чтобы можно было их передвигать из одной части города в другую. Осмотрели районы города, где немцы могли сбросить парашютистов, выделили особо опасные пункты: Сенной рынок, площадь Искусств, площадь Воровского, Марсово поле, Дворцовая площадь, сад Таврического дворца, Волково кладбище, Ботанический сад и Смоленское кладбище.

Установили круглосуточные наблюдательные посты в ротонде Исаакиевского собора (самом высоком здании Ленинграда, 90 метров высотой), на крыше мукомольной фабрики имени Ленина, в Троицком соборе и на заводе «Красное знамя».

Город был усеян «зубами дракона» – огромными цементными глыбами, загородившими проход немецким танкам. Перекрещенные железнодорожные рельсы превратили в джунгли городские окраины, куда могли прорваться немецкие танки.

Статистика дает некоторое представление о масштабах задачи, которая свалилась на плечи ленинградцев, мужчин и женщин – главным образом женщин: 720 километров противотанковых рвов, 2800 километров щелей-убежищ, 15 тысяч бронированных огневых рубежей, 35 километров баррикад, 4600 бомбоубежищ.

Когда Павел Лукницкий вернулся 14 августа в Ленинград с Карельского фронта, на первый взгляд казалось, что город не особенно изменился. На вокзалах толпы людей пытались сесть в уходившие из города поезда. На улицах было мало автобусов, и еще он заметил, как опустели полки продовольственных магазинов.

Но уже через десять дней он записал в дневнике: «Как быстро изменилось положение в городе за последние 10 дней!» И он спрашивал себя: «Мы отгоним врагов от Ленинграда? Побегут они назад, в панике, будут наши войска их преследовать и атаковать? Или… Об альтернативе я не хочу думать…»

По городу разнеслись слухи: Кингисепп отбит… Нарва отбита… И Смоленск, и Старая Русса…

«Если даже хоть один из этих слухов – правда, – записывал Лукницкий, – значит, ситуация улучшилась». К сожалению, ни один из слухов не соответствовал действительности.

Говорили, что немцы применяют химические отравляющие вещества… Но и это было не так. Мощное подкрепление приближается к Ленинграду… Опять неправда.

Город стал похож на крепость. Большие магазины и здания учреждений на Невском, Литейном, заводы на Петроградской стороне, промышленные предприятия за Нарвской заставой – все превратилось в огневые рубежи, укрытые мешками с песком. Лукницкому показалось, что под мешками с песком Гостиный двор, старинный торговый пассаж, стал похож на крохотный Кремль. Все парки в городе были изрыты щелями для укрытия от воздушных налетов.

Крест-накрест пересекали они Летний сад и Марсово поле.

Около 80 ленинградских писателей записались в народное ополчение. Но были и другие. Были такие, кто хотел бежать из Ленинграда, по словам Лукницкого, «как крысы с тонущего корабля». Он с сожалением констатировал, что один такой трус обнаружился в Союзе писателей, за «дезертирство» его исключили.

«Как он сможет глядеть нам в глаза после войны?» – удивлялся Лукницкий.

Его 65-летний отец, профессор Высшего военно-морского училища, вместе с академиком Б.Г. Галеркиным вошел в состав специальной комиссии, которая представляла секретарю горкома Кузнецову научные рекомендации по строительству укреплений и противовоздушной обороне, чтобы, как говорил Бычевский, превратить город во «временную крепость». 22 августа Лукницкий помог отцу уложить в чемоданчик предметы первой необходимости, отныне отцу предстояло жить и работать в военно-морских казармах.

Как раз в это время вернулся в Ленинград Кочетов, побывавший на Лужском фронте и в районе Кингисеппского прорыва. Приехав, Кочетов и его приятель Михалев пошли вечером на Невский проспект в старое кафе «Квиссисана». Бараньи отбивные были очень хороши. Кочетову понравилась еда, но весьма огорчили слова командира из комендатуры о дезертирстве на фронте. Кочетов сам себя убеждал, что таких случаев не было.

Настроение его не улучшилось, когда он встретился со своим редактором. У них возник спор по поводу статьи о красноармейце, которого Кочетов доставлял в полевой госпиталь. Красноармеец был изранен шрапнелью, получил 32 раны, и редактор находил эту историю слишком страшной, ужасающей, она будет способствовать деморализации. Кроме того, он попросил, чтобы Кочетов не производил столько шума, когда топает по коридорам в своих военных сапогах.

В раздражении Кочетов решил уехать из города и вернуться на фронт. Он пошел в редакцию газеты «За оборону Ленинграда». Там его получше встретили, он сфотографировался с сотрудниками, как он выразился, «на всякий случай», пообедал вместе с ними. Какая еда! Такой даже члены правительства не ели. Все это очень ему пришлось по вкусу.

Хорошо бы получить сюда перевод из «Ленинградской правды».

Вероятно, в тот же день, 25 августа, Павел Лукницкий навестил Анну Ахматову, замечательного ленинградского поэта. Он застал ее в той же квартире в Карельском переулке возле Фонтанки, где она прожила столько лет. В квартире был беспорядок, Анна Ахматова лежала в постели больная, но встретила гостя с обычной своей учтивостью. Она была в хорошем настроении, несмотря на болезнь, несмотря на опасность, угрожавшую любимому ее Ленинграду, и сообщила, что ее пригласили выступить по радио.

«Ей присущ патриотизм, – писал в дневнике Лукницкий, – и сознание, что ее чувства разделяют все, придает ей мужества».

Ленинград. Трехмиллионный город, где были свои трусы и патриоты, ловкие мошенники и люди бесконечно преданные, были ошибки военных, распри в партийном руководстве… Час испытания приближался.

У телефона Сталин

Сталин имел обыкновение ежедневно звонить из Московского Кремля Ворошилову и руководителю партийной организации Ленинграда Жданову в Смольный, их штаб на Неве. Звонил в любое время, чаще всего после полуночи. Пусть война, пусть Россия в смертельной опасности, Сталин своим привычкам не изменял, работал в основном по ночам.

Нормальный рабочий день у него начинался после полудня. Он вставал, съедал легкий завтрак, наскоро просматривал самые срочные донесения и телеграммы, затем начинал совещания с Верховным командованием, с членами Политбюро, с генералами, которые должны были вступить или намечались на ответственные посты, с руководителями промышленности, ведавшими производством танков, самолетов и артиллерии, с дипломатами, представлявшими его новых западных союзников.

Много времени он проводил в комнате связи, находившейся рядом с его кремлевским кабинетом. Провода прямого телетайпа связывали его почти со всеми главными городами, а телефон ВЧ – для сообщений первостепенной срочности и высшей секретности – соединял с военными фронтами и командованием.

Видимо, теперь, в конце августа, Сталин пришел в себя после потрясения, которое пережил в начале войны. Он принял на себя командование вооруженными силами, став с 10 июля руководителем так называемой Ставки Верховного командования, через неделю после обращения к народу по радио. В этой речи 3 июля были запинки, паузы, нерешительность, вздохи, различимые для аудитории, перерывы, когда он с шумом пил воду. На многих он произвел впечатление человека, старающегося преодолеть себя, но почти собой не владеющего. 19 июля Сталин занял пост наркома обороны, а 8 августа стал Верховным Главнокомандующим Вооруженными силами СССР, позднее он получил звание генералиссимуса.

Вскоре после 10 июля – точной даты адмирал Кузнецов не помнит – он впервые с начала войны увидел Сталина. В кабинете наркома обороны Тимошенко Сталин стоял у длинного стола, заваленного картами. На картах было отражено положение на фронтах, Кузнецов заметил сразу, что военно-морских карт не было.

Сталин спросил о положении на Балтике, особенно насчет обороны Таллина и островов Эзель и Даго[99].

Он хотел передвинуть с островов тяжелые орудия, но, когда Кузнецов ответил, что это невозможно, Сталин больше к этому вопросу не возвращался.

К концу июля Ставка начала проводить совещания в кабинете Сталина в Кремле тогда, когда ему вздумается, и в том составе, в каком он пожелает. Иначе говоря, в конце июля советское правительство уже работало в обычном своем сталинском духе.

Когда Сталин работал, на плечи его главных сподвижников, в частности Генерального штаба, наваливалось тяжкое бремя. Чтобы охватить долгие часы, на протяжении которых он мог позвонить – с 10 часов утра до 4–5 часов утра следующего дня, – им приходилось дежурить, сменяя друг друга. Например, генералу Антонову, заместителю начальника штаба, спать разрешалось от 5–6 часов утра до 12 часов следующего дня. Все остальное время суток его могли вызвать в любой момент. Генералу Штеменко, его заместителю, свободное время предоставлялось от 2 дня до 6–7 часов вечера.

Ежедневно Сталин получал 3 доклада от Генерального штаба. Первый по телефону с 10 до 11 часов утра обычно звонил Штеменко. В 4–5 вечера докладывал Антонов. Но главным был ночной доклад, как правило около полуночи. Если Сталин был на своей даче на Можайском шоссе, военное командование приезжало туда. А если он был в Кремле, руководители Генерального штаба въезжали через Боровицкие ворота, огибали Большой Кремлевский дворец, где происходили заседания Верховного Совета, и ехали через древнюю Ивановскую площадь к уголку, где находились кабинет и квартира Сталина. Они проходили через кабинет помощника Сталина, генерала Поскребышева[100], человека неприятнейшего, проходили через приемную, где помещалась личная охрана Сталина, и, наконец, в знакомый сталинский кабинет.

С левой стороны был длинный стол, где военные раскладывали свои карты, и огромный глобус. Хрущев утверждает, что Сталин планировал операции по глобусу[101].

Сталин слушал доклады о положении на фронтах, обычно устные, без каких-либо записей. Военные сидели с одной стороны комнаты, Политбюро – с другой. Сталин периодически ходил по кабинету, иногда возвращался к своему письменному столу в отдаленном углу, брал две папиросы (он предпочитал сорт «Герцеговина Флор»), потом разламывал их, высыпал табак в отверстие трубки, набивая ее табаком, и раскуривал в голубых клубах дыма.

Он теперь лучше владел собой, но нервное возбуждение еще чувствовалось. Через два с лишним года, вернувшись из длительной поездки на фронт, генерал Воронов отмечал, что Сталин стал менее нервным и раздражительным, «значительно спокойней и уверенней», чем в первые месяцы войны[102].

Генеральный штаб с помощью руководителей различных отделов докладывал Сталину о действиях, произведенных за последние 24 часа, при этом вместо названий фронтов, механизированных и бронетанковых корпусов приводились только фамилии их командиров. Дивизии называли по номерам. Это был сталинский метод ведения дел.

После докладов Сталин диктовал приказы, обычно их сразу писал Штеменко, а Сталин собственноручно исправлял. Их часто без перепечатки отдавали прямо на телетайп для командиров фронтов.

Так продолжалось до 3–4 часов утра, затем военные возвращались в свой штаб и отдавали необходимые дополнительные приказы.

Сталинская система отличалась исключительной централизацией. Сталин запрещал, чтобы хоть одно решение или документ, касающиеся артиллерии, исходили от Генерального штаба без подписи Воронова, он не рассматривал, даже не читал отчеты без личных разъяснений Воронова. Сталин не позволял решать без своего участия даже самый мелкий вопрос, а поскольку многие просто боялись ему докладывать, то в конечном результате это приводило к бесчисленным отсрочкам и путанице в ходе ведения войны[103].

Несмотря на улучшение физического состояния, он еще не начал ставить свою подпись на основных сообщениях и приказах. С этим приходилось подождать, пока СССР не начнет одерживать успехи вместо ужасающих поражений[104].

Сталин уже вполне пришел в себя. В конце июля Гарри Гопкинсу показалось, что у него вполне нормальное настроение. На Гопкинса произвела впечатление уверенность Сталина, что русские армии смогут остановить немецкое наступление километрах в 95—110 от рубежей, на которых они тогда находились. 31 июля Сталин сказал Гопкинсу, что к зиме русские удержат Москву, Киев и Ленинград.

Гопкинс уехал, ни словом не обмолвившись о болезненном состоянии, которое Сталин только что преодолел; судя по всему, советский руководитель верно оценивал военную ситуацию.

Теперь Сталин со свойственной ему обстоятельностью интересовался деталями кризисного состояния Ленинграда – организацией его внутренней обороны, системой укреплений и уличных баррикад, мобилизацией населения в народное ополчение, формированием частей для ведения уличных боев, которым надлежало отстаивать квартал за кварталом.

Он довольно часто звонил непосредственно секретарю горкома Кузнецову, который ведал укреплениями, давал ему определенные указания о том, как строить баррикады, где их располагать и как готовить население к боям с немцами.

Кузнецову нелегко было выполнять безапелляционные, нередко деспотичные сталинские указания. Но он отличался необыкновенной работоспособностью, большим рвением, огромным оптимизмом. Он всегда был в хорошем настроении. И он знал своих сотрудников и промышленные возможности города, умел почти всегда выполнять требования Сталина.

Когда немцы окружили Ленинград, все более неотложными становились проблемы внутренней обороны. Ленинградскому командованию во главе с Ждановым и Ворошиловым не хватало ни энергии, ни времени успешно справиться с задачей. Поэтому они по собственной инициативе создали 20 августа Совет обороны Ленинграда, включив туда людей, занимавшихся этим в отдельных районах.

Настал момент наивысшего напряжения. 21-го на стенах домов появилось воззвание – на Невском, на Кировском проспекте и набережной Лейтенанта Шмидта – «Враг у ворот!»

В этот день или вечер Сталин вызвал по телефону ВЧ Жданова и Ворошилова для срочного разговора. Он был разъярен: почему они создали Совет обороны Ленинграда, с ним не посоветовавшись? И почему они не входят в этот совет?

Напрасно Жданов пытался объяснить, что совет должен заниматься вопросами, которыми командование Ленинградского фронта не успевает заниматься, – планами уличных боев за каждый квартал, расположением противотанковых рвов, укрытием пулеметных позиций мешками с песком, изготовлением бутылок с горючей смесью, тысячами деталей, связанных с подготовкой огромного города к уличным боям и нацистскому штурму.

Но Сталин успокаиваться не желал. Быть может, он думал, что Жданов и Ворошилов хотят избежать ответственности за падение города, быть может, он (или кто-то из его кремлевских сподвижников) усмотрел в этом тайный сговор о сдаче Ленинграда. Это мог быть гнев от проявления независимости, которая могла в дальнейшем предвещать еще большую независимость. Вполне возможно, что в Кремле кто-то (или сам Сталин) искал повод осудить Жданова и Ворошилова, не сумевших задержать нацистское наступление на город. Сталин мог усмотреть в создании специального совета наглядное свидетельство об охватившей их панике.

Неясны истинные мотивы странной встревоженности диктатора. Одно ясно: Сталин не одобрил действия своих губернаторов.

Дело в том, что с ухудшением положения Сталин все более критически относился к руководству обороной Ленинграда. Он и его заместитель маршал Б.М. Шапошников, начальник штаба, анализировали каждое решение, касавшееся Ленинграда. Многократно Сталин или Шапошников (по настоянию Сталина) предписывали внести изменения в расположение, в использование войск, оружия. Когда ленинградские войска отступили к Северной столице, Сталин стал запугивать Ворошилова и Жданова, называл их «специалистами по отступлению», утверждал, что Жданова «интересует только одно – как отступить».

Нередко Сталин сразу отвергал предложения и, казалось, не понимал разницы в численности наступающих германских войск и тех сил, которыми располагала Ленинградская оборона.

21 августа его недовольство ленинградскими руководителями достигло предела. Он категорически приказал «пересмотреть» состав Совета обороны Ленинграда, «изменить» его и включить Жданова и Ворошилова, но сделал обоим официальный выговор. Он яростно критиковал их, как он выразился, «энтузиазм» в формировании рабочих батальонов, не имеющих необходимого оружия, и приказал заменить их командиров другими, назначенными Москвой. И опять его беспокойство по поводу мелких частностей внутренней обороны города выдавало опасение, что отдать немцам Ленинград могут изнутри. Опасениям этим способствовали, возможно, донесения НКВД о том, что населению Ленинграда нельзя доверять; НКВД могло и распространить слухи о каком-то заговоре Жданова и Ворошилова. Или Сталин мог просто испытывать патологический страх при мысли, что оружие отдают в руки простых советских граждан.

В тот же день Сталин отклонил предложение адмирала Трибуца начать наступление Военно-морского флота из Таллина к Нарве с целью помешать немецкому наступлению на Ленинград.

Хотя Балтийский флот вел отчаянную борьбу в Таллине, адмирал Трибуц и члены его Военного совета Н.К. Смирнов и А.Д. Вербицкий предложили мобилизовать все резервы: защитников Таллина (группу в 20–25 тысяч человек, составлявшую так называемый 10-й корпус), гарнизоны, оставшиеся на балтийских островах и на Эзеле, Даго и Ханко, плюс всю морскую пехоту. Эти силы в общей сложности составят около 60 тысяч человек плюс 3 артиллерийских полка. Они внезапно предпримут наступление из Таллина в направлении Нарвы и ударят в тыл германской группе армий «Север».

Трибуц сказал, что, судя по донесениям разведчиков, а также воздушной разведки, у немцев нет в тылу резервов, есть полная возможность захватить их врасплох и нанести сокрушительное поражение. Идея в духе Черчилля, в ней сочетались храбрость, творческое воображение, дерзость; один из немногих творческих замыслов, родившихся в советских военных штабах за годы войны.

Сталин сразу его отклонил. Официальные причины: окажутся открытыми для вторжения немцев Рижский и Финский заливы, слишком трудно в нужное время собрать силы; на деле, возможно, отказ этот был вызван политическими, а не военными соображениями.

Вмешательство Сталина тяжело подорвало оборону Ленинграда. Оно стало препятствием для тех людей, на чьей ответственности лежало спасение Ленинграда от немцев. Этим людям пришлось включить себя в Совет обороны Ленинграда, и в результате к 30 августа от него пришлось отказаться, поскольку он лишь дублировал Совет Ленинградского фронта.

Какими бы мотивами ни руководствовался Сталин при создании Совета обороны Ленинграда, оно было продиктовано многими обстоятельствами. О самом существовании Совета обороны ничего не было известно, пока об этом не рассказал Д.В. Павлов в тоненькой книжке «Ленинград в блокаде», вышедшей в 1958 году. Больше об этом ничего не говорилось, пока в 1965 году не были сообщены некоторые детали из истории гражданской обороны Ленинграда[105]. Наконец, в 1966 году полный текст приказа о создании Совета обороны города был опубликован в сборнике официальных ленинградских документов. Но при этом все ссылки в материалах исторического и общественного характера по-прежнему даются в тех же формулировках, какие первоначально приведены у Павлова, – свидетельство того, что формулировки были выверены на высшем правительственном уровне и больше не менялись. Другими словами, вопрос о Совете обороны даже через 25 с лишним лет оказался моментом уязвимым.

Несомненно, яростный протест Сталина против действий руководителей обороны Ленинграда имел значение не только для обороны города, но также для интриг, которые плелись в сфере высшей кремлевской политики между Сталиным и теми его сподвижниками, которые стремились каким-нибудь способом выдвинуться; при этом их вовсе не заботило, как это может повлиять на ход войны.

Вполне вероятно, что Берия усиливал подозрения Сталина в связи с планами внутренней обороны Ленинграда, он, видимо, делал все возможное, чтобы помешать созданию в Ленинграде или где-либо еще гражданской милиции, полувоенных или партизанских формирований, утверждая, что все эти функции может исполнять НКВД[106].

Создание народного ополчения, организация на местах полувоенных отрядов, попытка поручить внутреннюю оборону города районным руководителям на местах – весь этот комплекс решений, связанных с Ленинградом, составил часть тех мнимо законных оснований, на которых строилось обвинение в так называемом «ленинградском деле». Осторожность, с которой авторы, один за другим, использовали одни и те же формулировки при описании этих событий, подтверждает это мнение. Люди, до конца отдававшие все силы и способности защите города от немецких захватчиков, через несколько лет были именно за это расстреляны.

Как раз в это время – в середине или конце августа – Сталин необычайно расширил полномочия Наркомата внутренних дел для поддержания «общественного порядка». Эти полномочия, как и другие особые боевые средства, отданные в руки НКВД для борьбы с распространением слухов, тревоги, паники, стали для Берии и его помощников основой для обвинения военных, а также гражданского населения в антисоветской деятельности и контрреволюционных замыслах.

Вмешательство Берии было столь эффективным, что он сумел помешать организации управляемого из центра партизанского движения до конца весны 1942 года. Ленинград под руководством Жданова первым сформировал народное ополчение, первым стал направлять партизан в тыл врага, пошел дальше остальных советских городов, начав создавать самостоятельные рабочие батальоны.

Таким образом, Берия усиливал сталинскую неприязнь к Ленинграду, возможно действуя заодно или наряду с Маленковым.

Таллинская трагедия

Вот уже несколько недель подряд наблюдал их корреспондент военно-морской газеты Николай Михайловский – людей с золотистым загаром – в Пирите, где синие волны Балтики нежно ласкают ровный простор пляжа. Они лежали под сияющими солнечными лучами, становились все более загорелыми, глаза не видны были за темными очками, белые полотенца накинуты на плечи; они праздно лежали на песке, редко подходили к воде. Он смотрел, как они медленно направлялись к пляжным кабинам в бело-зеленую полоску, выходили оттуда в легкой льняной одежде и до конца дня сидели в парке за столиками кафе. Они ждали с июня. Уже наступила середина августа, и казалось, недолго остается ждать. Это были зажиточные люди, таллинская буржуазия, открытые или тайные сторонники Германии. С каждым днем они становились более дерзкими, более наглыми, более самоуверенными, или это только казалось Михайловскому? Не проходило дня без роскошной свадьбы в одном из великолепных соборов, без праздничной процессии с цветами, в нарядных костюмах по главным улицам города. Они словно хотели показать городу: «Мы здесь, мы ждем. Скоро этот сброд исчезнет, мы снова будем у власти».

Старый Иоханнес Лауристин, председатель Совнаркома и секретарь ЦК компартии Эстонии, до прихода советской власти половину жизни провел в тюрьме. Его больше знали как Юхана Мадарика, автора двух или трех романов. Теперь, сидя в своем кабинете в Старом городе, он задумался о людях с золотистым загаром.

«Они, знаете ли, существуют», – констатировал он печально. И затем заговорил о тех, кто предан советской власти, – о докерах, портовиках, заводских рабочих.

Михайловский прибыл сюда в первый день войны, с тех пор Таллин изменился. С каждой неделей напряжение росло. Все больше активизировались «их» силы – сторонники Германии. Начиная с 9 июля стало так опасно для советских граждан выезжать за город, что немногие решались ездить в одиночку. 6 июля немцы захватили Айнажи, вскоре заняли Пярну. Между Пярну и Таллином не было действующих войск, и если бы немцы сразу двинулись по шоссе, то, пройдя менее 160 километров, они бы сразу заняли Таллин. Город охватила паника. Распространялись невероятнейшие слухи. Подожгли огромные склады нефти и боеприпасов, чтобы они «не попали в руки немцев». Штаб Балтийского флота погрузился на почтово-пассажирские суда «Пиккер» и «Вирония» и был готов к отплытию. Даже главный редактор газеты Балтийского флота уехал вместе с русскими. Они опасались нападения эстонских националистов по пути[107].

Услышав о прорыве немцев, адмирал Трибуц позвонил в Москву. «Кто будет оборонять Таллин с суши? У нас нет на это сил». Ему сказали, что Таллин будет оборонять 8-я армия; тот же ответ он получил от Ленинграда. На деле плана сухопутной защиты Таллина просто не было, никому никогда не приходило в голову, что на Таллин могут напасть. На 8-ю армию возлагались все надежды, когда немцы перешли границу и заняли город Либаву, затем Вентспилс, когда они перешли Западную Двину и захватили Ригу. Теперь же адмирал Трибуц не мог больше надеяться на 8-ю армию, поэтому он обратился к эстонскому советскому правительству, которое направило 25 тысяч мужчин и женщин с лопатами и кирками на рытье траншей в три ряда.

Предпринятые меры ненадолго спасли Таллин, однако они были слишком запоздалыми. Адмирал Пантелеев посетил временный эстонский штаб обороны – всего в 19–20 километрах от города – и попал в перестрелку между отрядом эстонских националистов и ехавшими на машине пожарными, вооруженными винтовками. Ему еле удалось выбраться.

9 июля немцы доставили на самолетах и сбросили на парашютах два отряда эстонских партизан, прошедших специальную подготовку и носивших названия «Эрна-1» и «Эрна-2». Напряжение еще более возросло.

«Надо было быть бдительнее и осторожнее, – вспоминал Михайловский. – Стали поднимать голову эстонские националисты, кайтзелитовцы; в подвалах, на складах, в ямах, вырытых в земле, они припрятали оружие и ждали только удобного момента, чтобы пустить его в дело.

Кое-где местные фашисты стреляли в спину отступавшим солдатам и встречали гитлеровцев с цветами, как освободителей».

Соответственно, велась борьба против предателей, сторонников нацизма, трусов и паникеров. Об этом Всеволод Вишневский даже не находил нужным писать. Но лишь только самые суровые меры – расстрелы, военные трибуналы, массовые расстрелы на месте – поддерживали видимость порядка.

В гостинице «Золотой лебедь» Михайловский жил в одном номере с известным исследователем творчества Достоевского Орестом Цехновицером, одним из наиболее почитаемых профессоров Ленинградского университета, который добровольно пошел в Балтийский флот. Они гуляли по Старому городу, по широким просторам парка Кадриорг, где в центре Таллина в едином ансамбле на Балтийском побережье свободно раскинулись леса, озера, ухоженные сады, площадки для игр и ручьи. Парк тянулся вдоль моря на 25 километров, занимая полтора километра в ширину. Здесь, лицом к набережной, стоял памятник старой российской броненосной лодке «Русалка», потонувшей во время сильного шторма в 1893 году. Они заходили в домик Петра I, где он жил, когда наблюдал за работами по строительству огромного порта Ревель, который теперь носил название Таллин. Они с восторгом рассматривали в петровском домике круглые зеркала, широкую дубовую кровать под старомодным балдахином, бюро красного дерева, высокий стул с искусной резьбой на спинке. Они тихо входили в прохладные сумрачные пределы старинного собора Томкирха, построенного шесть веков назад. Здесь были похоронены знаменитые русские адмиралы Крузенштерн и Грейг. Старый хранитель кирхи рассказал им, что надгробия Крузенштерна и его жены самые новые в храме, им всего 200 лет, в склепе есть мумии, которым по 300–400 лет.

Иногда профессор писал письма жене, из одного Михайловский переписал несколько строчек:

«История вершится на моих глазах, и я счастлив, что в эти решающие дни не стою в стороне. Хочется сказать тебе и всем о чем-то очень важном. За меня не беспокойся, и не только за «меня», но вообще за «нас». Я вижу вокруг такую героическую преданность, такую любовь к нашей родной земле, что буквально становлюсь другим человеком.

Нам сейчас невероятно трудно. Но мы ясно видим перспективы нашей борьбы и знаем, что одержим победу в Европе, дойдем до Берлина и навсегда уничтожим ненавистный фашистский режим. Победа, несомненно, за нами».

Моральная сила, энтузиазм, энергия профессора Цехновицера придавали Михайловскому уверенность.

Но не все советские граждане в Таллине были настроены столь оптимистично. Анатолий Тарасенков унаследовал пост редактора газеты Балтийского флота от удравшего в тыл прежнего редактора, жил в бараках вместе с ротой связистов и потом вспоминал, что все эти люди только и делали, что думали о девушках и гонялись за ними. Один очень серьезный политработник влюбился безумно в Сельму, эстонскую проститутку, встреченную на скамейке в парке Кадриорг. Девушка, маленькая, молоденькая, была нестерпимо скучна, зато, как заметил Тарасенков, очень сексуальна для своих 17–18 лет. У другого связиста был роман с эстонской медсестрой по имени Эльза. Иногда Тарасенков ходил в ресторан «Ром», один или в обществе женщин. И впоследствии, зимой, в умирающем от голода Ленинграде представала в памяти вновь и вновь еда из «Рома» – цветная капуста, жирный борщ, чудесная колбаса, пироги с мясом. А какие были на таллинском рынке красивые цветы и прелестные цветочницы!

Но, как пришлось Тарасенкову отметить, передышка скоро кончилась.

Помощь, которую могла оказать Таллину 8-я армия, была минимальной. Флот подготовил скудно укомплектованные части морской пехоты, которые удерживали в боях немцев до 30 июля на дороге Пярну – Таллин. Дополнительные силы, в том числе строительный батальон и отряды НКВД, были направлены для прикрытия района Палдиски западнее Таллина. В связи с отступлением 8-я армия оказалась немного восточнее Таллина и теперь отходила к Нарве, требуя помощи. В ответ флот послал из Таллина в Кронштадт линейные корабли.

К 8 августа немцы отрезали Таллин от востока и от запада, телефонная связь с Ленинградом была утрачена, адмирал Трибуц и его помощники обдумывали, как выбраться из ловушки.

Вносились различные предложения. Один из участников совещания призвал собрать все силы, какие есть, и постараться прорвать рубежи немцев около Нарвы, но этот план 21 августа был категорически отвергнут Сталиным. Другой вариант, предложенный Н.К. Смирновым, членом Военного совета Балтийского флота, предусматривал переброску войск из Таллина к берегу Финского залива с целью пробиться с боями через финско-германские рубежи к Ленинграду. Но оба плана повлекли бы за собой сложный вывод кораблей и людей через сильно заминированные водные районы под орудийным огнем немцев, под их наблюдением, под бомбежкой. В конце концов, оба плана были отвергнуты Верховным главнокомандованием.

8 августа была захвачена Кунда у Финского залива к востоку от Таллина, и порт был окружен. Его узкие улочки погрузились в мрачную тишину, прерываемую лишь возгласами патрульных и быстрыми шагами морских пехотинцев. Главные подступы к городу покрылись баррикадами.

Поток артиллерийских снарядов обрушился на город, на разноцветные домики у пляжа Пириты, на рыбачьи поселки с их неокрашенными лачугами и сохнувшими сетями.

В гавани 6-дюймовые орудия крейсера «Киров» и 4—5-дюймовые орудия эскадренного миноносца «Ленинград» начали обстреливать снарядами позиции немцев. Когда тяжелые орудия, направляя огонь на фашистов, попадали в цель, из старого порта видны были оранжевые вспышки пламени. Сначала вспышка, затем… одна секунда… две секунды… гром орудия и сразу приглушенный грохот: снаряд разорвался в тылу.

Немцы доставили дальнобойную артиллерию, взяли под прицел военные корабли. В один день, 23 августа, они сбросили на гавань 600 снарядов, а немецкие самолеты бомбили флот, летая на недосягаемой для советских орудий высоте. В Таллине замерла деловая жизнь, никто уже не гулял по улицам. Исчезли таллинские извозчики, остановились трамваи, смолкли громкоговорители, в киосках не появлялись газеты.

Михайловский прошел быстро по Кадриоргу. Рыжие белки не резвились, как прежде, они были голодными, и их никто не кормил. На узких дорожках пустынно и тихо. А на улицах горы мусора, который давно никто не убирал. Исчезли дворники в белых фартуках с метлами и совками. В окне парикмахерской он прочел объявление «Закрыто». Владельцы магазинов на улице Харью закрыли витрины тяжелыми железными щитами. В конце улицы Михайловский услышал стук молотка, это плотник вбивал последние гвозди в деревянный гроб.

А в уютном ресторане «Золотой лев», как прежде, Михайловского каждый вечер любезно встречал толстый, с двумя подбородками метрдотель. Теперь лицо его окаменело, как у египетской мумии.

– Что вам угодно? – спросил он.

– Можно пообедать?

Человек во фраке насмешливо ухмыльнулся:

– Кончилось, все кончилось, достопочтеннейший товарищ…

Молчали заводские гудки, и это создавало ощущение какой-то огромной пустоты. Словно действительно все кончилось.

Оборона города была поручена адмиралу Трибуцу 17 августа[108].

Силы обороны включали 10-ю дивизию, которую лишь с большой натяжкой можно было называть дивизией. На деле она представляла собой четыре сотни измученных, павших духом людей, удерживавших за городом рубеж длиной в 24–25 километров. С самого начала заместитель Трибуца генерал-майор Николаев прямо говорил, что «совершенно недостаточно сил», многие моряки его резко критиковали, но никто не мог ничего предложить. Призвали некоторых рабочих из Таллина, высадили на берег всех моряков, без которых можно было обойтись на кораблях, удалось наскрести какое-то количество милиционеров и политработников. Маршал Ворошилов прислал из Ленинграда 425 коммунистов и комсомольцев. Для усиления оборонительных подразделений в них было направлено 73 флотских партийных работника и 100 армейских.

Основной силой были орудия крейсера «Киров», лидеров девяти эскадренных миноносцев – «Ленинград» и «Минск» и трех канонерских лодок, стоявших на рейде. В конечном итоге силы обороны включали 20 тысяч человек, в том числе 14 тысяч моряков и 1000 или более милиционеров. У них было 13 танков Т-26.

Как можно быстрей Трибуц старался эвакуировать из Таллина раненых и тех, кто не нужен был во время обороны.

Турбоэлектроход БТ-509, который носил теперь название «Балтика», вышел из Таллина, имея на борту 3500 человек, получивших ранения в предыдущих боях. Он подорвался в пути на мине и 13 августа на буксире все же благополучно доставил своих пассажиров в Кронштадт. «Сибирь», на которой в июле 1940-го Трибуц прибыл в Таллин со своим штабом, была потоплена при бомбежке; на ней было 3000 раненых, многие из которых спаслись.

Немцы начали последний штурм Таллина 19 августа в середине вечера, когда адмиралы Трибуц и Пантелеев гуляли по дорожкам опустевшего парка Кадриорг. От пленных нацистских солдат было известно, что к 24 августа немецкое командование приказало взять Таллин.

В тот день Орест Цехновицер написал еще одно письмо семье:

«Очень беспокоюсь, почему нет никаких вестей. Сообщите:

Как со здоровьем?

Получила ли ты, Женя, денежный аттестат?

Где вы сейчас живете?

О чем думаете?

Вы получили мои письма?

Я здоров. Жизнь очень-очень напряженная. Мы тут совершаем важное дело. Больше о себе писать не могу. От бабушки ничего нет свыше двух недель. Очень беспокоюсь о вас.

Большой привет тем, кто меня знает и немножко любит.

Обнимаю вас и целую.

Орест

Юра (его сын. – Примеч. авт.)! Побьем фашистов, и, если буду жив (как писал Лев Толстой), тогда мы с тобой поговорим. Враг так силен, что надо крепко постараться, чтобы его разбить. Но мы сумеем. Только нужно держаться».

Это было последнее известие, полученное от него семьей.

23 августа был солнечный день. Весь август была исключительно хорошая погода. Всеволоду Вишневскому, драматургу, ведущему корреспонденту флотской газеты, это напомнило об Испании. Утром он побывал в штабе, получил от генерал-майора Зашихина краткое сообщение о событиях. Немцы в полном составе атакуют, заставив отойти советский объединенный полк, но генерал надеялся, что рубежи будут удержаны.

Около четырех часов дня пошел дождь. Вишневский с радостью узнал, что телеграфная связь с Москвой восстановлена. Он отправился в редакцию газеты «Советская Эстония» и застал там большое беспокойство. Это и его встревожило. Человек большого роста, храбрый, уверенный в себе, он даже в самые трудные моменты утверждал, что все наладится. Часть утра он потратил на чтение фронтовых сводок за первые два месяца войны, и бог весть почему это настроило его оптимистически.

Николай Чуковский, тогда молодой корреспондент, прикрепленный к 10-й группе бомбардировщиков авиации Балтийского флота, вспоминал затем, что примерно в это время встретил Вишневского. Тот стоял на бульваре у штаба и говорил с известным писателем, одетым в морскую форму. Вишневский пристально глядел на писателя, круглое одутловатое лицо его побледнело от возмущения. Чуковский, не желая вмешиваться, хотел пройти мимо, но Вишневский схватил его за руку и удержал.

«И ты хочешь уехать, – стал он яростно обвинять Чуковского. – Но мы выдержим до конца! Мы их остановим!»

С трудом Чуковский убедил Вишневского, что, в отличие от писателя в форме военного моряка, не собирается покидать Таллин.

Теперь, когда очевидно было, что немцы приближаются для последнего штурма, Вишневский сосредоточился на своих заметках, бегло описывая в них свои впечатления. Он отправился в политуправление, сидел там у окна, глядя на море. Полдень миновал, Вишневский заполнял блокнот за блокнотом взволнованными, почти загадочными записями.

Вдруг раздался сигнал боевой тревоги. Главный штаб! «Быть в готовности перейти на «Виронию». Не оставлять никаких бумаг».

Он собрал свое имущество, бросил в вещевой мешок и готов был идти. Но сделал еще одну запись: «Видимо, ситуация ухудшается. Морская пехота понесла потери. Немцы ведут сильный огонь. Ранен комиссар».

В эту ночь он спал на борту «Виронии». Корреспондентам отвели каюты 111-ю и 112-ю. Он лежал на койке, не раздеваясь, было холодно; и когда он проснулся на следующее утро, было по-прежнему холодно, и он услышал, как бил снарядами через город крейсер «Киров». Буксир 4-103 все время поворачивал «Киров», чтобы немцы в него не попали. Сумрачные тучи скрыли солнце. Вишневский весь день пробыл на «Виронии», составлял обращение к Балтийскому флоту, которое должны были распространить. Он видел, как возникли в городе пожары, как взорвались в парке Кадриорг два снаряда. На окраинах города шли все более жестокие бои, погода все время менялась. И вдруг над гаванью появилась двойная радуга.

Весь день 24-го Вишневский торопливо записывал в блокнот:

«Черный дым… Над нами два истребителя… «Циклон» отошел от стенки. Прекратился пожар на пункте… 10 ч. 15 м. утра. Два тральщика… Солнечно… Буксиры… Два торпедных катера вошли в гавань… Товарищ Карякин говорит, что моряки удерживают немцев на Нарвском шоссе… моряки с «Кирова» и минного заградителя идут на фронт с песней… «Вирония» готовится к отходу… Много пожаров…»

Нацисты не уложились в назначенный срок, хотя в суматохе 24-го едва не стерли с лица земли боевое командование таллинской обороны. Член Военного совета генерал Николаев и генерал Москаленко незадолго до этого решили посетить командный пункт полковника Т.М. Парафило (не зная, что немцы захватили позиции) и едва не попали под минометный огонь. Огонь был совсем близко. А когда наступила ночь и фашисты ворвались в прелестный пляжный район Пириты, у стен Минной гавани собраны были последние резервы – курсанты Высшего военно-морского училища имени Фрунзе.

Адмирал Пантелеев различал в сером вечернем сумраке блеск золотых эмблем, голубые воротники форменок. Высокие, статные ребята в красивой форме.

Пантелеев глядел на их юные, румяные лица и светлые волосы. Сердце дрогнуло. Это будущее флота – и приходится посылать их в бой, откуда немногие вернутся.

Вперед вышел адмирал Трибуц, произнес речь. Сквозь гул канонады они едва различали его слова. А потом пошли через ворота порта быстрым строевым шагом. В ту ночь немцы прорвали узкий рубеж у Палдиски, где сражались моряки, почти все они погибли в рукопашном бою. Адмирал Трибуц приказал сесть на корабли, на берегу из всего личного состава флота остались только часовые.

«Это была напряженная тревожная ночь, – вспоминал Пантелеев. – Все ушли на фронт, даже милиция. Город опустел, держался лишь благодаря военно-морской артиллерии и береговым батареям. Едва «Киров» перестал стрелять, как позвонил генерал Николаев:

«Что случилось? Почему корабли молчат? Фашисты идут в атаку. Нужна поддержка немедленно!»[109]

25-го над гаванью опустилась дымовая завеса, чтобы защитить корабли от налетов фашистской авиации. Лишь одна хорошая новость порадовала в этот день: еще один конвой из 9 транспортных судов прибыл в Кронштадт. Правда, транспорт «Даугава» потопили, но людей всех удалось спасти. В этот день адмирал Трибуц приказал провести массированную операцию по минному тралению, чтобы расчистить путь для предстоящей эвакуации. Но едва приказ был сообщен вице-адмиралу Раллю, как подул штормовой ветер на северо-востоке. Тральщикам нечего было делать в открытом море.

Ночь с 25-го на 26-е оказалась еще более тревожной, чем предыдущая. С командного пункта позвонил генерал Николаев, вызвал к себе членов Военного совета, и Трибуц с дивизионным комиссаром отбыли, а затем почти сразу вернулись и приказали созвать всех командиров. Произошло самое худшее: фашисты прорвались и с востока, и с юга. Кораблям было приказано удвоить огонь.

Стрельба длилась всю ночь. На рассвете Пантелеев записал в оперативный журнал:

«26 августа 6 ч. утра. За ночь отбита сильная атака на город. Противник изменил тактику, просачивается на объекты мелкими группами. Все аэродромы захвачены противником. Наши самолеты отбыли на восток. Флот и город непрерывно бомбят и обстреливают снарядами. Прекрасная Пирита в огне… Другие пригороды также горят. В городе большие пожары. На подступах к гавани возводятся баррикады и заграждения. Дым повсюду… С неослабевающей силой ведут огонь корабли и батареи. Наш командный пункт в минной гавани постоянно под огнем».

Это была последняя запись, которую Пантелееву суждено было сделать в Таллине.

В начале дня Ставка из Москвы приказала эвакуировать Таллин.

В то утро Вишневский сошел на берег. На всех главных улицах были воздвигнуты баррикады, клубы дыма обволокли город, бой шел в районе аэропорта. Сильный пулеметный огонь отдавался эхом возле памятника «Русалке». А по улицам с пронзительными гудками проносились санитарные машины с ранеными.

Русские медленно отступали к гавани, над парком Кадриорг рвалась шрапнель.

Наборщикам флотской газеты приказано было рыть окопы в парке, а редактор Тарасенков, стоявший у памятника «Русалке», пытался задержать отступавших солдат и матросов, образовать новый оборонительный рубеж. Он видел Вишневского, который шел назад в порт, мрачный, очки едва держались на кончике носа. Тарасенков до ночи удерживал свою позицию. В какой-то момент на него кинулся моряк с автоматом в руках, с безумным видом заорал: «Стой!» Тарасенков, призвав на помощь всю свою волю, приказал моряку занять место у рубежа. Тот заколебался, но потом отшвырнул оружие и, скорчившись, упал на землю.

К этому времени Палдиски отрезали от Таллина. Сотрудников газеты «Советская Эстония» взяли на борт ледокола, а Вишневский в 6 часов вечера возвратился на «Виронию». Два самолета налетели на крейсер «Киров», дым от кораблей быстро окутал гавань. Он видел, как над городом взметнулись два костра и густые клубы угольно-черного дыма скрыли солнечный заход. Он понял, что горят нефтяные цистерны. Говорили, что первый конвой с эвакуированными должен уйти в эту ночь. У Вишневского был с собой экземпляр книги Тарле «Наполеон», он открыл ее и стал читать!

И на следующее утро город еще держался, правда, немцы уже установили автоматические орудия в парке Кадриорг и сбрасывали дождем листовки на город: «Огромный Балтийский флот окружен».

Волны дыма поднимались все выше, грохот взрывов не умолкал. Отступая к гавани, русские поджигали полевые склады с припасами и снаряжением. К 12 часам 15 минутам дня пламя объяло элеватор, арсенал и электростанцию. Моряки обливали бензином склады, и дым так сгустился, что Вишневский с трудом дышал. Сотрудники НКВД и прокуратуры оставили свои учреждения и поспешили эвакуироваться. Михайловский еще был на берегу, а когда подошел к гавани, то увидел у самого берега на поросшем травой участке небольшую группу бойцов. Перед ними свежая могила, рядом горка бурой земли. Возле ямы носилки, на которых лежала девушка в форме. Лицо, белое, как мрамор, губы еще, казалось, улыбаются, белокурые волосы откинуты назад. Один из бойцов говорил:

«Мы прощаемся с Зиной, нашим дорогим другом. Она спасала наши жизни и сама хотела жить. Теперь ее нет с нами. Мы оставляем ее здесь в сырой земле…»

Михайловский пошел дальше. На улице Нарвской из здания школы выносили раненых бойцов и грузили в санитарные машины. По улицам беспорядочно шли бойцы, неся по одной винтовке или по две – свою и погибшего или раненого товарища. Воздух пропитан был гарью и запахом взрывчатки. Баррикады загромождали улицы, оставляя сбоку лишь узкий проход, через который могли пробраться последние отступающие. Это были те, кто удерживал рубежи, пока грузились и уходили корабли из Минной гавани, из торгового порта. Над их головой один за другим грохотали орудийные залпы крейсера «Киров». А возле пирсов, где советские войска грузились на транспортные суда, горел склад с патронами – треск, грохот, как на поле боя.

Ругался машинист подъемного крана, отправляя на корабль огромные ящики: «Какого черта их грузить? Людям нет места, а мы загружаем корабль ящиками».

«Дурак ты, это боезапас», – откликнулся снизу боец.

«Боезапас, боезапас! Кому он нужен в море?» – не унимался крановщик.

Сторожевой корабль «Пиккер», служивший командным пунктом для Военного совета, уже опустел. На палубе остался лишь кок в белом колпаке, с любопытством взиравший на окружающее.

Вот на пирсе появился армейский капитан, измученный и забрызганный грязью, подошел к вице-адмиралу. «Я могу привести на транспорт моих ребят? – спрашивает он. – У меня никакой техники нет, последнюю пушку подорвали».

«Нет, – решительно заявляет адмирал, – транспорт переполнен, грузитесь на танкер».

Михайловский наблюдал, как подъехала к пирсу маленькая серая машина, из нее вышел Всеволод Вишневский и приказал шоферу: «Здесь подорвите машину».

Шофер колебался: «Может, я просто сниму карбюратор?

«Вы знаете приказ: ничего врагу не оставлять, – возразил сурово Вишневский. – Выполняйте приказ».

Наконец шофер загнал машину в узкий проезд, вытащил гранату, бросил в машину, кинулся на землю. Раздался громкий взрыв.

Вдруг Вишневскому пришла в голову мысль. Газеты! Никто не доставил из типографии последний номер «Советской Эстонии». И вместе с Михайловским, Анатолием Тарасенковым из «Комсомольской правды» и поэтом Юрием Инге он отправился назад в город, мимо баррикад и горящих зданий к серому строению, где помещалась типография. Напротив, на другой стороне улицы, 4-этажный дом был объят пламенем.

С громким топотом они вошли в редакцию газеты. А там было сумрачно, тихо, пачка свежих газет на подоконнике, куда складывали почту. Эстонские наборщики еще не ушли и с удивлением поглядели на четырех русских. Взяв по свертку газет, русские ушли.

Плакала какая-то женщина в синем платочке. Они отправились назад к Минной гавани по улицам, где непрерывно грохотало эхо выстрелов.

В 2 часа 40 минут Вишневский вместе с комиссаром Карякиным сел на катер, направившийся к лидеру «Ленинград», который шел во главе уходящей из Таллина эскадры. Взрывы в городе, бомбежка в порту – стоял оглушающий грохот.

Михайловский, Тарасенков и большинство других журналистов поднялись на борт «Виронии». А также и профессор Цехновицер с рюкзаком на спине. Худое, небритое лицо, изорванная форма, ботинки в грязи. Но он был, как всегда, оживлен и весел.

«Ну, – сказал он бодро, – попали в чертову мясорубку! Каким мы чудом уцелели, просто не понимаю. Мы три дня из боя не выходили, я думал, что выйдем только в гробу под оркестр. И вдруг приказ отходить и явиться в Минную гавань».

«Вы под счастливой звездой родились», – заметил кто-то.

«Совершенно верно», – подтвердил Цехновицер.

Появился Иоханнес Лауристин, он искал ледокол «Судртыл», на котором должен был эвакуироваться. Но ледокол уже ушел, большинство его пассажиров составляли артисты флотского театра.

«Ничего, – сказал Иоханнес Лауристин, – пойду на минном заградителе «Володарский». Увидимся в Ленинграде».

Наступила ночь. Из гавани виден был древний Вышгород, очертания его балюстрад на фоне огненного неба. Вдали вырисовывалась огромная башня «Длинный Герман», а на ее вершине развевался красный флаг. Из города доносился грохот взрывов. Оставшиеся защитники еще держатся на последних рубежах.

Погрузка на транспортные суда началась в 4 часа утра 27 августа. За 24 часа был подготовлен план эвакуации – предстояло вывести из Таллинской гавани 190 кораблей, в том числе 70 транспортов, каждый водоизмещением свыше 60 тысяч тонн. Чтобы пройти благополучно заминированное и узкое водное пространство (один из очевидцев назвал его «суп с клецками», так оно сильно было заминировано), требовалось минимум 100 тральщиков. А имелось 10 тральщиков и 17 легких траулеров. По наиболее точным данным, число фашистских мин в тех водах, через которые должен проходить конвой, составляло от 3 до 4 тысяч[110]. В связи с чрезвычайным положением адмирал Трибуц просил дать ему 16 легких кораблей морской охраны для сопровождения конвоя, а также произвести предупредительные налеты на германские береговые авиабазы, чтобы уменьшить опасность, которой подвергается конвой. Из Ленинграда поступили приказы относительно этих мер предосторожности, но лишь после того, как флот ушел из Таллина.

Когда наступил вечер, морские орудия удвоили огонь, чтобы прикрыть загрузку транспортных судов. Торговая пристань была разрушена огнем немцев, кораблям пришлось перейти в Бекеровский порт. В 9 часов вечера тыловое охранение отступило на последние позиции, началось уничтожение последних складов.

Какое-то время адмирал Пантелеев наблюдал с мостика «Виронии» за обстановкой. Он видел, как лидер «Минск» внезапно прервал огонь и резко повернулся. То же сделал минный заградитель «Скорый». Они уклонялись от бомб. В полночь «Вирония» отошла, чтобы занять свое место в конвое между островами Найссар и Аэгна. Погода к этому времени не улучшилась.

Корабли, от носа до кормы, сотрясал страшный шторм. Крупные транспорты рвались с буксиров. Проливной дождь хлещет по гавани. У входа в канал – старый минный заградитель «Амур», ему суждено утонуть, чтобы закрыть немцам проход. В гавани уже темно, опустели пирсы. Остались два катера и последний корабль «Пиккер», которые доставят членов Военного совета на крейсер «Киров».

На борту «Виронии» шел оживленный разговор, там собралось большинство журналистов. Среди них была и медсестра по фамилии Будалова, побывавшая с группой русских в Испании во время гражданской войны. Всю ночь говорили о войне, об искусстве, художниках, об Илье Эренбурге, побывавшем в Испании, которого многие знали. Тарасенкову показалось, что девушка немного похожа на Веру Мильман, секретаря Эренбурга, – образованная, с хорошим вкусом, с ироническим складом, проницательным умом. Тянулась долгая ночь, и на «Виронии» война казалась далекой, как густо-розовый горизонт, где остался горящий Таллин.

Вдруг сильный грохот заколебал гавань, и вспыхнули на небе звезды всех цветов. Это запас флотских сигнальных ракет взлетел ввысь в едином восхитительном потоке.

Пантелеев теперь был на борту «Пиккера» у причала. Решено было начиная с 4 часов утра частями переводить Военный совет на «Минск»: Пантелеев со 2-й группой должен был уйти в 7 часов утра, последняя, во главе с генералом Москаленко, – в 8 часов.

Шло время, все более сырой, холодной становилась ночь. Немцы были почти у входа на пирсы Минной гавани. Затих перекрестный огонь. Пантелеев проверил записи: на уходящие корабли погружено около 23 тысяч человек, а также 66 тысяч тонн грузов, главным образом военное имущество[111]. Вскоре Пантелеев был на борту «Минска», отдыхал в теплой каюте, пил кофе.

Русский Дюнкерк

190 кораблей, выведенных из Таллина, выстроили в 4 конвоя в ожидании приказа начать переход. По кораблям велась беспорядочная стрельба, в 11.30 им приказали быть в готовности выступить в 12. Предстояла своего рода одиссея, странствие на расстояние свыше 350 километров, из них 240 между берегами, которые с обеих сторон захватили немцы, а около 120 – были густо заминированы. Почти на всем пути поблизости располагались немецкие аэродромы. На воздушное прикрытие можно было рассчитывать лишь в непосредственной близости от Кронштадта.

Вскоре после 12 часов первые корабли тронулись в путь – 9 воинских транспортных судов, включая «Виронию», и сопровождение – 3 подводные лодки, 5 траулеров, 5 минных тральщиков и 5 катеров береговой обороны. Эсминец «Суровый» командовал эскортом. Пантелеев с «Минска» видел, что транспорты битком набиты, ни одного свободного места на палубе. Они шли, тяжело переваливаясь с боку на бок, за мелкими тральщиками, как черепахи за лягушками. Затем следовал конвой № 2 во главе с «Казахстаном» под охраной эсминца «Москва».

Начальник связи сообщал: «Вирония» снялась с якоря… «Казахстан» снялся с якоря…

Едва первый и второй конвои стали выходить из гавани, взорвалась немецкая контактная мина. «Началось!» – воскликнул кто-то на мостике «Минска».

Адмирал Пантелеев глядел в бинокль на берег. Примерно в 1 час 35 минут дня на древней башне «Длинный Герман» сняли красный флаг, вместо него подняли трехцветный флаг буржуазной Эстонии.

В 2 часа дня отправился в путь конвой № 2, он состоял из 9 кораблей, включая самоходные баржи и буксиры. Охраняли его 2 катера и 9 тральщиков. Конвой № 2 двинулся в 2 часа 50 минут дня – 10 крупных транспортов, 4 минных заградителя, 9 тральщиков, 4 торпедных катера.

Через двадцать минут подошел последний, самый большой конвой № 3: 9 крупных транспортов, и в том числе «Луга», «Тобол», «Люцерна», «Балхаш», «Асумаа», «Кумари», «Вторая пятилетка».

Его охраняли 5 катеров, в том числе и торпедных, 8 тральщиков. К этому конвою присоединились также 2 транспорта, которые спасли гарнизон Палдиски.

Таллинский залив опустел. Корабли ушли на север и далее, к самому горизонту, держа путь на восток. Теперь, когда ушел флот, подрывные партии тыла (генерал Москаленко) взорвали склады на территории порта и в гаванях. У одного входа в минную гавань был потоплен «Амур», у другого транспорт «Гасма», на восточных подcтупах к Минной гавани – буксир «Мардис».

Сторожевики «Буря», «Снег» и «Циклон» поставили минные заграждения на подходах к Таллину. Наконец в 4 часа дня снялся с якоря весь Балтийский флот. Впереди 5 морских тральщиков; затем крейсер «Киров», на котором развевался флаг командующего флотом; далее корабли эскадры – «Ленинград», миноносцы; подводные лодки и другие боевые корабли. Всего – 28 боевых кораблей, включая спасательные суда и ледоколы.

«Минск» ушел из гавани в 5 часов 15 минут под шрапнельным огнем немцев с отрядом из 21 корабля, двинулся вслед за эскортом тральщиков, держась от них на расстоянии 12 кабельтовых. Наконец в 9 часов 15 минут вечера отбыла последняя группа из 13 кораблей под командованием контр-адмирала Ралля.

Вереница кораблей, растянувшаяся более чем на 25 километров, начала свой путь в Кронштадт.

В 6 вечера на «Минске» раздался сигнал к обеду, командный состав обслуживал официант, на столе, как всегда, белоснежная скатерть, сверкающий хрусталь. Но Пантелеев остался на мостике. Длинная вереница транспортов тянулась до горизонта, немцы уже начали воздушный налет, и затонул первый корабль – транспорт «Элла».

На борту «Виронии» тоже настало время обеда. Михайловский, держа в руке блокнот, уселся за длинный стол. Среди тех, кто подавал на стол, была юная девушка с темными косами. У нее было нежное лицо, голубые глаза. Михайловскому она показалась выпускницей школы. После обеда все пошли на палубу, наблюдать за немецкими самолетами. Девушка с аккуратно заплетенными косами стояла возле него. Она сказала: «Как странно начинается война, как неожиданно. Я ничего не понимаю».

«Вы из Ленинграда?» – спросил Михайловский.

«Да, и я совсем случайно оказалась в Таллине».

Они разговаривали, а корабль тем временем взял курс на восток. Далеко позади остались острова Найссар и Аэгна. Опять налетели немецкие самолеты, девять из них ударили в танкер и пароход, все вокруг заслонила дымовая завеса. Неожиданно рванулся вперед «Киров» под защитой тральщиков. Дым стелился над морем.

Теперь они вступили на сильно заминированный участок, корабли вытянули параваны для защиты от мин.

Перед ужином начался новый жестокий налет; непрерывно били зенитные орудия «Виронии», корабль целиком поворачивался, описывал головокружительные зигзаги. Германские «юнкерсы» налетали поочередно, атакуя по одному или по три.

Пассажиры стали перебегать из стороны в сторону, их остановил строгий негромкий голос профессора Цехновицера: «Товарищи! Спокойно! С нами ничего не случится. Самое опасное – это паника!»

Свист падающих бомб раздался в воздухе. Михайловский вдруг почувствовал, что корабль вздрогнул, а палуба под ногами словно взлетела вверх. В следующий момент Михайловский оказался под водой, опускаясь на дно. Конец! Так по крайней мере ему казалось. Он с трудом выплыл на поверхность. По лбу текла кровь, заливая левый глаз; вокруг свистели пули, казалось, все они нацелены на него. А вдали затихал грохот моторов. Вдруг что-то твердое и холодное коснулось его в воде. Он повернулся и увидел труп – с раздробленным черепом, вместо лица бесформенная масса. Лишь по темным косам он узнал ту школьницу из Ленинграда, которая совершенно случайно оказалась в Таллине.

Михайловский поплыл, какое-то время плыл, затем отдыхал, до берега – многие километры. Отовсюду слышны были крики о помощи. Мимо проплыл ящик с надписью «Театр Балтийского флота», он хотел за него ухватиться, но сил не было. А людей не видно. Темнота – это самое страшное, подумал он. Стало холодно. Неожиданно появился катер, идущий прямо на него. Его схватили чьи-то сильные руки, вытащили из морской пучины.

Адмирал Пантелеев видел гибель «Виронии», видел, как, остановившись, корабль резко накренился вправо и над ним взвилось густое облако маслянистого дыма. Спасательный корабль «Сатурн» двинулся к «Виронии», чтобы взять ее на буксир, поблизости стоял миноносец «Суровый», лежал в дрейфе транспорт «Алев». Но за одной бедой шла другая. Сначала подорвался на мине и затонул «Сатурн», потом «Вирония» и вскоре «Алев» и еще два транспорта.

На сторожевике «Снег» заметили, что «Вирония» тонет. На ее борту – пассажиры, главным образом личный состав Балтийского флота, жены офицеров, пропагандисты, газетчики, партийные работники. На юте было полно народу, но в море можно было различить темные фигуры плававших там людей. Через водные просторы доносились звуки Интернационала. Пела толпа людей, стоящих на палубе, и волнующая мелодия неслась над волнами. Затем раздался негромкий треск и желтые вспышки пламени: в последний момент, перед тем как пучина поглотит корабль, моряки стреляли в себя.

«Снег» подобрал десятки уцелевших. Некоторые женщины оказались без одежды. Многие из них были в нервном шоке. Позднее другой сторожевик подобрал женщину, которая до того, как ее спасли, плавала много часов, держась за немецкую мину. Это была жена командира, вместе со всеми певшая Интернационал на палубе, но стреляться она не стала, просто прыгнула в воду, и через 18 часов ее спасли.

Анатолий Тарасенков кинулся в воду с корабля в полной форме, в шинели, карманы были набиты заметками, записями, у пояса пистолет. Он подплыл к группе людей, которые, взявшись за руки, старались поддерживать друг друга с помощью спасательных поясов. Скоро руки и ноги стали неметь от холода, и он медленно поплыл.

Он не знал, сколько времени плывет, когда появился вдруг буксир и его втащили его на борт.

Буксир рассекал темные волны, снова и снова Тарасенков слышал крики: «Спасите нас! Помогите! Помогите!»

Все, кто видел гибель «Виронии», были потрясены. Комиссар «Снега» с горечью сказал: «Кто мог подумать, что мы будем тонуть, как слепые котята в луже? Где были наши самолеты?» Он недоволен был командиром «Кирова», который гордо шел вперед, словно бросая вызов немцам. Но почему он не шел вперед с торпедными катерами, не обеспечил защиту?

Поэт Юрий Инге видел с палубы ледокола «Вальдемарс», как тонула «Вирония». Юрию Инге было 35, высокий, стройный, серые серьезные глаза, белокурые волосы, начавшие слегка темнеть. Он похож был на скандинава, по мнению Виссариона Саянова, его коллеги, тоже поэта.

«Какие подонки!» – услышал товарищ восклицание Инге, который, держа в руках блокнот, пытался наскоро записать впечатления для только что рождавшегося нового стихотворения. Все спасательные средства, какие имелись на «Вальдемарсе», были сброшены пострадавшим с «Виронии», боровшимся за жизнь. А в следующий момент сам «Вальдемарс» был подбит и немедленно затонул.

Жена Инге Елена Вехтомова узнала о трагедии, когда уцелевшие вернулись в Кронштадт. Молодой боцман по фамилии Вирчик сказал: «Я его видел почти перед гибелью». Никто не хотел верить в смерть Инге, а письма, которые он писал Елене, все продолжали поступать из-за медлительности военной почты.

«Доброе утро, Аленушка!

Утро совершенно великолепное…»

«Бронштейн прибыл и привез от тебя два письма…»; «Ходил на почту, но писем нет…»; «Как Сережка?..»; «Купил тебе синие шерстяные перчатки».

Для Елены Вехтомовой это было почти невыносимо.

На «Виронии» многие погибли: писатели Ф. Князев и Е. Соболевский, профессор Цехновицер, поэт Вася Скрулев, фотограф «Правды» Миша Прехнер. Президент революционной Эстонии, старый писатель Лауристин, погиб на «Володарском».

Никогда не сотрутся эти трагедии из памяти очевидцев. Над горящим Таллином черное с красным небо, и на его фоне черные тени последних кораблей тылового охранения, смутно различимых на далеком горизонте. Огромные клубы густого дыма поднимались вверх, изгибались книзу, ужасные, как то, что свершилось поблизости в море. Над пустыней вод в полной тьме кострами горели остатки тонущих кораблей. Море временами ослепительно озарялось… Раскат грома от очередной торпеды или мины – и погибал еще один корабль. Не смолкая, били зенитные орудия военных кораблей по немецким пикирующим бомбардировщикам, устремившимся на уничтожение противника, пламя горевших кораблей освещало траекторию полета новых бомб. В кипении моря – обломки погибших кораблей, среди них плавали те, кто уцелел, некоторые уцепились за доски, другие держались с помощью спасательных средств. Было несколько спасательных шлюпок, тяжело перегруженных. Сторожевые катера и подводные лодки осторожно пробирались по воде, по возможности спасая плававших вокруг людей. Параваны уцелевших кораблей подсекали мины – и все содрогалось от грохота. За один час «Минск» подорвал 12, «Киров» – 5 за полчаса.

С приближением к мысу Юминданина корабли попали под орудийный обстрел немецких береговых батарей и под атаки торпедных катеров.

Сразу после 8 часов вечера подводная лодка «С-5», сопровождавшая крейсер «Киров», наткнулась на мину и затонула. Через несколько мгновений правый параван «Кирова» захватил мину и, к ужасу команды, стал тащить ее к борту. Морякам удалось в последний момент обрубить параван и предотвратить взрыв крейсера. Пока на «Кирове» возились с заклинившимся параваном, эскадренный миноносец «Гордый» взорвался в 8 часов 35 минут вечера, вслед за ним мгновенно затонул «Яков Свердлов», пораженный торпедой, предназначенной для «Кирова». Многие моряки погибли. На флагманский командный пункт «Кирова» непрерывно поступали донесения об обнаружении мин минными тральщиками. В минной каше гибли корабли. Параван «Кирова» захватил еще одну мину как раз в тот момент, когда немецкий торпедный катер пошел в атаку. Огнем главных орудий «Киров» отразил атаку торпедного катера; одновременно он был обстрелян береговой артиллерией, но крейсер ответным огнем подавил ее и наконец получил маленькую передышку, когда миноносец «Сметливый» прикрыл его дымовой завесой.

В таком же положении находился лидер «Минск». В 9 часов 40 минут взорвалась мина в одном из его параванов. По сведениям вице-адмирала Пантелеева, корабль принял 650 тонн воды. Когда «Минск» оказался в неподвижности, к нему на помощь пришел миноносец «Скорый»; вместе с буксирным судном они взяли «Минск» на буксир, но подорвались на мине. А 5 базовых тральщиков, следовавших впереди, не заметив, что произошло, продолжали идти вперед, оставив около «Минска» лишь один тральщик. Среди минных полей, без эскорта, контр-адмирал Пантелеев приказал отряду прикрытия и конвою встать на якорь; лишь на следующий день, когда стало светло, двинулись в путь.

Тыловое охранение почти все погибло. Около 10 часов вечера были потоплены сторожевые корабли «Снег» и «Циклон», через 20 минут погиб лидер эскадры «Калинин» возле мыса Юминданина. «Калинин» был в дрейфе час, большая часть раненых и личного состава была за это время с корабля снята, но одновременно пошли ко дну миноносцы «Артем» и «Володарский», тяжело был ранен контр-адмирал Ю.П. Ралль, командир отряда кораблей, погибли транспорты «Луга», «Эверитис» и «Ярвамаа».

Учитывая, что количество мин увеличивалось, а также понесенные тяжелые потери и надвигавшуюся ночь с ее опасностями, командующий флотом приказал всем кораблям встать на якорь до утра. Для отражения торпедных атак были выставлены сторожевые корабли.

Каковы были потери, связанные с эвакуацией Таллина? Из 29 транспортов, уходивших из Таллина, 25 было уничтожено, 3 прибились к острову Гогланд и лишь 1 добрался до Ленинграда. Один из трех кораблей, приставших к Гогланду, «Саул», был позднее на буксире доставлен в Ленинград. В целом Балтийский торговый (не военный) флот потерял 38 кораблей в Рижском заливе и в Ирбенском проливе. Свыше 10 тысяч человек погибло. Кроме того, потонули 16 военных кораблей, главным образом канонерские лодки, миноносцы, сторожевики, тральщики и торпедные катера, а также 6 транспортов. В числе потонувших крупных кораблей оказались: «Иван Папанин», на борту которого было 3000 человек; «Вторая пятилетка» – около 3000 на борту; «Луга» – 300 раненых; «Балхаш» и «Тобол» – на каждом по 700 человек. В целом из 67 невоенных кораблей погибло 34; из примерно 100 военно-морских судов было спасено около 87,5 % вместе с личным составом в количестве 18 тысяч человек[112].

«Казахстан», на котором находилось 3600 военных, включая 500 раненых, был самым крупным транспортным судном в конвое. Капитан его Вячеслав Калитаев среди командиров кораблей на Балтике был одним из опытнейших. Ранее он был капитаном парохода «Кооперация», который привез в Россию детей испанских республиканцев. Он водил «Казахстан» в несколько опасных рейсов в Арктику, а с начала войны командовал им на Балтике.

При выходе из Таллина «Казахстан» занял свое место в составе первого конвоя. Калитаев все время находился на мостике. Корабль сразу же привлек внимание немцев. Сначала он подвергся атаке подводных лодок, затем налетам «юнкерсов». Сначала бомбы падали в воду, не достигая цели, затем одна ударила по кораблю. Скользящий удар по мостику – и погибли все: командир зенитной батареи, сигнальщик и другие члены экипажа.

«Казахстан» остался без командира, потерял скорость, выбыл из конвоя. Свыше 100 бомб упало возле корабля, вспыхнул пожар; а на палубах сотни людей, многие никогда прежде не были в море. Бойцам, пассажирам – всем пришлось бороться с огнем. 9 часов шла эта борьба, наконец удалось обуздать пламя. Команду «Казахстана» составляли 35 человек, выжили – 7, которые во главе с боцманом Л.Н. Загурко подвели «Казахстан» к уединенной отмели под названием Вайндло, или Стеншер, около 450 м длины и 135 м ширины, там имелся маяк в виде круглой чугунной башни, окрашенной в белый цвет, который обслуживал небольшой отряд моряков. Отмель находилась примерно в 25 километрах от берега между Найсааром и Гогландом. Пассажиров высадили с корабля, разместили в шлюпки, мелкие лодки, а затем доставили в Кронштадт. Освободившись от груза, «Казахстан» по-прежнему с командой из 7 человек добрался к 1 сентября до Кронштадта; шел без морских карт, полевой телефон связывал мостик с машинным отделением. Все семеро моряков были награждены орденами Красного Знамени за свой подвиг.

А как же капитан Калитаев? Ни слова о нем в приказе Верховного главнокомандования за номером 303 от 12 сентября 1941 года, где говорилось о подвиге «Казахстана», единственного воинского транспорта, сумевшего уцелеть в таллинской трагедии.

Но умолчали о капитане Калитаеве неслучайно: он не умер, как предполагали многие моряки «Казахстана», но попал в ужасную историю.

Он не погиб от бомбы, убившей тех, кто был на мостике, лишь упал без сознания.

«Я слышал грохот, – говорил он впоследствии, – почувствовал удар, когда рушился потолок, а больше ничего не помню». А когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на правой стороне мостика головой к лестнице, ведущей наверх. Голова была мокрая, Калитаев тронул ее рукой и увидел кровь, на теле ран не было видно.

После этого он снова потерял сознание и, очевидно, соскользнул с мостика, поскольку очнулся в воде, а корабль прошел мимо. В воде вокруг было много людей, он увидел метрах в 50–70 маленькую шлюпку, охваченную пламенем, в нее вцепились 10 или 15 человек. Он освободился от шинели и сапог. На нем не было спасательного жилета: еще находясь на корабле, он умышленно не надел его, боясь напугать пассажиров.

Так он держался на плаву полтора часа, потом его и другого моряка по фамилии Ермаков подобрала подводная лодка «С-322», но доставить их на корабль лодка не могла. Вместо этого Калитаева доставили в Кронштадт, он прибыл туда раньше, чем его корабль.

Немедленно началось расследование. Почему оставил корабль? Почему вернулся до его прибытия? Сначала все шло хорошо, за него поручились товарищи из торгового флота, и те семеро, которые спасли корабль, поддержали своего капитана. Два медицинских эксперта подтвердили достоверность его истории.

Но потом пассажиры стали рассказывать про него всякие небылицы: капитан покинул свой пост, от страха прыгнул в воду. Множились слухи, росла подозрительность у недоверчивых следователей НКВД. В то время Кронштадт охватила паника. Следующий факт дает некоторое представление об атмосфере тех дней, когда рассматривалось дело Калитаева. За несколько дней до прихода кораблей из Таллина были задержаны в качестве «шпионов» московский корреспондент Владимир Рудный и корреспондент ТАСС Юлий Зенковский. Через несколько дней писатель Михаил Годенко наблюдал, как один совсем молоденький матрос, выпив пару флаконов одеколона, опьянел и закричал: «Долой советскую власть!» К нему подскочил командир и, выхватив наган, приказал: «Прекратить!»

«Что прекратить? – возразил матрос. – Тыловые крысы. Где вы были, когда мы воевали в Гатчине, в Детском Селе?»

«Буду стрелять!» – предупредил командир.

«Стреляй, давай стреляй! – завопил пьяный. – Убивай меня! А завтра немцы будут драться в Питере».

Одинокий выстрел – и матросик свалился на тротуар.

31 августа в Кронштадт прибыл адмирал Кузнецов – в этот день была завершена эвакуация Таллина. Еще до прибытия в Кронштадт он ощутил обстановку всеобщей дезорганизации, паники. В Ораниенбауме, откуда он направлялся на катере в Кронштадт, Кузнецов застал группы матросов, отбившихся от своих частей, без формы, блуждающих бесцельно, по-видимому плохо понимающих, что происходит вокруг. Кронштадт был мрачен, настроение у командиров и краснофлотцев – подавленное.

И как раз в такой обстановке НКВД рассматривало в Кронштадте дело капитана Калитаева. Приговор: расстрел. Основания для обвинения: дезертирство во время боя, трусость.

Через 17 дней после приказа № 303 о награждении 7 моряков за спасение «Казахстана» капитан его был расстрелян.

Лишь 27 января 1962 года суд Ленинградского военного округа «реабилитировал» Калитаева и сообщил его вдове, актрисе Вере Николаевне Тютчевой, что обвинения против ее мужа были необоснованными. Так закончился один из последних наиболее трагических эпизодов таллинской катастрофы[113].

В последующие недели адмиралы Кузнецов, Трибуц, Пантелеев, Дрозд и другие представители высшего военно-морского командования тщательно анализировали таллинское дело. Адмирал Кузнецов был склонен винить ленинградское командование, которое осуществляло оперативный контроль над Балтийским флотом и по вине которого был задержан приказ о составлении планов эвакуации Таллина в случае необходимости.

Пантелеев полагал, что решение защищать Таллин до конца и любой ценой правильно и необходимо: надо было, насколько это возможно, отвлечь силы нацистов от Ленинграда. Но главная ошибка состояла в том, что из Эстонии не были своевременно эвакуированы тысячи гражданских лиц, все гражданские организации, а также тыловые эшелоны флота. По мнению некоторых командиров, неправильной была сама концепция обороны Балтики – вывести войска с полуострова Ханко и островов, создать сильную линию обороны в районе Таллина и затем отступить к надежной кронштадтской базе.

Что касается попытки прорваться через немецкие минные поля, то все признавали, что это была губительная ошибка. При дальнейшем изучении дела флотские специалисты-минеры пришли к выводу, что минные поля имели исключительную плотность – не менее 155 мин и 104 минных предохранителей на каждую милю. Чтобы более или менее благополучно пройти через такой участок, потребовалось бы не менее сотни морских минных защитников[114].

Самым большим недостатком, утверждал в заключение Пантелеев, было отсутствие у флота надежных баз. С начала войны флот все время находился в движении, отступая от Либавы к Риге, к Таллину и затем снова в Кронштадт. Было бы гораздо удобней без этих переходов.

Размеры понесенных потерь побудили искать козла отпущения. Началась проверка всего дела – сверхсекретная.

Всеволод Вишневский, внимательный наблюдатель и ревностный защитник флота, вернувшись в Кронштадт, написал отчет на 16 страницах и передал его Военному совету флота и политуправлению. Он также написал статью на 14 страницах для публикации в газете ВМФ «Красный флот», но ее так никогда и не опубликовали. Начальник политуправления флота Иван Рогов, человек опасный, зачислил Вишневского в черный список, вдобавок таллинская катастрофа стала объектом большой политики, задачей для Лаврентия Павловича Берии и НКВД.

Пантелеева и командный состав прокуроры и следователи подвергли всестороннему допросу, моряки пытались честно и объективно объяснить, что произошло, но их объяснений не приняли.

«Им нужен был живой виновник, вот чего они добивались», – понял Пантелеев, пережив долгий ночной допрос.

Потом его еще долго мучили воспоминания об одном трудном разговоре с человеком, которого Пантелеев называет «одно высокопоставленное лицо». Мог ли им быть Маленков, Берия или один из их помощников? Пантелеев не уточняет.

«Товарищ начальник штаба, – сказало это лицо, – почему наш флот не сражался? Почему фашисты могли сражаться, а мы нет?»

Пантелеев пытался объяснить сложность ситуации, но тот, кто спрашивал, слушать не стал: «Нет, нет, я с вами не согласен. Штаб не тем должен заниматься. Он должен разрабатывать активные операции и сражаться, наступать и…»

Как отмечает сдержанно Пантелеев, «по мнению этого важного начальника, штаб флота был чуть ли не виновником всех случившихся несчастий».

Оглядываясь на таллинскую трагедию с высоты прошедших 25 лет, капитан В. Ачкасов, советский военный историк, писал, что причина ее – в нежелании командования Балтийского флота, ленинградского командования или Верховного главнокомандования в Москве на свою ответственность отдать приказ об эвакуации флота.

И причины этого нежелания он понимал. Все знали, что командиры окружающих частей постоянно подвергались тяжким обвинениям – в трусости, в панике; в большинстве случаев это имело для них роковые последствия. Опасаясь расстрела, командование не решалось дать указания об отходе, пока трагический исход не стал неизбежным.

Кризис на Северном фронте

Для ленинградского командования Северный фронт (возле Финляндии) был как бы сберкассой – оно систематически с начала войны переводило войска и технику с севера к югу, юго-западу и юго-востоку от Ленинграда на фронты, буквально истекающие кровью.

Но Северный фронт не располагал неисчерпаемыми запасами живой силы. Можно, как делали Ворошилов и Жданов, брать у Петра, чтобы дать Павлу, но рано или поздно кредит истощается.

Неделями 23-я армия под командованием сначала генерала П.С. Пшенникова, а теперь генерал-майора Михаила Герасимова сдерживала финские войска на севере от Ленинграда, превосходившие ее по численности почти вдвое. Орудий у финнов было больше в 1,2 раза, самолетов – в 2,2 раза.

Но теперь положение 23-й армии становилось весьма серьезным.

31 июля финны перешли в наступление, они двигались в сторону Кексгольма, рассчитывая добраться к северным берегам Ладожского озера и расколоть надвое 23-ю армию.

Генерал Герасимов принял командование армией 4 августа. Человек, исполненный уверенности, он одним своим присутствием внушал спокойствие. Однажды специалист по строительству укреплений полковник Бычевский слышал, как он сообщал о серьезном прорыве финнов. Никаких признаков волнения, закончив сообщение, он стал насвистывать приятную мелодию из оперетты. Задача генерала Герасимова осложнялась тем, что у него не было резервов. Никаких. Все взяли для защиты южных подступов к Ленинграду. И это еще не все. Верховное командование продолжало использовать 23-ю и ее северного соседа, 7-ю армию, для укрепления разгромленного Ленинградского фронта. Это должно было плохо кончиться. Теперь, кажется, беда пришла.

6 августа финны вышли к ладожскому побережью в районе Хитола, севернее Кексгольма. Восточные подразделения Герасимова – 168, 367 и 708-й стрелковые полки, – отрезанные от западных, вели оборонительные бои севернее Сортавалы. Другая группа, 142-й стрелковый полк и 198-я моторизованная дивизия, продолжала сражаться севернее и северо-восточнее Хитола. Третья группа вела бои к югу и западу от Кексгольма.

Лишь одну дивизию можно было выделить на помощь Герасимову – 265-ю стрелковую. Финны прорвали фронт на расстоянии примерно 32 километров между дивизиями Герасимова и продвигались к реке Вуокса, чтобы обойти с тыла и окружить силы, защищавшие Выборг на новой советско-финской границе.

К 15 августа финны форсировали реку Вуокса восточнее Выборга. Возникла серьезная угроза окружения главных сил Герасимова, и не было войск, способных ему помочь. Северный фронт разваливался как раз в тот момент, когда возрастал темп наступления нацистов на юге и юго-востоке от Ленинграда.

Поскольку близость границы с Финляндией давно создавала угрозу для Ленинграда, военное командование до Второй мировой войны всегда считало север самым опасным районом. Здесь советские власти потратили на строительство бетонированных подземных сооружений десятки миллионов рублей. Здесь были расположены огневые позиции самых тяжелых орудий, самых мощных осадных орудий. Война с Финляндией в 1940 году велась ради безопасности северных подступов к Ленинграду.

А теперь командование оказалось перед необходимостью тяжелого решения об отказе от северного щита, который вырвали у Финляндии в Зимней войне. Альтернативы не было. И не было конца просьбам Южного фронта о помощи. 20 августа, в тот самый день, когда Ворошилов и Жданов готовили свое воззвание «Враг у ворот», Верховное главнокомандование приказало 23-й армии отойти на более короткий, легче обороняемый рубеж, проходивший от озера Пакия до озера Вуокса и правого берега реки Вуокса, как раз севернее Выборга.

Выборгская группа обороны принялась разрушать крупные укрепления вдоль новой советско-финской границы и отступать к району Выборга. Но финны действовали быстрее их: 2-й финский корпус 26 августа врезался в тыл русских и подошел к Вуоксе в 11 километрах от Выборга.

У советского командования внезапно не оказалось выбора. 28 августа Герасимову приказали отвести три дивизии на старую линию Маннергейма у озер Муолан и Роккала.

Он получил указание взорвать все укрепления Выборга, окопаться на новом рубеже и удерживать его.

И когда вечером 28 августа полковник Бычевский прибыл в Генеральный штаб, ему сообщили эту новость. Он знал, что за несколько дней до этого Герасимов предлагал генералу Попову, ленинградскому командующему, отвод войск, опасаясь, что 23-ю армию могут отрезать. Но Попов категорически запретил отводить войска, обвиняя Герасимова, как он выразился, в «пассивности».

Для Бычевского эти события явились личным ударом. В Карелии он руководил строительством значительной части мощной системы укреплений, а теперь это все разрушалось. Быть может, это был лучший из рубежей, когда-либо созданных советскими войсками. Перед самой войной Бычевский наблюдал за установкой тяжелых орудий, поставил огромные и мощные минные поля для защиты фортов. И все это теперь погибло. В сущности, ленинградский командующий генерал Попов считал, что «для обороны города новые укрепления особой роли не играли». А Бычевский все-таки чувствовал, что задержать финнов скорее можно было каким-то образом на укрепленных рубежах, чем на новых, которые придется наспех создавать.

«Что же теперь делать?» – спросил Бычевский своего помощника, полковника Пилипца. Тот развел руками: «Никто не знает, штаб армии сегодня дважды перемещался, а теперь связь с Герасимовым прервана. Ясно одно: все три выборгские дивизии в ловушке».

У выборгских дивизий – 42, 115 и 123-й – не было возможности дойти до линии Маннергейма на финской стороне старой границы, боеприпасов, по существу, не было, от штаба их отрезали. По собственной инициативе они отошли на юго-запад к рыбачьему поселку Койвисто на северном берегу Финского залива. Финны решительно продвигались вперед: 29 августа они заняли Выборг, в ту же ночь – Кивенаппу в 48 километрах южнее, 30-го – Райволу, 31 августа – Териоки на старой советско-финской границе. Исключительные потери понесла 168-я дивизия, окруженная, защищавшая Сортавалу на северном берегу Ладожского озера. В конце ей пришлось отступить через Ладожское озеро к Ленинграду.

Остатки 23-й армии пытались отойти к прежним карельским укрепленным позициям, занять систему укреплений, служивших для защиты северных подступов к Ленинграду еще до войны с Финляндией зимой 1939/40 года. Этот рубеж находился всего в 32 километрах от Ленинграда.

Но даже это оказалось делом рискованным и очень трудным. Отступающие войска, уничтожая боевое снаряжение, пытались небольшими группами скрыться в густых лесах и болотистых топях; в этой мрачной глуши многие части заблудились, потеряв ориентировку, другим удалось добраться до реки Сестры и Сестрорецких укреплений. Некоторые части были совершенно деморализованы.

В конце августа в течение 2–3 страшных дней почти отсутствовала организованная оборона. Финны могли бы вырваться вперед, штурмовать белоостровские укрепления, строем ввести войска в северные пригороды Ленинграда. Держались лишь несколько отрядов морских пехотинцев, наспех сформированных из моряков Балтийского флота и брошенных в бой. Эта горстка советских частей предотвратила штурм Северной столицы финскими войсками.

Одна из таких частей – небольшое разведывательное подразделение под командованием Анатолия Осовского – всего 26 человек.

1 сентября Осовский оказался в Сестрорецке, явился к местному партийному руководителю и начальнику НКВД, был направлен к северу от Сестрорецка – на шоссе, где, по сообщениям, появилась фашистская танковая колонна. Встретил там горстку солдат, присоединившихся к его группе. Возле местной таможни в полутора километрах от города он обнаружил немецкий средний танк Т-3, который обстреливал шоссе. Люди укрылись в песчаной яме, а танк медленно приближался. И тогда Осовский вывел его из строя – две точно запущенные в танк гранаты разорвали гусеничную ленту.

Вскоре появились еще 2 танка, за ними 40 или 50 пехотинцев. У Осовского оставалось 15 человек; открыв огонь из винтовок, они сумели задержать наступление и оставались на позициях 6 дней. Жданов лично выразил им благодарность.

Леонид Захариков из подразделения военно-морской авиации вступил добровольцем в отряд морской пехоты, срочно переброшенный на тот же белоостровский участок фронта.

«Мы всю ночь пробирались через болото по пояс в воде, – вспоминал он впоследствии. – Над головой несли снаряжение – винтовки, минометы, боеприпасы. Неожиданно мы оказались в воде по самую шею. Пошли вперед, а с железнодорожных путей нас обстреливали минометы огнем».

Рядом с ним сражались две девушки, Валя Потапова, жена разведчика, и Аня Дунаева – черноглазая, темноволосая. Обе жили в Териоки, вступили в патрульный батальон, который 31 августа уже вел бой с отрядом финских парашютистов у Пулковских высот. В батальоне было 140 бойцов, из них 10 девушек, на всех имелось 3 пулемета и несколько десятков винтовок.

Бои под Белоостровом продолжались до сентября. Дважды русских выбрасывали из города, но в рукопашных боях они отвоевывали прежние позиции. Погиб генерал-майор Лавринович, выдающийся советский командир бронетанковых войск, но его танки шли вперед под сильным ливнем, по грязи и сумели надежно защитить город. Еще три месяца продолжались атаки финнов, но советские рубежи устояли.

Гибель 23-й армии сопровождали страшные бои. Возле Выборга отряд из 28 комсомольцев защищал аэродром, среди них был Иван Канашин, один из тех молодых парней, которые в воскресенье 22 июня в городке Гряды вступили в армию добровольцами. Они уже отбили тяжелую атаку парашютистов-десантников и теперь в темное дождливое утро 29 августа залегли на позициях и глядели, как в небе узкими красными полосками отражался солнечный восход. Вскоре на Выборгском шоссе появилась колонна вражеских танков. Танки остановились у дороги, чтобы проверить траншеи – вокруг были сотни трупов парашютистов-десантников, погибших накануне в бою.

Молодые бойцы до последнего момента вели огонь, затем стали кидать гранаты. Финны тоже бросали гранаты, осколком одной из них был ранен в шею Канашин. Придя в сознание, он увидел рядом на земле еще 8 раненых русских; над ними стоял немецкий офицер, который сказал по-русски: «Героические германские войска шагают по проспектам Ленинграда, а вы, глупые щенки, думаете, что спасете Россию. Я вас спрашиваю! К чему это самоубийство? Советская Россия – капут».

Поднялся с земли юноша, его звали Миша Анисимов. Лицо окровавленное, кровь льет изо рта. «Гитлеровские обезьяны! – закричал он. – Я на вас плюю. Давай стреляй!»

Офицер толкнул его, схватил пистолет, выстрелил; потом застрелил еще одного молодого человека, Илюшу Осипова.

«Вы что, русские ублюдки? – удивился он. – Мрете от ужаса? Может, придете в себя? А то будет поздно. Как только попросите прощения, оставлю вас жить».

Канашин приподнялся, плюнул офицеру в лицо.

Через минуту его рывком поставили на ноги, два парашютиста накинули на шею цепь и, привязав к машине, тронулись. Он из последних сил ухватился за воротник, его тело волоклось за идущей по тряской дороге машиной.

Под холодным дождем Канашин пришел в сознание. Он лежал возле дороги, наполовину погруженный в ручей. Оставили тут умирать. Шатаясь, он кое-как поднялся на ноги, вошел в лес и из последних сил стал пробираться через сельскую местность, болота, подлески. 8 сентября за Териоки у реки Сестры он наткнулся на русские укрепления.

Утром 1 сентября адмирал Пантелеев вышел немного пройтись на свежем воздухе в саду штаба. Он больше суток работал над планами новых минных заграждений на подступах к Ленинграду и над планом помощи еще державшимся гарнизонам Ханко и Моонзундских островов у входа в Финский залив.

Прогуливаясь, Пантелеев прислушивался к грохоту кронштадтских орудий, поддерживающих тяжелые сухопутные бои на подступах к Ленинграду, вскоре адъютант вызвал его к адмиралу Трибуцу.

«Звонили из Смольного, – сказал Трибуц. – 115-я и 123-я дивизии, отступавшие из Выборга, понесли тяжелые потери, они окружены возле Койвисто на берегу и остались почти без оружия и припасов. Мы точно не знаем, каково положение, связь прервана. Они где-то поблизости».

Адмирал подошел к карте, черным карандашом очертил круг между Койвисто и Макслахти.

«Все ясно?» – спросил Трибуц.

Пантелеев промолчал.

«Ворошилов приказал нам собрать дивизии в Койвисто и доставить в Ленинград. Поручается вам. Теперь ясно?»

Трибуц разрешил Пантелееву позвонить в Ленинград семье – со времени таллинского перехода некогда было повидаться. Поговорив с семьей, Пантелеев занялся планами. Нужны 6–7 транспортов для новой эвакуации. Он решил, что, пока их будут готовить, надо самому съездить в Койвисто и познакомиться с обстановкой.

Бронекатера и канонерские лодки обеспечат защиту спасательных конвоев, а морские батареи на Красной Горке и на острове Берке – защитный огонь.

Пантелеев отправился в деревянном патрульном катере, считая это лучшей защитой от магнитных мин, которые очень мешали советским кораблям в Финском заливе. Погода была прекрасная – слабый юго-западный ветер, небольшие волны. Патрульный катер обогнул финское побережье, там не было видно ни людей, ни их хозяйств – ни коров, ни лошадей, лишь изредка можно было встретить дачный домик. Он знал бухту Койвисто еще с тех пор, когда юношей плавал там на лодке.

Живописный берег, отсюда яхты начинали путешествия в Ботнический залив.

Пантелеев застал в порту Койвисто две советские канонерские лодки, бронекатер, десантную баржу. Советские силы создали оборонительное кольцо, и казалось вполне вероятным, что они смогут здесь отражать атаки до завершения эвакуации. Из Кронштадта сообщили, что два транспорта уже в пути.

На пирсе появились несколько красноармейцев, лица мрачные, перекошенные, голоса хриплые. Оказалось, что это командиры различных разбитых частей. Было много раненых. Наконец подошел командир дивизии с остатками своего штаба. Утомленный не менее других, он все же держался бодро.

«У меня не осталось ни орудий, ни танков», – сказал командир дивизии.

«Ничего, – заверил его Пантелеев. – На корабле 130-мм орудия, они нас поддержат».

В темноте появился первый транспорт, решено было погрузить на него в первую очередь 2000 раненых. Затем будут погружаться солдаты, но лишь те, кто сохранил свою винтовку. Это был приказ целенаправленный: командиры заметили, что многие бросают оружие. Началась лихорадочная беготня среди солдат, и теперь, когда части являлись одна за другой, удивительным образом у каждого человека была винтовка или пулемет.

«Наш билет на пароход», – сказал кто-то.

Собрались три корабля для операции: «Барта» под командованием капитана А. Фармаковского, «Отто Шмидт» под командованием Н. Фафурина и «Миро» под командованием капитана В.А. Цибуклина.

Первой прибыла «Барта», погрузила 2350 человек и отошла.

Но тысячи еще ожидали на берегу, когда пришло сообщение, что один из транспортов, «Миро», потоплен возле острова Берке миной или торпедой.

Затем «Отто Шмидт» сел на мель, но сумел сняться с нее и произвести погрузку. Всю ночь шла эвакуация. Но когда последний транспорт исчез в морской дали, из леса все еще продолжали выходить люди – мужчины и женщины. Выслали канонерскую лодку, загрузили эвакуированными до самой ватерлинии.

Пантелеев с несколькими катерами еще некоторое время оставался поблизости на случай, если появятся люди, наконец приказал отходить. Но не успели они немного отойти, как моряки заметили собаку, которая бегала по пирсу, она была измучена и тяжело дышала.

«Это наша собака с канонерки», – закричал один из краснофлотцев. Подъехали снова к пирсу, и пес, обезумев от счастья, прыгнул на борт катера.

Вышли в море. Подойдя к мысу Стирсудден, подали сигнал. Никакого ответа. «Может, спят», – сказал кто-то. Но затем ответ последовал: залп из полевого орудия. И еще один. Ясно! Враг захватил маяк.

Конвой прибыл в Кронштадт еще до 12 часов дня, благополучно доставив 14 тысяч человек, 12 тысяч «годных для боя», 2000 раненых.

Корреспондент Павел Лукницкий много времени провел на Карельском фронте. Видел волнение, почти панику в Петрозаводске, когда в связи с усилившимся в августе наступлением финнов эвакуировали женщин и детей. А теперь он встретился с прибывшими в Ленинград уцелевшими остатками 23-й армии. Вряд ли они теперь были в состоянии идти в бой. Многие измучены, истощены, многие ранены. Воевали из последних сил. Некоторые, обнаружив, что попали в окружение, упали духом. Чтобы заново создать из этих растерзанных солдат новые первоклассные боевые части, потребуется время. Но как раз времени у Ленинграда на это не было. Всех причислили к новым частям и отправили на фронт почти с той же скоростью, с какой они высаживались в Кронштадте из катеров.

Советские войска в Карелии окопались на старых позициях и пробыли там до 1944 года. На востоке, где воевала 7-я армия, предстоял еще месяц активных действий. Позиции 7-й армии к востоку от Ладожского озера были в беспорядке после разгрома 23-й армии. Против 7-й армии финны бросили 9 пехотных дивизий и 3 бригады – превосходство их в живой силе составляло 3 к 1. Начиная с 4 сентября они вели наступление, на следующий день захватили Олонец и к 10 сентября двинулись к реке Свирь, перерезав Кировскую железную дорогу, соединявшую Карельский фронт со страной.

2 октября в результате тяжелых боев финны заняли Петрозаводск.

К этому времени, 24 сентября, генерал Мерецков, один из лучших советских генералов, принял командование 7-й армией. Он стабилизировал фронт вдоль всего побережья Финского залива; исходя из практической целесообразности, никаких новых действий до начала советского контрнаступления в 1944 году там не предпринимали.

Вдоль реки Свирь и на прежней советско-финской границе велась теперь лишь позиционная война.

Перед нападением на Россию Гитлер поставил задачу: немцы и финны соединятся на Карельском перешейке перед последней великой сокрушительной атакой – на юг, на Москву! Задача не была выполнена и никогда потом не осуществилась. Но это станет ясно лишь впоследствии. Решающие дни еще были впереди.

Последние дни лета

Как только рассвело, поезд, на котором ехала Вера Инбер, замедлил ход и остановился. Станции поблизости не было видно. Ни самолета в небе, ни стрельбы. Тишина. Даже соседи по купе, поглощенные нескончаемым преферансом, играли тихо, незаметно. Генерал-лейтенант тихонько насвистывал, объявлял масть, а сидевший с ним рядом военный инженер постукивал трубкой по краю стола так легко, что казалось, откуда-то издалека едва доносится стук дятла. Одинокая струйка табачного дыма выплыла из дверей в коридор и смешалась там с лучами восходящего солнца.

Было так тихо, словно поезд мчался по рельсам из мягкого бархата.

Незадолго до этого она уже видела признаки войны. В Волхове два самолета летели какое-то время над поездом, по платформе к выходу строевым шагом прошел небольшой отряд морских пехотинцев, на их воинской форме в лучах восходящего солнца золотом блеснули морские якоря.

Справа и слева от рельсов, казалось, все чаще попадались ямы, заполненные водой. Вдоль телеграфных линий тоже виднелись ямы, но поменьше. Она подумала: немцы очень экономны, даже при бомбежке ничего зря не тратят, крупные бомбы – на железнодорожные пути, мелкие – на телеграфные столбы. Лес тут был выжженный взрывами, валялись вырванные с корнем деревья. Она увидела березу, кора исчерчена именами. История всей жизни, нацарапанная на белой поверхности. Но теперь дерево бессильно согнулось, наполовину сожженное, почерневшее, израненное.

Когда поезд шел мимо следующей станции, Вера Инбер прочла название, аккуратно выложенное из камней, выкрашенных белой краской, среди клумб с красными и белыми петуниями. Станция называлась Мга. Никогда раньше она о такой станции не слышала. Ей казалось, что у станций здесь усыпляющие древнерусские названия… эти названия пахнут смолой и медом сосновых и березовых лесов: Мга… Будогощь… Хвойная…

В те дни писательница Вера Кетлинская проводила большую часть времени в старом каменном доме на улице Воинова, 18, около Литейного проспекта, – до Невы оттуда рукой подать. Здесь находился ленинградский Союз писателей, она стремилась наладить помощь писателей фронту. Целая вечность прошла с того воскресенья на даче в Свирице, где она учила 10-месячного сына Сережку делать первые неверные шаги, а кто-то ворвался с новостью: война!

В последние дни августа у нее была нелегкая задача: ее осаждали просьбами о разрешении выехать из города, люди хотели получить пропуска и уехать до прихода немцев.

Паника, волнение. Нет, Вера Кетлинская не склонна была кого-нибудь винить. Ситуация действительно устрашающая, город готовится к уличным боям. У всех в памяти пример Мадрида, Лондона.

Создавались отряды, чтобы защищать город, квартал за кварталом. Из-за нехватки оружия раздавали финские ножи – охотничье оружие с длинным лезвием.

Писателей, от которых явно будет мало толку при обороне Ленинграда, она уговаривала уехать, но многие отказывались. Один из них – драматург Евгений Шварц, его пьеса «Голый король» напоминала многим ленинградцам об их собственной жизни при Сталине. (Вероятно, поэтому она осталась в архиве Шварца до конца его дней, лишь через 10 лет после смерти Сталина и через 8 лет после смерти Шварца ее наконец поставили.)

Эвакуировался Ленинградский театр комедии. Но Шварц не хотел присоединиться и сказал, что останется в своем гранитном доме № 9 по Каналу Грибоедова, что он член пожарной дружины, а жена состоит в дружине первой помощи.

Шварц не был коммунистом, но патриотом был[115]. Через несколько месяцев после начала войны он написал пьесу о том, как самолет с иностранным шпионом приземлился где-то в степи на юго-западе России. Но цензоры пьесу запретили. «Неужели вы думаете, – сказали они директору Театра комедии Николаю Акимову, – что наши границы ненадежны? Главная идея пьесы неправомерна и неправдоподобна».

Шварц вызвался помочь Вере Кетлинской. Он был рядом с ней, когда из Смольного позвонил секретарь горкома и попросил отпустить военного корреспондента, носившего форму, чтобы тот мог уехать в тыл. «Это военный вопрос, а не литературный», – сказал секретарь горкома.

«Действительно, – сухо заметил Шварц, – это вопрос военный – о том, как убежать от войны».

Корреспондент благополучно удрал в Москву, а через два дня в «Ленинградской правде» опубликовали написанную ранее статью, где он провозглашал: «Мы грудью встанем на защиту Ленинграда!»

Однажды – это было 27 августа – дверь кабинета открылась, и Вера Кетлинская увидела маленькую изящную женщину в легком пальто и кокетливой шапочке, из-под которой выбивалась копна вьющихся, слегка седеющих волос.

– Здравствуйте, – сказала женщина, – я Вера Инбер.

Она прошла по комнате, высокие каблучки звонко стучали по паркету.

Вера Кетлинская глядела на нее, как на пришельца с планеты Марс. Вере Инбер 53 года, известная московская поэтесса. Муж ее выдающийся врач, профессор Илья Давидович Страшун. Что она тут делает в Ленинграде?

– Мы с мужем приехали жить в Ленинград, – просто сказала гостья. – Не знаю, на сколько, но минимум до весны.

Может ли быть, что эта элегантная, уверенная в себе женщина не знает, на что идет, не знает, что в любой момент немцы могут ворваться на улицы Ленинграда, что город могут вскоре окружить, что он, может быть, уже окружен?

Вера Кетлинская поспешила удалить посторонних и начала с Верой Инбер доверительный разговор.

– Я все это знаю, – ответила та. – Мужу надо было выбрать – поехать в Архангельск главным врачом госпиталя или в Ленинград. Мы решили: поскольку дочка и внучка эвакуированы и поскольку мне как поэту надо быть в центре событий во время войны, то, конечно, лучше Ленинград.

– Но… – прервала ее Кетлинская.

– Я знаю, что вы скажете, – продолжала Вера Инбер. – Но прежде всего я верю, что Ленинград не сдастся. А во-вторых, ну, мы уже не молоды. А пожилым как-то очень неловко сидеть в тылу.

В эту ночь в Ленинграде было объявлено военное положение. Запретили ходить по улицам без специального пропуска от 10 вечера до 5 утра. А в этот вечер Вера Инбер впервые выступила по Ленинградскому радио. Она напоминала слушателям, что Александр Герцен, русский критик, демократ и патриот, однажды сказал: «Рассказы о пожаре Москвы, о Бородинском сражении, о Березине, о взятии Парижа были моими детскими сказками – моей Илиадой и Одиссеей». Так и в эти дни, сказала она слушателям, Россия создает для будущих поколений новые Одиссеи, новые Илиады.

Пришли те две недели, когда август незаметно переходит в сентябрь. Никогда город не был так красив. Он стоял, задумчивый и мрачный, военный город Петра, в готовности под угрозой страшного штурма, твердый, мужественный. Никогда не было такого августа – теплого, сухого, солнечного; высоко над городом изогнулась, как блюдце, дальняя ясная голубизна. И роскошное цветение деревьев.

Вдоль широких улиц огромные липы сверкали золотом и багрянцем. Грибные поляны под деревьями. «К несчастью, – говорили бабушки, – много грибов – много смертей». Зеленые лужайки и газоны парков были перекопаны траншеями, на них расположились орудийные позиции.

Ленинград готовился к встрече с врагом. Медный всадник больше не вздымал могучего коня над невской набережной. Вокруг его грозной фигуры мешки с песком, слой за слоем, покрытые деревянными досками. Исчезли кони Клодта с Аничкова моста, погребенные в Летнем саду и прикрытые земляными курганами. Лишь каменные сфинксы с огромными лапами охраняли еще набережную Невы и у порталов Эрмитажа согнутые кариатиды по-прежнему держали тяжкий груз на своих плечах. И некрасивый памятник Екатерине II стоял во всей своей неприглядности на площади Островского.

Погода была все еще жаркая. Кировский проспект, всегда чистый, блестящий, который каждое утро мыли и каждый вечер подметали, теперь был грязный, пыльный. В сточных желобах скапливался мусор. Огромный проспект пересекал Каменный остров, прежде он назывался Каменноостровским проспектом, но его название изменилось, как у многих ленинградских улиц. Садовый проспект стал улицей 3 июля, Морская, Театральная, Офицерская, Миллионная – все изменили названия. По датам этих изменений можно было бы в большой мере воссоздать историю Ленинграда. Было время в начале 20-х годов, когда Невский проспект был известен как «Нэпский» – по имени нэпманов, которых Ленин вернул, введя Новую экономическую политику. В те дни украшением «Нэпского» стали Золотцев, торговавший рыбой, и колбасный король Маршан. В Графском переулке, напротив конюшен на Троицкой, был игорный дом. Позже Графский назвали Пролетарской улицей. Но всегда, при всех переменах, улицам возвращали затем их прежние названия. Никто никогда не сумел привыкнуть к названию Невского – улица 25 Октября, вскоре он опять стал Невским[116]. День за днем длинные колонны бойцов двигались через город, медленно проходили по проспектам, часто эти колонны состояли из тех, кто уцелел в одном бою и находился на пути к следующему, где мог погибнуть. Возле набережной Карповки стояли запыленные телеги с лошадьми, красноармейцы карабкались вниз к реке с ведрами, кастрюлями. Толпа человек в 40–50 молча за ними наблюдала.

Невероятно печальным казалось то, что красноармейцы пьют из реки воду, когда в каждой городской квартире имеется кран.

Наконец кто-то крикнул: «Ребята! Зачем вы пьете эту грязную воду? Заходите во двор!»

У Александра Штейна была комната в «Астории», той самой гостинице, где немцы планировали торжественный банкет вместе с финнами. Проживание в отеле находилось под контролем ленинградского городского коменданта. Штейн вручил ордер директору гостиницы Шаникину и получил ключ от угловой комнаты на антресолях, выходившей окнами на площадь, напротив красивого памятника Николаю I.

«Астория» стала штабом для советских военных корреспондентов, для пилотов, летавших взад и вперед на «Дугласах С-3», низко над военными позициями, обычно без прикрытия истребителей. Здесь жили также директора и главные инженеры крупных ленинградских предприятий, ожидавших эвакуации, представители центральных наркоматов, ответственные и не столь ответственные лица, бежавшие из Прибалтийских республик. Было здесь несколько рядовых ленинградцев и артисты, например Лидия Сухаревская и Борис Тенин. Здесь припарковала свою «эмку» газета «Красная звезда», потрепанную малолитражку, которой пользовались поэт Михаил Светлов и драматург Лев Славин.

Штейн поглядел на чугунную фигуру Николая I верхом на чугунном коне, а за ним на здание бывшего германского консульства из темно-красного гранита. Окна дома, где немцев не было уже несколько лет, на второй день войны разбили возмущенные демонстранты, стекла так и не вставили.

Когда начинало темнеть, горничная обходила все номера, чтобы проверить, опущены ли там тяжелые маскировочные шторы. Если виден был где-нибудь свет, немедленно появлялся Шаникин с главным своим помощником Ниной. Из коридора донесся голос певца, сильный, дерзкий, грубоватый:

Моя Марусичка,

Моя ты дужечка,

Моя Марусичка,

Моя любимая.

Штейн слышал раньше этот голос и эту песню – в Таллине, в «Золотом льве». Это была пластинка с песней Лещенко, певшего в белогвардейском парижском кафе свою популярную в Париже песню «Марусичка». Кто завел эту пластинку? Штейн отыскал комнату, которую занимал рослый грубоватый политработник с подводной лодки, воевавший всю Финскую войну, награжденный орденом Ленина. Он напоминал Штейну писателя Всеволода Вишневского. У комиссара был туберкулез в легкой форме, и его вернули в Кронштадт на лечение. Пока что он добрался до «Астории», куда потом – неизвестно, и он сидел в номере, заводил «Марусичку», потом ставил «Татьяну», потом «Ваню», наконец, «Машу». Он был неутомим. Как и Лещенко.

У комиссара имелся запас пластинок Лещенко и ящик пива. Пока не кончилось пиво и пластинки играли, он сидел в комнате. Наконец пиво было выпито, патефон сломался. Он сложил вещи и уехал назад в Кронштадт.

В ресторане еще играл оркестр. Никто не подумал об эвакуации музыкантов, их никто не мобилизовывал на военную службу. Они состояли в дружине ПВО «без отрыва от производства». И продолжали играть.

Рестораном руководила дама с величественными манерами, которую корреспонденты прозвали «леди Астор». Однажды вечером, когда слухи были сплошь тревожными, С. Абрамович-Блэк, редактор одной из флотских газет, потомок древней династии русских и нерусских морских офицеров, приблизился к ней со всей мыслимой галантностью и произнес: «Мой катер у пирса Ладожского озера, и он к вашим услугам. Клянусь честью офицера, мадам, что без вас мы не уйдем. Работайте спокойно».

Правда, у Абрамовича-Блэка не было катера, и вообще никакой катер не ждал их на Ладожском озере, но что из того.

Оркестр заиграл «Баркаролу», и у всех стало легче на душе.

В городе появились германские листовки, их сбрасывали с самолетов на парашютах: «Бей жида-политрука, рожа просит кирпича! Дождитесь полночи. Штыки в землю! Сдавайтесь!»

К соседу Штейна пришел в гости известный писатель. Неприятно было глядеть на его побелевшие губы, трясущиеся руки. Он знал, что немцы предприняли новую атаку на город, и прочел листовки.

Теперь он вслух рассуждал сам с собой: «Я о фашизме никогда ничего плохого публично не говорил. Никогда не подписывал заявлений. Я беспартийный. Мать, правда, была еврейкой, но зато отец из дворян. Я даже нашел бумаги, которые это подтверждают».

В трехкомнатном номере люкс жили несколько молодых эстонцев. Один играл на гавайской гитаре. Бутылка шампанского на столе, перед каждым из присутствующих бокал вина. Молодая девушка в тесно облегавшем свитере танцевала танго с молодым блондином. Им, казалось, ни до чего в мире нет дела. Между тем на рассвете их сбросят на парашютах в тыл к немцам для организации эстонского Сопротивления.

Ленинградский спортсмен Владимир Ганкевич стал теперь лейтенантом Красной армии, его командир, полковник Павлов, дал ему ответственное задание. Приказ самого маршала Ворошилова. Ганкевич должен поехать в Мурманск проверить готовность лыжников 14-й армии к операциям, которые начнутся, когда выпадет снег. Утром 29 августа Ганкевич поцеловал на прощание свою возлюбленную Галю на Московском вокзале. Он слышал, как причитала какая-то женщина: «Сенюшка, что же с тобой будет? А со мной что? Господи, помоги нам! Бросаешь дом, едешь неизвестно куда!»

Поезд отходил. Ганкевич, глядя в окно, видел главным образом военных в форме. Некоторые вытирали глаза платками. Большинство пассажиров – женщины с детьми, производилась очередная попытка эвакуировать из Ленинграда тех, кто не может помочь в обороне города.

Напротив, в купе сидел мальчик 8–9 лет. Его мать плакала, а ребенок сказал: «Не плачь! Мы разобьем немцев и скоро вернемся к папе. Видела, какой у него пистолет?»

Ганкевич повернулся к женщине, сидевшей рядом, спросил, куда она едет.

«Не знаю, – ответила та. – Началась эвакуация, и все, у кого дети, должны уехать из Ленинграда – куда-то на Урал».

Вдруг мальчик, его звали Володя, вскрикнул: «Смотри, воздушные шары! Мама, смотри! Как много!»

Ганкевич тоже посмотрел в окно, к своему удивлению, он увидел немецких парашютистов-десантников, которые приземлялись на просторном лугу возле железнодорожных путей. Он услышал глухие удары зенитных орудий и увидел немцев, начинавших строиться на дальнем конце поля.

Поезд увеличил скорость, с гудением понесся по рельсам, не останавливаясь, мимо маленькой станции. Мелькнуло только название: «Мга».

Армейский капитан успокаивал пассажиров: «Не волнуйтесь, ничего опасного. Немцев уничтожат, пока доедем до Волхова».

Он шел из одного купе в другое, шутил с детьми, наконец уселся на скамейку рядом с Ганкевичем.

«Курить есть? – спросил он весело, потом зашептал: – Понимаете, что произошло? Немцы захватили Мгу, связь с Ленинградом прервана».

Александр Розен, военный корреспондент, прошел тяжкий путь до Ленинграда. Он был в 70-й дивизии в Медведе в те волнующие июльские дни, когда она побила 56-й бронетанковый корпус Манштейна в Сольцах. Во время страшной атаки нацистов он был ранен, тогда дивизия была разбита и отступала к Ленинграду. Его послали в Новгород в тот день, когда город оставляли. Он бродил по древнему Новгородскому кремлю, более древнему, чем Московский, по гулким коридорам и пустым комнатам покинутого штаба советского командования, уже эвакуировавшего город.

Тяжело достался ему путь на север, поиски остатков своей дивизии, постоянно ускользавших от него. Валдай, Куженкино, Бологое, Угловка, Боровичи, Хвойная – старинные русские поселения. И на каждую из этих станций он ненамного опаздывал. Наконец в Хвойной комендант, несмотря на строгий приказ, посадил его в госпитальный поезд, ехавший в Ленинград. Старый паровоз тащил поезд от одной станции к другой, все они были разрушены. Он видел разбитые поезда, лежавшие на краю дороги, горящие станции, города, сровнявшиеся с землей.

Поезд шел через маленькую станцию Мга. Раньше Розен никогда не слыхал этого названия. Вскоре он уже был в Обухове около Ленинграда. Еще одна остановка – и Ленинградская товарная станция.

В штабе он спросил о 70-й дивизии, она существовала в виде отдельных частей – одна часть воевала в Лизино-Корпусе, другая возле Тыно, третья в Ушках. Розен искал командиров, но Федюнин погиб, Краснов был в госпитале. Ни души не осталось от полка Краснова, а полковник Подлуцкий, командовавший артиллерией, был тяжело ранен и находился в госпитале; он вывел свой отряд из окружения в 200 километрах от немецкой линии фронта.

Розен вышел из госпиталя, пошел по Инженерной улице, свернул на Садовую, шел медленно, не спеша. Когда он проходил по ленинградским проспектам, у него, как ни странно, поднялось настроение, казалось, что худшее позади, Ленинград выстоит, выживет, победит в смертельной схватке.

Он пошел в редакцию газеты «На страже Родины», в которой работал во время войны с Финляндией. Он встретил там главного редактора Литвинова и спросил, чем может быть полезен. Литвинов с минуту подумал:

«Я бы хотел, чтобы вы съездили на Ладожское озеро, побеседуйте с командующим Ладожской флотилией».

Розену было непонятно, зачем ездить на Ладожское озеро. Идут бои в Пушкине, в Колпине.

«Но дело в том, – сказал Литвинов, – что прервано сообщение между Ленинградом и всей остальной страной».

Мга… Госпитальный поезд, в котором ехал Розен, последним прошел через маленькую станцию.

Ленинградская библиотека отправила 360 тысяч наиболее ценных книг (из книжного запаса в 9 млн экземпляров); библиотека имени Вольтера, пушкинские архивы, старинные книги были вывезены в июле. Теперь чердак заполнили песком, а наиболее дорогие оставшиеся книги перевели в подвалы. Главный читальный зал закрыли, открыв зал поменьше в первом этаже, на 150 человек. Картотеку, бюро информации, коллекции эстампов перевели в самый нижний подвал, многие ценности перевезли в мрачные подземные галереи Петропавловской крепости и в подземелья Александро-Невской лавры.

Из города Пушкина, из огромных дворцов Екатерины и Александра, вывезли примерно 52 ящика с ценностями до того, как туда ворвались немцы. Сокровища Русского музея вывезли в Горький, а затем, к ужасу директора музея П.К. Балтуна, – в Пермь на речной барже.

Во второй половине июля вывезли большую часть Зоологического сада. Эвакуированы были студия «Ленфильм», научно-исследовательские институты Академии наук и другие институты, всего – 92.

Из Ленинграда уже выехало большинство артистических коллективов. Филармония и Театр драмы имени Пушкина поехали в Новосибирск, консерватория – в Ташкент, Мариинский театр оперы и балета – в Пермь, Малый оперный – в Оренбург. Два больших эшелона 1 июля и 20 июля вывезли сокровища Эрмитажа, готовился третий эшелон.

Когда готовились первые два эшелона, у директора Орбели было 50 тонн стружки и 3 тонны ваты для упаковки грузов, но, когда готовили третий эшелон, не было ничего, кроме дерева для ящиков. К августу упаковали 350 ящиков и приступили уже к следующему, когда пришел приказ прекратить работу. По-видимому, немцы захватили Мгу, маленькую станцию на последней железной дороге, которая еще связывала Ленинград с остальной Россией. Возможно, скоро ее отвоюют назад, а пока – подождать с упаковкой. Какое-то время ящики стояли в главном вестибюле Эрмитажа. А снаружи липы уже начали желтеть, хотя листья еще не осыпались. Какие солнечные дни! Тепло, как в середине лета, а ночи спокойные, ясные, лунные.

Будет ли оставлен город?

Незадолго до захвата Мги в Ленинград прибыл адмирал Кузнецов. Точной даты отъезда из Москвы в его воспоминаниях нет, должно быть, это произошло 27 августа, а приехал он в Ленинград 28 августа.

Кузнецов пишет, что сначала собирался отправиться несколько раньше, но «в конце августа меня вызывал Сталин то по одному вопросу, то по другому». Наконец его направили в Ленинград вместе с «ответственными представителями Ставки». Все они входили в специальную комиссию, созданную Центральным комитетом партии и Государственным комитетом обороны. Нигде в своих обширных мемуарах Кузнецов не называет этих ответственных представителей, упоминает лишь одно имя – маршала Воронова, уехавшего почти на неделю раньше.

И это не случайно. Дело в том, что «ответственные представители» – это два члена Государственного комитета обороны: Вячеслав Молотов и Георгий Маленков.

В комиссию также входили: заместитель председателя Государственного комитета по эвакуации А.Н. Косыгин (который впоследствии станет председателем Совета Министров СССР); генерал П.Ф. Жигарев, главнокомандующий Военно-воздушными силами; Воронов и Кузнецов. Фактически Ворошилов и Жданов были тоже членами комиссии[117].

Перед комиссией была поставлена задача – «дать оценку сложному положению и на месте оказать помощь военному командованию, городским и районным партийным организациям». Ее облекли огромными полномочиями, предоставив возможность решать вопросы по своему усмотрению. Она явно брала бразды правления в свои руки, от ее решения зависела теперь судьба Ленинграда, особенно в вопросе о том, оставлять город или не оставлять.

Кузнецов не сразу прилетел в Ленинград, а сначала со своей группой полетел в Череповец, где им предоставили специальный поезд. Уже сам этот маршрут выдавал беспокойство, которое, очевидно, испытывали в Москве по поводу ситуации в Ленинграде; Череповец примерно в 300 километрах к востоку от Ленинграда, железнодорожный узел на юго-западной линии Ленинград – Вологда, а не на прямой железнодорожной линии Ленинград – Москва.

Ответственная группа была помещена в специальный поезд на захолустной станции Череповец и направилась к западу через Тихвин и Волхов, добравшись наконец до маленькой станции Мга, примерно в 40 километрах юго-восточнее Ленинграда. Там, по причинам для Кузнецова не вполне понятным, дали красный семафор, запрещая дальнейшее продвижение. Заканчивался воздушный налет, ясно слышался гул моторов удаляющихся немецких бомбардировщиков; били зенитные орудия, можно было различить звуки взрывов, недалеко от станции вспыхивали пожары.

Ждать рассвета не стоило, считал Кузнецов, но что делать? Несколько бомб упало на железнодорожные пути, поезд не мог идти дальше. Ответственные лица сошли с поезда, прошли по путям, сели в междугородный трамвай и вскоре встретили бронепоезд, который Ворошилов предусмотрительно прислал в Мгу, чтобы подобрать запыленных, измятых членов Государственного комитета обороны.

Вряд ли Молотов и Маленков прибыли в Ленинград с верой в прочность его военного положения.

Как отмечал Кузнецов, «в условиях войны порой встречаешься с непредвиденными обстоятельствами. Но положение, в котором оказались представители Ставки, говорит о недостаточности информации и контроля даже тогда, когда это было очень важно».

Но ни Молотов, ни Маленков не знали до самого приезда в Ленинград, что бомбардировка Мги, которую они наблюдали, была лишь прелюдией к нацистской атаке на станцию, которая 30 августа перережет последнюю железнодорожную связь – Северную железную дорогу – между Ленинградом и остальной частью России.

Члены комиссии находились в Ленинграде 10 дней. Советские источники не дают ясного представления о принятых ими решениях. Не опубликована запись бесед между Маленковым, Молотовым и Ждановым. Невозможно отыскать в каких-либо воспоминаниях, рассказах фронтовых офицеров или работах историков упоминание о том, что Маленков или Молотов побывали на одном из сражающихся фронтов за время своего пребывания в Ленинграде. Кузнецов дает понять, что он был полностью поглощен делами на флоте и не участвовал в обсуждениях.

Известно, что маршал Жигарев помог улучшить недостаточную воздушную оборону (предстояли варварские бомбардировки немецкой авиации, но пока еще город не бомбили). Воронов помог наладить противотанковую оборону. Адмирал Кузнецов, член комиссии, ведавший военно-морскими делами, занимался вопросом артиллерийской поддержки Ленинградского фронта частями Балтийского флота. Оказывалась помощь в создании плана внутренней обороны города. Снова были обстоятельно рассмотрены детали. Оборонительная линия должна была проходить от Финского залива и Предпортовой станции вдоль путей Октябрьской железной дороги через деревню Рыбацкое к заводу Уткина, совхозу Кудрово, к Ржевке и по линии Удельное – Коломяги – Старая Деревня. Если бы немцы прорвались в город, они бы встретили там 26 стрелковых дивизий и 6 танковых батальонов с вооружением, составлявшим 1205 орудий, по 20 орудий на каждый километр фронта.

Много внимания уделялось проблеме эвакуации населения, заводов, научных учреждений и улучшению положения с продовольствием в Ленинграде, хотя к этому времени были перерезаны все железнодорожные пути.

В это время по распоряжению Ворошилова в Смольный вызвали Пантелеева. Проводилось большое совещание, в комнате было полно народу, преимущественно военные, но и гражданских было много, присутствовали и женщины. Ворошилов сидел возле стены у длинного стола, покрытого темной скатертью. Он казался усталым, печальным и обескураженным, говорил тихо, кротко, совсем не так, как всегда. Окна были затемнены, и комната выглядела унылой, мрачной.

Из тех, кто сидел в комнате возле Ворошилова, Пантелеев, по-видимому, никого не узнал; присутствовало много официальных лиц высокого ранга, но Пантелеев никого из них не называет. Находились ли тут члены Государственного комитета обороны?

Совещание было сплошным перечислением неудач, говорили о людях, отказавшихся эвакуироваться, о людях (особенно детях), эвакуированных в те места, где шло немецкое наступление, о специальных поездах, застрявших без движения в опасных районах и подвергающихся воздушным налетам фашистов, о детях, отосланных за тысячи километров на восток, о судьбе которых родителям ни слова не сообщают.

Вновь и вновь кто-нибудь повторял: «Кто же мог подумать, что враг будет так близко от Ленинграда?»

Ворошилов твердо потребовал ответа, почему приказ правительства об эвакуации не выполнен.

И совещание вскоре закончилось, у Пантелеева осталось чувство уныния. На следующий день приказано было продолжать эвакуацию гражданского населения, вывезти не менее миллиона людей через Шлиссельбург, но через три дня город пал.

Приезд Маленкова и Молотова в Ленинград выпал из советской историографии, но однажды он все-таки был с уверенностью отмечен как выдающееся событие. В своей биографии, которая опубликована в Большой Советской энциклопедии в 1952 году, Маленков с гордостью заявляет, что он «в августе 1941 года находился на Ленинградском фронте». И в стандартных исторических материалах, изданных в 1953 году, его приезд упоминается. Действительно, официальная версия состояла в том, что «под их (Маленкова и Молотова) твердым руководством были разработаны планы и осуществлены меры по организации разгрома врага». Или, как сказал другой историк, «в сентябре в самый острый момент борьбы за Ленинград Центральный комитет направил В.М. Молотова и Г.М. Маленкова в осажденный город для организации его обороны».

Вероятно, помощь оказавшимся в тяжелейшем положении защитникам Ленинграда входила в задачи прибывшей туда комиссии. Но возможно – и это Кузнецов дает понять, – ей было поручено решить, следует ли оставить Ленинград. Первым туда прибыл Воронов. Человек высокого роста, вдумчивый, его спокойствие внушало уверенность. Он прибыл 22 августа и очень разволновался. «К моему удивлению, – вспоминал он, – в городе продолжалась вполне мирная жизнь. Можно было подумать, что бои идут на ближних подступах к Берлину, а не у стен Ленинграда».

Его ужаснуло, что ничего практически не было предпринято для эвакуации всего населения, он увидел в этом ясное подтверждение недостаточного понимания нависшей над городом опасности. И он был прав.

Государственный комитет обороны, вспоминал Воронов, потребовал немедленной эвакуации из Ленинграда детей, женщин, стариков, а также всех научных учреждений и предприятий, которые нельзя было использовать для самых насущных нужд города и фронта. Комиссия потребовала, чтобы вся жизнь города немедленно перестроилась на военный лад.

Критика Воронова была справедливой, но уже было слишком поздно устранить роковые последствия фальшивого оптимизма.

26 августа Жданов, Ворошилов и, возможно, Воронов говорили со Сталиным по ВЧ. Они сообщили об отчаянной ситуации, которая создалась оттого, что немцы захватили станцию Любань в 60 километрах южнее Ленинграда и перерезали Октябрьскую железную дорогу между Ленинградом и Москвой – главное для города средство связи. Чтобы удержать город, требуются дополнительные силы, заявили они Сталину.

И Сталин ответил на этот вопль о помощи, согласился дать четырехдневную продукцию ленинградских танковых заводов (главным образом танки КВ, 60-тонные гиганты, которые выпускали Ижорский и Кировский заводы). Эти два завода были главными производителями бронированного вооружения в СССР, и, как ни опасно было положение Ленинграда, их продукция почти полностью продолжала поступать в центральные стратегические резервы Красной армии в район Москвы[118]. Приказ Сталина означал для Ленинградского фронта 25–30 новых танков, многие сразу направлялись на фронт, их стальные корпуса еще не были покрашены и сверкали.

Более того, Сталин обещал послать Ленинграду 4 авиаполка и 10 батальонов пехоты. Таким образом, общее число резервных войск, направленных с начала войны на Ленинградский фронт, составит 70 батальонов. В то же время Сталин сурово потребовал от ленинградского командования «привести в порядок» 48-ю армию (на деле существовавшую лишь на бумаге после постигших ее в последнее время неудач) и сильно заминировать шоссе Ленинград – Москва и подступы к Ленинграду. На деле, правда, немцы уже перерезали шоссе между Москвой и Ленинградом.

Каждый из десяти батальонов, которые Сталин согласился послать в Ленинград, включал тысячу или более человек, но не все имели опыт и далеко не все были вооружены.

«Не спешите посылать их в бой, – предупредил Жданов Г.X. Бумагина, члена военного совета 48-й армии. – Новобранцев надо немного подготовить к боям».

Напрасное предостережение. Фашистский 39-й бронетанковый корпус 3-й бронетанковой группы рвался вперед, от Любани – на Тосно и Мгу, в окрестностях Ленинграда. Командующий 48-й армией, понесшей сильный урон, бросал в бой все доступные ему силы, пытаясь задержать продвижение немцев, но ничто не помогало. Немцы безжалостно рвались вперед. Сталин так определил основную задачу ленинградского командования: защитить город от нападения с запада, юго-запада и юго-востока; не дать немцам перерезать Октябрьскую, Печорскую и Северную железные дороги, твердо удерживать Копорское плато, чтобы обеспечить оборону Ленинграда с моря; остановить наступление финнов на реке Вуокса и не дать им перерезать Кировскую железную дорогу.

Но такая задача была не под силу защитникам Ленинграда – и так же непосильна для любого подкрепления, на какое город мог рассчитывать.

Именно в такой мрачный момент появились Маленков и Молотов.

Маленков был главным соперником Жданова в качестве возможного сталинского преемника и придворного фаворита. Роль Молотова была далеко не равнозначна, но есть признаки, показывающие, что он был на стороне Маленкова, а не Жданова. Оба, и Маленков, и Молотов, были членами хунты из 3 человек, взявшей власть в июне, когда Сталин руководить не мог; они входили в ту самую тройку людей, которые отослали Жданова обратно в Ленинград, чтобы он отстаивал свою вотчину, однако отстранили от принятия решений и от деятельности в Москве, удовлетворявшей его честолюбивые замыслы. Жданов был в Ленинграде уже два месяца, руководил обороной, но не особенно отличился, а теперь надо было принять серьезнейшее решение. Может ли город выстоять? Есть ли способ помешать немецкому наступлению?

Из сообщений тех, кто остался в живых, доходят лишь отголоски бесед, которые вели высшие советские руководители, – бесед, с виду невозмутимых, за которыми прятались опасения, волнения. Всякое упоминание в связи с этим о Маленкове и Молотове исчезло со страниц советской прессы после предпринятой ими в 1957 году недостойной попытки прогнать Никиту Хрущева. Жданов не оставил никаких записей до своей безвременной кончины 31 августа 1948 года, а большинство его ближайших помощников было расстреляно в последующие годы[119].

Несомненно, встал тогда неизбежный вопрос об оставлении Ленинграда. Если были при этом обсуждении противоположные точки зрения, то, видимо, следующие: Жданов за то, чтобы не оставлять, Маленков и Молотов за то, чтобы оставить.

Начались обычные смещения и перемещения командования – явный признак кризиса на советском фронте. 23 августа Карелия отошла от Ленинградского командования. 29-го Государственный комитет обороны (не идея ли это Маленкова и Молотова?) назначил Ворошилова командующим Ленинградским фронтом, Жданова и секретаря горкома Кузнецова членами Военного совета и генерала Попова начальником штаба. Это имело определенный смысл, но означало также снижение роли Ворошилова и Жданова, которые прежде руководили всем комплексом фронтов и армий в районе Ленинграда. Теперь у них остался один только фронт, главным образом в самом городе. И на следующий день был распущен Совет обороны Ленинграда, а все его функции переданы командованию Ленинградского фронта, то есть Жданову и Ворошилову.

1 сентября Сталин сделал официальный выговор Жданову и Ворошилову. В послании Ставки Ленинградскому командованию он указывал, что при защите подступов к Ленинграду выявились ошибки в организации и отсутствие твердости, он требовал принятия более активных мер для обороны города[120].

Вероятно, этот выговор явился первым результатом вмешательства Маленкова и Молотова. Может быть, он был вызван беспомощной попыткой ленинградского командования скрыть правду: Ленинград не спешил сообщать в Москву о потере Мги, возможно, надеясь вернуть Мгу и выправить положение. Но и эта надежда, как многие другие, оказалась напрасной.

Разбитой 48-й армии Ленинградское командование приказало взять Мгу любой ценой. Бросили в бой 1-ю дивизию войск НКВД, отозванную с Карельского фронта. Успеха никакого. Немцы удерживали Мгу и не собирались ее отдавать.

Стали накапливаться факты, говорившие не в пользу Ворошилова и Жданова. Во-первых, они «специалисты по отступлению». Во-вторых, создали комитет обороны; Сталину, видимо, казалось, что они этот комитет придумали специально, чтобы оставить город. Мероприятия, связанные с подготовкой к уличным боям, также вызывали у него подозрения.

Теперь их застигли на месте преступления – они скрыли ужасное поражение.

Если бы Ленинград сдали, Маленков и Молотов без труда представили бы факты, говорящие о полной виновности Жданова и Ворошилова.

С точки зрения хунты, в которую входили Маленков и Молотов, падение Ленинграда имело один положительный аспект – навсегда устранило бы опасного и талантливого соперника в борьбе за политическую власть в Кремле.

Нельзя было сказать, что у Жданова совсем не было союзников в Москве. 2 сентября в газете «Известия» было опубликовано красноречивое утверждение, что Ленинград и ленинградцы отстоят свою честь и выполнят свой великий долг, что они разобьют и прогонят из города немцев. Подписано было – Н. Петров, однако автором являлся советский президент, почтенный М.И. Калинин, сам в прошлом ленинградец. Но в смысле власти и умения интриговать Калинин никак не был ровней противникам Жданова. Беспощадная борьба велась с нацистами на фронте… За кулисами – еще более беспощадная борьба.

Кузнецов не поехал в Москву вместе с другими членами Государственного комитета обороны, задержали военно-морские дела, и лишь 12 сентября он вылетел в Москву. Была гроза, самолет бросало из стороны в сторону, летели низко над бурными волнами Ладожского озера.

А на следующий день его вызвали в Кремль в необычное время – в полдень. Как правило, никогда не вызывали до вечера. Днем Сталин работал в своем кабинете в Кремле, а ночью, когда могли быть воздушные налеты, переходил часто работать в помещение рядом с кремлевским бомбоубежищем. Кузнецов чувствовал, что лишь срочное дело могло быть причиной вызова в середине дня. Он оказался прав.

Сталин открыл совещание и внезапно сообщил Кузнецову, что во главе ленинградского командования поставлен генерал Георгий Жуков. Решение принято накануне ночью[121], Жуков уже в Ленинграде или на пути туда.

Но Сталин не сказал – или об этом не сообщает Кузнецов, – что после еще одного шумного выговора, который объявила Москва Ленинграду, Ворошилов был снят.

Ленинград снова попался на месте преступления.

Немцы пробились в Шлиссельбург, крепость на Неве, и 8 сентября сомкнули кольцо вокруг Ленинграда. Но об этом факте ленинградское командование не сообщило, так же как и о потере Мги. О потере Шлиссельбурга оно не сообщило ни 8, ни 9 сентября. И Москва узнала 9 сентября об этой потере из другого источника: из официального немецкого сообщения.

Сталин потребовал объяснений.

Но объяснения вряд ли могли его удовлетворить. 11 сентября Ворошилов и Жданов сообщили в Кремль, что в течение двух месяцев пытались создать ударную группу, чтобы перехватить у немцев инициативу, но, как только войска были получены, их пришлось бросить в образовавшуюся брешь; в связи с этим попытки организовать мощное контрнаступление и отбросить назад немцев, прорвавших советскую оборону возле Мги и Шлиссельбурга, потерпели неудачу.

Это лишь подтвердило уверенность Сталина в том, что причиной ленинградской катастрофы была «пассивность» Ворошилова. Он распорядился Ворошилова снять и на его место отправить Жукова[122].

Очевидно, Сталин в беседе с адмиралом Кузнецовым в детали не вдавался. Очевидно, и Кузнецов не говорил Сталину о странном происшествии, которое случилось, когда он сидел в кабинете адмирала И.С. Исакова в Смольном 30 августа, ожидая возвращения адмирала с заседания Военного совета. Зазвонил телефон – не военный, а обычный городской. Кузнецов ответил и услышал молодой девичий голос, в отчаянии сообщавший: «В районе Ивановского немцы подошли к Неве!»

Это была новость совершенно неожиданная. Адмирал Кузнецов сообщил ее генералу Попову, ленинградскому командующему, который склонен был считать новость продуктом фантазии или паники. К несчастью, ни то ни другое. Немцы прорвались к Неве и пробыли там до 1943 года.

Но в беседе между Сталиным и Кузнецовым о таких вещах не говорилось.

Сталин нервно ходил по кабинету, наконец сел на черный кожаный диван. Он забросал вопросами Кузнецова. Сколько осталось в Балтийском флоте кораблей? Где они? Играют они какую-нибудь роль в битве за Ленинград? Называл он город чаще всего не Ленинградом, а старым знакомым словом – Питер.

Кузнецов хотел перейти к разговору о более широких проблемах флота, но Сталин о них не хотел слышать. На стене висела карта, небольшая, где обозначены были пути движения немцев, они приближались к Ленинграду, и Сталин наконец подошел к вопросу, ради которого он вызвал Кузнецова. «Обстановка в Ленинграде исключительно серьезная, – сказал он, – возможно, город придется оставить».

И затем, попросив Кузнецова снова перечислить номера и классы военных кораблей Балтийского флота, он вдруг резко заявил:

«Ни один корабль не должен попасть в руки врага. Ни один». И при этом добавил, что за невыполнение приказа виновные будут «строго наказаны». В устах Сталина этот термин означал одно – расстрел.

«Я понял, что не время обсуждать этот вопрос», – вспоминал Кузнецов позже. Он лишь ждал дальнейших указаний. А указания были просты: составить и разослать командирам всех кораблей инструкции о подготовке к затоплению.

Но к своему удивлению и, конечно, к удивлению Сталина, Кузнецов неожиданно возразил: «Не могу дать такую телеграмму».

Сталин поинтересовался, почему Кузнецов вспомнил вдруг, что флот под операционным контролем Ленинградского фронта, и объяснил, что для таких приказов требуется подпись Сталина, руководителя Ставки.

Кузнецову не совсем было ясно, почему Сталин хочет, чтобы приказ был подписан наркомом Военно-морского флота, впечатление было такое, что на него пытаются переложить вину.

Затем Сталин велел ему идти к маршалу Шапошникову, начальнику штаба, и распорядиться, чтобы подготовили телеграммы с двумя подписями – Шапошникова и Кузнецова.

Но и Шапошников отнюдь не стремился быть автором такого приказа. «Это касается только флота, – сказал он, – я свою подпись не буду ставить».

Кузнецов тогда сообщил ему, что так велел Сталин, и все же Шапошников продолжал упорствовать. Наконец оба решили составить эту телеграмму и послать на подпись Сталину. Сталин хотя и согласился, но приказ отправил не сразу, впрочем, в конце концов все-таки отправил.

Через год Кузнецов имел повод похвалить себя за дальновидность. Начальник НКВД Берия послал донесение Сталину, что командующий Балтийским флотом Трибуц, поддавшись панике, отдал «преждевременные приказы» о подготовке флота к потоплению. Копия этого донесения направлялась Кузнецову.

«Я моментально им напомнил, какая была обстановка, и снял вину с командования флота», – вспоминал потом Кузнецов.

Итак, странное нежелание Сталина подписать приказ, донесение НКВД, явная убежденность Сталина в том, что сдача Ленинграда, видимо, плод безрассудных политических махинаций вокруг этого города[123].

Сталин явно считал сдачу Ленинграда неизбежной. Вполне возможно, что это советовали ему Молотов и Маленков, сопровождая совет замечаниями о том, что Жданов и Ворошилов не сумели как следует организовать защиту Ленинграда, о невозможности его решительно отстоять, о необходимости использовать все средства для защиты Москвы.

Да, Жданов был вынужден бороться – за собственное место в политической жизни и буквально за свою жизнь и за жизнь города, с которым связала его судьба.

Да и Сталин, должно быть, чувствовал, что борется за место в политической жизни. 4 сентября он направил послание премьер-министру Уинстону Черчиллю, изложенное в самых мрачных тонах: «Мы потеряли больше половины Украины, и, кроме этого, враг у ворот Ленинграда».

Он просил Англию немедленно создать второй фронт, чтобы отвлечь 30–40 германских дивизий, и «к 1 октября прислать 30 000 тонн алюминия, 400 самолетов и 500 танков».

Альтернатива состояла в том, что «СССР или потерпит поражение, или до такой степени ослабеет, что надолго утратит всякую способность оказывать помощь союзникам своим участием в боевых операциях».

Черчиллю казалось, что и в послании, и в том, как советский посол Майский это послание представлял, улавливается намек: СССР может предложить Германии заключение сепаратного мирного договора[124].

11 дней спустя Сталин просил, чтобы Англия высадила 25–30 дивизий в Архангельске или направила их через Иран. 12 сентября Черчилль заявил, что, если России придется отдать Ленинград или уничтожить Балтийский флот, англичане частично компенсируют России потерю кораблей. На это Сталин ответил, что, если это произойдет, он после войны предъявит счет немцам.

И при всем этом Сталин собирался отдать Ленинград? Безусловно, отвечает Кузнецов, не хотел отдать, а слишком хорошо понимал, что эта потеря вполне возможна. Иначе, утверждает Кузнецов, Сталин никогда бы не приказал готовиться к потоплению флота.

Меры, последовавшие за сентябрьским кризисом: выговор Жданову и Ворошилову, отстранение Ворошилова от командования, направление в Ленинград Жукова, приказ Сталина готовиться к оставлению города, – все это предполагает политический компромисс. Вину за состояние города возложили на Ворошилова и Жданова, но главным образом на Ворошилова. Его сняли, взвалили вину за военные неудачи, а Жданову дали последнюю возможность: с помощью маршала Жукова спасти город, если сможет. Условия были суровы: спасать надо незамедлительно, поскольку теперь все усилия сосредоточиваются на том, чтобы остановить наступление немцев на Москву. Может быть, потому Жданову и Жукову рекомендовали держаться, что длительная оборона Ленинграда отвлекала бы германские войска от Москвы. Но было также ясно, что, если Жданов и Жуков очень быстро не изменят ситуацию, Сталин готов, если надо, пожертвовать Ленинградом, чтобы спасти Москву. И если действительно падет Ленинград, вся вина за это ляжет на Жданова, партийного руководителя, а не на маршала Жукова, лишь военного исполнителя, назначенного туда в последний момент. Да, действительно, вполне возможно, что в Кремле и расчеты, и приказы предусматривали, что Жданову придется вести повсеместные уличные бои. Колыбель революции, Смольный… Здесь наступит финал карьеры Жданова.

Самоубийственная война за кулисами событий была почти в той же мере испытанием стойкости и морального духа сражающихся в Ленинграде командиров, армейских и морских.

В тот момент, когда они прилагали все силы, чтобы спасти город от фашистов, пришел внезапно приказ прежде всего подорвать крупные корабли и все военно-морские склады и военные укрепления Ленинграда. Горечь, с которой восприняли приказ военные командиры, не изгладилась с годами, у многих он вызвал вечную, неизменную ненависть к Москве и Сталину. Они убедились, что в самый критический момент он мог их предать.

С этих пор отношение ленинградцев к Жданову стало меняться, хотя мало кто знал об этих деталях высокой политики. До этих критических дней город и его население чуждались энергичного сухого человека, поглощенного своими целями, честолюбивыми замыслами. А теперь он все больше становился для оторванных от мира ленинградцев символом их отчаянной битвы. Неделю за неделей, месяц за месяцем образ Жданова переходил из одного района в другой, из кабинета в кабинет, с улицы на улицу.

Это достигло такого размаха, стало настолько повсеместным, что года через два люди, приезжавшие в Ленинград, не верили своим глазам. Почти не было видно портретов Сталина, разве что в некоторых официальных учреждениях, да и то не всегда. И повсюду со стен глядел Жданов. Это ленинградцы решили, что Сталин для них вовсе не друг. Жданов тоже не был другом, но хотя бы он делил с этим городом его испытания, его отчаяние. И поэтому стал для него своим.

Глава III

Ленинград в блокаде

С каждым шагом тяжелеют ноги.

Но про отдых

Лучше позабудь:

Может, мертвый на краю дороги

Сел вначале тоже отдохнуть.

Кольцо сомкнулось

Мга – маленькая железнодорожная станция, которой нет ни на русских, ни на немецких оперативных картах. Никто не планировал там сражений. Фактически ее захват – неожиданный, мелкий, случайный эпизод, но с далекоидущими последствиями.

Захватив ее, нацисты ликвидировали железнодорожную связь между Ленинградом и остальной территорией страны – Большой землей, как тогда стали называть, а также перерезали все шоссейные дороги.

Первый признак опасности на этом направлении возник тогда, когда, потерпев поражение, 48-я армия, защищавшая главную железнодорожную линию Москва – Ленинград в районе Ушаки и Тосно, примерно в 56 километрах юго-восточнее Ленинграда, стала разваливаться под ударами нацистских танков. Разгромленные полки 48-й армии не отступили на север к Ленинграду, а подались на восток, оставив просвет в обороне, которым немцы немедленно воспользовались.

Ленинградское командование, прижатое к стенке, пыталось в десятках важнейших пунктов остановить немецкое наступление, даже не поняв сразу всего, что произошло.

Руководивший ленинградскими саперами полковник Бычевский, к примеру, не подозревая о новой опасности, был занят день и ночь: установка мин, взрывы мостов, бесконечные попытки поставить на пути немцев заграждения. Утро 28 августа началось для него во многом, как и остальные августовские дни, из которых впоследствии память выстраивала смутную хронологию катастрофы.

В то утро Бычевский тревожился по другому поводу. В разгар битвы исчез начальник штаба генерал Д.Н. Никишев[125]. Человек недоверчивый, он скептически относился к желанию и возможности Москвы обеспечить ленинградскую оборону необходимыми ресурсами и не скрывал своего отношения. Вместе с ним исчез его заместитель Н.Г. Тихомиров. Почему? Об этом Бычевскому было известно не более, чем о других странных изменениях в кадровом составе командования, по причине которых часто исчезали его коллеги без всяких объяснений. Может быть, Никишев обидел Ворошилова? Но это лишь предположение. Вместо Никишева появился полковник Н.В. Городецкий из 23-й армии, хороший, энергичный командир, но ему нелегко было сразу же разобраться в сложном сплетении бушевавших в то время боев. Городецкий делал ошибки, некоторые из них дорого обошлись Ленинграду.

Под Ленинградом воздух наполнен ароматом цветущей гречихи, густых зарослей золотарника. В это яркое августовское утро новый начальник штаба сообщил Бычевскому, что 48-я армия ведет тяжелые бои по защите железной дороги Москва – Ленинград и нуждается в помощи. Он просил Бычевского направить в Тосно отряд саперов, чтобы поставить ряд минных полей и разрушить все те мосты, которые могут захватить немцы. Тосно было расположено примерно в 24 километрах к юго-западу от Мги.

Бычевский выслал маленькое подразделение из 2-го резервного понтонного батальона и решил сам вместе с политработником Николаем Мухой поехать ознакомиться с обстановкой.

Они выехали на Московское шоссе, прямое как стрела, идущее параллельно железной дороге. Возле Красного Бора, большого села в 24 километрах от Ленинграда, они услыхали стрельбу в лесу и, выйдя из машины, очень осторожно стали пробираться в ту сторону, откуда доносились звуки. Они находились менее чем в 8 километрах к югу от Колпинского укрепленного района, расположенного вдоль маленькой речки Ижоры. Ижорский рабочий батальон артиллеристов и пулеметчиков совсем недавно занял укрепления, это были добровольцы, не обученные стрельбе от стационарных батарей. А за этим небольшим подразделением не было никого – пустое Московское шоссе, ведущее прямо к юго-западным воротам Ленинграда.

Что же будет, думал Бычевский, если немцы прорвутся здесь? Они подошли к деревянному заграждению, установленному поперек шоссе. Рядом бронемашина с двумя генералами – А.И. Черепановым и П.А. Зайцевым, которые командовали пехотным полком и небольшим саперным подразделением, посланным Бычевским в Тосно. Они вели бой с немцами, при этом у пехотного полка имелось лишь по 15 патронов на винтовку и 3 автомата.

По-видимому, немцы прорвались за Тосно, где оборону держали остатки 48-й армии, и в бой вступила немецкая разведка на бронетранспортерах.

Генерал Зайцев отправился назад к укреплениям на реке Ижоре, чтобы попытаться организовать там оборону, остальные остались на шоссе сдерживать продвижение немцев, насколько хватит сил.

Немцы усилили огонь. Русские отошли на пару километров, пока саперы наскоро сооружали деревянные заграждения вдоль шоссе и ставили противотанковые мины. У пехотного полка кончались боеприпасы. Русских наверняка бы одолели, если бы не огневая поддержка подошедших пяти советских тяжелых танков.

На шоссе появились было два легких немецких танка, но один подорвался на мине и загорелся, другой был подбит своей же артиллерией. Немцы стали вести интенсивный минометный огонь, «мессершмитты» с воем проносились над шоссе, не умолкая строчили пулеметы.

У русских выбора не было, они отступили на укрепленные позиции у Ям-Ижорска; саперы Бычевского заминировали мост через небольшую речку Ижора. Когда немцы приблизились к мосту, их на время задержали мины. Это были передовые немецкие разведывательные подразделения 39-го армейского корпуса 16-й армии, включавшей 12-ю бронетанковую дивизию, а также 121-ю и 96-ю пехотные дивизии (со 122-й пехотной дивизией во 2-м эшелоне).

Наступали сумерки. Бычевский и Муха должны были ехать в Смольный с отчетом. Уже началась артиллерийская дуэль между ижорским батальоном и немцами. Командиры на минуту остановились – пожелать удачи одному из рабочих отрядов, которым командовал И.Ф. Черненко, инженер крупного Ижорского завода.

Черненко в то утро прибыл в Колпино из Ленинграда. На станции он смог лишь купить билет до Понтонной, кассирша в окошке сказала, что железная дорога под обстрелом, один поезд подбит. Доехав до Понтонной, он пешком отправился в Колпино, примерно через час его послали на передовую. День был жаркий, но Черненко решил идти в кожаной куртке: может быть, ночью будет холодно в траншеях. И он не ошибся.

Ижорский завод, где работал Черненко, один из крупнейших в России. Созданный в 1722 году по приказу Петра I для производства необходимых в судостроении пиломатериалов, он в середине XVIII века начал производить якоря и медную обшивку, а в XIX веке стал пионером в машиностроении, производстве котлов, двигателей, турбин, брони и тяжелого военного снаряжения. Он изготовлял броню для первых российских дредноутов – «Петропавловск», «Севастополь», «Гангут», «Полтава».

В советское время он значительно вырос и теперь гордился своими блюмингами, прокатными станами, целым рядом специализированных заводов, в том числе по производству артиллерийских орудий, снарядов и, что было особенно важно в данный момент, тяжелых танков. Он выпускал и надежные советские танки Т-34, и массивные 60-тонные гиганты КВ, наличие которых немцы начинали ощущать на себе.

Немецкие войска не только стояли у ворот Ленинграда, в пределах досягаемости действия их артиллерии находился военный завод, чья продукция имела жизненно важное значение для обороны Ленинграда и для всех советских фронтов.

Отряды, куда входили тысячи добровольцев с Ижорского завода, находились в этот момент на линии укреплений вдоль речки Ижоры. Большинство было вооружено винтовками из учебных тиров, карабинами, ручными гранатами, пистолетами. Немногие прошли подготовку более чем за 1–2 дня. Их поддерживали самодельные бронетранспортеры – полутора– и трехтонные грузовики, которые в цехах покрыли тонкой броней. Сколько времени сумеют эти отряды продержаться в случае серьезного наступления 39-го немецкого корпуса? Точного ответа на этот вопрос не было.

К вечеру в длинных цехах Ижорского завода, построенных из красного кирпича, стали говорить, что немцы подходят к городу. Вдали слышна была канонада, грохотавшая, как летняя гроза. Ночь была темная, беззвездная, на далеком горизонте возникли неясные отблески огня.

Г.Л. Зимин, секретарь заводской партийной организации, созвал партийное собрание.

Нам не нужны болтуны и трусы, заявил он резко. Настоящие ижорцы возьмут винтовки и – вперед! Нельзя терять время. Если мы немцев не остановим, они дойдут до Невских ворот и Обуховского завода.

И он сообщил, что немецкая разведка просочилась до стадиона – совсем рядом с городом. Перерезана Московская дорога, Ям-Ижорск в руках немцев.

Он поглядел на собравшихся, среди которых были пожилые рабочие, некоторые качались от усталости.

– Кто нездоров? – спросил секретарь.

Несколько человек подняли руки.

– Идите назад в цеха… А кто служил в армии?

Поднялось еще несколько рук.

– Вы, товарищи, свободны, – сказал он.

Раздались протесты, но он остановил возгласы жестом руки.

– А трусы здесь есть?

В комнате наступила мертвая тишина.

– Ладно, – сказал секретарь. – Сегодня вечером сформируем заводской батальон, до рассвета будем на передовой.

Только 6–7 из присутствовавших рабочих не смогли войти в батальон.

К 11 вечера около 60 коммунистов и комсомольцев под командованием Александра Анисимова, председателя районного исполнительного комитета, построились на темных улицах. На них были заводские спецовки. Попрощаться с женами и с любимыми не было времени.

Батальон зашагал по дороге мимо стадиона и дальше, в сторону Колпина, где жили многие рабочие. За ними, в центре города, возвышалась на высокой колонне фигура заводского рабочего с винтовкой в руке – памятник, посвященный петроградским рабочим, участникам революции 1917 года.

На рассвете отряд подошел к позиции, которую должен был занять.

«Мы шли со своими винтовками и вдруг встретили подростка, в руках он держал синий узелок, – вспоминал Анисимов. – Хороший парень по имени Саша, он работал у мартеновской печи. Увидев нас, он спросил, куда мы идем, и мы ответили. «А ты куда со своим синим узелком?» – спросили мы его».

Оказалось, он ходил в булочную, взял буханку хлеба и теперь шел на завод. «А что там происходит?»

Анисимов сказал, что вопрос теперь стоит не только о защите завода, но и о защите города.

– А как же я смогу защищать его? – спросил Саша. – У меня нет винтовки.

– Пошли! – сказал Анисимов. – Есть запасные винтовки, форму тоже тебе найдем.

Саша пожал плечами, сунул синий сверток в карман спецовки и вместе с товарищами зашагал сквозь холодное туманное утро. Через два дня они хоронили Сашу, убитого осколком снаряда, под голову ему вместо подушки положили синий узелок.

Анисимов расположил свой отряд возле других ижорских рабочих отрядов около 6 часов утра. Через час он пошел вперед, к северным пригородам Ям-Ижорска, и вместе с командиром Г.В. Водопьяновым добрался до кладбища, но тут началась стрельба, одна пуля угодила в крест совсем рядом с Анисимовым. Решено было поскорей вернуться назад к линии обороны.

Немцам не удалось прорвать Ижорскую линию, но они подошли достаточно близко, чтобы прямой наводкой вести артиллерийский огонь по огромному оборонному заводу. Обстрел начался 30 августа в 7.30 утра и продолжался непрерывно почти несколько недель. В августе некоторые отделы завода эвакуировали, но большая его часть осталась. Непрерывный обстрел, в сущности, прервал производство; 45 рабочих было убито, 235 ранено. В октябре, когда стихли бои, ижорские батальоны часть времени были на линии фронта, другую часть проводили на заводе. 4 октября правительство приняло решение эвакуировать (по возможности большую) часть завода на Урал (в сентябре производительность снизилась и составляла лишь треть по сравнению с ее уровнем в августе). В последующие недели с колоссальными трудностями несколько главных цехов были демонтированы и вывезены из Ленинграда на самолетах.

Немцы безудержно рвались к Ленинграду, но их остановило отчаянное сопротивление ижорских рабочих. Впрочем, это имело тревожные и непредвиденные последствия. Когда немцев задержали на ижорском рубеже, они отклонились восточнее, на том же направлении отступали разгромленные части 48-й армии. Фашистские танки, не встретив сопротивления, быстро устремились на север вдоль реки Тосны. Впереди – 20-я бронетанковая дивизия, продвигавшаяся без особых трудностей. Немногие немцы знали, что прорвались на территорию, где произошло одно из самых знаменитых в русской истории сражений. Ровно 701 год назад на этой древней земле в устье Ижоры один из легендарных героев, Александр Ярославич, заслужил в ратном деле имя Александра Невского. Здесь, на невысоком берегу Невы, он повел свои войска из Великого Новгорода против шведов, которых возглавлял князь Биргер. Биргер намеревался вести наступление через Неву и Ладожское озеро, спуститься по реке Волхову и напасть на великую северную столицу Древней Руси – Новгород. Стратегически его план был схож с гитлеровским. Александр Невский неожиданно напал на шведов и разбил их 15 июля 1240 года в битве, ставшей одной из самых знаменитых в истории России.

И опять земля возле Ижоры содрогалась от гула сражений, опять на чаше весов была судьба России. Но где же Невский XX столетия?

Его не было. 48-я армия была рассеяна, отступала к северу и востоку, а фашистские танки получили возможность продвигаться вперед по отличным загородным дорогам, почти не встречая сопротивления. К вечеру 28 августа передовые части 20-й немецкой бронетанковой дивизии приближались к Мге. Мга находилась у Северной железной дороги. Она связывала Ленинград с Вологдой, а через нее с Москвой. Но главная железнодорожная магистраль Ленинград – Москва уже была перерезана немцами.

Когда началась атака немцев на Мгу, защитников было совсем немного, и оказались они там в основном случайно. Прежде всего – группа под командованием майора Лещева. Майор Лещев и его бойцы прошли весь путь отступления от Новгорода и постоянно оказывались впереди нацистских бронетанковых сил, которые шли за ними по пятам, нанося тяжелые удары. К тому времени, как бойцы прибыли в Мгу, у них не осталось артиллерии, почти не было патронов.

Кроме этой, в Мге была еще одна советская часть – небольшая группа саперов Бычевского под командованием подполковника С.И. Лисовского. Через неделю после падения Мги Лисовский добрался до Ленинграда и рассказал Бычевскому, что произошло. Он выглядел измученным, волосы выгорели на солнце, на лице залегли морщины.

Он пытался заминировать шоссе, по которому наступали немцы, но они продвигались слишком быстро. В Мге не было настоящего боя, лишь несколько мелких стычек, в которых плохо вооруженные, измученные советские части смогли замедлить продвижение нацистов, пока не подошли основные немецкие части – танки и моторизованная артиллерия. К 30 августа фашисты захватили Мгу и отрезали Северную железную дорогу. Они стремительно развернулись веером, и в тот же день их передовые части вышли к Неве в районе Отрадного – это и был тот самый прорыв, о котором взволнованная юная комсомолка совершенно случайно сообщила адмиралу Кузнецову, когда он случайно оказался в Смольном в кабинете адмирала Исакова.

Ленинградское командование поздно поняло, что происходит и что будет означать потеря Мги. Не хватало сил, чтобы ликвидировать прорыв, туда спешно направили 1-ю дивизию войск НКВД под командованием решительного командира НКВД полковника С.И. Донскова; она первой достигла района Мги. За ней последовали дивизия пограничных войск под командованием способного генерала Г.А. Степанова и 168-я дивизия во главе с полковником А.Л. Бондаревым. Но эти части недавно вели тяжелые бои с финнами в Карелии, их только что отвели с фронта, и они были слишком измучены, чтобы сражаться успешно. В район Мги были брошены также часть 237-й стрелковой дивизии, 1-я дивизия народного ополчения, курсанты пограничного училища, 2 танковых полка, в одном на вооружении были Т-26, в другом 60-тонные гиганты КВ, и дивизион 155-мм гаубиц.

31 августа они вступили в бой с 20-й фашистской бронетанковой дивизией в Мге и с фашистской 122-й пехотной дивизией, занявшей Ивановское и Павлово в устье реки Мга. Первая атака войск НКВД под командованием Донскова была успешной, 1 сентября фашистов из Мги выгнали. Но 2 сентября немцы ввели в бой крупные силы 39-го моторизованного корпуса, а также 1-го и 28-го армейских корпусов 16-й армии. Уже к этому времени и немцам и русским стало ясно, что Мга – ключ к окружению Ленинграда.

Превосходство немцев было слишком велико. Вопрос, вскоре вставший перед советскими войсками, состоял уже не в том, чтобы удержать или вернуть Мгу, а в том, чтобы не дать немцам форсировать Неву.

Этой задачей занялся полковник Бычевский. Как удержать позиции на Неве и не дать фашистам переправиться через нее? Решающую роль здесь должен был сыграть железнодорожный мост в Островках на полпути между реками Тосна и Мга. Если бы нацисты захватили этот мост, они моментально переправились бы через Неву и рассекли тыл советских войск; тогда они могли бы, пройдя всего 72 километра, соединиться с финнами и взять в клещи Ленинград. Если бы немцы даже небольшими силами форсировали мост или реку, вряд ли защитники Ленинграда смогли бы предотвратить полное окружение Северной столицы. А затем и ее неизбежное падение, и возможность для Гитлера осуществить свой стратегический план: с севера нанести массированный удар, чтобы с тыла окружить Москву.

Утром 30 августа этот мост не давал покоя полковнику Бычевскому, который всю ночь пытался получить достоверные сведения о положении на фронте. Это было нелегко потому, что обстановка быстро менялась. Части НКВД приближались к району Мги, а 168-й дивизии было приказано занять позиции на Ижорском рубеже восточнее Колпина.

За ночь Бычевскому не удалось увидеть командующего Ленинградским фронтом генерала Попова, тот непрерывно совещался с Верховным главнокомандованием и специальной комиссией Государственного комитета обороны.

Лишь утром Бычевский вошел в кабинет Попова. На столе генерала – стакан чернильно-черного кофе. Бычевский уловил в воздухе слабый запах валерьяновых капель, традиционного в России успокаивающего средства.

Когда в кабинет вошел Бычевский, Попов проворчал: «Что вам нужно? Только собрался побриться!» Он провел рукой по давно не бритой щетине и скривился, как от зубной боли. «Ситуация вам известна, – сказал он резко, – приказы вы знаете, давайте работать!»

Бычевский сообщил, что хочет поехать к Неве посмотреть, как обстоит дело с железнодорожным мостом в районе Островки – Кузьминки. «У нас там есть войска?»

Попов ответил, что командующим районом назначен генерал Степанов и что северный берег Невы должны занимать части народного ополчения, а к южному должны подойти 168-я дивизия и части НКВД под командованием полковника Донскова.

«А как насчет моста?» – снова спросил Бычевский.

«Ну, конечно, готовить к взрыву», – прервал его Попов.

Последовала минута молчания, а затем Попов сказал: «Вы о переменах слышали? Государственный комитет обороны назначил маршала Ворошилова командующим фронтом, а меня начальником штаба».

Почти сразу Бычевский отправился к внушавшему тревогу железнодорожному мосту, взяв с собой своего заместителя Пилипца и отряд саперов под командованием лейтенанта Рубина.

На северном берегу Невы, от района Порогов против устья реки Тосны до Шлиссельбурга, войск практически не было. Бычевский нашел только зенитную батарею и при ней моряков-балтийцев, собиравшихся ее использовать в качестве полевой артиллерии.

Никаких войск Бычевский не заметил и на южном берегу Невы, хотя слышал отдаленные звуки боя.

Железнодорожный мост никто не охранял. Когда прибыли саперы, Бычевский сразу приказал им перерезать металлические фермы моста, заминировать все подступы. Как он лаконично отмечает, «меры были приняты вовремя. На следующий день у Невы появились немцы, и как раз в районе разрушенного моста».

Вполне возможно, что взрыв моста саперами Бычевского спас Ленинград. Ведь 39-му немецкому корпусу под командованием генерала Рудольфа Шмидта специально было поручено обеспечить сохранность этого моста, у него была специальная диверсионная группа из так называемого Бранденбургского полка, которая должна была вклиниться сзади расположения русских и захватить мост до того, как он будет разрушен. Своевременные действия Бычевского сорвали этот план. 39-й корпус не имел понтонного моста в своем резерве. И вместо того чтобы пытаться форсировать Неву, 39-й корпус двинулся на север к Шлиссельбургу по берегу Невы.

Но кольцо вокруг Ленинграда надежно сомкнулось.

В.М. Ганкевич, командир, бывший спортсмен, посланный в Мурманск для проверки лыжного оснащения 14-й армии, выполнив задание, возвращался в Ленинград. Поезд привез его в Волхов, а дальше не шел. Желающим добраться до Ленинграда пришлось идти пешком. Расстояние – 120 километров, путь обходной, опасный – на север к Старой Ладоге, затем через каналы Старой и Новой Ладоги на запад. Каналы тянулись параллельно берегу озера, через Шлиссельбург в Ленинград.

Ганкевич решил попытаться дойти пешком, отправился в сумерках и в пути нагнал моряка лейтенанта Александра Радченко. Тот не спешил вступать с Ганкевичем в дружбу, пока не узнал, что это командир, спортсмен, тоже пытающийся добраться до Ленинграда. Они объединили усилия и вместе пошли сквозь ночную тьму. Всю ночь слышны были отдаленные звуки артиллерийской канонады. На дороге почти не было движения, но случайно встретился грузовик. А когда подошли к речной пристани Старая Русса, послышался женский плач. В зале ожидания в углу лежал мертвый человек, накрытый пледом, а рядом плакала женщина. Оказалось, что это был Александр Ильин-Женевский, один из руководителей революции большевиков 1917 года, партийный агитатор, бывший дипломат, видный шахматист. А плачущая женщина – его жена. Они находились на барже, которую буксир тянул через реку Волхов, когда немецкий летчик сбросил бомбу на судно: Ильин-Женевский погиб, остальные пассажиры чудом спаслись.

Ганкевич и его спутник позаботились о похоронах, утром Ильина-Женевского похоронили на кладбище в Старой Ладоге на берегу реки Волхов.

А командиры снова отправились в путь. Километрах в 16 от Старой Ладоги им стали встречаться советские танки, пехота, иногда они попадали под обстрел. Совершенно измученные, они добрались наконец до канала Новой Ладоги. Плыть Ганкевич почти уже не мог, но ни лодки, ни хотя бы доски поблизости не было. Радченко помог ему переплыть два канала – Новой и Старой Ладоги. Еле держась на ногах от усталости, они пришли к Шлиссельбургу. Город атаковали немцы, их танки шли по телам своих солдат, убитых во время предыдущих штурмов. От ударов немецких пикирующих бомбардировщиков русские несли тяжелые потери. Под огнем нацистов советские саперы наводили через Неву понтонный мост, и речные буксиры помогали удерживать его на месте. Путники прошли по городским окраинам и у реки, в заброшенном сарае, отыскали лодку без весел. С помощью пары незакрепленных досок они столкнули ее в реку, и как раз в этот момент послышался чей-то окрик, приказывающий им остановиться. Лодку вихрем несло течение, они изо всех сил гребли к противоположному берегу. Но опасность еще не миновала, в любой момент по ним могли открыть огонь, особенно с северного берега. Свои же товарищи вполне могли их принять за дезертиров.

А когда лодка толкнулась о берег, их остановил высокий худощавый советский лейтенант с автоматом.

«Вы кто? Откуда?» – спросил он. Оба вручили ему свои документы.

Они оказались в системе траншей, сделанных прочно, оборудованных огневыми точками, окопами и полностью укомплектованных личным составом.

Через несколько часов они отправились в Ленинград. Десять дней Ганкевич добирался из Мурманска в Ленинград, вернулся туда 8 сентября. И именно в этот день фашисты захватили Шлиссельбург.

Дивизия НКВД, которой командовал полковник Донсков, отброшена была к Шлиссельбургу от Мги, от электростанции № 8, от рабочих поселков Мусталово и Кельколово.

Подполковник С.И. Лисовский говорил Бычевскому, что немцы могли переправиться через Неву где-нибудь севернее устья Тосны, но предпочли двинуться к Шлиссельбургу.

Силы немцев намного превосходили силы русских. 7 сентября фон Лееб прислал 12-ю бронетанковую дивизию и свыше 300 самолетов для ее поддержки. А войска НКВД растаяли, и дорога к Шлиссельбургу по южному берегу Невы была открыта для продвижения немцев.

31 августа был смещен командующий 48-й армией генерал Акимов и на его место назначили генерал-лейтенанта М.А. Антонюка. В этой армии осталось менее 10 тысяч человек. Смена командования была связана с указанием Сталина привести 48-ю армию «в порядок», но оказалось, что Антонюк совершенно не может взять ее под контроль, и 12 сентября ее остатки влились в заново сформированную 54-ю армию. Эта армия, находившаяся в районе Волхова, предназначалась для ослабления напора на Ленинград и надеялась избавить город от блокады. Но ее возглавлял маршал Г.И. Кулик, политработник, сотрудник НКВД, человек в такой же мере некомпетентный, в какой пользовался в Красной армии почетом. Один из очевидцев утверждал, что Кулик проявил «оперативную безграмотность и недопустимое промедление». Он командовал 54-й армией до 25 сентября, а затем его сменил надежный командир генерал-лейтенант М.С. Хозин.

Вину за катастрофический прорыв по всей линии обороны – от Любани до Тосно и Колпина – генерал Духанов возлагал на некомпетентность Кулика, неумение Антонюка и плохое руководство 48-й армией и Северо-Западным фронтом, которым тогда командовал Ворошилов. Трудно определить, в какой мере эти факторы повлияли на то, что фашистам удалось дойти до Невы. Советские командиры, которые все до одного ненавидели Кулика и, возможно, боялись, считают его главным виновником того, что немцы смогли окружить Ленинград и зажать его в тиски.

Были, конечно, и некомпетентность, и замешательство, были и трусость, и плохая координация, и слабое руководство. Но главные недостатки – нехватка живой силы, низкая, совершенно недостаточная подготовка войск, а на высшем уровне постоянная недооценка нацистской опасности.

Однако были и яркие исключения. Одно из них – ижорские батальоны. Рубежи в Колпине прорвать не удалось, более того, за две недели ижорские рабочие батальоны перешли в наступление и несколько отбросили немцев.

Но политические факторы в какой-то мере даже эти действия свели на нет. Героем войны в период этих сражений был Я.В. Анисимов, тот самый, что вывел на рассвете батальон из 60 рабочих. Именно его в феврале 1942 года на торжестве в Смольном особо выделил секретарь горкома А.Я. Кузнецов. Именно его особо отметили за организацию обороны и наградили орденом Ленина. Он отвечал на приветствие: «Честь и слава ижорским рабочим!» Но прошли годы, и поблек образ Анисимова. Другие имена заменили его имя. Но почему? Ответ неясен. Вопрос о славе ижорцев как бы перешел из реальности в жестокий мир кремлевской политики – мир более страшный, чем советско-немецкий фронт в сентябре 1941 года. Имеются два официальных отчета о работе Ижорского завода: один от 6 сентября, другой примерно от 1 января 1942 года, оба включены в сборник, посвященный блокаде Ленинграда. Но имя директора завода не стоит на этих документах. А отчеты всех остальных заводов подписаны. В официальной истории войны в Ленинграде имя ижорского героя A.B. Анисимова «реабилитировано» позже. Однако и в ней пропущено имя директора Ижорского завода – верный признак, что тут замешана высокая политика.

После войны по крайней мере в трех литературных произведениях отражена ижорская оборона и бои рабочих батальонов за Колпино. В 1945 году Евгений Рысс начал публиковать роман «У городских ворот», в котором Ижорский завод назван «Старозавод». Но вышли только две части романа; затем начались бесконечные трудности с «критиками», и в итоге продолжение автор так и не издал. Николай Чуковский коснулся той же темы в романе «Балтийское небо», а Леонид Рахманов, который находился на ижорских рубежах в качестве военного корреспондента, написал о них пьесу. Но в своем первоначальном виде ни одна из этих работ не увидела свет. Рахманов закончил свою пьесу только в 1959 году.

Вера Кетлинская прямо указывает на причину этих трудностей: «ленинградское дело». Словосочетание «ленинградское дело» – эвфемизм, в смягченной форме обозначающий яростную политическую борьбу между Ждановым, с одной стороны, и Маленковым и Берией – с другой. Бесчисленное количество жизней унесла в Ленинграде эта борьба.

Тень Мги стремительно удлинялась, но 1 сентября в Ленинграде еще наблюдались признаки нормальной мирной жизни. Университет отправил в вооруженные силы 2500 студентов, 8 профессоров, 60 доцентов, 47 старших преподавателей, 109 ассистентов. И все же на занятиях 1 сентября было зарегистрировано 2000 студентов. Одна девушка жаловалась, что лекция продолжалась 5 часов – группа вместе с профессором застряла в бомбоубежище, и он все это время говорил. 1 сентября и в последующие две недели 40 вузов открыли свои двери. Правда, все шло не так, как обычно, школьники, например, собрали за две недели миллион бутылок для «коктейлей Молотова».

В тот же день по Ленинградскому радио выступил Дмитрий Шостакович. Он сказал: «Час назад я закончил партитуру второй части моей новой большой симфонии».

Он также сказал, что если завершит части третью и четвертую, то назовет произведение 7-й симфонией. Над этим произведением он работал начиная с июля.

«Несмотря на условия войны, несмотря на угрожающие Ленинграду опасности, – сказал Шостакович, – я смог быстро работать и завершить две первые части моей симфонии.

Для чего я об этом сообщаю? Я сообщаю об этом для того, чтобы те ленинградцы, которые слушают меня сейчас, знали, что жизнь нашего города идет нормально. Все мы сейчас несем боевую вахту».

Он сказал, что Ленинград его родной город, здесь его дом и его сердце.

«Советские музыканты, дорогие и многочисленные соратники по оружию, помните, что нашему искусству угрожает огромная опасность. Мы будем защищать нашу музыку, будем честно и самоотверженно работать, чтобы никто не мог ее уничтожить».

А затем Шостакович вернулся в свою квартиру на улице Скороходова на Петроградской стороне, чтобы продолжать работу и участвовать в дружине ПВО, охранявшей дом от бомбежек. Те, кто слушал эту речь, говорили, что каждое слово звучало как нота, исполненная на рояле.

Он говорил друзьям, что никогда прежде не сочинял музыку с такой легкостью. Часами он сидел за письменным столом в своей квартире на последнем этаже пятиэтажного дома, иногда работая круглосуточно. И все еще ходил в консерваторию, где оставалось несколько его студентов. Большинство ушли на фронт, в том числе самый талантливый, молодой человек по фамилии Флейшман, который пошел добровольцем в народное ополчение и в июле погиб.

Шостаковичу много раз предлагали уехать из Ленинграда, но он отказывался. Лишь в начале октября, закончив 3-ю часть симфонии, он неохотно подчинился правительственному распоряжению. Его с семьей эвакуировали в Москву и через несколько дней в Куйбышев, где он и закончил симфонию. Там же в марте она была впервые исполнена, а 29 марта в Москве, в Колонном зале, состоялась официальная премьера. Это была 7-я симфония Шостаковича, Ленинградская симфония, полная неудержимого гнева, страдания и грохота сражения.

Сохранились листки бумаги, на которых Шостакович написал свое обращение по радио 1 сентября. На обороте торопливые пометки директора студии:

«Планы следующих передач на город:

1. Организация отрядов.

2. Связь на улицах.

3. Строительство баррикад.

4. Бои с использованием «коктейлей Молотова».

5. Особо подчеркнуть во всех инструктивных передачах, что бои уже подходят к ближним подступам к городу и что над нами нависла смертельная опасность».

Ольга Берггольц сохранила это на память о выступлении Шостаковича по радио. И еще один сувенир она сохранила – листок линованной бумаги, вырванный из бухгалтерской книги, где она записала под диктовку речь Анны Ахматовой, с которой поэтесса выступила по Ленинградскому радио. Запись Анна Ахматова тщательно исправила собственной рукой. Диктовала она не у себя дома, а в так называемом писательском «небоскребе» – квартире сатирика Михаила Зощенко. Они пошли туда, потому что шла сильная бомбежка и небоскреб казался местом более безопасным.

Анна Ахматова, ленинградская «муза слез», очень женственная, эмоциональная, томная. Но в тот вечер голос ее звучал совсем по-другому, когда она обратилась по радио к ленинградкам: «Мои дорогие согражданки, матери, жены и сестры Ленинграда.

Уже несколько месяцев, – сказала она, – немцы пытаются захватить город Петра, город Ленина, город Пушкина, Достоевского и Блока, город великой культуры и огромных достижений».

И еще она сказала: «Вся моя жизнь связана с Ленинградом. В Ленинграде я стала поэтом. Ленинград – смысл моих стихов. Я, как все вы теперь, живу одной непоколебимой верой – никогда Ленинград не станет фашистским».

После выступления по радио они вернулись в здание на Фонтанке, бывший Шереметевский дворец, где жила Ахматова. Ольга Берггольц хорошо запомнила ее на дежурстве у железных кованых ворот – Ахматова была членом дружины ПВО. Неумолимо гневное лицо, противогаз через плечо. Она шила мешки, которые наполняли затем песком для защиты противовоздушных щелей в саду Шереметевского дворца, где под разросшимся кленом она писала свою «Поэму без героя». Весь сентябрь она стояла на посту, охраняя крыши домов от пожаров, укладывала мешки с песком, продолжая писать стихи, – боролась за свою страну и лишь в октябре неохотно согласилась эвакуироваться в Ташкент, в далекую Среднюю Азию.

Именно в те дни Ольга Берггольц писала о любимом городе:

Ленинград в сентябре, Ленинград в сентябре…

Златосумрачный, царственный листопад,

Скрежет первых бомбежек, рыданье сирен,

Темно-ржавые контуры баррикад.

Около десяти лет прожил Валерьян Богданов-Березовский с женой в Пушкине, а в конце августа собрал рукописи, наиболее необходимые справочники, несколько личных вещей и приехал в Ленинград. В Пушкине уже нельзя было работать; чудесный городок под Ленинградом с огромными парками, дворцами, особняками, глубоко связанный с русской историей и культурой, был переполнен беженцами из Прибалтики, Пскова, Великих Лук, Гатчины.

Богданов-Березовский преподавал в консерватории курс истории советской музыки. Его уговаривали эвакуироваться в Ташкент вместе с группой композиторов и музыковедов, но он отказался, потому что не мог вывезти больную мать. И ему поручили возглавить организацию, руководившую работой тех, кто остался в Ленинграде. Ночью 22 августа группа сотрудников консерватории эвакуировалась без него, но поезд был задержан в Мге: немцы разбомбили мост у Волховстроя на пути в Вологду. Наконец состав перевели на линию Пестово, единственную оставшуюся открытой. Вскоре после отхода поезда из Мги немцы разбомбили железнодорожную станцию.

30 августа Богданов-Березовский поехал в Смольный договариваться с партийными руководителями о создании небольшого передвижного оркестра и группы певцов, которые будут исполнять сцены из опер для бойцов на фронте и в госпиталях. После совещания его и других композиторов созвали для прохождения подготовки по стрельбе под руководством «очень милого, но очень требовательного молодого лейтенанта». Музыканты заряжали винтовки, чистили их, стреляли в цель. Они готовились к рукопашным боям в Ленинграде. 1 сентября Богданов-Березовский встал в 6.30 утра, до 10.00 работал за письменным столом, а затем отправился в Союз композиторов. Он и его коллеги прослушивали песни для сборника военных песен, который они собирались выпустить для защитников Ленинграда. Так шла его новая жизнь, лишь в мелких деталях отличавшаяся от жизни большинства его сограждан.

4 сентября был туманный и облачный день. Всю ночь гремела канонада, и казалось, что стрельба приближается. Днем в Смольный стали поступать сообщения: немецкая дальнобойная артиллерия бьет по городу. Снаряд попал на Витебскую товарную станцию, другой ударил по заводу «Далолин», потом – по заводу «Красный нефтяник», по заводу «Большевик», по гидроэлектростанции № 5. Потери тяжелые. Снаряды, как сразу выяснилось, были выпущены дальнобойными 240-мм осадными орудиями, находящимися в районе Тосно.

По всему Ленинграду распространилась весть об артиллерийском обстреле и тут же – весть о падении Мги, о том, что перерезана последняя железная дорога, связывавшая Ленинград с Москвой. Именно падение Мги дало возможность немцам обстреливать Ленинград из орудий. В тот день Виссарион Саянов ходил по улицам города. Были развешены объявления о премьере «Марицы» в Музыкальном театре комедии 6 сентября. На железнодорожном вокзале стояла длинная очередь. Он спрашивал у людей, почему они пришли. Окошко кассы закрыто, билеты не продаются. Разве они не знают, что Мгу захватили немцы? Женщина с тремя детьми сказала: «Может быть, отобьют Мгу у немцев. Тогда откроется дорога, и те, кто здесь в очереди, первыми получат билеты. Вот почему».

Девушка в белом фартуке торговала на вокзале газированными напитками, проходившие мимо люди ели эскимо. На тротуаре маленькая девочка, начертив мелом квадраты, с серьезным видом играла в «классы». В этот день Саянову встретилась на Невском девушка с двумя противогазами на плече и с кошкой в руках.

– Я вижу, ты хорошо подготовилась к химической атаке, – заметил он.

– Да, – ответила девушка, – я тренируюсь.

– А почему два противогаза?

– А кошка? Я не допущу, чтобы она погибла при химической атаке.

Впоследствии Саянов часто вспоминал девушку с кошкой, когда ленинградцы все туже затягивали пояса.

Люди только и говорили о станции Мга. Он слышал, как на улице один человек сказал: «Немецкие солдаты говорят, что Мгу держат крепко. Мол, если мы ее заберем, им тогда отступать до самого Берлина. Говорят, что Мгу взять невозможно».

«Странно, – подумал Саянов, – на Мге сосредоточено всеобщее внимание. Не только людей гражданских, но и военных».

Кроваво-красное зарево

Такой осени Вера Инбер не видела никогда: не было дождей; воздух был теплый и сухой; листья, багряные, янтарные и лимонно-желтые, еще шелестели на деревьях. Муж, доктор И.Д. Страшун, весь день занят в большом госпитале на Аптекарском острове. Когда время от времени объявляли воздушную тревогу, Вера Инбер обычно выходила на балкон своей квартиры на Песочной улице. Вдали, за чудесными деревьями и дорожками Ботанического сада, расстилался великий город.

8 сентября она с несколькими друзьями отправилась в Театр музыкальной комедии на оперетту «Летучая мышь». Когда между первым и вторым актами раздались звуки сирены, режиссер попросил публику сесть поближе к стене, поскольку не было бомбоубежища, и спектакль, под аккомпанемент зенитных орудий, продолжался.

Когда Вера Инбер и ее друзья вышли из театра, то увидели над площадью в сумраке странные красноватые отблески. Неожиданно появился их шофер и сказал: «Я подумал, что надо заехать, лучше поскорее оказаться дома».

Машина выехала с площади, и они увидели огромные клубы дыма с длинными языками пламени, вздымавшимися на сотни метров над городом.

«Немцы подожгли продовольственные склады», – сказал шофер.

Они стремительно проехали Исаакиевскую площадь, помчались мимо Адмиралтейства с его тонкой иглой, мимо Зимнего дворца, по Кировскому мосту над Невой и, оглядываясь назад, по-прежнему видели густо-черные, докрасна раскаленные клубы дыма, уходящие все дальше ввысь.

Объявляли тревогу за тревогой. Впервые Вера Инбер спустилась в убежище. Все еще слышался гул фашистских самолетов, не смолкали зенитки.

Павел Лукницкий во время тревоги занимал место в первом ряду – у окна в квартире своего приятеля на шестом этаже дома, расположенного на углу улиц Боровой и Растанной. Окно выходило на паровозное депо Витебского вокзала, на огромные Бадаевские склады, товарную станцию – в сторону Автова и Кировского металлургического завода.

Бадаевские склады построил старый петербургский купец по фамилии Растеряев незадолго до Первой мировой войны. Деревянные здания, выстроенные поблизости друг от друга; расстояние между ними составляло не более 7,5–9 метров. Этот комплекс зданий занимал несколько гектаров на юго-западе Ленинграда. В начале вечера Лукницкий и его знакомая Людмила Федоровна по дороге к ее дому на Боровой остановились поглядеть, как и многие другие ленинградцы, на здание на углу Глазовской и Воронца, куда попал немецкий снаряд. При обстреле, который начался 4 сентября, одним из первых пострадал дом № 13 на Глазовской улице. Было много жертв, главным образом – женщины и дети.

Стоял ясный, чудесный вечер. Кое-где на голубом небе виднелись белые облака. Вдруг раздался заводской гудок, возвещая о воздушной тревоге. И почти сразу же люди увидели, как сотни зажигательных бомб градом посыпались на товарно-сортировочную Витебскую станцию. Вспыхнули тысячи ослепительных огней.

Вверх вздымались клубы черного и красного дыма. Бомбы продолжали падать, лаяли, не смолкая, зенитки. Во дворе дома собрались женщины, возбужденно обсуждая происходящее. Лукницкий влез на крышу, оттуда видно было, как весь город постепенно окутывает дым гигантского пожара, очаг которого находился в районе Лигово и товарной станции. Сначала он думал, что горят нефтехранилища, а затем узнал, что это Бадаевские склады.

Около 8 часов вечера прозвучал отбой, Лукницкий хотел вернуться на Петроградскую сторону, однако трамваи не ходили, потому что к местам пожаров устремились толпы людей. Пришлось дойти пешком до «пяти углов», оттуда трамваи шли. На улице Чернышевского он увидел группу ребят, они играли для своих девушек на гитарах, мандолинах, а кроваво-красное зарево охватывало небо. Когда вечером, после 10 часов он вернулся домой, прозвучал новый сигнал воздушной тревоги.

Для Ольги Берггольц эти черные клубы дыма были предвестниками беды. Словно солнечное затмение, красное затмение. Она вспомнила о листовках, которые разбрасывали немцы: «Ждите полнолуния!» А внизу мелкими буквами приписка: «Штыки в землю». Суеверных могла охватить паника. Но тогда еще она понятия не имела, что от этих огненных клубов дыма роковая тень голода падет на любимый Ленинград.

8 сентября вернулся с фронта в «Ленинградскую правду» Всеволод Кочетов. Однажды, когда он беседовал с товарищами, была неожиданно объявлена воздушная тревога. Они увидели высоко в небе самолеты, услышали грохот зениток, сирены пожарных и санитарных машин. Потом они влезли на крышу, и кто-то сказал: «Горят Бадаевские склады».

Когда около 11 часов вечера снова прилетели немецкие самолеты, столб огня и дыма, на 4,5 километра поднявшийся над городом, стал удобным ориентиром для бомбежки. Но Кочетову казалось, что фашистским бомбардировщикам помогают ориентироваться в Ленинграде сигналы ракет. Кто эти предатели? Бывшие чиновники? Пожилые представители старой русской интеллигенции? Кулаки? Бывшие белогвардейцы? Торговцы? Дельцы, готовые приветствовать Гитлера традиционным русским хлебом с солью? Кочетов готов был всегда подозревать худшее и чувствовал, что вокруг него повсюду предательство. Не один Кочетов везде подозревал фашистских агентов и предателей, подающих сигналы из окон, с крыш. В ту ночь и в последующие недели город наводнили слухи о немецких шпионах. Действительно, фашисты забрасывали в город шпионов! Практически не было ни одного ленинградца, который не верил бы, что фашистские ракетчики активно действуют, и это отразилось в официальных отчетах, в милицейских документах, военных донесениях, личных воспоминаниях и в официальной истории.

На самом деле не было ракетчиков, они – плод ненормальной подозрительности тех лет[126].

Вечером 8 сентября полковник Бычевский возвращался после одной из бесчисленных поездок на фронт, на этот раз в район Невы, где сооружался понтонный мост. Он глубоко задумался, как вдруг его шофер, Павел Яковлев, остановил машину и сказал: «Товарищ командир, смотрите, что делается в городе!»

Бычевский посмотрел и увидел, что весь горизонт над Ленинградом был окрашен в густой кроваво-красный цвет. В небе перекрещивались прожекторы. Отраженные в клубах дыма огни пожаров причудливым светом озаряли улицы и площади. Бежавшие к месту пожара люди тащили песок, ведра с водой. Грохотали зенитки, продолжали сыпаться бомбы.

Была полночь, когда Бычевский вернулся в Смольный. Плохие новости. Часами длились воздушные налеты немцев, их наступление на фронте набирало силу; секретарь горкома Кузнецов побывал в великолепном Петергофе (это гордость России, не уступающая Версалю) и приказал эвакуировать сокровища, но запретил саперам взрывать величественные здания. Вероятно, немцы уже там. Бычевский еще беседовал с работником горкома М.В. Басовым[127], когда с пожара прибыл Н.М. Шеховцев, заместитель председателя Ленсовета. Его широкое лицо, испачканное сажей, избороздили глубокие морщины, он опустился в кресло, уронил на колени тяжелые руки. Было 6 часов утра, борьба с огнем все еще продолжалась.

«Все сгорело?» – спросил Басов, имея в виду тонны муки, сахар, мясо и другие продукты, имевшиеся на складе.

«Сгорело, – вздохнул Шеховцев. – Держали все это богатство в деревянных помещениях, фактически они все рядом. Теперь будем расплачиваться за небрежность. Море огня, расплавленный сахар стекал в подвалы… Две с половиной тысячи тонн!»

Шеховцев с горечью стал винить и себя, и городские власти за беспечность, за то, что не догадались рассредоточить запасы продовольствия, поместить их в надежные помещения, за нехватку противопожарного оборудования.

«Ладно, – резко прервал Басов, – руководители виноваты, мы в том числе. У людей есть все основания нас ругать. Что они говорят?»

«Ничего не говорят, – возразил Шеховцев, – борются с огнем, пробуют спасти, что могут…»

Налеты немцев на Ленинград начались 6 сентября, первый сильный налет состоялся 8 сентября. В ту ночь бомбежка шла волнами, были две основные волны: первая в 6 часов 55 минут вечера, тогда 27 «юнкерсов» сбросили 6327 зажигательных бомб[128], из них 5000 на Московский район, 1311 в районе Смольного, 16 – на Красногвардейский район. От этих зажигательных бомб вспыхнули 178 пожаров[129]. А в 10 часов 30 минут вечера нахлынула вторая волна бомбардировщиков, которые сбросили 48 фугасных бомб весом 150–300 килограммов, в основном возле Смольного и Финляндского залива. Была взорвана водонапорная башня городского водопровода, 24 человека было убито и 122 ранено.

Почти все городские пожарные, 168 команд, вели борьбу с огнем на территории Бадаевских складов, пожар полыхал на площади в 1,5 гектара. Всю ночь шла борьба, пока не обуздали огонь.

Утром после пожара на Бадаевских складах никто в Ленинграде больше не сомневался, что город стоит перед страшнейшим за всю свою историю испытанием. Воздух наполнился запахом горящего мяса, острым смрадом обуглившегося сахара, сильным запахом горящего масла и муки. Все знали, что Бадаевские склады самые большие в городе, что там городские запасы зерна, сахара, мяса, масла, сала и теперь это все потеряно. «Бадаевские сгорели, – говорили старушки, – теперь конец – голод!»

Гитлеровское железное кольцо сомкнулось. Как раз в то время, когда пламя охватило Бадаевские склады, немецкие войска пробивались в Шлиссельбург, замыкая кольцо. Еще до уничтожения Бадаевских складов положение города стало безвыходным.

Ленинград держался уже несколько недель. Продукты, конечно, распределялись по карточкам, однако нормы были те же, что и в других крупных городах России.

Даже теперь в буфете «Ленинградской правды» Кочетов мог купить деликатесы без талонов, там были первоклассные крабы, зернистая икра. В специальном «закрытом» магазине для генералов продавщица уговаривала Кочетова купить шампанское. «Оно очень полезное, – утверждала продавщица, – в нем полно витаминов». Сначала он собирался купить бутылку, но она заставила взять больше, кончилось тем, что он вышел с целым ящиком. Тысячи ленинградцев запасали столько продуктов, сколько удавалось купить. Лукницкий зашел к фотографу, с которым когда-то вместе путешествовал по Азии, тот показал специально оборудованный в квартире шкаф, где все полки были забиты консервами, всевозможной едой. Фотограф уверен был, что в городе наступит голод. И Лукницкий ушел из этой квартиры с чувством отвращения. Припомнил он и другого приятеля, майора Бориса Лихарева, председателя ленинградского отделения Союза писателей. Жена Лихарева увидела в магазине трехкилограммовую банку икры и купила «на всякий случай», а Лихарев заставил ее отдать икру в детский дом, поскольку считал, что это плохой пример[130]. Ольга Иордан еще могла купить свежую икру, натуральный кофе, сок из черной смородины, морскую капусту, но делать покупки становилось все труднее.

Елене Скрябиной приходилось теперь долгие часы проводить в очередях. Удавалось покупать масло в коммерческих магазинах (в Ленинграде был 71 такой магазин), иногда попадался сахар. Но для этого надо было носиться из одного конца города в другой, то на Васильевский остров, то на Петроградскую сторону. На 1 сентября в доме имелся месячный запас продуктов.

Вплоть до 8 сентября никто в Ленинграде еще, в сущности, не ощущал отсутствия продуктов. Белый хлеб продавали до 10 сентября, установленные 1 июля нормы выдачи продуктов были недалеки от средних, обычных. Выдавали почти 800 г хлеба на день рабочим и около 400 г иждивенцам и детям. В 1940 году средний уровень потребления составлял 531 г хлеба в день. Выдавали по 2 кг крупы в месяц, а в 1940-м ее потребление в среднем равнялось 1 кг 740 г; мясо – 2 кг 200 г, а в 1940-м – 3 кг 330 г; масло и жиры – 800 г против 1 кг 020 г в 1940-м, сахар и конфеты – 1 кг 500 г против 3 кг 630 г.

Никакого беспокойства по поводу положения с продуктами в Ленинграде не проявлялось, пока специальные представители Государственного комитета обороны не выяснили, что к 27 августа, к тому дню, когда практически была нарушена железнодорожная связь с Ленинградом, в наличии был следующий запас продуктов: муки, исключая зерно, – на 17 дней, крупы – на 29 дней, рыбы – на 16 дней, мяса – на 25 дней, сушеной рыбы – 3500 тонн, масла – 3000 тонн.

Ленинграду было предписано сократить свободную коммерческую продажу продуктов (по установленным правительством высоким ценам), а также ввести карточки на чай, яйца, спички. Правительство эти рекомендации одобрило и приказало Наркомату железнодорожного транспорта начиная с 31 августа ежедневно направлять 8 эшелонов с продовольствием для Ленинграда на Волховстрой и Лодейное Поле, а оттуда переправлять продукты в Ленинград на баржах, буксирах и танкерах через Ладожское озеро и Неву.

В связи с этими решениями 2 сентября продовольственные нормы в Ленинграде были уменьшены. Норму хлеба сократили до 600 г в день для рабочих (чуть больше фунта), 400 г для служащих и 300 г (около половины фунта) для иждивенцев и детей до 12 лет. Норму мяса и крупы урезали до 1 кг 200 г в месяц, жиров – до 600 г, сахара и конфет – до 2 кг. Это уже значило затянуть потуже пояса. Но это было терпимо, поскольку имелась еще возможность пообедать в ресторане или в заводской, институтской, учрежденческой столовой без талонов.

Но за этим вполне благополучным фасадом уже назревала страшная перспектива.

6 сентября, за два дня до того, как огненный вихрь взметнулся над Бадаевскими складами, председатель Ленсовета Петр Попков послал в Государственный комитет обороны шифрованную телеграмму о том, что продуктов остается совсем мало, необходимо выслать продовольственные эшелоны, иначе город будет голодать.

Телеграмма Попкова основывалась на инвентаризации, которая выявила, что имеются лишь такие запасы: муки на 14,1 дня, крупы на 23 дня, мяса и мясных продуктов на 18,7 дня, жиров на 20,8 дня, сахара и кондитерских изделий на 47,9 дня.

За 8 дней, между 29 августа, когда была получена телеграмма Государственного комитета обороны, и датой получения телеграммы Попкова, запас муки уменьшился на 3 дня, крупы на 6 и мяса – почти на 7 дней.

Если бы потребление в Ленинграде оставалось на том же уровне, а доставка продуктов не уменьшилась, то через 2–3 недели, а то и быстрее, полки бы совсем опустели. Пришло время принять чрезвычайные меры. Через два дня из Москвы прибыл Дмитрий Павлов, уполномоченный решать в Ленинграде все вопросы продовольственного снабжения гражданского населения и армии.

Павлов, тридцатишестилетний выпускник Всесоюзной академии внешней торговли, был одним из самых способных и энергичных работников сферы снабжения в Советском Союзе. Вся его деятельность была посвящена производству и распределению продовольствия, он был наркомом торговли РСФСР, ответственным сотрудником Главного управления продовольственных резервов Наркомата обороны. Человек прямой, честный, энергичный, он с момента прибытия в Ленинград увидел: есть единственный шанс спасти город – железной рукой осуществить спартанские меры. Прежде всего ему надо было узнать факты, суровые голые факты, не те, что использовались в политических и пропагандистских целях. Каково действительное положение с продовольствием в Ленинграде? Действительно ли город располагает лишь запасом на 2–3 недели? Какие запасы имеются у армии? У флота? Сколько в городе населения? Какие продукты можно доставить в город?

В сущности, он начал работать еще до того, как самолет «дуглас», низко пролетев над Ладожским озером, доставил его в Ленинградский аэропорт. 10 и 11 сентября он провел инвентаризацию городских запасов продовольствия. Цифры были неутешительными, он заранее этого ожидал, но не столь безнадежными, как в тревожной телеграмме Попкова от 6 сентября. Учитывая реальные нормы расходов продовольствия на вооруженные силы и гражданское население, город имел следующие резервы: зерна, муки, сухарей – на 35 дней; крупы, макаронных изделий – на 30; мяса и мясных продуктов, включая живой рогатый скот, – на 33; жиров – на 45, сахара и кондитерских изделий – на 60 дней. Единственные продукты, которые Павлов не включил в свою опись, – небольшое количество так называемых «железных пайков» (сухари и консервы) – резерв для армии и флота, а также немного муки для флота.

Главная разница между оценками Павлова и Попкова состояла в том, что Павлов учел все имевшееся продовольствие (и в армии, и в городе), учел сырье (немолотое зерно, незабитый скот), а также муку и мясо в холодильниках. Более того, когда Павлов делал подсчеты, нормы опять снизились и составляли (на 12 сентября): 500 г хлеба в день для рабочих, 300 г – для служащих, 250 г – для иждивенцев и 300 г – для детей до 12 лет.

Павлов правильно считал, что долгое время на поступление продовольствия извне нельзя будет надеяться. Единственный открытый путь – через Ладогу, а там для дополнительной погрузки ни лодок, ни пристаней, ни шоссе, ни железнодорожных средств, ни складов. Чтобы все это создать, потребуется время.

Павлов был уверен, что Ленинграду следует рассчитывать лишь на то, что уже имеется, а сколько так будет продолжаться – никому не известно.

Какое число людей надо прокормить, определить было нелегко. С учетом выданных продовольственных карточек, данных об эвакуации, количества беженцев и довоенного населения Павлов установил, что в городе гражданского населения около 2 544 000, включая около 400 тысяч детей, в пригородах внутри блокадного кольца – еще 343 тысячи. В целом приблизительно 2 887 000. Кроме того, обороняющие город вооруженные силы. Точное их количество никогда не давали, вероятно, их было около 50 тысяч. Таким образом, число едоков, которых надо кормить в течение неопределенного срока, приближалось к 3 400 000[131]. Задача непростая, он предчувствовал тяжелые времена. Как все ленинградцы, Павлов неизменно жил надеждой, что блокада прекратится. Но, в отличие от других, объективная реальность ежедневно ставила его перед фактом – запасы продовольствия истощались.

В числе первых его шагов был подсчет потерь от пожара на Бадаевских складах. Потери были тяжелые, но, быть может, не столь тяжелые, как полагало большинство ленинградцев. Разрушение складов еще не обрекало Ленинград на голод.

Павлов определил, что потери на Бадаевских складах составили 3000 тонн муки и около 2500 тонн сахара. В самые мрачные зимние месяцы, которые еще предстояли, около 700 тонн потемневшего, грязного, горелого сахара будет восстановлено и превращено в конфеты[132].

Тем не менее он не хотел повторения того, что случилось на Бадаевских складах. Почти вся ленинградская мука хранилась на двух крупных мукомольных комбинатах – Ленинском и Кировском, он приказал рассредоточить запасы по всему городу. Так же он поступил с зерном, находившимся в порту на элеваторах и складах.

Хотя Павлов утверждал, что не Бадаевские склады стали главной причиной будущих страданий Ленинграда, все же многие жители, в их числе и Павел Лукницкий, были убеждены, что гигантский пожар сыграл в этом большую роль, чем власти соглашались признать.

Но Павлов видел и другие причины[133]. Вопросами продовольствия занимались десять разных экономических организаций, каждая действовала по приказам из Москвы. Пока Москва не запретит продажу или выдачу продуктов, они будут продолжать торговлю. То же касалось и коммерческих ресторанов. А они тратили 7 % всех ленинградских запасов продовольствия, 12 – всех жиров, 10 – мяса, 8 % сахара и конфет. Забой скота производился небрежно, без плана. Растительные жиры скопились на торговых складах, животные жиры – на военных. Крабы продавались без карточек, поскольку потребители относились к ним с предубеждением. Инвалиды в госпиталях, дети в яслях питались без талонов и вдобавок получали карточки. В середине сентября московское управление отдало приказ подчиненной ему ленинградской организации отправить в Вологду несколько вагонов сахара, хотя у Ленинграда не было железнодорожной связи с остальной территорией страны.

Павлов принял меры. Прекратил продажу продуктов без карточек, закрыл коммерческие рестораны, остановил производство пива, мороженого, пирожков с мясом, пирожных. Он отменил все приказы московских продовольственных управлений, взял под контроль все запасы, требуя ввести немедленно точный учет; всех лиц, питающихся в яслях или госпиталях, лишил продовольственных карточек, сократив их число на 80 тысяч.

Но ошибки он допускал и сам это впоследствии публично признавал. Даже после первого резкого снижения норм город все еще потреблял свыше 2000 тонн муки в день. В сентябре он позволил увеличить нормы сахара и жиров, чтобы возместить уменьшение мяса и круп. На это ушло 2500 тонн сахара и 600 тонн жиров – их можно было сэкономить в сентябре и октябре, чтобы использовать в декабре, в страшные дни, ожидавшие город.

Ленинград вступил в войну, имея нормальный запас продуктов: 21 июня он имел зерна и муки на 52 дня, включая запасы на портовых элеваторах, предназначенные на экспорт; крупы – на 89 дней, мяса – на 38 дней, масла – на 47 дней, растительных жиров – на 29 дней.

В июле и августе поставки продовольствия в Ленинград из соседних Ярославской и Калининской областей были гораздо меньше обычных – лишь 45 тысяч тонн пшеницы, 14 тысяч тонн муки, 3000 тонн крупы. Около 23 300 тонн зерна и муки поступило из Латвии и Эстонии до того, как их оккупировали немцы. Около 8146 тонн мяса было доставлено к концу года из пригородов Ленинграда. На 1 сентября в районе Ленинграда имелось 25 407 свиней, 4357 единиц крупного рогатого скота, 568 коз. Общий запас мяса, включая живой скот, составлял 12 112 тонн. После сокращения норм, произведенного 12 сентября, ежедневное потребление составляло 246 тонн.

Теперь в город поступала небольшая часть рыночных продуктов, которые он обычно потреблял. В 1941 году Ленинград получил только 6900 тонн картофеля, а в 1940-м – 245 032 тонны, хотя для десятков тысяч людей картошка была основным продуктом. Город получил только 30 376 тонн овощей, а в предыдущем году– 154 682 тонны; фруктов —508 тонн, в предыдущем году – 15 234 тонны.

Когда началась война, Ленинград в первые недели потреблял продуктов больше обычного. Муки, например, произведено было в июле 40 тысяч тонн; в августе потребление хлеба возросло на 12,4 % по сравнению с обычным – 2122–2305 тонн. В большой мере это связано было с притоком беженцев.

Павлов определил, что в начале сентября потребление муки составило 2100 тонн в день, так продолжалось до 11 сентября, затем эта цифра снизилась до 1300 тонн. С 16 сентября по 1 октября он снизил ее до 1100 тонн. В сентябре Ленинград (исключая Ленинградский фронт и Балтийский флот) потреблял в среднем в день 146 тонн мяса, 220 тонн крупы, 202 тонны сахара.

Пришел ноябрь, за ним декабрь. Павлов снова и снова перебирал в уме цифры потребления в сентябре. Чего бы он теперь не дал за те 8000 тонн муки, которые мог сэкономить, если бы сокращение норм произошло с 1, а не с 10 сентября. Уже не говоря о сотнях тонн мяса и других продуктов.

Бомбежки не прекращались и после налета на Бадаевские склады. В следующую ночь бомбы попали на зоопарк, была ранена слониха Бетти, а также несколько обезьян. Бетти умирала мучительно, часами выла, пугая окружающих. Несколько обезумевших от страха соболей вырвались из клетки, помчались по улицам. В институте Павлова собаки с искусственными отверстиями в животах во время налета выли, словно провожая покойника. Налеты, налеты, налеты – и так каждый день.

Противовоздушная оборона Ленинграда не могла противостоять фашистским бомбардировщикам. В августе командование ПВО Ленинграда, допустившее ряд просчетов и ошибок, было реорганизовано и передано в распоряжение «тройки». Ленинградское авиационное командование в начале войны имело в распоряжении 401 истребитель, к сентябрю их количество резко уменьшилось. Основную защиту осуществляли 160 зенитных батарей, которые насчитывали 600 орудий. Над Ленинградом день и ночь парили в воздухе около 300 заградительных аэростатов; было 3500 дружин ПВО, куда входили 124 тысячи ленинградцев.

А налеты фашистов продолжались.

«Начинаем жизнь на крышах», – сказал Павел Губчевский, научный сотрудник Эрмитажа, своим товарищам по дружине ПВО. Установлено было два поста – один над Гербовым залом Зимнего дворца, другой на крыше нового Эрмитажа, возле огромного застекленного люка, выходившего на главную картинную галерею. За много ночей ни одна бомба не упала на Зимний дворец и Эрмитаж, но шрапнель от зенитных орудий дождем сыпалась на Дворцовую площадь, трещала, искрилась, как зарница. Со своего наблюдательного пункта Губчевский видел, как на другом берегу Невы фашистские бомбардировщики сбрасывали зажигательные бомбы вокруг древней Петропавловской крепости, куда заключали поколения российских бунтовщиков, государственных преступников и революционеров.

Словно потоки огня, зажигательные бомбы скатывались по толстым стенам крепости, сгорая на песчаных берегах Невы. Громовой раскат, и тысячи языков пламени взметнулись вокруг «Американской горки», главного увеселительного аттракциона в соседнем парке, представлявшего собой санки на роликах. Когда пламя, охватив деревянное строение, взметнулось в небо, ночь, казалось, превратилась в день. Ветер дул в сторону Зимнего дворца, и на крыше музея оседали искры, сажа и твердые крупицы потемневшей краски, что слетала с нарядного убранства увеселительного парка. Всю войну потом резные украшения роликовых санок и беспорядочно скрученные балки стояли изогнутые, обожженные, как напоминание об этих ночных пожарах.

10 сентября был почти такой же сильный налет, как и восьмого. Сгорели еще три Бадаевских склада, но они, к счастью, были пусты. Однако бомбы попали в крупный маслобойный завод «Красная звезда», уничтожив тонны масла. Был сильно разрушен Ждановский судостроительный завод, убито и ранено свыше 700 ленинградцев, вспыхнуло свыше 80 больших пожаров. Над Кировским металлургическим комбинатом вдруг раздался гул низко летящего самолета. В следующее мгновение Леонид Санин, дежурный ПВО, сообщив, что на завод сброшен парашютный десант, кинулся навстречу стремительно спускавшемуся парашюту и тут же свалился без сознания от страшного удара взрывной волны. Оказалось, не парашютистов нацисты сбросили, а подвесили к парашюту бомбу замедленного действия весом в одну тонну.

В сентябре в Ленинграде было 23 сильных воздушных налета, 200 обстрелов. В налетах участвовало свыше 675 фашистских самолетов, они сбросили 987 фугасных и 15 100 зажигательных бомб и убили 4409 ленинградцев. Самые тяжелые налеты были 19 и 27 сентября: 19-го – 6 налетов, 4 днем, 2 ночью, принимали в этом участие 280 самолетов; а 27-го на город налетело 200 самолетов.

День 19 сентября был самым страшным с начала войны. Одна бомба попала в госпиталь на Суворовском проспекте, там находилось 600 раненых, многие из них пострадали. Другая бомба упала на Гостиный двор, крупный универмаг в центре города, было 98 убитых и 148 раненых[134]. В Гостином дворе помещалось также издательство «Советский писатель», погибли 8 редакторов, среди них Таисия Александрова и Татьяна Гуревич, а директор А.М. Семенов был тяжело ранен.

В Гостином дворе пострадали в основном женщины, среди них было много работниц с фабрики готовой одежды. Через неделю в этом районе побывал Павел Лукницкий и узнал, что некоторые еще живы под развалинами, через узкую щель им спускают вниз еду.

В ту ночь, когда бомба упала на Гостиный двор, Дмитрий Шостакович пригласил нескольких друзей – музыковеда Валерьяна Богданова-Березовского и композиторов Гавриила Попова и Юрия Кочурова – в свою квартиру на пятом этаже. Явились друзья, Шостакович сидел, обложившись нотными листами, на которых записывал 7-ю симфонию. Он подошел к роялю и стал играть с небывалым вдохновением, с таким напряжением душевных сил, как будто старался, чтобы каждая нота звучала с максимальной выразительностью.

Вдруг завыла сирена воздушной тревоги, музыканты услышали гул моторов ленинградских истребителей. Шостакович продолжал играть и, лишь закончив первую часть симфонии, сказал жене и детям, чтобы они шли в бомбоубежище, а друзьям предложил слушать симфонию дальше. Под грохот зениток он сыграл им вторую часть, третья была еще не закончена.

Друзья поехали домой после отбоя, из окон трамвая было видно, как облако дыма поднимается над городом. Это горел Гостиный двор. Пожар продолжался несколько дней.

Музыка Шостаковича (Богданов-Березовский улавливал в ней грохот орудий, вспышки пожаров, бомбы, сирены, самолеты) – неблагозвучие, где все смешалось, где искусство и реальность нерасторжимо сплелись.

В тот день, когда произошел пожар в Гостином дворе, корреспондент ТАСС Иван Бондаренко записал в дневнике: «Взрывы, взрывы и снова взрывы. Над Социалистической улицей желтая пыль, черный дым».

И в тот же день москвичка, жившая на улице Стремянной, прибежала в Ленинградскую студию радиовещания. Только что разбомбили ее дом, убиты ее двое детей, они лежат под развалинами.

«Дайте мне выступить по радио, – просила она, – я хочу всем сказать».

Ей разрешили подойти к микрофону. Прерывающимся от волнения голосом, словами, исполненными печали, она рассказала о гибели сына и дочери.

«Я не только помню ее слова, но и звук ее дыхания», – писала через двадцать лет Ольга Берггольц.

Все более душным становился в городе воздух – от разрушенных зданий, осыпающихся кирпичей, штукатурки; Вере Кетлинской стало трудно дышать.

Генерал армии (позднее маршал) Николай Воронов, главный артиллерист страны, в эти дни вернулся в Ленинград. Это был его родной город. Здесь он родился и провел детство до революции, здесь стал юношей, а теперь, в час опасности, вызван сюда, чтобы помочь городу. Для Воронова война и блокада не новость. Он служил в Испании во время гражданской войны, видел Гвадалахару, Теруэль, Барселону, сражался во время осады университетского городка, жил в Мадриде под бомбежками.

Однажды он поднялся на купол Исаакиевского собора. С высоты 70 метров был виден весь город, и посты ПВО, и зенитные орудия на крышах высоких зданий, и огромные серые военные корабли Балтийского флота на широкой Неве, ставшие там на якорь как плавучие дальнобойные батареи, чтобы вести огонь по осадным орудиям немцев. Видны были разгромленные части Красной армии на юге и юго-востоке, он различал вспышки выстрелов из наведенных на город немецких орудий.

«Снова и снова, – писал он впоследствии, – я вспоминал Мадрид, все, что пережил этот город. Так же окружил его со всех сторон враг. Однако здесь все повторилось в больших масштабах – город был крупнее, бои ожесточеннее, силы значительнее. Здесь все было во много раз сложнее».

Было действительно трудно. И становилось еще трудней. Однажды Елена Скрябина взяла старую, потрепанную сумку, положила в нее две или три бутылки очень крепкой водки, которую удалось купить в маленьком деревянном ларьке на улице, выстояв многочасовую очередь.

Еще было десять пачек папирос, пара мужских ботинок, несколько пар женских носков. Она отправилась в пригород, расположенный в нескольких километрах от Ленинграда, посмотреть, какую еду можно там получить у крестьян. Это было ужасно. Крестьяне стояли и глядели на товар с безразличием. Нельзя было не вспомнить годы 1918-й или 1920-й, когда ленинградцам пришлось идти по деревням с мешками, кольцами, браслетами, коврами, выменивая у крестьян то корочку хлеба, то мешок с картошкой. Опять все повторялось.

В тот вечер она возвратилась измученная, притащив 16 килограммов картошки и 2 литра молока. «Не знаю, сколько времени смогу выдержать такую торговлю», – записала она в своем дневнике.

Не все были героями

Всеволод Вишневский не был в Ленинграде со времени возвращения из таллинского ада. Он день за днем работал в Кронштадте, писал фельетоны, сообщения для «Правды» и «Красной звезды», а также речи для командиров и политработников. Наконец 11 сентября, в чудесный летний день, он отправился через неспокойную зыбь пролива на катере до Ораниенбаума и затем в переполненном поезде в Ленинград. Прозвучал сигнал воздушной тревоги, он видел вспышки огня, взрывы снарядов – в направлении Лигова (Урицка), к югу от города, где немцы пытались прорваться через железную дорогу. Вишневский был рад, что люди в поезде сравнительно спокойны, что, несмотря на бомбы, снаряды, пожары, еще ходят трамваи и чистильщики сапог сидят в своих будках.

Не все шло хорошо, он встречал и откровенную панику. Нелепые слухи распространялись из-за отсутствия точных сообщений. А сообщения Совинформбюро смягчали ситуацию. Люди, более или менее понимавшие ход событий, способны были догадаться о том, что происходит, узнавая «опорный пункт Н. (который оставили), войска Н-ской армии» (одной из ленинградских), или встречая упоминание об определенном командире. В это время процветало агентство новостей «ОМГ» («один майор говорил») и тем более – «ОБС» («одна баба сказала»). Люди спрашивали: «Что с армией у Волхова?», «Что с железной дорогой на Москву?» Они знали, что дорога перерезана, однако правительство официально об этом не заявляло. Ни слова в прессе. Молчало и Ленинградское радио. Возникало растущее чувство неуверенности, смятения по поводу того, что происходит. Не в последний раз Ленинград ощущал, что завеса тайны скрывает быстрое развитие событий, от которых зависит его судьба. Все знали, что на фронте дела плохие – но в какой степени? Насколько хуже, чем сообщается в сводках?[135] Всеволод Кочетов постоянно испытывал тревогу, он был уверен, что, если немцы ворвутся в Ленинград, там найдется много информаторов и предателей, готовых им помогать. Он вспоминал, что в 1919 году белогвардейский генерал Юденич мечтал повесить большевиков на всех фонарных столбах в Петрограде. Теперь, с ужасом думал Кочетов, не хватит фонарных столбов фашистским палачам. Им придется воздвигнуть сотни, может быть, тысячи виселиц на Марсовом поле, на Дворцовой площади и набережных Невы. Озноб охватывал от подобных мыслей!

Кочетов знал, что творят немцы на подступах к Ленинграду, в уже захваченных районах. Он встретил комиссара Семенова, бежавшего через линию фронта из прифронтового села.

«Там видишь подлинное лицо германского фашизма, – сказал ему комиссар. – Приказы, приказы, приказы. Угрозы, угрозы, угрозы».

И Семенов показал ему приказ, который сорвал в деревне с забора. В нем говорилось:

1. Красноармейцы обязаны явиться к военному коменданту в течение 24 часов. В случае неявки они считаются партизанами и подлежат расстрелу.

2. Все партизаны будут немедленно расстреляны.

3. Жители, помогающие красноармейцам или партизанам, будут немедленно расстреляны.

Так продолжалось пункт за пунктом, и каждый заканчивался словами: «Будут немедленно расстреляны». То же будет, с уверенностью сознавал Кочетов, если немцы ворвутся в Ленинград.

Что касается морального духа ленинградцев, то Кочетов и среди товарищей-журналистов много встречал таких, которых называл трусами, паникерами. Это люди слабые, любым способом они стремились вырваться из железного кольца блокады. Он знал журналиста, который обманным путем приобрел билет на улетающий из Ленинграда самолет; в последний момент его буквально вытащил из самолета пожилой корреспондент «Известий» Максим Гордон. Не особенно восхищали Кочетова и корреспонденты, которых он встречал на даче Алексея Толстого в Пушкине; теперь это была дача Союза писателей – та самая, где накануне войны Лукницкий жил и работал.

В Пушкине полно было писателей и военных корреспондентов. Газета 1-й дивизии народного ополчения печаталась в типографии местной газеты, поскольку утратила свою переносную типографию при тяжелом отступлении через болота, после разгрома Лужского рубежа. Редакции находились на Пролетарской улице в доме 4 – на бывшей даче Толстого. Все комнаты были заполнены корреспондентами. На краю города, в 6-м военном лагере, 5000 уцелевших бойцов 1-й дивизии народного ополчения размещались в старых казармах в большой тесноте. Дивизии, в сущности, уже не было, она потеряла оружие и снаряжение, с которыми отправлялась на фронт, и две трети своего личного состава.

Вячеслав Шишков, автор известного русского романа «Угрюм-река», по-прежнему жил и работал в Пушкине, хотя все больше был обеспокоен тем, не следует ли переехать в Ленинград. Александр Беляев, один из ведущих авторов научно-фантастических произведений, из дома не уезжал, поскольку был тяжело болен.

Кочетов и его друг Михалев провели ночь на даче Толстого. Кочетова удивляло, что Толстой, человек знатного происхождения, европейского воспитания, с изысканным вкусом, живет и работает в СССР, роскошь дома и обстановки казались оскорбительными. Ночевавшие на этой даче писатели и корреспонденты были Кочетову незнакомы, они пригласили его к длинному столу, где лилось рекой шампанское, подаренное местным партийным комитетом. Ему было не по себе и не нравилось, когда время от времени один из писателей, подойдя к дверям, прислушивался к стрельбе, которая приближалась к Пушкину. Он этим людям как-то не доверял. Утром он вышел погулять в чудесный парк, пошел к Екатерининскому дворцу, увидел сотни ящиков, куда были для сохранности упакованы дворцовые сокровища. Он посетил также Александровский дворец, где жил последний царь Николай II. Вот кабинет, где Николай работал. Кочетову казалось, что такой кабинет больше подходил для делового человека, а не для императора. А вот императорская спальня, на стене иконы. И телефон, прямая связь с главным штабом; во время войны императрица Александра звонила мужу по этому телефону и по нему же сообщила о последнем совете, полученном ею от Распутина. Выйдя из дворца, Кочетов отправился в парк, в котором после революции были похоронены герои Гражданской войны, прошел мимо Китайского театра, Охотничьего замка, мраморного мавзолея. Никогда больше ему не суждено было увидеть эти чудесные имперские реликвии. Оставались какие-то часы до их разрушения, до прихода нацистов. Вместе с остальными писателями Кочетов собрал вещи и через Египетские ворота покинул город Пушкин. На минуту он остановился, чтобы поглядеть на памятник Пушкину из гранита и бронзы. До самой деревни Большое Кузьмино виделось ему печальное, сумрачное лицо поэта.

Теперь немцы стали испытывать разные приемы. Бросали воющие, свистящие бомбы, мины-ловушки, иногда в форме детских игрушек, авторучек, зажигалок для папирос. Однажды студенты Михаил Рубцов, Константин Круглов и Надежда Забелина увидели, как огромный шар взорвался над Нарвскими воротами. Казалось, из него посыпался дождь листовок, но, подойдя ближе, студенты увидели, что повсюду разбросаны бумажные рубли и продовольственные карточки. Помогали немцам эти приемы? Трудно сказать. Власти утверждали, что все фальшивые деньги были собраны и сданы.

Однако Дмитрий Павлов, державший городские запасы продовольствия под контролем, был глубоко обеспокоен: проблема фальшивых карточек касалась его непосредственно.

«Эгоисты и жулики, – вспоминал затем Павлов, – старались всеми возможными способами заполучить 2–3 карточки, а то и больше. Ради собственного брюха они пытались достать карточки, даже если это стоило жизни их близким и родным».

Мошенники подделывали карточки или придумывали другие способы их добывать – законно или незаконно. Давали взятки дворникам, чтобы получить справку, что живут в пустой квартире, пытались получать карточки на умерших родственников или несуществующих лиц или просто воровали. Если немцы будут в любом количестве разбрасывать фальшивые карточки, наступит хаос. Рухнет вся действующая система нормирования продуктов. Надо было срочно принять меры и пресечь эти действия еще до того, как немцы поймут, насколько уязвима система.

Милиция докладывала ленинградскому командованию, что немцы все больше стараются внедрить в город шпионов. Постоянно усиливается распространение опасных и тревожных слухов, некоторые явно исходят от немцев. В пивной задержали человека по фамилии Кольцов, который распространял финские листовки антисоветского содержания. Он был немедленно расстрелян. Было много случаев мелкого воровства, мошенничества в системе распределения продуктов, значительно увеличился черный рынок, где продавали продукты, керосин, мыло.

Нелегко было научить жителей твердо стоять на посту, вести борьбу со страшными пожарами, которые вспыхивали от фашистских зажигательных бомб. Люди приходили в ужас при виде фосфорных бомб, от которых потоки огня растекались по крышам жилых зданий и заводских корпусов. 11 сентября 4 фугасные и сотни зажигательных бомб упали на крупный завод «Севкабель». В одном из цехов единственный пожарный пытался бороться с огнем, в то время как рабочие в страхе столпились у стены. Наконец на помощь пожарному прибежал секретарь партийной организации А.В. Касимов и, пристыдив остальных, заставил их помогать. А на следующий день группа рабочих попросила разрешить им не приходить. Завод был сильно разрушен, окна выбиты, разворочены цеха, один человек убит, ранены четверо. Но директор завода на их заявлении написал: «Это надо рассматривать как трусость».

В этот решающий период нельзя было проявлять ни малейшей слабости. Поэт Борис Лихарев прямо сказал об этом в газете «На страже Родины»: «Мы любой ценой победим, живые или мертвые, – ни шагу назад. А трусов и предателей – расстреливать немедленно».

На строительстве укреплений особые проблемы возникли у рабочих батальонов. Многие оказались без еды и без убежища, других согнали с позиций фашистские бомбардировки. Многие люди, сбитые с толку, испуганные, оставив строительные участки, бежали в город. Туда были специально направлены группы партийных пропагандистов для того, чтобы собирать тех, кого заклеймили как дезертиров, паникеров, нытиков.

Теперь каждый вечер главный редактор «Ленинградской правды» П.В. Золотухин отправлялся из редакции на Фонтанке, 57, в Смольный – посоветоваться с Ждановым и другими руководителями относительно передовой статьи, направленности других материалов, о формулировке сообщений. Как правило, он звонил в редакцию лишь в 2–3 часа ночи, сообщая измученным сотрудникам, что выпуск газеты разрешается в том виде, в каком она была подготовлена, или что дано указание что-то полностью изменить.

Обстановка усложнялась, и Жданов стал сам писать или переделывать передовицы. Именно ему принадлежала статья, опубликованная 16 сентября: «Враг у ворот… Пусть каждый твердо глядит в лицо опасности, понимая, что, если сегодня он не будет сражаться храбро и самоотверженно, защищая город, тогда завтра он потеряет честь и свободу, родной дом, станет рабом Германии». А когда возросла опасность, именно Жданов бросил яростный призыв: «Беспощадно истребляйте фашистских зверей!»[136]

Драматург Штейн, приехав через несколько дней в Ленинград из Кронштадта, заметил на улицах перемены. Не только при въезде в город, но почти в каждом районе внутри города проверяли и перепроверяли документы. У каждого моста, на важных перекрестках, у входа в здания стояли часовые. По улицам ходили рабочие патрули с винтовками. Тех, у кого не было документов, удостоверяющих личность или место работы, забирали. Сжималось кольцо вокруг Ленинграда, по улицам города все чаще бродили люди в измятой форме со знаками различия или без них. Дезертиры, симулянты или военные, отбившиеся от воинских частей. Некоторые были в народном ополчении. Некоторые попали в окружение, выбрались через немецкую линию фронта и пришли в Ленинград. Это были опустившиеся, с блуждающими глазами люди. Штейн видел их, они толклись у подъездов жилых зданий, возвращались домой. Он встречал их в пивных, где они пробивались без очереди к прилавку, требуя, чтобы их, как военных, обслужили первыми.

Теперь эту массу людей собирали, некоторых расстреливали, других посылали в строительные батальоны. А некоторых отправляли назад в части, оборонявшие город. Военные трибуналы выносили приговоры – этого расстрелять, того на фронт, этого на баррикады…

Нелегко было удерживать рубежи. Б. Розенман, раненный в середине сентября, возвращался на фронт, в свою 168-ю дивизию Бондарева, одну из лучших, защищавшую Ленинград. Он узнал, что штаб дивизии находился где-то возле Московской Славянки. В Ленинграде была сильная бомбежка, когда он и еще несколько командиров пробирались в Пушкин. Чем ближе к фронту, тем все меньше и меньше встречалось людей. Возле дороги – воронки от бомб. Время от времени над ними пролетали немецкие бомбардировщики. Вдруг они увидели толпу бойцов, явно охваченных паникой. В тот же миг посреди дороги вырос командир – крепкого сложения, в выгоревшей на солнце гимнастерке – и, направив на толпу автомат, крикнул: «Назад!»

Бойцы остановились.

«Куда вы, товарищи! – сказал он. – За нами Ленинград. Не пятнайте честь советского солдата!»

Бойцы молчали. Из толпы вышел молодой здоровяк, сильно обросший, видимо, за неделю. Он метнул злобный взгляд на командира и сказал: «Иди сам воюй. С нас хватит. Пошли, братва!»

Никто не шевельнулся и не последовал за ним.

«Вернись назад», – предупредил офицер. Парень даже не оглянулся и продолжал идти крупным шагом. Прогремел выстрел, и он повалился на землю.

«У кого есть оружие, встаньте налево! У кого нет – направо! – твердо сказал командир, а затем повернулся к Розенману: – Вы мне поможете». Тот пытался возразить, что должен найти свою часть.

«Выполняйте приказ, – прервал его командир. А затем, подойдя поближе, прошептал: – На линии фронта уже нет бойцов, ее держат артиллеристы. Черт возьми, вам понятно?»

Розенман все понял и весь день сражался вместе с этой случайно встреченной частью, а ночью, когда бой стих, пошел искать свое командование.

А. Вересов сражался около Лигова (Урицка) и не мог вспомнить, который день длилось сражение – может быть, четвертый, а возможно, и пятый. От Лигова к Ленинграду тянулся поток беженцев. Дети плакали на руках у матерей. Женщины с тусклым, погасшим взглядом тащились по разбитой дороге, у некоторых за плечами были узлы с домашним скарбом. Немцы били по этой дороге снарядами. Методично и точно. С вышки завода «Пишмаш» за ней наблюдал немецкий артиллерийский корректировщик в бинокль. Дорога была ему видна как на ладони. Бойцы выбегали из своих укрытий и уводили с дороги, из-под огня, детей и женщин. Загорелся асфальт (подожженный снарядом), стадо коров, поднимая клубы пыли, испуганно шарахнулось с дороги, угодив прямо на минное поле. На вышке стоял на посту пожарный, не прошло и часа, как эта вышка рухнула под огнем.

Вокруг царили ужас и разорение.

На развилке дорог, ведущих на Красное Село и в Петергоф, находился контрольный пост, командиры останавливали отступавших бойцов. Бойцы, одетые в форму и без формы, с винтовками и без винтовок – все были измучены до предела. Среди них появился сержант в рваной гимнастерке, без шапки. Руки в грязи, брюки мокрые до колен. Его ноги тряслись, он кричал вне себя:

– Они все захватили! Через минуту будут здесь! На мотоциклах… Не стреляйте! Они нас не тронут, если не стрелять, они мимо пройдут…

Бойцы окружили сержанта. Капитан, дежуривший у контрольного пункта, небольшого роста, в форме пограничника, быстро подошел к ним: «Сержант, приведи себя в порядок!»

Тот машинально схватился за расстегнутый воротник, но сразу опустил руки с криком:

– Какой порядок? Где порядок? Немцы уже на Кировском заводе… А вы все… порядок. Надо нам спасаться. Понял? Теперь ты понял?

Капитан молча, резким движением сорвал знаки различия сержанта, затем, отойдя на два шага назад, приказал красноармейцам:

– Возьмите его!

Бойцы не понимали:

– Он же свой.

– Нет, – прервал их капитан. – Это не свой. Выполняйте приказ!

В следующий момент бойцы отвели сержанта в сторону, прозвучал одинокий выстрел. Капитан оставил этот выстрел без внимания, он был уже занят другим: направлял отступающие войска на сборные пункты.

Однажды поздно вечером Саянов явился в Смольный, он принес новую написанную им листовку с обращением к немецким войскам.

Длинные коридоры в мерцающем свете электрических лампочек. В Смольном в кои-то веки тихо, людей мало. Когда он разговаривал с комендантом Смольного Гришиным, который служил тут еще при Ленине, из кабинета начальника штаба вышел генерал-майор, немного знавший Саянова.

– Вы сейчас куда? – спросил генерал.

– Домой, – ответил Саянов.

Генерал пригласил его вместе «прокатиться» на машине. Он куда-то очень спешил. Оба быстро спустились вниз по широкой большой лестнице и окунулись в темноту сырой сентябрьской ночи.

Только в машине, когда они уже ехали через Литейный мост, генерал сообщил, куда они направлялись – на фронт, в «очень опасное место».

На Кировском заводе формировалось новое подразделение, которое должно было отправиться с генералом на линию фронта. Выехали на городскую окраину и вскоре прибыли на Кировский завод. Оттуда вместе с новым подразделением – на Петергофское шоссе. Прозвучал сигнал воздушной тревоги, низко в небе зашарили прожекторы, залаяли зенитки. Послышался гул летящих самолетов. Генерал направлялся в Финское Койрово, расположенное в 19 километрах от города. Но где-то возле Кипен их задержал часовой. Рабочий Кировского завода, он служил в особом батальоне, посланном задерживать дезертиров, отступающих и направлять их в новые части. Генерал поговорил с ним немного.

«Как вы думаете, – спросил он, – мы удержим город?»

Рабочий ответил, что, по его мнению, город выстоит. Он помнил, как сражался в 1919 году. Тогда комиссар сказал: «Дальше отступать нельзя. Следующая станция – Петроград». «То же и сегодня», – сказал рабочий. Генерал поехал дальше. Вокруг была ночь. В Финском Койрово он встретился с нужным ему командиром, посовещался с ним полчаса, вернулся в машину. «Я сказал ему, что требуется, – заметил генерал. – Следующая остановка – Петроград».

Повернув назад, машина мчалась по Петергофскому шоссе. Саянов молчал, генерал тоже. Навстречу ни одной машины, ни единого грузовика. Никого на дороге! Недалеко от Кировского завода генерал остановился позвонить в Смольный. Через 5 минут он вернулся и сказал: «Быстрей!» Машина проехала немного и остановилась: что-то с карбюратором.

– Быстрей! – повторил генерал. – Нельзя терять ни минуты: немцы уже в Лигове.

Шофер удивился:

– Но ведь мы десять минут назад проехали через Лигово!

– Ничего не значит, – резко прервал генерал. – Это означает лишь то, что мы последними проехали через Лигово в Ленинград.

Он повернулся к Саянову:

– Запомните эту ночь. Запомните! Самая ужасная битва за город начинается сейчас.

– Будет осада? – спросил Саянов.

– Да, – ответил генерал. – Будет осада.

900 дней начинались.

«Крепкий орешек»

Рано утром 8 мая 1887 года во дворе старинной крепости Орешек раздавался стук плотничьих молотков. Орешек, «маленький крепкий орешек» Петра I, – крепость на острове в истоке Невы из Ладожского озера. Это был ключевой порт на водных путях к Великому Новгороду, на древнем торговом пути «из варяг в греки» – до Черного моря и еще дальше.

Еще задолго до того, как посреди лесов возникла Москва, в Орешке уже была построена маленькая крепость. Кто владел Орешком, тот контролировал торговые пути на Восток, по которым везли мед, пряности, меха, рабов, драгоценные камни, духи, шелка и лен. Уже в XIV веке Великий Новгород построил в Орешке мощную крепость – Кремль. До Петра I Орешком целое столетие владели шведы. Петр его отбил и переименовал в Шлиссельбург, что означало «ключ-город». Название это сохранилось, но две сотни лет назад Шлиссельбург утратил свою роль ключевой крепости, его мрачные казематы давно стали государственной тюрьмой. Сюда Петр заточил свою бывшую жену Евдокию, здесь императрица Анна Иоанновна держала в заключении своего государственного советника Дмитрия Голицына, знатных братьев Долгоруких. Сюда Николай I отправил декабристов, блестящих и наивных молодых офицеров, чье восстание в 1825 году на Сенатской площади поколебало основы российского самодержавия.

Именно здесь теплым майским утром плотники сооружали крепкую виселицу, три длинные зловещие перекладины нависли над деревянным помостом. За тяжелой железной решеткой, в камере с каменным полом, в темноте молодой человек ожидал рассвета, который принесет ему смерть. За полчаса до восхода Александра Ульянова и четырех других молодых людей вывели из камеры во двор. Опять прочитали приговор: смерть через повешение за покушение на жизнь царя Александра III. Все они, как скрупулезно отметил государственный советник Дмитрий Толстой, сохраняли полное спокойствие. Все отказались от исповеди.

Когда началась казнь, первыми взошли на помост Василий Генералов, Пахомий Андреюшкин и Василий Осипанов. Через минуту их безжизненные тела качались на виселице. Александр Ульянов и Петр Шевырев смотрели, как умирают их товарищи, затем взошли на эшафот и были казнены. Со времени Октябрьской революции Орешек стал святыней. На мраморной доске Королевской башни – имена погибших революционеров. Первое среди них – имя Александра Ульянова, старшего брата Владимира Ильича Ленина.

А теперь, в эти тревожные сентябрьские дни 1941-го, все ближе и ближе к старой крепости приближались звуки орудийной канонады.

Передовые части немецкой 16-й армии в составе 122-й пехотной дивизии, 20-й моторизованной дивизии и частей 12-й бронетанковой дивизии, прорвавшись 31 августа к берегам Невы, пробивались теперь на восток. Они уже продвинулись к северу от Мги, несмотря на яростные многократные атаки стрелковой дивизии НКВД под командованием полковника С.И. Донскова. Постепенно они отбросили войска НКВД назад к дороге, идущей вдоль реки в направлении Шлиссельбурга. Вверх по Неве двинулись три военных корабля – канонерки «Строгий» и «Стройный» и крейсер «Максим Горький», которые оказали артиллерийскую поддержку советским войскам, оборонявшимся с большим трудом. Но это не помогло.

7 сентября немцы послали 300 самолетов, чтобы сокрушить сильно поредевшие советские части. Советские войска отступали, некоторые части НКВД перебрались на северный берег Невы, 2 полка отошли в Шлиссельбург. А другие, включая часть стрелковой бригады, отступили к югу от Синявина.

В результате путь на Шлиссельбург оказался полностью открытым, немцы устремились по дороге и ворвались в город.

Утром 7 сентября Жданов созвал в Смольном совещание в связи с попыткой спасти Шлиссельбург и обеспечить связь Ленинграда с «Большой землей». Он сказал, что Ленинградский военный совет принимает срочные меры, чтобы удержать Шлиссельбург, и приказал адмиралу И.С. Исакову позаботиться о транспортных средствах для переправы через Ладожское озеро, а инспектору военно-морского политуправления А.Т. Караваеву отправиться к месту событий.

8 сентября в полночь Караваев прибыл на станцию Шлиссельбург – против крепости на другом берегу Невы. Шлиссельбург и весь южный берег Невы были охвачены огнем. Сажа, искры огня потоком сыпались на Алексеевскую фабрику и 8-ю электростанцию на северном берегу.

Ясно слышались звуки пулеметной стрельбы, измученные части НКВД вели бои с немцами на улицах Шлиссельбурга.

На пристани было полно людей, одни – беженцы из Шлиссельбурга, у других там остались родные. К Караваеву подбежала пожилая заплаканная женщина: «Помогите! Помогите мне! Сын остался на другой стороне, а там уже немцы».

Неразбериха была полнейшая. Никакого руководства. Лишь два маленьких буксира шли через Неву, вывозя раненых.

Караваев и другие командиры-моряки отчасти восстановили порядок. Канонерка «Селемджа» и катера БКА-99 и ВКА-100 оказывали поддержку частям НКВД. Под их прикрытием Караваев пересек Неву и перевез на северный берег несколько групп женщин, детей и раненых.

Полки НКВД отступали по улицам, а затем любыми возможными средствами переправлялись на северный берег Невы. Теперь, когда и Шлиссельбург был занят, Ленинград оказался в полном окружении. Единственная его связь с Большой землей проходила через Ладожское озеро. Или по воздуху.

Полковник Б.В. Бычевский был направлен на северный берег Невы, чтобы попытаться навести через реку понтонный мост для контрнаступления с целью отбить Шлиссельбург. Он посмотрел на противоположный южный берег Невы. По всему шоссе, ведущему к Шлиссельбургу, полыхали пожары, над готическими башнями крепости клубился дым. Сквозь пламя видно было активное движение немцев, наступавших в полном составе. На северном берегу, занятом советскими войсками, была мертвая тишина, артиллерийские огневые точки пока пустовали, минометы еще только направлялись к фронту.

Он смотрел на древнюю крепость Орешек за устьем Невы. Расположенный у входа в Неву в 150 километрах от Шлиссельбургской пристани, Орешек был ближе к берегу, который удерживали советские войска. Он мрачно возвышался, как скала. Его прозвали «вечной тюрьмой»: из стен его никто не возвращался. Бычевский понятия не имел, что там происходило. Может быть, там были немцы? Но не видно было никаких признаков жизни, никакой активности. Над маленьким островком кружил немецкий самолет-наблюдатель. Орешек давно утратил свое военное значение и уже много лет был только историческим памятником. В старинных казематах, где некогда при царизме томились узники, иногда хранилось кое-какое стрелковое оружие Ладожской флотилии. Но со времен Петра у бойниц крепости не было орудий.

Однако ни Бычевский, ни фашисты не знали, что в Орешке есть люди. Туда послали десяток моряков забрать принадлежавшие Ладожской флотилии запасы, и, когда немцы прорвались в район порта, моряки еще были в подземных равелинах крепости. А теперь они оказались безмолвными тайными наблюдателями событий, видели немецкие самолеты над головой, понтонные части, которые Бычевский сосредоточил на другом берегу Невы около Шереметевки. С надежной смотровой башни старого форта они наблюдали порт, где фашистские войска устанавливали на берегу посты, выгружали из складов советские запасы, сгоняли советских мужчин и женщин рыть траншеи и блиндажи. У них на глазах немцы соорудили столб с поперечными балками в центре Кафедральной площади, согнали туда всех жителей района и повесили четырех рабочих.

Не в силах сдержать себя, моряки стали искать среди старого оружия в подвалах Орешка что-нибудь пригодное. Отыскали 2 пушки без прицельного устройства, давно списанные за негодностью, одну установили в башне, возвышавшейся над городом, другую на крепостной стене. Операцией руководил Николай Конушкин, молодой парень, который служил в артиллерии и поэтому имел кое-какой опыт.

Он нацелил орудия на фашистскую огневую точку на противоположном берегу и скомандовал: «Огонь!»

Никто потом так и не понял, почему немцы не послали туда катер и не отбили крепость у маленькой горсточки ее защитников. Они могли подумать, что крепость надежно защищена и не стоит тех жертв, которых потребовал бы ее захват. А может быть, они были слишком заняты другими задачами. Как бы то ни было, они ничего не предприняли. Полковник Донсков послал подкрепление – части НКВД, а через час или два, ночью, капитан Алексей Морозов с группой из 13 краснофлотцев Ладожской флотилии высадились на берегу у Орешка. В их задачу входило установить вокруг крепости батарею № 409 – семь 44-мм пушек и шесть станковых пулеметов. Они также установили стрелковые точки и снайперские посты. К этому времени фашисты начали бить прямой наводкой из артиллерийских орудий по старинным трехметровым стенам крепости. Но огневые точки уже были установлены. В последующие недели и даже месяцы немцы обрушили тысячи тонн взрывчатки на петровский «крепкий орешек». В один из сентябрьских дней 250 тяжелых снарядов и тысячи мин ударили по древним стенам. И в течение долгого времени неясным оставался вопрос о том, сумеет ли Орешек устоять. Лишь 7 ноября советское командование по-настоящему поверило в его неприступность, и над крепостью был поднят красный флаг. Он взвился и реял над ней. По крепости было выпущено 60 тысяч снарядов. Шесть раз флаг сбивали. Но когда через 500 дней Красная армия предприняла первые попытки снять блокаду Ленинграда, красное полотнище по-прежнему развевалось над Орешком.

Теперь немцы были в Шлиссельбурге. Их позиции растянулись на 25 километров вдоль Невы. Они заняли весь южный берег от Порогов у огромной излучины мимо Невской Дубровки до Шлиссельбурга. Лишь река да 50–55 километров свободной, легкодоступной территории находились между немецкими и финскими позициями; между немцами и главной задачей, которую поставил Гитлер перед фон Леебом и перед командованием, разработавшим операцию «Барбаросса»: соединиться с финнами, окружить и уничтожить Ленинград и затем – массированный бросок на юг и окружение Москвы.

Итак, полностью укомплектованные немецкие части стояли у Невы. Но почему же они не переправлялись?

Советские ученые, тщательно исследовавшие эту битву, не нашли ясного ответа на этот вопрос.

Конечно, река представляла собой серьезную преграду. У Ладожского озера ширина ее достигает 360 метров. Постепенно она расширяется до 540 метров, затем сужается до 225 метров, наконец, до 157 метров в том месте, где в нее впадает река Мга. Ширина значительная. Немцы пришли сюда без понтонов и прочих средств для переправы. Благодаря предусмотрительности полковника Бычевского мосты на Неве были взорваны. Теперь немцы не могли воспользоваться прежним опытом при форсировании реки. Переправа явно предстояла нелегкая.

Тем не менее вопрос о том, почему немцы не предприняли попытку, остается без ответа.

31 августа Дмитрий Щеглов, ленинградский писатель, вступивший в народное ополчение, был направлен с батальоном добровольцев на северный берег Невы. Они шагали вдоль невского берега всю дождливую ночь и 1 сентября заняли позиции, которые тянулись от маленькой деревушки Кузьминки (где Бычевский взорвал железнодорожный мост) через Пески до Невской Дубровки. Это составляло 10–11 километров вдоль берега реки. С противоположного берега доносились звуки выстрелов – из винтовок и артиллерийских орудий. Стрельба продолжалась и в последующие дни. 3 сентября некоторые жители деревни взволнованно сообщили, что видели, как отряд фашистов перебрался в лодках через реку и высадился на небольшом островке, который находился лишь в 90 метрах от берега у деревни Кузьминки. У батальона Щеглова артиллерии не было, в сущности, у них почти не было и боеприпасов, лишь 15 пулеметов. Неподалеку находилась зенитная часть, и, чтобы подвергнуть артобстрелу островок, им выделили нескольких зенитчиков. А вскоре они увидели немцев, которые в маленькой лодке торопливо уходили от островка. Позже там нашли трупы четырех фашистских солдат.

К 5 сентября слабо вооруженные добровольцы получили подкрепление – недоукомплектованный полк 115-й дивизии, вырвавшийся из окружения под Выборгом. Полк понес серьезные потери, бойцы были измученные, мрачные, еще хуже вооруженные, чем добровольцы из ополчения. Они потеряли все винтовки, орудия, боеприпасы, выбираясь из окружения, форма их была изорвана, вымазана, вся в грязи. Они так устали, что еле держались на ногах. Щеглов отправился в штаб, помещавшийся в Плинтовке в крестьянской избе. Начальник штаба полковник Симонов сидел с закрытыми глазами, подперев голову рукой. Казалось, он спит. Между тем он не спал, а слушал разговор. Вдруг он выпрямился и заговорил:

– Почему, вы думаете, мы оказались здесь? Почему отдали Выборг? Да потому, что финны сконцентрировали против нас 200 тысяч солдат и офицеров. А у нас было только 50 тысяч. Они своего добились, а мы по-прежнему ничему не научились! А какой результат? Они три наши дивизии разбили. Это надо знать. Не прячьте голову под крыло, как страусы! Финны уже в Териоки. Они идут к Белоострову, к реке Сестре. А здесь немцы хотят переправиться через Неву, чтобы на Карельском перешейке соединиться с финнами. Но мы эту операцию им сорвем. Необходимо одолеть их! Надо взять инициативу в свои руки! Понятно?

Это было вполне понятно. Одно только неясно – что удержит немцев, когда они будут форсировать Неву.

7 сентября Щеглов и его батальон в первый раз увидели из своих окопов на берегу Невы немецкие войска во всей своей мощи. Они двигались по шоссе к Шлиссельбургу. Видны были грузовики с войсками, тяжелая артиллерия, танки. Можно было даже представить себе выражение их лиц. Прошли мимо подразделения связи, отряды мотоциклистов, они были отчетливо видны между песчаным берегом реки и домами рабочих по другую сторону шоссе Ленинград – Шлиссельбург.

– Почему вы не стреляете? – спросил Щеглов молодого лейтенанта, находившегося на пулеметной позиции.

– Категорически запрещено, – отвечал тот.

– Но вы же своими глазами видите врага! – воскликнул Щеглов. – Он готовится к переправе, черт бы его взял!

– У меня для пулемета меньше тысячи патронов, – терпеливо объяснил лейтенант. – И нет патронов для винтовок. Не знаю, когда получим боеприпасы.

Но в тот день немцы не пытались переправиться через реку. Ни в тот, ни на следующий день. Лишь 9 сентября поздно ночью советским бойцам, стоявшим на Невском рубеже, доставили наконец артиллерию. В ту ночь колонна грузовиков привезла 20 орудий прямо с Кировского завода. Было далеко за полночь. Стояла мертвая тишина. Светила полная луна. Всю ночь Щеглов переходил от позиции к позиции, распределяя орудия. Уставшие командиры крепко спали, он с трудом мог их разбудить. А когда они просыпались, то плохо сознавали, что происходит, и не могли его понять, когда он предупреждал, что в эту самую ночь немцы, возможно, начнут переправу. Когда установили последнее орудие, наступил рассвет. Хватит ли этого, чтобы задержать немцев?

Через два дня Щеглов и его подразделение все еще ждали. Они знали, что немцы напротив, на другом берегу, но понятия не имели о том, что там происходит. Утеряна была полностью связь с полковником Донсковым и войсками НКВД, защищавшими Шлиссельбург. Что с ними случилось? Что в Шлиссельбурге? Никто не знал.

В ночь на одиннадцатое Щеглов с небольшой группой бойцов тихо пробрался на другой берег Невы, чтобы попытаться узнать, готовят ли немцы наступление. Они обнаружили, что танковые колонны возвращаются из Шлиссельбурга и двигаются в направлении Ленинграда. Это могло означать лишь одно: немцы не собираются здесь переправляться через Неву, они, должно быть, собирают силы, чтобы переправиться где-то поближе к Ленинграду, возможно у села Анненского близ реки Мги. А на следующее утро они установили связь с частями НКВД, которыми командовал Донсков. Оказалось, что эти части движутся на позиции, расположенные на левом фланге, и что они постепенно соединились после падения Шлиссельбурга и переправы через Неву.

Выяснилось, что немцы не особенно стремились вслед за войсками Донскова переправляться через Неву. А 7 сентября небольшая артиллерийская часть под командованием полковника Ф.А. Буданова заняла позицию напротив Шлиссельбурга, и орудия Буданова смогли обеспечить прикрытие войскам Донскова при переправе, а также отбить у немцев охоту за ними следовать.

У фашистов на южном берегу Невы имелась дивизия СС, которая участвовала в парашютном десанте немцев на Крите. Фон Лееб приказал ей осуществить переправу на северный берег. Утверждают, что фон Лееб назначил дату 9 сентября. Но даже если немцы такую попытку предприняли, она, очевидно, была слабой и сорвалась. В воспоминаниях офицеров и солдат, находившихся в то время на позициях вдоль Невы, не сохранилось никаких существенных сведений о какой-либо попытке форсировать реку, хотя многие советские историки прямо утверждают, что нацистская атака была отбита. Но до сих пор остается тайной, почему немцы не действовали более решительно[137].

Если рассматривать этот вопрос с позиции немцев, неясность лишь усугубляется. 31 августа Гальдер писал в своем дневнике, что вопрос о «штурме Ленинграда», то есть о фронтальной атаке на город, остается открытым, хотя варварское предложение Кейтеля о том, чтобы после капитуляции Ленинграда немцы не кормили население, а просто изгнали его из города, отклонено, поскольку это практически неосуществимо и поэтому не имеет смысла.

Через пять дней Гитлер опять совещался со своим штабом. Он уже чувствовал, что цель достигнута, Ленинград станет «дополнительным театром военных действий». Главное – овладеть Шлиссельбургом, это решение, очевидно, и лежало в основе прорыва 16-й армии на южный берег Невы к старому городу-крепости.

Что касается Ленинграда, то его надо окружить, как сказал Гитлер, «линией внешней осады» и как можно больше пехоты переправить через Неву, чтобы с востока сомкнуть вокруг города плотное кольцо.

А когда это осуществится, бронетанковые корпуса Рейнхарда высвободятся для предстоящей битвы за Москву. Соединиться с финской армией следует через Лодейное Поле и на юго-восточном берегу Ладожского озера.

Но немцами была упущена возможность переправиться через Неву, сомкнуться с финнами и отрезать полностью Ленинград от внешнего мира. Если бы в первые десять – двенадцать дней сентября это было осуществлено, операция бы удалась почти наверняка. Ведь на северном берегу Невы советских сил было слишком мало для сколько-нибудь существенного сопротивления. Орудия еще не прибыли, боеприпасов не было, отсутствовали танки. В наспех выкопанных полевых сооружениях находились либо ополченцы, либо остатки дивизий, настолько измотанных, что всякое их сопротивление оказалось бы несущественным.

Под командованием Жукова

Подошла вторая неделя сентября. Группа армий «Север» под командованием фон Лееба двигалась на Ленинград, чтобы его уничтожить. Фон Лееб перевел свой штаб в Гатчину, с этого передового наблюдательного пункта открывался великолепный вид. Перед ним расстилалась панорама Ленинграда – все грандиозные архитектурные ансамбли, построенные Петром, Екатериной и последующими Романовыми: Исаакиевский собор, шпиль Адмиралтейства, Петропавловская крепость. Можно было четко наблюдать действия пикирующих бомбардировщиков, сильные пожары, вызванные обстрелом из 240-мм осадных орудий, расположенных возле Тосно. Фон Лееб чувствовал, что победа близка. Фюрер им, по-видимому, доволен, он милостиво удостоил его наград и поздравлений по случаю 65-летия. Стареющий фельдмаршал имел все основания полагать, что в ближайшее время его ждет успех, которым увенчаются его прежние достижения – прорыв линии Мажино и захват Судетов. Когда будет захвачен Ленинград, можно уже мечтать о том, как в ореоле славы он с удовольствием уединится в своих поместьях в Восточной Пруссии. Сначала он, конечно, примет участие в окружении и разрушении Москвы. На это не уйдет много времени. Роль группы армий «Север» достаточно ясно определена. После захвата Ленинграда они повернут на юг и с тыла подойдут к Москве. Если повезет, война закончится самое позднее к середине октября – чуточку с опозданием, но достаточно близко к намеченному сроку.

Фон Лееба тревожила численность войск, сосредоточенных им против Ленинграда в середине августа. Но теперь, когда Верховное командование наконец-то (по его мнению, с опозданием) прислало подкрепление – танки и самолеты, – он чувствовал, что может завершить выполнение своей задачи.

В его распоряжении было около 20 дивизий, сюда входили 26, 38, 15, 28-я армии, 41-й и 39-й моторизованные корпуса. Но не все эти части он мог использовать при последнем штурме Ленинграда. На юге и юго-востоке у фон Лееба имелись длинные фланги, их требовалось защищать. Для завершающего штурма Ленинграда он мог сосредоточить около 11 дивизий и первую неделю сентября занимался их перегруппировкой. Теперь он собрал 8 дивизий, из них 5 пехотных, 2 бронетанковые и одна моторизованная, на узком участке юго-западных подступов к Ленинграду, примерно от Ропши до Колпина. Эти силы стояли против особого укрепрайона, сооруженного русскими от Гатчины до Слуцка – Колпина. Фон Лееб расположил по одной дивизии на каждые 5 километров фронтового участка, а немного восточнее разместил еще 3 дивизии – в районе от Ям-Ижорска до Ладоги.

Встревоженное ленинградское командование без особого труда поняло его намерение. Он хотел прорваться в Ленинград с юго-запада, двигаясь через пригороды Красного Села и Лигова в направлении Кировского завода. В то же время он надеялся прорваться в город с юго-востока по шоссе Ленинград – Москва за Ижорском и Колпино.

Нетрудно было разгадать намерения фон Лееба, но помешать им осуществиться было значительно трудней. На юго-востоке против оперативной группы войск фон Лееба, его 8 дивизий, стояли 4 слабые советские дивизии 8-й армии (для защиты Ораниенбаума), 2 потрепанные дивизии 42-й армии, 4 дивизии 55-й армии, а также резервы командования – 2 пехотные дивизии и бригада морской пехоты.

Численность была примерно одинаковой с обеих сторон. Однако немецкие дивизии были в гораздо лучшем состоянии и почти в полном боевом составе. У нацистов было 2 танковые дивизии, на советской стороне – ни одной, к тому же немцы полностью контролировали воздушное пространство.

9 сентября фон Лееб начал наступление. После усиленной воздушной и артиллерийской подготовки 38-я армия и 41-й моторизованный корпус двинулись на Красное Село. Их встретила 3-я гвардейская дивизия народного ополчения. После одного дня тяжелых боев немцы продвинулись вперед на 2–3 километра на участке фронта в 10 километров. Артиллерия Балтийского флота всю ночь и на следующее утро участвовала в сражении, ведя сильный огонь по немцам, замедляя их продвижение, но к середине дня, когда фон Лееб ввел в действие 1-ю бронетанковую дивизию 41-го моторизованного корпуса, советская линия обороны стала распадаться.

Ворошилов впадал то в ярость, то в отчаяние. Распадался не только фронт у Красного Села, немцы начали страшный воздушный налет на город. Вспыхнули пламенем Бадаевские склады. Захват Шлиссельбурга сомкнул кольцо. Фактически город уже 10 дней был в осаде, поскольку с падением Мги оказалась перерезанной последняя железная дорога. На севере финны все приближались к пригородам Ленинграда. А в городе под обстрелом дальнобойных орудий стойкость людей заколебалась.

И не только это было тягостно. Все большее давление оказывала на Ворошилова и Жданова Москва, все более резко говорил Сталин по телефону ВЧ. Он, казалось, подозревал, что Ворошилов собирается оставить Ленинград. За этим последовало еще худшее.

Ворошилов пытался утаить известие о потере Мги, поскольку надеялся ее вернуть, прежде чем немцы там укрепятся. Но не смог. А Сталин его на этом поймал. Ворошилов так же поступил и в случае с Шлиссельбургом, он просто не мог осмелиться доложить об этой потере. А Сталин опять узнал, что произошло, и потребовал объяснений.

Старому солдату революции стало казаться, что мир вокруг него рушится. Ничем нельзя было остановить немцев или хотя бы сдерживать их. У него не осталось буквально никаких резервов. Ненадежен был участок фронта, где сражалась 41-я армия, Ворошилов бросил в бой у Тайтси 500-й стрелковый полк, но этот полк, еще не успев занять свои позиции, отступил в страшном беспорядке, оставив немцам ключевой пункт Воробьиные высоты и открыл им путь на Красное Село и на очень важный объект – Пулковские высоты. Ворошилов срочно отозвал из Ленинграда с Васильевского острова бригаду морской пехоты, 1-ю бригаду, командир которой Т.М. Парафило побывал в таллинском окружении, и бросил ее в брешь у Красного Села.

Более опасной бреши быть не могло. 10 сентября в 3 часа дня немцы бросили на небольшую деревеньку Пайюла 200 танков, огнеметы и сожгли бетонированные бункеры, в которых оборонялась 3-я гвардейская дивизия народного ополчения.

Военным кораблям Балтийского флота приказано было держать участок под непрерывным огнем, пока туда не прибудет морская пехота[138].

Утром 11-го полковник Бычевский был на докладе у Ворошилова в полевом штабе, который маршал поместил в Красном Селе. Ворошилов редко был с Бычевским приветлив. Так было и на этот раз.

«Послушайте, Бычевский, – ворчливо сказал Ворошилов, его бледно-голубые глаза метали молнии, – почему это у морской пехоты нет шанцевого инструмента? Как же им себя защитить?»

Бычевский знал, что морских пехотинцев отправили на фронт, но понятия не имел, почему у них нет саперных лопат. Может быть, им их никогда не выдавали или прислали с завода без футляров. Он сказал, что не знает, в чем дело.

«Вам дела нет до бойцов! – заявил Ворошилов. – Даю вам полчаса. Меня не касается, где взять лопаты. Вы должны их достать и лично доставить в бригаду».

Он был в таком настроении, что спорить было бесполезно. Бычевский лопаты достал, но к тому времени морские пехотинцы уже готовились идти в атаку и заняли позиции в зарослях среди редких берез. За кустарником Бычевский с трудом различал их длинные черные бушлаты. Нацисты никого так не боялись, как «черную смерть» – красную морскую пехоту в черных бушлатах. Вокруг них гремел бой, снаряды рвались, наполняя воздух пылью, высоко в небе шла схватка между фашистскими и советскими истребителями.

Впереди морских пехотинцев Бычевский увидел Ворошилова, который стоял уверенно, выпрямившись; ветер донес его слова: призыв старого командира сражаться за Родину, за партию, за честь моряка. Многие моряки сорвали с головы стальные каски, стоя слушали Ворошилова. Их светлые волосы шевелил ветер; лица молодые, волевые. Они слушали молча, сосредоточенно.

Какое-то мгновение Ворошилов, тоже молча, постоял перед ними, затем просто сказал: «Пошли!»

И парни двинулись вперед, медленно, неудержимо, к немецким позициям.

Раздались крики: «Ура!» Затем ускорили шаг, обгоняя 60-летнего маршала.

Впереди, во главе наступавших, шел Ворошилов. Прошли шоссе, выбили фашистов из деревни Колцелево. Немцы вновь и вновь контратаковали, 10 раз морская пехота отбивала их контратаки. Но не было никаких резервов, и в конце концов пришлось отступить. Через несколько часов оставили Красное Село.

Солдатский телеграф быстро разнес весть о действиях Ворошилова по всему фронту. В течение дня об этом знала вся 109-я дивизия. Генерал Духанов узнал на следующий день. Случай стал легендарным в истории ленинградской блокады. Но не все это расценивали как героизм старого командира. Многие уверены были, что это акт отчаяния: Ворошилов, не в силах остановить немцев, решил, что лучше смерть, чем позор поражения или неотвратимое наказание, которому Сталин мог его подвергнуть.

Каковы бы ни были эти мотивы, уже 11 сентября Ворошилов был снят с поста командующего ленинградской обороной. «За пассивность перед лицом врага».

Знал ли он об этом смещении, когда вел вперед морскую пехоту в черных бушлатах? Может быть, и не знал. Но его могли уже и предупредить.

В своем последнем отчете Верховному главнокомандованию 11 сентября Ворошилов ответил на обвинение в том, что не смог остановить немцев и вырвать у них инициативу. Он полагал, что причины понятны. Еще 13 августа он докладывал в Москву: «В бой посланы все наши резервы, включая аэродромные батальоны и отряд охраны штаба». И 27 августа снова: «Почти все наши войска ведут бои».

«Почти два месяца, – писал Ворошилов, – все наши силы были направлены на создание сильной ударной группы с целью вырвать у врага инициативу и перейти в наступление. Казалось, это удастся сделать с помощью 4 дивизий народного ополчения, стрелковой дивизии НКВД и 4 пехотных дивизий, присланных Ставкой.

К сожалению, эти сформированные в разное время дивизии, не обученные и слабо вооруженные автоматическим оружием, пришлось по необходимости бросать на самые опасные участки фронта.

Это происходило во второй половине июля, когда враг одновременно наносил удары по Петрозаводску, Олонцу, Ивановскому.

В середине августа повторилось то же самое и в большем масштабе, когда враг, прорвав нашу оборону на новгородском направлении, одновременно отрезал 8-ю армию в Эстонии и предпринял наступление в направлении Гатчины (Красногвардейска) и на Карельском перешейке».

В этих условиях нельзя было и думать о контрнаступлении. Лучшее, что мог предпринять Ворошилов, – это контратаки местного масштаба.

Отчет Ворошилова был точным, его подтвердили Жданов и секретарь горкома Кузнецов. Но Сталин с ним не согласился.

Не опубликовано полное описание того, что произошло в ночь с 11 на 12 сентября. Возможно, тот факт, что Ворошилов не осмелился сообщить о падении Шлиссельбурга, стал решающим в предъявленных ему обвинениях.

12-го, вероятно рано утром – Сталин именно в это время принимал важные решения, – Верховное главнокомандование в Москве решило направить в Ленинград Жукова[139].

Жуков потратил день на формирование штаба. Вошел туда и генерал Иван Федюнинский, первоклассный командир, в начале войны командовавший 15-м стрелковым корпусом на Западной Украине. Летом он участвовал в тяжелых боях на юге и в центре России. Заместитель начальника Генерального штаба генерал А.М. Василевский только что вызвал его и направил командовать 32-й армией, которая формировалась в качестве фронтового резерва. Но, едва доехав до Вязьмы, где находился штаб 32-й армии, он был вызван в Москву, прилетел туда 12 сентября, а там ему было приказано быть готовым утром отправиться в Ленинград.

13 сентября рано утром с Внуковского аэродрома в Москве поднялся в воздух и взял курс на Ленинград транспортный самолет Ли-2 в сопровождении трех истребителей, прикрывавших его от нападения немцев. В этом самолете летели четыре генерала: Жуков, Хозин, Кокорев и Федюнинский. Жуков занимал пост начальника Генерального штаба, когда началась война. Это был человек особенно надежный в чрезвычайных обстоятельствах. Его посылали в Ельню на Западный фронт, когда наступил критический момент. Но сейчас перед ним была задача самая трудная за все время его службы. Начальником штаба должен был стать генерал Хозин, особенно не блиставший, но надежный человек.

Хозин хорошо знал Ленинград, командовал Ленинградским военным округом до начала войны с Финляндией, когда его перевели на Украину. Он хорошо знал не только Ленинград, но и Карельский перешеек. С виду он, с фигурой «монументальной», как выразился один из его товарищей, был похож на медведя, ходил медленно; речь его отличалась необычайной меткостью.

Чем будет заниматься в Ленинграде Федюнинский, пока было неясно – ни ему, ни, очевидно, Жукову.

«Пока будете моим заместителем, – сказал Жуков, – а там посмотрим».

До Ленинграда летели без приключений. Когда их машины из аэропорта помчались к Смольному, Федюнинский с интересом смотрел вокруг. Чудесным казался город. Погода еще солнечная, теплая, словно лето не хотело покидать Северную столицу. Но следы войны были заметны. Огромные площади и проспекты почти пустынны. Федюнинский заметил, что золотой купол Исаакиевского собора из-за маскировки превратился в грязно-серый. А в парках, под оранжево-багряными листьями деревьев, – огневые позиции, зенитки. На площадях, на открытых участках земли выстроились аэростаты. Огромные, серебристые, они каждый вечер в сумерки поднимались в небо для защиты города от низколетящих немецких самолетов. Солнце искрилось на серой поверхности Невы. И Федюнинскому казалось вполне естественным, что ленинградцы так самозабвенно любят свой чудесный город. Удивительно замаскирован был Смольный.

Под слоем краски, окутанный огромными сетями, он похож был на парк[140].

В Смольном Ворошилов, Жданов и секретарь горкома Кузнецов ожидали Жукова и его помощников. Процедура вступления в должность была короткой. Подписав оперативные карты, Жуков подошел к телефону ВЧ и вызвал Москву. На другом конце линии был Василевский, Жуков ему сказал: «Командование я принял. Доложите Верховному главнокомандованию, что постараюсь действовать более активно, чем мой предшественник». И все. Ворошилов с Москвой не говорил, ушел из комнаты, не сказав ни слова.

Затем Ворошилов пригласил в свой кабинет главных военачальников – генералов A.A. Новикова, В.П. Свиридова, H.A. Болотникова, П.П. Евстигнеева, полковников И.Н. Ковалева и Бычевского. Он угрюмо каждому из них пожал руку и сказал: «Прощайте, товарищи. Отзывают меня в центр…» Помолчав, он добавил: «Я уже стар, так должно быть. Это не Гражданская война, воевать надо по-другому… Но ни минуты не сомневайтесь, мы этих фашистских мерзавцев здесь разгромим… Они уже пасть разинули, чтобы проглотить город, но захлебнутся своей кровью».

Через час Ворошилов и большинство тех, кто работал с ним со времени его назначения на Северо-Западный фронт, улетели в Москву.

Ворошилов почти наверняка ожидал, что по прибытии в Москву его расстреляют. Сталин так обычно решал участь генералов, которых снимали с должности. Дмитрий Павлов, уполномоченный Государственного комитета обороны по продовольствию, определенно дает понять, что Ворошилов этого ожидал. Павлов отдает должное его личной смелости, готовности рисковать жизнью, но подчеркивает, что смещение было для Ворошилова ударом, что Ворошилов не знал и никто не знал, приедет ли он еще когда-нибудь в Ленинград.

Павлов не считает его виновником несчастий, постигших Ленинград с июля по сентябрь, понимая: причина в чем-то другом, и призывает к «глубочайшему изучению и освещению» этой фазы войны[141].

Одного злодея он все же выделяет, как и все почти советские авторы, – это преступно-неумелый и жестокий генерал НКВД Г.И. Кулик. Генерала Кулика назначили командующим 54-й армией, ему даны были приказы: не допустить, чтобы немцы прорвались к Мге, затем отбить Мгу. А он потерпел полную неудачу. Отчасти вина его заключалась в абсолютной воинской некомпетентности, отчасти – в медлительности, бюрократизме, принимаемых отсрочках. По мнению Павлова (и многих других), Кулик имел возможность сэкономить день, но упустил ее. Между тем неделями жила в Ленинграде легенда о 54-й армии как об «армии-избавительнице». Осажденный город все надеялся, что она прорвет немецкие позиции и освободит их. Но этого так и не произошло. В конце сентября Кулика отстранили от командования 54-й армией, но вред он уже успел причинить.

Прибытие Жукова и перемены в командовании ничуть не уменьшили опасность, угрожавшую Ленинграду. 12-го немцы захватили Красное Село, Петергоф, Стрельну и Дудергофские высоты, 13-го подвергли бомбежке Лигово (Урицк), заняли несколько деревень под Ленинградом – Константиновку, Сосновку, Финское Койрово.

С колокольни старой церкви в Пулкове хорошо было видно поле боя. Кочетов и Михалев туда взобрались, но поблизости падали снаряды, пробыть там долго не удалось. Сквозь дым и пыль они видели Красное Село, Лигово, Пушкин и Павловск. Вдали рвались огромные снаряды морских орудий, на 15–30 метров в высоту взлетали фонтаны земли. Видны были небольшие скопления танков – по три, по пять; за ними тянулись длинные черные линии немецкой пехоты. Неподалеку советский артиллерийский дивизион бил по танкам и немецкой пехоте. Он был расположен в открытом поле, вокруг орудий от взрывов горела трава. Звуки летящих снарядов, эхо взрывов раздавались непрерывно, а над головой – гудение «мессершмиттов», «хейнкелей», «юнкерсов».

Именно в такую ночь Ольга Берггольц стояла на посту вместе с Николаем Фоминым, комендантом «слезы социализма», дома, в котором она жила так давно. На улице Рубинштейна мертвая тишина, никакого движения, никакого транспорта. Ясно слышен был грохот далекой канонады.

«Немцы взяли Стрельну, прорвались через «Красный путиловец», – сказал Фомин, употребив старое название огромного Кировского завода. Было полнолуние, та самая ночь, о которой предупреждали немцы; об этой ночи ходили страшные слухи: например, упорно повторяли, что немцы собираются применить химические отравляющие вещества. И ведь сообщение о «Красном путиловце» соответствовало действительности, фашистские отряды мотоциклистов и легких танков прорвались на проспект Стачек прямо у ворот Путиловского завода, но были затем уничтожены.

«Позор! – сказал вдруг Фомин. – Позор все это… впустить их…»

Он полез на крышу, а Ольга Берггольц и дворничиха стояли внизу у подъезда «слезы социализма», сжимая в руках бутылки с бензином, чтобы кинуть их в фашистские танки, если те прорвутся на улицу Рубинштейна.

Все снова и снова били немцы по ослабевшей 42-й армии. К 15-му против пошатнувшейся 42-й армии они сосредоточили 1, 58 и 291-ю пехотные дивизии, 36-ю моторизованную. Ленинградское командование уже отдало последнюю свою резервную дивизию 42-й армии, которая все же не могла удержать фронт. 13-го или, возможно, 14-го Дмитрий Щеглов, писатель, ставший командиром народного ополчения, позвонил секретарю горкома Кузнецову и попросил срочно принять его. Часть народного ополчения, в которой был Щеглов, удерживала сектор на Неве, и у них почти кончились боеприпасы. Кузнецов немедленно пригласил Щеглова явиться в Смольный. Несмотря на весьма напряженную обстановку, на первом этаже Смольного было тихо, на третьем, где находился кабинет Кузнецова, стоял шум, толпились люди в военной форме. Щеглов быстро доложил обстановку, Кузнецов кивнул, быстро что-то записал и, поблагодарив за сообщение, обещал позаботиться о боеприпасах. Когда Щеглов собирался уходить, вошел командир, сказал, что у него срочное сообщение. «Уже?» – спросил Кузнецов. «Так точно, – ответил командир. – Начинается».

«Начинается» означало фашистский штурм Ленинграда.

«Можно ли удержать рубежи?»

«Можно ли спасти город?»

У Жукова характер был далеко не ангельский, но такого отвратительного настроения у него не было никогда.

14 сентября он вызвал Бычевского, и тот доложил в общих чертах о состоянии укреплений. Жуков слушал равнодушно и вдруг резко его прервал:

– Вы кто?

– Командир инженерного корпуса фронта полковник Бычевский.

– Я вас спрашиваю: кто вы? Откуда?

Сердитый голос, тяжелый, выдвинутый вперед подбородок. Невысокая крепкая фигура угрожающе возвышалась над письменным столом.

Бычевский был в недоумении, решив, что Жуков интересуется его биографией, стал кратко рассказывать о своей службе в армии.

– Вы заняли место Хренова, – прервал Жуков. – Ладно. А где Назаров? Я его вызывал.

– Генерал Назаров, – объяснил Бычевский, – в штабе Северо-Западного фронта, координирует инженерные вопросы между двумя фронтами. Он улетел вместе с Ворошиловым.

– Координирует… улетел… – взорвался Жуков. – Черт с ним. Докладывайте дальше.

Когда Бычевский закончил доклад, Жуков нечаянно (или намеренно) уронил на пол его бумаги. А когда Бычевский их поднял, он заглянул в них и спросил о расположении танков. Тут Бычевский рассказал, что это не настоящие танковые группы, а искусственные макеты, изготовленные в Мариинском театре, что таким путем обманули немецкую разведку.

– Дураки! – заявил Жуков. – Сегодня сделайте еще сто штук, завтра утром расположите их вот в этих двух местах возле Средней Рогатки – здесь и здесь.

Бычевский возразил: за одну ночь сто макетов театральные работники сделать не смогут.

Жуков поднял голову от бумаг, смерил взглядом Бычевского:

– Если не сделаете это, будете расстреляны. Кто у вас комиссар?

– Полковник Муха, – ответил Бычевский.

– Муха? – повторил Жуков. – Очень хорошо, скажите этой мухе, что вы оба пойдете под трибунал, если не выполните приказ. Утром сам проверю.

Тем же тоном Жуков говорил со всеми командирами. Полковник Коркодин, начальник оперативного отдела, после одного короткого разговора с Жуковым был отослан в Москву. Через два дня после прибытия Жуков отстранил генерал-майора Ф.С. Иванова, командующего 42-й армией, за одну неделю снял командующего 8-й армией генерал-майора В.И. Щербакова и члена Военного совета 8-й армии комиссара И.Ф. Чухнова.

Днем 15 сентября он срочно отправил Федюнинского на Пулковские высоты, эта 60-метровая горная гряда возвышается к юго-западу от Ленинграда, здесь расположена знаменитая Пулковская обсерватория. Пулковские высоты защищала 5-я дивизия народного ополчения, ее положение сильно ухудшилось в связи с потерей Красного Села. Для укрепления позиций туда были посланы 708-й стрелковый полк и 21-я дивизия НКВД, но удержать позиции не удалось.

Федюнинский обнаружил штаб 42-й армии на укрепленном бетонированном командном пункте Пулковского района, это было так близко от фронта, что, поспешно пробираясь по траншее на командный пункт, он слышал, как пули свистят над головой.

В блиндаже он застал Иванова, который сидел, охватив голову обеими руками. Федюнинский знал его еще до войны, когда оба учились в Военной академии Генерального штаба на одном курсе. Потом Иванов стал заместителем командующего Киевским особым военным округом.

Федюнинский помнил его воодушевленным, энергичным, полным энтузиазма. Теперь перед ним сидел человек усталый, небритый, осунувшийся и подавленный.

Увидев Федюнинского, он не выразил удивления, хотя они не встречались несколько лет, и спросил, видимо, из вежливости:

– Почему ты здесь? Я думал, ты командуешь корпусом на юго-западе.

Федюнинский объяснил, что назначен заместителем командующего фронтом, прибыл познакомиться с обстановкой, потом попросил Иванова показать на карте, где расположены позиции.

– Не знаю, где они, – сказал в отчаянии Иванов, – ничего я не знаю…

– Разве у тебя нет связи с частями? – спросил Федюнинский.

– Нет, – ответил Иванов. – Сегодня были тяжелые бои, не знаю, куда они переместились. Связь нарушена.

Федюнинский побеседовал с начальником штаба, с начальником оперативного отдела. Сразу стало ясно: 42-я армия держалась только чудом. Немцы заняли Новое и Старое Паново, пробились в Лигово, хотя и не крупными силами.

Хуже всего было то, что между этими позициями и Ленинградом не было почти никаких оборонительных рубежей.

Что же делать? Прежде чем Федюнинский мог что-нибудь решить, его вызвали обратно в Смольный. Он выбрался из блиндажа. Неистово строчили пулеметы.

– Боюсь, командный пункт опять придется менять, – сказал Иванов.

– Нет, – решительно возразил Федюнинский. – Нельзя тебе отсюда уходить, это приказ заместителя командующего фронтом.

– Ладно, – мрачно сказал Иванов, – попробуем продержаться.

В Смольном еще до того, как Федюнинский что-либо доложил, Жуков сказал: «Можете не докладывать. Я уже все знаю. Перед тем как вы вернулись, Иванов снова перенес командный пункт, сейчас он в подвале школы напротив Кировского завода».

Жуков минуту помолчал, потом сказал решительно: «Принимай 42-ю армию. Немедленно».

Момент был серьезный, но Федюнинский невольно усмехнулся. Жуков это заметил.

– Чего улыбаешься? – спросил он.

– Мне кажется, – сказал Федюнинский, – вы выразились не совсем точно. Как можно принять армию в таком состоянии? Я могу только принять командование.

Секретарь горкома А.А. Кузнецов написал приказ о назначении Федюнинского вместо Иванова[142], Жуков и Жданов подписали его, и Федюнинский срочно отправился на фронт вместе со своим начальником штаба генерал-майором Л.З. Березинским. Он нашел Иванова на новом командном пункте в подвале школы, помещение было наполнено густым табачным дымом. Иванов и члены его Военного совета И.В. Соловьев и Н.Н. Климентьев яростно спорили о том, что делать дальше. Но поскольку связи с частями у них не было, спор носил чисто теоретический характер.

Федюнинский шагнул к столу.

– Я назначен командующим армией, – сказал он. – Заседание Военного совета объявляю закрытым. Товарищ Иванов, вас вызывают в Смольный.

«Закрыть заседание нетрудно, – подумал Федюнинский. – А вот что дальше делать?»

Взрывайте город!

Что теперь делать? Этот вопрос терзал всех, кто был связан с обороной Ленинграда: он мучил Жданова, отражался в сердитом взгляде Жукова, горел в невозмутимой душе секретаря горкома Кузнецова. И в лукавом уме Иосифа Сталина вопрос этот возникал постоянно.

Но у каждого были при этом свои мотивы. Судьба Жданова была связана с судьбой Ленинграда, он до конца будет бороться за Северную столицу. Жуков стал командующим в чрезвычайных обстоятельствах, его сюда послали в последний момент, чтобы он совершил невозможное. И он это совершит, принося в жертву всех и вся. А затем его направят куда-то еще, где обстоятельства критические. Секретарь горкома Кузнецов связан с Ждановым, он погибнет или спасется в зависимости от того, что произойдет с Ленинградом. А у Сталина опять что-то на уме. Мотивы его всегда неясные и непростые; и он в Кремле окружен людьми, для которых интрига, заговор, карьера важней любого города, любых сражений.

В это время никто не знал, будет ли спасен Ленинград, можно ли его спасти. Некоторые, конечно, думали, что его и не нужно спасать. Но об этом ни намека не было на улицах, где теперь ходили подростки с ведрами белой краски, закрашивая названия улиц и номера домов.

Город готовился к уличным боям. Если немцы прорвутся, отсутствие подписей дезориентирует их, может быть, фашисты вообще заблудятся в лабиринте улиц и домов. Город разделили на 6 секторов для защиты его по частям, учли водные преграды, мосты. Создали специальный штаб внутренней обороны. Воздвигли уличные баррикады – не просто из досок и булыжников, а соорудив непроходимые джунгли из железобетона, рельсов, стальных труб, способные остановить танки, выдержать воздушный налет.

Было три основных района. Северный – от Финского залива до Мурина, поселка Веселого, станции Ручьи, металлургического завода; границей служил северный берег Невы и Малой Невки; в этот район также входили Петроградская сторона и Аптекарский остров. Рядом с северным – восточный район, который протянулся до Рыбацкого и включал часть города, расположенную на северном берегу Невы. Юго-западный район охватывал территорию от Финского залива до южного берега Невы.

Вокруг Ленинграда главным препятствием была окружная железная дорога. Второй, внутренний пояс обороны был установлен от угольных складов до Алексеевки, Автова, Слободки, Александровского, поселка Николаево, Фарфоровой станции, заводов имени Володарского и Ломоносова.

На юге оборонительный район состоял из трех секторов: Кировского, Московского и Володарского; на севере – Приморский и Выборгский; на юго-западе – Гатчина.

Городское управление канализации проложило целую систему связи через огромные ленинградские подземные коммуникации: глубоко под мостовыми, в безопасности от бомбардировок, были проложены линии связи и пути снабжения, чтобы в случае угрозы быстро отправлять боеприпасы и подкрепление из одного района в другой.

В люках и отверстиях канализационных труб сооружены были специальные «истребительные точки», чтобы вести огонь по приближающимся немецким танкам. В подвалах угловых домов гнездились внутри железобетонные досы, их опоры были так установлены, что, если разрушатся верхние этажи, досы на нижних смогут действовать по-прежнему.

Мосты были нанесены на карту, и полковник Бычевский получил особый приказ – быть готовым взорвать их в случае немецкой атаки.

Каждый сектор города получил указание создать новые группы добровольцев – всего 150, каждая по 600 человек, их называли «рабочими батальонами».

На участке каждого рабочего батальона имелось 8 пулеметных дотов, 46 пулеметных гнезд, 10 противотанковых позиций, 2 огневые позиции 76-мм орудий и 13 минометных позиций. Установили заграждения высотой в 2,5 метра и толщиной в 3,5 метра. Каждый участок требовалось прикрыть заграждениями длиной около 17 километров.

С 29 августа координирование строительства оборонительной системы города было передано в руки НКВД. Это учреждение со своими трудовыми отрядами уже принимало большое участие в работах, теперь на него возложили полную ответственность за использование не только труда арестованных, собственного строительного контингента НКВД, но и массы рядовых граждан. В последующие месяцы отправили на эти работы свыше 475 тысяч граждан, третью часть трудоспособного населения. Потрясает количество работы и число проделавших ее людей. В сентябре количество ежедневно работавших на укреплениях людей составило 99 540, в октябре эта цифра возросла до 113 300, в январе 1942 года все еще работало 12 тысяч человек[143].

Вклад внес каждый. 3 сентября Военный совет Ленинградского фронта мобилизовал 5000 человек из каждого городского района – в целом 80 тысяч – для оборонительных работ внутри города. Они построили 17 тысяч бойниц в домах, соорудили 4126 долговременных огневых сооружений и огневых точек, 17 километров баррикад.

На строительстве укреплений были заняты даже школьники, их было свыше тысячи из Смольнинского и 350 из Московского районов. В работу включались бесконечные потоки людей – молодежь, старики, женщины, пожилые люди и совсем юные подростки. Сооружено было 760 километров противотанковых заграждений, около 11 тысяч километров траншей, 670 километров заграждений из колючей проволоки, более 5000 дзотов и дотов.

Егорьевский завод произвел 1750 стальных «ежей», чтобы не пустить в город танки. Для проверки на их каркас сбрасывали блоки в 1,5 тонны с высоты 7,5 метра. Не все «ежи» прошли испытания.

Тот же завод специализировался на строительстве «ворошиловских гостиниц» для приема фашистов, это были досы со стальным остовом, в которых устанавливали противотанковые и артиллерийские орудия.

Много было приложено усилий, чтобы обеспечить новые рабочие батальоны оружием. Но нехватка была огромная. Из музеев извлекали старые пушки, кремневые ружья и заряжающиеся с дула орудия. И при всем этом в рабочих батальонах Володарского района было всего 772 винтовки, 3 пулемета, 16 автоматов и 2 миномета. В Красногвардейском районе было 992 винтовки, 15 пулеметов и 2 миномета.

На каждом заводе были свои боевые отряды. В рабочем батальоне завода «Большевик» – 584 человека, на заводе имени Ленина – 412, на Пролетарском локомотивном – 201, на Октябрьском автомобильном – 356. В Ворошиловском районе в 5 батальонах было 3500 рабочих. К 1 сентября в городе было 79 рабочих батальонов, насчитывавших 40 тысяч бойцов.

Еще 2 дивизии народного ополчения были сформированы для внутренней обороны города. Несмотря на нехватку оружия, для корпуса противовоздушной обороны удалось найти 4000 винтовок, были распределены дополнительные орудия между заводами для защиты их территории в случае прорыва немцев. Город надеялся собрать 26 стрелковых дивизий и 6 танковых батальонов для последнего сражения за каждую улицу Ленинграда. Имелось около 1205 орудий, примерно по 30 на километр фронта, и 85 зенитных батарей, а также 50 противотанковых батарей.

И партия сосредоточила все силы на том, чтобы сплотить ряды защитников Ленинграда. 9 сентября 300 опытных партийных работников были направлены на фронт в распоряжение командования. Через три дня 3000 коммунистов и комсомольцев были мобилизованы в качестве фронтовых политработников. А на следующий день еще 500 человек отобрали, чтобы направить на внутреннюю оборонительную линию.

14 сентября во дворце Урицкого состоялся массовый митинг молодежи, на котором присутствовало 2500 человек. Выступали старые рабочие, участники боев с белогвардейцами, выступил Всеволод Вишневский с призывом: «Вперед, товарищи! Вперед, молодежь! Вперед, ленинградцы! Мы победим!» И молодежь поклялась умереть, но не отдать Ленинград, и сотни молодых людей прямо с митинга пошли на фронт. Когда они построились возле дворца, им выдали винтовки. А речь Вишневского записали на пленку и передавали для бойцов на фронте.

15 сентября 52 крупных партийных руководителя были отправлены на фронт. Час за часом призывали коммунистов идти на передовую, и уж некогда было готовиться. Секретарь горкома Кузнецов вызвал партийного работника А.А. Трахачева и велел в 24 часа обеспечить 200 обученных артиллеристов, и на следующий день «артиллеристы» отправились в части. За один час мобилизовали 500 коммунистов для политработы на фронте.

Ужесточился и без того строгий контроль за передвижением населения. С 24 августа всякое движение в городе с 10 вечера до 5 утра было запрещено; шоссе, ведущие в город, забаррикадированы. 18 сентября на южном и юго-восточном подступах к городу установили 3 внутренних рубежа. Специальные комендатуры не разрешали въезд или выезд из города без тщательной проверки документов. Сильно увеличилось в городе количество милиции. Прежде в 36 отрядах было 352 милиционера, теперь эта цифра достигла 2321. Установили специальные посты в 1250 учреждениях и предприятиях, а также 80 специальных наблюдательных пунктов на крышах.

Рабочие батальоны дежурили круглосуточно, ночевали на своем заводе или в учреждении. Военный совет пытался их вооружить, чем мог, – гранатами, «коктейлями Молотова», отремонтированным оружием. На площадках трамваев, на грузовиках и автобусах поспешно устанавливали противотанковые орудия.

В районах, где могли приземлиться немецкие парашютисты, оборудовали пулеметные огневые точки – на Сенном рынке, Театральной площади, на улицах Воровского, Коммуны, Труда, Восстания, Плеханова, на Марсовом поле, Дворцовой площади, на площадях Искусств, Пролетарской диктатуры, Нарвской, Революции, Льва Толстого, в парке имени Первого мая, в саду Таврического дворца, на Волковом кладбище, в парке имени В.И. Ленина, в Ботаническом саду, Челюскинском, на Смоленском кладбище. Такие же меры предосторожности были приняты на окраинах города в таких местах, как Порохово, Ржевка, Пискаревское кладбище, Гражданка, Лесной, Коломяги.

Отступая в город, части Красной армии занимали рубежи внутренней обороны, где находились войска НКВД.

Предполагалось, что в предстоящих уличных боях будут участвовать рабочие батальоны и вообще все население под командованием начальника сектора.

В задачи Балтийского флота входило оказывать городу поддержку с помощью морских орудий и береговых батарей. И особенно – защита от высадки десанта со стороны Финского залива.

Когда после недельного отсутствия адмирал Пантелеев снова вернулся в Ленинград из Кронштадта, он увидел, что улицы изменились – повсюду противотанковые «ежи» из рельсов, бетонные блоки, досы. На площадях зенитные батареи или противотанковые орудия. Прекратилось обычное движение городского транспорта.

С Невы все военные корабли Балтийского флота непрерывно били по немцам, проникшим в окрестности Ленинграда.

Немцы уже были в пределах досягаемости орудий крейсера «Горький» и линкора «Октябрьская революция» (бывший «Петропавловск»). Начинал доставать их и «Марат». Возвращаясь в Кронштадт через Автово, Пантелеев различил сильный грохот 180-мм орудий «Максима Горького», стоявшего в торговом порту возле пункта выгрузки зерна. Он также слышал орудия «Марата», который находился у входа в Морской канал и вел теперь огонь из своих 12-дюймовых орудий.

Тем временем фашисты начали пропагандистскую кампанию с целью создать впечатление, что падение Ленинграда совсем близко. Гитлер поздравил фон Лееба с огромным успехом Ленинградской операции. Генерал Йодль, начальник штаба оперативного руководства, вылетел в Хельсинки, чтобы наградить маршала Маннергейма Железным крестом за победы финских войск, и обещал прислать финнам 15 тысяч тонн пшеницы.

6 сентября Верховное командование вермахта в сводках начало упоминать о предстоящем падении Ленинграда. «Окружение Ленинграда продолжается», – сообщалось в них. В Берлине была созвана специальная пресс-конференция для иностранных корреспондентов. Им сказали, что все советские войска на Ленинградском фронте окружены, их ждет либо голод, либо уничтожение. Ради своего престижа немцы решили не брать город штурмом и хотели избежать ненужных потерь. Если Ленинград не сдастся, его ждет судьба Варшавы или Роттердама – он будет полностью разрушен бомбежками с воздуха и артиллерийским огнем.

Казалось, немцы верят собственной пропаганде. Гитлер утвердил директиву от 6 сентября о наступлении немецких войск на Москву, в ней предлагалось группе армий «Север» не позднее 15 сентября перебросить бронетанковые и механизированные дивизии, а также пикирующие бомбардировщики на Московский рубеж.

Гитлер также требовал, чтобы фон Лееб максимально сжал кольцо вокруг Ленинграда, и в то же время дал ему секретное указание не соглашаться на капитуляцию города. Население обреченного города пусть вымирает. Разрешается также беспорядочный артобстрел гражданских объектов. Население, которое попытается вырваться из железного кольца, следует расстреливать.

Но публично об этом варварском решении ничего не сообщалось.

На Ленинград сыпались тысячи немецких листовок. Большинство жителей боялось даже поднять листовку, иначе особые «истребительные» рабочие батальоны, уполномоченные обеспечивать внутреннюю оборону, могли схватить и расстрелять их. Но тем не менее молва повсюду разнесла содержание листовок. Они были обращены к ленинградским женщинам, в них говорилось: «Используйте каждую возможность убедить своих мужей, сыновей, друзей в бесполезности борьбы с немецкой армией. Только прекратив битву за Ленинград, вы можете спасти свою жизнь». А листовки, обращенные к советским войскам, призывали: «Бей жида-политрука, морда просит кирпича!»

Гальдер, всегда скептически относившийся к операциям группы армий «Север», разделял теперь оптимизм штаба фюрера. 12 сентября он писал:

«Ленинград. Большие успехи.

На фронте под ударами корпуса Рейнхардта противник слабеет. Население, кажется, не желает участвовать в обороне. Главнокомандующий группой «Север» (фон Лееб) непременно хочет сохранить корпус Рейнхардта».

На следующий день, 13-го, он кратко отметил, что согласился оставить фон Леебу бронетанковый корпус для участия в наступлении на Ленинград, а через два дня сообщил, что «штурм Ленинграда идет успешно».

И действительно, успехи у немцев были. В их уверенности, что не все ленинградцы готовы до конца защищать свой город, была доля истины. Один советский командир, к примеру, был уверен, что фактически путь на Ленинград открыт. Если бы нацисты просто ринулись вперед, они бы смели на фронте ослабевшие советские части и добились победы. Кочетов, готовый всегда усмотреть худшее в согражданах, был настроен весьма пессимистически. По его оценке, НКВД выявляло не только германских шпионов, агентов и сочувствующих, но и лиц, которые «создавали» «боевые группы», чтобы возглавить в Ленинграде восстание в решающий момент немецкого штурма.

Способен ли город защитить себя, когда в него ворвутся немцы – если они ворвутся?

Как и все ленинградцы, Кочетов мог видеть сотни пулеметных точек, противотанковых рвов, амбразур, встроенных в здания, всю подготовку к внутренней обороне. По общему мнению, думал он, этих досов «не так уж мало, но и не слишком много». Хватит ли этого? Может ли город на них надеяться? Это еще вопрос. И судя по высказываниям Кочетова, очевидно, надеялись не все. Но он и его друзья верили, что оборона города выдержит. Другие, правда, сомневались – и среди них Сталин, это следует из любопытного разговора Кузнецова со Сталиным в Кремле 13 сентября о подготовке Балтийского флота к уничтожению.

Вечером 13-го адмирал Трибуц раньше обычного вернулся в Кронштадт после совещания в Смольном. Совещания эти проводились регулярно. Там он встретился с новым командующим фронтом маршалом Жуковым и получил новые указания.

Прибыв к штабному пирсу на Итальянском пруду в Кронштадте, напротив здания штаба, Пантелеев увидел, что Трибуц необычайно мрачен, и сразу почувствовал, что произошло что-то серьезное. Трибуц выслушал невнимательно обычный доклад и затем пригласил к себе в кабинет начальника оперативного отдела, начальника тыла и Пантелеева.

Все знали, что Ленинград готовится к уличным боям, что будут защищать каждый дом, каждую площадь; знали о создании внутренней обороны, о том, что делается все возможное для спасения города.

Все трое, с блокнотами и карандашами, ждали указаний.

«Положение на фронте критическое, – сказал Трибуц. – Идут жестокие бои. Ленинград будут защищать до последней возможности. Но все может случиться. Если фашисты прорвутся в город, созданы «тройки» на всех предприятиях и военных объектах, чтобы уничтожить все, что может попасть в руки врага. Должны быть заминированы все мосты, заводы, предприятия. Если противник ворвется в город, он погибнет под его руинами».

Последовала долгая пауза. Адмирал вытер пот со лба и продолжал:

«Ставка требует, чтобы ни один корабль, ни один склад, ни одно орудие в Кронштадте не попало в руки врага. Если потребует обстановка, все надо уничтожить. Штаб и тыловые службы немедленно должны составить план подрыва всех кораблей, фортов и складов. Перед тем как потопить корабли, личный состав надо перевести на берег, построить и отправить на фронт».

Трибуц приказал помощникам немедленно приступить к выполнению приказа[144]. Пантелеев признавал впоследствии, что сообщение его потрясло. «Самые разные невеселые мысли приходили на ум», – говорил он.

Разработка планов, минирование, определение порядка выведения личного состава с обреченных кораблей, а также уничтожение кораблей было поручено тем, кого Пантелеев называл «особенно твердыми, преданными коммунистами», поскольку дело это требовало большой политической выдержки. Нужны были самые тщательные меры предосторожности, чтобы не допустить беды, вроде преждевременного подрыва кораблей. В стойкости флотских коммунистов Пантелеев не сомневался, но еще требовалась от каждого из них строжайшая бдительность.

Поздно вечером, когда машинистки печатали приказы о затоплении кораблей, генерал Митрофан Москаленко, начальник службы тыла, пришел в кабинет к Пантелееву. Он сел на старенькую кушетку, отодвинул в сторону пепельницу, рулоны карт и стал ждать, пока Пантелеев закончит говорить по телефону.

«Скажи, – спросил Москаленко, – почему бы не выбросить этот старый диван? Ему, наверное, сто лет. Он никуда не годится, только на свалку».

Они посидели, поговорили о новой мебели для штаба в ожидании, пока машинистка принесет им список военных объектов, подразделявшихся на категории: «затопить», «взорвать», «сжечь».

Краснофлотец, назначенный помогать при подрыве складов в порту, потом никогда не мог забыть тот жест безнадежности, с которым отдал свой приказ командир. Приказ был – заложить бомбы во все склады военного порта. Глубинные бомбы. Их надо было соединить.

Тогда один рывок – и раздастся гигантский взрыв, и весь порт взлетит на воздух.

Моряки начали устанавливать бомбы, а портовые рабочие по-прежнему вносили и выносили запасы, поглядывая опасливо на страшное дело, совершавшееся рядом.

О том, что рассматривается вопрос об уничтожении города, полковник Бычевский впервые узнал, когда был вызван с фронта поздно вечером 15 сентября. Он весь день работал в районе Пулково, где обстановка чрезвычайно осложнилась. Выйдя на шоссе Ленинград – Стрельна, немцы отрезали 42-ю армию, а 2 нацистские дивизии наступали в направлении Стрельны и Володарского. 21-я дивизия НКВД под командованием полковника М.Д. Панченко отступила в Лигово.

Бычевского немедленно принял генерал Хозин и спросил: «Мосты в Ленинграде заминированы? Где ваши планы, карты? Обо всем этом доложите мне утром».

Его вызвали вечером, а доклады нужны были только утром. «Что-то тут не так», – думал Бычевский. Он хорошо знал Хозина. В его голосе он уловил какие-то тревожные нотки. Бычевского это взволновало.

Утром 16-го он опять явился в кабинет Хозина, положил перед ним планы подрыва ленинградских мостов, объяснив, как сработают электродетонаторы и система управления, а также рассказал о мерах по руководству взрывными устройствами.

– А где находится взрывчатка? – спросил Хозин.

– Военный совет считал нецелесообразным складывать ее под мостами, – ответил Бычевский. Хозин приказал переработать планы и в 24 часа их представить; включить, в частности, закладку взрывчатки в камеры, уже подготовленные под мостами. Он спрашивал о конкретных деталях относительно времени, людей, материалов, важных для выполнения плана.

Бычевскому было ясно, что Хозин руководствуется приказами и что в них речь идет не только о минировании мостов.

– А сколько у вас взрывчатки? – спросил Хозин.

– Запас в городе ограниченный, всего несколько десятков тонн, – сказал Бычевский, – партийный комитет принимает меры по увеличению ее производства. У нас серьезные трудности с толуолом, а он очень нужен для противотанковых мин в оперативной зоне.

– Я не про оперативную зону, а про оперативный тыл, – сказал Хозин.

О каком «оперативном тыле» идет речь? Бычевский решил спросить:

– Вы говорите о Ленинграде, товарищ генерал?

– Да, – ответил Хозин, – в известном смысле.

На следующий день, 17-го, это «в известном смысле» прояснилось. Военный совет приказал, чтобы 40 тонн взрывчатки из резерва инженерного управления передали районным «тройкам». Во главе «троек» стояли первые секретари Кировского, Московского, Володарского и Ленинского райкомов.

В течение дня взрывчатка была передана «тройкам», у которых имелся приказ – взорвать все важные объекты в своих районах, если немцы полностью ворвутся в город.

От каждой районной «тройки» был передан запечатанный пакет нижестоящим «тройкам», которые были ранее созданы на крупных заводах, в учреждениях, в зданиях данного района. Количество таких нижестоящих «троек» было 141. Точное содержание пакетов им не было известно, они только знали, что вскрыть их следует в том случае, если немцы полностью прорвутся в город. Конечно, некоторые имели более точные сведения: там приказ – подорвать здания и выходить на последний бой с врагом.

В каждом учреждении была выделена небольшая, вооруженная, наделенная особым доверием группа коммунистов, чтобы осуществить все приказы, какие будут отданы. Эти группы знали, что должны будут разрушить город, уничтожив каждое крупное здание, каждый мост, завод, каждый значительный объект в пределах Ленинграда.

Например, на Ижорском заводе, который под нацистскими снарядами продолжал работать, хотя был фактически на линии фронта, под краны и прессы подложили заряды взрывчатки и детонаторы. В огромный резервуар с нефтью поместили цилиндр с водородом. По сигналу можно было выпустить в нефть водород и вызвать взрыв гигантской силы.

На Кировском заводе «тройку» возглавлял секретарь районного комитета партии Ефремов. По его указаниям заряды взрывчатки были подложены под доменные печи, прокатные станы, под путепроводы, по которым проходили огромные танки КВ, прямо с завода отправляясь на фронт, находившийся в семи трамвайных остановках от завода.

Все учреждения и предприятия, находившиеся на территории к югу от Окружной дороги, эвакуировали. Примерно 21 завод эвакуировали в «тыл» города – на Выборгскую и Петроградскую стороны, на Васильевский остров. Все эвакуированные заводы были подготовлены для подрыва, достаточно было одного прикосновения к взрывателю. Было вывезено все, что возможно, с Ижорского завода. Эвакуировали свыше 110 тысяч жителей из районов Нарвского, Московского, Невских ворот. Здесь должна была образоваться безлюдная зона.

Дадут ли сигнал?

Ночь с 16-го на 17-е была самой тревожной из всех, особенно в южных районах, где совсем рядом шли ожесточеннейшие бои.

В 10 часов 45 минут вечера Г.Ф. Бадаев, секретарь Московского райкома, позвонил всем директорам заводов и крупных учреждений своего района. В эту ночь, предупредил он, в город с юга могут прорваться немцы. Бадаев приказал рабочим батальонам со всем боевым снаряжением занять позиции у баррикад.

Аналогичные приказы были отданы всем заводам и учреждениям в районах Нарвском и Невских ворот.

«В половине первого ночи мы отправились на свои позиции, – записал в дневнике М. Страшенков, командир рабочего батальона Кировского завода. – Это недалеко от завода. Два доса были закончены, еще один – наполовину, а 4-й даже не начат».

Все коммунисты, все комсомольцы, все «беспартийные активисты города находились в боевой готовности, им приказано было ночевать на постах.

Рабочие батальоны крупного завода «Электросила», завода «Большевик», Ижорского завода были приведены в готовность № 1.

Завод «Электросила» оказался в такой опасности – немцы были лишь в 4 километрах, – что все работники были эвакуированы в ожидании прорыва немцев. 1100 рабочих заняли оборонительные позиции вокруг завода в досах и траншеях.

В то утро передовая статья в «Ленинградской правде» была озаглавлена: «Ленинград – быть или не быть?»

Через четыре дня, в ночь на 22-е, перед рассветом, Бычевского опять вызвали в Смольный и вручили срочный приказ подготовить к уничтожению основную ленинградскую систему железнодорожной связи. Он был потрясен. Разрушение железнодорожной сети означало конец. Он пытался получить объяснения у генерала Хозина, однако тот сурово сказал: «Я занят. Выполняйте приказ».

Единственным утешением был старый друг, начальник разведки генерал П.П. Евстигнеев, который, как выяснилось в разговоре, не думал, что приказ придется приводить в исполнение.

Слухи, намеки, что Ленинград собираются разрушить, разнеслись по городу, несмотря на все старания сохранить приготовления в тайне. Слишком многие были в курсе. И слишком страшными были планы. Все только и говорили об этом. Как только были отданы приказы, Александр Розен о них узнал. Он жил в большом доме на полпути между Ленинградским почтамтом и Центральным телеграфом, это были первостепенные объекты фашистских бомбардировок, два здания, обреченные на уничтожение. Спустя годы он прочитал воспоминания Бычевского и тогда только узнал обо всем – что был отдан приказ уничтожить всю железнодорожную сеть. «Но и того, что я узнал в ту ночь, было более чем достаточно», – замечает он с уверенностью.

Ждали все. Ждали сигнала взорвать город. Сигнала не было.

Если бы немцы ворвались, Ленинград был бы разрушен.

Несомненно, таков был план Сталина: уничтожить город революции и вступить с нацистами в последний бой. Так он планировал на тот случай, если рубежи не удастся удержать.

Ведь Москву сожгли, чтобы не пустить Наполеона. Еще более страшный Дантов ад ждал Адольфа Гитлера, если бы через Нарвские ворота прорвались его солдаты, обутые в высокие сапоги, и его тупорылые танки.

Но не прошел бы парад победы мимо Зимнего дворца, не приветствовал бы фюрер войска, не состоялся бы в гостинице «Астория» торжественный банкет. Все, что символизировало имперскую Россию, все, что создали Петр и Екатерина, Александры и Николаи[145], все, что совершили рабочие, которых вел Ленин и которых поработил Сталин, – все обречено было на гибель. «Гибель богов»[146] XX века. Гитлер не смог бы стереть с лица земли ненавистную колыбель революции. Это сделали бы сами ее создатели.

Они окапываются!

Трамвай повез их на фронт.

Линия трамвая № 9 проходила мимо Нарвских ворот, где огневая позиция держала под контролем широкое пространство проспекта Стачек. Александр Розен ехал по проспекту в трамвае. Сел он возле редакции своей газеты «На страже Родины». Большинство пассажиров – солдаты, впереди установлен пулемет. Красный трамвай то шел, то останавливался, поскольку продолжался воздушный налет. Тут и там Розен видел то горящий вагон, то обуглившийся каркас, надолго, на месяцы, застрявший на улице, как безжизненный скелет, всеми покинутый и беспомощный.

На проспекте Стачек было многолюдно. Здесь раскинулся Кировский завод, мощнейшее техническое предприятие России, в нем сотни цехов, тысячи рабочих. Сейчас казалось, что все, способные держать оружие, медленно движутся к зданиям, расположенным за деревянным, опутанным проволокой забором по обе стороны улицы. А в противоположном направлении двигалась другая толпа – женщины и дети, уходившие из района укреплений, протянувшихся от Автова до больницы имени Фореля, из района, теперь безлюдного, где остались наспех покинутые заводы, жилые и прочие здания, которые надлежало взорвать в случае безуспешной попытки остановить немецкие танки. Женщины в платках, за плечами мешки, в руках молочные бидоны, ведра; дети с узлами постельного белья и одежды. Все они медленно двигались – в город и через город в менее опасные районы Петроградской стороны и Васильевского острова. У Кировских ворот упал снаряд. В ответ гулко грохнуло советское орудие. Трамвай остановился у впадины, все сидели молча, слышались только проклятия вагоновожатого. Розен видел, как через проход вынесли носилки, на них лежал труп, укрытый с головой одеялом, виднелись только длинные резиновые сапоги, теперь очень дефицитные.

Пока Розен ждал у Кировских ворот проверки документов, появился 60-тонный танк КВ, покатил величественно по проспекту Стачек и дальше к границам города. Позади, словно вдогонку, шел трамвай. Трамваи ходили до Котляровского трамвайного парка, там останавливались, и кондуктор кричал: «Всем сходить! Фронт. Конец маршрута». Далее надо было идти пешком, пробираясь между военными грузовиками, баррикадами, противотанковыми рвами, блиндажами, пулеметными гнездами, возле Красненского кладбища и больницы Фореля к Шереметевскому парку. Там начинались окопы.

Фронт проходил в 4 километрах от Кировского завода, в 16 километрах от Зимнего дворца.

Ленинград шел на фронт, как писала Ольга Берггольц, по «знакомым улицам, каждую вспоминаешь, как сон: здесь был заборчик возле дома, где жил в детстве, здесь шелестел высокий клен… Я шла на фронт через дни моего детства, по этим улицам я бегала в школу».

Ночью 17 сентября, в час весьма поздний, секретарь горкома Кузнецов и Бычевский спешили на фронт через безмолвный, затемненный город. Все окна были темны. Только временами виднелся слабый синий свет проходящей военной машины. Весь город – все 200 квадратных километров, густо заселенные, – казалось, притаился, даже вид изменился настолько, что Бычевский с трудом узнавал, где находится. Какие глубокие тени, черные, угрожающие. Погода хмурая. Вдали светилось зарево горящих домов.

За Котляровским трамвайным парком слышались близкие разрывы мин. На шоссе горели два больших опрокинутых грузовика. Оборванные, перепутанные провода нависали над улицей. Дорога вела отсюда в Шереметевский парк, где раздавалась пулеметная перестрелка. В парке были установлены 10 танков Кировского завода, служивших стационарными огневыми точками. С Морского канала доносился тяжелый грохот морских орудий, бивших по немецким позициям возле Пулкова.

Командира 21-й дивизии НКВД полковника М.Д. Панченко они нашли совсем рядом с Шереметевским парком – в окопе, служившем командным пунктом 14-го полка. Они были фактически на краю городка Лигово, который уже захватили немцы. Это видно было по отблескам пожаров. Панченко был в армейской стеганке, стальной каске и с автоматом на шее. Он, чуть не доставая головой до потолка, склонился над картой, которую освещала керосиновая лампа.

– Вы сдали Лигово? – спросил Кузнецов.

– Держимся, – ответил Панченко, стараясь в сложившейся ситуации не падать духом. – У Родионова несколько сильных групп в городе, они еще сражаются.

– А это что? – спросил Кузнецов, указывая в направлении, где шла ожесточенная перестрелка. – Мне кажется, ваши «сильные группы» «отрезаны».

– Они будут драться, – сказал Панченко. – Это пограничники!

– Ну да! – перебил Кузнецов. – Где сражаться? У нас за спиной, что ли? В Ленинграде?

Панченко прикусил язык.

– Станцию в Лигово немцы тоже захватили? – выяснял Кузнецов.

– Да, – признался Панченко. – Я только что оттуда. Пробовал их выбить, но не смог. У них там 3 танка, автоматы. Мы подошли к окраине, но пришлось отступать. Утром опять попробуем.

Кузнецов устало опустился на табуретку.

– Вы мне вот что скажите, полковник, – отрывисто произнес он, – как же это так получается, что вчера ваша дивизия выгнала немцев из Лигова и Старо-Панова, сегодня вам дают приказ гнать их дальше, а вечером вместо этого вы отдаете Лигово?

Панченко объяснил, что утром два его полка наступали от Старо-Панова, но подверглись удару 50 фашистских танков. Не успели оглянуться, как танки прорвались в Лигово. Кузнецов приказал отбить город.

– Мне уже приказал генерал Федюнинский из 42-й армии, – ответил Панченко. – Даже грозился: «Голову сниму, если не выполнишь приказ».

– А приказа о том, что с вас снимут голову за отход с этого рубежа, вы разве не получали? – рассердился Кузнецов. – Все командиры его знают!

– Получил, – мрачно ответил Панченко. Затем он стал перечислять командиров, погибших за день в бою.

Кузнецов перестал сердиться, встал.

– Помните, товарищ Панченко, рабочие Кировского завода вышли на баррикады. Это надо понимать!

Всю дорогу до Смольного Бычевский молчал. Оба они молчали. О чем думал Кузнецов, Бычевский так никогда и не узнал, но сам он охвачен был тревогой за судьбу 21-й дивизии. Плохо было то, что в результате «дневного наступления» дивизия осталась без укреплений и ей предстояло провести ночь в холоде, в грязи у порога большого города. А позади – Кировский завод. Кто же виноват? Панченко? Федюнинский? Да, в общем, ни тот ни другой. Обстановка требовала непрерывных контратак, нельзя было давать врагу никакой передышки. Надо было сделать все. Даже ценой тяжелых потерь.

Тяжелые потери уже были. Тяжелые потери еще предстояли. Положение было таково, что только Клиновский дом, единственное здание, оставался в руках советских войск в Лигове. Оно переходило из рук в руки. 18 сентября в 1 час 30 минут ночи группа бойцов под командованием Лаврентия Цыганова и Николая Тихомирова осторожно пробралась из ближнего окопа к этому дому. От ракет падал на камни зеленый, какой-то неестественный свет. Верхние этажи Клиновского дома были разрушены, однако бойцы отыскали старую железную дверь, ведущую в подвал. Внизу было много советских солдат. Кольцо огневых точек, обращенных против немецких позиций. На длинном столе буханки хлеба, табак, кучки патронов. Кипел на круглой печке чайник, возле печки сидели 14-летний мальчик с собакой и старик.

Многие находившиеся тут бойцы были рабочими Кировского завода и северной верфи. Днем они трудились, производя огромные танки КВ, ночью шли в траншеи, на баррикады. «Мы такие же солдаты, как и вы», – сказал Василий Мохов, старый кузнец Кировского завода. Он рассказал о командном пункте в подвале завода, откуда осуществлялось руководство обороной всего предприятия. Накануне вечером зазвонил телефон, странный голос произнес с сильным акцентом: «Ленинград? Очень хорошо. Завтра мы придем в гости в Зимний дворец и Эрмитаж».

«Кто говорит?» – спросил инженер из рабочего батальона.

«Лигово», – ответил немец.

Нацисты прорвались в Лигово, а телефонная связь сохранилась. Оказалось, что и водопровод уцелел. Немцы пили воду из ленинградских запасов, пока кто-то не сообразил отключить водоснабжение.

В какой-то момент с 3 часов до 4.30 ночи немцы предприняли новую атаку на Клиновский дом. Бойцы, выйдя из подвала, продолжали вести бои из траншей. В 6.30 утра, когда рассвело, из своих неглубоких глинистых кюветов бойцы увидели дым, поднимавшийся над Пулковскими высотами. Горело деревянное здание. С этих высот – примерно 78 метров над уровнем моря – был виден весь Ленинград. Оттуда можно было увидеть угольные доки с огромными стальными клетями транспортеров, погрузку угля на суда, прежде чем им отправиться в долгий путь. А сейчас опустел порт, жизнь в нем замерла. Над северными верфями возвышался портовый кран, который ленинградские мальчишки прозвали верблюдом. Справа две одинаковые башенки больницы Фореля, превращенной в штаб дивизии. Рядом подбитый на рельсах при бомбежке трамвай. Загорелся асфальт, пламя бежало вдоль шоссе, унося клубы дыма в сторону Автова. Вдали возвышались трубы Кировского завода, за ними находилась часть города – бесконечная панорама крыш, труб, куполов.

И все это, думал Цыганов, немцы могут теперь видеть – верфи, Исаакиевский собор, шпиль Адмиралтейства, огромные мосты через Неву, дома, улицы, площади. Все это в пределах досягаемости для немецких орудий. Война подступила к самому Ленинграду.

Цыганов поглядел на запад, на дорогу, ведущую к Петергофскому дворцу, и не поверил своим глазам. Немцы! Они стреляли, падали, снова стреляли и падали. Они приближались все ближе и ближе к Клиновскому дому. Никакой артиллерийской подготовки, тихая, внезапная атака. Сколько их? Зеленые дьяволы ползли вперед, все ближе, ближе. Вот они встали, пошли вперед, выпрямившись в полный рост, они больше не ползли. Он слышал их возгласы.

«Приготовиться! – крикнул советский командир. – Гранаты!»

Цыганов метнул две гранаты. Третью кинуть не мог, перед ним внезапно вырос немец, схватил за горло, медленно стал душить. Немцы уже были в окопах, гранатами не взять, для винтовки – слишком близко. Он выхватил штык и кинулся на немецкого офицера, на чьей каске изображена была мертвая голова, и вонзил свой штык…

Все утро шел бой. Была предпринята еще одна атака, чтобы отбить железнодорожную станцию Лигово. Но атака не удалась.

К середине утра бойцы, к своему удивлению, услышали звуки музыки. На пункте скорой помощи заиграл оркестр, исполнявший любимую солдатами песню «Катюша». И некоторые солдаты запели:

Выходила на берег Катюша,

На высокий на берег крутой.

Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла,

Про того, которого любила.

Про того, чьи письма берегла…

В момент паузы русские вдруг услышали с немецкой стороны: «Играй еще, русс! Играй еще!»

В 1.30 началась новая атака русских. Молодой лейтенант Аникеев повел своих бойцов, он не кричал: «За Родину! За Ленинград!» – сказал только: «Пошли». И никто не кричал: «Ур-ра!» Просто двинулись вперед под огонь немцев. Полчаса длился кровавый бой; фашистов выбили с их второй линии у Клиновского дома.

В 4.30 Цыганова послали с донесением к полковнику Родионову, командиру полка. Штаб Родионова находился в Шереметевском парке. Вручив донесение, Цыганов получил награду – полчаса сна. Около 6.30 вечера его разбудили и послали с другим поручением к Ивану Глутову, капитану, руководившему командой саперов. Они были расположены возле плотины и канала; плотину Глутов заминировал и в случае сигнала, что немцы прорвались, обязан был взорвать, чтобы воды Финского залива затопили всю территорию от Лигова до больницы Фореля. Вот что должно было произойти, если бы немцы прорвали фронт у Клиновского дома.

Сразу после 9 часов вечера Цыганов почувствовал, что земля под ним содрогнулась. Послышался гул, словно промчался скорый поезд. Землетрясение? Взорвали плотину? На фоне багровых очертаний охваченного пожарами Лигова он заметил длинные огненные стрелы, с ревом пронзившие небо, словно метеориты. Они неслись от больницы Фореля к центру немецкой позиции.

«Наши «катюши»!» – закричал Глутов.

Да, это были «катюши» – ракетные многоствольные пусковые установки, самое секретное оружие в советском арсенале. Их применили в самую страшную ночь против немцев у Клиновского дома.

18 сентября в 11 часов вечера усталый полковник Панченко поехал в Смольный с докладом Жукову и ленинградскому командованию. Он привез отчет «о боевых действиях дивизии», как он скупо это охарактеризовал. Суть отчета состояла в том, что немцы остановлены.

В сущности, никто не знал, остановлены ли немцы. Лучше было этому не верить. А если остановлены, то ценой пролитой крови. Никогда не счесть жизней, отданных в те сентябрьские дни! Мимо Клиновского дома протекал ручей. Долгое время он был красного цвета от крови бойцов. «Катюши»? Возможно. Во время Второй мировой войны не было оружия страшнее «катюш». Их пронзительный вой, огненные хвосты, громовые удары вдруг сразу заполняли все пространство неистовым грохотом[147].

Сказывалась ли здесь железная воля Жукова? Он был ужасен в эти сентябрьские дни. Другого слова не подберешь. То одному, то другому командиру угрожал расстрелом. Снимал людей направо и налево. И требовал только одного: атаковать! В этом суть его первых приказов (сразу после того, как он принял командование). Не важно было, что часть малочисленна, что нет оружия, патронов, что люди неделями отступали. Приказ был неизменным: атаковать! За невыполнение – военный трибунал.

Атаковать или быть расстрелянным – простое уравнение.

17 сентября Жуков отдал общий приказ командирам всех частей 42-й и 54-й армий. В приказе говорилось, что любое отступление с рубежа Лигово – Пулково – Шушары – Колпино будет рассматриваться как тягчайшее преступление против Родины. Наказание – расстрел.

18 сентября рано утром Бычевский был занят на Окружной железной дороге, превращая ее во внутреннюю линию обороны.

Через каждые 50—100 метров он установил огневые орудийные позиции, используя оборудование, собранное на руинах Гатчинского и Выборгского укрепленных районов и приведенное в исправность за последние несколько дней на ленинградских заводах. Артиллеристы наметили секторы огня, были доставлены боеприпасы. Системы связи пока еще не было.

Он разместил группы саперов около крупных истребительных пунктов, где были заложены мины на пересечении главных шоссейных дорог, в трамвайном депо в Котлярове, на станции Порт, на Шоссейной. Направили также специальные команды для борьбы с немецкими танками, прорвавшимися в город.

В 4 часа утра появился адъютант Жукова и велел немедленно прибыть в Смольный. Войдя в приемную, Бычевский увидел генерала Федюнинского и корпусного комиссара Н.Н. Клементьева. Судя по их лицам, разговор был неприятный. Мокрый, усталый, весь в грязи, Бычевский вошел в кабинет Жукова. Тот сидел вместе с Ждановым, оба наклонились над картой.

– Вот, – сказал Жуков, – наконец-то. Где ты шатаешься? Всю ночь надо тебя разыскивать. Дрыхнул небось?

Бычевский объяснил, что занимался системой укреплений.

– А командующий 42-й армией об этих укреплениях знает?

– Утром я дам схему его начальнику штаба генералу Березинскому. Генерал Федюнинский сам будет там.

Жуков стукнул тяжелым кулаком по столу.

– Я не о схемах спрашиваю. Знает командующий про эти укрепления? Ты русский язык понимаешь?

Бычевский сказал, что Федюнинский как раз в приемной.

Жуков снова вспыхнул:

– Ты думаешь, что говоришь? Зачем это мне! Ты соображаешь, что если дивизия Антонова сегодня же ночью не займет оборонительный рубеж на Окружной дороге, то немцы могут ворваться в город? Тогда я тебя перед Смольным расстреляю как предателя!

Казалось, Жданову стало неловко, сам он так с людьми не разговаривал, не ругался никогда. И он вмешался:

– Товарищ Бычевский, почему же вы сами не пошли к Федюнинскому! Он только что принял армию. А дивизия Антонова, которая должна занять рубежи, только что сформирована. Если она двинется днем, ее же разбомбят. Вы понимаете, что это значит?

Бычевский наконец понял причину спешки. Дивизия Антонова, 6-я дивизия народного ополчения, должна была прибыть на позиции до утра. Он даже не знал, что 6-я включена в 42-ю армию, что ей приказано до рассвета прибыть на позиции за Пулково.

Тогда Бычевский попросил разрешения показать Федюнинскому новые рубежи.

– Дошло! – рявкнул Жуков. – Соображать надо. Если к 9 утра дивизия не будет на позициях, расстреляю.

Бычевский быстро ретировался и встретил в соседней комнате Федюнинского.

– Что, инженер, неприятности? – спросил тот.

Однако Бычевскому было не до шуток.

– Есть немножко, товарищ генерал, – торопливо ответил он. – Командующий обещал, что меня расстреляют, если 6-я дивизия к утру не будет на рубежах возле Окружной дороги. Пойдемте!

Федюнинский улыбнулся:

– Не сердись, инженер. Мы только что были у Георгия Константиновича, он нам тоже кое-что обещал.

6-я дивизия прибыла на место. Но лишь в последний момент.

Александр Розен был в штабе Федюнинского на Пулковских высотах. Удивительное время. Весь день 18-го немцы наступали. Теперь сумерки сгущались, на западе бледное солнце скрылось за тучи. Пошел небольшой дождь, стало скользко. Федюнинский и его штаб медленно пробирались к изломанным ходам сообщений, генерал вдруг остановился, поглядел вдаль. Темнело, но он все вглядывался. Разорвался снаряд, прошли мимо санитары с носилками. Немцы бомбили Ленинград сквозь облака. Розен услышал, как Федюнинский сказал: «6-я дивизия народного ополчения заняла оборонительные позиции на Окружной дороге. Это – последний рубеж».

Атаки, контратаки, контрнаступления. Жуков требовал этого от всех своих армий. 8-я армия была отрезана от Ленинграда, когда немцы прорвались к Финскому заливу, взяв под свой контроль узкую полоску земли, протянувшуюся от Петергофского дворца на западе через Стрельну к району Лигово на окраине Ленинграда.

Генерал-майор В.И. Щербаков, командующий 8-й армией, получил от Жукова приказ сконцентрировать силы 5-й бригады морской пехоты, 191-й и 281-й стрелковых дивизий, 2-й дивизии народного ополчения и контратаковать немцев, устремившись к селу Володарскому в направлении Красного Села. Суть была в том, чтобы ударить по немецким войскам с тыла, пока 21-я дивизия НКВД займет эти участки вдоль Пулковского рубежа. Жуков перевел к Щербакову 10-ю и 11-ю стрелковые дивизии, остатки 3-й дивизии народного ополчения из 42-й армии, а также из фронтового резерва – 125-ю и 268-ю стрелковые дивизии.

Но Щербаков не имел возможности выполнить задачу. Численность дивизий была в десятки раз меньше штатного боевого состава, они были обескровлены, сражались из последних сил. У них почти не было артиллерии, орудийных снарядов и даже патронов для винтовок, мало мин и ручных гранат. Щербакову пришлось доложить Жукову, что выполнить приказ он не может. Для контратаки не было сил. Он все что мог сделал, чтобы удержать слабеющие позиции вокруг Ораниенбаума. В сущности, без постоянной поддержки артиллерии Балтийского флота – корабельных орудий, мощных береговых батарей на Красной Горке и в Кронштадте – он не мог выстоять.

Можно было предвидеть реакцию Жукова. Он сместил Щербакова и члена Военного совета 8-й армии И.Ф. Чухнова, назначив 24 сентября командующим армией генерал-майора Т.И. Шевалдина[148]. Генерал Духанов, прежний участник боев на Ленинградском фронте, был срочно отправлен на позиции 8-й армии, сражавшейся возле Стрельны, и поставлен во главе 10-й стрелковой дивизии. Он получил приказ 17 сентября. Пришлось добираться на катере до Ораниенбаума, затем назад по берегу, чтобы добраться до места. Дивизия его оказалась дивизией лишь по названию, в самом большом «полку» насчитывалось всего 180 человек. При такой мизерной численности требовалось противостоять немецким танкам. Духанов сумел продержаться отчасти благодаря тому, что подорвал мосты в Новом Петергофе, заминированные саперами Бычевского, перед наступающими немецкими танками.

Потом новый командующий армией генерал Шевалдин приказал ему начать контрнаступление на Стрельну и Лигово. Одновременно была сделана попытка высадить десант морской пехоты. Бойцы Духанова (теперь 19-й корпус) пошли в атаку и понесли тяжелые потери. Немцы хорошо окопались, их невозможно было выбить. По приказу Жукова Шевалдин позвонил Духанову.

«Ни шагу назад! – приказал Шевалдин. – Вы должны атаковать. Всем командирам, в том числе дивизионным, руководить атакой. Только вперед!»

Духанов хотел было возразить, но сдержал себя.

«Есть, – ответил он. – Прикажу начальнику штаба принять командование корпусом и поведу бойцов».

«Нет, – прервал его Шевалдин. – Вы должны направлять атакующих и отвечать за их действия. Выполняйте приказ».

Духанов бросил трубку. Корпусной комиссар В.П. Мжаванадзе[149] надел шинель, вытащил наган и, крикнув «Прощайте», повел в бой 10-ю дивизию.

Духанов приказ выполнил. Каждый командир и каждый комиссар шли во главе своей части в бой. Немцев удалось задержать, но не более того. У русских не хватало сил, чтобы отбросить немцев.

«Я не мог тогда и не могу теперь одобрить меры укрепления наших войск, предпринятые командующим 8-й армией, – писал впоследствии Духанов. – Корпус мог полностью остаться без командиров и подвергнуться страшному разгрому».

Но таков был метод Жукова. Атаковать! Командиры должны выполнить приказ. Могут при этом и погибнуть. А иначе – расстрел.

Федюнинский любил приводить слова пехотинца по фамилии Промичев, который якобы говорил товарищам: «Порядок у нас такой: ты отступишь – я тебя убью. Я без приказа отступлю – ты меня убьешь. Но Ленинград не отдадим».

Этот принцип Жуков применял во всех армиях. Например, в 54-й армии. Она была сформирована 23 августа и направлена в Волховский район с особой задачей: ослабить напор немцев на Ленинградский фронт. От нее требовалось не допустить целый ряд событий: не дать немцам окружить Ленинград с юго-востока; не дать отрезать Ленинград от Москвы; держать открытой дорогу к Ладожскому озеру и не дать фашистам прорваться к Мге и Шлиссельбургу.

Но ни одну из этих задач она не выполнила. В сущности, она вообще ничего не сделала. Командовал ею Г.И. Кулик, генерал НКВД, раболепствовавший перед небезызвестным Берией. Жуков расстрелял его 25 сентября и передал 54-ю армию своему начальнику штаба генералу Хозину, человеку надежному, крепкому. 48-я армия фактически перестала существовать под командованием генерал-лейтенанта М.А. Антонюка, ненадежного и слабого командира.

По распоряжению Жукова остатки 48-й просто включили в состав других частей Ленинградского фронта. Правда, включать было почти нечего. В атаку – или смерть.

Этот страшный призыв нашел повсеместный отклик в Ленинграде. Его подхватил Всеволод Вишневский: «Смерть трусам!», «Смерть паникерам!», «Смерть распространителям слухов!», «Под трибунал их!», «Дисциплина», «Мужество», «Стойкость»[150].

Впоследствии шли бесконечные споры о том, что остановило немцев и когда они были остановлены.

Гитлер с невероятной настойчивостью требовал, чтобы фон Лееб выполнил свою задачу – окружил Ленинград, соединился с финнами, уничтожил Балтийский флот. Его войска были нужны, очень нужны, на Московском фронте, где немцы наступали для нанесения решающего удара. Но как осуществить великие стратегические планы Гитлера – охват Москвы с тыла, резкий поворот, выход группы армий «Север» в тыл русским как раз в тот момент, когда фон Рундштедт ударит с фронта, – как это выполнить, если фон Лееб так увяз на Ленинградском фронте? Все решало время, а оно уходило. Нервное напряжение возрастало день ото дня. В толстом дневнике генерал-полковника Гальдера события отражены так, как их представляли себе в штабе фюрера и какими их видел сам Гальдер.

5 сентября Гитлер приказал фон Леебу как можно скорей высвободить бронетанковые части для операций московской группировки. Гальдер весьма неохотно позволил фон Леебу оставить у себя бронетанковые части, поскольку фон Лееб действовал успешно – или так, по крайней мере, казалось. 12-го бронетанковые части еще оставались у фон Лееба, 13-го Гальдер позволил их оставить «для продолжения наступления». Немцы полагали, что Ленинград почти в их руках и падет через день-два. Два дня спустя, 15 сентября, Гальдер все сохранял надежду на успех – наступление продолжалось.

Прошло еще два дня. Московский фронт больше не мог ждать. 6-я бронетанковая дивизия была снята с позиций. Началась переброска главных сил, мощного ударного кулака, который дал фон Леебу возможность прорваться к ленинградским пригородам и Клиновскому дому.

Весь 41-й бронетанковый корпус, группу Гёпнера, приказано было перебросить на Московский фронт.

Жуков выиграл. Ленинград выиграл. Но об этом еще никто не знал. Фон Лееб еще отчаянно старался добиться победы и ворваться в город, хотя уже началась переброска бронетанковых войск на юг. Но больше не было уверенности в успехе фон Лееба.

Гальдер был мрачен, 18-го он записал в свой журнал:

«Кольцо вокруг Ленинграда еще не затянуто так, как хотелось бы, а после переброски дивизий – 1-й бронетанковой и 36-й моторизованной – дальнейшие успехи вообще сомнительны.

Будет продолжаться отход наших сил от Ленинграда, где противник сосредоточил большие силы и много техники, ситуация будет оставаться сложной, пока в дело не вступит наш союзник – голод».

В тот день газета «Берлинер берзенцайтунг» объявила: «Судьба Ленинграда решена».

В этот день фон Лееб доложил своему Верховному командованию, что на Ленинградском фронте он осуществил решающий прорыв.

И в этот же день корреспондент из Берлина писал, что падение Ленинграда ожидается в ближайшие две недели.

Но нажим уже начинал ослабевать, хотя на фронте это пока что не ощущалось[151].

Рано утром 21 сентября Бычевский разыскал старого приятеля и надежного советчика генерала П.П. Евстигнеева, начальника разведки Ленинградского фронта. Его беспокоило, как на самом деле обстоят дела на фронте. Ослабевает напор немцев или усиливается?

Час был поздний, момент напряженный, но Евстигнеев был невозмутимо спокоен. Ни тени тревоги. «Как ты думаешь, Петр Петрович? – спросил Бычевский. – Немцы выдыхаются?»

Евстигнеев с минуту глядел на карту, лежавшую на столе, затем поднял глаза:

– Третий день получаю донесения от одной разведгруппы из-под Пскова: «Много моторизованной пехоты движется от Ленинграда к Пскову, а оттуда на Порхов – Дно».

– Перегруппировка?

– Может быть, может быть. Вчера получено кое-какое подтверждение этих данных.

Евстигнеев стал рыться в бумагах, он походил на ученого, исследующего какую-нибудь древнерусскую летопись.

– Жукову я доложил, – сказал затем Евстигнеев, – что все это очень похоже на переброску войск от Ленинграда.

Из Гатчины партизаны тоже сообщают, что немцы грузят танки на железнодорожные платформы.

– Здорово! – обрадовался Бычевский.

– И я так считаю, – сказал Евстигнеев. – Составил донесение для Москвы, но Жукову его не дам. Он говорит: «Провокации. Вот что такое сведения твоих агентов. Узнай, кто за этим стоит».

Евстигнеев также рассказал, что получил сообщение из 8-й армии, находившейся в районе Ораниенбаума, они подобрали на поле боя убитых и раненых из 291-й и 58-й немецких дивизий. Жукова это очень заинтересовало, потому что два дня назад эти дивизии были в районе Пулкова.

И Евстигнеев пришел к выводу: фронтальное наступление немцев на Ленинград действительно слабеет.

Бычевский упомянул, что, видимо, поэтому Евстигнеев показался ему более спокойным.

– Ну как сейчас можно успокаиваться? – возразил тот. – Просто это профессиональная манера поведения.

Все это происходило 21-го. А вечером 23-го Жуков пригласил Евстигнеева и спросил, посылал ли он донесение разведки в Москву. Евстигнеев это подтвердил, и Жуков успокоился. Ведь Москва только что сообщила о появлении 4-й немецкой бронетанковой группы на Калининском фронте севернее Москвы. Жукова спрашивали, нет ли подтверждений о ее уходе с Ленинградского фронта.

Итак, донесения правильны, подтверждены сообщениями с фронта, из тыла. Немцы начали отводить войска. Слава Богу, воскликнул мысленно полковник Бычевский. Значит, не придется пустить в ход взрыватель «адской машины», главный ударный взрыватель. Ведь взлетел бы на воздух Кировский завод, железнодорожные виадуки, мосты, все крупные здания Ленинграда.

Через день или два Евстигнеев составил для Жукова еще одно донесение, он получил информацию о том, что немцы мобилизовали местных жителей на строительство долговременных окопов и блиндажей. Иногда русских, после того как они завершали работу на укреплениях, расстреливали. В Петергофе и других исторических парках немцы рубили большие сосновые и еловые рощи для устройства своих командных пунктов, обогревали казармы, устанавливали там печи, кровати, хорошую мебель.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Жуков.

– Ясно, что темп фашистского наступления снижается, – ответил Евстигнеев. – Даже… можно предположить, что немецкая армия готовится зимовать в пригородах Ленинграда.

Но он осекся и замолчал. Очевидно было, что Жуков предпочитает пока воздерживаться от оптимистических выводов.

– Дураки мы будем, – резко бросил он, – если позволим врагу окапываться, где он пожелает, на нашем фронте. Все мои приказы об активной обороне и повсеместных атаках остаются в силе. Иными словами, закопаем их сами в землю. Тебе ясно?

Ясно было вполне. Как и то, что немцы окапываются. Новость разнеслась по Ленинграду. Адмирал И.С. Исаков после того, как услышал разговор Евстигнеева с Жуковым, вернулся в гостиницу «Астория», где жил в это время. Пожилой швейцар с длинной бородой в традиционном русском духе спросил: «Товарищ адмирал, правду говорят, что немцы окапываются?»

«Может быть, – сказал адмирал. – Если хочешь знать точно, спроси у бабушки Гитлера».

Немного отойдя, он услышал, как швейцар сказал милиционеру: «Ясно. Они окапываются, но это пока военная тайна».

Вскоре явилось подтверждение, слишком невероятное для измученного человеческого сознания тех дней.

Александр Розен нашел наконец 70-ю артиллерийскую дивизию, соединение, в котором служил до отступления к Ленинграду. Теперь дивизия была расположена слева от Пулковских рубежей возле Шушар. Он спал в блиндаже вместе с командиром полка Сергеем Подлуцким, когда их разбудил адъютант: «Скорее идите на командный пункт!»

Оба, накинув шинели, вышли. Было совсем раннее утро – сырое, туманное. Аромат влажных листьев наполнял воздух. Пока бежали на командный пункт, солнце вдруг вырвалось из-за туч. А на командном пункте возле стереооптического прибора наблюдения столпились люди. Наконец Розен в свою очередь прильнул к окуляру. Перед ним возникли немецкие солдаты, настолько близко, что казалось, до них можно было дотянуться рукой. Они усердно работали лопатами, молотками, сооружали долговременные траншеи, блиндажи.

Да, в самом деле! Наступление кончилось! Немцы окапываются на зиму.

Именно 21-го в штаб-квартире Гитлера генерал Варлимонт представил фюреру специальный доклад по вопросу о Ленинграде. Теперь немцы знали, что фронтальное наступление на город успеха не даст. Ну что ж, его не будет. Что же делать дальше? Доклад Варлимонта был озаглавлен так: «О блокаде Ленинграда».

«Для начала мы блокируем (герметически) Ленинград и разрушим его по возможности с помощью артиллерии и авиации.

Когда голод и террор сделают свое дело, мы можем приоткрыть одну дверь и разрешить людям выход из города без оружия…

Остальной «гарнизон крепости» может оставаться там на зиму. А весной мы войдем в город (не будем возражать, если финны сделают это раньше нас), вышлем всех, кто выживет, в глубь России или возьмем их в плен, сотрем Ленинград с лица земли и отдадим Финляндии территорию севернее Невы».

На следующий день была утверждена директива № 1а 1601/41, озаглавленная: «Будущее города Петербурга». В ней говорилось:

«1. Фюрер принял решение стереть город Петербург с лица земли. После разгрома Советской России существование этого огромного города не будет иметь никакого смысла. Финляндия также сообщила нам, что она не заинтересована в дальнейшем существовании города рядом с ее новыми границами.

2. Прежние требования военно-морского флота сохранить верфи, гавань и военно-морские сооружения известны, однако их выполнение невозможно в связи с главным решением вопроса о Петербурге.

3. Предлагается плотно блокировать город и сровнять его с землей с помощью артиллерии всех калибров и непрерывных бомбардировок с воздуха.

Если в результате создавшейся в городе обстановки последуют заявления о сдаче города, они должны быть отклонены…»[152]

Да, свидетельства, поступавшие с фронта, были верными: немцев остановили. Им нанесли страшный урон. Некоторые немецкие дивизии потеряли две трети личного состава[153]. Но эти потери были несравнимы с потерями тех призрачных дивизий, которые им противостояли! Советские части были обескровлены. Иногда они дважды, а то и полностью лишались своего личного состава.

Итак, Жуков выиграл в военных сражениях за Ленинград. Не пройдет и недели, как ленинградские войска будут уже в пути, чтобы помочь остановить немецкое наступление под Москвой. Из них первой прибыла 5 октября 6-я гвардейская дивизия на помощь к генералу Д.Д. Лелюшенко, с большим трудом удерживавшему рубежи на подступах к Мценску на пути к столице.

На следующий вечер зазвонил телефон в кабинете Жукова в Смольном. Это был Сталин. Он спросил: как дела в Ленинграде? Жуков сказал, что немецкие атаки стали слабей, немцы перешли к обороне, донесения разведки сообщают о крупной переброске немецких танков и артиллерии из Ленинграда в направлении Москвы.

Сталин молча слушал, затем после паузы он наконец сказал, что ситуация в Москве опасная, особенно на Западном фронте.

«Выезжайте в Москву, – приказал Сталин, – а командование передайте заместителю».

Жуков торопливо попрощался с Ждановым и другими ленинградскими товарищами и позвонил генералу Федюнинскому: «Ты что, забыл, что ты мой заместитель? Немедленно приезжай».

Уже наступало утро, когда Федюнинский вернулся в Смольный. Жуков сказал: «Примешь командование фронтом. Обстановку ты знаешь. Меня вызвали в Ставку»[154].

Рано утром Жуков улетел, чтобы принять командование в битве за Москву. Но настоящая битва еще только предстояла Ленинграду против союзников, которых немцы привлекли на свою сторону. Эти союзники фашистов – генералы Голод, Холод, Страх.

«Королевская крепость»

Утро 23 сентября, ясный, радостный, чистый рассвет над маленьким островком Котлин. Островок длиной около 3 километров, шириной около 1 километра, его больше знают под названием Кронштадт. Дом Балтийского флота, морской бастион Ленинграда, «королевская крепость» или – Кронштадт, как назвал его Петр I в 1710 году.

Сегодня, как и обычно в последние три месяца, едва проснувшись, Кронштадт ощутил, что кругом война – мрачная, угрожающая, подступающая все ближе. Всюду вокруг маленького островка – война: и в 8 километрах отсюда на побережье возле Ораниенбаума, где морские орудия на фортах Красная Горка и Серая Лошадь отбивают немцев; и на якорной стоянке, откуда с больших кораблей обрушивают раскаленную сталь и свинец на фашистские позиции; и в небе над головой, откуда с нарастающей силой атакуют фашистские самолеты; и на старых улицах и в домах военно-морского городка, по которым снаряды фашистских осадных орудий бьют словно молоты по наковальне.

Вот таким было то утро. Адмирал Пантелеев, человек думающий, глубоко любящий природу, записал в дневнике, что было «исключительно тихое, солнечное утро золотой осени». Много времени спустя он удивлялся, что так написал, но все тогда было относительно.

Он заметил, что огонь немецкой артиллерии, кажется, был сильней, чем обычно. Немцы били по военному судостроительному заводу, по стоявшим на якоре кораблям. В тот момент не было боевого дежурства в воздухе и, чтобы прикрыть корабли и военно-морские сооружения от огня немцев, была поставлена дымовая завеса.

Балтийский флот сильно пострадал во время страшного перехода из Таллина, но все еще оставался мощной силой. В тот день на рейде в Кронштадте и в ленинградском порту стояли 2 линкора, 2 крейсера, 13 эсминцев, 12 канонерских лодок, 42 подводные лодки, 6 кораблей береговой обороны, 9 боевых катеров, 68 траулеров и минных заградителей, 38 торпедных катеров и 134 вспомогательных военно-морских судна. В распоряжении флота было 286 самолетов, береговые и морские батареи насчитывали 400 орудий. До конца года предстояло направить 83 746 моряков для участия в боях на берегу, в основном в Ленинграде. Силы внушительные.

Гитлер приказал уничтожить Балтийский флот и разрушить Кронштадт. Целую неделю нацистские самолеты засыпали крепость и флот листовками, в которых говорилось: «Ленинград сровняем с землей! Кронштадт утопим в море!»

Гитлер развязал на востоке военные действия на море с одной целью: уничтожить Балтийский флот. И он не собирался дать ему ускользнуть. Еще до войны, в мае 1941 года, он говорил своим офицерам, что, если советские корабли будут добиваться, чтобы Швеция их интернировала, немецкая армия должна этому помешать. Если советские корабли войдут в шведские воды, Германия потребует, чтобы Швеция их отдала.

В плане «Барбаросса» было специальное приложение под названием «Варцбург», в соответствии с которым немцы в период с 10 по 20 июля поставили плотные минные заграждения, чтобы удержать Балтийский флот в русских водах и в подходящее время уничтожить.

Балтийский флот, за исключением подводных лодок, из Финского залива не выходил, уничтожение по плану «Варцбург» не осуществлялось. Был принят новый план под названием «Валькирия» по уничтожению основных сил Балтийского флота во время таллинского перехода. И это не удалось, хотя советские потери в этом походе были очень велики.

А теперь, когда все сильней сжималось кольцо вокруг Ленинграда, Гитлер снова стал беспокоиться, как бы Балтийский флот не ушел в Швецию. Немцы сосредоточили у Аландских островов и Либавы две большие группы кораблей, чтобы уничтожить Балтийский флот, если он попытается прорваться. Линкоры «Тирпиц» и «Адмирал Шеер», легкие крейсеры «Нюрнберг» и «Кельн», а также несколько судов поменьше стояли у Аландских островов, а в Либаве – крейсеры «Эмден» и «Лейпциг».

6 сентября Гитлер отдал приказ № 35, в котором говорилось: «Во взаимодействии с финнами следует использовать минные заграждения и артиллерийский огонь, чтобы осуществить блокаду Кронштадта и не допустить выход флота в Балтийское море».

Западня была крепкая, но Балтийский флот был не так уж пассивен. Он насчитывал 338 крупных орудий на кораблях, береговых батареях или железнодорожных платформах, орудий калибром в 100 мм или более. Среди них было 78 орудий калибром от 180 до 406 мм. Самым крупным было 406-мм орудие на железнодорожной платформе с дальнобойностью в 45,6 километра, стрелявшее снарядами весом в 1108 килограммов. Вторым по величине было 336-мм орудие, тоже на железнодорожной платформе, оно вело огонь на расстояние в 31,2 километра снарядами в 747,8 килограмма. Но для этих орудий боеприпасов было недостаточно, их поэтому редко использовали. На главной батарее старого линкора «Марат» имелись 305-мм орудия, их дальнобойность была 29,4 километра, снаряды весом 470,9 килограмма. Больше всего работали батареи Балтийского флота, на которых были орудия калибром в 108, 132 и 130 мм при дальнобойности от 37,8 до 25,5 километра.

4 сентября вице-адмирал И.И. Грен включил военно-морские батареи в Ленинградскую оборонительную систему по плану, разработанному в начале сентября наркомом Военно-морского флота адмиралом Н.Г. Кузнецовым и начальником артиллерии Красной армии Н.Н. Вороновым.

Адмирал Грен был одним из ведущих артиллеристов на флоте. Как и большинство артиллеристов, он был глуховат. Однажды он присутствовал на заседании, где Сталин жестоко раскритиковал планы, связанные с военно-морской артиллерией. Грен сидел молча, с явным безразличием относясь к словам Сталина, который был неприятно удивлен и спросил, кто это. Адмирал Кузнецов объяснил, что этот человек много сделал для усиления мощи советской военно-морской артиллерии.

«В таком случае надо товарища Грена повысить в звании», – сказал Сталин.

«Служу Советскому Союзу!» – немедленно вскочил Грен.

Адмирал Грен установил свой командный пункт на берегу и разделил флот на 3 группы. Первая – Невская группа – состояла из судов поменьше – канонерок, тральщиков, небольших эсминцев. Они стояли на Неве от Смольного к востоку до района Ижорска. Второй отряд, Ленинградская группа, включал крейсер «Октябрьская революция» (бывший «Петропавловск»), который находился возле угольной пристани, крейсер «Максим Горький» возле зернового элеватора и несколько менее крупных военных кораблей, размещенных в районе торгового порта. Третья группа, самая мощная, находилась на якоре в районе Кронштадт – Ораниенбаум. Ее составляли расположенный напротив Стрельны линкор «Марат», крейсер «Киров» в Кронштадте и мощная группа других крейсеров.

С 30 августа морские орудия защищали Ленинград. В тот день Невская эскадра участвовала в боях против немцев, наступавших в районе Ивановского.

На следующий день тяжелые батареи флота открыли огонь в 1 час 45 минут дня против немцев, находившихся, по-видимому, в районе Гатчины. Невская флотилия и Ржевский полигон тяжелых орудий в ответ на запрос открывали артиллерийский огонь 28 раз и выпустили 340 снарядов из своих 130—406-мм орудий. На следующий день в действие вступили 295-мм орудия Красной Горки на Ораниенбаумском плато против немецких танков.

Много морских орудий было демонтировано для использования на суше. На Пулковских высотах на позиции установили две старые батареи крейсера «Аврора» из 9 и 10 орудий 130-мм калибра. «Авроре» уже исполнилось 40 лет; в ноябре 1917-го вечером ее орудия ударили холостыми зарядами по Зимнему дворцу, заставив оставшихся там министров Керенского сдаться большевикам, которыми руководил Ленин. В конце августа в действие вступили батареи на железнодорожных платформах, включавшие по 2 орудия 130-мм калибра. До конца сентября установили еще 55 батарей, включая 2 позиции 180-мм орудий и 18 батарей 120-мм орудий; оборудовали их орудиями, снятыми с боевых кораблей.

Чем яростней были бои, тем сильней грохотали морские орудия. Когда немцы прорвались в Красное Село и Лигово, тяжелые орудия крейсеров «Горький» и «Петропавловск» буквально поливали их снарядами. В районе Гатчины концентрация морских батарей на платформах была так велика, что 5 батарей – № 20, 21, 22, 23, 24 – попали в окружение, но, ведя огонь прямой наводкой по немецким танкам, все пять прорвались в расположение советских войск.

С 9 до 25 сентября батарея № 11, оснащенная 356-мм орудиями, ведя огонь 600-кг снарядами, дала 568 залпов, уничтожив 35 танков, 12 артиллерийских установок, батальон немецкой пехоты и поезд с немецкими войсками и техникой. В сентябре орудия Кронштадта 358 раз открывали заградительный огонь, выпустив 9368 снарядов.

К 20 августа флот ввел в действие 170 береговых батарей, в том числе 48 на железнодорожных платформах; 6 батарей сформировали из 13 крупных орудий, взятых из парка экспериментальной морской артиллерии. Ленинградские заводы работали круглосуточно, чтобы изготовить тяжелые железнодорожные платформы для новых морских артиллерийских установок. Батарею № 1109 установили на рельсы 25 августа, а в 11 часов утра 26 августа она вступила в бой. С 1 августа 1941 до 15 февраля 1942 года были введены в действие для участия в боевых операциях 29 новых батарей на железнодорожных платформах, а также 61 стационарная батарея из 176 орудий.

Почти половина огневой мощи флота была сосредоточена вдоль Невы, поддерживая слабеющую советскую оборону у южной окраины Ленинграда.

Подвергаясь интенсивной бомбардировке из морских орудий, нацисты стали бомбить с воздуха, пытаясь подавить артиллерию флота. Авиация у флота была слабая, его морские истребители и зенитные орудия были переданы ленинградскому командованию ВВС. Адмирал Трибуц постоянно заявлял, что военные корабли, вереницей протянувшиеся от верховья Невы до Кронштадта, плохо защищены. Жалобы, однако, оставлялись без внимания. У ленинградского командования хватало забот. По правде говоря, и Кронштадт, и военные корабли были вообще никак не защищены. Все обходилось благополучно, пока немецкая авиация не трогала военные корабли.

Но беда приближалась. Много дней Кронштадт видел, как бомбят Ленинград. Каждую ночь от пожаров горизонт становился багровым. Над узкой береговой линией раздавался грохот бомбежки и орудийной канонады. Пантелеев наблюдал за огнем 8 сентября с командного пункта противовоздушной обороны Кронштадта, адмирал Дрозд – со своего командного пункта на крейсере «Киров». Всю ночь флот и его береговые батареи били снарядами по немецким позициям к югу от Петергофа и в районе Красного Села. К 13-му на военно-морских арсеналах начала ощущаться нехватка снарядов, столь велика была интенсивность стрельбы. Но необходимость в ней не уменьшалась, и орудия продолжали вести огонь.

Положение Кронштадта становилось все более трудным. Теперь у немцев имелись сухопутные батареи в Лигове, Стрельне и Новом Петергофе. Они начали обстреливать крепость, особенно узкую полоску воды между Кронштадтом и Ораниенбаумом.

Все трудней становилось флоту. 11 сентября фашисты атаковали изолированный военно-морской гарнизон полуострова Моонзунд, 13-го – остров Эзель у берегов Эстонии. Гарнизоны отчаянно сражались, но им пришлось отступить к острову Даго[155]. Балтийский флот был настолько вовлечен в боевые действия, что не мог помочь, гарнизонам пришлось биться самим.

Тем временем флот получил от Жукова срочный приказ переправить с Ораниенбаумского плацдарма на основной Ленинградский фронт 2 потрепанные дивизии поредевшей 8-й армии. Командование флота изо всех сил старалось произвести эту переброску до того, как немцы начнут обстреливать порт в Ораниенбауме. Были слухи, что приближается германский флот (он действительно вышел, чтобы предотвратить губительный натиск Балтийского флота) и в разведку были посланы подводные лодки. Эскадренный миноносец «Ленинград» и три минных заградителя были отправлены на Неву, 4 канонерки и линкор «Октябрьская революция» – в Морской канал возле Петергофа. В сухопутные отряды морской пехоты вошло столько моряков (16 бригад), что личный состав боевых кораблей стал меньше одной трети положенного по штатному расписанию.

Тем временем немцы повели обстрел кораблей Балтийского флота. 16 сентября первые снаряды ударили по «Марату» и «Петропавловску», которые находились в Морском канале. Снаряд пробил палубу «Марата», сбил 120-мм орудие, было убито и ранено несколько моряков. 18-го немцы обстреливали «Максим Горький» и «Петропавловск», при этом «Максим Горький» был подбит, хотя и не сильно. «Петропавловск» же, не достроенный и не способный двигаться, поскольку не работали его машины, был подбит 8 раз и пошел ко дну.

21 сентября немецкая авиация атаковала флот. Был подбит старый линкор «Октябрьская революция», который, находясь в Морском канале, вел огонь по Лигову из своих 300-мм орудий. Пантелеев услышал взрыв и увидел, что дым и пламя окутали старый корабль. Трибуц приказал ему выяснить, что произошло, и Пантелеев обнаружил, что в носовом кубрике «Октябрьской революции» бушует огонь, а корабль продолжает сражаться. Еще не было потеряно управление, работали машины. Командир корабля вице-адмирал Михаил Москаленко сказал, что внезапно звено бомбардировщиков вылетело из-за туч и три бомбы упали на полубак. В пределах часа линкор отвели на буксире в Кронштадт, чтобы произвести заводской ремонт.

Но это было только начало.

В Кронштадте жизнь менялась на глазах. 17 сентября Всеволод Вишневский записал в дневнике:

«Смотрел фильм «Маскарад». Дождь. Темная ночь. Лег спать в 2 часа ночи».

А 18-го он записал:

«Работал в библиотеке до 5 часов 30 минут. В 9 часов – концерт. С севера холодный ветер, в Петергофе пожары».

19-го:

«Солнечный день. Старушка у ворот сказала про немецкие самолеты: «Они черные, как вороны». Кронштадт сильно бомбят».

20-го:

«Разговоры о вчерашней ночной бомбежке. Впервые с начала войны бомбили центр Кронштадта. Ленинград по прямому проводу не отвечает – по неизвестной причине».

И наконец, 21-го:

«Снова бомбят корабли и центр Кронштадта. Здание штаба сотрясается. Стреляют. Бомбы на якорной стоянке, налеты на корабли, взрывы в порту… Опять воздушная тревога… еще налеты. Продолжительная стрельба…»

Разрушен водопровод. Отключена электроэнергия. Поврежден госпиталь. В 10 часов вечера заканчивался пятый за день воздушный налет. Десятки тысяч залпов дали зенитные орудия. Говорили, что сбито 5 или 6 фашистских самолетов[156]. В ту ночь Всеволод Вишневский уснул за чтением повести Майн Рида о ковбоях и индейцах.

В тот день налетели 180 самолетов. А у Кронштадта всего 5 истребителей. Адмирал Трибуц сердито потребовал у ленинградского командования более надежной защиты, но получил ответ, что ничего сделать нельзя.

Почти всю ночь с 21-го на 22-е Пантелеев не спал. Налеты страшно разрушили город-порт. Команды ремонтников пытались восстановить Морской завод, все страшно устали, было много жертв. Когда один молодой командир вернулся с корабля, его дом был разрушен, жена убита, двое маленьких детей лежали раненые среди развалин.

К рассвету стало холодней. Пантелеев видел вспышки пламени над Петергофом и вдоль южных границ Ленинграда. Еще били тяжелые орудия, медленно, методично. А в 5 часов 15 минут утра – новая воздушная тревога. И опять рассвет, тихий, ясный. Трибуц всем приказал быть готовыми к воздушным налетам – всем зенитным батареям, всем немногочисленным истребителям, стоявшим на Бычьем поле. В 8 часов утра линкор «Марат» и крейсер «Киров» открыли огонь по немцам, которые находились на северном берегу. Немцы ответили. Огромные водяные столбы вздымались ввысь от немецких снарядов, падавших в гавани у Петровского парка. Водяные брызги оседали на липовых деревьях, на бронзовой фигуре Петра I. Тяжелые немецкие орудия вели огонь по кораблям, стоявшим на якоре возле Кронштадта и Морского завода, несколько снарядов упало на город.

В 2 часа дня Вишневский пошел завтракать, потом в библиотеку. Он, как обычно, изучал историю прошедших войн, в этот раз читал о генерале Юдениче и его неудачном наступлении на Петроград. Едва он уселся в старом сумрачном читальном зале, как опять прозвучал сигнал воздушной тревоги. Зенитки снова открыли огонь по фашистским бомбардировщикам, налетевшим на Морской завод и корабли в Морском канале. Бомбы посыпались на одну из плавучих баз. А когда прозвучал сигнал отбоя, возникла опасная и трудная задача – оказалось, что упали бомбы замедленного действия; их надо было находить и обезвреживать. В штаб флота попаданий еще не было, но решили перебраться в подземный штаб противовоздушной обороны на краю города. Командиры неохотно покидали красивое белое здание, откуда открывался чудесный вид на гавань и побережье, но здание хорошо просматривалось из Петергофа, где были немцы. Переезд состоялся, а на следующий день на штаб упали первые бомбы[157].

22 сентября был ранен вице-адмирал Дрозд, хотя и не серьезно. В ту ночь Вишневский писал в дневнике:

«Вчера над Кронштадтом летали 15, 40, 15 и 50 самолетов. Ясно, что враг, встречая сильный отпор Кронштадта и Балтийского флота, пытается нас парализовать. Что дальше?»

Такова была обстановка, когда солнце взошло над землей 23 сентября. Мир вдруг как-то по-иному предстал перед Пантелеевым: чистый, удивительно спокойный, солнечный, бодрящий воздух – чудесный осенний день.

Вице-адмирал Грен, как всегда по утрам, позвонил из Ленинграда, чтобы доложить начальству о действиях артиллерии флота. Он был в хорошем настроении. Немцы сильно обстреливали район порта и крейсер «Максим Горький», уже объявляли воздушную тревогу, ожидались тяжелые воздушные налеты, но главная новость – фронт, кажется, стабилизируется. И немцы научились уважать флотские тяжелые батареи.

Пантелеев сообщил об этом Трибуцу, которого очень тревожило, что на Бычьем поле так мало истребителей. Он послал туда Пантелеева посмотреть, как идут дела. Путь на аэродром был нелегкий, падали снаряды, но, приближаясь к аэродрому, Пантелеев увидел, как один за другим поднялись в воздух истребители, их было шесть, – опять воздушный налет.

Через мгновение появились немцы, они летели прямо со стороны солнца и сразу же начали бомбить, атаковав морской госпиталь и Морской завод. Всего было 40 самолетов, пикировавших одна группа за другой. Пантелеев поспешил обратно в город. На улицах ни души, лишь команды зенитчиков, отряды скорой помощи, военные грузовики. Все суровы, деловиты. В 11 часов утра опять заговорили орудия, Пантелеев находился в это время в Петровском парке. Был крупнейший из всех налетов, случившихся за последнее время. Неистово гремели орудия, земля содрогалась от взрывов. Он стоял возле статуи Петра I под высокой липой, подрагивали ее желтеющие листья. К удивлению своему, он увидел трех-четырех ребят, которые, взобравшись высоко на дерево, наблюдали за налетом. Он пытался уговорить их сойти вниз, но безуспешно, они заявили, что внизу опасней. Пантелеев поглядел на обращенную к морю статую – в бронзовых глазах Петра непоколебимость. На постаменте надпись: «Оборону флота и сего места держать до последней силы и живота, ако наиглавнейшее дело».

Видны были десятки «юнкерсов», неторопливо круживших над линкором «Марат», стоявшим в главном канале недалеко от Кронштадта. Одна за другой взрывались бомбы… Взрыв… снова взрыв… вспышка пламени. Вдруг вся фок-мачта корабля, с ее перекладинами, тяжелой оснасткой, трапами и спешащими по ним краснофлотцами в белой форме, отделилась от «Марата», медленно-медленно соскользнула набок и рухнула со страшным грохотом в воду. Тогда медленно поднялась нижняя мачта, а передняя орудийная башня с тремя 300-мм орудиями отлетела и покатилась в воду. Исчезла вся носовая часть линкора, включая переднюю трубу. Пантелеев увидел, что сотни моряков оказались в воде, и услышал крики, заглушавшие вой зенитных снарядов.

Он приказал, чтобы на помощь «Марату» поспешили все санитарные машины, все, какие имелись, шлюпки, лодки, катера. Часть корпуса линкора, словно разрезанного ножом, без носовой части до самой второй башни, оставалась на плаву. Корабль опустился на дно, но три башни остались неповрежденными.

Пантелеев на катере подошел к подбитому линкору. Палуба уже была расчищена, оснастка прибрана. Лишь подойдя ко второй башне, он вдруг увидел, что стоит на краю, продолжения корабля не было. Свыше двухсот моряков, включая капитана Иванова, погибли или получили ранения. Среди погибших был Иоганн Зельцер, редактор издававшейся на «Марате» газеты, известный ленинградский писатель. Он командовал зенитной батареей на передней палубе. Несколько дней назад он писал в Ленинград жене Кларе: «Может быть, я тебя больше не увижу. Но можешь быть уверена, дешево я свою жизнь не отдам, буду бороться, пока есть сознание. Как я их ненавижу!.. Послал тебе все деньги, какие у меня были…. Тебе они нужны, чтобы растить наших детей… Крепко, крепко целую – тебя и детей…»

За считаные дни ввели в действие орудийные башни «Марата» – 2, 3 и 4-ю, – но с произведенными в Кронштадте разрушениями справиться было нелегко. Огромные воронки от снарядов изуродовали улицы. Там, где бомбы разрушили водопровод, валялись куски металла, обломки труб; тут и там фонтанами били потоки воды. Пламя, дым скрыли госпиталь и Морской завод. Бомбежка продолжалась. И работа тоже продолжалась. Всю ночь. Далеко за полночь адмирал Трибуц вызвал командование противовоздушной обороны, чтобы узнать, почему фашистские бомбардировщики появились почти сразу же после того, как была объявлена воздушная тревога. Объяснение дали простое, но трагическое: немцы вылетели с прежних советских аэродромов, находившихся неподалеку. Сначала направились к Петергофу, потом быстро изменили курс и через 1–2 минуты появились над Кронштадтом. 272 немецких самолета побывало в тот день в небе Кронштадта. Были серьезно повреждены Морской завод и госпиталь, затонул минный заградитель «Ока», а также «Грозный»; две 80-кг бомбы подбили «Киров»; «Минск» сел на мель; повреждены в сухих доках транспорт и подводная лодка.

Но морские орудия стрельбы не прекратили и продолжали вести огонь. Пантелеев ночью говорил с Греном, находившимся в Ленинграде.

«Почему опять небо горит над Ленинградом?» – спросил Пантелеев.

«Сегодняшний день был рекордный, – ответил Грен. – 11 воздушных тревог. Одна из них длилась 7 часов. Разрушен Гостиный двор. Но корабли не пострадали».

С начала войны еще не было, кажется, таких страшных воздушных налетов на Ленинград и Кронштадт.

Алексей Штейн считал этот день кульминацией немецкого штурма. Последние два дня напоминали сцены из Данте. Ему в руки попала записная книжка немецкого капрала Германа Фукса, убитого в бою под Лиговом; ее принес советский разведчик. Штейн прочитал:

«Вчера и сегодня здесь, возле Петербурга, снова ад. Вчера мы атаковали огромную укрепленную линию. Непрерывно весь день била артиллерия. Огонь был такой сильный, что звуки разрывов нельзя было различить. И сейчас опять начался ад. В порту еще есть один линкор и несколько крейсеров. Трудно описать, какие воронки образуются от их снарядов. Один разорвался в двух километрах от меня, могу сказать, что меня подбросило на два метра в воздух. Так хотелось верить – и не мог я поверить, – что жив и невредим. Я видел, что вся территория изрыта воронками, и поэтому понимал, что жив. А кругом летели куски человеческих тел – руки, ноги, головы».

Днем и вечером 23 сентября во время бесконечных налетов Вишневский заходил в столовую политуправления. Она была пуста, на столе нетронутая миска с кашей, неоткрытая бутылка. У официантки угасший взгляд, она сказала: «Не хочу умирать, хочу жить, у меня дочка дома».

Когда Вишневский лежал, пытаясь заснуть, слышно было, что бомбы еще падают и орудия бьют. Балтийский флот продолжал сражаться. Он пережил самый трудный день войны, но не погиб. Приказ Гитлера – сровнять Кронштадт с землей – не осуществился. Орудия по-прежнему вели огонь.

Перед тем как Вишневский открыл Майн Рида и снова стал читать, он записал в дневнике:

«Проявляются некоторые признаки стабилизации фронта».

Deus Conservâ t Omnia[158]

Над железными воротами Шереметевского дворца на Фонтанке, где жила Анна Ахматова, на старинном гербе начертано: «Deus Conservât Omnia». Из окна ей виден был двор, где стоял, как на часах, огромный клен, протягивая к ней свои ветви. В долгую зиму они вздрагивали тревожно и слегка шелестели в мягком свете белых ночей. Уже осыпались его багряные с золотом листья, разметавшись пастельными мазками по асфальту и постепенно превращаясь в черную массу под осенними дождями, и теперь Анне Ахматовой казалось, что голые темные ветви клена все настойчивей тянутся к ней, взывают, велят остаться – остаться в Петербурге.

Анна Ахматова. Королева русской поэзии. А может быть, и королева Ленинграда. Вряд ли в чьей-нибудь жизни этот город играл такую роль, он был у нее в крови, во всем опыте ее существования – его страхи, надежды, трагедии, весь дух его. Она родилась не в Петербурге, но еще ребенком родители привезли ее в Северную столицу, в фешенебельно изысканные сады Царского Села (город Пушкин). Первые ее воспоминания: «Сырое, зеленое великолепие парков, лужайки, куда няня водила меня гулять, ипподром, где неслись галопом пестрые лошадки, старая станция железной дороги». Там она выросла в атмосфере поэзии – Пушкина, Лермонтова, Державина, Некрасова, Шелли. Принцесса, будущая королева – не взбалмошная вовсе, не беззаботная, но такая женственная, пылкая, лиричная, в ней столько романтики, упорства, безрассудной широты – истинно русская душа.

До того как ей исполнилось пять лет, она уже говорила по-французски, училась затем в женской гимназии, изучала право, литературу, ездила в Париж, влюбилась в Модильяни (не знала, что он гений, знала только, что у него «голова Антония, благородство в сиянии глаз»). Она видела императорский балет Дягилева в Париже во время его триумфа, видела Венецию, Рим, Флоренцию. Вышла замуж за поэта, в которого была влюблена еще в школьные годы в Царском Селе. Это был смуглый брюнет Николай Гумилев, талантливый и с трудным характером. Они вместе создали новую поэтическую школу, течение неоклассицизма в русской поэзии – акмеизм. Все возможно, все испытано, жизнь лишь возвышенно-прекрасное отражение действительности – сани, летящие сквозь снежную белизну, теплые летние вечера в парке, густая листва, будуары, бульвары, Париж, золотые чудесные звезды. Любовь… трагедия… Это были, потом она поняла, беззаботные, ясные дни, всего миг перед жестоким рассветом. И не знала она, что над ее головой сгущаются тучи, страшные, прячутся за яркими фонарями, тень их способна превращать золото в грязь.

Трагедия рано своими когтями сдавила ее жизнь. Над Петроградом нависла война между кайзером и царем. Началась Первая мировая война. Она пережила глубокое разочарование – Гумилев причинил страдания, – последовал развод, а затем трагедия усугубилась, когда в 1921-м его расстреляли большевики за участие в белогвардейском заговоре. Прошли светлые годы, проведенные в Царском Селе, а затем революция, все более суровые испытания, и, наконец, сталинский террор сгубил жизнь ее сына Левы.

17 месяцев она вместе с другими женщинами стояла в очередях у ленинградских тюрем, надеясь хоть что-нибудь услышать о судьбе сына, принося еду, передачи. Однажды стоявшая за ней в очереди женщина прошептала посиневшими от холода или страха губами: «А об этом вы можете написать?»

«Да, – ответила Ахматова. – Я смогу».

И лицо женщины осветилось едва заметной улыбкой. Впоследствии Анна Ахматова написала об этих днях:

Показать бы тебе, насмешнице

И любимице всех друзей,

Царскосельской веселой грешнице,

Что случится с жизнью твоей,

Как трехсотая, с передачею

Под Крестами будешь стоять

И своей слезою горячею

Новогодний лед прожигать.

Сына к этому времени увезли в ссылку, он пробыл там вплоть до смерти Сталина в 1953 году.

А сейчас, в сентябре 1941 года, в жизни Анны Ахматовой произошел новый поворот: она расставалась с Петербургом, Петроградом, Ленинградом. Сентябрь кончался, нужно было уезжать – таково распоряжение горкома партии. Ждал самолет, так трудно было улететь в то время, и она уже переехала из дома на Фонтанке на улицу Грибоедова, 9, где жили многие писатели.

Павел Лукницкий пришел попрощаться с Ахматовой. Она вышла в зимнем пальто из темного, тесного помещения дворницкой, и он увидел, что она больна, слаба. Они сели на скамейку побеседовать, и Ахматова рассказала, как сидела в траншее за Шереметевским дворцом, держа на руках мальчика, как раздался звук падающей бомбы – «вопль дракона», а потом нечеловеческий грохот, треск, скрежет. Стены укрытия трижды сотрясались, потом все успокоилось. «Как верно, – сказала она, – что в древних мифах землю именуют матерью и всегда нерушимой. Только земля способна выдерживать ужасы бомбежки». Первая бомба упала рядом с бывшим Екатерининским институтом, теперь там госпиталь; две другие – в Шереметевском парке, одна бомба на углу Жуковского и Литейного, другая в доме, где жил писатель Николай Чуковский, к счастью бывший в это время на фронте.

Ахматова призналась, что после этих взрывов чувствовала подавленность, беззащитность. Ее охватывал ужас при виде женщин с маленькими детьми, тоскливо сидевших в бомбоубежище во время воздушного налета. Что с ними будет? Какая ждет их судьба?

Страх за судьбу ленинградских детей не оставлял ее. В начале октября она была эвакуирована в Ташкент, оазис в пустыне, там ею было написано стихотворение о Вале Смирнове, маленьком мальчике, погибшем от немецкой бомбы. Не его ли держала она на руках во время воздушного налета?

Постучись кулачком – я открою…

Твоего я не слышала стона…

Принеси же мне ветку клена

Или просто травинок зеленых,

Как ты прошлой весной приносил.

Принеси же мне горсточку чистой,

Нашей невской студеной воды,

И с головки твоей золотистой

Я кровавые смою следы. Боже храни…

Город у серых невских вод. В такое бы время Богу прийти к нему на помощь! Но Он, кажется, не слышал ничего, что происходило вокруг, – ни как разрывались бомбы, трещали зенитки, ни как плакали светловолосые дети.

Однажды в конце сентября, в солнечный теплый день, А.М. Древинг дежурил на крыше Ленинградской публичной библиотеки вместе с другими бойцами ПВО. Неожиданно начали бить орудия, стальные осколки шрапнели посыпались на крышу. От Летнего сада прямо по направлению к ним летел немецкий самолет, стали падать бомбы – одна около цирка, другая возле Невского, у Малой Садовой. Самолет приближался. Обычно он сбрасывает четыре бомбы – Древинг это уже знал. Ударит ли по библиотеке третья бомба? Нет, упала поблизости – в Екатерининском саду. Возможно, это была одна из тех бомб, что падали вокруг узкой траншеи, в которой сидела вместе с маленьким мальчиком Анна Ахматова.

Большая больница имени Эрисмана, где директором был муж Веры Инбер, находилась в «глубоком тылу», как называли Аптекарский остров ленинградцы. Эта часть города, одна из наиболее отдаленных, расположена на северном берегу Невы.

Вместе с зажигательными бомбами немцы сбрасывали листовки «Предупреждение об освобождении дома». Веру Инбер беспокоило, что в Гренадерских казармах возле больницы расположены рядом общежитие студентов-медиков и военный склад, где хранятся снаряды и прочие боеприпасы. Если склад взорвут, произойдет страшная трагедия. Разгрузка и погрузка снарядов производилась здесь же: с грузовиков рядом на улице или с барж на речке Карповке. Возле погрузочной платформы стояла зенитная батарея. Опасное соседство для довольно большой больницы, переполненной ранеными, многие из которых находились в тяжелейшем состоянии.

В один из дней в конце сентября рано, в 10 часов утра, вскоре после сигнала воздушной тревоги, огромная бомба упала возле больницы рядом с фонтаном, украшенным чугунными скульптурами.

К счастью, бомба эта не взорвалась.

Весь день отряд саперов пытался ее обезвредить, но им это так и не удавалось. В этом районе было приостановлено уличное движение, улицы опустели, больницу окружила охрана. Лежачих больных перевели из палат, находившихся поблизости от бомбы, в другие помещения.

Вере Инбер показалось странным, что она почти не ощутила удара, когда бомба свалилась на землю. На какое-то мгновение послышалось, будто кто-то захлопнул тяжелую дверь вдали и содрогнулись стены – больше ничего.

На следующий день саперы все еще работали. Вера Инбер сидела возле раненых во время налета, пыталась им читать, но никто не проявлял интереса. Люди были встревожены, беспомощны, словно в капкане: знали, что, если упадет бомба, им не спастись.

На третий день бомба все еще продолжала лежать в больничном парке, все глубже погружаясь в землю, но взрыватель был уже снят.

И на пятый день она оставалась на месте, о ней уже знали все ленинградцы. Лукницкий предполагал, что это лишь одна из многих бомб замедленного действия, которые сбрасывали немцы и над которыми затем в поте лица трудились команды подрывников, подвергаясь опасности. До Евгении Васютиной дошли страшные слухи о том, что бомба наполнена сахарным песком. Говорили, что из двенадцати бомб девять не взорвались, что внутри были записки: «Спасите нас, если можете». Ей казалось, что это ерунда, а поздней она узнала правду – что бомба, упавшая возле больницы Эрисмана, весила больше тонны, что на 4,5 метра она ушла в землю и сахара в ней не было.

Только 4 октября эту бомбу извлекли. Вера Инбер и ее муж отправились на нее посмотреть – чудовище, окрашенное в голубой цвет с желтыми крапинками, один конец тупой, другой – словно заостренная морда. Гигантский экспонат увезли в музей военных трофеев. Много дней Вера Инбер не могла его забыть, наконец написала о нем несколько строчек для поэмы «Пулковский меридиан».

Атмосфера в городе становилась все более мрачной. Личные телефоны отключили, работали только автоматы на улицах. Вера Инбер услышала в трубке молодой женский голос, который произнес: «До конца войны телефон отключается». Хотелось возразить, выразить протест, но ведь бесполезно. Она снова сняла трубку, мертвое молчание. «До конца войны». Кто знает, когда это будет?

Слухи… Кругом ползли слухи. Они стали возрастать, когда городские власти отключили телефоны. Говорили, что они это сделали потому, что боялись народа, или для того, чтобы не дать врагам распространять новые слухи. Другие говорили, что все домовые книги сожжены из опасения, что они попадут в руки немцев, и что милиция уничтожает документы, чтобы не пострадать из-за них, что у нее наготове в шкафах гражданская одежда, которой они воспользуются в случае бегства.

Были слухи обнадеживающие: финнов оттесняют в районе Белоострова и Сестрорецка, Мга и Пушкин снова заняты, войска на северном берегу Невы разорвали кольцо и соединились с ударной группой, пробивающейся от Волхова. Когда приятель Лукницкого, фотограф, сообщил обо всех этих новостях, Лукницкий, к сожалению, отлично знал, что все это неправда.

Он знал, что предпринимаются усилия по выходу из окружения – или будут предприниматься. Но об успехах пока не было слышно. Зато он слышал о том, что в городе шпионы, которые распространяют ложные слухи, знал, что есть жители, готовые сотрудничать с немцами, приветствуя их приход.

Например, приятель Елены Скрябиной, выражавший уверенность, что немцы прорвутся в город – если не сегодня, то уж наверняка завтра. «В любом случае, если мои надежды не исполнятся, у меня есть это», – говорил он в заключение, вытаскивая из кармана маленький револьвер. Скрябина знала, что он не единственный, кто с нетерпением ждет немцев как «спасителей».

На моральное состояние людей влияло не только то, что было связано с судьбой Ленинграда, с испытаниями, трудностями, но и сообщения с других фронтов. Страшным ударом для ленинградцев явилось падение Киева; Киев – мать русских городов, первая столица Киевской Руси.

В тот день, когда пал Киев, Вера Инбер вместе с корреспондентом Анатолием Тарасенковым находилась в бомбоубежище. Он достал из кармана письмо от жены, только что полученное из Москвы, где сообщалось, что Марина Цветаева, больная, многострадальная, эвакуированная в какой-то унылый поселок на Урале, разлученная с сыном, повесилась. Еще один поэт – жертва трагических российских событий. В письме также говорилось о смерти мужа Маргариты Алигер. А снаружи все грохотали орудия и рвались бомбы.

Напор наступления немцев на Ленинград уменьшился, и одновременно ожесточенней стали бои под Москвой. Лукницкий верил, что Москва, которая боролась изо всех сил, как и Ленинград, устоит; не зная почему, он это чувствовал. Однако из Москвы поступали страшные известия: там паника. Не такая, вероятно, дикая, как изображал Кочетов, который рассказывал, что тысячи мелких и средних бюрократов пытались убежать из столицы. Они кинулись из Москвы по шоссе в тыл, к Горькому, а охранявшие окраины рабочие батальоны их якобы перехватывали и бросали их машины в канал. «Трудно в это поверить, – осторожно добавил Кочетов, – поскольку ничего подобного в Ленинграде нет». А Вишневский слышал, что в Москве была паника среди некоторых артистов.

Сведения Лукницкого были не столь сенсационны, однако более точны. Паника была, но она была довольно быстро ликвидирована[159].

В эти дни Лукницкий видел, как люди часами стояли в очередях за 300 г хлеба – такова была норма тех, кто не работал на производстве.

Многие отправлялись в ближние пригороды в поисках картошки, капусты, свеклы, но найти удавалось мало. Стояли в очередях и во время воздушной тревоги, пока дежурные ПВО или милиция не заставляли уйти в убежище. Большинство магазинов и даже кинотеатры продолжали работать и во время воздушной тревоги, но многие учреждения закрывались, в том числе и уличные ларьки, где продавали газированную воду и фруктовые соки. Без карточек в магазинах можно было купить лишь кофе и цикорий.

Однажды Евгения Васютина пять часов простояла в очереди за двумя килограммами свекольного сахара. А Елена Скрябина благословляла судьбу, которая дала возможность приобрести в августе 20–30 фунтов кофе. Теперь это поддерживало ее семью. Однажды пришел старичок-татарин с четырьмя плитками шоколада, к счастью, он согласился взять за них деньги – еду теперь обычно продавали только за бриллианты, золото, меха или водку.

Через два дня Елена Скрябина сделала запись в дневнике. 1 октября умер муж ее старой подруги. От голода. Однажды вечером лег спать, а к утру был мертв.

Примерно через неделю Кочетов с женой Верой шел по Невскому возле редакции. Перед аптекой, между Юсуповским садом и Сенным рынком, увидели на тротуаре лежащего вниз лицом старика, шляпа свалилась, длинные спутанные волосы спадали на плечи, как парик. И когда Кочетов его перевернул, старик слабо запротестовал: «Не надо, прошу вас». Безуспешно Кочетов пытался поставить его на ноги, потом вошел в аптеку, отругал аптекаршу средних лет, ничего не сделавшую, чтобы помочь упавшему.

«А вы думаете, молодой человек, что здесь скорая помощь? – хмуро сказала та. – Голод – вещь страшная. Старик от голода упал. Я тоже могу в любой день свалиться – опухаю все больше и больше».

Лишь тут Кочетов заметил, как распухли ее ноги, в каком она плохом состоянии.

Тогда он позвал милиционера, чтобы тот помог старику.

«Это невозможно», – сказал милиционер, он был тоже худой и голодный. Кочетов пошел обратно и увидел, что помощь уже не нужна, старик умер.

Это была первая смерть от голода, свидетелем которой он стал, но не последняя.

Строгий контроль над пищевым рационом, который установил Павлов, тяжелей всего отразился на иждивенцах и детях. Пока что рабочие и служащие получали достаточно еды, чтобы поддерживать свои силы. Но этого не имели остальные ленинградцы, не вносившие непосредственный, жизненно важный вклад в оборону.

Иждивенцы и дети получали 1 октября треть буханки хлеба низкого качества и на месяц 400 г мяса, 450 г крупы или макарон, 300 г подсолнечного или сливочного масла, 1200 г конфет или кондитерских изделий. И все. Кроме скудного хлебного пайка, лишь 2 кг еды на месяц, меньше 400 г в неделю – для поддержания жизни. Более того, почти сразу же количество всех выдаваемых продуктов, кроме хлеба, стало ниже установленной нормы. Вместо мяса выдавали рыбу или консервы, в «кондитерские изделия» входило столько заменителей, что это было слабым подспорьем. Вместо масла или жиров могли выдать конфеты. И постепенно хлеб – такой, каким он был, – становился все чаще единственной едой, которую выдавали. Шестнадцатилетний подросток и пятилетний ребенок получали одинаковую норму питания. В сентябре и октябре уже были случаи смерти от голода, к удивлению и ужасу узнавших об этом ленинградцев. Умирали именно те, кто жил на эту резко уменьшенную норму, не имея дополнительного резерва.

Дмитрий Павлов, деятель молодой, энергичный, ставший 8 сентября продовольственным диктатором, изо всех сил старался выкроить для города каждый грамм продовольствия. Задача неразрешимая, он это хорошо знал и все-таки продолжал бороться. 1 октября выпустили новые продовольственные карточки, ужесточили правила.

В связи с новой выдачей карточек их общее количество снизилось до 2 421 000, на 97 тысяч меньше, чем в сентябре, но все-таки их количество оставалось большим. Павлов отменил все специальные пайки, ведь только в сентябре специальных карточек было выдано 70 тысяч. Многие уехали к эвакуированным детям. Раньше предприятия выдавали дополнительные пайки своим служащим. Теперь их отменили, а руководителей предупредили, что за нарушение карточной системы они пойдут под трибунал. Женщину, работавшую в типографии, где печатали карточки, присвоившую 100 штук, расстреляли. В типографии поставили вооруженную охрану, установили металлическую ограду и никого не впускали, даже директора завода.

Павлов понимал, что все эти меры предосторожности необходимы. Люди старались любыми способами достать дополнительную еду. Началось вымогательство. Мошенники усердно подделывали карточки, используя чернила и бумагу, украденную из государственных запасов, а продавцы при тусклом свете керосиновых ламп не могли заметить подделку.

Павлов предпринял новые меры – убедил Жданова отдать специальный приказ 10 октября, которым предусматривалось, что каждую продовольственную карточку в городе следует зарегистрировать с 12 до 18 октября. Он, кроме того, боялся, что немцы могут подбросить множество фальшивых карточек[160]. Была поставлена невероятная задача.

Для проверки выделили 3000 членов партии, они затратили тысячи часов. Каждому жителю предписано было представить свою карточку и документальное подтверждение, что она выдана именно ему. После 18 октября никакие продукты не выдавались, если на карточке не стоял штамп «перерегистрировано», а неперерегистрированные карточки подлежали конфискации. Правила жесткие, но зато было достигнуто следующее сокращение числа карточек: на хлеб – 88 тысяч, на мясо —97 тысяч, на жиры – 92 тысячи. Результаты существенные, при всей масштабности поставленной Павловым задачи. С другой стороны, Павлов находил самые неожиданные источники добывания продовольствия: к 20 сентября собрали на окраинах, нередко под огнем немцев, 2352 тонны картофеля и овощей, а затем, до того как земля замерзла и стала твердой, еще 7300 тонн. 8000 тонн солода было взято с закрывшихся пивоваренных заводов и перемешано с мукой для выпечки хлеба. Забрали 5000 тонн овса на военных складах для добавления в хлеб. Лошади умирали от голода, или их забивали. Некоторых удалось спасти благодаря заменителям: связки веток настаивали в горячей воде, затем посыпали жмыхом из семян хлопчатника и солью. Другой заменитель изготавливали из жмыха, остающегося от выжатых семян хлопчатника, из торфяной стружки, мучной пыли, костной муки, соли. Лошадям это не особенно нравилось. Группа ученых под руководством сотрудника лесотехнического института В.И. Шаркова разработала рецепт изготовления пищевой целлюлозы из опилок хвойных деревьев. В середине ноября ее уже добавляли в хлеб, за время блокады ее потребление составило 16 тысяч тонн.

15 сентября Павлов распорядился выпекать хлеб по такому рецепту: ржаной муки – 52 %, овса – 30, ячменя – 8, соевой муки – 5, солода – 5 %. К 20 ноября кончился ячмень, тогда рецепт изменился: 63 % ржаной муки, 4 – льняного жмыха, 4 – отрубей, 8 – овсяной муки, 4 – соевой, 12 – солодовой, 5 % муки из затхлого зерна.

«Вкусовые качества хлеба ухудшились, он отдавал затхлостью и солодом», – признает Павлов.

Продовольствие доставляли через Ладожское озеро на баржах и кораблях; Жданов сказал морякам, что от них зависит судьба Ленинграда.

Выделили для этой работы 49 барж, некоторые затонули вместе с грузом, но 2800 тонн зерна, проросшего, имевшего не особенно привлекательный вид, извлекли со дна озера. И у хлеба затем был привкус плесени.

Но все-таки Ленинград был на грани катастрофы. 1 октября город имел запас муки лишь на 15–20 дней, всего 20 052 тонны, если быть точным.

Никогда не прекращался поиск пищевых заменителей. В порту нашли запас жмыха из хлопковых семян, предназначавшийся для сжигания в корабельных топках. Жмых никогда не употребляли в пищу, поскольку он содержит яд. Но Павлов выяснил, что ядовитые вещества при высокой температуре разрушаются, и добавил жмых, 4000 тонн, к пищевым запасам. Сначала добавляли к хлебу 3 % жмыха, затем – до 10 %.

«Мы ели хлеб, тяжелый, как булыжник, горький от хлопкового жмыха, – вспоминает Евгения Васютина. – Этот хлопковый жмых полагалось бы давать в пищу скоту».

Обшарили все закоулки, все щели в поисках продовольствия. На складах Кронштадта нашли еще 622 тонны ржаной муки, 435 тонн пшеницы, 3,6 тонны овса, 1,2 тонны растительного масла. На пивоваренном заводе имени Степана Разина обнаружили подвал, наполненный зерном. Очистив склады, элеваторы, железнодорожные вагоны, добыли еще 500 тонн муки. Переучет запасов помог выявить, что занижено количество муки, ее на 32 тысячи тонн больше.

Тянулся октябрь, и все сильней ощущалась нехватка продуктов. Иногда Евгения Васютина, придя домой, весь вечер плакала. Голодная, замерзшая, новости такие, что думать о них страшно. В городе неудержимо разворачивалась торговля, среди товаров первое место занимала водка, затем – хлеб, папиросы, сахар, масло. Все больше поговаривали о новом снижении продуктовых норм. А другие говорили, что нормы повысят, что по Ладожскому озеру везут много продуктов.

Настроение людей в городе становилось все более мрачным. И Лукницкого охватило беспокойство, он тревожился о старом отце, о двоюродных братьях, о своем близком друге Людмиле – все они так или иначе на него надеялись. Он пошел в Дом писателей, на улицу Воинова, рядом с набережной Невы. В последний раз, когда он приходил сюда с Верой Кетлинской – всего три недели тому назад, – тут было совсем пусто. А теперь, в середине октября, тут было полно народу. Ресторан мог предоставить лишь 130 обедов, больше еды у них не было, многие так и уходили голодными. Старенькая переводчица истерически кричала, что, если не позволят ей поесть, она тут же перережет себе горло бритвой. Потом она смолкла, но еды так и не получила. Обед состоял из водянистого супа с капустой, двух ложек каши, двух кусочков хлеба и стакана чая с кусочком конфеты.

Лукницкий пошел домой по набережной Невы. Темные тучи над городом, на их фоне – шпиль Петропавловской крепости, устремленный в небо. И грозные очертания балтийских кораблей, их поднятые орудия, причудливые сплетения мачт.

Наступило время, когда на Ленинград надвинулся еще один союзник фашистов: холод… зима… снег. 14 октября в 11 часов утра первые хлопья снега коснулись земли, температура упала, стало холодно. 31 октября снежный покров достигал уже 10 сантиметров – небывало ранний «лыжный день». Первый снег – всегда праздник в Ленинграде.

Это северная столица, город, где искрами сверкают снег, лед, где царствует мороз. Теперь холод и снег вызывали страшные мысли. Что будет с трубами? В зданиях почти не осталось тепла. Большинство жителей получало в сентябре всего по 2,5 литра керосина. Теперь он кончился и не появится до февраля. Холодно в огромных зданиях вдоль Невы. И становится холодней. Утром Лукницкий заметил на тротуарах лед.

Кончилась осень, такой осени Ленинград не видывал. И наступала зима. Быть может, думал он, зима поможет России, как помогла в войне с Наполеоном. Он даже не представлял себе, как это верно: действительно, зима поможет России. Но едва не уничтожит Ленинград.

Он и в себе самом заметил перемены. Постоянно в пути – то в Ленинград, то на фронт; 4–5 дней в Ленинграде, затем неделю на фронте. На фронте войска кормили еще более или менее нормально, армейский паек составлял 800 г хлеба, 150 г мяса, 140 г крупы, 500 г овощей и картофеля. После возвращения с фронта он некоторое время не чувствовал голода. Потом его постоянно одолевал голод, с утра до ночи хотелось есть. Вечером чуть-чуть каши или макарон, но этого было мало. Он шел спать голодным и через 5–6 часов с чувством голода просыпался.

Так было во всем городе.

Люди худели на глазах. И ожесточались. У Елены Скрябиной была подруга Ирина Клюева, элегантная, красивая, спокойная, обожавшая своего мужа. А теперь она с ним ссорилась, даже дралась. Почему? Потому что он страдал от голода. Постоянно, мучительно. Стоило ей что-нибудь приготовить, как он набрасывался на еду, а Ирина тоже была голодна. К концу октября муж умер от голода, и она даже притворяться не стала, что огорчена.

Все старались растянуть свой рацион как можно дольше. Мать Елены Скрябиной делила каждый кусочек хлеба на три порции. Одну съедала утром, другую в полдень, третью вечером. А Скрябина съедала весь свой хлеб утром с кофе, это давало силы часами стоять в очередях или бегать по городу в поисках продуктов. Днем обычно охватывала такая слабость, что приходилось прилечь. Она беспокоилась о муже, у него был военный тыловой паек, но это ненамного больше, чем гражданский. Утром давали чашку каши с маслом, но он оставлял ее для сына Юрия. Очереди за продуктами стали такими длинными, что, пока продукты не кончатся, войти в магазин было невозможно. Наконец муж зарегистрировал карточки и получил воинские льготы – семье теперь выдавали на каждые 10 дней 8 мисок супа и 4 миски каши. К этому времени маленькая буханка хлеба стоила у спекулянтов 60 рублей, мешок картошки – 300 рублей, килограмм мяса – 1200 рублей.

Евгения Васютина сидела дома, как первобытный троглодит. В зимнем пальто и валенках, которые снимала только перед сном, а пальто вообще не снимала. Укрывалась матрацем и подушками, но вставала окоченевшая, чувствуя боль во всем теле. Разводила слабенький огонь между двумя кирпичами, грела чай и еду, топливом служили стружки. Электричества не было; о «буржуйке» нечего было и мечтать. («Буржуйка» – маленькая круглая печка, ее использовали в Петрограде во время холода и голода в 1919 и 1920 годах «бывшие люди».) Больше всего на свете ей хотелось обыкновенного чая – чая с сахаром и с булочкой. Но это было невозможно. Она делила порцию хлеба на 3 части, величина каждой части – как плитка шоколада. На каждую она клала капельку масла, сливочного или растительного, одну съедала на завтрак, другую в полдень, а третью прятала в абажур, на котором изображена была маленькая балерина. В прежние времена, когда Евгения Васютина вращала иногда этот абажур, балерина словно кружилась в розовом вихре.

Но теперь электричества не было, и она суеверно надеялась, что никому не придет в голову искать там еду.

Голод и холод все подчинили своему жесткому режиму. На город потоком обрушивались бомбы и снаряды. Лишь два дня за период с 12 сентября до 30 ноября нацисты не обстреливали город. В другие дни – непрерывный обстрел, бомбежки. В сентябре – 5364 снаряда, 991 фугасная бомба, 31 398 зажигательных; в октябре – 7590 снарядов, фугасных бомб – 801, зажигательных – 59 926; в ноябре – 11 230 снарядов, 1244 фугасные и 6544 зажигательные бомбы; наконец, в декабре – 5970 снарядов, 259 фугасных, 1849 зажигательных бомб. И бесчисленные пожары, лишь в октябре – свыше 700.

В эти мрачные осенние месяцы было совершено 79 % всех воздушных налетов на Ленинград за время войны, и на этот же период пришлось 88 % жертв из всех причиненных фашистскими налетами.

Все сведения поступали в городское бюро учета. Вот один из материалов, поступивший в октябре: «Улица Марата, дом 74. Две фугасные бомбы попали в оба крыла дома. Под развалинами разрушенного здания найдены трупы: инженера-архитектора Жукова, 35 лет; Огурцовой, 14 лет; Тюриной, 35 лет; Потехиной В., 17 лет; Цветкова, 28 лет. Труп Е.В. Куненковой, 60 лет, был найден в противоположном крыле здания, поскольку взрывной волной она была выброшена из окна. Потехина В. была найдена в развалинах двухэтажного дома, девушка звала на помощь, ее отец прибыл с командой ПВО и стал разбирать развалины, из-под которых доносился крик: «Папа, спаси меня!» Но когда подняли последние балки, девушка уже умерла от ранения в голову».

Немцы составили схему города, чтобы вести артиллерийский огонь более целенаправленно. Огневой точкой № 736 была школа в переулке Бабурина, № 708 – Институт материнства и младенчества, № 192 – Дворец пионеров, № 89 – больница Эрисмана, № 295 – Гостиный двор, № 9 – Эрмитаж, № 757 – жилой дом на улице Большая Зеленая, № 99 – больница Нечаева, № 187 – библиотека Красного флота. Смольный институт, Управление НКВД на Литейном и Адмиралтейство были излюбленными целями. Самые крупные в Европе немецкие орудия были наведены на Ленинград – орудия с заводов Шкоды, Круппа, Шнейдера, – а также орудия на железнодорожных платформах калибром в 400 и 420 мм, они били снарядами весом в 800–900 килограммов на расстояние в 13,5, 22 и даже 28 километров, составляя 6 крупных артиллерийских батарей, перемещающихся вокруг Ленинграда.

Но жизнь продолжалась. Прошла семнадцатая неделя войны, и 19 сентября по Ленинградскому радио выступила Вера Кетлинская:

«Я учила маленького сыночка делать первые нетвердые шаги, когда радио внесло в нашу жизнь новое, всепоглотившее слово – война. Прошло 17 недель. Война изменила жизнь каждого из нас – и в главном, и в мелочах. Я отложила книгу о счастье, которую писала, чтобы написать о борьбе, мужестве, о непреклонном, упорном сопротивлении. Мой сын спит в бомбоубежище, сигнал воздушной тревоги знаком ему так же, как слова «гулять», «кушать». Хороших новостей нет. Пока еще нет. Но мы будем ждать. Мы будем бороться…»

А 25 октября в Большом зале филармонии состоялся концерт.

Александр Каменский играл Чайковского, на бис исполнял вальс. Концерт проходил днем, безмолвные тени заполняли нетопленый зал. Зрители сидели в зимних пальто, было много военных.

Были открыты почти все букинистические магазины. Илья Глазунов[161] и его отец время от времени наведывались в один из них на углу Большой Садовой и улицы Введенского. Этот магазин им нравился больше других, в нем мало что изменилось с начала войны. Старички, в старых пальто, в очках с золотой оправой, толпились там, разглядывая тома в переплете из телячьей кожи. На стеллажах стояло новое издание книги Диккенса «Большие ожидания», она вышла перед самой блокадой. На обложке был нарисован маленький мальчик, средних лет человек держал его за руку. Этот мальчик глядел на исчезающий вдали корабль, уходящий далеко-далеко, и мечтал.

Астроном А.Н. Дейч взялся за спасение оставшихся в Пулковской обсерватории линз для телескопов, научного оборудования, ценных карт звездного неба, астрономических справочников, замечательной библиотеки, архивов. Неделями шли бои внутри обсерватории и вокруг, большой купол главного телескопа был сильно разбит, но Дейч обнаружил, что центральное хранилище, где сложено большинство материалов, еще в руках русских и, по-видимому, не повреждено. 13 октября поздно ночью он повел к обсерватории экспедицию. Немцы были на расстоянии нескольких десятков метров. Под покровом темноты наиболее ценное имущество обсерватории было вывезено, в том числе первопечатные книги. Почти полкилометра все пришлось нести на руках, поскольку грузовики не могли подняться на гору, где стояла обсерватория.

Спустя три дня профессор Н.Н. Павлов в сопровождении 5 грузовиков, опять же ночью, отправился в обсерваторию. Примерно в полутора километрах от обсерватории их заметили немцы и открыли огонь, пришлось остановиться и укрыться в траншее. Но в конце концов они все же сумели вывезти полные грузовики материалов и оборудования, попав на обратном пути опять под обстрел.

В октябрьскую ночь, во время особенно жестокой бомбардировки, Николай Тихонов, поэт, а ныне военный корреспондент, встретил в одном из коридоров Смольного своего знакомого – человека небольшого роста, без шапки, который прической напоминал короля Лира, а бородой – Иова. Это был профессор Орбели, директор Эрмитажа.

Орбели, воодушевленный, преисполненный энергии, сказал, здороваясь с Тихоновым: «Вы, конечно, не забыли про юбилей Низами?»

Низами – народный поэт Азербайджана, 19 октября – день его 800-летнего юбилея. Эрмитаж задолго до войны планировал отметить это событие. Теперь Тихонов слышал слова Орбели и одновременно грохот бомб, залпы орудий.

«Дорогой Иосиф Абрамович, – сказал Тихонов, – видите, что происходит вокруг, юбилей может оказаться не очень торжественным при таких условиях».

Но, бомбы или не бомбы, война или не война, Орбели был полон решимости организовать юбилейное заседание и убедил Тихонова выступить. Он также упросил военные власти отпустить «на один только день человек пять ведущих востоковедов, находившихся на фронте в Пулкове и Колпине, обещав, что до рассвета они вернутся в траншеи.

Точно, как было намечено, в 2 часа дня 19 октября заседание в Эрмитаже состоялось и окончилось за несколько минут до обычной дневной воздушной тревоги. Как потом выяснил Тихонов, больше нигде во всей стране эта великая годовщина тогда не отмечалась, ни в Москве, ни в Баку.

«Светлые люди» – так называл Тихонов тогдашних ленинградцев.

А для некоторых еле мерцающий свет угасал. В порту группа моряков, зарезав капитана, захватила судно и пыталась бежать в один из финских портов, но их поймали и привезли на катере обратно. Потом собрали все подразделение. Пятеро беглецов стояли в ряд, перед ними зиял открытый ров. Один, упав на колени, умолял о прощении. Но прозвучала команда, раздался залп, и все пятеро медленно повалились в ров.

Свет помутился и для другой группы моряков. Они купили самогон у крестьянина и напились, находясь на воинском посту. Их отправили в штрафной батальон, где на каждом шагу их поджидала смерть – оттуда мало кто возвращался.

Свет затуманился и для крепкой русской девушки с решительным лицом и огрубевшими руками. Она ходила в матросском бушлате и короткой юбке, называли ее в Кронштадте – эрзац-моряком. Над ней подшучивали, шутки были грубые, как водится на флоте. А она отвечала в том же духе и казалась веселой, выносливой и недалекой. Однажды она попросила ключ от помещения, где лежали винтовки, сказала, что забыла одну винтовку вычистить. Открыв замок, она вытащила винтовку, отправилась к своей койке, сняла ботинок с правой ноги, большим пальцем ноги нажала на спусковой крючок и застрелилась.

Она жить больше не могла. Для нее это была уже вторая война, первая началась в конце тридцатых, когда «черный ворон» подъехал к ювелирному магазину, где она работала. Арестовали всех сотрудников. Кажется, директор воровал, но что из этого. То, что произошло с Верой, погубило ее жизнь. Eе отправили на остров, где находилась тюрьма. Стена была в этой тюрьме; с одной стороны стены мужчины, с другой – женщины. Иногда они стену сваливали. Мужчины там были как звери, да и женщины не лучше. Все же она как-то выжила. Теперь было одно стремление – любовь, дом, дети. И она любила одного человека, но он не отвечал на ее любовь; а повсюду война, смерть, страдания. С нее хватит, зачем жить. Она сама себя убьет.

Голод… холод… пули… бомбы… Союзники немцев изо всех сил трудились.

Господи, спаси…

Только семь человек знали

Тяжелее всего было в первый день, или в первые два-три, – так считал Николай Чуковский. Если у человека нет никакой еды, кроме кусочка хлеба, он в первый день испытывает страшные муки голода. На второй день тоже. Но постепенно боль исчезает, переходит в унылую подавленность, в беспросветный мрак; с устрашающей быстротой развивается слабость. Что мог сделать вчера, сегодня уже не в силах. И оказываешься в окружении препятствий, которые не можешь преодолеть. Слишком крутые лестницы – невозможно подняться. Слишком твердые дрова – невозможно рубить. Полка слишком высоко, невозможно дотянуться. Туалет вымыть – нет сил. С каждым днем становишься все слабее. Но сознание не слабеет. Видишь себя как бы издали, знаешь, что происходит, но ничего сделать не можешь. Видишь, как меняется твой физический облик – ноги как тонкие палочки, тают руки, вместо груди – пустые мешочки, юбки спадают, брюки не держатся. Уже нельзя носить туфли.

Соседи должны тебе помочь встать. Щеки, кажется, вот-вот лопнут, раздутая шея не влезает в воротничок, но все это лишь воздух и вода, в тебе нет силы. По мнению некоторых, люди опухали из-за того, что пили много воды. Половина Ленинграда таяла, другая половина опухала от воды, которую пили, чтобы наполнить пустой желудок.

Это неправда, говорил Чуковский, что больше всего боишься собственной смерти. Ужасней всего видеть, как вокруг умирают люди. Страшен этот неизбежный процесс умирания, эта охватившая тебя слабость. Жутко умирать в одиночестве, постепенно, во тьме, в холоде и голоде.

Как писала Мария Разина, партийный работник, «ленинградцы живут так плохо, что хуже невозможно себе представить – голод, холод и во всех домах с наступлением вечера – тьма».

В октябре начался голод, с 14-го стало холодно, выпал снег. Люди гибли от бомб и снарядов. А в ноябре стали сами умирать – и не только от голода. От множества болезней тихо угасали старики, молодые умирали от скоротечной чахотки и от гриппа. Любая болезнь теперь вела к гибели. Смертельной стала язва, ведь половина пищи была несъедобной, люди заполняли желудок суррогатами. Отдирали от стен обои, соскабливали клейстер; предполагалось, что он из картофельной муки. Некоторые съедали бумагу, думая, что и это, может быть, какое-то питание, ведь она из дерева. Потом стали жевать штукатурку – лишь бы наполнить желудок.

В больнице Эрисмана, где работал ее муж, Вера Инбер навестила приятельницу Мариэтту, фармаколога. В клетках, стоявших вдоль коридора, держали прежде морских свинок и кроликов, теперь клетки были пусты. Сохранился лишь запах. Возле бомбоубежища она увидела сторожевую собаку Динку, которая, как большинство ленинградских собак, научилась уходить в убежище по сигналу воздушной тревоги. В осажденном городе собаки уже стали редкостью, те, что остались, привлекали внимание горожан.

Появились дистрофия и понос – к этому привели несъедобные добавления к пище, отходы в хлебе, мусор, штукатурка, клейстер и прочее, чего желудок не мог переварить. Силы уходили, буквально вытекали из человека, он умирал через несколько часов. Выявилось, что смерть от голода происходит в определенной последовательности. Первыми умирали не старые, а молодые, особенно с 14 до 18 лет, получавшее минимальную норму продовольствия. Мужчины умирали раньше женщин, люди здоровые, крепкие – раньше хронически больных. Это прямой результат неправильного распределения продуктов. Ребята 12–14 лет получали иждивенческую карточку, норма такая же, как у детей до 12 лет. На 1 октября она составляла лишь 200 г, около трети буханки в день – ровно половина нормы рабочего. Но подвижным, растущим подросткам еды требуется столько же, сколько взрослым, вот почему они так быстро умирали. Норма для мужчин и женщин одинаковая – 400 г хлеба для рабочих, 200 г для остальных категорий. Но мужчины расходовали больше энергии, им больше требовалось еды, без этого они умирали быстрее женщин. Мяса давали на детей и подростков 400 г, почти треть нормы рабочих (1,5 килограмма). Молодежь получала половину жиров, меньше половины крупы, три четверти конфет. Бойцы на фронте получали двойную норму рабочего – 800 г хлеба начиная с 1 октября, 150 г мяса в день, 80 г рыбы, 140 г крупы, 500 г картофеля и овощей, 50 г жиров и 35 г сахара.

«Теперь так легко умереть, – писала в дневнике Елена Скрябина. – Просто теряешь ко всему интерес, ложишься на кровать и никогда больше не встаешь».

Она тревожилась о 16-летнем сыне Диме. В августе и сентябре он носился из одного конца города в другой в поисках продуктов, следил за военными сводками, играл с друзьями. Теперь, как старик, весь день сидел в тапочках у печки, под глазами бледно-голубые круги. Он умрет, если не вывести его из этого состояния безразличия. У Елены Скрябиной было так мало возможностей накормить его. Сын получал детскую карточку, 200 г в день – это пара кусочков хлеба. Для растущего мальчишки – все равно что ничего. Она пыталась прельстить его теми деликатесами, какие ухитрялась изготовить, – заливной паштет из вареной старой кожи, суп из целлюлозы.

Вид человека, упавшего на улице от голода, теперь не был чем-то необычным. Елена Скрябина заметила на улице человека, медленно идущего впереди нее. Обогнав его, она взглянула на его лицо, покрытое страшной синевой. Смерть нависла над ним, это чувствовалось. Пройдя несколько шагов, она оглянулась. Человек зашатался и медленно опустился на тротуар. И когда она подошла, незнакомый человек был мертв.

Распространились ужасные слухи о том, что в городе чума и холера, – к счастью, они не подтвердились. Но крысы обнаглели, они тоже были голодными. Один моряк рассказывал, как однажды проснулся, ощущая на себе чей-то взгляд. Оказалось, что на кровати в ногах у него сидит огромная крыса с желтыми глазами. Врачей поражал рост дистрофии и цинги, к концу ноября 18 % пациентов в больницах страдали заболеваниями на почве голода. 20 ноября в поликлинике Кировского завода было зарегистрировано 28 случаев дистрофии. На следующий день – 50. Выборгский районный ЗАГС не успевал выдавать свидетельства о смерти. И к концу ноября по меньшей мере 11 085 ленинградцев умерли от голода[162].

Люди уже шептались о том, что иногда на рынке продают колбасу, изготовленную не из свинины, а из человеческого мяса. Говорили, что милиция располагает подтверждениями. Кто знает, правда это или нет? Лучше не пробовать. Муж предупредил Елену Скрябину, чтобы она не пускала 5-летнего Юру играть далеко от дома, даже если он с няней. Говорили, что дети исчезают…

Возникали совершенно новые цены. За несколько фунтов черного хлеба, такого жесткого, словно он выпечен из соломы, отдавали бриллиантовое кольцо. Когда Лукницкий приехал с фронта, какие-то женщины на станции тянули его за руку, спрашивая: «Солдат, вино нужно?» Спиртные напитки, 1–2 бутылки, они меняли на хлеб, которого в армии давали больше. Иногда в ресторане Дома писателей попадался в супе кусочек мяса – конины.

Голод многое изменил в людях, в их физиологии, в проявлениях пола. Исчезли жизненно важные функции – у женщин прекратились менструации, грудь высохла, на лицах отвисла кожа. Стремления, продиктованные полом, словно улетучились, женщины больше не старались прихорашиваться, помаду съели в декабре и январе, кремы использовали, чтобы поджаривать эрзац-хлеб, пудру смешивали с эрзац-мукой. Катастрофически упала рождаемость, в 1942 году она составила лишь треть рождаемости 1941 года, в 1943-м снизилась еще на 25 %. В среднем рождаемость в 1940 году составила 25,1 на 1000 человек, в 1941-м – 18,3, в 1942-м – только 6,2[163].

Э. Орлова, жена друга Павла Лукницкого, родила ребенка 12 февраля в роддоме на Васильевском острове. Из дома № 9 на канале Грибоедова ее везли на салазках, рожала она в темноте, освещаемой лишь мерцающим пламенем жестяной печки, и, несмотря на все усилия, ребенок на одиннадцатый день умер.

По мнению Николая Чуковского, организм, истощенный голодом, экономил силы и все связанные с полом стремления уничтожал. Среди умирающих от голода людей трудно было отличить мужчин от женщин. Они вместе спали, чтобы стало теплей, но сексуальных стремлений не возникало.

В конце зимы он отправился в баню с несколькими сотрудниками флотской газеты, радость редкая: в декабре ленинградские бани закрылись и уже 2–3 месяца не работали. Неделями сотрудники вообще не раздевались, так как жили и работали в зданиях, где температура была около нуля. Когда они, взяв чистое белье, готовились идти в баню, возник вдруг вопрос относительно одной из наборщиц типографии, Зои. Она пришла, чтобы пойти со всеми в баню. Чуковского это смутило. Конечно, Зоя тоже имеет право вымыться, но как с ней быть, если вокруг мужчины? Тем не менее отправились все вместе. В бане их ожидал сюрприз: оказалось, там женский день и войти туда может только Зоя, преимущество теперь было на ее стороне. В конце концов Чуковский обратился к директору, и морякам разрешили помыться. Раздевшись, они отправились мыться среди множества женщин. Ни малейшего смущения при этом не наблюдалось. Чуковский невольно подумал о том, как реагировали бы его моряки несколько месяцев назад, если бы оказались в окружении голых женщин. И вот, пожалуйста, все они – кожа да кости, а женщины и того хуже. И ни те ни другие уже не обращали друг на друга никакого внимания. Зоя, вместо того чтобы уйти отдельно в уголок, мылась вместе со всеми, и это никого не удивляло. Передавали друг другу мыло, разговаривали, намыливались, радуясь воде, теплу. И ни с одной стороны не возникало никаких чувств сексуального характера.

Лишь когда стали увеличиваться продовольственные нормы и голод уменьшился, к людям стало возвращаться ощущение пола. Война породила новые отношения мужчин и женщин. В Ленинграде это называлось фронтовая любовь – любовь между мужчинами и женщинами, девушками и юношами, которые вместе воевали на позициях, служили в командах ПВО, любовь между медсестрами и ранеными, которых они спасали. У многих были жены и мужья, с которыми война их разлучила, но они не знали, доживут ли до конца войны или хотя бы до следующей недели. Чуковский верил: «фронтовая любовь» заслуживает уважения, это теплое, человеческое отношение, такое необходимое на войне, единственно нормальное в ненормальных условиях войны и блокады.

Не у всех выдерживали нервы. Однажды вечером Лукницкий сидел в Доме писателей за одним столом с Эрнстом Голлербахом; тот начал объяснять, что Гитлер специально бомбит Ленинград, чтобы его, Голлербаха, убить, и просил у друзей прощения за эти бомбежки. «Я бы покончил самоубийством, чтобы прекратить налеты, – сказал он, – но я христианин, и это невозможно». Все тут же поняли, что он сошел с ума. Что же делать с беднягой? Сможет жена за ним ухаживать? Поместить в психиатрическую больницу – это для него смертный приговор.

К этому времени в ресторане Союза писателей поесть можно было только по талонам. У писателей, которые там ели, забирали половину пайка. И когда после скудной этой еды Лукницкий вернулся домой, он выпил один или два стакана эрзац-кофе без сахара и хлеба, чтобы заглушить голод.

Капитан И.В. Травкин был командиром подводной лодки, расположенной на Неве. Он взял отпуск, чтобы навестить семью, которая находилась в Ленинграде, и увидел, что жена страшно опухла, глаза глубоко запали, она едва двигалась. У дочери опухшие глаза – первый признак дистрофии. Дочь сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и ела суп, сваренный из конторского клея. Теща бродила по темной комнате, что-то бормотала, смеялась и плакала – сошла с ума. Стекла выбиты взрывной волной, окна забиты фанерой. Стены черные от дыма железной печурки. Мигала керосиновая лампа. А снаружи слышны были взрывы снарядов. Типичная для того времени ленинградская семья, обыкновенный день.

На черном рынке неуклонно росли цены. В начале ноября небольшая буханка черного хлеба (ее еще надо было поискать) стоила 60 рублей (это 10 долларов), мешок картошки – 300 рублей, килограмм мяса – 1200 рублей.

Никто лучше Павлова не знал ту простую истину, что срок Ленинграда кончается. Снабжение через Ладогу отнюдь не блестящее достижение. Мелкие перегруженные суденышки обычно отправлялись ночью на Осиновец, переправа длилась 16 часов, немецкие бомбардировщики следили за ней, как ястребы. Суда тонули часто вместе с грузом продовольствия, которое везли в Ленинград, или с беженцами, которых оттуда вывозили.

Почти с самого начала было ясно, что путь через Ладогу малоэффективен. Руководил перевозками командир сухопутных войск генерал-майор Афанасий Шилов. Вопреки совету моряков он в сильный шторм распорядился отправить тяжело нагруженные зерном и продовольствием баржи. Потери были ужасные. Вызвав Шилова, Жданов предупредил, что его будет судить военный трибунал (а затем расстреляют), если он еще раз пошлет на озеро суда, пренебрегая мнением шкиперов.

Адмиралу А.Т. Караваеву, который был на этом бурном заседании, показалось, что Жданов серьезно болен, он был бледным, усталым, тяжело дышал, кашлял и не переставая курил.

Проблема продовольствия буквально подавляла. Через 2–3 дня Жданов послал телеграмму на Ладогу, в которой сообщалось: «Хлеб в Ленинграде кончается. Если продовольствие не поступает одни сутки, это обрекает на смерть тысячи ленинградцев».

Ленинград потреблял в октябре около 1100 тонн муки в день. Но за первые 30 дней через Ладогу было доставлено лишь 9800 тонн продовольствия. Вокруг Волхова и Гостинополя навалены были горы продовольствия, все больше кораблей и барж топили нацистские самолеты, несмотря на все обращенные к Жданову просьбы получше прикрыть доставку истребителями.

Ситуация стала настолько критической, что 13 октября председатель Ленсовета Попков был направлен в Новую Ладогу, чтобы попытаться навести порядок. Он прибыл, когда немцы варварски бомбили порт и склады. Всех, кто занимался доставкой продуктов, собрали на митинг, Попков говорил с пафосом:

«Вы знаете, что в Ленинграде норма снижена в третий раз. Рабочие получают 400 г, служащие и дети по 200. 400 г нашего хлеба – это чуть больше 500 калорий… Я ни в чем вас не стараюсь убеждать, но дело обстоит так: если еще несколько дней не будет доставлено через Ладогу зерно, Ленинград не получит ни грамма хлеба. Военный совет фронта, флот, партийный комитет и городской совет поручили мне сказать вам, что сейчас жизнь Ленинграда в ваших руках».

Призыв подействовал. Нечеловеческими усилиями помехи были преодолены, и 5000 тонн продовольствия доставлены через озеро в Осиновец. Одновременно 12 тысяч тонн муки, 1500 тонн крупы и 1000 тонн мяса были отправлены из Гостинополя в Новую Ладогу, чтобы там ожидать отправки в Ленинград. Но затем грянули жестокие осенние штормы, сумевшие, почти как немецкие наступления, помешать перевозкам.

Одно из тяжелейших несчастий произошло 4 ноября, когда немецкий «юнкерс» атаковал канонерку «Конструктор» на пути из Осиновца в Новую Ладогу. На палубе было полно беженцев, главным образом женщины и дети. От одной бомбы капитан увернулся, но затем корабль был подбит и затонул. Погибло 204 человека, включая личный состав – 34 моряка.

Но перевозки через Ладожское озеро подошли к концу – 15 ноября Ладога покрылась льдом. Исключением явились несколько последних переходов, которые до 30 ноября сумели совершить ладожские канонерки, доставив еще 800 тонн муки.

В целом через озеро было доставлено 24 097 тонн зерна и муки, а также 1131 тонна мяса и молочных продуктов; за 65 дней перевозок – запас на 20 дней. Общее количество доставленных в Ленинград грузов – 51 324 тонны, разница приходится на боеприпасы. В тот же период из города вывезли через Ладогу около 10 тысяч тонн первоочередных подлежавших вывозу материалов и 33 479 человек. Так внезапно и неожиданно началась блокада, что на ленинградских станциях застряло огромное количество ценностей – промышленных, военных и художественных, которые уже погрузили в поезда, но не могли вывезти. Подсчет этих грузов после блокады выявил следующие данные: 1900 вагонов, загруженных сокровищами искусства, книгами, научной аппаратурой, машинами. Еще 227 вагонов с военными запасами, которые вывозил Наркомат обороны. В целом из Ленинграда в период с 29 июня до 29 августа должны были вывезти 282 поезда с грузами, сюда в том или ином объеме входили также 86 заводов. Но огромный Кировский завод не был вывезен, лишь после падения Мги Жданов вызвал в Смольный адмирала И.С. Исакова и приказал начать отправку оборудования на Урал. Осуществить операцию пытались с помощью скудных плавсредств и портов Ладожского озера и того воздушного транспорта, который можно было получить. Вновь и вновь немецкие самолеты наносили удары по ладожским кораблям, и к концу навигации незатопленными остались только 7 барж. Погибли 6 небольших пароходов и 24 баржи[164].

Начался ноябрь. В Ленинграде имелся запас муки на 15 дней, крупы на 16 дней, сахара на 30 дней, жиров на 22 дня, мяса почти не было. Мясо доставляли самолетами весьма немного.

«Все понимали, что продовольствия оставалось мало, так как нормы выдачи сокращались, – писал Павлов, – но истинное положение знали только семь человек».

Два партийных работника, пользовавшиеся доверием, вели учет всех поступлений продовольствия в Ленинград. Общие цифры были известны лишь строго ограниченному кругу лиц из состава военного командования и Павлову.

Приближалось 7 ноября, годовщина Октябрьской революции, большой советский праздник. Этот день празднует вся страна – застолья, вино, водка, жирные индейки, молочные поросята, заливная осетрина, запеченный окорок, гуси, колбасы. Время веселья, развлечений, застолья, изрядной выпивки.

Но только не в 1941 году. В Ленинграде вместо света и тепла – холод и мрак. Все теперь постоянно голодают. И 7 ноября не исключение. Павлову нечего было выдать людям из городских запасов. Для детей он умудрился изыскать 200 г – половину чашки – сметаны и 100 г – две столовые ложки – картофельной муки. Взрослым некоторым выдали 5 соленых помидорин и немногим – пол-литра вина и несколько шоколадных конфет. На Васильевском острове к магазину тянулась очередь, женщины ждали, когда выдадут вино. Немецкий снаряд ударил в середину очереди, людей разорвало на куски. Проходивший мимо военный по фамилии Захаров, только что вернувшийся с фронта, ужаснулся тому, что увидел: уцелевшие женщины, пробираясь через месиво погибших, стали снова строиться в очередь в страхе, что упустят свой паек.

Евгения Васютина, обменяв 200 г хлопкового масла на литр керосина, испекла на праздник лепешки из гороховой муки. У нее также было 4 конфеты. Работа на ее фабрике закончилась рано, в 5 часов. Она уселась возле громкоговорителя, предполагалось, что будет выступать Сталин. До 10 часов 30 минут вечера играла музыка, потом объявление: речи вечером не будет, слушайте в 6 утра. Ложась в ледяной комнате спать, она чувствовала себя обманутой.

Немцы готовились к 7 ноября. На город изо дня в день сыпались листовки:

«Сходите в баню и наденьте белые платья. Съешьте погребальные блюда. Ложитесь в гроб и готовьтесь к смерти. 7 ноября небо станет ужасным – от взрывов немецких бомб».

Не впервые немцы призывали женщин Ленинграда надеть белые платья. В страшные августовские дни, когда тысячи людей работали за городом на строительстве укреплений, нацистское радио предлагало женщинам надеть белые платья – чтобы нацистские бомбардировщики видели и не нападали на них. Сотни доверчивых бабушек накинули белые шарфы на голову, белые платки на плечи, став отличной мишенью для низко летящих «юнкерсов», расстреливающих их в траншеях из пулеметов.

Ленинградское командование было уверено, что нацисты особым образом отметят 7 ноября. Теперь для налетов на Ленинград у них было отборное формирование бомбардировщиков – эскадрилья Гинденбурга. С целью парализовать действия немецкой авиации в день праздника 7 ноября небольшая группа советских штурмовиков осуществила 30 октября и затем 6 ноября упреждающие удары по близлежащим нацистским аэродромам. Установили ночное воздушное патрулирование над городом. 4 ноября ночью произошла удивительная схватка: молодой летчик Алексей Севастьянов протаранил немецкий бомбардировщик «Хейнкель-111», который со страшным взрывом рухнул в центре города в Таврическом саду. Оба летчика спустились на парашютах, толпа на улице схватила нацистского летчика и чуть было сама с ним не расправилась.

Но все это не уменьшило стремления немцев особым образом отметить ноябрьский праздник. Вечером 6 ноября, когда по радио передавали торжественную передачу из Москвы, зазвучали сирены воздушной тревоги.

Всеволод Вишневский и Анатолий Тарасенков пробирались через установленные на улицах заграждения к дому, где жила мать Ореста Цехновицера. Ученый, исследователь Достоевского, Орест Цехновицер погиб во время таллинской катастрофы. Его мать послала Вишневскому письмо, просила сообщить о судьбе сына. Ни Вишневский, ни Тарасенков никогда ее не встречали. Квартира типичная для ленинградской интеллигенции – с рядами книг, заставленная тяжелой мебелью, холодная, темная. У матери седые волосы, но она преисполнена энергии; присутствовала и сестра Цехновицера, старая, измученная, некрасивая. Они хотели знать все о той трагической истории. Потом мать рассказала Вишневскому, что квартиру Цехновицера захватил сержант милиции при содействии управдома, все ценные книги сына проданы. Заставить милицию выселить захватчиков женщинам не удалось.

Вишневский обстоятельно записал все детали – фамилию представителя милиции (из 35-го отделения), адрес квартиры, фамилию управдома – и обещал сделать все, что сумеет. Через месяц милиционера посадили в тюрьму на 7 лет, управдома – на 5 лет. Вишневский кратко записал в дневнике: «Вполне справедливо!»

Но ушли оба корреспондента в подавленном настроении. Тем временем все еще продолжался воздушный налет.

В Смольном высшее Ленинградское командование работало в основном в бомбоубежище, расположенном под главным зданием. Большинство командующих и партийных руководителей ночевало здесь в общежитии.

А теперь они слушали радиопередачу из Москвы – торжественное заседание, которое, как им было известно, проводилось на просторной станции метро на площади Маяковского, на глубине в 30 метров, в безопасности от немецких бомбардировщиков. Была очень плохая слышимость.

Генерал Воронов позвонил в Москву, поговорил с начальником артиллерийского управления генералом Н.Д. Яковлевым, только что вернувшимся с заседания на площади Маяковского.

«Большие новости», – кричал Яковлев. Слышимость была настолько плохая, что Воронов не мог понять, о чем идет речь. Попросил Яковлева продиктовать по буквам, и Яковлев сказал: «П-а-р-а-д». Наконец Воронов понял. Завтра состоится традиционный парад на Красной площади, независимо от войны, независимо от нацистского наступления на Москву, независимо от воздушных налетов.

Когда Воронов сообщил эту новость Жданову, тот не поверил.

«Они над вами подшутили», – сказал партийный руководитель Ленинграда. Затем он также позвонил в Москву, новость подтвердилась. Стало как-то легче переносить ленинградские несчастья. А несчастья происходили страшные. Не прекращались воздушные налеты нацистов. Так, в типографии, расположенной в одной из старых камер Петропавловской крепости, рабочие газеты «На страже Родины» слушали московскую радиопередачу. Тяжелая бомба пробила старинное здание, убив 13 из 14 рабочих, находившихся в цеху. А 14-й убежал обезумевший.

Иван Канашин с большой группой комсомольцев работал на товарной станции Финляндского вокзала, устраняя затор, происходивший от скопления грузов. На эту станцию прибывали продовольствие и боеприпасы с Ладожского озера, здесь также находился пункт сбора беженцев, которых эвакуировали из города на ладожских судах. В ту ночь толпа женщин, детей и стариков скопилась на станции в ожидании поезда, который вывезет их из Ленинграда, из железного кольца, где голод, холод, страх, опасность.

Но вечер начался плохо, бомба разбила железнодорожный мост у Кушелевки, прекратилось полностью движение поездов, пока чинили повреждения, пробка увеличивалась.

Чуть позже завыли сирены воздушной тревоги. Вокруг станции было большое скопление артиллерийских орудий, раздался их лай. Слепящий свет возник в небе – это немцы сбросили на парашютах огромные сигнальные ракеты, во всем районе стало светлей, чем днем. В ужасе прижимались друг к другу женщины и дети, стали падать бомбы.

Это были не обычные фугасы, эти бомбы оказались тяжелее тех, которые немцы до этого сбрасывали на город.

Морские магнитные мины, весившие тонну или более, диаметром в 2,7–3 метра, прикрепленные к парашютам! Из них многие были замедленного действия, у бойцов ПВО не было опыта по их обезвреживанию. Бойцы не знали, что мины эти можно взорвать, если к ним подступать с гаечными ключами, с металлическими молотками.

Тяжелые бомбы обрушились на железнодорожную станцию, опрокидывая с рельсов нагруженные поезда, круша вагоны, которые уже заполнили женщины и дети. Затем немцы стали бросать зажигательные бомбы в дымящееся месиво. Канашин был в вагоне, который находился рядом с огромным, паровым котлом: котел взорвался, сбил вагон, лишь благодаря прочной стальной конструкции вагона Канашин и работавшие с ним товарищи уцелели. Всю ночь продолжался налет. Утром станция была завалена трупами женщин и детей. Повсюду гигантские воронки. Вагоны превратились в перекрученные груды металла. На станции было два эшелона с ранеными, теперь остались бесформенные обломки с грудой трупов.

Вдруг Канашин услыхал шум голосов и увидел, что приближается толпа женщин. Они вели молодого нацистского летчика, сбитого ночью. Подведя его к горе трупов, лежавших на том месте, где был уничтожен поезд с тяжелоранеными, они кричали: «Убийца, ты видишь, что ты сделал. Ты видишь?»

На следующий день Лукницкий возвращался в Ленинград с Карельского фронта. Было раннее утро, еще темно. Всю ночь он ехал в холодном переполненном вагоне, люди всю дорогу молчали. К Финляндскому вокзалу подъехать не удалось, остановились в 150–250 метрах. Станция превратилась в развалины, платформы были разбиты. Пассажиры пробрались через узкий служебный вход. Усталый, замерзший, с тяжелым мешком за плечами, Лукницкий тащился по мрачным пустынным улицам. Надо было идти пешком от Кировского моста до самого дома, трамвай № 30 не ходил, поскольку на улице Вольфа еще лежала бомба замедленного действия.

Ночью 6 ноября подводная лодка Л-3 прошла без лоцмана, бакенов или огней маяка из Кронштадта в Ленинград через Морской канал и вверх по Неве. Она должна была занять позицию у набережной Лейтенанта Шмидта, но не могла пройти через лед около Горного института и бросила там якорь. Несколько моряков-подводников сошли на берег, в снежную метель, чтобы повидать семьи, находившиеся в Ленинграде. Над головой немецкие самолеты, в городе бушевали пожары. На борту лодки температура была 12° выше нуля. Официант постелил белую скатерть на столе в кают-компании, подал горячее какао. Врач отыскал в своих запасах вино, и подводники довольно весело отметили праздник. Но так его отмечали немногие.

Сергей Езерский, корреспондент «Ленинградской правды», записал свои впечатления об этой ночи:

«Полночь. Город тих и пустынен. Замерли широкие улицы, площади. Ни огонька. Сплошная тьма. Холодный ветер взбивает небольшие снежные вихри. Грохот артиллерийских орудий. Вспышки залпов отражаются в низко нависших облаках. Близкий взрыв. Немцы ведут обстрел города. На перекрестках и мостах – патрули. Они вопрошают сурово: «Стой! Кто идет?»

Не было празднования 7 ноября. И демонстраций не было. И на Дворцовой площади никто не принимал парад. Никаких торжественных заседаний в Смольном или в Таврическом дворце. Вывесили несколько красных флагов на улицах, на зданиях Зимнего дворца, из окон домов. Не было знамен, провозглашавших наступление 24-й годовщины Октябрьской революции. Вишневский, всегда стремившийся отыскать возможность поднять моральный дух людей, находил передачу великолепной. Жданов не выступал. По радио выступили председатель Ленсовета Попков, командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант М.С. Хозин, писатель Николай Тихонов и некоторые другие. «Ленинградская правда» задала тон своей передовицей: «Будет холодно – мы перетерпим; выдержим – и победим». Николай Акимов поставил в Театре комедии единственную в Ленинграде премьеру – «Пасынки победы», патриотическую пьесу о войне 1812 года. Холодный, темный театр был наполовину пуст.

Холодно и темно… Такими словами чаще всего описывали 24-ю годовщину революции в Ленинграде. Однажды в начале ноября Саянов шел по Невскому. Наступили сумерки. Ветер подгонял прохожих, раскачивал вывески над магазинами, взметал снежные вихри, загораживая все пути, шумел в пустых трубах. Люди, почерневшие, укутанные в зимнюю одежду, шли торопливо, не останавливаясь. Они не разговаривали. Неподалеку падали снаряды, никто не обращал внимания. Торопились перейти через невские мосты мимо гранитных набережных. На реке, где стояли военные корабли, все сковано льдом, лишь кое-где у берега попадалась прорубь, над которой клубился пар. Люди теперь носили домой воду из проруби, так как трубы замерзли.

Город серый, гранитный. В нем царствовал ветер. Иногда в почтовых ящиках люди находили странные послания, на листках бумаги с самого начала слова звучали страдальчески: «Лишь Бог спасет Ленинград. Молитесь! Пришло время апокалипсиса. Христос на вершинах Кавказа».

И действительно, время апокалипсиса…

8 ноября 39-й германский моторизованный корпус во главе с генералом Шмидтом захватил Тихвин в 80 километрах от Волхова, нарушил железнодорожную связь между Большой землей, включая Москву, и дорогой через Ладогу, по которой доставлялись грузы. В тот день Гитлер выступил с речью в Мюнхене и заявил: «Ленинграду рассчитывать не на что. Он падет рано или поздно. Его никто не освободит. Кольцо блокады не разорвать никому. Ленинграду суждено погибнуть от голода».

Все это была правда – или почти правда. Ленинград не сдался, но был обречен. По немецкому радио гремели духовые оркестры, а нацистские радиокомментаторы, говоря о Ленинграде, повторяли вновь и вновь: «Ленинград будет вынужден сдаться, а немецкие солдаты не прольют при этом свою кровь».

Казалось, что так и будет. Как накормить город? Ленинград охватила паника, отчаяние. Как свирепый ветер, понеслась по Невскому весть о падении Тихвина, ее передавали друг другу. Пресса, конечно, хранила молчание. Сколько же еды осталось в городе? Очень мало – гораздо меньше, чем представляли себе ленинградцы, но семь человек все же об этом знали. И 9 ноября они все сосчитали: муки на 7 дней, крупы на 8, жиров на 14, сахара на 22 дня. Мяса нет, ни единой тонны в запасе. На другой стороне Ладожского озера имеется запас муки на 17 дней, крупы на 10, жиров на 3, мяса на 9 дней, но озеро так сейчас бушует, в нем столько льда, что вряд ли могут пройти корабли.

Поезда с продовольствием не могли подойти к Ленинграду ближе крохотного полустанка Заборье в 160 километрах от Волхова. От Заборья до Ладоги расстояние свыше 200 километров, нет даже лесной дороги. Но даже если проложить дорогу, смогут грузовики пробиться через это расстояние? Сколько времени потребуется? Не умрет ли от голода весь Ленинград?

Ответы на вопросы вселяли ужас, но какой это ужас, знали только семеро, и прежде всего – Павлов.

Нельзя терять время, надо спасать город – если его еще можно спасти.

Чрезвычайные меры…

В Ленинграде немедленно уменьшили военный паек. Прежде бойцам на передовой ежедневно давали 800 г хлеба, горячий суп и тушенку. Теперь норму сократили до 600 г хлеба и 125 г мяса. Для тыловых частей – 400 г хлеба и 50 г мяса.

Павлов понимал, что, если продолжать сокращать нормы, установленные для гражданского населения, это неизбежно ускорит всеобщую смерть от голода. Гражданское население и так не в состоянии поддерживать свое существование. Оставалась надежда, что лед скоро затвердеет на Ладожском озере, тогда можно будет возить через него продовольствие. Предстояло понижение температуры.

Жданов и Ленинградский военный совет пошли на риск и решили сохранить нормы хлеба на существующем уровне. Если замерзнет озеро, нормы удастся сохранить. Ежедневно их внимание привлекал термометр. Температура снижалась, но озеро никак не замерзало. Прошло 5 дней, запасы кончались. Выбора не было.

13 ноября нормы в городе опять снизили: рабочим – по 300 г хлеба в день. Всем остальным – по 150 г.

Таким образом, ежедневное потребление муки сократилось до 622 тонн. Павлов знал, что и при таком потреблении ее хватит лишь на несколько дней. Он ждал. Он так ждал, чтобы установился прочный лед! Но лед был тонкий, и озеро не замерзало. К 20 ноября срок истекает, закончится мука. И норма была снова урезана – зверски: рабочим до 250 г, всем остальным – до 125 г (это 2 тонких ломтика). Бойцы на передовой получали 500 г, по 300 г в тыловых эшелонах.

В этот именно день главный редактор «Ленинградской правды» Золотухин пришел к Сергею Езерскому и попросил написать передовицу, в которую войдет сообщение об ужасной новости.

«Было всегда почетно писать передовую статью, – вспоминал Езерский, – а в этот раз – какая тяжкая задача».

Он пошел к своему столу; его стол находился в литературном отделе, занимавшем часть редакционного подвала, весьма тесный угол, не светлый, не темный, не холодный и отнюдь не теплый. Сотрудники тут спали на кушетках, а когда не было места – на письменных столах. Бетонный пол всегда залит водой, ходить надо по деревянным дощечкам.

Передовица начиналась так:

«Большевики никогда ничего не скрывали от народа. Они всегда говорят правду, какой бы жестокой она ни была. Пока длится блокада, невозможно ожидать улучшения положения с продовольствием.

Чтобы продержаться, пока будет отброшен враг, пока будет разорвано кольцо блокады, мы должны сократить нормы снабжения продовольствием. Трудно? Да, трудно. Однако выбора нет. И это должен понять каждый…»

Новые нормы довели ежедневное потребление муки до 510 тонн. Сейчас Павлову приходилось кормить примерно 2 500 000 человек, расходуя 30 вагонов муки в день.

Случай неслыханный! Он снизил дневное потребление муки примерно на 75 %.

Вот цифры:

С начала блокады по 11 сентября – 2100 тонн.

С 11 сентября по 16 сентября – 1300 тонн.

С 16 сентября по 1 октября – 1100 тонн.

С 1 октября по 26 октября – 1000 тонн.

С 26 октября по 1 ноября – 880 тонн.

С 1 ноября по 13 ноября – 735 тонн.

С 13 ноября по 20 ноября – 622 тонны.

С 20 ноября по 25 декабря – 510 тонн.

Эти нормы обрекли на смерть тысячи людей, по некоторым подсчетам – половину жителей Ленинграда. Жданов знал об этом, Павлов тоже. Но у них не было выбора.

Жданов вызвал секретарей комсомольских организаций. На этих молодых людей падет главный удар, ляжет бремя спасения города в условиях надвигающейся трагедии.

«Заводы начинают закрываться, – сказал Жданов. – Нет ни электричества, ни воды, ни продовольствия. После падения Тихвина мы во втором, более узком кольце окружения. Задача задач – организация жизни рабочих: вдохновить, вселить мужество, стойкость, несмотря на все трудности. Вот ваша задача».

13 ноября состав хлеба опять изменился, начиная с этого дня хлеб содержал 25 % «пригодной в пищу» целлюлозы. 300 человек мобилизовали для сбора «съедобной» сосновой и еловой коры. Каждому району города приказано было заготавливать 2–2,5 тонны «съедобных» опилок в день.

В людей вселился ужас. Вера Инбер шла с мужем по площади Льва Толстого. Уже было два воздушных налета, теперь немцы обстреливали район из орудий. Вечер, скользкие тротуары. И внезапно в темноте возле булочной дрожащий голос: «Голубчики… родные… помогите».

Старуха. Упала в темноте. Она совершенно одна. Над головой гудят самолеты, бьют орудия. Подняли ее на ноги, торопливо пошли дальше. И опять старуха: «Родные… Я карточки хлебные потеряла! Помогите же. Я без вас не найду».

К собственному ужасу, Вера Инбер услыхала свои слова: «Мы не можем, ищите сами…»

Но муж ее молча пошарил по ледяной земле, нашел старухе ее карточки, потом они быстро ушли по Петропавловской улице, и Вера Инбер понять не могла, что на нее нашло.

Потерять продовольственную карточку означало верную смерть. У подруги Лукницкого имелась племянница, которая пошла со своей матерью в магазин и там кто-то вырвал у обеих из рук их карточки. До конца месяца они остались без всякой еды, подруга Лукницкого отдала им свою карточку, а сама пыталась прожить на водянистом супе, который получала в столовой своей больницы. Когда он высказал ей упрек, она сердито ответила: «Одно дело, когда голодает взрослый, и совсем другое, когда ребенок».

В коммунальной квартире Евгении Васютиной все время плакала маленькая дочка ее приятельницы Зины. Ребенок голодал. На рынке можно было за 100 г сахара достать фунт хлопкового масла, пол-литра водки или жестяную печку за килограмм хлеба. Редко теперь встречались кошки, а также вороны и ласточки. 26 ноября Елена Скрябина узнала, что в городе ежедневно умирает 3000 человек. И в этот день совершенно неожиданно появился у ее двери незнакомый красноармеец и вручил банку с кислой капустой. Будто манна небесная!

А температура снижалась, 11 ноября – до минус 15 градусов,

14-го – до минус 20. Лукницкий уверен был, что холод погубит немцев, но не понимал, что сначала он, видимо, убьет голодающий Ленинград.

«За все время блокады ноябрь внушал наибольшую тревогу, – пришли к выводу авторы официальной истории Ленинграда, – дело не только в трудностях, дело в неопределенности. Война есть война, трудно было заранее предсказать, как будут развиваться события в связи с Ленинградом. Фашистское командование могло предпринять новое наступление в направлении Свирьстроя или Вологды. Такую возможность нельзя было исключить».

Вера Инбер записала в дневнике 28 ноября:

«Тревожит будущее Ленинграда. Недавно профессор З. сказал: «Моя дочь весь вечер провела в подвале, искала кошку». Я готова была поздравить его дочь с ее любовью к животным, но З. вдруг сообщил: «Мы их едим». А в другой раз тот же З., страстный охотник, заявил: «Моя жизнь будет кончена, когда я убью свою последнюю куропатку. И мне кажется, я ее уже убил».

По мере того как положение Ленинграда ухудшалось, повсюду распространялись слухи. В конце ноября, например, все откуда-то слышали, что с 1 декабря хлеб выдавать больше не будут, что с этого числа взрослые станут получать хлопковый жмых, а дети – галеты. Надорванные нервы были не в силах это выдержать, в немногие продовольственные магазины ринулись сотни людей. 25 ноября свыше 2000 человек ворвались в универмаг на Васильевском острове.

Громадная очередь выстроилась у молочного магазина № 2 Смольнинского района, где давали соевое молоко. Прозвучали сирены воздушной тревоги, но очередь не исчезла, и люди терпеливо ждали. Что ни дадут, все будет лучше, чем то, что дадут после 1 декабря.

«Я прождала с 4 часов ночи, – сказала одна женщина, – не ела весь день». «Я не могу идти домой, – сказала другая. – Мои дети умирают с голоду»

Снаряды попали в середину очереди, свалились на землю убитые и раненые, другие в ужасе разбежались. Но через полчаса уцелевшие опять стояли в очереди в ожидании, пока укутанные продавщицы, как сказочные снегурочки, дрожащими от слабости и холода пальцами оторвут талон и выдадут кусочек хлеба из шелухи.

1 декабря, идя по улице Вольфа, Вера Инбер увидела нечто такое, чего в жизни своей не видала, – детский труп на салазках. Вместо того чтобы положить в гроб, труп ребенка туго завернули в белую пеленку, сквозь нее проступали отчетливо очертания ножек, грудки. Странное зрелище, напоминает что-то из Библии или Древнего Египта. Она не знала, что скоро это станет зрелищем столь обычным, что внимания прохожих больше не будет привлекать.

1 декабря наступил 92-й день блокады. 91-й день прошел после падения Мги. Об ожидавшей Ленинград участи знали только семь человек. Участи страшной, им самим не верилось в то, что предвещали зловещие цифры.

Глава IV

Самая долгая зима

Я к ним подойду. Одеялом укрою,

О чем-то скажу, но они не услышат.

Спрошу – не ответят…

А в комнате трое, но двое не дышат.

Я знаю: не встанут.

Я все понимаю…

Зачем же я хлеб на три части ломаю?

«Когда будет снята блокада?»

Адмирала Пантелеева чрезвычайно удивляло, что в течение всего октября и в ноябре ленинградцы полагали, что блокада вот-вот кончится. Даже в то время, когда сократили нормы и когда их потом сократили еще и еще раз, друзья говорили Пантелееву: «Скажите, пожалуйста, Юрий Александрович, когда планируют снять блокаду?» Сомнений в том, что блокаду можно снять, у них не было, для них это был вопрос времени; словно они выясняют, думал Пантелеев, когда прибывает из Москвы скорый поезд «Красная стрела».

Пантелеев заверял друзей, что блокаду прорвут очень скоро. Но он знал, что это далеко не соответствует истине, что с каждой неделей положение ухудшается, а не улучшается, что на деле все усилия прорвать блокаду лишь сделали положение города еще более тяжким.

Первая серьезная попытка сломать кольцо немецкой блокады, предпринятая Жуковым, была отчаянным риском. Жуков перебросил две дивизии и бригаду морской пехоты через Неву на участок под названием Невская Дубровка, северо-западнее Мги. Но войскам удалось лишь захватить пятачок на южном берегу реки, и не более того. Жуков предпринял еще несколько продолжительных попыток, включая высадку морского десанта у Петергофского дворца. Но все безуспешно, в Петергофе морские пехотинцы почти полностью были уничтожены.

И Москва, и Ленинград знали: необходимо что-то предпринять. 12 октября Сталин послал телеграмму, приказав Ленинграду начать контрнаступление, 15 октября прибыл генерал Н.Н. Воронов, чтобы обеспечивать выполнение приказа.

Воронов лишь около двух недель не был в родном городе, но этого срока хватило, чтобы вступить в опасный конфликт с начальником сталинского НКВД Лаврентием Берией. Спор возник, когда Сталин задал вопрос о предоставлении 50 тысяч винтовок войскам НКВД, а Воронов ответил, что не понимает, зачем это нужно. Берия, как и Сталин, по национальности грузин, стал давать объяснения на грузинском языке, но Сталин рассердился, прервал Берию и сократил до 10 тысяч количество винтовок. Берия винил Воронова и сказал ему: «Погоди, вытянем из тебя жилы». После такого обещания Воронов рад был вернуться в Ленинград. С собой он вез небольшой конверт – на тонкой папиросной бумаге был изложен приказ Ставки о прорыве Ленинградской блокады.

Когда Воронов прибыл с приказом Ставки, генерал Иван Федюнинский созвал заседание Ленинградского военного совета; решено было начать наступление почти немедленно, 20 октября. Одновременно перейдут в стремительную атаку 54-я и 55-я армии и невская оперативная группа, оперативное соединение на Неве. Верховное главнокомандование уточнило, что почти все мобильные силы на Ленинградском фронте будут участвовать в операции – 8 стрелковых дивизий, не менее 100 60-тонных танков КВ, крупнокалиберная артиллерия, все имеющиеся реактивные орудия «катюши» и вся, какую только удастся собрать, авиация, включая остатки авиации Балтийского флота.

В сущности, Федюнинский мог мобилизовать лишь 63 тысячи человек, 475 орудий и 97 танков (из них 59 КВ). Немцы, по его подсчетам, имели 54 тысячи человек и 450 орудий.

Ленинградское командование приказало всем политработникам, вероятно с целью воодушевить войска, принять все возможные меры «по пресечению пустых и вредных разговоров» о предстоящем прибытии с востока новых армий для освобождения города. «Город Ленина в состоянии сам себя освободить. У нас имеется все, что нужно: оружие и люди».

Это был смелый, но не слишком умный призыв.

С самого начала «освободительное» наступление обречено было на неудачу. Нацисты предприняли собственное наступление за четыре дня до запланированного наступления Красной армии. Генерал Рудольф Шмидт, командир 39-го моторизованного корпуса, при поддержке 1-го армейского корпуса нанес удар 4-й и 52-й советским армиям на решающем участке. Русские вскоре стали отступать в беспорядке. Несколько дней они вели отчаянные бои, чтобы не дать немцам создать второе, более тесное кольцо блокады вокруг города.

Советские армии, 4-я и 52-я, были расположены восточнее и немного южнее Ленинграда, охраняя железную дорогу, подходившую к Ленинграду с востока через тихвинский железнодорожный узел. Если бы генерал Шмидт захватил Тихвин, он бы лишил русских единственного пути, по которому они могли доставлять продовольствие, топливо и боеприпасы к Ладожскому озеру для дальнейшей отправки в Ленинград. Захват Тихвина решил бы судьбу Ленинграда. Единственной альтернативой явилась бы доставка грузов к портам Ладожского озера по диким лесным тропам на расстояние 350 километров. Даже исходя из русских норм, невозможно было в достаточной мере снабжать таким способом город, в котором еще оставалось примерно 3 млн человек, гражданских и военных.

Старое воинское правило подтверждалось в Ленинграде: если что-то началось плохо, дальше пойдет еще хуже.

Обещанное советское наступление так и не состоялось. Немцы нарушили стабильность положения советских войск, у которых для прорыва блокады просто не хватило сил.

Неизбежно возникали и другие проблемы. Генерал Федюнинский для ленинградского командования был человеком новым, он был моложе многих подчиненных ему командующих армиями. Он попросил генерала Василевского, начальника Генерального штаба в Москве, освободить его от занимаемой должности и при этом подчеркнул, что командующий 54-й армией генерал Хозин – генерал-лейтенант, а он сам лишь генерал-майор. Федюнинский служил под командованием Хозина и являлся командиром батальона, когда Хозин командовал дивизией.

Руководитель ленинградской партийной организации Жданов старался убедить генерала Воронова занять должность Федюнинского. Он хорошо знал его по совместной работе: ленинградец, человек с большим военным опытом, пользующийся авторитетом. Но сам Воронов медлил, проявлял осторожность, зная, с какими трудностями и опасностями ему придется столкнуться. Он подчеркивал, что является заместителем наркома обороны, начальником артиллерии Красной армии, специальным представителем Верховного главнокомандования в Ленинграде. Если он согласится стать ленинградским командующим, Москва может предположить, что он пытается уклониться от этих своих обязанностей. Довод неубедительный, но Жданов был вынужден предоставить Москве принимать решение. И Москва приняла наиболее простое решение. Федюнинскому поручили командование 54-й армией, а Хозина, который ею командовал, назначили на место Федюнинского.

В эти дни роль Воронова кажется по меньшей мере неясной.

«Еще никогда в истории, – пишет он в своих воспоминаниях, – Ленинград не был в таком опасном положении. Спасти его было делом чести нашего поколения».

Но стать ленинградским командующим он отказался и главные усилия направил не на спасение города от немцев, стремившихся задушить его, а на вывоз орудий, снаряжения и припасов из Ленинграда на другие фронты, особенно на Московский фронт.

15 октября в первой беседе с Вороновым после его прибытия Жданов высказал просьбу об увеличении техники и снаряжения. Воронов ответил, что в Ленинграде много военных запасов, что производство снарядов всех калибров следует в ноябре увеличить до миллиона, а в декабре еще больше. И заодно предложил организовать отправку из Ленинграда того, что требуется в других местах, а взамен обещал позаботиться о доставке пороха и прочего, что может понадобиться для производства снарядов.

Под влиянием Воронова в Ленинграде была установлена норма производства на декабрь – 1 722 000 снарядов и мин. (Ее, конечно, не выполнили. К середине декабря производство снарядов снизилось до нуля.) Воронов фактически вывез 452 орудия (среди них 76-мм полевые орудия, 120-мм минометы, 82-мм орудия) и 560 пулеметов 50-мм калибра. Он сообщил в штаб Верховного главнокомандования, что у него есть 5000 снарядных гильз для 76-мм бронебойных снарядов и он может отправлять по 350–370 гильз в одном самолете. (В большинстве случаев он использовал ДС-3 или ТБ-3[165].) В Москве сначала не могли поверить в реальность этих цифр, потом оттуда стали поступать запросы: «А вы бы не могли выслать из Ленинграда побольше? Нагружайте самолеты побыстрей!» К середине декабря он отправил 30 тысяч снарядных гильз.

Создается впечатление, что в задачу Воронова входило извлечь из Ленинграда все последние ресурсы до того, как Северную столицу постигнет окончательная катастрофа. Жестокая логика прослеживается в действиях Воронова. Кольцо вокруг Ленинграда неумолимо сжималось. Ленинград победил в тяжелом сражении в сентябре. В ноябре он мог погибнуть в сражении не столь тяжелом.

По существу, еще одна армия распадалась теперь под ударами немецких сил. 4-я армия под командованием генерал-лейтенанта В.Ф. Яковлева находилась среди унылых болот вдоль реки Волхов, прикрывая подступы к Будогощу и Тихвину, откуда тянулась единственная железнодорожная линия к Ладожскому озеру. Ни Яковлев, ни его командиры не имели опыта борьбы в таких условиях. Дороги – болотистые тропинки на рыхлой земле; погода все холоднее; дождь, переходящий в град и снег. Бойцы постоянно в мокрой одежде.

Яковлев отходил медленно, однако вскоре оказался под угрозой окружения. 23 октября он оставил Будогощ, надеясь удержать Тихвин, но генерал Шмидт искусным маневром добился преимущества.

Тогда встревоженное Верховное главнокомандование в Москве отдало приказ 191-й и 44-й дивизиям, переброшенным на самолете из Ленинграда, оборонять Тихвин.

Но генерал Яковлев бросал в бой резервы, один за другим, не дожидаясь наращивания сил. Это было роковой ошибкой. К 6 ноября положение стало безнадежным. 4-я армия оказалась разрезанной на 3 части. Центральная часть, по-прежнему под непосредственным командованием генерала Яковлева, включала 44-ю и 191-ю дивизии. Она отступала к Тихвину.

Утомленные, измученные, советские войска и думать не могли о праздновании 7 ноября. В некоторых частях провели короткие митинги, но большинство было поглощено ведением боев или отступало среди бескрайних болот. Утром 7 ноября генералу Г.Е. Дегтяреву, руководившему артиллерией, позвонил по телефону генерал Яковлев. «Конечно, – замечает Дегтярев, – это не было поздравление с праздником».

Нацисты старались прорваться через разгромленные советские рубежи, непосредственно угрожая Тихвину. 44-я дивизия оказалась разорванной на две части. Генерал Яковлев, неожиданно встретивший в беспорядке бежавших командиров этой дивизии, приказал им вернуться на позиции и не отступать, а сам тем временем пытался собрать войска, чтобы укрепить фронт.

Напрасные усилия. В ту ночь Военный совет 4-й армии собрался в Березовике, деревне, расположенной севернее Тихвина. Больше не было сомнений в том, что немцы захватят железнодорожный узел. Поздно ночью генерал Дегтярев в сопровождении нескольких человек по болотистым проселочным дорогам отправился в Тихвин, чтобы там руководить отправкой грузов. Уже горели нефтехранилища, саперы взрывали полевые склады, раздавался непрерывный грохот. 8 ноября войска генерала Шмидта вошли в Тихвин, последняя связь с Ладожским озером была прервана. Весь день 9-го берлинское радио сообщало: «Внимание! Внимание! Тихвин взят!»

Вокруг Ленинграда складывалось второе кольцо блокады. Немцы находились так близко от Гостинополя (базы, через которую переправлялись ладожские грузы), что могли обстреливать продовольственные склады из орудий. Склады горели, убиты были руководитель погрузочных работ и его заместитель, остальные стали разбегаться. Но один из их товарищей, пожилой красноармеец Алексей Федоренко из Астрахани, остановил бежавших, взял их под прицел своей винтовки. Сначала он тоже побежал вместе со всеми, но быстро взял себя в руки, осознав, что совершает, и под дулом винтовки заставил всех остальных вернуться и продолжать погрузку продовольствия для Ленинграда.

Под влиянием возросшей опасности Жданов направил на Тихвинский фронт одного из наиболее надежных сподвижников. Им был Терентий Штыков, один из руководителей горкома, ведавший военными делами и вопросами безопасности, родившийся в Ленинграде. Он по молодости лет не был участником революции, но стал комсомольцем, рабочим ленинградского завода «Пролетарий» и активистом. Ходил в вечернюю школу, а в 29 лет, с 1936 года, начал делать карьеру партийного руководителя. Через два года стал секретарем Ленинградского райкома партии. С начала войны занимался военными вопросами. А после войны довелось удостоиться особого отличия. Он единственный из близкого окружения Жданова, из всей партийной и советской иерархии, уцелел после жуткого «ленинградского дела» – одной из самых кровавых особых чисток в конце сталинского правления.

А сейчас, в эти критические дни, его послали разобраться в ситуации, сложившейся в Тихвине. Много времени на это ему не потребовалось. Ясно было, что генерал Яковлев утратил контроль над обстановкой. Штыков тут же отправился в Свирицу, где находился штаб генерала Мерецкова, командующего 7-й армией, оборонявшей реку Свирь к северо-востоку от Тихвина. Падение Тихвина угрожало позициям Мерецкова. 7 ноября они позвонили в Москву, состоялся их разговор с Василевским, потом со Сталиным. Сталин сообщил, что у него нет никаких резервов. Он предложил передать Мерецкову командование частями 4-й армии, которые находятся рядом с его позициями. Смена командования произошла 9 ноября, через день после падения Тихвина. Мерецков немедленно направил свои резервы к позициям разбитой 4-й армии. Сам он вылетел на самолете к Великому Двору восточнее Тихвина, где, по его данным, находился штаб 4-й армии. Самолет приземлился в сумерках, подняв снежный вихрь, остановился. На первый взгляд казалось, что территория пуста. Один из спутников Мерецкова сказал: «Может быть, наши войска ушли? Ни самолетов, ни людей». Другой добавил: «А мы на каком самолете приземлились?»

Мерецков почувствовал облегчение, когда увидел подходившего к самолету майора, который сообщил им, что получил приказ уничтожить аэродром и уйти.

В деревянном бараке на краю поля Мерецков собрал оставшихся бойцов и произнес бодрую речь, обещая, что немцы через несколько дней будут выброшены из Тихвина. Он видел, что многие воспринимают его слова с сомнением, что люди находятся в подавленном настроении. После долгих дней отступления, неудачных боев, тяжелых потерь они утратили веру в победу. Он беседовал с командирами. В большинстве своем они отступали через Тихвин и не могли объяснить, почему город сдали так быстро, почему не обороняли. А объяснение, как Мерецков понял впоследствии, самое обычное: дивизии истекали кровью, во многих осталось не более тысячи бойцов, они были отрезаны от остальных, лишились оружия, генерал Яковлев потерял контроль над ними.

Прежде всего надо было восстановить порядок и уверенность в войсках. Мерецков стал собирать уцелевших командиров. Среди них был генерал Дегтярев. Измученный, в грязи, он только что прибыл из Тихвина, где оставался до конца, пытаясь вывезти продовольственные запасы. Дегтярев пребывал в большой тревоге, зная, что Мерецков строг и требователен. Его совсем не радовала возможность предстать перед новым командующим сразу после падения Тихвина, он считал себя виновным в этой потере. Мерецков холодно поглядел на него долгим, испытующим взглядом. 40-летний генерал – крепко сложенный, полные губы, глаза холодные, серые. Он глядел пристально, прищурив глаза.

«Хочу спросить вас, – произнес Мерецков, – почему во время отступления ваша артиллерия не сумела выполнить задачу?»

Сердце у Дегтярева замерло, он не знал, известно ли Мерецкову, что его, как и многих других командиров Красной армии, в 1938 году репрессировали, а накануне Второй мировой войны «реабилитировали». И теперь, когда зашла речь о его вине, он уловил знакомую постановку вопроса. Он пожал плечами и сказал: «Я готов нести ответственность за наше поражение в Тихвине».

На общепринятом в Красной армии языке это означало готовность быть расстрелянным. Он стоял молча. Мерецков поднялся, вышел из-за стола, стал ходить взад и вперед по комнате; сел, взял карандаш, снова положил; наконец сказал: «Хорошо, что вы готовы принять ответственность, но это не главное. Что теперь делать, как нам не повторить ошибок?»

Теперь Дегтярев смог перевести дыхание. Его не расстреляют!

Да, впереди была задача нелегкая. Немцы уже поворачивали на север к Волхову. Они в нескольких километрах от Волховстроя, где расположена крупная гидростанция, увековечившая революцию, обслуживающая район Ленинграда. Ее построили в 1926 году, она была первой в ленинском плане электрификации России.

Потеря Волхова может повлиять на судьбу Ленинграда, если Тихвин еще не повлиял на нее.

Волхов защищала 54-я армия. С 26 октября ею стал командовать генерал Федюнинский, после того как они с генералом Хозиным поменялись местами. Федюнинский – командир способный, энергичный. После падения Тихвина он потребовал у Ленинграда подкреплений и получил одну дивизию, 3-ю гвардейскую.

«Больше дать вам нечего, – посетовал Хозин. – И теперь нечего, и в будущем».

Тревога Федюнинского возросла, когда он увидел, что отступает его правый фланг, где были остатки 4-й армии под командованием начальника штаба генерала Ляпина. Человек нерешительный, слабый (так казалось Федюнинскому), он организовал тыловые базы так далеко от фронта, что не мог обеспечить доставку ресурсов.

10 ноября Федюнинский отправил телеграмму Верховному главнокомандованию с просьбой передать ему части 4-й армии, которыми командовал Ляпин. Он сообщил также: «Если это сделать сегодня, то тогда еще можно спасти положение. Если это сделать завтра, то будет поздно. Падет Волхов»

Командный пункт Федюнинского находился в лесу, в блиндаже настолько небольшом, что в нем одновременно помещались не более 4–5 человек; отсюда Федюнинский руководил армией. Когда он ждал ответа на свою телеграмму, прибыли Дмитрий Павлов, возглавлявший продовольственную службу Ленинграда, и капитан В.С. Чероков, командовавший Ладожской флотилией.

Павлов сразу приступил к делу.

«Как вы считаете, – спросил он, – мы сможем удержать Волхов или надо начать вывоз складов? Скажите мне откровенно».

Федюнинский рассказал о своей телеграмме, и в то время, когда они разговаривали, его вызвали к телеграфному аппарату. Прибыл незашифрованный ответ – его просьба удовлетворена, он может забрать оставшиеся части 4-й армии, на него возлагается оборона Волхова.

Телеграмма с подтверждением пришла поздно вечером 11 ноября, а передача командования должна была состояться в 6 утра на следующий день.

Федюнинский, Павлов и Чероков немедленно отправились в деревню Плеханово, где находился штаб генерала Ляпина. Большой, вполне мирный поселок, над крышами домов из труб шел дымок, женщины несли воду из колодца, из амбара с лаем выскочил пес. Они нашли домик, где располагался штаб, по телефонным проводам и стоявшей возле него машине, старательно замаскированной ветками ели.

– Где генерал Ляпин? – спросил Федюнинский у дежурного.

– Он отдыхает, велел его не беспокоить, – ответил дежурный командир.

– Разбудите! – приказал Федюнинский.

Ляпин явился не спеша, одевание заняло у него определенное время. Федюнинский сообщил о передаче командования и добавил: «Видимо, сегодня к вечеру вам надо быть на фронте».

Затем Федюнинский предпринял следующий шаг – надо было получить разрешение уничтожить в случае надобности Волховскую гидроэлектростанцию, чтобы она не попала в руки немцев. 12 ноября он получил разрешение, затем вызвал генерал-майора Чекина, ведавшего инженерной службой, и приказал готовить станцию к уничтожению. Большая часть оборудования была уже вывезена, последние грузы отправили 5 ноября. Из 10 турбин остались только две небольшие – в основном для обеспечения Волховстроя и военного командования. Осталось всего 26 работников станции во главе с директором И.Ф. Жемчужниковым, им было приказано в случае, если немцы прорвутся, запустить турбины без смазки, чтобы их разрушить. Отряд саперов, которым лично командовал генерал-майор Чекин, заложил под гидростанцию взрывчатку.

Но Чекин имел право произвести взрыв только по личному указанию Федюнинского, а Федюнинский намеревался отдать такой приказ лишь в самом крайнем случае, поскольку станция исторически была связана с Лениным и революцией.

Немцы были уже в нескольких километрах от станции. Но Федюнинский считал, что ее можно спасти. Он категорически приказал своим войскам не отступать, его приказ подписали также член Военного совета В.А. Сычев и секретарь Ленинградского горкома Г.X. Бумагин. В войсковые части были направлены политработники и пропагандисты. Все сводилось к одному: каждый рядовой солдат или командир, который отступит, будет отдан под трибунал и расстрелян.

Федюнинский отнюдь не шутил. Последней обороняла Волховскую станцию от немцев 310-я пехотная дивизия. Ему позвонил полковник Замировский, старый друг, с которым они вместе служили еще на Дальнем Востоке. Немцы атакуют его командный пункт, что делать? Он явно надеялся, что Федюнинский позволит отойти, но Федюнинский приказал: «Продолжай сражаться. Если не можешь удержать врага на расстоянии, деритесь на КП».

«Есть!» – отвечал Замировский. Через два часа он снова позвонил: отогнал немцев на километр.

«Хорошо, – сказал Федюнинский. – Если будете каждые два часа отгонять на километр, к вечеру ваше КП окажется в безопасности. Счастливо!»

Появилась надежда, но возникла новая напасть – совсем уж с неожиданной стороны, – страшная зубная боль. Федюнинский жевал табак, прикладывал к щеке бутылку с горячей водой, полоскал рот водкой. Ничего не помогало. А поблизости ни одного зубного врача. Наконец он вызвал военврача.

– Который зуб? – спросила женщина-военврач. – На правой стороне у вас рядом три зуба.

– Откуда я знаю? – стонал Федюнинский. – Все три выдирайте!

Она пожала плечами, достала инструменты и вырвала три зуба. Боль утихла. И Федюнинский снова стал предпринимать попытки спасти Волхов.

Тем, от кого зависела судьба Ленинграда, ноябрь запомнился как самый тревожный из всех тревожных месяцев. Все более гнетущими становились новые сводки Совинформбюро. Бушевало сражение за Москву, и никто не знал, удержится ли советская столица.

Не сомкнется ли железное кольцо, сдавившее горло Ленинграда? В сущности, были проблемы еще более безотлагательные. Будут ли немцы продолжать наступление, захватят ли они восточные берега Ладоги, соединятся ли с финнами, двинутся ли на восток в направлении к Вологде, железнодорожному узлу северо-восточнее Москвы? Не окажется ли Москва в окружении, как Ленинград? Такая возможность была не исключена.

В этой критической ситуации Михаил Калинин, председатель Президиума Верховного Совета СССР, ленинградец, в прошлом рабочий Путиловского завода, человек пожилой, уважаемый (таких немного было в правительстве), обратился с личным письмом в Государственный комитет обороны, то есть к Сталину. Он писал:

«Трудность и опасность положения, в котором находится Ленинград, явно возросли. Мне представляется существенно важным отыскать и установить надежные пути снабжения Ленинграда в зимних условиях – на санях, машинах или воздушным путем. Немцы явно преследуют далекоидущую цель, стремятся к Вологде, чтобы отрезать нас от возможности иметь связь с Америкой».

Калинин предлагал, чтобы одному из членов Государственного комитета обороны или другому ответственному лицу было поручено разработать практические меры, чтобы не дать немцам осуществить свои планы.

На этот раз Сталин принял предложение Калинина.

«Ваши соображения насчет Ленинграда и Вологды, – ответил он, – совершенно правильны и вполне своевременны. Мы предпримем все необходимые меры».

16 ноября был отдан приказ о специальных воздушных перевозках, в Ленинград следовало доставлять не менее 200 тонн высококалорийных продуктов ежедневно, включая 135 тонн супов и каш в виде концентратов, 20 тонн колбасы и свиной тушенки, 10 тонн сухого молока и яичного порошка, 15 тонн масла и 20 тонн жиров. Военно-воздушным силам было приказано предоставить для отправки продуктов 24 тяжелых транспортных самолета и 10 тяжелых бомбардировщиков. Для спасения города этого было далеко не достаточно, и нормы редко соблюдались, но все же это была помощь[166].

По указанию Сталина Верховное главнокомандование отдало приказ о немедленном наступлении с целью отвлечь противника от Волхова и освободить Тихвин. Однако было далеко не ясно, какой это даст результат. А тем временем Ленинград находился на грани гибели.

Жданов пригласил в свой кабинет в Смольном членов Военного совета для того, чтобы выяснить, какую можно оказать помощь в период предстоящих операций. Командующий фронтом генерал-лейтенант М.С. Хозин отсутствовал, он все время был в 52, 4 и 54-й армиях, так как там разрабатывались планы наступления.

Руководителю инженерной службы полковнику Бычевскому Жданов показался исключительно усталым. Астма его усилилась, дыхание резкое, неровное, от усталости крупное лицо обрюзгло. Лишь сверкали темные глаза. Он взял длинную папиросу, смял картонный мундштук и сказал: «В Ленинграде положение очень трудное, и, если мы не примем мер, оно станет критическим. Надо продумать, какую помощь мы можем оказать войскам на Волховском фронте».

Во время обсуждения коснулись вопроса о возможности укрепления небольшого плацдарма Красной армии возле Невы на Невской Дубровке. Ранее были предприняты неимоверные усилия для удержания этой позиции. Накануне ночью были переправлены через Неву последние легкие танки из ленинградских резервов. Восемь из них нацисты уже уничтожили, а остальные 6 зарыли в землю, превратив их в стационарные огневые точки.

«При таких условиях почти нет смысла говорить о наступлении с плацдарма, – заметил командовавший бронетанковыми частями на фронте генерал Н.А. Болотников. – Чтобы помочь 54-й армии, нужны тяжелые танки, без них пехота ничего не может сделать. Спросите у Бычевского, как переправить танки КВ. Понтонов у него нет, и Нева почти вся замерзла».

Секретарь горкома Кузнецов с тревогой спросил: «Вы предлагаете оставить немцам плацдарм?» Кузнецов казался еще более усталым, чем Жданов, худое лицо вытянулось, нос с горбинкой резко заострился, глаза лихорадочно блестели.

При обсуждении особенно отмечалось опасное положение Ленинграда. Для того чтобы переправить по льду танки, Бычевскому требовалось огромное количество проволочных сетей. Он полагал, что сможет где-нибудь в городе их найти, но понтоны надо изготовить на заводе, и он просил Жданова разрешить, чтобы городская электростанция дала для их производства 5000 киловатт электроэнергии. Жданов достал из кармана потрепанный блокнот. «5000 дать не могу, – сказал он. – Может быть, удастся 3000». Бычевский так тяжело вздохнул, что Жданов поглядел на него с удивлением. А Бычевский при этом сказал, что его понтонеры получают в тыловом эшелоне по 300 г хлеба в день, у них просто нет сил на выполнение работы. Жданов обещал на это время дать им фронтовую норму – 500 г.

Напряжение начало сказываться на Жданове и других руководителях. Эти люди, и гражданские, и военные, обычно работали по 18, 20 или 22 часа в сутки, спать большинству из них удавалось урывками, положив голову на стол или наскоро вздремнув на кушетке в кабинете. Питались они несколько лучше остального населения. Жданов и его сподвижники, так же как и фронтовые командиры, получали военный паек: 400 или более граммов хлеба, миску мясного или рыбного супа и по возможности немного каши. К чаю давали один-два куска сахара. При такой диете они худели, но не изнурялись, никто из главных военных или партийных руководителей не стал жертвой дистрофии. Но их физические силы были истощены, нервы расстроены, большинство из них страдало хроническими заболеваниями сердца или сосудистой системы.

У Жданова острее, чем у других, проявлялись признаки усталости, изнеможения, нервного истощения. Однажды в ноябре он отправился на фронт, чтобы лично посмотреть, в каких условиях находятся зимой боевые части. Через линзы телескопа он увидел, что в расположенных вокруг Шлиссельбурга немецких частях для маскировки военные облачены в белые полушубки и лыжи. А на красноармейцах по-прежнему черные шинели и ватники, лыж у них не было.

Вернувшись в Смольный, он вызвал генерал-лейтенанта Лагунова, начальника тыла, и спросил, почему нет зимнего обмундирования у советских войск. Лагунов отвечал, что приказ относительно зимних маскировочных халатов был отдан с опозданием, их не удастся подготовить за 5–6 дней. На армейских складах лыж мало, есть лыжи у гражданских спортивных клубов, но потребуется время, чтобы их прислали.

Лагунов был одним из лучших друзей Жданова, командир понятливый, аккуратный, честный. Но теперь, в неистовом гневе, Жданов стал обвинять Лагунова в бездеятельности и безответственности.

«Даю три дня! – кричал он. – Если за это время не будет лыж и маскхалатов – помни, мы в осажденной крепости, где всех нарушителей судят строго по законам военного времени».

Иначе говоря, за 72 часа Лагунов должен достать лыжи и маскхалаты или будет расстрелян. К счастью, ему удалось выполнить приказ.

24 ноября Верховное главнокомандование отдало приказ о совместном выступлении трех армий – 54, 4 и 52-й. Первой должна была ударить 4-я, за ней 1 декабря – 52-я и 30 декабря – 54-я.

30 ноября генерал Мерецков открыл заседание Военного совета, лицо его было смертельно-бледным. Зазвонил вдруг секретный телефон ВЧ из Москвы, Мерецков снял трубку. «Говорит Кремль», – сказал телефонист. Генерал Дегтярев и его коллеги тихо сидели, слушая и наблюдая. Очевидно, говорил член Государственного комитета обороны. Судя по ответам Мерецкова, речь шла об ужасном положении Ленинграда.

Они слышали, как Мерецков сказал: «Я прекрасно понимаю положение защитников Ленинграда. Но нам тоже нелегко. В Тихвине появилась новая немецкая дивизия, 61-я пехотная. У врага по-прежнему большой перевес в численности».

Затем кто-то сказал: «Подождите минуту!»

Мерецков молчал, нервно потирая высокий выпуклый лоб. Всем стало ясно, что предстоит разговор со Сталиным. Члены Военного совета замерли на своих местах.

Мерецков ничего больше не пытался объяснять, лишь слушал, время от времени повторяя: «Понятно… Я приму меры… Будет сделано».

Разговор был коротким. Повесив трубку, Мерецков опять провел рукой по лбу, затем молча подошел к карте, долго стоял у нее, наконец повернулся к членам совета с невеселой улыбкой на лице.

– Такие дела, – произнес он, – а вы обижаетесь, когда я вас распекаю!

Он молча походил по комнате и наконец сказал:

– В течение ближайшего часа едем к войскам. Едем все.

Сталин не шутил. Через три дня он прислал особую комиссию в штаб Мерецкова. Ее возглавлял ужаснейший бандит из НКВД, помощник Берии Г.И. Кулик[167]. Многие советские военные утверждали, что, командуя в сентябре 54-й армией, он проявил невежество и трусость и это сыграло важную роль в трагедии Ленинграда. Генерал Воронов, например, всю вину за то, что Ленинград попал в окружение, возлагает на Кулика. Но Кулик по-прежнему пользовался доверием Сталина и Берии, а теперь его послали контролировать планы Тихвинского наступления.

Кулик по очереди подверг перекрестному допросу каждого из командиров Мерецкова. О подготовке артиллерии говорил Дегтярев, который отметил, что у немцев нет недостатка в боеприпасах, но признал, что по количеству орудий 4-я армия превосходит немцев.

Кулик свирепо накинулся на него: «Почему же вы с таким превосходством в артиллерии не расчистили путь до Тихвина для пехоты?»

Дегтярев пытался объяснить, что у него лишь 5–6 орудий на километр фронта.

«Сидите у себя в штабе и не знаете, что делается в войсках! – орал Кулик. – Вас давно надо было расстрелять. Из-за вас потеряли Тихвин».

«Трудно сказать, чем это могло для меня кончиться», – вспоминал потом Дегтярев. Его защитил Мерецков, и Кулик в конце концов угомонился, бормоча угрозы.

Утром 5 декабря Мерецков перешел в наступление, за каждым его шагом наблюдал Кулик.

В заключение произошел еще один неприятный разговор. Мерецков и Кулик пытались запросить у Москвы дополнительные боеприпасы. Но как раз в это время начиналось наступление, которое должно было отогнать Гитлера от столицы и нанести ему первое серьезное поражение. Поэтому из Москвы ответили, что все, какие имеются снаряды, нужны ей самой.

К счастью, войска Мерецкова отчаянно рвались вперед через снежные заносы глубиной 1,5–2 метра, при температуре 20–30 градусов ниже нуля. День за днем они приближались к Тихвину. Мерецкова поддерживали 54-я армия Федюнинского, наступавшая с севера, с помощью 60-тонных танков КВ, которые, словно чудом, были доставлены по льду Ладожского озера. Чтобы уменьшить их вес, приходилось демонтировать орудийные башни[168].

Странный случай произошел в период последнего наступления. Немцы объявили по радио, что генерал Федюнинский покончил жизнь самоубийством. Жданов позвонил ему по телефону и пожелал долгих лет жизни, а на следующий день по телефону ВЧ позвонила жена из Свердловска, ничего не знавшая про слухи о самоубийстве мужа, она была рада возможности с ним поговорить.

8 декабря 4-я армия Мерецкова ворвалась в Тихвин, и к 9 декабря город снова был прочно занят советскими войсками. Немцы пробыли там ровно месяц.

Возвращение города на 70-й день блокады явилось первым реальным признаком того, что фронт вокруг Ленинграда удержать возможно, что не удастся сомкнуть второе кольцо вокруг Северной столицы, что не сбудется мечта нацистов прорваться на восток к Вологде и отрезать Москву от Америки.

Это совпало с гитлеровской директивой № 59, которую он подписал 8 декабря. Группе армий «Север» предписывалось усилить контроль за железной дорогой и шоссе, ведущими от Тихвина и Волхова на Колчаново, с целью обеспечить возможность соединения с финнами в Карелии.

Тихвин – это настоящая победа. Но никто не знал наверняка, спасет ли это Ленинград и миллионы ленинградцев. Новая жизнь начиналась для них, новый мир, где скелетоподобные тени погибают от голода, а вокруг ни тепла, ни света, ни транспорта.

9 декабря остановились все ленинградские трамваи, продолжали действовать лишь несколько линий, по которым перевозили боеприпасы. А 90 трамвайных вагонов на 8 остальных маршрутах остановились. Отныне ленинградцы будут ходить пешком. По ледяным, занесенным снегом улицам – слабыми, усталыми шагами. «В городе почти нет электричества, – писал в своем дневнике 2 декабря директор Северного кабельного завода А.К. Козловский. – Сегодня и на заводе нет электричества».

Павел Лукницкий вернулся в Ленинград с фронта ночью 8 декабря. 11 декабря в 11 часов 30 минут вечера он сел за стол и написал в дневнике:

«Темная ночь. В этой комнате, как и во всех других в этом доме на улице Щорса, как почти во всех домах Ленинграда, – мороз и полная тьма. Да… Тихвин освобожден в самый критический момент. Вчера вечером объявили об «изменении трамвайных маршрутов». Но почти все трамваи перестали ходить. Сегодня «Ленинградская правда» вышла на двух страницах вместо четырех. Много новых разрушений. На улицах снежные сугробы. Люди с изможденными лицами бредут медленно – словно темные тени на улицах. И все больше гробов, грубо сколоченных гробов, их тащат на санках, оступаясь и скользя, ослабевшие родные. Хуже всего тьма… и голод, и холод, и тьма…»

Ленинград одержал еще одну победу. Но выживет ли он?

Фашисты считают, что не выживет. Генерал-полковник Гальдер, летописец вермахта, записывал 13 декабря: «После того как все попытки противника уничтожить наш плацдарм на Неве оказались безуспешными, командующий армейской группой полагает, что можно подождать: весь Ленинград – накануне голодной смерти».

Дорога жизни

Вечером 19 ноября капитан Михаил Муров и его транспортный отряд работали на Пулковских высотах на Ленинградском оборонительном рубеже, устанавливая новую колючую проволоку на подступах к досам.

В ноябре в Ленинграде ночь наступает в 3 часа дня. Солнце уже давно зашло, когда Муров получил приказ немедленно прибыть к Ленинградской товарной станции для перевозки грузов в неизвестном направлении. Его это удивило – какие могут быть переезды в условиях блокады; но пришлось поехать в Ленинград с отрядом, состоящим в основном из ополченцев. Тем, у кого в городе были семьи, он разрешил на минутку забежать домой по пути на станцию.

Отряд шагал по холодным, продуваемым ветром улицам. Кругом почти ни души. И никаких звуков, кроме отдаленного грохота орудий, везде полная тьма, даже луна не сияет на небе. Они шагали мимо неясных очертаний разрушенных домов. То выбитое окно, то проломленная крыша. Под их жесткими валенками хруст разбитого стекла, троллейбусы и автобусы неподвижно застыли в снегу, как замерзшие динозавры. Ленинград казался вымершим городом. Некоторым бойцам удалось навестить семьи, побыть с ними в короткие, часто горестные мгновения. Другим не удалось.

На товарной станции они присоединились к уже собравшимся там частям, погрузились в холодные вагоны, где окна были забиты картоном и фанерой. Поезд тронулся внезапно и резко, тихим ходом пополз в темноте. Было утро, когда войска высадились в изрытом воронками рыбачьем поселке Коккорево на замерзшем берегу Ладожского озера. Там командир назначил Мурова начальником санного отряда, составившего часть колонны, которая должна была проехать через Ладогу и доставить в Ленинград первые грузы по ледовой трассе.

План ледовой трассы был разработан еще в середине октября. Ленинградский военный совет отдал приказ начальнику тыла генерал-лейтенанту Ф.Н. Лагунову начать подготовку, так как после успешного наступления нацистов под командованием генерала Шмидта становилась все менее вероятной возможность в ближайшем будущем разорвать кольцо блокады.

Лагунов уже занимался усовершенствованием несложного оборудования Ладожского порта, чтобы повысить тоннаж грузов, переправляемых через капризное озеро на судах Ладожской флотилии. У него было около 20 тысяч рабочих, которые строили пристани и склады в Осиновце и Коккореве на ленинградской стороне, а также в Кобоне, Лаврове, Новой Ладоге и Войбокало на восточном берегу.

Никто не знал наверняка, можно ли построить ледовую дорогу. Ладога, или озеро Нево, как его называли в древности, было крупнейшим в Европе, хотя за пределами России о нем знали мало. Его длина – 200 километров, ширина между максимально удаленными друг от друга точками – около 130 километров. Наибольшая глубина – 200 метров, но в южной части между Шлиссельбургом и Волховом мелко, от 18 до 45 метров.

Часто на озере бушевали штормы, особенно осенью, продолжались они до 6–7 дней. У Лагунова было мало сведений о состоянии льда. Очевидец, который 30 лет был смотрителем маяка на острове Сухо, сообщал, что обычно с 20 октября до 20 января был отрезан от берега, поскольку лед то замерзал, то вновь таял. И переход по льду очень опасен: лед часто перемещается, двигается.

Один ленинградский ученый исследовал порядок формирования льда на озере. Лед толщиной 10 сантиметров образуется при +23° (по Фаренгейту. – Примеч. перев.) за 64 часа, при +14° за 34 часа, при +4° за 23 часа. 30 сантиметров льда откладывается за 24 дня при +23°, а при +5˚ за 8 дней.

Лед толщиной 10 см выдерживает лошадь без поклажи. Чтобы выдержать лошадь, которая тащит сани с грузом в 1 тонну, требуется лед толщиной в 17,5 сантиметра. А чтобы мог пройти грузовик с 1 тонной в кузове, нужен лед толщиной 20 сантиметров.

Таким образом, очевидно, что для массовой доставки грузов толщина льда как минимум должна составлять 20 сантиметров.

Судя по весьма неполным статистическим данным, образование льда в Шлиссельбургском заливе редко начиналось до 19 ноября, а часто не раньше начала января. Но когда формирование льда заканчивалось, он имел обычно толщину 90—150 сантиметров, был достаточно крепок для любого использования.

У русских был довольно большой опыт передвижения по ледовым трассам. Они наступали по льду в период Зимней войны с Финляндией, в частности совершили нападение на Выборг и 50-километровый ледовый поход в районе Ухты. Ранее, во время Гражданской войны, через Волгу около Свияжска была проложена трасса длиной около километра и по ней ходили поезда. Еще одна ледовая железная дорога проходила через участок озера Байкал, когда строилась Транссибирская магистраль, другая – через реку Колу возле Мурманска во время Первой мировой войны.

Но создание прежних дорог никогда не было таким сложным или срочным, как создание дороги через Ладогу.

У Ладоги было много особенностей. Например, уровень воды сильно менялся при ветре, мог расти или падать на 45—120 сантиметров за несколько часов – даже зимой.

Предполагалось, что трасса будет иметь длину 30–50 километров. На ленинградской стороне она присоединится к слабо оснащенной железнодорожной ветке. В довоенное время эту ветку обычно использовали для экскурсий, протяженность ее равнялась 56 километрам, и она была связана с 5 отдельными ленинградскими железнодорожными станциями.

3 ноября Ленинградский военный совет приказал начать эксплуатацию дороги, как только лед достаточно затвердеет. Если до падения Тихвина ледовая дорога через Ладогу имела первостепенное значение, то теперь это был вопрос жизни. Другой возможности доставлять в Ленинград продовольствие не было. Конечно, несколько тонн в день можно привозить воздушным путем, но этого не вполне хватило бы для войск, защищавших город, а гражданское население, свыше 2 500 000 человек, умрет за несколько недель. Пока озеро не замерзнет, ничего нельзя было сделать. Но падение Тихвина означало, что надо строить новую наземную дорогу к Ладоге, приказ об этом Ленинградский военный совет отдал 8 ноября. Дорога должна была проходить от Новой Ладоги через не известные никому деревни Карпино, Ямское, Новинка, Еремина Гора, Шугозеро, Никульское, Лахта, Великий Двор и Серебрянское – до Заборья. Это были такие мелкие деревеньки, что их можно было найти лишь на картах данного района. Дорогу надо было построить за 15 дней и перевозить по ней минимум 2000 тонн в день[169].

350 километров дороги тянулось вдоль старого ярославского тракта, по одному из лесных старинных путей бывшей России. Дорога кружила среди болот, заросших кустарником и клюквой, среди озер и густых лесов. Многие места были вообще не заселены, многие представляли собой полнейшую целину. Обеспечить перевозку потока грузов по такой извилистой дороге в глухую пору суровой российской зимы, при неимоверных потерях грузовиков, саней, людей – идея весьма оптимистическая, почти безумная. Но выбора не было. Строить дорогу – или умереть.

Крестьян, колхозников, красноармейцев тыловых подразделений – всех, кого было возможно, послали на строительство дороги. Тем временем с 8 по 10 ноября велось воздушное наблюдение за ходом образования льда. Лед уже появился, раньше, чем он обычно появляется на Ладоге. Летчики сообщали, что формирование льда началось во всей южной части озера, за исключением большого открытого водного пространства, которое вклинивается прямо в намеченную трассу.

15 ноября дул сильный северный ветер. По сообщениям наблюдателей, лед быстро уплотнялся во всей южной части озера.

День 17 ноября – серый, темный, холод лютый. Солнце взошло много позднее 9 утра. А за час до этого по новому льду пошли две разведывательные группы. Одна, под руководством А.Н. Стафеева, обследовала лед в окрестностях Осиновца и Коккорева, двух портов на ленинградской стороне, другая, под командованием лейтенанта Леонида Соколова, в которую входили 30 человек из 88-го стройбата, проверяла дорогу от Коккорева до острова Зеленец и до Кобоны, расположенной на восточном берегу. Все были в белой маскировочной одежде, каждый нес личное оружие и продовольствие. Группы оснащены были инструментами, включая топоры и альпенштоки, все в группе были связаны друг с другом веревками, у некоторых имелись спасательные пояса. В этот мрачный ноябрьский день им пришлось идти навстречу ледяному ветру, каждые 100 метров они отмечали вехой с флажком, обозначая таким образом будущую трассу и облегчая себе возвращение. Толщина льда составляла в среднем 10 сантиметров – почти тот минимум, при котором допускается хождение.

Дойдя почти до середины пути, отряд впервые встретил незамерзшую воду. Осторожно повернули на север, стали продвигаться по ледяному полю, наполовину погруженному в воду, наконец вышли снова на твердый лед. Один из участников перехода, Н.И. Астахов, провалился под лед, но его спасли. Часы тянулись медленно. Люди продвигались по льду осторожно, не спеша. А на берегу майор А.С. Можаев, волнуясь, ждал от них сообщений. Наконец позвонили из Смольного: обещано доложить к 6 вечера о результатах ледовой разведки, где же доклад? Майор Можаев угрюмо ответил, что сам ждет сообщений.

Далеко за полночь группа добралась до Кобоны, лишь в 4 часа утра Можаев смог доложить в Смольный Жданову, что получил от Соколова сообщение: группа, свернув на север, долгим обходным путем вышла к Кобоне. И Можаев с уверенностью сказал, что дорогу можно открывать.

Он больше не мог ждать, сел верхом на серую лошадь, поехал через лед по вехам, установленным проходившей здесь группой, и через 4 часа оказался в Кобоне, к удивлению своих разведчиков. Теперь толщина льда составляла уже 12,5—25 сантиметров, а огромная полынья быстро затягивалась. Температура снизилась примерно до 8° ниже нуля.

19-го генерал Лагунов сам прибыл в Коккорево. В качестве проводника он взял с собой одного из местных рыбаков и поехал через лед на легковой машине М-1 по трассе, обозначенной флажками. Автомобиль не был оборудован для поездки по льду, скользили колеса, пришлось ехать медленно, внимательно обходя трещины и борозды. Но к концу дня он вернулся в Ленинград и доложил Жданову, что через несколько дней можно начать регулярные перевозки. В тот же вечер, после резкой полемики между Лагуновым и Ждановым, Ленинградский военный совет утвердил решение о том, чтобы дорогу открыть немедленно.

Именно за этим решением последовал приказ о переводе капитана Мурова и его бойцов с Пулковских высот на берега Ладоги. Там, около покрытого льдом озера, Муров с некоторым недоверием оглядел свою команду. Половина бойцов никогда прежде не имела опыта обращения с лошадьми, среди них были ученые, даже артисты. А лошади! Кожа да кости, такие слабые, что еле могли тянуть пустые сани. У Мурова была единственная надежда: может быть, на другой стороне озера найдется овес или сено? Вот только уверенности в том, что лошади туда доберутся, конечно, не было. Многие из них не были на зиму подкованы; к счастью, в санях нашелся ящик с подковами, и некоторых лошадей все же подковали.

Когда караван уже собрался в путь, к Мурову подошел командир, видимо политработник, и сообщил, что норма в Ленинграде опять снижена. В тот день, 20 ноября, дневную норму для рабочих снизили до 250 г, для всех остальных – до 125 г. Норму для фронтовиков сократили с 800 до 600 г хлеба еще 8 ноября. Теперь снова сократили до 500 г. Остальным военным выдавали по 300 г, около половины буханки.

«Продовольствия в городе осталось на два дня, – сказал комиссар. – Больше нет ничего. Конечно, лед еще очень тонкий, некрепкий. Но невозможно ждать! Дорог каждый час».

И через несколько минут отряд тронулся вперед по сероватому льду. Было 350 возчиков, расстояние между санями 30–35 метров, колонна растянулась километров на восемь. Возле берега стоял генерал Лагунов, наблюдая за выходом колонны. Он сказал Мурову, что люди слишком легко одеты. Действительно, температура нулевая, а у людей даже нет зимних ватников. Но колонна двинулась в путь, во главе ее – Соколов на худой, но шустрой белой лошади. Расстилалось вокруг тоскливое, бесконечное озеро, лошади вскоре покрылись изморозью.

Колонна упорно продвигалась до 9-го километра, где была широкая расселина. Разведчики вели поиск в течение часа и наконец направили сани на юг. Временами под ногами лошадей образовывались трещины. Солнце, так и не поднявшееся высоко, снова стало опускаться за горизонт, когда колонна подошла к острову Зеленец, где был объявлен двухчасовой привал. Выдали по 800 г хлеба – почти недельную норму рядового ленинградца – и чай с сахаром. Но не было фуража. Некоторые возчики своим хлебом делились с лошадьми. К середине вечера достигли Кобоны. Там, пока в сани грузили муку и пищевые концентраты, возчикам дали паек, в него входили галеты, сахар, макароны и хлопковый жмых. Но для лошадей опять ничего. Муров был в отчаянии, это могло иметь роковые последствия. Он не мог надеяться, что лошади выдержат путь назад, 30–50 километров по льду с нагруженными санями.

Он вспомнил способ, который использовали кавалеристы во время Гражданской войны: соскоблил снег, а под ним обнаружилась прошлогодняя трава – корм для лошадей. Многие возчики отдали также лошадям хлопковый жмых.

Рано утром, еще до рассвета, колонна вышла на ленинградскую сторону озера. Первые скудные тонны продовольствия прибыли по ледовой дороге в Ленинград. Открыто военное автомобильное шоссе № 101 – Дорога жизни! На 83-й день блокады.

Несколько дней основным транспортом на этой дороге были лошади с санями. Лед в некоторых местах имел толщину всего 17,5—20 сантиметров. Генерал Лагунов собрал около 1100 лошадей и саней, но на первых порах ограничил вес грузов – от 80 до 100 килограммов. Если сравнивать с тем, что требовалось Ленинграду, это – капля в море.

22 ноября ночью на западный берег прибыла первая колонна грузовиков, 60 в общей сложности, во главе с майором В.А. Порчуновым. 23-го доставили в Ленинград 33 тонны муки. На следующий день лишь 19 тонн. Порчунов потерял во время первого перехода полуторатонный грузовик вместе с шофером. А многие машины везли в первый день бензин, керосин, чтобы уменьшить страшную нехватку топлива в Ленинграде.

Но хотя ледовая дорога уже существовала, немедленно спасти от голода Ленинград она не могла. 25 ноября Ленинград получил 70 тонн продовольствия, 26 ноября – 154, 27 ноября – 126, 28 ноября – 196 и 29 ноября – 128 тонн. 30 ноября была оттепель, через озеро перевезли всего 62 тонны. С 23 по 30 ноября доставили только 800 тонн муки – двухдневный запас при самой минимальной, обрекающей на голод норме (Ленинград потреблял теперь около 510 тонн муки в день). При таком снабжении ленинградцам все равно предстояло умереть от голода, просто немножко медленнее. Через семь дней 40 грузовиков затонули на дне озера.

Склады, откуда шла доставка, находились рядом, в Новой Ладоге. Перевозки через лес по изрытому колеями пути от Заборья не производились до 6 декабря, несмотря на все усилия крестьян и красноармейцев. Когда дорогу закончили, во многих местах она оказалась такой узкой, что не могли пройти грузовики. Транспортировка грузов со станции снабжения до ленинградской стороны озера требовала 10–20 дней. Грузовикам требовалось две недели, чтобы кружным путем добраться от Заборья в Новую Ладогу и назад, проходя в среднем 30–40 километров в день.

Жданов решил направить своего сподвижника, секретаря горкома Т.Ф. Штыкова, в Вологду: там находился контрольный пункт, через который осуществлялось снабжение Ладоги.

Штыков должен был ускорить доставку продовольствия. С этой целью 25 ноября он прибыл в Вологду. Вологодская партийная организация предусматривала отправку значительных запасов продовольствия в помощь Ленинграду, проблема была в том, как ускорить их поступление на станцию снабжения в Заборье и на подсобную базу около Подборовья.

Штыков доложил о сложившейся критической ситуации, и вологодские руководители постарались ускорить транспортировку. Железнодорожные перевозки затрудняло отсутствие топлива. Городских и сельских жителей отправили в лес рубить деревья, затем бревна подвозились к паровозам. Обычное железнодорожное сообщение через Вологду было прекращено, для того чтобы уступить дорогу поездам с продовольствием. Поездам этим установили специальные номера, причислили их к «серии 97». В тот миг, как прибывал поезд «97», чтобы запастись водой и топливом, железнодорожники бросали все дела и старались ускорить его продвижение.

В первые дни потеряли множество грузовиков. Немцы часто обстреливали дорогу из орудий, атаковали с бреющего полета. Особую опасность представлял собой «9-й километр», там во льду были трещины, а местами лед вдруг оказывался недостаточно твердым. Было потеряно столько грузовиков, что Жданов специально созвал заседание Военного совета и спросил Лагунова: «Не кажется ли вам, что мы потеряем весь транспорт и останемся без грузовиков?»

Лагунов ответил, что договорился с вице-адмиралом Ф.И. Крыловым и, как только лед затвердеет, затонувшие грузовики достанут со дна.

Еще большее количество грузовиков было потеряно на трудном пути через лес в Заборье. За три дня 350 грузовиков пришлось оставить из-за снежных заносов на участке Новая Ладога – Еремина Гора. Два транспортных отряда потеряли 94 грузовика, машины в основном скатывались под откос, ведь края склонов не были обозначены. В целом потеряли 1004 грузовика на ледовой дороге через Ладогу и на лесной трассе. Уход за машинами также был непростой задачей, одно время бездействовали 1300 грузовиков, ожидавших ремонта.

Когда лед затвердел, все больше трасс прокладывали через озеро, к середине зимы их было 60, общая их протяженность составляла почти 1500 километров.

Но в декабре ледовая дорога работала медленно, слишком медленно, это не соответствовало ни расчетам Жданова, ни нуждам Ленинграда.

Начиная с декабря дело несколько улучшилось, и вовсе не потому, что грузовики пошли быстрей или укрепился лед.

Улучшение было связано с возвращением Тихвина 9 декабря. В тот день в распоряжении Ленинграда имелся запас муки на 9—10 дней, сюда также входило все, что было на сохранившихся складах Новой Ладоги на восточном берегу озера. Хлеб, который давали Ленинграду, почти полностью изготавливался из «пищевой» целлюлозы, опилок и мельничной пыли. Такое питание не могло сохранить жизнь, и количество смертей возрастало с каждым днем. Ленинграду требовалось минимум 1000 тонн в день – и не только продовольствие, но и керосин, бензин, боеприпасы.

Даже если бы дорога, проходившая через Заборье, работала с максимальной эффективностью, можно было бы рассчитывать на 600–700 тонн, не более.

Но возвращение Тихвина все изменило.

«Без преувеличения можно сказать, – пишет Дмитрий Павлов с характерной для него сдержанностью, – что поражение немецко-фашистских войск под Тихвином и возвращение Северной железной дороги до станции Мга спасло от голодной смерти тысячи людей».

Это восстановило движение по железной дороге Тихвин – Волхов и связь с Новой Ладогой, а также к концу декабря дорогу на Войбокало. К 25 декабря опасная, трудная, мучительная транспортировка из Заборья прекратилась[170].

Помогло еще и то, что для перевозок через Ладогу стали использовать полуторатонный грузовик ГАЗ-АА и вскоре трехтонный ЗИС-5. Эти грузовики могли ездить по льду со скоростью 30, 48 и даже 64 километра в час, они на час с небольшим сократили время транспортировки, меньше находились под орудийным огнем, и закаленные водители совершали по 2–3 поездки в день.

На льду созданы были вспомогательные службы – первоклассные станции, пропускные пункты, ремонтные мастерские, отряды по расчистке снега, мостовики (устанавливавшие деревянные переезды там, где были слабый лед или полыньи). Вскоре на ледовой трассе работало 19 тысяч человек.

Жданов и Кузнецов лично приезжали сюда в поисках средств ускорения перевозок, установили нормы (2,4 тонны в день для грузовиков ГАЗ-АА), ввели премиальную систему, реорганизовали управление системой снабжения и сумели увеличить доставку до 700 тонн к 22 декабря и до 800 тонн к 23 декабря.

Но это крохотное улучшение наступило слишком поздно. Смерть шествовала по ленинградским улицам. В центральном Куйбышевском районе комитет партии бился над задачей беспрецедентной – как организовать вывоз трупов из местной больницы на кладбище. Трупы сотнями скапливались во дворах.

У секретаря горкома Кузнецова однажды был неприятный разговор в Смольном с генерал-майором П.А. Зайцевым. Зайцев жаловался, что из-за отсутствия достаточной поддержки он за три дня боев потерял 800 человек. Но Кузнецов мрачно заметил: «Как вы думаете, для чего мы забираем с фронта саперов? Чтобы взрывать динамитом братские могилы и хоронить гражданское население».

В декабре умерло 53 тысячи человек, столько же, сколько за весь 1940 год. Это в 5 раз больше, чем в ноябре, когда, по неполным, конечно, данным, умерло 11 085 человек. Члены партии брели, шатаясь от слабости, в райкомы, клали на стол свои партбилеты и уходили, тихо произнося: «Завтра я умру…»

Однажды Жданов вызвал генерала Михаила Духанова, получив сообщение об опасной вспышке дизентерии среди ребят в школе-интернате. С подозрительностью, свойственной советским бюрократам, он полагал, что администрация школы, возможно, ворует, лишая детей еды.

Духанов, едва только рассвело, явился в школу, надеясь поймать воров с поличным. Он проследил за получением продуктов со склада, поступлением их на кухню и приготовлением еды, проверил также результаты инвентаризации. Все было в порядке.

Пока дети завтракали, он стоял рядом. 25 г хлеба и кружка горячей воды с солью. Он пошел в общежитие. Ребята, которые были еще в силах, надев тяжелые ватники, пошли на улицу разбирать на топливо деревянный дом. Другие равнодушно лежали на койках. На обед они ели 50 г хлеба, крохотный кусочек масла, немножко супа из мороженой свеклы и каплю каши, на вид состоявшей главным образом из льняного жмыха. Генерал Духанов заметил, что многие дети часть супа и каши спрятали в банки. Он думал, что они собираются съесть это позже, но ошибся. Те, кто мог еще ходить, вскоре появились в своих тяжелых ватниках, они шли домой навестить родных, почти все сжимали в руках стакан или баночку с едой для умирающей матери, брата, сестры. Генерал Духанов собирался их остановить, поговорить с ними, но вдруг понял, что сказать нечего. В тот вечер он вернулся и доложил Жданову, что дело не в краже, а в нехватке еды.

Он спросил Жданова, правильно ли сделал, не остановив детей, когда те уходили.

Жданов медленно произнес: «Я бы сделал так же».

Он отвернулся, взял телефонную трубку: «Говорит Жданов. В пределах 40 минут майорам Гнидину и Витте открыть заградительный огонь по фашистским полкам. Зачем? Чтобы фашисты понесли тяжелые потери. Доложите о выполнении приказа».

Жданов повесил трубку и обратился к генералу Духанову: «Идите домой отдыхать. Спасибо за доклад. Мы немедленно эвакуируем этих детей».

Примерно в это же время отряд лыжников с линкора «Марат» был послан в ночную разведку через лед, чтобы выявить немецкие орудийные позиции вокруг Петергофского дворца. Они увидели, что исчезла созданная Михаилом Козловским огромная статуя Самсона, которая увенчивала Большой каскад, сходящий к морю: статую сняли и отправили в Германию.

Когда моряки сообщили о своем открытии, «Марату» было приказано специально открыть заградительный огонь по немецким позициям вокруг Петергофа – в наказание за воровство.

Ночью 23 декабря состоялась беседа Жданова и Штыкова, только что вернувшегося из Вологды, куда он ездил, чтобы ускорить доставку продовольствия.

«Норму в 125 г надо бы увеличить, – сказал Жданов. – Можешь гарантировать непрерывную доставку продуктов?»

Ответ на вопрос мог иметь решающее значение. Немного подумав, Штыков тихо и торжественно ответил: «Могу».

В тот момент в Ленинграде имелось в наличии муки лишь на 2 с небольшим дня. По ледовой дороге привезли только 16 449 тонн продовольствия за все время – в среднем по 361 тонне в день. На следующий вечер, 24-го, Ленинградский военный совет по инициативе Жданова отдал распоряжение о первом увеличении нормы хлеба – на жалкие 100 г (крохотный кусочек) рабочим и на 75 г всем остальным, включая детей.

Это был, как впоследствии, 25 лет спустя, утверждал Павлов, очень смелый и решительный шаг. Ведь не было резервов на случай какой-нибудь беды или перерыва в доставке. Если что-то случится и опять придется сокращать норму, тогда почти немыслимо даже представить себе ужасные последствия.

Жданов рисковал, но все же надеялся, что перевозки по ледовой дороге будут и дальше возрастать. И – об этом никто из историков прямо не упоминает – страшное число умерших сокращало существенно число живых, которых надо кормить.

Была еще одна причина уверенности Жданова. Он только что побывал в Москве, впервые со времени возвращения в Ленинград в роковые дни конца июня.

В Кремле состоялось заседание, были Сталин, Жданов, начальник Генерального штаба маршал Борис Шапошников, командующий недавно созданным Волховским фронтом генерал Кирилл Мерецков, командующий 26-й армией (вскоре преобразованной во 2-ю ударную армию) генерал-лейтенант Г.Г. Соколов и командующий 59-й армией генерал-майор И.В. Галанин.

Заседание проводилось 11 декабря в обстановке приподнятого, радостного настроения, в условиях, когда возвращен Тихвин, отбит Ростов, когда стремительно и успешно развивает наступление Жуков, когда в результате успешного наступления удалось отогнать от Москвы немцев. Шапошников изложил свой план прорыва ленинградской блокады, главную роль предстояло в этом сыграть Мерецкову с 4, 52, 59 и 56-й (2-й ударной) армиями. 59-я и 2-я ударная как раз в это время переформировывались. Шапошников сказал, что задача Мерецкова отогнать немцев с территории восточнее реки Волхов, пересечь реку и разгромить дивизии на западных берегах. Мерецков затем должен двинуться на северо-запад и совместно с войсками Ленинградского фронта уничтожить силы немцев, блокирующие Ленинград.

Все были охвачены оптимизмом. Шапошников подчеркнул, что Ленинград в кризисной ситуации, что нет возможности ждать, пока войска полностью будут сосредоточены, и лишь тогда начинать операцию. Жданов и генерал Хозин сказали о тяжелых жертвах, которые Ленинград несет в связи с воздушными и артиллерийскими бомбардировками, о растущих жертвах голода и холода. Умирает столько людей, что надо приложить все усилия для снятия блокады.

Решено было продолжить наступление на Волховском фронте, которое уже началось. Наступление должно постоянно возобновляться и продолжаться непрерывно до тех пор, пока Ленинград не будет освобожден, пока не будут сломаны тиски, в которые взяла его группа армий «Север». Участники заседания, преисполненные уверенности, вылетели на север. И, вероятно впервые со времени летнего возвращения, Жданов почувствовал, что судьба ему благоприятствует. Немножко везения плюс тяжелые бои, которые должны вести три группы армий– ленинградская, волховская, северо-западная, – и Ленинград будет освобожден. Город жестоко страдал, но ведь впереди перемены.

Оперативные планы наступления были переданы по радио 17 декабря командирам на Ленинградский и Волховский фронты. Наступление должно начаться 20-го, срок для подготовки самый незначительный, но нельзя было упустить время. После успешного тихвинского наступления Жданов и Мерецков не хотели терять наступательный порыв.

И Жданов, именно под влиянием этих пьянящих надежд, рискнул увеличить ленинградскую норму хлеба.

В час ночи о его решении сообщили дежурившим в Смольном партийным работникам. Рождественское утро. 116-й день блокады. Дежурные спали за письменными столами или сидя клевали носом в подвале, в общей спальне. Их отправили в разные концы города сообщить новость. Температура ниже нуля, по улицам, занесенным огромными сугробами, ветер мел снег. Партийные работники были в лучшем физическом состоянии, чем остальные граждане. И все-таки «по пути на Васильевский остров, – потом вспоминал инструктор Н.М. Рибковский, – мне пришлось 5 раз останавливаться и отдыхать». Хлебные магазины открывались в 6 утра, партийные представители подошли до открытия, сообщили об увеличении норм. Один партийный работник из Выборгского района вспоминал позже, что люди, стоявшие в очереди у хлебного магазина, кричали «ура!». А один старый железнодорожный мастер, по фамилии Петров, разбудил детей, и они плакали, услышав, что получат еще кусочек хлеба.

В день Рождества молчало радио – из-за полного отсутствия электричества. Работала только одна электростанция – «Красный Октябрь». Может быть, поэтому новость об увеличении нормы распространялась медленно. Авторы многих дневников того периода и даже Всеволод Вишневский, ярый оптимист в политике, либо вовсе не упоминают об этом событии, либо упоминают на один или несколько дней позже.

25 декабря музыковед Валериан Богданов-Березовский написал об увеличении нормы в своем дневнике, а также о вещах, еще более неотложных, – финансовый год кончался, фонды Союза композиторов и музыкальный фонд были пусты. «Мы оторваны от Союза композиторов и центрального музыкального фонда, – писал он, – даже не знаем, в какой город они эвакуированы (из Москвы), и они, вероятно, не знают, что в Ленинграде остались музыканты, искусствоведы, не знают, сколько нас. Я недавно узнал, что Комитет по делам искусств находится в Томске, и послал телеграмму М. Храпченко с просьбой установить связь с союзом и музыкальным фондом».

В тот день Богданов-Березовский навестил композитора Малкова на улице Плеханова, тот лежал больной в крохотной (но теплой) клетушке, вроде спичечной коробки. Он также сообщает о смерти другого композитора, А. Будяковского, и, кроме того, пишет:

«Я переживаю большие трудности в связи с тем, что в «Астории» открылся так называемый стационар – лечебно-питательный пункт. На первый срок союз получил три места. Но неотложных просьб так много. Меня особенно взволновал звонок Л. Портова, который с мольбой в голосе несколько раз повторил: «Пожалуйста, сделайте это для меня. Сделайте сейчас. Если на неделю отложить, уже будет поздно. Я не выживу». И несмотря на все это, я смог пообещать ему место лишь на второй срок, вместе с Ф. Рубцовым и А. Пейсиным, они страшно ослабели. В еще худшем положении А. Рабинович, давно болеющий туберкулезом, Б. Дешевов, который почти не может передвигаться, а также И. Миклашевский. Так тяжко выбирать…»

Вера Инбер узнала об увеличении нормы от своего друга, сотрудницы больницы Ефросиньи Ивановны, которая пошла в булочную за хлебом. На площади Толстого Ефросинья Ивановна встретила человека, показавшегося ей не то пьяным, не то сумасшедшим. Он плакал, смеялся, бил себя по голове. Лишь придя в булочную и узнав об увеличении нормы, Ефросинья поняла, что новость привела его в состояние экстаза.

В столовой Дома писателей 26 декабря вечером состоялся митинг. Медленно пробирались писатели сквозь снежные сугробы, минуя трупы, которые появились теперь повсюду.

Вера Кетлинская выступила с речью. «Советские войска прорвали 2 или 3 кольца вокруг города – тихвинское, волховское. Осталась только Мга. Но и это кольцо будет прорвано к Новому году. Увеличение нормы – это первая весенняя ласточка, огромные запасы продовольствия скапливаются в 60 километрах от Ленинграда – 50 000 тонн крупы и макарон, 42 000 тонн муки, 300 тонн мяса. И еще много-много всего! Как только возьмут Мгу, все это повезут в город». Писатели, как серые призраки, сидели вокруг пустого стола и слабо аплодировали. Они надеялись выжить.

Да, была надежда. Жданов был одержим ею. Действительно, много продовольствия спешно направлялось к блокадному кольцу. В Вологду, Тихвин и главные распределительные пункты Ладожской ледовой дороги Анастас Микоян отправил в качестве первоочередных грузов 50 тысяч тонн муки и 12 тысяч тонн остальных продуктов. Наркомат железнодорожного транспорта этому активно содействовал. Микоян и Жданов знали, что в Ленинграде остался запас муки всего на 5 дней. Сквозь ночь летели на север поезда из Рыбинска, Заинска, Саратова, на вагонах начертано огромными буквами: «Продовольствие для Ленинграда». Продукты прибывали в Тихвин, на разрушенную станцию, на запасные пути, их немедленно грузили в машины, которые с грохотом тащились по изрытым колеями дорогам на север, к Ладоге, через лед к ленинградскому берегу.

Наступление генерала Федюнинского, наступление ленинградских войск на Тосно шло так успешно, что Жданов был уверен в освобождении Мги к Новому году.

Чтобы дать умирающим от голода, замерзающим людям надежду, чтобы помочь им дожить до Нового года и возвращения Мги, во всем городе проводились сотни митингов – на заводах, обросших ледяными сосульками (ныне вряд ли хоть один работал – 19 декабря 184 завода перевели на однодневную, двухдневную и трехдневную неделю); в правительственных учреждениях, где все стекла в окнах были выбиты, в жилых домах, где топились маленькие самодельные печки-«буржуйки». Всем сообщили: к 1 января Ленинград будет освобожден, кольцо блокады разорвано, Мга возвращена.

Но Мгу взять не удалось. Еще до Нового года Жданову стало вдруг ясно, что оптимизм, которым он в рождественские дни проникся, не имел достаточных оснований. И открылась ужасная правда, которая состояла в том, что у советских войск нет ни физических сил, ни боеприпасов, чтобы прогнать фашистов. Отчет 10 января показывал, что недоукомплектованность войск Ленинградского фронта составляет 45 %, частей 55-й армии – 63 %. На фронте было 32 дивизии, 14 из них имели до 30 % личного состава. Отдельные пехотные полки насчитывали только 17–21 % положенного им по штату личного состава.

И не было возможности укрепить их ряды. За всю зиму 1941/42 года на Ленинградский фронт добавили только 25 тысяч человек. С 1 октября по 1 мая 1942 года на фронт отправили 17 тысяч или 18 тысяч человек из тыла, из управления, 6000 из строительных частей, 30 277 моряков Балтийского флота. Мобилизовали женщин, главным образом в управление тыла и ПВО, но к июню 1942 года 9000 женщин сражались на передовой. В последние три месяца 1941-го из Ленинграда на фронт было отправлено около 70 тысяч человек, в октябре – 29 567, в ноябре – 28 249 и в декабре – 12 804. В последующие 6 месяцев Ленинград сумел мобилизовать в армию 30 тысяч человек, но из них лишь 8000 в период с декабря по март.

Это вряд ли могло восполнить потери Красной армии. С октября 1941 по апрель 1942 года числилось больных и раненых 353 424, в среднем по 50 тысяч в месяц, или 1700 в день. У большинства были дистрофия и другие болезни, связанные с недоеданием. С ноября 1941 года до конца весны дистрофией заболело свыше 62 тысяч военных. В апреле 1942-го число больных цингой достигло 2000[171]. Зимой 1942 года от болезней, вызванных голодом, в армии умерло 12 416 человек, почти 20 % больных.

Люди ослабели, не могли ни сражаться, ни работать. Юрий Ломан, комиссар автотранспортного подразделения, вспоминал, что видел, как 4 человека производили погрузку туши барана, весившей примерно 16 кг, но не в силах были ее поднять. А.П. Лебедева, секретарь парторганизации фабрики «Красный треугольник», сидела за столом, когда вдруг, качаясь на нетвердых ногах, вошел пожилой изможденный человек. Она его узнала, он работал в цеху. «Дайте мне миску супа, – сказал он. – Если дадите, я завтра вернусь на работу». У Лебедевой еды не было, но она ему налила банку горячей воды, и рабочий залпом выпил, словно не сознавая, что это всего лишь вода. «Спасибо за суп, Лебедева, – сказал он, – пойду теперь в цех, приступлю к работе».

Риск, на который пошел Жданов, себя не оправдал, и Ленинград невероятно приблизился к полной катастрофе. 29 декабря Военный совет собрался на чрезвычайное заседание. Накануне по ледовой дороге было доставлено всего 622 тонны грузов, из которых продовольствие составило 462,2 тонны, почти половину необходимого минимума. К ужасу Жданова, генерала Хозина, Кузнецова и Павлова, 29 декабря количество доставленных грузов снизилось до 602 тонн, из них продовольствия всего 431,9 тонны.

Дорога жизни могла, видимо, стать дорогой смерти.

1 января, на 123-й день блокады, на таблицах, известных только Жданову, Кузнецову, Хозину, Павлову и трем другим руководителям, приведены были данные угрожающие, они показывали, что запасы кончились. Оставалось: 980 тонн муки, 3 тонны зерна, 82 тонны соевой муки, 334 тонны крупы и макарон, 624 тонны мяса и колбасы, 24 тонны рыбы, 16 тонн масла, 18 тонн растительного масла, 102 тонны жира и 33,7 тонны сахара.

Значит, муки менее чем на два дня. Ленинград никогда еще не был так близок к голодной смерти.

Начинались дни, о которых Кузнецов потом сказал: «Было время, когда мы никому не давали хлеба; не потому, что не хотели, а потому, что не было».

В эти именно дни Федор Сапожников, который был водителем грузовика на Ладожской ледовой дороге, человек старательный и невезучий, опять с опозданием доставил муку, он почти каждый день опаздывал. Когда он вернулся в свой барак, то обнаружил, что на доске объявлений вывешено обращение:

«Шофер Сапожников! Вчера из-за тебя 5000 ленинградских женщин и детей не получили хлеба»[172].

И это действительно так. Запас был настолько скуден, что запоздает один грузовик – и в напрасном ожидании у хлебных магазинов тысячи ленинградцев и умирают многие.

Ледовая дорога не справлялась, в сущности, она почти потерпела неудачу. А также и узкая одноколейка, Ириновская, связывавшая Ладогу с Ленинградом. Из-за интенсивности движения, нехватки топлива, плохого оборудования, недостаточного руководства, из-за слабости, болезней и смертей рабочих от холода и голода опять все медленней и медленней шла транспортировка. И к 1 января эта железнодорожная ветка была парализована, за день по ней не проходил ни один поезд.

Начальник дороги Колпаков начинал перевозки с 57 паровозами из имевшихся 252, из которых 27 – маневровые. К концу месяца бывали дни, когда работало не более 28 паровозов. Таким образом, он еженедельно использовал транспорт всего 92 часа, многие паровозы работали меньше трех часов в день. Рабочих у него становилось все меньше. С декабря 1941 до февраля 1942 года на больничном находилось 10 938 мужчин и женщин. Из них 2346 человек умерли, в том числе в январе – 1200. Городской совет послал 5000 жителей расчищать снежные завалы, чтобы дорога могла функционировать. Но лишь 400–500 были в силах прибыть на работу, многие настолько ослабели, что не могли поднять лопату. На эту железную дорогу фашистские бомбардировщики произвели 356 налетов и значительно повредили или вывели из строя сигнальное оборудование, стрелки, запасные пути, пункты выгрузки. Больше не было угля, замерз обслуживавший котлы водопровод. Машинистам приходилось киркой и ломом выковыривать из замерзшей земли угольную пыль. Много грязи было примешано к угольной пыли, и такое «топливо» использовали для разжигания котлов. В декабре 1 паровоз проходил в среднем расстояние в 30 километров.

Снова судьба Ленинграда висела на волоске. Снова Жданов принимал чрезвычайные меры. Начальника дороги сняли за беспорядок, за неспособность организовать работу. Вероятно, его расстреляли[173]. Железнодорожникам на 125 г увеличили норму хлеба, выдали из городских запасов последние тонны угля; в ближние леса на заготовку дров были направлены бригады лесорубов. Три секретаря райкома постоянно оказывали давление, но даже при всем этом в январе отправили только 219 вагонов – лишь часть того, что требовалось.

Не суждено было состояться новогоднему торжеству, которое Жданов обещал ленинградцам. Правда, некоторые шоферы доставили в Ленинград специальные подарки. Накануне Нового года шофер Максим Твердохлеб совершал свою третью за день поездку через Ладогу, обычный груз – 30 баррелей муки. В помещении, где шла погрузка, висело объявление: «Товарищи водители! Если вы привезете 100 кг муки сверх плана, тысячи ленинградцев смогут получить свой хлебный паек».

Твердохлеб попросил дать ему дополнительный груз, и ему выдали десять зарешеченных ящиков, его удивила их легкость, ведь он думал, что это боеприпасы. А затем он ощутил знакомый, но удивительный аромат: мандарины! Это был подарок ленинградским детям от Грузии.

Жданов принимал отчаянные меры. Во главе Ладожской дороги он поставил твердого руководителя генерал-майора А.М. Шилова, а его главным помощником назначил опытного армейского политработника И.В. Шикина, который до войны возглавлял партийную организацию на крупном Горьковском автозаводе. Им было приказано увеличить перевозки до 1200 тонн в день любыми возможными средствами. На ледовую дорогу направили также 700 комсомольцев, установили через каждые 200–300 метров контрольные посты, каждый километр пути охраняли зенитные батареи. Поручили 7-му авиационному корпусу и оставшимся истребителям Балтийского флота отражать удары фашистских штурмовиков. Пустили в эксплуатацию новую короткую дорогу, связавшую Тихвин, Волхов и Войбокало (1 января 1942 года в 5 часов утра).

Температура на ледовой дороге была от минус двадцати градусов до минус сорока, дул бесконечный северный ветер. Лед теперь был такой твердый, что тяжелые танки КВ-60 можно было по нему переправить в находившуюся в боевой готовности армию Федюнинского – их действительно переправляли. Но замерзали насмерть люди, и грузовики застревали.

5 января Жданов обратился с новым призывом к людям, обслуживавшим ледовую дорогу. Обращение было сформулировано весьма решительно. Дорога по-прежнему работает плохо – очень плохо, доставляя в Ленинград лишь треть грузов, необходимых, чтобы выжить при самом скудном уровне существования.

«Снабжение Ленинграда и фронта висит на волоске, – утверждал Жданов. – Население и войска переносят немыслимые лишения.

Быстро исправить положение, удовлетворить нужды Ленинграда и фронта – это все зависит от вас, работников автомобильной дороги, и только от вас».

Ничего другого ни Жданов, ни партия, ни ленинградское военное командование сделать не могли. Теперь все зависело от работников ледовой дороги.

Отупевшие, замерзшие, слабые, часто не в состоянии держаться на ногах, ленинградцы знали, что их жизнь висит на волоске. Но на каком тонком волоске – не знали. Они жили надеждой. Ее взлелеяло увеличение нормы хлеба 25 декабря, ее взлелеяла уверенность, что Мгу возьмут. Они верили в ледовую дорогу, именно в это время они стали называть ее «Дорогой жизни».

Однажды Вера Инбер стояла в очереди у хлебного магазина. Старушка, услышав замечание соседки, сказала: «Это не черный хлеб, а ржаной. Это ладожский хлеб. Самый белый из всех. Это святой хлеб». Старушка перекрестилась и поцеловала шершавую черную буханку.

Этот случай составил несколько строчек поэмы «Пулковский меридиан», которой Вера Инбер согревалась в эти ледяные дни в своей нетопленой квартире. В Ленинграде многие разделяли чувства старушки. Хлеб святой. Они только не знали, когда ели этот хлеб, что каждый шершавый ломтик может стать для них последним.

«Никогда, – пишут авторы официальной истории блокады, – Ленинград не переживал таких трагических дней… Редко вился дымок над заводскими трубами… Остановились трамваи, тысячи людей пешком пробирались через глубокие сугробы на проспектах и площадях… Те, кто не был на работе, в темных квартирах час-другой согревались возле печки-«буржуйки», потом спали в пальто и шарфах, укутавшись всеми теплыми вещами…»

Вечером город погружался в непроницаемую тьму, лишь мерцающий огонь пожаров и багровые вспышки артиллерийского огня освещали по временам погруженные во мрак заводы и кварталы жилых домов. Огромный город, почти утративший жизнь. Голод все больше сказывался.

Ленинград умирал.

Город смерти

Однажды в ноябре поздно вечером из Смольного вышел изможденный усталый человек в форме командира – в тяжелой шинели с меховым воротником и меховой шапке; он прошел мимо досов, укрытых мешками с песком, предъявил пропуск охранявшим Смольный солдатам и свернул на пустынную Тверскую улицу.

Как он впоследствии вспоминал, перед ним тогда предстало нечто вроде сцены из Данте – пустыня, занесенная снегом, слабый свет луны, почти скрытой летящими по небу тучами, и такая мертвая тишина, что в ушах отдавался каждый резкий звук шагов, каждый скрип кожаных сапог по мерзлому снегу.

Он измучился; казалось, каждый порыв ветра пронзает легкие. Снег покрыл его шапку, плечи, все тяжелей становились ноги. Вереница площадей и проспектов, превратившихся в ледяную пустыню. Он – единственное живое существо. Ни домов, ни людей, никаких звуков, только шум ветра да его шаги, его тяжелое дыхание. Как представилось поэту Дмитрию Григоровичу, «петербургские зимние сумерки переходят в глухую ночь… он один… от всех далеко-далеко, в глубокой тьме, среди снежной пустыни, где кружит ветер».

Он подошел вскоре к мосту, ведущему в Летний сад, перешел его. Может быть, это мерещится, он не мог бы сказать наверняка, но показалось, что он видит женщину в черном плаще и черной маске, словно идущую на маскарад. Через мгновение он сообразил, что это не маска, просто лицо закрыто шерстяным платком, теперь многие ленинградцы защищались так от холода и ветра.

В саду, занесенном снегом, он увидел сидящую на скамейке пару; мужчина и женщина прибились друг к другу, словно отдыхая после долгого пути. Он пошел было к ним и чуть не рухнул в смутно виднеющуюся яму. Нет, не просто яму, воронку от снаряда. Он с удивлением глядел на этих людей, сидящих на садовой скамейке, они, казалось, уснули. Не присесть ли ему на минутку тоже? Идя дальше, он заметил вдали человека, несущего какой-то груз; пройдя немного, человек отдыхал, потом шел и опять отдыхал. Груз, который он нес на спине, словно искрился в зыбком свете. Когда человек приблизился, стало ясно, что несет он труп. Несомненно, женский труп, может быть, это его дочь.

Он снова поглядел на тащившего свою ношу человека, но тот исчез, словно его и не было. Ужас охватил, рука потянулась за револьвером, он вытащил его из кобуры, сам не зная зачем, но содрогнулся и пошел дальше через тьму, холод, снег, ветер.

Это был Николай Тихонов, ленинградец по рождению, известный советский писатель. Его не было в родном городе, когда началась война, он вернулся лишь в октябре, когда начинался уже голодный ад.

Тихонов теперь жил в Смольном, на втором этаже в комнате № 139. Вместе с ним там жили поэты Виссарион Саянов, Александр Прокофьев и Борис Лихарев.

Иногда ночью они читали стихи в комнате № 139, делились табаком и едой, спорили, шагая по коридорам. Борис Лихарев писал:

Ночь блокады темна,

Как еще далеко до рассвета!

Мы разделили табак,

Тот, что дан в дополненье к пайкам.

Коридорами Смольного

За полночь бродят поэты

И под гул артиллерии

Пишут воззванья к полкам.

Иногда они собирались в той квартире, где Саянов впервые услышал о начале войны, из окна которой он тогда видел белые паруса на голубой Неве. Теперь все теснились возле дымящей самодельной печки, жгли в ней ножки от кухонного стола, слушали звуки метронома по радио, который стучал, когда не было передач, курили папиросы «Золотая осень» (изготовленные из сухих древесных листьев), пили горячий чай или горячую воду, читали стихи и спорили до рассвета.

В другие ночи собирались в квартире Тихонова на Петроградской стороне возле Тучкова моста или в квартире Прокофьева, также на Петроградской стороне, возле Биржевого моста. Где бы ни встречались, везде было холодно и темно. Однажды утром в конце ноября Тихонов пришел в Смольный и сообщил товарищам, жившим в комнате № 139: «Вчера ночью написал поэму с предельной откровенностью».

Это была известная поэма о войне «Киров с нами». Друг Тихонова Прокофьев находил, что это новое слово в литературе: «В железных ночах Ленинграда по городу Киров идет». Поэма воскрешала в памяти образ ленинградского руководителя, убийство которого в 1934 году вызвало к жизни одну из наиболее зверских сталинских чисток. Это было произведение в высокой степени вдохновляющее, творческое, патриотическое. В нем уловлен был дух великого города, ведущего смертельную борьбу. Не столь ясно было, может ли эта поэма «попасть в струю» и понравиться Сталину. Все же в дни мучительных страданий Ленинграда она стала легендой.

Писатели и поэты были счастливей обыкновенных ленинградцев, могли отдаться творческому труду и в какой-то мере забыть об окружающих страданиях. Но лишь отчасти.

Дневник Всеволода Вишневского, величайшего оптимиста среди писателей, показывает, насколько это было трудно.

19 ноября он сделал такую запись:

«Вчера вечером думали о недавнем прошлом… «Стрела»… театры… рестораны… любимые блюда (от которых слюнки текут)… шашлык по-карски, харчо, зелень, зелень… миндаль, борщ, киевские котлеты, пироги, шампанское… А в действительности… сегодня суп и каша. Завтра суп и каша. Какая скука».

На следующий день (20 ноября):

«Нам военный паек сократили до 300 г хлеба. Однообразная еда. Мы шутили: «Это эффективней кисловодского курорта».

Шутки невеселые, как та каша, которую давали на завтрак. В тот же день он снова писал в дневнике:

«Кто-то позвонил: «Умер военно-морской поэт Лебедев. Какой талант! Романтик… Погиб на подводной лодке. Служил на флоте 12 лет».

Действительно, Алексей Лебедев умер.

Вере Петровне это казалось немыслимым. Даже тогда, когда пришел желтый листок от командования Балтийского флота, где было сказано: «Ваш муж, лейтенант Алексей Лебедев, погиб в ноябре 1941 года в боях за социалистическую Родину, верный своему воинскому долгу, проявив геройство и мужество».

Не может быть. Перед глазами стоял его образ, снова виделся давний день 22 июня; положив голову ей на колени, Алексей спал на берегу Балтийского моря, и незнакомая девушка подбегала со словами: «Вы не слышали радио? Война!»

С того дня Вера Петровна не часто видела Алексея. 26 октября встретила на невской набережной около Литейного моста, глядела, как он идет: высокий, темная борода, руки в карманах. Он увидел ее, и лицо осветила сияющая улыбка. Они обнялись, он тут же спросил: «Как у тебя с едой?»

Вытащил две плитки шоколада, но она их снова положила в его карман, сказав, что некуда деть. На самом деле она просто боялась, что, держа их в руках, сразу начнет есть. Поговорили несколько минут, и Алексей прочитал ей новые стихи:

Вельботы идут к кораблю,

В червонном пламени тучи,

И я говорю «люблю»,

И ты для меня всех лучше.

Это была их последняя встреча.

Мать Алексея получила письмо: «Глядя на город, такой прекрасный и печальный в эту тихую осень, я чувствую, как хороша жизнь, какая она короткая, как бессмысленно война уничтожает все лучшее, все, чего достигло человечество».

Потом, в конце ноября, Вера Петровна также получила письмо. Ее сердце воспрянуло: сообщили по ошибке, Алексей жив. Она взглянула на дату: 11 ноября. Написано за два дня до того, как он в последний раз вышел в море, ушел на задание далеко в тыл к немцам в сторону Кильского канала, ей об этом было известно.

Она распечатала письмо и прочла:

«Вспоминай меня иногда. Через пару часов я буду уже далеко. А когда вернусь – и вернусь ли, – не знаю. Пишу тебе, и только тебе, перед уходом. Ты знаешь, что иногда мы долго можем не говорить, но любим друг друга еще сильней… Целую тебя, дорогая моя. Прости меня за то горе, которое я тебе причинил. Не забывай меня.

Твой Алексей».

Лебедев был лейтенантом на подводной лодке Л-2, которая 18 ноября погибла на Балтике. Ему было 29 лет. Друзья считали его одним из самых талантливых ленинградских поэтов.

Например, драматург Александр Крон считал эту потерю подлинной трагедией, а не просто несчастным случаем на войне. Крон уверен был, что на лодке Л-2 было слабое командование, сам, будучи моряком и военным писателем, он знаком был с проблемами подлодок и знал также, как много значат моральный дух, подготовка, тесное взаимодействие командования. За несколько дней до последнего похода Лебедев доверительно говорил Крону, что на борту Л-2 настроение неважное, что командир сверху навязывает приказы, а инициатива личного состава подавляется.

«Кто знает, – полагал Крон, – может быть, именно в этих обстоятельствах причина гибели Л-2».

20 ноября, когда норма хлеба в Ленинграде снизилась до 125 г в день, композитор Валериан Богданов-Березовский зафиксировал этот факт в своем дневнике, отметив, что «положение с продовольствием ухудшается».

Затем он перешел к другим вопросам. Он описывает концерт Бориса Асафьева в концертном зале Союза композиторов. Огромный зал был затемнен металлическими шторами, прикрывавшими балконные стекла, было очень холодно, зал освещали свечи, поскольку отсутствовало электричество. 15 членов союза, в шапках, зимних пальто, ботах, слушали Асафьева.

Он играл «прелестно, темпераментно, был по-детски счастлив от того, как реагировала вся публика», отметил Богданов-Березовский.

Потом была длинная дискуссия, и – о, счастье! – музыка и разговоры длились несколько часов, и за это время ни одного налета – большая редкость.

Следующая запись в дневнике Богданова-Березовского – 28 ноября – начиналась так: «Четвертый день без горячей пищи, только крохотный кусочек хлеба».

Ленинградцев тревожил вопрос о том, что произошло, как они оказались на грани катастрофы.

Было очень холодно. Вечером в Доме писателей Павел Лукницкий слушал спор трех молодых командиров, выздоравливающих после ранения. Танкист сказал, что он и его товарищи сражались изо всех сил, что ошибки делались наверху, Россия явно была не готова к войне. Сапер с ним не соглашался. Россию не застали врасплох, она была подготовлена и в политическом, и в материальном отношении.

«В политическом, – прервал танкист, – может быть. Но в технике! Что вы говорите! Вы действительно считаете, что можно сражаться с Германией, имея на вооружении танки Т-26? А дивизия народного ополчения, вооруженная лопатами! Она может остановить германские танки? Что, по-вашему, бутылки с горючей смесью – это современное военное оружие? А где автоматы?»

Сапер напомнил про 60-тонные КВ, он видел 5 таких танков в бою под Ижорском.

«Конечно, – сердито возразил танкист, – пять КВ. Вот если бы пятьсот, где бы теперь были немцы?»

В разговор вступил летчик, пожаловался, что советские самолеты действительно часто загораются, потому что их корпус производят, используя магний вместо дюралюминия. С горечью он также сказал, что до 22 июня дюралюминий отправляли в Германию.

По правде говоря, признался летчик, просто не верится, что немцы захватили Минск, прошли по Белоруссии, Украине, захватили Псков, рвутся на окраины Ленинграда.

Все трое обратились за объяснением к Лукницкому. А он задумался. Многие соотечественники пережили разочарование, теперь им известна горькая правда: никто их не спасет, ни Сталин, ни Красная армия. Только сами, каждый мужчина, каждая женщина, должны бороться изо всех сил, сражаться изо всех сил – обыкновенные жители России, Ленинграда. Бороться среди руин, в морозы страдать от голода, держаться, сколько хватит сил…

Лукницкий думал об этом, возвращаясь домой. Он узнал о происшествии, которое случилось вчера ночью. Лошадь рухнула на лед возле дома, где жил его брат. А утром на улице оказалась лишь половина лошади. По следам на снегу милиционер отыскал пропавшую половину в студенческом общежитии. Лошади в этот период были бесценны. Какой-то солдат сообщил, что видел, как эту лошадь убило осколком снаряда, как человек десять к ней кинулись и в несколько минут разорвали на куски. Он даже помог одной девушке дотащить домой лошадиную ногу, которую девушка не могла поднять[174].

Лукницкому вспомнился разговор с отцом об их собаке Мишке, отец хотел отдать ее в военную часть, поскольку нечем кормить. А Лукницкий не соглашался: «Погоди, может быть, лучше самим съесть». Отец пришел в ужас: «Никогда, ни при каких обстоятельствах я бы не съел нашу любимую собаку». Но через несколько дней он сказал: «Я говорил с одним человеком… Он берет собачьи головы и ноги, тушит их, получается хорошо…»

Оба взглянули в Мишкины печальные глаза и невольно подумали: сколько вкусных котлет можно было бы сделать из верного друга.

Проблема еды все больше волновала Лукницкого. Он слишком хорошо знал, что немцы рассчитывают уморить Ленинград голодом, он знал, что необходимо держаться, пока Красная армия не прорвет кольцо блокады, и на людях старался проявлять бодрость и оптимизм, со спокойной уверенностью говорил о победе, которая не за горами. Он считал это своим долгом. Но слепым он не был и мысленно задавал себе вопрос: «Что же будет, если положение с продовольствием не улучшится?»

Даже самый сильный духом человек для поддержания сил должен иметь какой-то минимум калорий. Голод, всеобщий голод просто ведет к смерти.

Возник слух о каких-то мерах, предпринимаемых англичанами или американцами для спасения города. Может быть, наступление через Мурманск? Но сможет ли помощь прийти вовремя и спасти Ленинград от голодной смерти, если не прорвать блокаду в самые ближайшие дни?

Он в этом сомневался, и другие ленинградцы тоже. А действительно ли делается в Ленинграде все, что возможно? Он так не считал. Именно сейчас (так ему представлялось) идет отчаянное сражение за Мгу. Но не все ленинградские силы туда брошены. Все надо бросить в бой, пока Ленинград еще способен сражаться. Любой ценой, при любых жертвах надо разорвать кольцо блокады. Быть может, ценой десятков тысяч жизней. Но три миллиона жизней возможно спасти только так.

Мишку убили в ближайшие 10 дней, это сделал брат Лукницкого с помощью дворника. Съели первое блюдо – тушеную собачью ногу. Другую ногу и внутренности получил дворник. Лукницкий был на фронте, но из-за бюрократических формальностей довелось получить лишь две ложки супа; он едва дождался вкусного блюда – тушеной собаки. Лукницкий, корреспондент ТАСС, преданный партии коммунист, публично выражал уверенность, это был его фронт борьбы, но в душе был настроен пессимистически. И не только он. В те дни писатель Александр Дымшиц, находившийся на Карельском фронте, иногда приезжал в Ленинград. У него была двойная задача. В Ленинграде он записывал выступления для радио, в которых говорилось о мужестве, боевом духе, уверенности фронтовиков. И однажды, возвращаясь на фронт, он услышал в громкоговорителе собственный голос. Ему понравилось, как уверенно, смело звучало выступление. А на деле он, как и другие, был измучен, слаб. Прибыв на фронт, он написал для армейской газеты статьи о том, как решительно и успешно сражаются ленинградцы. Увы, он был вынужден себе признаться, что реальность мало походила на лихие радиопередачи. В Ленинграде он и его друзья обменивались новостями, узнавая, кто убит, кто скончался от голода, кто ранен. Ленинградцы как серые призраки – худые, усталые, голодные. И он тоже. Они едва держались на ногах. Какой-то кошмар.

Да, действительно кошмар. 21 июня академик Орбели беспокоился об экспедиции из Эрмитажа в Самарканд, готовясь к 500-летию Алишера Навои, поэта, жившего во времена правления Тимуридов. Теперь 10 декабря подошло. 9-го остановились все трамваи в Ленинграде, а 10-го «Ленинградская правда» впервые вышла на двух страницах вместо четырех.

Поэт Всеволод Рождественский, вступивший в народное ополчение в июле, находился еще в городе возле Обводного канала со своим подразделением. Всю ночь он дежурил, теперь крепко спал в блиндаже, но тут часовой вызвал к политруку, который вручил ему пропуска. «Вам надо быть в Эрмитаже. Вернетесь в 12 ночи».

Рождественскому велели участвовать в праздновании 500-летнего юбилея. Ленинград умирал от голода, город почти мертв, но Орбели собирался отметить юбилей.

Рождественский шел пешком всю дорогу, мимо разрушенных жилых домов и магазинов с забитыми фанерой окнами. Со стороны Пулковских высот доносились глухие удары орудий, тонкий свист снарядов, в городе происходили взрывы. Немцы вели круглосуточную бомбардировку.

Невский был фактически заброшен – горы снега, тут и там разбитые, замерзшие троллейбусы. Он миновал Садовую, Инженерный замок, Марсово поле, усеянное зенитными позициями, Дворцовую площадь, через Зимний канал подошел к служебному входу Эрмитажа, к тому самому входу, где 22 июня собирались сотрудники на занятия по противовоздушной обороне.

Сейчас здесь снова стоял Орбели, приветствуя гостей, явившихся на праздник Навои. Состоялось заседание в так называемом лекционном зале Эрмитажа, огромной комнате с высоким потолком, с высокими окнами, выходящими на замерзшую Неву. Было холодно, очень холодно, и Рождественский с трудом узнавал знакомых. Искаженные от холода лица, такие худые, словно птичьи. Но Орбели был, как всегда, энергичен; длинная поседевшая борода ниспадала на бумажный ватник. Он начал говорить, в больших темных глазах отразилось воодушевление. Он сказал о мужестве Ленинграда, о непреодолимой воле, о гуманизме советской науки, страданиях города и о том, что немцы считают его городом смерти.

В этот момент раздался страшный взрыв, снаряд упал где-то поблизости.

«Не беспокойтесь, – сказал Орбели тем спокойным тоном. – Будем мы переходить в бомбоубежище? – Никто не встал. – Вот и хорошо, – сказал он, – заседание продолжается».

Рождественский читал переводы из Навои. Затем выступил молодой ученый Николай Лебедев, специалист по восточной литературе. Он страдал острой дистрофией, знал, что это означает, был так болен, что уже не мог ходить. В зал его внесли друзья. Когда подошла его очередь выступать, Орбели попросил его читать сидя. Голос был такой слабый, что едва было слышно в следующем ряду. А через два дня состоялось второе заседание, посвященное Навои. Академик Б.Б. Пиотровский сделал доклад на тему «Мотивы древних восточных мифов в произведениях Алишера Навои». И затем Николай Лебедев читал отрывки из своей поэмы «Семь планет».

Это отняло у него последние силы. Молодого ученого отнесли на его койку в ледяном подвале Эрмитажа, последовал резкий упадок сил; умирая, он все шептал стихи из Навои.

«А когда он, мертвый, лежал и на него накинули туркменскую шаль с цветочным узором, то казалось, – вспоминал потом один из друзей, – что он все еще шепчет свои стихи».

Через день после юбилея Навои академик Сергей Жебелев, 74 лет, медленно пробирался к Эрмитажу. Опять валил густой снег, у входа сугробы, и огромные галоши оставляли в них зияющие ямы. Он явился поблагодарить Орбели за «праздник науки». Жебелев – последний из оставшихся в живых университетских преподавателей Орбели.

«Я так рад, – сказал он бывшему своему ученику, – что наука продолжает у нас развиваться даже в таких трудных условиях. Это означает, что мы, ученые, боремся с фашизмом».

Жебелев спросил о старых друзьях, по-прежнему работавших в Эрмитаже. Наталья Флитнер, укутавшись платком, шагает по городу из одного конца в другой и выступает с лекциями в госпиталях, воинских частях.

«Все мерзнут, – сказал Орбели, – все голодают, но пишут и работают». Затем Жебелев спросил о Вальтере, библиотекаре, и его жене, которая была антикваром. Орбели не ответил, не хотел говорить старику, что оба лишь несколько дней назад умерли в подвале. Жебелев заговорил о Якове Смирнове, с которым близко дружил в университете и который так много сделал для спасения Эрмитажа в беспокойные времена Гражданской войны. Смирнов умер в 1918 году, ему было 80 лет, за три дня до смерти он еще читал лекции.

На прощание они обнялись, Орбели помог Жебелеву спуститься со ступенек и перейти через огромные сугробы возле входа. Он глядел на старика, медленно удалявшегося по набережной, и думал о том, увидятся ли они снова.

Это было 13 декабря.

А 29-го был страшный для Эрмитажа день. Сильный артиллерийский обстрел. Один немецкий снаряд попал во флигель Зимнего дворца возле кухонного двора. Второй снаряд ударил по фасаду Зимнего со стороны Адмиралтейства. Третий сбил каменный навес над гранитными атлантами у входа в Эрмитаж. И в этот день Орбели узнал о смерти Жебелева.

Через несколько лет после войны Орбели написал короткий очерк «О чем думалось в дни и ночи ленинградской блокады».

Он думал о вещах практических: о многочисленных сокровищах Эрмитажа, еще лежавших в залах и подвалах, подвергаясь опасности быть уничтоженными при бомбежках и артиллерийских обстрелах; о сохранности бесценных произведений искусства, отправленных на Урал; о родной Армении, о Кавказе, где прошла юность; о ленинградских ученых, их преданности науке; о последнем разговоре е Жебелевым, «о его словах, обо всех мыслях, которыми он со мной тогда поделился, и о силе человеческого духа, о духовности человека, всю жизнь неуклонно выполнявшего свой долг – долг ученого, учителя, гражданина».

Теперь жизнь Эрмитажа переместилась в подвалы. Бомбоубежище № 3, одно из крупных подземелий дворца, стало центром всей деятельности. Здесь жили, работали, учились и умирали во тьме под низкими сводами. Здесь рядами стояли койки, здесь у сбитых из досок столов теснились люди, закутанные в зимние пальто, при мерцающем свете крошечной коптилки или огарка свечи. Учёные книги, торопливые краткие записи на пожелтевшей бумаге, замерзающие чернила, согреваемые дыханием. Катакомбы – центр ленинградской научной жизни, такой, какая была возможна в то время. Люди работали, пока были живы, каждый день умирало несколько человек. Когда хлебные нормы для гражданского населения снизились до 125 г (а сотрудники Эрмитажа получали минимальную норму), Орбели вдруг обнаружил запасы – нескончаемые отсрочки малярных работ и отчаянные споры, которые приходилось вести в момент начала войны, неожиданно дали побочный продукт.

Готовясь к ремонту, купили много льняного масла, клея – теперь это были съедобные продукты. На льняном масле поджаривали кусочки мороженой картошки, выкопанной на земельных участках на окраине города, а из клея варили нечто вроде студня. В питании сотрудников Эрмитажа это стало большим подспорьем.

Летописцем этого подземелья стал Александр Никольский, главный архитектор Эрмитажа. Он и его жена Вера переехали в бомбоубежище № 3 после непрерывных воздушных налетов, продолжавшихся больше месяца, и в первую ночь он сказал: «Мы спали как убитые под его несокрушимыми стенами».

Вначале обитатели бомбоубежища № 3 выходили каждое утро на работу – в Академию наук, в Академию искусств, в залы Эрмитажа. Пожилые люди, если не было других дел (и не было воздушной тревоги), шли в учебный кабинет. Сидя у высоких окон, они долго глядели на замерзшую Неву, на Петропавловскую крепость на другой стороне реки.

Две тысячи жителей находились в подвалах Эрмитажа.

Идти от бомбоубежища № 2 к бомбоубежищу № 3 надо было через просторный зал 12 колонн, пройдя через запасной выход под сводчатой крышей.

Ночью этот маршрут через коридоры и залы Эрмитажа был фантастичен до ужаса. Окна не были затемнены, свет зажигать воспрещалось. На этаже, где находился огромный зал 12 колонн, горел слабый свет, но вокруг была кромешная тьма. После зала 12 колонн попадаешь в меньшее помещение, ведущее в зал, где стоит ваза невиданной величины (Колыванская ваза, высота 2,5 метра, диаметр 5 метров, вес 19 тонн).

Иногда в темноту проникал свет открывающейся двери, затем снова тьма, и не различить ни пол, ни потолок, ни колонны, ни саму вазу.

Бомбоубежище № 3 находилось под Итальянским залом Эрмитажа. Койки Никольского и его жены были с левой стороны в углу. Рядом жил художник Г.С. Верейский. Никольские делили стол с семьей Буцов; Буц был в Эрмитаже бухгалтером.

Каким неутомимым художником был Никольский. В конце октября он начал делать зарисовки с натуры, а затем, когда воцарились холод и тьма, стал по памяти рисовать сцены из жизни бомбоубежищ № 3, 2 и 5. Из-за отсутствия света другой возможности у художника не было.

В конце октября в бомбоубежище № 3 состоялся первый «вернисаж». Никольский пригласил друзей в тот угол, где теперь проживал, разложив на кровати и на столе свои рисунки. Друзья теснились вокруг, в валенках, в бумажных ватниках, и при свете трех церковных свечей рассматривали выставку. Вот куполообразный свод бомбоубежища № 2, расположенного под залом 12 колонн, вот бомбоубежище № 5 под Египетским залом, вид на Неву из окна Эрмитажа, разрушенный интерьер зала.

«Отдать наш город невозможно, – записывал Никольский в дневнике. – Лучше умереть, чем отдать. Я уверен, что блокада будет скоро снята, уже начал думать о проекте Триумфальной арки в честь героических воинов, освободивших Ленинград».

Никольский действительно составил проекты Триумфальной арки и парка Победы, которые после войны были включены в единый ансамбль при строительстве стадиона и парка Победы на Балтийской набережной. Во время юбилейных торжеств, посвященных Навои, Орбели не производил обычный ежедневный осмотр Эрмитажа. У него обострился ревматизм от окружающего холода, и боли так усилились, что он почти не мог ходить. Во время юбилейного заседания боль чуточку уменьшилась, а теперь возобновилась, даже стала сильней, чем обычно.

Тем не менее он решил произвести осмотр. Начал со 2-го этажа, переходя из одного зала в другой. В дворцовых зеркалах отражалась его согнутая фигура, крестьянский ватник, меховая шапка. Окна были выбиты. Орбели потрогал стены – их покрывал слой льда. В парадных залах Зимнего дворца холодней даже, чем в Новом Эрмитаже. Одна бомба взорвалась во дворе театра на другой стороне Зимнего канала, напротив Эрмитажа и Зимнего дворца. Некоторые окна забиты фанерой, другие ничем не закрыты. Он спустился в залы античного искусства, прошел через Афинский зал и зал Геркулеса. Они не опустели, тут много произведений искусства, перенесенных с более опасных верхних этажей. Он с трудом пробрался через зал Юпитера – так все было забито ящиками. Лестница была в снегу, на ее ступеньках лежали рюкзаки, тюки – работники Эрмитажа все еще перетаскивали экспонаты из музея Штиглица на другой стороне Марсова поля в подвалы Эрмитажа на хранение.

Орбели работал в кабинете, пока в окна проникал свет со стороны Невы, но в декабре – это лишь несколько часов. Было невыносимо холодно, мучил ревматизм.

Однажды к нему пришел посетитель, капитан Л.В. Трипольский, командир подводной лодки, который знал Орбели в прошлом, еще с тех пор, как в 1940 году в галерее Героев Советского Союза в Эрмитаже повесили его портрет.

Орбели приветливо встретил его, снял очки, отложил книгу, с трудом поднялся (Трипольский видел, каких трудов это ему стоило) и пригласил капитана вниз, где было теплей.

«Все равно уже темно, работать нельзя», – сказал Орбели. Они прошли зал 12 колонн. Трипольский, ничего вокруг не видя, следовал за Орбели. Прошли мимо огромной Колыванской вазы, потом через двор и спустились по лестнице, ведущей в бомбоубежище № 3. Справа было убежище, слева – комната Орбели. Он зажег свечу, поставил ее в серебряный канделябр с тремя разветвлениями.

«Мой блокадный кабинет», – сказал он с гордостью. В кабинете имелась узкая койка, стол, заваленный книгами.

Распрощавшись с Орбели, Трипольский отправился прямо на невскую набережную – там стояла вмерзшая в лед «Полярная звезда», некогда личная яхта царя, теперь штабной корабль Балтийского флота.

Трипольский отыскал главного электрика.

– Эрмитаж знаете? – спросил он.

– Конечно, – отвечал тот, – как раз напротив нас.

Трипольский объяснил суть дела: у них нет света, нет электричества, не может ли «Полярная звезда» помочь и провести кабель в Эрмитаж.

– Минутку, – сказал электрик.

За несколько часов проложили по льду кабель и подключили Эрмитаж. В кабинете Орбели появились моряки, включили лампу, свет зажегся. Орбели, как ребенок, захлопал в ладоши, потом сел, закурил папиросу. Очень болела нога. Моряки заметили у него под столом сломанный электрический обогреватель и тут же его починили.

– Корабль дал электричество в несколько помещений Эрмитажа, – записал в дневнике Никольский. – Есть теперь свет. Бесценное благо!

Благо, конечно, хотя и весьма ограниченное. У «Полярной звезды» имелось топливо лишь для собственных динамо-машин, и притом не особенно много.

В дневнике В.В. Калинина есть запись о дне 8 января (130-м дне блокады):

«Я был в городе, в Эрмитаже. Как там грустно. Все такие худые, лица такие бледные, мешки под глазами. Сидят в страшном холоде у своих столов при слабом свете свечи.

В бомбоубежище умерли главный экскурсовод Сергей Рейнхардт и его жена Ксения. Сергей умер 6 января возле своих любимых книг, перед самой смертью он попросил одну из редких книг и нежно ее погладил. А Ксения умерла сегодня.

Я пошел к Орбели в его крохотный кабинет в сводчатом подвале. Помещение сырое, промозглое. Горит церковная свеча. Он показался мне сегодня особенно слабым и встревоженным».

Может быть, такое состояние Орбели было вызвано тем, что в этот день он получил еще две заявки – одну от Союза архитекторов, другую от Музея этнографии; заявки одни и те же: «Просим Эрмитаж изготовить гроб…»

Большой запас упаковочных материалов, которые Орбели подготовил для отправки сокровищ в безопасное место, нашел новое применение. Во всем городе только Эрмитаж имел запас лесоматериалов, упаковочных ящиков, пригодных для изготовления гробов. И в начале января основным занятием сотрудников Эрмитажа стало изготовление гробов для умерших друзей.

А в этот день Орбели впервые был вынужден отказать в просьбе: плотник Эрмитажа умер, а остальные так ослабели, что сделать гроб не могли – даже для собственных сотрудников Эрмитажа.

Поэтому теперь, когда кто-нибудь умирал (а каждый день здесь многие умирали), трупы просто перетаскивали в коридор у Владимирского зала, где они лежали, пока случайный грузовик или воинская команда их не вывезут.

Ленинград в самом деле превращался в город смерти.

Детские санки

Они начали появляться в декабре – детские санки, ярко окрашенные в красный или желтый цвет, узенькие санки с полозьями. На них раньше дети катались с гор – на голове меховая шапка-ушанка, за спиной развеваются концы шерстяного шарфа. Рождественские подарки, маленькие саночки. В них мог даже поместиться мальчишка, съезжавший лежа на животе, или мальчик с девочкой, которые, уцепившись друг за друга, мчались по ледяным горкам.

Детские санки… Они вдруг появились повсюду – на Невском, на широких проспектах, они двигались к улице Марата, к Невской лавре, к Пискаревскому кладбищу, к больницам. Бесконечный скрип полозьев – громче артиллерийской канонады. Этот скрип оглушал. А на санках – больные, умирающие, мертвые.

В декабре Владимир Конашевич, художник, иллюстрировавший книги Пушкина, Лермонтова, Ганса Христиана Андерсена и Марка Твена, решил писать воспоминания. А что еще он мог делать? Он голодал и замерзал. Рисовать почти невозможно, вот он и опишет свое детство. Это было в прошлом столетии в Москве; быть может, погружаясь в воспоминания, он перестанет слышать этот скрип санок, перестанет видеть бесконечный поток людей в черных шубах, которые тащат детские санки по ледяным тротуарам, изо всех сил тянут их через мостовую.

В городе нет машин. Только люди тащат свою ношу – своих близких в гробах из некрашеного дерева, большие и маленькие гробы. Несчастье жмется к полозьям санок; неустойчивые ведра с водой, вязанки дров… Конашевич пробирался через сугробы и все больше вспоминал свое московское детство: зимние улицы, тихие снежные пейзажи, тишину которых нарушали лишь салазки да сани.

Нет, вытеснить из сознания настоящее он не мог. Как ни старайся, невозможно забыть крик старухи, жившей в их коммунальной квартире, которая сидела на табуретке у входа, худая, почерневшая, с протянутой рукой, хрипло шепча: «Хлеба… хлеба…» Каждый раз стоило выйти из подъезда, как протягивалась ее рука и старуха словно каркала: «Хлеба… хлеба…» Вскоре она умерла.

Ленинградцы уже привыкли к смерти. Однажды, проведя в Смольном день, Лукницкий к ночи вернулся в квартиру отца. Почти весь путь домой он прошел пешком, а придя, узнал, что умерла его тетка, Вера Николаевна. В то утро она, проснувшись, жаловалась, что болит сердце, затем села и потеряла сознание. Через несколько часов ее не стало. Положили тело на стол в ее комнате, закрыли дверь, а на кухне готовился ужин – крохотный жареный кусочек, все, что осталось от собаки Мишки.

29 декабря Лукницкий писал в дневнике, что 10 дней назад ему сообщили: от голода умирает 6000 человек в день[175]. «Теперь, конечно, гораздо больше», – замечает он. Шесть членов Союза писателей умерло за последние 2–3 дня: Лесник, Крайский, Валов, Варвара Наумова и еще двое. Крайский умер в столовой Дома писателей, шесть дней его тело пролежало там, пока его не вынесли.

«Вывезти какого-нибудь покойника на кладбище, – писал Лукницкий, – дело настолько тяжелое, что оно поглощает последние остатки сил у людей уцелевших; живые, выполняя свой долг перед покойниками, сами оказываются на грани гибели».

Лукницкий, как и все авторы ленинградских дневников, говорит о царившей в городе тишине. Было тихо, как в могиле. Машин почти не видно – лишь хилые люди медленно тащили детские санки. Но не всех умерших клали в гроб, многих просто заворачивали в простыню, а когда привозили на кладбище, то копать могилу было некому и некому было помолиться за покойника. Тело просто бросали. А нередко те, кто тащил санки, падали рядом с трупом и умирали сами – ни звука, ни стона, ни крика.

За больницей Эрисмана, у ворот, рядом с патологоанатомическим отделением, Вера Инбер видела ужасную картину. Здесь на берегу Карповки росла гора трупов, каждый день 8–9 трупов добавлялось к этой горе. Снег падал и укрывал их. А затем сверху сваливали новые трупы, завернутые в коврики, портьеры, простыни. Однажды она увидела маленький труп, видимо детский, упакованный в оберточную бумагу, обвязанный обыкновенной веревкой. Иногда из-под снега вылезала рука или нога, удивительно живая среди блеска снежного савана.

Вера Инбер понятия не имела, как с этим быть. Патологоанатомическое отделение забито трупами. Ни грузовиков, ни сил, чтобы вывезти их на кладбище. В таких условиях регистрировать смерть невозможно. Все, что можно сделать, – пересчитывать трупы и сообщать цифры в ЗАГС.

Наибольшее количество трупов находилось в приемной. Многие приносили своих умерших в больницу. Многие входили неверными шагами в приемную и здесь умирали. На кладбищах взрывали динамитом длинные рвы для массовых погребений. Индивидуальную могилу почти невозможно было получить. Кладбищенские рабочие закапывали трупы только за хлеб – самый дорогой ленинградский товар.

Страшная ленинградская зима, самая холодная за долгие годы: в декабре средняя температура составляла 9° выше нуля по Фаренгейту, в январе – 4° ниже нуля. Земля затвердела, как железо, у ослабевших ленинградцев не было сил рыть могилы. Большинство трупов оставалось на поверхности земли, снег и лед постепенно их укрывали.

Некоторых опускали в общие могилы – в сущности, это были длинные рвы, которые готовили саперы, взрывая землю динамитом, – на Волковском кладбище, на Большой Охте, на Серафимовском, Богословском, Пискаревском, «Жертв 9 января» и Татарском кладбищах. Закапывали на открытых площадях на острове Голодай, в поселке Веселом, на Глиноземном заводе. Зимой 1941/42 года было вырыто 662 братские могилы, их общая длина – 20 километров.

«Ясно помню эту картину, – писал затем Е.И. Красновицкий, директор завода «Вулкан». – Лютый мороз, трупы замерзают. Их поднимают на грузовики, они звенят, как металлические. Когда я впервые пришел на кладбище, у меня волосы встали дыбом: горы трупов, люди, сами еле живые, кидают их в ров, и на лицах полное безразличие».

Из Куйбышевского, Дзержинского, Красногвардейского и Выборгского районов мертвых везли на Пискаревское кладбище. Туда направили паровые экскаваторы особого строительного управления № 5. Когда прибыли на Пискаревское кладбище, проехав 30 километров, машинисты экскаваторов с трудом поверили собственным глазам. Они начали копать ров, стараясь не глядеть на груду тел.

Вернувшись поздно ночью с Ладожского озера, Всеволод Кочетов увидел экскаваторы за работой. Он подумал, что они строят новые укрепления, но шофер пояснил:

«Они роют могилы – видите, трупы».

Кочетов посмотрел внимательней на смутные очертания предметов, которые принял за штабеля дров, и понял, что это горы трупов. Часть их была завернута в одеяла, платки, простыни, другие завернуты не были.

«Их здесь тысячи, – сказал шофер. – Я мимо езжу каждый день, и каждый день копают новый ров».

Несмотря на это, многие трупы остались непогребенными или лежали в отрытых рвах.

Ленинградец писал в январе 1942 года о своих впечатлениях:

«Чем ближе я подъезжал к входу на Пискаревское кладбище, тем больше лежало тел по обе стороны дороги. Я уже выехал из города, видел небольшие одноэтажные домики, сады, деревья и затем необычную бесформенную массу. Я подошел ближе. По обе стороны дороги лежали такие горы мертвых тел, что две машины там не могли разойтись. Машина могла идти лишь по одной стороне и не могла повернуть. Через узкий проход между трупами, которые валялись в большом беспорядке, мы выехали к кладбищу».

Ленинградские власти ничего почти не могли сделать и тем не менее 7 января предписали соблюдение «строжайших санитарных норм» под угрозой «революционного трибунала» – иными словами, расстрела. Не стоит и говорить, что угрожать было бесполезно.

«Никогда еще в мировой истории, – сказано в официальной истории ленинградской блокады, – не было такой страшной трагедии, как смерть людей от голода в блокадном Ленинграде».

На улицах ежедневно появлялись все новые гробы с покойниками или пустые, их везли, раскачивая, на санках, один мимоходом стукнул Веру Инбер по ноге. Обычно санки тащили две женщины, они впрягались, закрепив на плечах веревки, – не потому, что труп тяжелый, а потому, что были слишком слабы.

Однажды Вера Инбер увидела труп на санях, женский труп. Не в гробу, а в саване, причем те, кто покойницу снаряжал, старательно заполнили саван стружками, чтобы придать груди более нормальный вид. Чувствовался навык профессионала, и Вера Инбер содрогнулась. Вероятно, ведь кому-то заплатили, быть может, хлебом, чтобы подготовить несчастный труп – зачем?

А в другой раз она увидела сдвоенные санки, на одних – гроб, поверх которого аккуратно были уложены лом и лопата, на других – вязанка дров. На одних смерть, на других жизнь.

В ту зиму в Ленинграде чего только не возили на детских санках. Новенький комод тащила умирающая от голода женщина, чтобы расколоть его на дрова; две женщины тащили третью, беременную, – в больницу, рожать, она была худая, желтая, с лицом скелета; две другие женщины везли на детских саночках мужчину, его ноги волочились по земле, они все повторяли: «Осторожней! Осторожней!»

В воскресенье на пути от ворот больницы Эрисмана до площади Льва Толстого Вера Инбер встретила 8 санок, больших и маленьких, на всех лежали трупы, завернутые в разного рода подобия саванов.

Изменился даже запах города. Прежде пахло бензином, табаком, лошадьми, собаками или кошками. Это был здоровый запах исчезнувшей жизни. А теперь пахло лишь снегом и влажным камнем. Замерзшие белые подъезды и лестницы. Да еще – на улицах – неприятный, резкий запах скипидара. Значит, мимо только что проехал грузовик с трупами по дороге на кладбище. Или возвращавшийся с кладбища. Скипидаром поливали машины и покойников, резкий запах оставался в морозном воздухе, словно запах самой смерти.

Ленинград стал городом-склепом, страшней всего были в нем больницы. Елена Скрябина, почти обезумев от страха за сына Диму, которого с каждым днем все больше охватывало оцепенение, сумела устроить его на работу – курьером в больницу на Петроградской стороне. Раз в день за работу дадут мясной суп, это может спасти мальчику жизнь. Он был так слаб, что едва ходил и вернулся из больницы в полуобморочном состоянии. Больница была набита мертвыми телами, они были повсюду – в коридорах, на лестницах, у входа. С трудом удавалось протиснуться в здание или выйти из него.

Невероятно страшно стало на улицах. Приятельница Скрябиной Людмила однажды вечером спешила домой с работы. Какая-то женщина вцепилась в ее руку и кричала, что от слабости ноги больше не идут, и просила помочь. Но Людмила сама еле держалась на ногах, а женщина вцепилась в нее мертвой хваткой. И они боролись – долго, пока Людмила не вырвалась; оттолкнув женщину в снежный сугроб, побежала по улице. Пришла домой – бледная, в глазах ужас, дыхание прерывистое – и повторяла все те же слова: «Она умирает! Она сегодня умрет!»

Дмитрий Молдавский всегда ходил одним и тем же путем: по улице Марата (все трудней было идти, потому что у морга росла гора трупов), затем по Невскому и через мост до университета. Проходил он этот путь за три часа, делая одну остановку. На углу Невского проспекта и канала Грибоедова, в самом центре города, стоял вмерзший в лед троллейбус. Тут он останавливался, развязывал шарф и отдыхал, считая до семидесяти пяти, а потом, как это ни было трудно, поднимался и продолжал путь. В троллейбусе он никогда не был в одиночестве, там всегда были другие пассажиры, притом всегда одни и те же – три мертвеца. Кто они – этого он не знал, может быть, так же остановились на минутку отдохнуть и никогда больше не встали.

Однажды он увидел, как на Невском проспекте впереди него упала женщина. Пыталась встать, но не могла, сначала все же сопротивлялась слабости, потом затихла. Он подошел. Ее лицо почернело, губы дрожали, глаза были широко раскрыты. Рядом на снегу валялись ее красные варежки, а пальцы у нее были белые и такие тоненькие, словно макароны. Вместе с проходившей мимо женщиной Молдавский пытался поставить ее на ноги. Но эта жертва голода лишь приоткрывала рот, произнося что-то вроде слова «суп». К ним подошел проходивший мимо красноармеец, втроем они поставили женщину на ноги, но она опять упала – и умерла.

– Ну что же, мы старались, – сказала женщина.

– Все уже, – сказал красноармеец. – Пошли!

В другой раз Молдавский увидел впереди мужчину, который, шатаясь, брел по Невскому и грыз хлебную корочку. А за этим, неустойчиво бредущим, держащим в руке хлеб, внимательно следил еще один человек и говорил: «Замечательно! Булочка на завтрак». Он стоял и смотрел. Может быть, подумал вдруг Молдавский, он следит в надежде, что прохожий упадет и ему достанется эта корочка.

Люди все готовы были сделать за еду, за кусочек хлеба. В начале декабря кладбищенские рабочие предоставляли гроб и выкапывали могилу за хлеб стоимостью в 300 рублей. 10 декабря Евгения Васютина купила маленькую железную печку и отдала за нее хлеб, предназначенный на три дня, а за трубу еще отдельно.

Однажды к адмиралу Пантелееву пришла жена друга. Она с семьей голодает. Но Пантелеев признался, что ничем помочь не может. Она поднялась уходить и увидела его потертый кожаный портфель.

«Отдайте это мне», – сказала она в отчаянии.

Пантелеев удивился и отдал портфель, а через несколько дней получил от нее подарок: чашку студня и никелированные застежки от портфеля. В записке сообщалось, что из никеля ничего сварить не удалось, а студень сварен из его портфеля.

К Новому году на черном рынке килограмм хлеба стоил 600 рублей, черного хлеба, конечно. Имелось в городе полдюжины рынков, где коробку папирос, кусочек блокадного эрзац-хлеба или грязный кусочек ржаного, а также банку кислой капусты можно было купить или выменять на одежду, часы, бриллианты и произведения искусства. Но хлеб стоил так дорого, что немногие ленинградцы могли мечтать о нем. Вера Инбер слышала о рынке, где одна ее приятельница выменяла 27 пакетиков аскорбиновой кислоты (витамина С) на живую собаку. А ее приятельница Мариэтта вполне серьезно сказала: «Очень удачная покупка, если собака крупная».

А у Ирины, еще одной приятельницы Веры Инбер, был эрдельтерьер, которого звали Карма. Ирина его любила, словно это человеческое существо. Но 1 декабря служебным собакам перестали давать корм, люди начали есть собак. Вера Инбер встретила Ирину с ее собакой. «Идем к токсикологу, пусть усыпит собаку, – сказала Ирина. – Сначала в последний раз хорошо ее накормлю, я спрятала для нее корочку хлеба. А что потом, не хочу думать. Конечно, ее съедят. Наши сотрудники давно этого ждут». К сожалению, токсиколог был так слаб, что инъекции сделал плохо, бедный пес, пока не умер, плакал, как человек.

Даже такому оптимистичному человеку, как Вишневский, трудно было найти силы, чтобы встретить Новый год с надеждой. Он был в госпитале, медленно приходя в себя после обморока. Оказался он там 1 декабря, не вполне понимая, что произошло. В конце декабря он делал нелепые записи в дневнике: «Сегодня 23° ниже нуля. А за городом еще холодней. Великолепно!» Он слыхал, что к Новому году выдадут крупу и макароны, что для научных работников откроют специальную столовую. «Мы сохраним интеллигенцию!» – комментировал он, ставя в конце восклицательный знак.

Вечером 31 декабря немцы били по Ленинграду артиллерийскими снарядами. В полночь Вишневский слушал по радио бой кремлевских курантов; затем артиллерийские орудия с кораблей, стоявших на Неве, дали по немецким позициям новогодний залп. Донеслись по радио из Москвы звуки «Интернационала», который играли куранты на Спасской башне. К Вишневскому пришли двое друзей, все выпили по стаканчику малаги, читали стихи Маяковского и Есенина, потом легли спать.

А Вера Инбер дважды встречала Новый год. Сначала в 5 вечера в Доме писателей, где состоялся «устный альманах», выступления писателей и поэтов. Она шла пешком всю дорогу от Аптекарского острова до улицы Воинова, где был Дом писателей. Температура намного ниже нуля, улицы пустынны, покрыты льдом. Она миновала трамвайный парк, откуда больше не выходили трамваи; пекарню, откуда теперь поступало так мало хлеба; разбитые снарядами автобусы, занесенные снегом; набережную Невы, где стояли два недостроенных корабля.

Невероятно холодно было в Доме писателей. Она читала строфы из своей новой поэмы при свете нескольких стоявших на столе свечей. Это была ее знаменитая поэма о войне «Пулковский меридиан» (в то время еще не имевшая названия). Когда она дошла до строчек, где проклинает Гитлера и гитлеровскую Германию, у нее перехватило дыхание. Трижды начинала она говорить и каждый раз, охваченная душевным волнением, не могла продолжать.

Было темно, когда она отправилась домой. Муж пошел за хлебным пайком, и там его застигла воздушная тревога. Пока он не пришел, Вера Инбер очень за него беспокоилась. А в полночь вместе с несколькими врачами они выпили последнюю остававшуюся у них бутылку кислого рислинга. Но встреча Нового года тут же закончилась, поскольку из приемного отделения позвонил дежурный врач и сообщил, что в коридорах и в давно не используемой ванне лежат 40 трупов. Что с ними делать?

В полночь Лукницкий разбудил свою подругу Людмилу Федоровну, и начался пир по случаю Нового года – бутылка шампанского, сохранившаяся от довоенных времен, 200 г миндаля, которые Лукницкий получил в Союзе писателей, и 3 кусочка собачьего мяса, которые сберегли специально для такого случая.

То же было всюду в канун Нового года в Ленинграде. Елизавета Шарыпина, школьная учительница, ставшая партийным работником, лежала в своей ледяной квартире, она так лежала еще с середины декабря, в темноте весь день, поглядывая на светящиеся стрелки часов, а потом, за час до прихода мужа, зажигала крохотную коптилку. Не хотелось, чтобы он знал, как она тут лежит в полной темноте. Еe детей вывезли куда-то на Урал из Ленинграда. У нее было желание послать им новогоднее поздравление, но не было сил написать. И она лежала в кровати с мыслями об икре, пыталась эти мысли прогнать, но не могла от них избавиться. Провела даже языком по сухим дрожащим губам. Если бы крошечный, совсем крошечный кусочек нормального русского черного хлеба и два крошечных зернышка белужьей икры.

Она зажгла маленькую коптилку, вскоре явился Павел, спросил: «Ну как ты, моя четвертушка?» Прежде он ее называл своей «лучшей половиной», а теперь «четвертушкой»: она очень похудела.

Был к Новому году неожиданный подарок: электрический свет на час или на два. И еще подарок: она выменяла два платья на фунт или два колбасы (какой, лучше не спрашивать) и на фунт конины. Хлебный паек они с Павлом сохранили до вечера, и еще она спрятала пять соевых конфет. Настоящий новогодний пир.

Илья Глазунов, маленький мальчик, игравший 22 июня во дворе за городом в «белых и красных», жил теперь на Петроградской стороне в Ленинграде, в огромной мрачной квартире на Большом проспекте.

В квартире было темно. Как в пещере, думал Илья. Снаружи – ледяное солнце. Они теперь больше не отодвигали шторы. Иногда зажигали маленькую «буржуйку» – она сохранилась в квартире со времен Гражданской войны. Воды не было, трубы замерзли. Пили растопленный снег.

Илья приносил в кастрюле снег со двора. Однажды он пришел и увидел, что мать лежит и неподвижно и пристально глядит в потолок. Он страшно испугался, взглянув на ее невидящие глаза, спросил: «Ты спишь?» Она мягко ответила: «Не волнуйся. Я не умерла. Просто думаю о тебе, что ты будешь делать без меня в 11 лет».

Илья заметил, что от голода в голове прояснилось, но он очень ослабел, иногда звенит в ушах. И с удивительной легкостью он переходил от одного настроения к другому.

Как ни плохи были дела, но мать решила, что у Ильи будет новогодняя елка. Достали где-то еловую ветку, мать поставила ее в старую бутылку от молока, украсила маленькими игрушками, оставшимися от прошлого праздника. Нашли одну свечку, разрезали ее на четыре кусочка. Взрослые члены семьи торжественно вышли из соседней комнаты, на них были шали, шарфы, на лицах маски. Зажгли свечи. И вот настал момент тишины. Мерцали свечи… А потом все заплакали. В последний раз Илья был со своими родными.

Смерть ждала за углом, и каждая смерть казалась ребенку еще страшней предыдущей. Первым умер отец. Лежал в кровати на спине в пальто, в надвинутой на лоб меховой шапке и кричал голосом тонким и пронзительным: «А-а-а-а-а». Несмолкающий крик, от которого кровь застывала в жилах, волосы вставали дыбом на голове Ильи. Отец лежал и кричал странным высоким голосом, а мать Ильи сидела рядом. Маленькая лампочка в ее руке отбрасывала на стены темные тени, крик длился без конца; отец лежал неподвижно и глядел невидящим взглядом на потолок. За 15 минут до смерти он умолк. Много ночей Илья потом просыпался, охваченный ужасом от этого крика, и преодолевал страх, зарываясь лицом в шерстяной шарф, которым мать обвязывала его голову перед сном.

«Голодный психоз» – так называл это врач, который сам едва держался на ногах. В последний раз он побывал в их квартире, а через несколько дней тоже умер.

Следующей оказалась бабушка. Илья однажды ночью проснулся, звал ее, но она не ответила. В мерцающем свете коптилки он пытался ее увидеть, и казалось, она тоже на него смотрит, но лоб ее был холоден, словно каменный. Илья бросился на кровать, где лежала его мама, укрытая одеялами и старым зимним пальто.

– Она умерла, – крикнул он.

– Сыночек, ей легче сейчас, чем нам, – сказала мама. – От смерти не уйти, мы все умрем. Ты не бойся.

В тишине он услыхал стук метронома в громкоговорителе и отдаленный грохот немецких снарядов. Шли дни, все родные Ильи умерли. В большой старинной квартире было четыре комнаты, в каждой лежало по мертвецу. В квартире было холодно, как на улице. Ребенку казалось, что это один большой ледник. Это было даже к лучшему: не разлагались трупы. Однажды он вошел в крайнюю комнату в глубине квартиры и в ужасе выбежал: с трупа тети Веры, умершей две недели назад, навстречу ему прыгнула толстая крыса, которая обгладывала тетино лицо.

Мама и тетя Ася решили похоронить бабушку. Пришлось торговаться с дворничихой Шурой. Прежде Шура была круглая, похожая на студень, а теперь, как все, превратилась в скелет. Они хотели, чтобы Шура согласилась взять 250 г хлеба и 100 рублей, а не 350 г хлеба, как она требовала. В конце концов она согласилась. Бабушку старательно завернули в простыню, на уголке были нитками вышиты ее инициалы: «Е.Ф.» Шура уложила фигуру, похожую на мумию, на санки Ильи, повезла на Серафимовское кладбище.

А через несколько дней Илья был во дворе, собирал снег, чтобы насыпать в чайник. У соседних дверей стоял грузовик, и какие-то люди грузили в него трупы, в большинстве просто кости, прикрытые синевато-зеленоватой кожей. На некоторых была одежда, некоторые в белье, кое-кто в пальто и все еще с противогазом на плече (эти, видимо, упали на улице). Много тел валялось под лестницей. Илья смотрел, дрожа от холода, собирался уже уходить, но тут они подняли еще один труп, завернутый в белую простыню и лежащий на детских санках. Илья подбежал, чтобы рассмотреть поближе. Да, на уголке простыни были бабушкины инициалы: «Е.Ф.» Теперь они остались вдвоем – Илья и его мама.

Однажды приехала машина, чтобы забрать семью в военный госпиталь. Машину прислал дядя Ильи, он понятия не имел, что брат уже умер.

Мать Ильи так ослабела, что не могла встать. Она только смотрела на людей, стоявших около Ильи, потом сказала: «Я скоро поправлюсь. Тогда я к вам приду».

Но Илья понять не мог, почему ее глаза наполнились слезами.

«Я плачу, – шептала она, – потому что мы на месяц расстанемся. Но не больше, только на месяц».

Чужой человек взял Илью за руку. Мать дала маленькую медную икону, которая когда-то спасла дедушку от турецкой пули в битве на Шипке. «Возьми на счастье, – сказала она. – Скоро мы будем вместе».

В Ленинграде теперь люди жили без радио, без света, согреваясь лишь собственным дыханием. Как писала Зинаида Шишова о матери и ее умирающем ребенке:

Жильцов осталось трое – я да ты,

Да ветер, дувший из темноты…

Нет, впрочем, ошибаюсь, их четыре.

Четвертый, вынесенный на балкон,

Неделю ожидает похорон[176].

Настоящие похороны были редки. Александр Крон не мог забыть, как хоронили отца Гриши Мирошниченко. Где-то нашли гроб и маленький автобус. Крону и еще двум корреспондентам Балтийского флота, Анатолию Тарасенкову и Василию Смирнову, пришлось нести гроб с 5-го этажа, но тело оказалось таким легким, что, несмотря на всю их слабость, нести было совсем не тяжело. Вдова пожелала, чтобы мужа ее похоронили на Охтинском кладбище. Они поехали мимо Смольного, через мост и добрались до кладбища по невероятно перерытой дороге. В лицо бил резкий ветер, они встретили длинную процессию – люди медленно тащили на кладбище детские санки с трупами. Десятки трупов, завернутых в коврики, занавески, полотенца. Могильщики требовали хлеб в уплату за свои услуги, но их уговорили взять 250 рублей. Потом оказалось, что яма слишком мала, час упорного труда потребовался, чтобы ее увеличить. Нашли где-то маленькую елочку, поставили на могилу. Крест вдова не хотела ставить, взамен у изголовья установили ручку от лопаты. Домой вернулись полузамерзшие, немного протопили помещение, используя взамен топлива кое-какие старые газеты, и выпили немножко самодельного вина «типа портвейн».

Все меньше и меньше было людей, бравших на себя заботу похоронить своих умерших. Не было ни средств, ни сил. А если все-таки удавалось дотащить покойника на кладбище и вернуться домой, после этого обычно сваливались и уже больше не вставали. Все чаще и чаще поступали так: переносили тело из более теплой комнаты в холодную и там оставляли на полу. Понемногу дома в Ленинграде наполнялись трупами. Люди перестали запирать двери: слишком много требовалось энергии, чтобы встать, если кто-нибудь постучит. Можно было войти почти в любой дом, в любую квартиру, пройти по ледяным комнатам и увидеть мертвых – на полу, на кроватях, на стульях вокруг печки, где огонь давно угас.

Иногда уцелевшие выносили трупы на улицу и оставляли в надежде, что кто-нибудь похоронит. Но эти трупы не всегда хоронили, одинокие прохожие лишь слегка приподнимали шапки и шли мимо. Однажды Николай Чуковский шел с Васильевского острова на Петроградскую сторону, а затем назад. Когда шел в одну сторону, покойников было 6, на обратном пути их стало 7.

Учреждение, где он работал, находилось в большом здании на Васильевском острове. Кто-то выбросил из окна верхнего этажа труп молодой женщины, он свалился на снег возле прохода под аркой, ведущего к входу в учреждение. Выйдя во двор, Чуковский и другие старательно проложили новую тропинку, огибавшую труп, распростертый на снегу. Через четыре дня труп исчез, Чуковский решил, что его, видимо, подобрал проезжавший мимо патруль. И он, и другие сотрудники перестали боязливо обходить это место, а шли теперь прямо. Миновали недели, зима потихоньку превратилась в весну. Однажды в теплый солнечный день Чуковский, проходя под аркой, заметил, что стекает ручейками грязный снег, и, к ужасу своему, увидел, что из-под льда протянулась женская рука. Никто, значит, мертвую не увозил, ее просто засыпал снег. И всю зиму Чуковский и другие редакторы ходили взад и вперед по замороженному трупу.

Через несколько дней после наступления Нового года Вера Инбер впервые решилась войти в приемное отделение. Зашла в душевые. На носилках лежал труп мужчины, совершенно голый. Настоящий скелет, было трудно поверить, что когда-то в нем теплилась жизнь. Глаза открыты, на лице растительность, появляющаяся посмертно, резко выступающий нос. А в следующей комнате еще носилки с трупами мужчин и женщин. И в других комнатах, и в коридорах, на скамьях, носилках, просто на полу сидели и лежали живые трупы, это были пациенты в предсмертном состоянии. Час за часом они неподвижно сидели или лежали. За ними ухаживали две санитарки, также больше походившие на покойников, чем на живых людей. Пациентов не лечили, просто кормили микроскопическими дозами. Болезнь у всех была одна – голод.

Прошло несколько ночей, и загорелось патологоанатомическое отделение. Перед этим туда в лабораторию доставили много наполовину обгоревших трупов с завода, где был пожар. На трупах оставались хлопчатобумажные ватники, в которых еще тлели искры. Никто этого не заметил, а через несколько часов из искр возникло пламя, прожгло вату и перешло на сухое дерево, собранное здесь для гробов.

Пожарная команда больницы пыталась вытащить мертвецов из огня. Воды не было, пробовали гасить огонь снегом, но не удалось. Едва сгорело патологоанатомическое отделение, как еще более сильный пожар вспыхнул на другом берегу Карповки. Огонь распространился на цистерну с бензином, пламя взметнулось выше больничной трубы.

Всеволод Вишневский, выйдя из госпиталя 4 января, снова ходил по Литейному проспекту, мимо замерзшей Невы, мимо Адмиралтейской иглы, Зимнего дворца, Эрмитажа, белых просторов Марсова поля. Он спешил кратко записать свои впечатления. Холод, тишина, снежные заносы, полумрак, дети тащат на санках трупы родителей, а родители везут на санках своих мертвых детей. Апраксинский дворец с выбитыми окнами. Пассаж, все еще открытый, в нем продавались вологодские кружева, деревянные детские игрушки, патефонные пластинки, шелковые ленты и детские чулочки (но не было иголок или ниток).

Вишневский записывал, как выглядят прохожие: у некоторых лица мертвенно-белые, у других землисто-серые, одни опухли, другие напоминают скелеты.

Именно в эти дни Дмитрий Щеглов возвратился в Ленинград на грузовике через Ладожское озеро. Он поражен был, увидев, как люди сидят в подъездах и отдыхают на ледяных ступеньках, обхватив голову руками. Лишь подойдя ближе, он понял, что они умерли от голода и холода. А живые почти их не замечали, проходя мимо.

Щеглов встретил приятеля: «Передо мной стоял человек, посиневший, с опухшим лицом. Как сказочный призрак. Лишь глаза казались живыми».

Таким был Ленинград в январе 1942 года.

Николай Маркевич, корреспондент «Комсомольской правды», позднее погибший в авиационной катастрофе около Великих Лук, писал в дневнике 24 января 1942 года:

«Город мертв. Нет электричества. Теплая комната – редкость. Трамваев нет, воды нет. Почти единственный вид транспорта – санки… везущие трупы в некрашеных гробах, прикрытые тряпками или полураздетые…

В день умирает 6–8 тысяч. Город умирает, как жил последние полгода – стиснув зубы».

В будущем музее ленинградской блокады, сказал секретарь горкома комсомола Иванов, почетное место должны занять детские санки.

Новый вид преступления

Это началось, когда пришла зима, и росло с каждой неделей то, что привыкшие повторять официальные формулировки сотрудники милиции и НКВД называли «новый вид преступления». «Новый вид», какого никогда еще не встречали многочисленные службы советских карательных органов.

Это было, если употребить более простой термин, убийство с целью добыть еду. Это происходило каждый день. Удар сзади, и старушка в очереди у продовольственного магазина падала мертвая, а тем временем бледный подросток убегал с ее сумкой или кошельком и – с хлебной карточкой. Внезапно блеснет нож, и человек, идущий из булочной, падал на снег. А тем временем темная фигура исчезала вместе с буханкой хлеба, которую убитый только что получил.

Ленинградская милиция, как и вся сталинская карательная система, была хорошо организована и укомплектована даже в эти трудные дни. Однако новые преступления в большинстве случаев совершали не закоренелые преступники (среди которых у милиции была сеть умелых осведомителей). Преступления эти совершали обыкновенные советские граждане, доведенные до совершения убийства и грабежа голодом, бомбардировками, холодом, страданиями. У некоторых дома были жены и дети, умиравшие от дистрофии.

«Характерно, – писал майор милиции А.Т. Скилягин, – что многие преступления совершили не отъявленные уголовники, не чуждые нашему обществу элементы, а просто люди, доведенные до отчаяния голодом, бомбежками и артиллерийским обстрелом, люди, чья психика была сломлена тяжкими испытаниями».

Тянулась зима, и бродячие банды убийц появились на улицах Ленинграда. Иногда в их состав входили бежавшие с фронта дезертиры, бывшие красноармейцы и всякие отпетые элементы. Они грабили стоявших в очереди людей, выхватывали у них карточки или продукты; они нападали на одиноких прохожих днем или ночью; организовывали смелые набеги на хлебные магазины, даже захватывали грузовики и сани, доставлявшие товар в хлебные магазины. Они врывались в квартиры, забирая ценности, а если житель квартиры подавал голос (в квартирах часто никого не было, только мертвые), его били по голове и поджигали квартиру, чтобы скрыть следы.

Не все преступники были советскими гражданами. В Ленинграде были и немецкие агенты – засылать их через линию фронта, проходившую в окрестностях Ленинграда, особого умения не требовалось. Иногда эти агенты распространяли слухи, возбуждали волнения в очередях за хлебом, занимались агитацией, иногда саботажем.

С начала войны ленинградские руководители крепко помнили о внутренней опасности. Сталин и его начальник НКВД Берия всегда были этим поглощены, что отразилось в политических интригах и помешало обороне Ленинграда в августе и сентябре. К зиме Ленинград заполонили внутренние оборонительные организации – рабочие «истребительные» батальоны, особые комсомольские бригады по поддержанию общественного порядка. Но по мере того как стягивалось кольцо блокады, наступал голод и возник «новый вид преступления» – все это казалось недостаточным.

15 ноября после падения Тихвина Жданов и его соратники поняли, что блокада, видимо, будет снята нескоро, что страдания города могут непредсказуемо возрасти и эти страшные удары могут сломить боевой дух Ленинграда; поэтому были приняты дополнительные меры для укрепления внутренней безопасности.

Военный совет Ленинградского фронта создал особое управление внутренней обороны. Это мероприятие носило другой характер, чем неудачная попытка Жданова и Ворошилова создать совет обороны в августе.

Новая организация по руководству внутренней обороной должна была обладать независимостью и самостоятельностью. Она должна была справиться с любой угрозой, какая может возникнуть внутри Ленинграда. В нее входили рабочие батальоны (обычно сильно недоукомплектованные), несколько бригад балтийских моряков, городское управление милиции, те части НКВД, какие еще остались в Ленинграде, отряды пожарных, остатки артиллерийских и пулеметных полков. В конце концов было создано 5 рабочих батальонов численностью 16 тысяч человек. А общее количество людей, подведомственных этому управлению, составляло, по декабрьским документам 1941 года, 37 тысяч. Город поделили на 6 секторов и во многих жилых домах установили огневые точки.

На крупных заводах еще несли свою службу многие рабочие отряды, хотя к декабрю заводы превратились в ледяные морги, в которых горсточка людей, пытаясь выжить, теснилась у крохоткой печки-времянки. Войска нового управления могли действовать при любых чрезвычайных обстоятельствах, включая, конечно, внутренние беспорядки или выступления. У них была также еще одна задача – не допустить прорыва в город по льду, особенно со стороны Петергофа. На льду происходило много небольших сражений, иногда между патрульными буерами, которые неслись со скоростью 100 километров в час, но в большинстве случаев это были просто столкновения в порядке разведки.

Меры предосторожности были, конечно, не лишены оснований. Милиция была страшно ослаблена принудительной мобилизацией и отправкой большинства частей НКВД на фронт. Многие их должностные обязанности перешли к женщинам. Кадровые милиционеры, как и все в Ленинграде, страдали от голода, холода и физической слабости. В некоторых отчетах указано, что кадровые милиционеры и сотрудники НКВД в конце осени и зимой почти прекратили свою деятельность из-за истощения сил. Кроме того, некоторые ленинградцы утверждают, что милицию страшило то положение, в котором оказался город, и она в какой-то мере избегала гражданского населения.

А в опасные сентябрьские дни карательные органы охватила паника. Некоторые их сотрудники забирали самолеты и бежали из Ленинграда. В это время день за днем они жгли дела, уничтожали списки членов партии, секретные документы, даже долговые книги, чтобы их не использовали немецкие оккупационные власти. Паника не была такой сильной, как в Москве, где в октябре целыми днями дым от горящих документов НКВД заволакивал небо, где жители иногда находили полусгоревшие досье, которые вываливались через дымоходы из печей НКВД на улицу. Но начиная с сентября все большее число ленинградцев испытывало все меньший страх перед НКВД, они более свободно между собою говорили, не боясь, что кто-то услышит и донесет.

В официальных отчетах особенно отмечалась физическая слабость милиции. В декабре большинство частей насчитывало лишь 8—10 человек, способных исполнять служебные обязанности, этим людям приходилось работать по 14–16, а то и по 18–20 часов ежедневно. В январе в Ленинграде 166 милиционеров умерло от голода и 1600 находились на больничном. В феврале количество смертей возросло до 212[177].

Преступники, с которыми приходилось бороться милиции, были гораздо лучше вооружены, чем в мирное время. У них часто имелись боевые винтовки, иногда автоматы и почти всегда револьверы.

Когда снизилась хлебная норма, а затем снизилась снова и снова, не все ленинградцы, как осторожно говорится в одном из советских источников, «мужественно встретили это известие».

Однажды вечером в январе, когда мороз в Ленинграде достиг 20°, Мария Разина и Петр Якушин, представители парторганизации большого жилого дома, пошли в квартиру № 5, где жила эвакуированная семья. Мать была мертва, трое маленьких детей копошились возле нее. А хлебных карточек не было. Вскоре явился хозяин квартиры Марк Шахт и сообщил, что занимался устройством сирот в детский дом.

Интуитивно Якушин почувствовал что-то неладное и потребовал, чтобы Шахт вернул карточки этой семьи. Но Шахт утверждал, что карточек у него нет. Схватив его за горло, Якушин закричал: «Отдавай карточки, бандит, убью на месте!»

Неожиданно Шахт вытащил исчезнувшие карточки. Прежде чем Якушин успел отдать его под трибунал, Шахт исчез.

Не все работники системы распределения продуктов смогли устоять против искушения. Директор продовольственного магазина Локшина украла около 160 килограммов масла и 80 килограммов муки. Ее расстреляли. Такова была судьба всех, кто воровал продовольствие, когда бы ни обнаружилось их преступление. Директор булочной Смольнинского района по фамилии Акконен и его помощница Среднева обвешивали каждого покупателя на 4–5 г, а разницу продавали, взамен приобретая меха, произведения искусства и золотые ювелирные изделия. Их немедленно судили и расстреляли.

Секретарь горкома Кузнецов прямо сказал весной 1942 года: «Я вам откровенно скажу, мы расстреливали за кражу буханки хлеба».

В ноябре «Ленинградская правда» стала публиковать короткие заметки, неизменно на последней странице, в которых сообщалось о действиях военных трибуналов по делам о хищении продовольствия: три человека расстреляны за кражу продуктов со склада; за спекуляцию на черном рынке расстреляны две женщины; пять человек расстреляно за кражу муки из грузовика; расстреляно шесть человек из торговой сети, сговорившихся пустить продукты «налево». Иногда приговаривали к 25 годам лагерей, но это бывало не часто, обычно расстреливали. Почти не было ни одного дня, чтобы «Ленинградская правда» не публиковала хотя бы одну подобную заметку наряду с театральными объявлениями, которые после 10 января исчезли, несколькими объявлениями о защите диссертаций, ежедневным сообщением Совинформбюро, отчетами о пресс-конференциях Соломона Лозовского, официального представителя правительства в Москве, отдельными публикациями Всеволода Кочетова, Николая Тихонова или Всеволода Рождественского.

Обычный ленинградский городской суд был приказом Военного совета Ленинграда превращен в военный суд, городской прокурор стал военным прокурором. Таким образом, всех виновных в хищении продовольствия судил военный суд, и практически это означало немедленный расстрел при минимуме формальностей, процесс судебного разбирательства был сведен до минимума. В магазины и системы распределения направили 350 комсомольцев, Жданов им предписал не допускать в этой сфере ни малейшего «намека» на бесчестность. Комсомольцы проводили внезапные рейды во всех звеньях системы распределения продуктов и постоянно выявляли нарушения. Во время одного из таких рейдов в Выборгском районе участвовало 23 комсомольских отряда, была выявлена целая сеть расхитителей. Все они немедленно были расстреляны.

Самым тяжким бедствием, какое могло обрушиться на ленинградца, была потеря продовольственной карточки.

22 июня, когда сообщили, что началась война, Иван Крутиков был на озере в Пушкине, катался на лодке. 15 декабря он уже был в Ленинграде, куда его фабрику эвакуировали из Пушкина. Во время воздушного налета его контузило, к тому же от постоянного недоедания он ослабел. 15 декабря его постигло худшее несчастье. Когда он стоял в очереди, вор выхватил его хлебную карточку и убежал. Крутиков бросился за ним, но смог лишь пробежать небольшое расстояние. Он видел, как грабитель исчез, и заплакал от собственной беспомощности. Перехватило дыхание и не было сил закричать: «Держите вора».

При тех жестких правилах, какие установил Д.В. Павлов, было, в сущности, немыслимо получить взамен другую карточку. До декабря можно было обратиться в районное бюро и получить новую. В октябре было выдано 4800 новых карточек взамен утраченных. В ноябре их получили 13 тысяч человек. Эти цифры, видимо, считались нормальными. Но в декабре у карточных бюро стали выстраиваться длинные очереди. До того как встревоженному Павлову удалось прекратить эту практику, было выдано 2400 карточек. Люди неизменно заявляли, что потеряли карточки во время бомбежки, артиллерийского обстрела или пожара в доме. Павлов знал, что многие просьбы законны. Но он также знал, что, должно быть, многие с целью получить вторую карточку говорят неправду.

Районным карточным бюро запретили выдавать дубликаты. В дальнейшем получить новые карточки можно было только в центральном бюро и только при наличии неопровержимых показаний свидетелей-очевидцев, подтверждения управдома, местного партийного работника, милиции. Некоторое время лишь сам Жданов был облечен властью заменять утраченные продовольственные карточки. Невозможно было для обыкновенного гражданина собрать все данные, которые требовались для получения новой карточки. И просьбы вскоре прекратились, поскольку фактически, если карточка утеряна, возможности получить другую не было. Проблема была решена ценой почти неминуемой смерти тысяч несчастных, действительно потерявших свои карточки.

Впереди у Крутикова было шестнадцать дней без еды – иными словами, смерть. Его фабрика уже не работала из-за отсутствия электроэнергии. Он просил, чтобы его взяли в армию и отправили на фронт. 17 декабря он получил повестку, где предлагалось явиться для зачисления на военную службу, и прибыл на медицинское освидетельствование. Врач признал его негодным и сказал: «У вас дистрофия в полном смысле этого слова. Мы не можем вас принять, пока вы немножко не подкормитесь. Жаль, что не могу вам помочь». В это время Крутиков весил около 38 килограммов, половину того, что весил до войны. Он не ел четыре дня. Наконец директор фабрики посоветовал, чтобы он попытался поступить в рабочий батальон, где служил прежде.

Шестнадцать часов потребовалось Крутикову, чтобы пройти восемь километров от фабрики до Нарвских ворот, где в Доме культуры имени Горького находился штаб рабочего батальона. Мороз был минус двадцать пять градусов. Крутиков так был слаб, что приходилось отдыхать через каждые 15–20 шагов.

Прежний командир снова включил Крутикова в списки с нормой хлеба 250 г (плюс 100–120 г каши и чашка воды на завтрак). Его жизнь была спасена.

Но многие оказались отнюдь не такими удачливыми.

Однажды вечером в больнице Эрисмана появились пенсионерка-мать и ее 16-летняя дочь Люля. На девочке была пелеринка, в руках – меховая муфточка. Обе были в истерике.

Женщина, внушающая доверие, познакомилась в очереди за хлебом с дочерью и обещала найти ей работу с хорошим питанием в военном госпитале № 21. А в начале февраля она одолжила у матери 45 рублей (все, что у той было), взяла продовольственные карточки обеих и повела на «беседу» к больнице Эрисмана по затемненным улицам. В кромешной темноте мать и дочь слышали, как их благодетельница крикнула: «Идите за мной!» Потом она исчезла.

Обе плакали. Мать все повторяла: «Люля, ты меня в могилу свела. Живую!» А девушка, глядя отрешенно вдаль, шептала: «Какая ночь впереди! Какая ночь!»

Вера Инбер и ее муж помогли им составить заявление в милицию, но что это могло дать, никто не знал. У них не было продовольственных карточек, а еще только третье февраля! Четыре недели без еды: смертный приговор.

Всеволод Кочетов тоже потерял свои карточки, при других обстоятельствах. В конце декабря он с женой Верой отправился на фронт через Ладожское озеро в расположение 54-й армии. К 12 января он вернулся в Тихвин, и оказалось, что его уже несколько дней ждала срочная телеграмма из редакции от его начальника Золотухина с распоряжением вернуться в Ленинград. Но между прибытием телеграммы и возвращением Кочетова в Ленинград прошла целая неделя. Вернувшись, он узнал, что Золотухин, с которым он всегда не ладил, обвинил его в грубом нарушении дисциплины. В результате его уволили из «Ленинградской правды», исключили из партии. По случайному (а возможно, и не случайному) стечению обстоятельств Михалев, товарищ военных лет, лучший друг Кочетова, подвергся аналогичному наказанию за несколько иное преступление. Он использовал принадлежавшую редакции автомашину для перевозки больного сотрудника через Ладожское озеро.

Кочетов в конце концов добился, что исключение из партии было отменено. На работе, однако, его не восстановили и продовольственных карточек не вернули. С утратой работы он утратил и карточки. Независимо от причины (единственный источник сведений – сам Кочетов, который себя изображает фигурой целиком героической), невелика радость – очутиться в Ленинграде в середине блокадной зимы без продовольственной карточки. В какой-то момент он дошел до того, что был вынужден купить на черном рынке 900 граммов сала по рублю за грамм. 900 рублей! Наконец его взяли на работу в радиокомитет, но прошло несколько недель, пока он получил карточку. Он бродил в поисках еды, проходя в день 8—16 километров. Обычно шел на передовую к знакомому командиру. Иногда с ним делились миской супа. Давали иногда банку мясных консервов, полбуханки хлеба или кусок колбасы. Бродя по городу, он порой останавливался у доски объявлений и читал вывешенные там объявления, написанные от руки на клочках желтой, белой и голубой бумаги: «Увожу трупы – за хлеб»; «Куплю или обменяю на ценные вещи пластинки Вертинского и Лещенко»; «Продается полное собрание сочинений Леонида Андреева, Эдгара По, Кнута Гамсуна»; «Потерялась маленькая девочка семи лет в красном платьице и меховом капоре. Если кто-нибудь видел или встретил ее…».

Что могло случиться с маленькой девочкой в красном платьице и меховом капоре? Шла в продуктовый магазин и, когда началась воздушная тревога, погибла от случайной бомбы? Или стала жертвой обычного обстрела из немецких дальнобойных орудий, который продолжался день за днем в любое время то на одной, то на другой улице? Или просто упала от голода и на улице умерла, как ежедневно тысячи других? Или была еще более страшная причина? Все что угодно могло произойти на улицах – и происходило. Возможность трагедии была беспредельна. Не раз убивали детей из-за хлебной карточки, хотя они меньше всех получали хлеба. Уже в ноябре матери и отцы перестали выпускать детей на улицу из-за слухов о людоедстве.

Жуткие лишения превратили и взрослых, и детей в зверей. Елизавета Шарыпина однажды пошла в магазин на Бородинской улице и увидела там рассвирепевшую женщину, которая, ругаясь, избивала ребенка лет десяти. А ребенок, сидя на полу и не замечая ударов, с жадностью поглощал кусок черного хлеба, торопясь поскорей набить рот и не в силах все сразу разжевать. Вокруг них молча стояли зрители.

Шарыпина схватила женщину, пыталась ее удержать.

«Это же вор, вор», – плакала женщина.

Она, получив из рук продавца свой хлеб на день, положила его на прилавок на один момент. Ребенок схватил хлеб и, бросившись на пол, стал поедать его, невзирая на удары, крики, ничего вокруг не замечая. А когда Шарыпина пыталась успокоить женщину, та разрыдалась и, рыдая, объясняла, что несколько недель назад отвезла в морг своего единственного ребенка. Наконец Шарыпина уговорила находившихся в магазине людей, чтобы они отдали из своего пайка по кусочку этой женщине, оставшейся без хлеба. Потом она допросила 10-летнего мальчишку. Отец, он полагал, на фронте, мать умерла от голода, остались двое детей, он и его младший брат, ютятся в подвале дома, разрушенного бомбой. Шарыпина спросила, почему они не идут в детский дом, но ребенок объяснил, что они ждут отца. Если пойдут в детдом, их вывезут из Ленинграда, и отца они никогда больше не увидят.

Даже самые отважные начали сомневаться, что в подобных условиях Ленинград выдержит. Вера Инбер, женщина героическая, специально приехавшая с мужем, чтобы разделить с Ленинградом его судьбу, писала 4 января в дневнике:

«Мне кажется, если за 10 дней не будет снята блокада, город не выдержит. Ленинград вынес в полной мере всю тяжесть этой войны. Надо только, чтобы немцы на Ленинградском фронте получили по заслугам… Если бы кто-нибудь знал, как Ленинград страдает. Зима еще предстоит долгая. Мороз лютый».

Через три дня она писала, что все в Ленинграде говорят: войска генерала Мерецкова будут в городе к 10 января. «Ну что же, – пишет она, – если даже не 10-го, а 15-го или 20-го; пусть хотя бы в конце января, только бы это произошло».

Дикие слухи распространялись по Ленинграду. Один из них представлял собой легенду о «блокадном бандите». Молодая девушка поздно вечером шла домой, и на нее напала шайка бандитов. Ей пришлось отдать им свою меховую шубку, шерстяное платье, новые сапожки. Бандиты готовы были оставить ее, раздетую, замерзать в лютый мороз ночью, но вдруг один из них снял с себя кожаную куртку и накинул ей на плечи. Девушка побежала домой, а там, опустив руку в карман, вытащила вдруг пачку денег – 5000 рублей.

В другом варианте этой истории, явно отличавшемся блокадной спецификой, опустив руку в карман, девушка вытаскивала из него буханку хлеба и большой пакет масла.

12 января[178] председатель Ленсовета Петр Попков созвал в Смольном пресс-конференцию. Журналисты находили, что вид у него усталый. Глаза покраснели, ввалились, бледное, хотя и свежевыбритое лицо. Он не встал, чтобы их встретить, просто указал на стулья около длинного стола, покрытого зеленым сукном. Без каких-либо предисловий он заговорил о трудностях, которые переживает город. У него был охрипший голос, говорил он медленно, без всякой интонации. Город в блокаде 5 месяцев, страшные проблемы с продовольствием, но теперь, по его мнению, ладожская дорога помогает их решать. «Враг хотел задушить Ленинград голодом, – сказал он. – Эту цель мы ему не дадим осуществить». Но для этого нужно выполнить две вещи: доставить в город продовольствие и внутри города вести беспощадную борьбу с грабителями и «мародерами» – так официальные власти называли эти рыскавшие по Ленинграду организованные банды. «Грабители, спекулянты и мародеры будут беспощадно подвергнуты наказанию по законам военного времени», – сказал Попков.

А страдания увеличивались.

25 января секретарю горкома Кузнецову срочно позвонили в Смольный с электростанции № 5, единственной, которая еще как-то работала, получая в день 500 кубометров леса по Октябрьской железной дороге. А в тот день кончилось последнее топливо и по железной дороге не доставили ничего.

«Постарайтесь продержаться хоть несколько часов» – просил Кузнецов. Но топлива не было. Турбины все замедляли вращение, наконец остановились. Из-за этого Ленинград лишился последней оставшейся водонапорной станции, вода больше не шла по трубам. А без воды нельзя было печь хлеб.

Возможно, именно в этот день из городского совета позвонили на электростанцию № 2 с просьбой дать 100 киловатт энергии.

«Не можем, – ответили оттуда, – сами сидим при керосиновой лампе».

Общее количество оставшейся в Ленинграде электроэнергии составляло 3000 киловатт, которые давала маленькая аварийная турбина электростанции № 1.

На хлебозавод Фрунзенского района, один из восьми еще действовавших в городе, привезли пожарных, которые накачивали воду, чтобы завод не прекращал работу. В Петроградском районе трубы вскоре замерзли. Тогда обратились в комитет комсомола: «К вечеру хлебозаводу требуется 4000 ведер воды, иначе завтра не будет хлеба. Нам нужно минимум 2000 комсомольцев, потому что каждый сможет принести не больше двух ведер, у них нет сил».

Каким-то образом удалось мобилизовать ребят, которые выстроились цепочкой от замерзшего берега Невы до ближайшего хлебозавода, сумели обеспечить достаточно воды, а потом на детских санках развозили хлеб по магазинам.

Случилось так, что Всеволод Вишневский выступал с речью перед сотрудниками НКВД как раз через день после прекращения подачи электроэнергии. Он выступал в большом зале управления НКВД, в котором присутствовало около тысячи сотрудников. Везде был образцовый порядок, горел свет, который так в это время экономили! Из беседы с сотрудниками НКВД он узнал, что транспорт – главная проблема, из-за плохой работы железной дороги 7000 тонн продовольствия скопилось в Осиновце и его невозможно доставить в Ленинград. Но если Вишневскому и показалось странным, что при полном отсутствии света и тепла в Ленинграде сотрудники НКВД имеют все еще возможность собраться в освещенном, теплом помещении, он, во всяком случае, об этом умолчал. Хотя косвенным обозом он все же отметил сравнительно сытый вид работника.

Когда Вера Инбер услышала новость о прекращении работы электростанций, она писала 25 января в дневнике:

«Семь часов вечера. Положение катастрофическое. Сейчас люди набросились на деревянный забор вокруг больницы и разбивают его на дрова. Нет воды. Если завтра хлебозаводы остановятся хотя бы на один день, что произойдет? Сегодня у нас не было даже супа – только каша. Утром кофе, но больше ничего жидкого не будет. Наш запас: половина чайника (мы держим его на теплой печке), половина кастрюли – для умывания и четверть бутылки на завтра. Все».

А на следующий день она писала:

«Я впервые заплакала от горя и досады. Перевернула в печке кастрюлю с кашей. Илья проглотил несколько ложек, перемешанных с золой. А хлеба нет…»

27-го она узнала о бригаде с ведрами на Неве, направленной в помощь хлебозаводам. У булочных собирались невероятные очереди, но хлеб появился только вечером, выдавали его медленно. Тем не менее ленинградские хлебозаводы, исходя из практических задач, в разгар голодной зимы закрыли на 48 часов.

Ухудшилось положение с топливом, несмотря на все усилия Жданова, Кузнецова и других.

Когда началась блокада Ленинграда, положение с топливом было не лучше положения с продовольствием. 1 сентября в Ленинграде был запас бензина и смазочных материалов на 18–20 дней, угля на 75–80 дней. Трест «Ленэнерго» имел запас дров на 18 дней, хлебозаводы – на 60 дней. К 30 сентября жидкое топливо фактически кончилось, большинство заводов расходовало свой последний уголь. 1 октября леса имелось 118 851 кубометр – примерно на две недели. А месяц тому назад его было 370 тысяч кубометров.

К середине октября производство электроэнергии снизилось до одной трети предвоенного уровня. Начали отправлять комсомольские отряды в окрестности Ленинграда рубить лес.

В мирное время в город поступало 120 железнодорожных составов с топливом в день. А теперь в лучшем случае 3–4 состава[179].

Отопление зданий фактически прекратилось, хотя на 17 ноября официально считалось, что поддерживается 54° по Фаренгейту в квартирах, 50° – в учреждениях и 47° – на заводах. На деле к декабрю центральное отопление вообще не работало. Электрическое освещение было только в Смольном, в здании Генерального штаба, в отделениях милиции, в партийных учреждениях, у командования зенитных батарей, на почте и телеграфе, в управлении пожарной команды, в судах и в домоуправлениях. Топливо кончалось даже у военных, к концу ноября авиационного бензина осталось на 10–11 дней, топлива для заправки грузовиков на 7 дней.

К 15 декабря директор электростанции № 1 доложил, что получает лишь 150–350 тонн угля в день, тогда как требуется минимум 700–800 тонн. Пришлось исчерпать аварийные запасы и затем прекратить работу. За декабрь почти все больницы лишились электричества, а в сорока из них, которые электричеством обогревались, температура упала до 2–5 градусов. Перестали работать прачечные, общественные бани.

10 декабря на лесозаготовки было отправлено 2850 человек, 12 декабря мобилизовали еще 1400, в основном комсомольцев. 24-го было решено снести деревянные строения и пустить их на топливо. Но даже при этом в декабре было получено лишь 20 % необходимого топлива – 13 тысяч кубометров. Хлебозаводы получили 18 тысяч кубометров древесины после того, как в январе снесли 279 домов, еще 17 тысяч кубометров они получили в феврале.

1 января городские власти установили, что запасы топлива составляют 73 тысячи тонн угля, при минимальном использовании этого хватит на месяц с небольшим. В городе осталось менее 2000 тонн антрацита, единственным источником топлива были теперь небольшие лесные участки вокруг города, небольшое количество торфа под замерзшим снегом и льдом на северном берегу Невы и деревянные дома и другие постройки в самом Ленинграде. Жданов разрешил снести почти все деревянные сооружения, обещая, что после войны Ленинград будет восстановлен и обретет новое величие. Подростки начали даже срывать деревянные доски, укрывавшие Медного всадника, гигантскую статую Петра Великого. На оставшихся досках они нацарапали: «Ему не холодно, а мы согреемся».

Главным отопительным средством стали «буржуйки», их устанавливали в квартирах, а трубы выводили через форточку (маленькое окошечко для проветривания).

Неизбежным результатом явились многие сотни пожаров, причиной которых стали шаткие, плохо смонтированные самодельные печки. С 1 января по 10 марта в Ленинграде было 1578 пожаров из-за 135 тысяч «буржуек».

А когда на электростанции № 1 кончились запасы топлива, главная водонапорная станция не подавала воду в течение 36 часов, и 4 дня она не поступала на южную и петроградские станции. В это время стояли 30-градусные морозы. К тому моменту, когда заработали насосы, ленинградский водопровод безнадежно замерз. А заодно и система канализации.

Город начал гореть. В январе было свыше 250 серьезных пожаров, это в среднем почти 30 всевозможных пожаров за день. Из них некоторые возникали в результате немецких бомбардировок, но большинство от «буржуек». Они горели весь день. 12 января произошли сильнейшие пожары, всего их в этот день было 20. Один из тяжелейших – на Невском, там вновь загорелся Гостиный двор, сильно разрушенный бомбежкой еще в сентябре.

С обычной подозрительностью Всеволод Вишневский полагал, что это, должно быть, действуют фашистские диверсанты, хотя допускал, что пожары могли происходить из-за небрежного обращения с «буржуйками».

Ленинградские пожары представляли собой устрашающее зрелище даже для такого не слишком чувствительного наблюдателя, каким являлся Всеволод Кочетов. Жутко было видеть, как пылает в огромном здании пожар, а через день-два, вернувшись, обнаружить, что огонь по-прежнему горит, медленно сжигая квартиру за квартирой и никто даже не пытается его погасить. Трубы замерзли, пожарные машины стоят без топлива, большинство пожарных слишком больны, слишком ослабели, чтобы принять вызов, даже если кто-нибудь потрудился этот вызов сделать. К декабрю действовали только 7 % пожарных машин.

В январе в обычной пожарной команде лишь 8 из 80 бойцов были в состоянии выполнять свои обязанности.

Однажды ночью Александр Чаковский возвращался из Смольного в гостиницу «Астория». Огромный пожар бушевал в центре города, небо пылало, розовые тени метались на снегу. Подойдя ближе, он увидел, что горит большой каменный дом. Пожарных не было, несколько женщин выстроились цепочкой и передавали из рук в руки то, что удалось вытащить, – ребенка в коляске, самовар, керосинку и затем кушетку, на которой лежала фигура, завернутая в одеяло, может быть мать ребенка.

Федор Грачев, главный врач большого госпиталя на Васильевском острове, шел однажды вечером по Театральной площади напротив Мариинского театра и увидел зарево гигантского пожара на улице Декабристов. Он отправился туда. Лицо засыпала сажа, подойдя поближе, он увидел три верхних этажа высокого здания на углу улицы Декабристов и проспекта Маклина. Фасад здания украшали фигуры персонажей и сценки из русских народных сказок, домиком из волшебной сказки называли его ленинградцы.

Из окон вырывались языки пламени, отбрасывая вокруг огненно-красный свет, под ногами сплошь битое стекло. Жар от огня расплавил снег и лед. Собралась целая толпа людей, терпеливо наполнявших ведра и кастрюльки драгоценной водой. Никто не пытался потушить огонь, в сущности, никто не обращал на него внимания, люди торопились лишь воспользоваться редкой возможностью легко добыть воду.

Грачев спросил какую-то женщину: «Давно горит?»

Она ответила: «С утра».

Грачев постоял, пока не согрелся, и ушел.

Для предотвращения дезертирства солдат и пресечения случаев грабежа продовольствия пригородные железнодорожные станции окружили усиленными отрядами госбезопасности. Но все же почти из каждой воинской группы бежало по нескольку человек.

Именно в этот момент в Ленинградский военный совет, в горком и горсовет стали поступать письма, предлагавшие объявить Ленинград «открытым городом», чтобы, как указывают советские историки, открыть фронт и позволить немцам занять город.

В советских исторических работах мало упоминаний об этом предложении. Но во всех случаях они подводят к одним и тем же документам Ленинградского государственного архива.

Советские историки, видимо, убеждены, что предложения об «открытом городе» исходили от немецких агентов в Ленинграде, и утверждают, что впервые эти предложения возникли в период сентябрьских боев. Цитируют нацистского агента, сообщившего, что немцы планировали поднять в Ленинграде восстание одновременно с последним наступлением на город. Позже план изменился, и немцы решили спровоцировать в городе восстание, организовать погромы евреев и комиссаров, чтобы затем уже жители города сами призвали немцев для восстановления порядка.

Приводятся также слова другого немецкого агента (или, может быть, того же самого) о том, что с утяжелением условий блокады немцы надеялись организовать «голодный бунт», во время которого будут громить булочные и продовольственные магазины и женщины пойдут на линию фронта просить войска прекратить борьбу и впустить в город немцев.

Сообщение агента поразительно напоминает о февральских событиях 1917 года, когда женщины Петрограда, уставшие, разъяренные, замерзшие от каждодневного стояния в растущих очередях за хлебом, вышли на демонстрацию, которая затем переросла в революцию, свергнувшую царя Николая II.

Попытки немецких агентов (если они вообще существовали) воспроизвести в 1942 году на мрачных улицах Ленинграда события 1917-го успехом не увенчались, но Андрей Жданов и ленинградское руководство отнеслось к этой угрозе с непреклонной серьезностью, хотя знали, что к этому времени ленинградцы горячо ненавидели немцев. (Уже давно прекратилось дезертирство, поскольку русские слишком много узнали о том, как немцы обращаются с пленными и что происходит в оккупированных деревнях.)

Агитация за «открытый город», очевидно, далеко не ограничивалась письмами советским властям. По крайней мере это стало темой разговоров между советскими гражданами. Во многие районы города направили специальные отряды пропагандистов, чтобы противодействовать этим и другим опасным или враждебным настроениям населения[180].

С ростом страданий город притих. Фашисты больше не бомбили, реже обстреливали из орудий.

«Гитлеровцы уверены, – писала Елизавета Шарыпина, – что голод сломит сопротивление ленинградцев. К чему тратить бомбы и снаряды?»

И на память ей пришли слова из поэмы Некрасова:

В мире есть царь,

Этот царь беспощаден —

Голод названье ему.

Ледяной город

Однажды зимой писатель Лев Успенский, придя в Дом радио, с удивлением увидел в холодной студии странное деревянное устройство, похожее на грабли с короткой ручкой, без зубьев, по форме напоминающее букву «Т». Режиссер Бабушкин сказал, что это подпорка для тех, кто слишком слаб и не держится на ногах, с ее помощью удается выступать перед микрофоном.

«И вы должны выступить, – сказал режиссер. – В тысячах квартир этого ждут. Ваш голос может их спасти».

Деревянное «Т» было необходимым устройством. Поэт Владимир Волженин упал в студии в обморок от голода, прочитав ленинградской публике стихи. А через несколько дней после эвакуации в Ярославль умер. Александр Янкевич с почерневшим лицом, с трудом дыша, читал по радио «Педагогическую поэму» Макаренко, хотя был так болен и слаб, что Бабушкин на всякий случай тихо стоял рядом, чтобы продолжить, если Янкевич не сможет дочитать. Иван Лапшонков пел по Ленинградскому радио арию из оперы «Снегурочка» Римского-Корсакова. Он был так слаб, что приходилось опираться на палку. А Всеволод Римский-Корсаков, племянник великого композитора, на случай пожара дежурил на крыше 7-этажного здания Дома радио. Однажды январской ночью, когда на горизонте пылали пожары, он стоял на посту и говорил с другом о дне Победы, который, он уверен был, обязательно придет. А к утру он умер.

В январе жизнь Дома радио сосредоточилась в длинной комнате на 4-м этаже, которая стала чем-то похожа на рубку эмигрантского корабля или, как говорил Александр Крон, на цыганский шатер. Кушетки, койки, канцелярские столы, деревянные упаковочные ящики, пачки газет, скоросшиватели и постоянно 20–30 человек. Юноша с волосами, спадавшими на лоб, склонился над столом и что-то старательно писал; средних лет женщина с заплаканным лицом стучала на машинке; люди спали там, где удалось прилечь; 5-летняя девочка уснула, обняв свою куклу. Тут были две маленькие печурки, на которых готовили еду, грели воду. Тут же худая девушка в белом лифчике и армейском ватнике мыла длинные волосы. Рядом крашеная блондинка читала чувствительные стихи. Когда бомбежка, холод и голод достигли кульминации, в этой комнате установили микрофоны, чтобы ослабевшим людям не надо было карабкаться по лестницам. Лишь бы радио работало, стучал в надлежавшем ритме пульс города и слышался звук метронома; на улицах, почти в каждой квартире, в каждом учреждении были установлены громкоговорители[181]. На здание Дома радио никогда не падали бомбы, но соседние дома были сильно разрушены еще в сентябре.

8 января 1942 года радио замолчало в большинстве районов Ленинграда. Не было электроэнергии для радиопередач. Со всех концов города люди шли в Дом радио, спрашивали, что случилось, когда снова будут передачи. Один старик дотащился с Васильевского острова, опираясь на две трости, по одной в каждой руке. «Послушайте, – сказал он, – если что-то нужно, если это потребует мужества – мы готовы. Даже если уменьшат хлебные нормы. Потерпим. Но только пусть радио говорит. Без этого жить невыносимо. Без этого как будто лежишь в могиле. Именно так».

Два дня спустя, 10 января, Ольга Берггольц сидела в помещении Дома радио (которое напоминало ей большой, длинный вагон). Как всегда, там было полно людей, кто работал, кто спал, а один из них, сотрудник газеты по фамилии Правдич, казалось, не дышал и не двигался. Утром обнаружилось, что он мертв, но об этом некоторые догадывались уже раньше.

Ольга Берггольц вспоминала этот вечер как один из счастливейших в жизни. Она и несколько ее коллег, в том числе художественный руководитель радиокомитета Бабушкин и заведующий литературным отделом Г. Макогоненко, всю ночь работали над планом книги, которую решили опубликовать. Она будет называться «Говорит Ленинград…». В ней будет рассказано о Ленинграде, о его людях, его интеллигенции в борьбе за победу над Германией. Вся история – нападение фашистов, страдания, жертвы и, наконец, победа. В победе они не сомневались, беседуя возле крошечной мерцающей лампочки, которую прикрыли газетой, чтобы не разбудить спящих товарищей.

«Неужели действительно доживем до этого дня? – сказал Бабушкин. – Знаете, безумно хочется дожить и увидеть, как все будет».

Он бодро улыбнулся, глаза сияли нетерпением, и Ольга Берггольц быстро сказала: «Конечно, доживешь, Яша. Само собой. Мы все доживем».

Но она видела, что Бабушкин сильно ослабел. Он уже давно опух, позеленел и с огромным трудом поднимался по лестнице. Он спал все меньше, а работал все больше. Не было возможности заставить его беречь силы. Услышав ее ответ, он улыбнулся, закрыл глаза и вдруг показался ужасно старым. Вряд ли он переживет зиму, полагали его товарищи. Но он пережил – погиб на фронте, пехотинцем, сражаясь под Нарвой в последних боях за освобождение Ленинграда от блокады.

В ту ночь в январе никто не знал предстоящей своей судьбы. В план книги вошло все – парки будущего города, исполнение 7-й симфонии Шостаковича (никто не знал, что Шостакович работу над ней уже закончил и к тому же почти перестал существовать оркестр радиокомитета).

Через несколько дней Яша Бабушкин читал Ольге Берггольц обычный еженедельный отчет о состоянии оркестра («Первая скрипка умирает, барабанщик умер по дороге на работу, валторна при смерти»).

По мнению тех, кто работал на радио, и тех, кто пережил в Ленинграде всю блокаду, городу помогло выжить радио, когда не было ни еды, ни тепла, ни света, когда фактически не было надежды.

«Ни один театр не работал, ни одно кино, – вспоминала Ольга Берггольц. – У большинства ленинградцев даже читать не было сил. Я думаю, люди никогда, ни в прошлом, ни в будущем, не смогли бы так слушать стихи, как ленинградцы в ту зиму – голодные, опухшие, еле живые».

Морской писатель Александр Крон чувствовал, что интеллектуальный свет озарял зиму 1941/42 года. Никогда люди так много, так открыто не беседовали, никогда не спорили так яростно, как в долгие вечера возле маленьких временных печурок при свете мерцающих фонарей. Даже на флоте Крон встречал моряков, изучавших искусство, музыку, философию. Тысячи бойцов читали «Войну и мир». На одной, вросшей в невский лед подводной лодке вся команда за время зимы с увлечением прочла произведения Достоевского.

Так никогда и не удалось опубликовать книгу «Говорит Ленинград…», но работа над ней помогла выжить авторам из радиокомитета. Она буквально завладела их воображением. И трудные дни проходили быстрей. Ольга Берггольц и ее товарищи по радиокомитету никаких объяснений не приводят, возможно, дело в той же цензуре, в той же репрессивной бюрократии, от которых страдали многие замыслы, с таким вдохновением и надеждой рожденные в блокадном Ленинграде.

Вера Кетлинская и ее друзья из Союза писателей задумали книгу под названием «Один день» – один день из жизни блокадного Ленинграда. Среди работавших над этой книгой писателей были также Леонид Рахманов, В. Орлов и Евгений Рысс. Идею они взяли у Горького: еще в 1930 году Максим Горький планировал подобную книгу – 24 часа из жизни Советского Союза. И теперь Вера Кетлинская предложила показать 24 часа из жизни Ленинграда – показать его районы, фронт и тыл, заводы, части ПВО, пожарные бригады, хлебозаводы, научные институты. Будет раздел о высшем командовании и о маленькой пошивочной мастерской, где шили ватники для бойцов.

Они ежедневно приходили в Союз писателей, в старый каменный дом на улице Воинова, с лицами, опухшими от голода и бессонницы. Они спрашивали: «Когда будем писать «Один день»? Сообщите мне, я пойду, куда вы меня направите». Но Кетлинская никак не могла получить разрешение от высших властей. Однажды, когда она говорила по телефону с одним из хозяев Ленинграда, в кабинете находился Евгений Шварц. Он не смог сдержаться: «Скажите им, что писатели без работы умирают, они жить без нее не могут».

И Кетлинская это знала. В холоде, в голоде, во тьме людей объединяло сознание своей необходимости. Когда им нечего было делать, они умирали. Бездействие ужасней воздушных налетов.

Но как она ни старалась, разрешение получить не удалось. Она убеждена была, что, хотя никто, в сущности, не возражал, никто не хотел взять на себя ответственность и разрешить. Старая российская проблема – бюрократизм. Наконец в конце декабря было получено разрешение. Но к этому времени многие писатели умерли, город был оледенелый, безжизненный, а писатели, оставшиеся в живых, почти уже не в силах были работать. И замысел этот не осуществился.

По мнению Рахманова, план создания книги был сорван по вине «бюрократов и перестраховщиков»; он считал это настоящей трагедией – не потому, что книгу не опубликуют, а потому, что в результате погибло столько талантливых писателей, которых лишили надежды, помогающей выжить.

Все свое время и энергию Рахманов отдавал идее создания книги «Один день». Неизвестно, как бы он выжил после того, как погиб замысел этой книги, если бы не появился еще один план – издание нового журнала под названием «Литературный современник». Первоначально его издание планировали летом 1941 года, но редактор, Филипп Князев, погиб в таллинском сражении. Теперь назначили редактором Рахманова, к середине января был подготовлен материал первых двух номеров, шла работа над третьим. Но месяца не прошло, как потускнела и эта последняя мечта. В то время, когда «Ленинградская правда» выходит на одной странице, на серой бумаге, когда приостановлено издание даже старого, признанного журнала, вроде «Красной нови» в Москве, ни один бюрократ не собирался разрешить публикацию нового, непроверенного, сомнительного журнала.

Но высокую духовность Ленинграда не могли сломить ни цензура, ни бюрократия, ни отсутствие бумаги. В городе появились объявления – по крайней мере два или три:

Полгода Великой Отечественной войны

11 января 1942 года, воскресенье литературно-художественный утренник Писатели, ученые, композиторы, художники – об Отечественной войне.

Весь сбор поступит в фонд обороны.

Воскресенье 11 января было солнечным, но очень холодным. Собрание происходило в помещении Академической капеллы на Певческом мосту, наискосок от Зимнего дворца.

Небольшой, белый с золотом и с красным бархатом зал, холодно, как на улице. Медленно собиралась аудитория – в тяжелых зимних пальто с меховыми воротниками, в валенках. Вероятно, немногие помнили, как много лет назад в этом самом зале Владимир Маяковский читал стихи. В тот день было так жарко, что он вынужден был снять пиджак и повесить на спинку стула.

На сцену медленно вышел пожилой человек в пальто, почти доходившем до пят. Начал он говорить слабым, еле слышным голосом, но постепенно голос окреп. Это был профессор Л.А. Ильин, главный архитектор Ленинграда. Он извинился за опоздание и рассказал, что хотел сэкономить силы и в это холодное воскресенье пойти в капеллу кратчайшим путем, но Ленинград, снежный, в сиянии солнечных лучей, так прекрасен, что невозможно оторвать взгляд от чудесных проспектов, от грандиозных архитектурных ансамблей. Когда он говорил, Рахманова осенила вдруг мысль: если красота Ленинграда может вызывать такие чувства, город действительно бессмертен. Да, город бессмертен – а люди? Всеволод Вишневский комментировал, как обычно было принято: «Город прекрасный. Я счастлив, что я в Ленинграде на посту и делаю свое дело».

Однажды в феврале Виссарион Саянов опять шел по Невскому, который был теперь мало похож на тот волшебный проспект, о котором писал Пушкин: «Бег санок вдоль Невы широкой… девичьи лица ярче роз». Пар шел от проруби во льду Фонтанки, где женщины доставали воду, замерзал на деревьях в саду Юсуповского дворца. В очереди стояли женщины, старики с чайниками, котелками. Красноармеец доставал воду ведром, прикрепленным к веревке.

Возле Аничкова моста Саянов увидел человека в странном одеянии. На плечи наброшена женская меховая шуба, такая широкая, словно сшита на великана; валенки на ногах, поверх валенок галоши, обернутые тряпками. Человек держал кисть в руке, перед ним был мольберт. Саянов остановился поглядеть. День морозный, но солнечный, и невольно вспомнились слова профессора Ильина: «Я счастлив, что могу видеть город – в снегу, освещенный солнцем. В эти тяжкие дни так хочется жить…»

Художник подышал на пальцы и тихо сказал:

– Надо узнавать старых знакомых, товарищ военный.

Голос показался знакомым, но узнать странного художника Саянов не мог.

– Не узнаешь меня, – сказал художник.

– Вячеслав! – закричал внезапно Саянов. – Никогда не думал, что встречу тебя в этот день.

Это был Вячеслав Пакулин, человек, с которым еще в начале 20-х годов Саянов часто вел яростные споры о смысле жизни, о том, как выражать его средствами поэзии и живописи. В то время, с горечью вспоминал Саянов, казалось, что они, каждый своими средствами, смогут раскрыть правду жизни. Как наивно! Как далеко от этого заледеневшего Невского проспекта!

«Надо больше рисовать и меньше говорить об искусстве, – сказал Пакулин, словно прочитав мысли Саянова. – В конце концов, о художнике судят по его картинам».

«Нет, – сказал Саянов, – это взгляд односторонний. Нельзя отделить личность художника от его творений».

Пакулин вздохнул. «Мне кажется, я никогда не смогу сделать в искусстве что-нибудь значительное. Это очень тяжело».

Мимо шла женщина. Взглянув на полотно и затем на Пакулина, сказала:

– Я тоже вами восхищаюсь.

– А тебе нравится? – спросил Саянова Пакулин. – Я, кажется, душу вложил в эту картину.

Саянов заново поглядел. Странное серебристое небо, светло-лиловые тучки. Идут люди по проспекту, по Аничкову мосту, где уже нет коней Клодта.

– Понимаешь, – сказал Пакулин. – Все странно, все тревожно… А небо невозмутимо – спокойно, как всегда.

– Понимаю, – ответил Саянов и, уходя, опять взглянул на Пакулина, с горечью подумав: до весны он не доживет, это невозможно.

Однако Саянов ошибся, Пакулин еще и после войны прожил несколько лет. Когда Саянов по случаю похорон явился в его мастерскую, он увидел много хороших картин. И среди них ни одной, написанной во время войны. Официальные блюстители советской культуры не могли допустить, чтобы странные, жуткие картины Пакулина о ленинградской блокаде показывали публике. Так продолжалось много лет. Его картины о страшных днях Ленинграда производили слишком сильное впечатление.

Замысел создать фильм о битве за Ленинград постигла та же участь, какая выпала на долю многих книг и журналов. Над сценарием этого фильма в марте 1942 года работал Всеволод Вишневский. Несколько советских операторов отсняли тысячи метров пленки, среди них Ефим Учитель, Андрей Погорелый, Евгений Шапиро. В качестве главных операторов к созданию фильма были привлечены Роман Кармен и Николай Комаревцев.

Отснятые кинокадры так потрясли Вишневского, что он плакал, как ребенок. Разрушенная Пулковская обсерватория; академик Никольский в подвале Эрмитажа делает зарисовки; старушка упала, выронив миску супа из дрожащих рук; вид Летнего сада зимой; две руки, цепляющиеся за огромные железные ворота, постепенно руки сползают, тело сваливается в сугроб; объявление на воротах, ведущих во двор: «Пункт сбора трупов»; композитор Борис Асафьев у рояля, играющий застывшими от холода пальцами; мертвая слониха Бетти в зоопарке в луже крови. Он подготовил 7 разных сценариев фильма, ни один никогда не был опубликован. Наконец 9 июля 1942 года появилась картина «Ленинград в борьбе», ей была присуждена Сталинская премия. Но тысячи метров пленки с лучшими кадрами туда не включили. И по сей день их не показывали. Сотни километров фильма остались на архивных полках. Быть может, когда-нибудь мир увидит всю меру страданий, которые России принесла война. Планировалось продолжение фильма, охватывающее события с мая 1942-го до освобождения города в январе 1944 года. Ленинградское военное командование поручило писать сценарий поэту и писателю Николаю Тихонову. «Очень жаль, – отмечал впоследствии Тихонов, – что эта картина, очень сильная по своему содержанию, никогда не увидела свет. Если бы ее выпустили на экраны, миллионы зрителей увидели бы много неожиданного, трагичного и героического». ‘

Вера Кетлинская и Ольга Берггольц были близкими подругами. Кетлинская знала «Оленьку» лет двадцать до начала войны, она встретила ее впервые еще в то время, когда Оленькина голова была выбрита, как у мальчишки: остригли из-за детской болезни. Они сильно отличались друг от друга. Ольга Берггольц была в полной уверенности, что каждая бомба нацелена именно на нее. Каждое несчастье, обрушившееся на друзей и соседей, она часто переживала сильней, чем они. Вера Кетлинская, даже во время воздушных налетов и длительных обстрелов, ходила по Ленинграду в полной уверенности, что ни бомбы, ни снаряды в нее не попадут. По мере того как длилась блокада, их дружба росла. Почти каждую ночь Ольга звонила из радиокомитета в Дом писателей: «Вера, ты жива?» А если шел артиллерийский обстрел, она спрашивала: «Стреляют близко от тебя?» Иногда Вера отвечала: «Не особенно далеко», и внезапно раздавался ужасный грохот. Однажды, когда они беседовали, снаряд попал в соседнюю квартиру, и Вера не могла говорить. Она слышала в трубке голос Ольги: «Вера, Вера, что случилось? Вера! Вера!»

Иногда то одна, то другая получали подарки: кусочек мороженой конины с фронта, пакетик натурального кофе, кастрюльку конторского клея, из которого получался великолепный студень. Они приглашали друг друга на пиршество.

Однажды вечером Кетлинская, позвонив Ольге, сообщила, что достала бутылку рыбьего жира и собирается печь «фантастические оладьи» из теста, основную часть которого составляла кофейная гуща.

«Сейчас приду», – сказала Ольга Берггольц. От Дома радио до квартиры Кетлинской два квартала. Кетлинская все ждала, но Ольга не появлялась. Наконец пришла, настолько потрясенная, что едва могла говорить. Она вышла в ледяную ночь, на улицах была сплошная тьма. Пробираясь ощупью по тропинке среди сугробов мимо зала филармонии, она поскользнулась и тяжело рухнула на что-то. Оказалось, это «что-то» – мертвец, наполовину занесенный снегом. Она лежала ошеломленная, слабая, перепуганная, не в силах подняться и вдруг услышала собственный голос, читающий стихи. Будто голос с неба, звучавший тихо и ясно. Ольга Берггольц лежала, охваченная ужасом. Она лежит на ледяном трупе или это ее собственное оледеневшее тело? Она, должно быть, умерла. Или сошла с ума. Небывалый ужас охватил ее, никогда еще такого с ней не было. Где-то в глубине сознания она ощутила, что ее собственный голос умолк, зазвучал другой – это был громкоговоритель на углу возле гостиницы «Европа». А передавали ту самую программу, которую она в тот день записала. И она постепенно взяла себя в руки. Потом сидела около Веры Кетлинской, бросала в «буржуйку» страницы старых книг в качестве топлива, и они ели «фантастические оладьи», удивляясь, почему не любили раньше рыбий жир.

Позднее, когда блокада еще продолжалась, в Ленинград приехал английский корреспондент Александр Верт. У Кетлинской и некоторых ее друзей он спрашивал не что помогло им выжить, а как они выжили. Но это вопрос огромный, а с годами на него ответить все трудней.

Вспоминая прошлое, Кетлинская сама не верила: неужели это она в январе 1942 года сидела в своей квартире в таком холоде, что замерзали чернила в чернильнице и приходилось выстукивать свои мысли на непривычной пишущей машинке.

Она работала над первыми страницами своей книги «Блокада», писала о смерти Анны Константиновой. Полуторагодовалый сын Сережа спал рядом, на него была навалена груда одежды. А в соседней комнате на полу лежала мать, умершая от голода. Три дня назад ее пришлось туда положить, поскольку в ближайшее время похоронить не было возможности. Вера Кетлинская не плакала, когда писала, только старалась, чтобы пальцы ударяли по клавишам незнакомой машинки. Павел Лукницкий пришел навестить ее вечером 31 января. Труп матери все еще лежал в соседней комнате, замерзший, непогребенный, но в то время люди уже привыкли ко всему, горе закалило их. Он с теплом вспоминал этот вечер. Говорили «по душам» – есть такое выражение в русском языке: о войне, городе, страданиях, о красоте и мужестве своей эпохи. Крохотная печурка излучала тепло. И Кетлинская прочла отрывки из своей новой книги.

В конце января в Ленинград вернулся Николай Чуковский после короткого посещения одного из аэродромов. Проходя по набережной Невы, он увидел страшную картину: десяток отверстий, прорубленных во льду, сотни женщин тянулись к ним с ведрами в руках. Возле каждой проруби валялись десятки трупов, наполовину покрытых льдом и снегом. Пробираясь к воде, женщины обходили замерзшие трупы. На гранитных ступеньках, которые вели к Неве, толстый слой льда, почти немыслимо было по ним подняться или спуститься. Женщины, поскользнувшись, падали и уже больше не поднимались. По Дворцовой площади, по Невскому, по Гороховой нескончаемо тянулась эта очередь – женщины с ведрами. Сотни ведер, пролившаяся из них вода; Гороховая покрылась льдом. Чуковский боялся, что встретит знакомых, что лицо выдаст ужас, который его охватил. В этот момент он встретил Ольгу Берггольц, закутанную в толстый платок, лицо почти почернело от мороза. Отшатнувшись, Чуковский хотел сказать что-нибудь успокаивающее и вдруг произнес: «Как вы хорошо выглядите, Оленька!»

Она тащила пустые детские санки.

«Я только что с кладбища, – поведала Ольга, – похоронила там мужа».

Даже спустя годы Чуковский был уверен, что Ольга никогда не забудет его комплимента.

Муж Ольги Берггольц, Николай Молчанов, умер 29 января 1942 года. Смерть не была внезапной: Ольгин отец, врач Федор Берггольц, предупреждал дочь, что муж ее обречен, если они не уедут из города. Николай был ученым, литературоведом; освобожденный от воинской службы по состоянию здоровья, он занимался литературной работой. Собирался после войны опубликовать сравнительное исследование творчества пяти поэтов – Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Блока и Маяковского.

«Вам необходимо уехать, – говорил отец Ольги. – Абсолютно необходимо. Любым способом. В одной древней книге сказано: «Горе тем, кто попал в окружение».

Но это было в октябре. Ольге удалось побывать у отца за несколько часов до смерти бабушки. Один момент Ольга никогда не смогла забыть, тот момент, когда бабушка к ней повернулась (деревянный старый домик сотрясали взрывы, это было в самый разгар воздушного налета) и сказала: «Лялечка, первая моя внучка… ты комсомолка, в Бога не веришь. Но я все равно благословлю тебя. Ты не сердишься?»

«Нет, бабушка», – ответила Ольга.

И старушка ее благословила, а Ольга поцеловала ее холодеющую руку. Потом бабушка спросила про вторую внучку, Марию, находившуюся в Москве.

«А где Москва, – спросила бабушка, – на какой стороне?» Ей показали. Старушка с трудом подняла руку и сотворила крест.

«Господи, пожалуйста, спаси рабу твою Марию и славную твою столицу Москву».

Она упала навзничь и умерла.

И вот сбылось предсказание отца Ольги о том, что Николай Молчанов блокаду не переживет. Ольга плакала, когда умер муж, единственный раз плакала за все время блокады. Как писала она в одном из стихотворений: «Замерзли слезы ленинградцев». И, везя труп Николая на детских саночках, она плакала, и потом, оставив его на Пискаревском кладбище возле груды мертвых тел. Николаю были затем посвящены такие строчки: «И разве для меня победы будут? В чем утешение себе найду?! Пускай меня оставят и забудут. Я буду жить одна…»

В течение всей блокады Ольга носила в кармане кусочек картона, чуть поменьше открытки, на нем были слова: «Пропуск № 23637. Разрешается ходить и ездить в городе Ленинграде». Ее пропуск, с ним она могла ходить по городу ночью и днем.

И теперь, в эти первые дни февраля, она отправилась в долгий путь, самый долгий из всех. Шла 13–17 километров от Дома радио, из центра города, за Нарвские ворота на завод, где отец работал и жил при заводской больнице. Товарищи по радиокомитету дали, что могли, – бутылочку от молочного детского питания с жидкостью, похожей на подслащенный чай, две сигареты. И еще был собственный хлебный паек, 250 г, – все это лежало в сумке от противогаза. Чтобы поддержать силы, она решила есть в пути кусочки хлеба. Пошла медленно. День был пасмурный и холодный. У прохожих на лицах маски для защиты от ветра – красные, зеленые, голубые маски с дырочками для глаз.

Надо было идти пешком всю дорогу до завода имени Ленина и затем по Шлиссельбургскому шоссе. Пришлось даже переходить через Неву. Неизвестно, сможет ли она добраться, думать следует лишь о ближайшем отрезке пути. Сначала дойти до Московского вокзала… Сойти на лед Невы, пройти от одного столба к другому… один за другим… один столбик и затем другой – подпорки, где ослабевшие жертвы дистрофии некоторое время держались и в последний раз медленно погружались в лед и снег. Один столбик, затем другой. Вот и дошла до Московского вокзала. Теперь немножко отдохнуть. Затем выйти на Староневский. От столба к столбу. К Александро-Невской лавре. Здесь на улице было много трупов. Стояли троллейбусы, застывшие, опустевшие. Казалось, они пришли из другой жизни, другого столетия. Тропинка в середине проспекта, широкая тропинка. Ольга услышала сзади скрип детских санок, женщина везла человека, завернутого в одеяло. Человек был еще жив.

Куда она может везти его? Теперь, идя мимо огромных амбаров и зернохранилищ, она вспоминала, как проходила здесь в последний раз, в тот день, когда умерла бабушка. Тогда амбары были наполнены зерном, даже снаружи на земле были горы пшеницы и ржи. Невозможно не думать о зерне, о горстях зерен, которые еще в детстве держала в руках, о запахе ржаного поля. Охватило непреодолимое желание положить в рот хоть одно зернышко и почувствовать его терпкий вкус. Голод одолевал ее, она была уже готова залезть в сумку и вытащить хлеб, но спокойно сказала себе: «Нет. Только у завода Ленина. Там я сяду, глотну чаю, съем кусочек хлеба». Она пошла дальше, и дорога вдруг показалась удивительно короткой и спокойной. Она как-то вдруг почувствовала, что готова умереть. А если даже не умереть, то погрузиться в снег, в огромные сугробы. Все стало казаться мягким, ласковым. Позже она узнала, что это предсмертное состояние, люди начинают говорить очень спокойно, очень мягко, добавляют ко всем существительным уменьшительные суффиксы: «маленький кусочек хлеба», «милая капелька водички».

Ольга Берггольц подошла к перекрестку одновременно с женщиной, тащившей на санках маленький ящик. Они старались пропустить друг друга, наконец Ольга перешагнула через гробик, и обе присели в сугроб отдохнуть.

– Вы из города? – спросила женщина.

– Да.

– Долго шли?

– Довольно долго, три часа, наверное.

Ольга Берггольц закурила одну из двух оставшихся сигарет. Она твердо решила не курить, пока не придет к заводу Ленина, но теперь чуть-чуть покурила и дала затянуться спутнице. Потом встала, приказав себе не останавливаться до самого завода.

По пути все больше встречалось женщин, тянувших санки с трупами, завернутыми в простыню или одеяло. На заводе она присела на бетонную скамью в маленькой диспетчерской, построенной в стиле Корбюзье, отломила маленький кусочек хлеба. Съев хлеб, пошла дальше по Шлиссельбургскому шоссе, не глядя направо в сторону Палевского, где пять месяцев назад умерла бабушка, где отец предупредил, что Николай не переживет блокаду. Она даже не думала об этом, только чувствовала холод, голод и усталость.

Наконец она подошла к Неве в том месте, где надо перейти замерзшую реку. Сумерки опускались, над рекой повисла сиреневая дымка. Путь до завода, где работал отец, показался теперь небывало долгим, хотя завод уже мелькал в снежной дали. Она знала, что лечебница слева от главного цеха в старом деревянном здании.

В сумке от противогаза остался один кусочек хлеба, около 100 граммов. Как только дойду к папе, сказала она себе, выпьем кружку горячей воды и съедим этот хлеб.

Она вышла на невский лед. Неустойчивыми шагами шла по узкой тропинке. Когда подошла к противоположному берегу, ее охватило отчаяние: берег как ледяная гора, уходящая в высь, затуманенную голубыми, слегка розовеющими сумерками. По льду наверх стала ползти на коленях женщина с кувшином воды, набранной в проруби.

Ольга услышала собственный голос: «На эту гору я не взберусь». Неужели все то страшное путешествие – впустую? Она подошла поближе к ледяной горе и увидела, что на склоне вырезаны ступени. Женщина, несущая воду, сказала: «Попробуем?»

И они вместе ползли, поддерживая друг друга за плечо, ползли на четвереньках, каждые 2–3 шага останавливаясь отдохнуть.

– Эти ступеньки вырубил доктор, – сказала женщина, когда они в четвертый раз присели отдохнуть. – Слава Богу! Немножко легче, когда несешь воду.

Они достигли вершины и пошли к заводу, но, подойдя, Ольга остановилась в изумлении. Все как-то странно, как будто никогда здесь не была, чужая, занесенная снегом страна. Ольга отправилась к зданию, где, как ей было известно, должна быть лечебница отца. Маленькая приемная освещалась мигающим светом из соседней комнаты. На деревянной скамье женщина, закутанная в ватник. Словно прилегла вздремнуть в ожидании следующего поезда. Но она не спала. Она была мертва.

Ольга вошла в следующую комнату. За столом сидел человек, его сине-зеленое лицо освещал огонек церковной свечи, седые волосы взъерошены, большие голубые глаза в свете свечи казались еще больше, еще голубее. Ольга молча стояла перед ним, он поднял глаза и вежливо, очень вежливо, спросил:

– Вам кого, гражданка?

Она услышала свой безжизненный голос:

– Мне нужен доктор Берггольц.

– К вашим услугам, – ответил он. – Что вас беспокоит?

Она взглянула на него, странное чувство ее охватило – не ужас, но что-то близкое к смерти, какое-то оцепенение.

Он снова повторил:

– Что вас беспокоит?

Наконец она обрела голос:

– Папа! Это я, Ляля.

Какое-то мгновение отец молчал: сразу понял, почему Ольга пришла. Он знал, что Николай в больнице, знал заранее, что Николай не выживет, но теперь молчал. Лишь встал, обнял ее и сказал:

– Ну, пошли, детка, пить чай и кое-что найдем поесть.

Старый доктор повел дочь в соседнюю комнату, они сели там при свете двух свечей возле маленькой печки, пили горячий чай, ели оладьи, сделанные из старого зерна, добытого в подвалах пивоваренного завода. У доктора были две заботливые помощницы, Матреша и Александра. Они предложили Ольге принять ванну. Сначала она отказывалась, неудобно было, но потом не смогла противостоять Матреше, и та, сняв с нее тяжелые валенки, вымыла теплой водой ее замерзшие, усталые ноги. Ольга дала отцу единственную оставшуюся сигарету, он радостно затянулся и воскликнул: «Богато живем!»

Отец уложил ее на одну койку, сам присел на другую рядом. Поговорили о прежних временах, о графине Варваре, которая вместе с доктором работала в госпитальном поезде в России, где-то в прошлом – романтический далекий образ. Где она теперь, спросила Ольга, но отец не знал. А как семья в Палевском? Как тетя Варя и старая домработница Дуня?

– Они все умерли от голода, – выговорил он медленно, не отрывая взгляда от свечи. – Тетя Варя умерла по пути в больницу, Авдотья на заводе во время работы. А дом разрушен снарядом.

– Значит, никто там не живет?

– Нет, – ответил отец, – никто. Там все в снегу.

Она помолчала, а потом призналась:

– Папа, мне кажется, я уже мертвая.

– Ерунда, – возразил он резко. – Жива. Иначе ты бы здесь не была, не смогла бы прийти.

Но она мысленно не согласилась и тихо сказала:

– Жить не хочется.

– Какая глупость, – возмутился отец. – Вот я, например, хочу жить, даже стал коллекционером.

Это напоминало какой-то психоз. Он начал собирать открытки, пуговицы, семена роз. Кто-то обещал прислать ему семена какой-то особой розы, которую назвали «Слава мира». Роза восхитительная, медленно расцветающая, золотистого оттенка, с краю оранжевые черточки. К сожалению, деревянный забор, который окружал больницу, сожгли вместо дров. Вот весной поставят новый, и он посадит розы. Через 2–3 года они начнут цвести. Ольга придет посмотреть?

И она, словно со стороны, услышала свои слова. Да, она придет.

– А теперь спи, – сказал отец. – Сон – самое лучшее. А потом увидишь у меня за оградой новые розы – «Слава мира».

Перед тем как закрыть глаза, Ольга Берггольц взглянула на руки отца, освещенные мерцающей свечой; руки российского доктора, хирурга, спасшего тысячи жизней. Руки, спасавшие российских солдат и просто обыкновенных людей, прорубившие во льду ступеньки к проруби. Эти руки вырастят новые, невиданные на земле цветы.

Она подумала: «Да, я эти розы отца увижу. Все так и будет».

Ленинградский апокалипсис

Сенной рынок, или Сенная, находился в центре Ленинграда. В свое время его назвали площадью Мира, но его так никто не называл. Он был Сенным рынком и в Питере, и теперь, в эту страшную ленинградскую зиму. Но иногда его еще называли – Голодный рынок.

На одной его стороне была старенькая неприметная церковь, напротив низенькие бараки, построенные еще в начале XIX века. Сенной рынок – площадь, выходящая на Садовую, изогнутую и зеленую, одну из самых оживленных торговых улиц дореволюционной России. В течение 200 лет здесь были сосредоточены торговцы с ручными тележками и лотками, разносчики, извозчики, кучера, тройки, цветочницы, проститутки. За Сенным рынком, в сплетении улиц между ним и площадью, куда выходил величественный фасад Святого Исаакия, пролегала сеть боковых улочек – район, который увековечил Всеволод Крестовский в классической книге «Петербургские трущобы». Здесь жил Федор Достоевский, здесь был дом братьев Карамазовых. Между Спасским и Демидовым переулками возвышалось старое здание, некогда известное как шумливая «малина». А на углу улицы Таирова стоял еще дом Де Роберти. Оба места были в старом Петербурге самыми низкопробными притонами – печально известные вертепы, многие, войдя туда, живыми больше не выходили. Поблизости находилась так называемая Вяземская лавра, пристанище воров и бандитов XIX века.

За каналом Грибоедова в Столярном переулке можно было увидеть дом, в котором жил Достоевский, когда писал «Преступление и наказание». Это был район, похожий на тот, что описан в горьковском «На дне». Человеческая жизнь ценилась тут дешево. Воздух был пропитан испарениями дешевой водки, дешевой махоркой или табаком, дешевыми духами; здесь обретались низкосортные проститутки, мелкие воры и процветало мошенничество, шантаж, убийство.

Конечно, все это давно смела революция. Больше не было проституток, воров, уголовников. Трудно теперь выяснить, как на самом деле было перед войной, перед нападением Гитлера, перед ленинградской блокадой. Но теперь Сенной рынок опять стал таким, как прежде, – средоточием всех преступлений, какие могли совершаться в осажденном городе.

Перед войной здесь находился огромный крестьянский базар. Его давно закрыли, но голод увеличивался, и здесь начали торговать продуктами. К зиме Сенной рынок стал самым оживленным местом в Ленинграде. Рынок, не похожий ни на один рынок мира. Здесь шел обмен. Деньги, то есть бумажные рубли, не имели, в сущности, никакой ценности, основной валютой был хлеб. На втором месте водка, в качестве средства обмена. За хлеб отдавали все – женское тело, человеческую жизнь. Покупательная способность хлеба все превосходила, и ленинградцы это увидели, когда понесли на Сенной рынок золотые часы, бриллиантовое колечко или меховые воротники. За свои ценности они могли получить корку хлеба, и не более, и отнюдь не то, на что надеялись. Но зачем тогда ценности? Что в них толку, если все равно умираешь?

Обыкновенные люди вдруг обнаружили, что у них мало общего с торговцами, возникшими вдруг на Сенном рынке. Какие-то персонажи прямо со страниц произведений Достоевского или Куприна. Грабители, воры, убийцы, члены бандитских шаек бродили по ленинградским улицам и, казалось, приобретали большую власть, когда наступала ночь. Людоеды и их пособники. Толстые, скользкие, с неумолимо стальным взглядом, расчетливые. Самые жуткие личности этих дней, мужчины и женщины.

Людоедство было в Ленинграде. Вы напрасно станете искать в официальной истории сообщение о торговле человеческим мясом. Но следы ее проскальзывают иногда в нечаянных упоминаниях, в мемуарах, косвенным образом в беллетристике; в том, что не сказано, и в том, что сказано о преступлениях, совершавшихся в городе ради еды.

Далеко в глубины человеческой истории уходит история людоедства, антропофагия. Следы людоедства найдены, видимо, еще в ископаемых остатках эпохи палеолита. Древние летописи показывают, что людоедство не миновало русскую землю, оно входило в обычаи скифов, таинственных народов, населявших просторные степи до возникновения Киевской Руси. У воинов кочевых племен, пронесшихся к западу из глубин Азии, иногда встречалось это явление, отражаясь в мифах, суевериях, религии. Но коммерческое людоедство, каннибализм ради выгоды, редко наблюдался в человеческой истории.

Все продавалось на Сенном рынке. Люди с окаменевшими лицами продавали стаканы с «бадаевской землей» – это просто вырытая в подвалах Бадаевских складов грязь, куда вылились тонны расплавленного сахара. Когда утих гигантский пожар, восстановительные бригады под руководством уполномоченного по продовольственному снабжению Павлова день за днем выкачивали плавленый сахар, но тысячи тонн утекли в пепел и в землю под складами. Рядом с официальными действиями по восстановлению продукта шла деятельность неофициальная («левая» – называется это по-русски). А с приходом зимы раскопки увеличились. Мужчины, женщины, с кирками, топорами пробирались на территорию складов и долбили, долбили замерзшую землю. Первый метр земли продавался по 100 рублей за стакан, земля, взятая поглубже, по 50 рублей. Некоторые покупатели сахар очищали, растапливали его в кастрюле и процеживали через материю. Но чаще просто смешивали с мукой или клейстером в липкую засахаренную массу, в нее частично входила земля, частично клейстер или эрзац-мука и частично обугленный сахар. Домохозяйки с творческим воображением именовали это по-разному: «конфеты», «желе», «крем».

На Сенном рынке люди шли сквозь толпу, как во сне. Бледные, как призраки, худые, как тени… Лишь иногда появлялись вдруг мужчина или женщина с лицом полным, румяным, каким-то рыхлым и одновременно жестким. Толпа вздрагивала с отвращением. Говорили, что это людоеды. В своем доме на лестнице Дмитрий Молдавский встретил такого человека; мать взамен кое-какой одежды получила от него 4 стакана муки, фунт желатина. И лицо у человека было розовое, голубые, широко расставленные глаза сверкали. Молдавскому показалось, что никогда он это зрелище не забудет, инстинктивно захотелось убить субъекта с мягкими щеками, с глазами слишком оживленными… Он знал, кто это.

Людоеды… Кто они? Сколько их? Уцелевшие ленинградцы об этом говорить не любят. Один профессор утверждает, что людоедов не было. Вернее, были, но эти люди сошли с ума. Например, он слышал об одном случае – мать от голода полностью помешалась, убила дочь, разрезала на куски, а потом перемолола и приготовила мясные пирожки. Но это нехарактерно. Это было умопомрачение, которое могло где угодно возникнуть в любое время. Профессор действительно вспомнил, что еще до войны читал о подобном случае.

Другое дело – крысы, кошки, мыши, птицы. Никто бы не мог на деле доказать, что зимой 1941/42 года крысы покинули город Ленинград, но многие свидетельствовали, что именно так и было. К середине января крысы почти исчезли. Может быть, вымерли от холода. Но бойцы Ленинградского фронта утверждали другое – десятки тысяч крыс уходили из промерзших подвалов, из разбомбленных зданий и устремлялись в окопы: там все-таки было немного больше еды. Да, крысы водились на фронте, водились в изобилии, единственным утешением было то, что на немецких позициях их было еще больше – там лучше еда.

Но крысы кое-где еще встречались в городе. Всеволод Вишневский знал одну ленинградскую поэтессу, в прошлом красавицу. Она осталась в Ленинграде одна, сидела в своей квартире в платке, каракулевой шубе, тяжелых валенках. В огромной комнате масса картин, антикварных вещей и – лютый холод. Вечерами она сидела у крошечной железной печки, а вокруг собиралась компания крыс, бесстрашных, спокойных. И поэтесса это допускала, чтобы не оставаться одной. Крысам тоже хотелось обогреться. Так, ночь за ночью, она сидела в одиночестве в окружении крыс, может быть, они ждали, пока она совсем ослабеет.

Да, слухи о людоедстве. Эти слухи распространились в Ленинграде еще с осени, когда детей перестали пускать одних на улицу. Говорили, что детей похищают. Они юные, их схватить легче, это – более нежное мясо.

Правдивы ли слухи, никто не знал наверняка. В такое время все возможно. Говорили и другое, что командиры на фронте благоденствуют, что им дают особые пайки, шампанское, когда в городе умирают с голоду. Но это неправда, фронт тоже голодал.

В эти зимние дни часто не работало радио, потому что не было электроэнергии. «Ленинградская правда» продолжала выходить, лишь один день не вышла, 25 января, когда выключили энергию и типографская краска замерзла в печатных станках. Но обычно печатали только несколько экземпляров, и некому было их разносить, ни у кого не было сил поднять пачку газет. А газета «Смена» с 9 января до 5 февраля не выходила. В сущности, все ленинградские типографии были в декабре закрыты, чтобы сэкономить электроэнергию, исключение составила лишь типография имени Володарского, печатавшая «Ленинградскую правду» и продовольственные карточки. В Ленинград часто не поступали матрицы, с которых печаталась «Правда», ежедневно их присылали из Москвы самолетами, которые иногда погибали. А иногда матрицы просто исчезали, и никто не знал куда. Неудивительно, что в январе и феврале в Ленинграде верили любым историям. Жизнь каждого ленинградца была настолько чудовищной, что любые ужасы казались правдоподобными.

В это время люди по-особому относились к мышам. В холодной квартире Веры Инбер и ее мужа, доктора Страшуна, была мышь, которую прозвали «княжна Мышкина». В начале января княжна Мышкина исчезла, возможно умерла, и, к удивлению Веры Инбер, ей так недоставало ее – этого комочка жизни в мире льда. Через несколько дней она с радостью отметила в дневнике, что княжна Мышкина снова появилась. Вера Инбер и ее муж устроили пир – половина сырой луковицы, густо посоленная и слегка замаринованная, хлебный паек, три крохотных бутерброда и немножко портвейна «Арарат». А когда легли спать, слышно было, как приступила к своей работе княжна Мышкина, она клевала крошки, словно птичка. Потом она влезла в кувшинчик для сливок, пустой конечно, и, когда Вера Инбер зажгла спичку, княжна Мышкина, собрав последние силы, выскочила из кувшинчика и тут же исчезла.

У одного маленького ленинградского мальчика произошла однажды такая история. У его бабушки имелась жестяная банка, в которую складывали каждый оставшийся кусочек хлеба или сухаря. Это был семейный «неприкосновенный запас». Его хранили на самый-самый крайний случай. И однажды, когда мальчик сидел один в ледяной квартире, он услышал шуршание внутри жестянки и сразу понял, что это значит: мышь поедает неприкосновенный запас. Что делать? Он не мог сразу решить. Открыть банку, убить и выбросить мышь? Или убить мышь и съесть ее? Последняя возможность больше всего привлекала, ведь мышь, в конце концов, поглощала их еду. Но съесть мышь было все-таки противно. И наконец он снял крышку, встряхнул банку, дал мыши удрать. В конце концов, решил он, мышь тоже голодная, у нее, быть может, такое же право на жизнь, как у него. Многие ленинградцы, умирая с голоду, тем не менее заботливо ставили каждую ночь блюдечко на пол для княжны Мышкиной или князя Мышкина с несколькими крошками из своего жалкого рациона.

Птиц в Ленинграде уже, конечно, не было. Сначала исчезли вороны, черные с серым, вороны европейского севера. В ноябре улетели через немецкие рубежи. Потом исчезли воробьи, скворцы. Умерли, как люди, от голода и холода. Кое-кто наблюдал, как, летя над Невой, воробьи, замерзая в полете, камнем падали вниз. Один старый портовый рабочий Илья Крошин припомнил, что во время голода в 1920 году в Петрограде вороны жили в заводских цехах.

«Но теперь нет ворон», – заметил он печально.

К концу декабря в Ленинграде вряд ли осталась кошка или собака – все были съедены[182]. Это страшная травма – убить животное, к которому был привязан, которое жило в доме долгие годы. Один пожилой художник, по свидетельству Всеволода Вишневского, удушил и съел свою любимую кошку, а потом хотел сам повеситься. Но веревка не выдержала, он упал, сломал ногу, замерз и умер. Ленинградские детишки росли, не имея понятия о том, что такое собака или кошка. После войны Анна Ахматова подверглась одной из самых жестоких нападок со стороны простой ленинградской работницы, которая заявила, что великая поэтесса не знает блокадного Ленинграда, в ее поэме на площади перед Казанским собором голуби. «Не было там голубей, – утверждала девушка, – их давно съели».

1 января к Елене Скрябиной явился молодой человек, в разговоре он поинтересовался, жива ли большая серая кошка, принадлежавшая известной актрисе из этого дома. Он пояснил, что актриса кошку просто обожает. Но Елене Скрябиной пришлось его разочаровать, рассказав, что, кроме людей, ни одного живого существа не осталось в доме, съели всех кошек, собак и прочих любимцев. Сын актрисы занимался тем, что охотился за бродячими собаками и кошками, а также активно истреблял голубей и других птиц.

Улицы Ленинграда патрулировали специальные группы военных, которые на месте разбирались со всеми возникавшими ситуациями. Полковник ленинградской милиции Б. Бычков все, с чем ему приходилось сталкиваться каждый день, записывал в дневник. Одной из самых трудных проблем была кража продовольственных карточек в начале каждого месяца. Каждый, потерявший в начале месяца карточку, был обречен на смерть до получения новой. Юридические процедуры при этом не соблюдались, патруль просто задерживал подозреваемых, обыскивал, и, если обнаруживались украденные карточки или продукты, появление которых человек не мог объяснить, его расстреливали на месте. И хотя Бычков укорял патрульных за нарушение процессуальных норм, это, видимо, не помогало, а скорей всего, он и сам не слишком настаивал. Патрули, составленные из фронтовиков, были, в сущности, единственной реальной силой, способной поддержать в городе закон и порядок. Но страшной торговле на Сенном рынке не особенно препятствовали. Судя по некоторым сообщениям, уже в ноябре там стали продавать пирожки с перемолотым человеческим мясом, хотя многие ленинградцы отказывались верить, что оно человеческое. Лошадиное, утверждали они, или собачье, или, к примеру, кошачье.

Один ленинградец поздно вечером шел по ледяному городу и наткнулся на окровавленный сугроб, в который кто-то выбросил головы – мужчины, женщины и маленькой девочки, ее светлые волосики все еще были заплетены в косички. Он уверен был, что людоеды увезли тела, чтобы разрубить на мясо. Как иначе объяснить, отчего в сугробе человеческие головы?

А свидетельства о том, что рубят на мясо трупы, широко распространились. Многие ленинградские женщины, таща детские санки с трупом своего ребенка или мужа, с ужасом видели в районе кладбища: мертвецы вокруг валялись, как дрова, и из них были вырезаны куски, где побольше мяса.

«В самый трудный период блокады, – вспоминал один из уцелевших, – Ленинград был во власти людоедов. Один Господь только знает, какие жуткие сцены происходили за стенами квартир».

Но он утверждает, что и сам знал случаи, когда мужья съедали жен, а жены мужей, когда родители съедали своих детей. В его доме дворник убил жену, а изувеченную ее голову кинул в раскаленную докрасна печку.

Многие солдаты иногда самовольно отправлялись в город, чтобы своим умиравшим с голоду семьям принести еду. Приезжали в Ленинград поздно ночью, когда вряд ли встретится на улицах патруль, и на них нередко нападали людоеды. Поскольку солдат лучше кормили, их предпочитали другим жертвам. Центром торговли мясом и всем прочим продовольствием стал Сенной рынок. Умирающие люди не слишком выясняли, из чего сделаны котлеты, пирожки из перемолотого мяса, которые там продавались. Зачем? Они знали, что в лучшем случае из конины, вероятно, с добавлением кошачьего, собачьего, а быть может, и крысиного мяса. И они себя убеждали, что туда не добавлено человеческое мясо. Ведь не спросишь продавца с неумолимым взглядом, стоящего, как утес, в крепких сапогах и тяжелой шубе. Продавец или продавщица пожмут плечами: хотите – берите, а нет – не надо. Цены были фантастические, за несколько пирожков 300–400 рублей. Всегда почему-то мясные пирожки, колбасой торговали редко.

Но если на рынке никто не задавал вопросов, то уж в очередях, где женщины часами ждали, пока откроется булочная, распространялись жуткие слухи. Говорили о детях, о том, как их надо беречь, как их стремятся схватить людоеды, ведь мясо детей такое нежное. Говорили, что на втором месте женщины, они тоже голодают, но по сравнению с мужчинами сохраняют чуточку больше жира, поэтому из них мясо вкуснее.

Можно было купить на Сенном рынке древесный спирт (говорили, что если его пропустить через шесть слоев ткани, то можно пить без ущерба для здоровья). Можно было купить льняное масло, чтобы печь блины или оладьи; попадались иногда кусочки окорока или свиного сала, галеты из армейских складов, зубной порошок – если смешать его с капелькой крахмала или картофельной муки (пакетик продавали за 100 рублей), то получался пудинг. Можно было купить конторский клей в виде плиток, похожих на шоколад.

На рынке обычно продавался хлеб, иногда целыми буханками. Но продавцы вынимали его с оглядкой, буханку держали крепко и прятали под пальто. Они боялись не милиции, они отчаянно боялись воров и голодных бандитов, способных в любой момент вынуть финский нож или просто ударить по голове, отобрать хлеб и убежать.

Было немало способов уцелеть за счет мертвых. Много раз саперы, посланные с фронта взрывать динамитом ямы для братских могил на Пискаревском, Серафимовском и других крупных кладбищах, видели, сваливая трупы в могилу, что у мертвецов не хватает отдельных частей тела, отрезали обычно бедро, где был жирок, или руку с плечом. Это мясо шло в пищу. Как ни мерзок этот способ разделывания мертвецов, не было конкретно закона, воспрещающего кромсать трупы и употреблять их в пищу.

Еще мертвые помогали живым своими хлебными карточками. Подразумевалось, что карточка становится недействительной, как только умрет ее владелец. Тем, кто не сообщил о его смерти и не вернул карточку, грозило суровое наказание. Но на деле карточек никто не возвращал, их использовали до конца месяца, после чего эта добавка у живых прекращалась, ведь за карточками на следующий месяц надо было приходить лично.

Среди фантастических историй, распространившихся в Ленинграде зимой 1941/42 года, была одна – о существовании «кружков» или братств людоедов. Эти братства якобы собирались на особые пиршества, куда пускали только своих. В том аду, которым стал Ленинград, эти существа были низкими подонками, но на самом низу были те, кто предпочитал только «свежее» человеческое мясо, в отличие от пожирателей трупов. Было в этих рассказах буквальное соответствие действительности? Не в этом суть. Важно, что ленинградцы им верили, что в сознании ленинградцев ужас их существования таким образом достигал кульминации.

Друзья Анатолия Дарова, молодой человек с девушкой, Дмитрий и Тамара, пришли в январе 1942 года на Сенной рынок. Они хотели купить пару валенок. В результате строжайшей экономии Тамаре удалось для этого собрать 600 г хлеба.

Они направились к Сенному рынку, на котором никогда прежде не бывали. Сначала им попадались только мужские валенки, для милиционеров, для железнодорожных проводников, огромные, грубые. Наконец им встретился человек, очень высокого роста, очень хорошо одетый – необычно хорошо для блокадного Ленинграда. Красивая меховая шапка, теплое пальто из овчины, отличные серые валенки. И внушительная борода, и казалось, несмотря на всеобщий голод, он полон сил. А в руках у него один женский валенок, именно такой, какой искали молодые люди.

Поторговались о цене. Он запросил килограмм хлеба, молодой человек давал 600 г. Верзила обследовал хлеб и наконец согласился, сообщив, что второй валенок у него дома, что это недалеко, на улице Достоевского. Ощущая неясную тревогу, молодой человек пошел с ним, хотя Тамара успела шепнуть, чтобы он был осторожней, и полушутя сказала: «Я лучше останусь без валенок, чем без твоей головы».

Двое мужчин вошли в тихий переулок и вскоре приблизились к солидному дому, не поврежденному ни снарядами, ни бомбами. Дмитрий следовал за верзилой вверх по лестнице, тот поднимался легко, временами оглядываясь на спутника. Дошли до верхнего этажа, и Дмитрия охватило странное беспокойство, на память пришли слухи о людоедах, о том, как они заманивают свои жертвы, как губят их. Очень упитанным казался великан. Дмитрий шел за ним, но решил быть настороже, быть готовым удрать при малейшей опасности.

На верхнем этаже продавец оглянулся и сказал: «Подождите здесь». Потом постучал в дверь. Кто-то изнутри спросил: «Кто там?» – «Я, – ответил верзила, – с живым».

При этих словах Дмитрий похолодел, что-то в них было зловещее. Открылась дверь, он увидел красную, обросшую волосами руку и лицо, похожее на звериную морду. Странный, теплый, тяжелый запах шел из комнаты, а когда порыв ветра вдруг распахнул дверь, Дмитрий увидел в мигающем свете свечи огромные куски белого мяса, подвешенные на крюках к потолку. И один кусок был с человеческой рукой, эта рука свисала, видны были длинные пальцы и голубые жилки.

В этот момент оба кинулись на Дмитрия, но он бросился бежать и раньше их оказался внизу, на его счастье, мимо по переулку проезжал небольшой военный грузовик.

«Людоеды!» – закричал Дмитрий. Два солдата соскочили с грузовика и ринулись внутрь здания. Прогремели два выстрела. Через 1–2 минуты солдаты вернулись, один нес зимнее пальто, другой буханку хлеба. Солдат, несший пальто, посетовал, что оно порвано, другой сказал: «Я там хлеб нашел, хочешь?»

Дмитрий поблагодарил, это был его хлеб, те 600 г, которые он менял на валенки. И солдаты рассказали, что нашли человеческие кости от пяти подвешенных на крюках кусков мяса, потом они сели в грузовик и помчались на Ладожское озеро, к Дороге жизни.

У ведущей балерины Театра музыкальной комедии не было столь потрясающих приключений в связи с попыткой приобрести пару валенок. Она боялась, что ее незаурядные ноги будут отморожены во время холода в Ленинграде. Валенки, предназначенные для кондукторов, могли защитить лучше всякой иной обуви. Она пошла к начальнику ленинградского трамвайного управления и сказала: «Спасите мои ноги!» Начальник отыскал пару тяжелых мужских валенок, она их носила постоянно, надевала даже во время перерывов между номерами на ледяной сцене Театра имени Пушкина, где часто в эту зиму выступала. Ей давали только рабочую карточку, но поклонники ее таланта часто приносили подарки – плитку шоколада, баночку рыбного студня или мясных консервов.

Неуступчивым арестованным, не подтверждавшим обвинений, которые предъявлял им прокурор, следователи НКВД в эти месяцы угрожали, что кинут их в камеру к людоедам, «где съедают друг друга».

Была ли такая камера, допускалось ли, чтобы люди съедали друг друга, – вопрос другой. А вот использовать это для шантажа и запугивания следователи НКВД вполне могли.

И все больше ленинградцам казалось, что настал конец света в их ледяном городе, где люди пожирают людей, где даже питьевая вода пропитана сладковатым трупным смрадом. Теперь воду главным образом доставали из прорубей на Неве, Фонтанке, в других каналах. Но лед вокруг отверстий был завален трупами тех, кто, придя за водой, упал и, потеряв сознание, так и замерз. Сотни мертвецов падали в реки, в каналы. И у тех, кто когда-нибудь пил воду, взятую из ленинградских прорубей, навсегда остался во рту ее вкус. Не важно, кипяченая вода или нет (часто не было топлива, чтобы кипятить, пили сырую из реки). Но даже суррогат кофе или чая, казалось, имел этот привкус – чуть сладковатый, слегка отдающий плесенью – запах разложения и смерти.

Страшный суд, ледяной апокалипсис видел Павел Лукницкий в конце января, проходя по городу. Он ослабел, едва держался на ногах. За два дня до этого в доме, где жили писатели (Канал Грибоедова, 9), путем очередного подсчета были обнаружены тринадцать непохороненных трупов, в их числе один неопознанный. 12 членов Союза писателей умерли от голода, это он знал, и еще 24 – на грани смерти. Прошло несколько дней с тех пор, как он беседовал в Доме писателей с вдовой поэта Евгения Панфилова, ее лицо – комок серой кожи, голова завернута в шарф, как у мумии. Неподвижно сидела она в кресле в надежде на чью-нибудь помощь. Ее нашли в квартире мертвую: лицо обгрызли голодные крысы.

Лукницкий побывал в прежней своей квартире на улице Боровой, впервые с тех пор, как в здание в конце осени попала бомба. У него были маленькие санки, он хотел отвезти свои литературные материалы и рукописи в безопасное место, в квартиру на Петроградской стороне, где он теперь жил. (Но не хватило сил, он просто привез все это в Дом писателей на улицу Воинова, 18.)

Медленно идя по улицам, он думал о людях, благодаря геройскому мужеству которых Ленинград был жив: о комсомольских бригадах, таскавших воду с Невы на хлебозавод и возивших на санях полуживых людей в больницы; о водителях грузовиков, доставлявших продукты через Ладожское озеро; о сотрудниках Дома радио, продолжавших радиопередачи; о тех немногих молодых людях на заводах, которые в ледяных цехах продолжали производить снаряды и пули, – о тысячах людей, которые кто как мог помогали городу выжить.

И он думал о мерзких преступниках, нападавших на людей, чтобы отнять у них карточки; и о рыскавших по улицам бандах убийц и тех, кто похуже убийц; и о людях, которые шли на свой пост в эти страшные дни. Шли, умирая от голода, рискуя подвергнуться нападению: почти на каждой улице за ослабевшими охотились банды мародеров.

Невзирая ни на какие опасности, ленинградцы продолжали борьбу, и у всех на устах был один вопрос: «Когда прогонят немцев? Когда снимут блокаду?»

Об этом думал и Лукницкий, грузя рукописи на санки; и вдруг показалось, что не хватит сил их дотащить. Он прошел по Боровой мимо тяжелых саней, доверху нагруженных трупами, невероятно худыми, посиневшими, жуткими скелетами, обтянутыми кожей, покрытыми пятнами разложения, лиловыми и красными. На Звенигородской он увидел возле дома 8 трупов, прикрытых тряпками или, может быть, старой одеждой, привязанных к санкам веревками, подготовленных к отправке на кладбище. На улице Марата лежал на спине труп мужчины, неправдоподобно худого, с головы его спадала меховая шапка, впереди, через несколько шагов, из дома выходили две женщины и одна, с искаженным лицом, звала: «Лена, Леночка моя!» Другая тихо шептала: «Умер Леонид Абрамович, лежит на тротуаре».

На проспекте Нахимова санки Лукницкого столкнулись с другими, на которых везли трупы. Вот на санках труп женщины, длинные ее волосы волочились по снегу, вместе с ней труп девочки лет десяти. Лукницкий прошел осторожно, чтобы не задеть полозьями саней светлые золотистые волосы мертвой.

А на улице Володарского у Литейного моста он встретил 5-тонный грузовик, наполненный горой трупов. Дальше две старушки везли своих покойников на кладбище необычным образом – прицепили свои санки к военным саням, в которые была впряжена пара еле живых лошадей. Метнулась тень человека, прижавшая к груди невероятно тощую собаку, – редкое для Ленинграда зрелище. В глазах и человека и собаки – голод, ужас! Наверное, ужас в собачьих глазах оттого, что она предчувствует свою судьбу, а человек, видимо, страшился, что собаку отнимут, а он ее не в силах отстоять.

Так Лукницкий шел через город, мимо сотен людей, стремящихся выжить: кто-то вез трупы родных на кладбища или в больницы, другие тащили на санках ведра с водой.

И среди этих сотен встретился тип – откормленная физиономия, жирная, самодовольная, в глазах алчность. Кто этот человек? Может быть, продавец из продовольственного магазина, может быть, спекулянт или управдом, крадущий карточки умирающих жильцов, а затем через любовницу меняющий на Сенном рынке эти мизерные кусочки хлеба на золотые часы, дорогие шелка, бриллианты, старинное серебро, золотые монеты, заботясь не о том, чтобы как-то прожить в это жуткое время, и не о том, чтобы выжить. Его это нисколько не заботит. Спекулянт? Убийца? Людоед? Невелика разница. Все они торгуют чужой жизнью, все живут за счет голодных, умирающих людей, все пожирают ближнего.

Против них одно средство – расстрел.

Встречались Лукницкому красноармейцы. Худые и слабые, такие же, как гражданское население. Вот два бойца почти несут на руках третьего. Но красноармейцы в большинстве своем, несмотря на слабость, старались шагать уверенно.

«Вот он, образ моего родного, несчастного, гордого, осажденного города, – отмечает Лукницкий. – Я счастлив, что не бежал, что разделяю его судьбу, что я участник и свидетель его мук в эти трудные, невиданные месяцы. Если выживу, я их запомню – никогда не забуду любимый Ленинград, каким он был зимой 1941/42 года».

Даниил Леонидович Андреев, сын известного писателя, также был свидетелем блокадного Ленинграда. Память об этом живет в строках его поэмы «Ленинградский апокалипсис»:

Мы знали все: что гекатомбами

Он платит за свое дыханье;

Что в речи русской нет названья

Безумствам боевой зимы;

Что Эрмитаж стоит под бомбами;

В домах мороз; мощь льда рвет трубы;

Паек – сто грамм. На Невском трупы…

О людоедстве знали мы.

«Т» – Это Таня

В музее истории Ленинграда есть несколько страниц из детской записной книжки – на них первые буквы алфавита: «А», «Б», «В»… И на этих страницах нацарапано детской рукой под соответствующими буквами:

«Ж» – Женя умерла 28 декабря, в 12 часов 30 минут утра 1941 г.

«Б» – Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 г.

«Л» – Лека умер 17 марта в 5 часов утра 1942 г.

«Д» – Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1942 г.

«Д» – Дядя Леша 11 мая в 4 часа дня 1942 г.

«М» – Мама 13 мая в 7 часов 30 минут 1942 г.

«С» – Савичевы умерли. Умерли все. Только Таня осталась».

Эти записи сделала Таня Савичева, одиннадцатилетняя школьница, в них история ее семьи в период ленинградской блокады. Савичевы жили в доме 33 на 2-й линии Васильевского острова. Их дом сохранился, на его гладкой поверхности никаких следов войны, даже здания напротив, пострадавшие от бомб в 41-м, выглядят вполне благополучно. Залечены все раны.

Годами предполагалось, что умерли все Савичевы, что, сделав последнюю запись, Таня тоже умерла. Это не совсем так. Весной 1942 года ее эвакуировали, как многих ленинградцев, и отправили в детский дом № 48 в село Шахты Горьковской области. У нее уже была неизлечимая дизентерия, врачи пытались ее спасти, но не смогли, умерла она летом 1943 года.

Два члена семьи Савичевых пережили войну, их не было во время блокады в Ленинграде. Старшая сестра, Нина Николаевна Павлова, вернулась в 1944-м. Это в ее книжке делала Таня свои записи. Вернувшись в квартиру на Васильевском острове, сестра обнаружила их в ящике, где хранилось подвенечное платье матери. Выжил также брат Михаил. Когда началась война, он был на даче под Гдовом и затем сражался в партизанском отряде. Гибель целой семьи была делом обычным в Ленинграде зимой 1941/42 года. Не все умерли в ту зиму, иные умирали потом, спустя месяцы, годы: от лишений, пережитых в блокаду.

В официальной истории Ленинграда говорится сдержанно:

«В мировой истории нет примеров, равных по трагичности ужасам голодающего Ленинграда. Каждый день в осажденном городе равнялся многим месяцам обычной жизни. Было жутко видеть, как с каждым часом иссякают силы близких, дорогих людей. На глазах матерей умирали их сыновья и дочери, дети оставались без родителей, многие семьи полностью исчезли».

Теперь Жданов и его сподвижники знали цену блокады. Лишь принятие самых крайних мер могло дать Ленинграду возможность продержаться зиму. Но многие ли доживут до весны? Уходила надежда, что наступление, которое так уверенно запланировали Сталин, Жданов и генералы в Москве, освободит Ленинград. 55-я армия генерала В.П. Свиридова на Ленинградском фронте наступала в направлении Тосно, чтобы захватить Мгу, но в итоге – слабые результаты и тяжелые потери. 13 января генерал Мерецков на Волховском фронте и 54-я армия генерала Федюнинского на Ленинградском фронте перешли в наступление, рассчитывая освободить железную дорогу и шоссе между Москвой и Ленинградом. Всю зиму шли бои.

«Никогда не забуду, – писал генерал Мерецков, – бескрайние леса, болота, залитые водой торфяные участки, дорогу в рытвинах. Тяжелые бои с врагом и рядом столь же трудная борьба с силами природы».

Почти то же рассказал об этом генерал Федюнинский, его 5-я армия зимой участвовала в тех же операциях: «Если бы меня спросили, когда было всего трудней, я не колеблясь ответил бы: в районе Погоста зимой 1942 года. Воспоминания страшные. Четыре месяца непрерывных боев, кровопролитных и, что всего хуже, безуспешных, в лесах и болотах между Тихвином и Мгой».

Наступление русских разворачивалось медленно, на внезапность нельзя было рассчитывать. Фашисты надежно окопались, и в начале января стареющего фон Лееба заменил более энергичный генерал фон Кюхлер. Даже само продвижение по глубокому снегу требовало невероятной затраты сил. Но в конце января советская 2-я ударная армия добилась наконец небольшого успеха: прорвав основные немецкие рубежи, захватила Мясной Бор в направлении железной дороги Чудово – Новгород.

Предпринимались лихорадочные попытки достигнуть успеха в зимнем наступлении. Москва сделала все – кроме доставки необходимых людских резервов и орудий. Полагая, что войска Мерецкова продвигаются недостаточно быстро, Сталин направил на Волховский фронт 24 декабря Л.З. Мехлиса, одного из генералов НКВД. Ему было поручено торопить и подстегивать. По планам Генштаба к 25 декабря 59-я и 2-я ударная армии должны были подготовиться к началу атаки, но на деле готова была только одна дивизия.

Проволочка за проволочкой. Наступление все откладывалось. Сначала его отложили до 7 января, но к этому времени из 8 дивизий 59-й армии прибыли только 5; 2-я армия лишь наполовину была укомплектована. Отсутствовала также поддержка с воздуха, у 59-й армии – ни оптических приборов, ни средств связи для управления артиллерийским огнем. Срочно Мерецков телеграфировал в Москву, маршал Н.Н. Воронов прибыл в штаб Волховского фронта. Что касается отношений между армией и генералами НКВД, то они были весьма прохладными, на это указывает даже то, как приветствовал Мехлис Воронова: «Ну вот, главный виновник прибыл. Это он послал нам артиллерию, которая не может стрелять. А теперь поглядим, как он будет оправдываться». Воронов сумел немного помочь, но этого было недостаточно, к 7 января Мерецкову все еще не хватало артиллерии, резервов, топлива, фуража для лошадей и почти всей техники. И все же были предприняты предварительные атаки. Результат был тот, какого и ожидали. Командиры не могли управлять войсками, немцы запросто сковали наступление пехоты, все закончилось полной катастрофой. Мерецков просил Москву разрешить ему отсрочить на три дня проведение следующих операций. А 10 января Сталин и маршал Василевский говорили с ним по прямому проводу, откровенно заявив, что и к 11 января операция не будет подготовлена, что ее лучше отложить еще на 2–3 дня. «Есть русская поговорка, – сообщил Сталин, – «Поспешишь – людей насмешишь». Так будет и с вами: поспешите с наступлением, не подготовите его, и зря потеряете людей».

Мерецков это воспринял как серьезный упрек, но отметил (много лет спустя), что ведь сначала была непрерывная спешка и Москва требовала поскорей начать действия. Из Ставки раздавались настойчивые звонки, шли директивы с требованиями как можно скорей начать наступление. И Мехлиса послали ведь только затем, чтобы оказывать давление.

В сущности, на подготовку требовалось не менее 15–20 дней, но этого, конечно, не разрешили бы.

Была и другая серьезная проблема. Ленинградская операция планировалась как часть тройного зимнего наступления, предполагалось одновременно: снять блокаду и сокрушить группу армий «Север»; разбить и окружить группу армий «Центр» на Московском фронте; разгромить на юге немецкие армии, освободив Донбасс и Крым.

Циркулярная телеграмма поступила из Ставки на имя Мерецкова, Федюнинского и ленинградского командования, на телеграмме стояла дата – 10 января, и в ней следующим образом определялась цель операции: «Гнать их (немцев) на запад непрерывно, заставляя израсходовать резервы еще до весны, когда у нас будут новые большие резервы, а у немцев больших резервов не будет, обеспечить таким образом полный разгром гитлеровских войск в 1942 году».

Эта задача далеко превосходила возможности советских войск, она показывала столь же страшное непонимание ситуации, какое проявил Сталин перед войной.

Была и еще одна проблема. Генерал-лейтенант Соколов, командовавший 2-й ударной армией, был офицером НКВД. Прежде он был заместителем наркома внутренних дел, взялся за военное дело с большой энергией и апломбом, с готовностью все обещал. Но, мало смысля в делах военных, подменял подлинное решение проблем избитыми штампами и догмами. У него был, по словам Мерецкова, «своеобразный подход» к оперативным вопросам. Он отдавал войскам приказы, в том числе когда им есть (завтрак до рассвета, обед после захода солнца); какой длины делать шаги (один аршин, чуть меньше метра); когда совершать переходы (частям, превышавшим роту, не передвигаться днем, и вообще все переходы производить ночью); как бойцам относиться к холоду (не бояться и, если отморожены уши или руки, растирать их снегом).

Мерецков добился, чтобы перед наступлением вместо Соколова назначили генерал-лейтенанта Н.К. Крюкова.

Но эти меры не помогли, зимнее наступление не удалось. И 17 января начальник штаба генерал А.М. Василевский предупредил Мерецкова, что «обстановка в Ленинграде исключительно серьезная, необходимо все сделать, чтобы перейти в наступление как можно скорей».

Но указание Василевского не помогло. Хуже того, несмотря на неоднократные просьбы, Мерецков не мог получить припасы, чтобы кормить лошадей, заправлять грузовики, заряжать орудия, кормить людей. 28 января заместитель наркома обороны генерал Хрулев прибыл, чтобы ускорить снабжение[183]. Это слегка помогло, но этого было недостаточно. 2-я ударная армия была остановлена, затем перешла к обороне. Ставка засыпала телеграммами, Мерецкова обвиняли в нерешительности, медлительности. А Мерецков жаловался в свою очередь на нехватку танков, самолетов, снарядов, войск и на то, что нет возможности дать бойцам передышку после невероятно трудных боев – на морозе, в сырости, среди жутких болот.

Наступила середина февраля. Все были ожесточены, подавлены, обвиняли друг друга. Сталин отправил на Волховский фронт маршала Ворошилова для принятия решительных действий. Мерецков собрал Военный совет и предложил новый план: дать людям отдохнуть, заняться перегруппировкой сил, ввести резервы и новое оснащение, особенно это касалось артиллерии 2-й ударной армии. Ворошилов ездил из одной части в другую, стараясь поднять их боевой дух. Это мало помогло. У людей просто уже не было сил. Эту зиму они запомнили навсегда – самая тяжелая за всю войну. Потери огромные, результаты – почти нулевые.

При таких обстоятельствах стало очевидно, что нельзя ждать скорого ответа на всеобщий вопрос: «Когда будет снята блокада?» Бесполезно ждать подтверждения настойчивых слухов: город вот-вот спасут армии Мерецкова и Федюнинского.

Жданов прибегнул к тем ресурсам, какие имелись. Например, комсомольцы. Страшно поредели их ряды, в той же мере, как ряды коммунистов[184]. В июне 1941 года в Ленинграде было 235 тысяч комсомольцев, к январю 1942-го осталось лишь 48 тысяч. Остальные ушли на фронт, были убиты или отправлены выполнять всевозможные срочные задания. Комсомольцы – почти единственный резерв, помогавший городу выстоять.

Комсомольцы были организованы в отряды. Они шли из квартиры в квартиру, помогали, если возможно, живым, а также выносили мертвых. Первые комсомольские отряды стали действовать еще в декабре, в январе их деятельность приобрела организованный характер.

Они сами были ненамного крепче остальных ленинградцев. 30 января секретарь горкома комсомола В.Н. Иванов созвал в Смольном заседание.

«Трамваев не было, – вспоминал затем один из участников, – заседание назначили на 12 часов, и люди шли на него с 8 часов утра».

Долгий это был путь, людям приходилось все время останавливаться, чтобы отдохнуть.

Иванов сказал: «Партия и Родина ставят нас перед суровым испытанием. Но мы смотрим вперед с надеждой. Через трудности и лишения, которые переживает Ленинград в связи с блокадой, нам светит общая наша победа. За нее мы боремся, и мы будем бороться до последней капли крови».

В ледяных мрачных ленинградских квартирах бойцы комсомольских бригад видели то, что было бы не под силу отразить ни Дюреру, ни Хогарту.

Г.Ф. Бадаев, секретарь Московского районного комитета партии, вошел в одну из промерзших квартир и услышал слабенький детский плач. Он осветил комнату фонариком. На кровати лежала умершая женщина, рядом двое крошечных детей – голодные, грязные, обмороженные.

«Как же мы это допустили? – задал он бесполезный вопрос. – Почему никто раньше сюда не пришел?»

Вопрос напрасный, чересчур правильный.

В детском доме Виссарион Саянов встретил Анну Ивановну Шахову. Молодая женщина была ранена на фронте, потом работала в комсомольском отряде. Однажды вечером она с товарищем пришла в старый дом на Малом проспекте, они вошли в темную квартиру и увидели на полу труп женщины, укрытый пальто, а на кровати большой сверток, завернутый в скатерть. Внутри свертка – грудной ребенок, он был жив, плача, сосал пустую соску. Они перенесли ребенка в ясли. Не у кого было спросить его имя – в квартире все соседи лежали мертвые. «Я велела записать его на меня, – сказала Анна. – Пусть живет с моей фамилией». До конца зимы она таким образом спасла еще двоих младенцев, и теперь у нее было трое детей, а она еще не была замужем.

На огромном Кировском металлургическом заводе около 5000 рабочих еще были живы и получали зарплату. Большинство обитало в ледяных, разрушенных снарядами домах, не имея сил не только работать, но и жить.

После блокады одна девочка, Анна Васильева, круглолицая, розовощекая, рассказывала о своей жизни. Это была девочка с Путиловского, не менее двух поколений ее семьи работали на Путиловском, ныне Кировском заводе. Там работали ее отец и два брата, семья жила неподалеку на заводской окраине, ходили на работу пешком.

Когда началась война, Анне было всего 15 лет, и она тоже пошла работать на Кировский, а в сентябре 1941-го фашисты почти подошли к заводским воротам. Семье пришлось покинуть свой домик на окраине, теперь это была оккупированная немцами территория. А затем отец и два брата были убиты немецким снарядом… Третий брат пошел в Красную армию, Анна с матерью переехала в город, в другую квартиру, и однажды, придя с работы, она узнала, что в соседнюю квартиру попал снаряд, осколки разбитых стекол разлетелись повсюду и в результате ее мама ослепла.

К январю на Кировском люди уже не работали, не в силах были. Кончилась электроэнергия, ни тепла, ни света. Девушки покрепче организовали бригаду, Анну тоже включили. Ежедневно 1–2 девушки выходили с детскими саночками из помещения Кировского завода и навещали 3–4 квартиры, где находились родные, чтобы посмотреть, живы ли они, чтобы вывезти мертвых, принести кое-что из еды, разжечь огонь или, может быть, согреть воды. Они делали, что могли, поздно вечером возвращались в комнатушку, грелись у железной печки.

«Вот как все это было, – рассказывала Анна. – Первым делом проверяли, все ли на месте, все ли живы».

Каждое утро повторялось то же самое. Просыпались встревоженные, голодные, окоченевшие и оглядывали всех.

«Видишь вдруг, – вспоминала Анна, – что кто-то сидит на стуле у печки. Сначала кажется, что все нормально, приглядишься, а он мертв. Такие дела».

Анне было 17 лет, и она выжила. Единственная из всей семьи.

Елизавета Шарыпина пошла на Невский в квартиру, где должен был жить рабочий по фамилии Пружан, не явившийся на работу. Пройдя по тесному коридору, она увидела запертую дверь. И соседняя дверь не открывалась. Наконец нашлась одна открытая, и Елизавета Шарыпина вошла в темную комнату. Холодная печка в центре, две железные койки. На одной лежал мужчина, отвернувшись к стене, а на другой женщина, совсем ослабевшая, но еще в силах говорить. Женщина сообщила, что Пружан умер, его жена умерла на несколько дней раньше, а их дочка пошла в магазин за хлебом, сама же она вовсе не больна, только очень ослабела оттого, что потеряла хлебную карточку. «Мне, видимо, конец», – сказала она спокойно. И Шарыпина вызвала комсомольскую бригаду, чтобы они постарались как-нибудь спасти эту женщину.

В другой квартире, на улице Бородинской, Шарыпина встретила умирающую семью Степановых. Отец не работал три месяца, а несколько дней назад вдруг почувствовал себя чуточку лучше и сел у окошка, там немного светило солнце. «Теперь все будет хорошо, – сказал он. – Будем жить». А через несколько мгновений упал и умер. Двенадцатилетний Боря Степанов с помощью дворника потащил труп отца в морг, мать, укутанная в зимнее пальто, лежала на койке, глядела отсутствующим взглядом. На соседней койке лежал шестнадцатилетний Володя, молча что-то жевал.

– Что он ест? – поинтересовалась Шарыпина.

– А он не ест, у него ничего нет во рту, – объяснил Борис. – Он только все время жует и жует. Говорит, что есть не хочет.

Несмотря на усилия Шарыпиной, дети, Борис и Володя, умерли через несколько дней. А их еле живая мать уцелела.

В феврале Шарыпина шла однажды по Загородному проспекту и увидела ребенка с палочкой в руке, голова его была покрыта куском одеяла. Ребенок прошел в соседний двор и стал разрывать кучу мерзлого мусора.

Она спросила: «Что ты здесь делаешь?»

Ребенок поглядел недоверчиво и ответил, что ищет какую-нибудь еду для сестренки Лены. Вчера ночью отыскал капустную кочерыжку. Здорово! Конечно, мороженую.

Обычная история. Отец на фронте, мать давно увезли в больницу, жива или нет, никто не знает. А дети едят то, что отыщут в заледеневшей куче мусора.

В январе врача Милову как-то вызвали в квартиру № 67 на Боровой улице, 11/13.

«Дверь была открыта, – сообщила она, – я нашла комнату, без стука вошла и увидела жуткую картину. Полутемная комната, стены покрыты инеем. На полу заледеневшая лужа. На стуле труп четырнадцатилетнего мальчика. В колыбели труп младенца. На кровати мертвая хозяйка квартиры К.К. Вандель. Рядом с ней ее старшая дочь, Мика, растирает ее полотенцем, но безуспешно, оживить нельзя. В один день Мика потеряла мать, сына и брата, все погибли от холода и голода. А в дверях, от слабости еле держась на ногах, стоит их соседка Лизунова, бессмысленно глядя на окружающее. Она тоже умерла на следующий день».

Зимой 1941/42 года учительница А.Н. Миронова спасла свыше сотни детей. 28 января она записывала в дневнике:

«17-я линия, дом 38, кв. 2 (на Васильевском острове) – взяли Юру Степанова, 9 лет. Мать умерла, мальчик все дни спал возле мертвой матери. (Он сказал: «Как мне от мамы было холодно!») Ни за что не хотел идти со мной, плакал, кричал. Трогательно прощание с матерью («Мама, как же ты будешь без меня!»)».

Еще одна запись в дневнике Мироновой:

«Проспект Мусоргского, 68, кв. 30. Взяли девочку, Шуру Соколову, родилась в 1931 году. Отец на фронте, мать умерла. Труп матери на кухне. Ребенок грязный, руки в струпьях – чесотка. Нашли ее под матрацем, зарылась в грязное белье».

В.Н. Иванов, секретарь горкома ВЛКСМ, писал о зиме 1941 года: «Должен сказать, что ужасней и трудней ничего быть не может. Я работал и непрерывно был психологически травмирован. Сил не было глядеть, как падают вокруг люди. Человеческие существа просто исчезли, не могли выдержать».

По официальным отчетам, в комсомольских бригадах было 983 человека, кроме них мобилизовали 500–600 молодых людей в каждом районе города. Молодежь обошла 29 800 квартир, оказала помощь 8450 ленинградцам, ежедневно посещала 10 350 голодающих. По другим данным, количество посещенных квартир составило 13 810, число людей, которым оказали помощь, – 15 тысяч.

В какой-то мере высокая смертность начала облегчать решение проблем. Цифры не особенно точны, это признают все советские авторы. В ноябре, вероятно, умерло от голода 11 085 человек, в декабре почти в 5 раз больше – 52 881. Цифры за январь и февраль менее точны, один из наиболее осторожных авторов, A.B. Карасев, утверждает, что в январе умирало в день от 3500 до 4000 человек, то есть от 108 500 до 124 тысяч в месяц. Дмитрий Павлов, который должен был кормить выживших, указывает, что за январь и февраль вместе умерло 199 187 человек. Но цифра занижена. По данным перегруженного ленинградского похоронного бюро, умерло в ноябре 9219 человек, в декабре – 27 463. А цифры за январь и февраль вообще отсутствуют.

Почти все эти смерти были вызваны голодом и сопутствующими ему болезнями. К декабрю в больницах и клиниках дистрофия была у 70 % пациентов, а в январе – у 85 %, в большинстве это были мужчины, их смертность составила около 85 %. В феврале и марте большинство составляли женщины. В одном официальном отчете указано, что в ту зиму в больницах умерло 30–35 % доставленных туда людей. Согласно более точным подсчетам, за 1-й квартал 1942 года смерть от дизентерии составляла 40,7 %.

Такого количества болезней и смертей не знала современная история[185]. В 1941 году в Ленинграде смертность выросла по сравнению с 1940 годом на 32 %. В 1942 году она стала в 15 раз выше, чем в 1940-м. В ленинградских больницах в довоенные годы смертность составляла 6–8 %, в 4-м квартале 1941 года достигла 28 %, а в 1-м квартале 1942-го – 44,3 %. За весь 1942 год она составила 24,4 %. Астрономически возросло общее количество заболеваний: тиф – с 4 до 60 %, дизентерия – с 10 до 50 %, желудочно-кишечные болезни – с 4,5 до 54,3 %. Стали более опасными все хирургические операции, здесь общая смертность возросла в 5 раз. Сердечные заболевания среди блокадников старше 40 лет составили 40 %.

В таких условиях в Ленинграде день ото дня существенно уменьшалось число едоков. Хотя их все-таки оставалось гораздо больше, чем продовольствия. Судя по количеству выданных карточек, общее число жителей в январе – 2 282 000. В первом квартале – 2 116 000. Количество лиц, получавших, рабочие карточки, – около 800 тысяч (после 25 декабря по 200 г получали не менее 700 тысяч). Детям и служащим тоже давали по 200 г в день. Среди этой категории (с 21 ноября по 25 декабря норма 125 г в день) смертность была самая высокая.

Жданов отлично понимал, что люди так существовать не могут. Желая сберечь хотя бы некоторые группы населения, он 27 декабря приказал открыть так называемые «стационары», где еда была чуть получше, где имелось минимальное медицинское наблюдение. Эти центры предназначались для служебной элиты, для тех кадров, которые еще можно было спасти, но на деле многие туда прибывали в таком состоянии, что вскоре умирали. Имеются данные, что к 9 января там лечились 9000 человек. В этот день Жданов приказал значительно расширить стационары, 13 января городские власти сообщили об увеличении количества коек до 16 450.

Один из главных центров оздоровления находился в гостинице «Астория», там имелось 200 коек, в основном для ученых, писателей, интеллектуалов.

Николай Маркевич, корреспондент газеты «Красный флот», жил 30 января в «Астории». Он писал: «Гостиница мертва. Как и во всем городе, здесь ни воды, ни света. В темных коридорах изредка появляется человеческая фигура, освещая себе путь фонариком «летучая мышь», карманным фонариком или просто спичкой. В комнатах очень холодно, температура выше пяти градусов тепла не поднималась. Пишу эти строки почти окоченевшей рукой».

Но стационар был каплей в море, это явствует из обращения Союза писателей 16 января в совет Ленинградского фронта:

«Положение ленинградских писателей и их семей стало исключительно опасным. Недавно 12 писателей умерли от голода. Сейчас в больницах свыше 15 писателей, многие еще ждут очереди. Вдова писателя Евгения Панфилова, погибшего на фронте, умерла от голода, несмотря на все попытки ее спасти (наши возможности очень ограничены), и у нее осталось трое детей. В последние дни срочно пришлось вызвать с фронта поэта Илью Авраменко из-за критического состояния его жены и новорожденного ребенка. В семьях писателей очень высока смертность. Достаточно сказать, что в семье выдающегося советского поэта Николая Тихонова, ныне входящего в группу писателей Ленинградского фронта, умерло 6 человек. В Доме писателей в настоящее время лежат люди, умирающие от голода, которые уже не могут ходить и которым мы не в состоянии помочь».

Всего было открыто 109 стационаров, где 63 740 человек получили какую-то помощь.

На одном участке вроде бы слегка просветлело: наконец улучшилось положение на Ладожской ледовой дороге. Стали сказываться срочные меры, принятые, чтобы наладить железнодорожную связь между озером и Ленинградом. 11 января Государственный комитет приказал строить железнодорожную линию от Войбокало до ледовой дороги. К 10 февраля с помощью военных строительство железной дороги от Войбокало до Кобоны и Козы было закончено, рейс через Ладогу сократился на 32 километра.

В первые 10 дней января по ледовой дороге было доставлено в Ленинград 10 300 тонн грузов, и в следующие 10 дней их объем удвоился, составив 21 000 тонн.

18 января норма впервые была перевыполнена. Впервые с начала войны потоком пошло в Ленинград продовольствие! Теперь оно поступало быстрей, чем потреблялось, – отчасти оттого, что улучшилась доставка, отчасти оттого, что страшно уменьшилось население.

Дмитрию Павлову, уполномоченному по продовольствию, стало чуть легче дышать. 20 января он уже располагал почти трехнедельным запасом продуктов, часть в самом Ленинграде, часть в пути через озеро или на складах в ожидании отправки. Вот его схема, где все учтено в тоннах:

Конечно, в действительности запас муки в Ленинграде был на 3–4 дня, но впереди забрезжил свет. 24 января Павлов увеличил нормы вторично: 400 г в день рабочим, 300 г служащим, 250 г иждивенцам и детям. 11 февраля опять увеличил: рабочим 500 г, служащим 400 г, иждивенцам и детям по 300 г.

Эти шаги были предприняты наряду с важным решением Жданова и Государственного комитета обороны: эвакуировать по Ледовой дороге из Ленинграда не менее четверти оставшегося населения – 500 тысяч человек. 22 января был отдан официальный приказ, выполнение задачи возложили на Алексея Косыгина, будущего премьер-министра СССР[186].

Фактически еще 6 декабря командование Ленинградского фронта приказало эвакуировать население по ледовой дороге и установило норму – к 20 декабря она должна была дойти до 5000 человек в день. Однако с августа 1941 до 22 января 1942 года лишь 105 тысяч человек эвакуировали из Ленинграда, из них коренных ленинградцев – 36 738, остальные – беженцы из Прибалтики.

Трудны были условия эвакуации по ледовой дороге, большинству уезжавших приходилось добираться туда самим. Тысячи людей умирали на льду, и на всем пути от Кобоны до Сясьстроя в декабре и в начале января были видны сломанные, брошенные автомобили и грузовики, в которых замерзли и погибли ослабевшие старики и младенцы. Не было возможности приютить или покормить эвакуированных. А комиссия по эвакуации была так плохо организована, что на эвакопунктах в ожидании скопились сотни людей, многие потом возвращались домой. Часто эвакуированные гибли. Директор 2-го ремесленного училища пытался вывезти своих ребят из города, но их десять дней продержали в ледяных бараках на Ладожском озере, и в конце концов директору пришлось увозить уцелевших обратно в Ленинград.

Вот в каких условиях к 22 января было эвакуировано через Ладожскую ледовую дорогу 36 118 человек.

Теперь появилась надежда, что все изменится. Из Москвы прибыло несколько сот автобусов, их поставили в Войбокало. Сначала эвакуированных везли на Финляндский вокзал, там им должны были выдать горячую еду и 500 г хлеба, еще один килограмм хлеба они должны были получить, когда садились в нетопленный вагон поезда, отправляясь на Ладожскую базу в Борисовой Гриве. Затем их сажали в автобусы или открытые грузовики, везли через озеро в Жихарево, Лаврово, Кобону, а оттуда поездами в тыл. Предполагалось, что переезд через Ладогу займет не более 2 часов. Через небольшие интервалы там были установлены обогревательные и медицинские пункты.

Но на деле, конечно, прошла не одна неделя той холодной зимы, прежде чем были созданы минимальные условия. Эвакуированные так ослабели, что на посадку уходило очень много времени. Погрузка в эшелон, прибывший в Борисову Гриву 23 января, продолжалась полтора дня – так измождены были люди. И не многие это испытание выдержали. Но и в Ленинграде они бы погибли[187].

Умирало все больше людей. Умерли: автор фантастических романов А.Р. Беляев, поэт А.П. Крайский, автор романа «Голод» (о голоде в Петрограде во время Гражданской войны) С.А. Семенов, детский писатель Е.Я. Данко. Всего погибло 45 писателей. В Академии наук среди потерь: специалист по античной культуре С.А. Тебелев, по семитской культуре – П.К. Коковцев, историки Б.Л. Бугаевский, П.С. Садиков, 36 представителей Горного института, 8 – из химико-технологического, 7 – из Института железнодорожного транспорта, 136 архитекторов, художники – А.И. Савинов, В.З. Зверев, H.A. Тырса, A.A. Успенский, И.Я. Билибин (всего 83 из 225 ленинградских художников), композиторы – В.К. Томилин, Н.П. Фомин, Б.Г. Гольц, профессор П.Н. Шеффер и многие другие, 9 артистов Малого оперного театра, 29 – Мариинского, 44 сотрудника Русского музея (на 13 февраля), 130 из 560 сотрудников Эрмитажа, оставшихся в городе, сотни врачей, учителей, инженеров, профессоров и студентов. Тысячи людей, блестящих, талантливых, образованных, творческих. Умерли в любимом городе. Среди них много таких, как Алексей Ухтомский, выдающийся филолог. Ему было 66, когда началась война. Он только что опубликовал в издательстве Ленинградского университета свои лекции о нервной системе, собирался в 1941/42 учебном году ввести новый курс философии. Но с началом войны он отложил все занятия и стал организовывать специальное исследование травматического шока и других проблем, связанных с войной. Его лаборатория и весь институт прекратили работу, отправились в Елабугу и Саратов, а он отказался уезжать. Всю жизнь верным другом была Надежда Ивановна Бобровская, теперь она тяжело болела: 6 июня перенесла кровоизлияние в мозг. Он дома, в своей квартире, ухаживал за ней, да и сам был болен: хроническая гипертония, на ногах – небольшая, но прогрессирующая гангрена. И еще, хотя об этом знали немногие, обнаружились первые признаки рака пищевода.

И все-таки он отказался уехать с лабораторией. 25 сентября Надежда Бобровская умерла, но уезжать Ухтомский все равно отказывался. В его записях ни одного упоминания о собственных болезнях, а ведь к октябрю он почти не мог глотать.

Старый друг А.И. Колотилов спросил, почему он не уезжает из Ленинграда. «Я должен закончить работу, – сказал Ухтомский. – Жить мне уже недолго, умру здесь. Поздно уезжать».

2 декабря отмечалась 50-я годовщина со дня окончания Лениным университета. В актовом зале состоялся митинг. Зажгли электричество, на сцене откуда-то появились цветы. Ледяной ветер в зале, выбитые окна, сугробы на полу. Во время митинга завыли сирены воздушной тревоги, иногда слышны были разрывы снарядов.

Ухтомский в это время страдал от эмфиземы легких, пальцы ног поражены были гангреной, прогрессировал рак, но говорил он с такой силой, что, по мнению участников, это было одно из самых ярких его выступлений.

И он сумел пережить зиму, часто выступая с лекциями в ледяных залах университета. Друзьям он сообщал: «Дома уныло. На людях гораздо веселее».

И в конце весны он был жив, а 27 июня, несмотря на гангрену, рак, эмфизему, гипертонию, пешком пришел из своей квартиры на 16-й линии Васильевского острова в Зоологический институт. Вместе с другими учеными он обсуждал там кандидатские диссертации В.В. Кузнецова и Л.М. Мищенко и выступил в качестве официального оппонента H.H. Малышева, защищавшего докторскую диссертацию на тему «Данные по физиологии электронов». Представление и защита докторских диссертаций продолжались в Ленинграде непрерывно в течение всей страшной зимы – в бомбоубежищах, в подвалах. В первые месяцы войны защищено было 847 диссертаций. В декабре Ленинградский горком партии предупредил ученых: «Не допускать либерализма при оценке научных работ» в связи с войной и лишениями.

Интеллектуальный труд в Ленинграде продолжался, работали библиотеки и лаборатории; люди сотнями умирали, но не уступали страшным врагам, угрожавшим их существованию.

До конца своей жизни профессор Ухтомский делал записи, работал со студентами. Как и многие участники событий, умер потом, 31 августа 1942 г. Он похоронен на Волковском кладбище. К этому времени в Ленинграде уже снова хоронили по всем правилам – у него своя могила и отдельный надгробный камень в изголовье.

Ледовая дорога на Большую землю

В 3 часа ночи 2 февраля Павел Лукницкий сидел в своей промерзшей квартире по адресу Канал Грибоедова, 9, и выстукивал на пишущей машинке свой дневник. Он боялся уснуть и не услышать телефонный звонок или стук в дверь: ждал сотрудника ленинградского отделения ТАСС, чтобы вместе переправиться через Ладожское озеро в 54-ю армию генерала Федюнинского, куда Лукницкого только что назначили.

Лукницкий не знал, что его назначение срочно организовали товарищи из Союза писателей; они боялись, что он умрет голодной смертью, если вскоре не уедет из Ленинграда[188].

Все свое время, свои последние силы он отдавал тому, чтобы помочь другим писателям. Будучи военным корреспондентом, он имел возможность выезжать из города и неоднократно просил разрешения отправиться через Ладогу на грузовике за продуктами для писателей Ленинграда. Но получить разрешение оказалось невероятно трудно, надо было обращаться к десятку официальных лиц и еще нужен был помощник для закупки продуктов. К несчастью, он уже раньше убедился: честный человек с этой задачей не справится, а иметь дело с жуликом не хотелось.

Кроме того, он пытался добиться в Смольном указания эвакуировать из Ленинграда некоторых писателей, умиравших от голода, а также вывезти своего друга Людмилу Федоровну, которая была при смерти. Наконец 20 января Лукницкий узнал в Смольном о предстоящей массовой эвакуации. С неимоверным трудом он добился, чтобы на 22 января в первую группу отъезжающих включили 12 писателей, добавил туда и Людмилу Федоровну. Он к этому времени заболел гриппом и так ослабел, что еле передвигался. А надо было все время ходить – то в Дом писателей, то к себе домой, то в Смольный по поводу эвакуационных билетов. Выдача билетов должна была состояться в 6 вечера 21 января, уже в 2 часа в Смольном выстроилась очередь. В 7 вечера билетов еще не было: не поступили из типографии. А в 7.30 вечера объявили, что вместо 50 автобусов для эвакуации будет лишь 25. Лишь половина людей сможет уехать.

Председателю горсовета Попкову и другим официальным лицам Лукницкий звонил 30 или 40 раз, пока добился, чтобы писателей взяли, а потом брел домой 10–12 километров в 30-градусный мороз. Надо было подготовить багаж весом 25 килограммов для Людмилы Федоровны. Спал он всего 2,5 часа. Место сбора – в сквере напротив Смольного. Лукницкий проводил туда Людмилу Федоровну, вещи ее тащил на санках.

Несколько часов пришлось ждать на морозе, группа писателей выехала лишь в 4 часа утра. Лукницкий пишет, что 11 из них, в том числе Н. Вагнер, С. Спасский с женой, B.C. Вальдман с мужем, «были в таком состоянии, что жизнь в них еле теплилась». Муж B.C. Вальдман умер в автобусе. Незадолго до отправления появился и 12-й пассажир – в грузовике, наполненном вещами. Здоровый, наглый, он беззастенчиво обгладывал куриную кость и, расталкивая остальных, влез в автобус, бесцеремонно разложил свои мешки и ящики над головами изможденных людей.

Колонна автобусов тронулась, а вслед отъезжающим в отчаянии глядели еще 150–200 человек. Их тоже обещали отправить, но мест не оказалось.

Лукницкий был так измучен, что 23 января едва смог подняться. Снова надо было идти в другой конец города, часами ждать в военных учреждениях получения новой заявки на продовольствие, стоять в очередях в нетопленых помещениях, где служащие работают без света, а потом тащиться домой. Напротив проспекта Добролюбова и стадиона «Динамо» – гигантское полузамерзшее озеро (лопнула водопроводная труба), в нем застревали и замерзали грузовики до конца зимы. На следующий день у него поднялась температура. Он бы умер, если бы не старый друг Королев, начальник базовой части аэродромного обслуживания, который взял его к себе, уложил в кровать в теплой комнате, вымыл, заставил поесть и выпить 150 г водки. Лукницкий провел три дня на авиабазе, а когда вернулся в Дом писателей, товарищи уже добились его назначения в 54-ю армию.

Вот почему он сидел теперь в своей промерзшей квартире на 5-м этаже и стучал на машинке. И за все это время так никто и не появился. В 8 часов 30 минут утра, смертельно усталый, он пытался позвонить, но телефон не работал. Тогда он прикрепил к наружной двери записку: «Стучите громче», закутался в одеяла с надеждой погрузиться в сон. Но едва он сомкнул глаза, как явился Шульгин, сотрудник ТАСС. Лукницкий спрятал машинку в кабинете за книгами, схватил рюкзак, свернутое одеяло, чайник, ручные гранаты, остаток свечи. Заперев дверь квартиры, он торопливо сбежал по обледенелой лестнице и вышел на улицу.

Было девять часов утра. На другом берегу канала он увидел 3-тонный грузовик AMO с брезентовым верхом, для маскировки выкрашенный белой краской. Внутри грузовика – ящики, люди. Оказалось, Шульгин под предлогом, что везет на фронт корреспондента, решил эвакуировать из Ленинграда всех своих близких и дальних родственников. Среди них были три его полубезумные тети. А в общей сложности – 14 человек, из которых лишь двое или трое были родственниками некоторых других сотрудников ТАСС.

Оказалось, что грузовик принадлежит табачной фабрике, где работает шофер Александр Яковлевич. Шульгин обзавелся ящиком папирос, водкой, рассчитывал на пути через озеро достать у шоферов бензин. Затем он планировал, вывезя родственников из Ленинграда, вернуться и привезти в грузовике продукты для продажи на черном рынке.

Отправились в 9.30 утра. Прежде всего надо было достать воду для радиатора. Канал Грибоедова насквозь промерз, поехали на Фонтанку, и, пока шофер набирал воду, Шульгин сбегал в какой-то дом поблизости и привел еще одного родственника.

Грузовик поехал по заснеженным улицам Ленинграда, мимо людей, везущих санки с трупами, длинных очередей за хлебом, мимо женщин, тащивших тяжелые кастрюли и ведра с водой. Пересекли Неву по Охтинскому мосту, проехали Всеволожскую, повсюду встречались военные грузовики и десятками остовы сгоревших, брошенных машин. Все едущие к озеру грузовики везли пассажиров, большинство которых дали взятки шоферам. Были теплые автобусы, где имелись печки-«буржуйки», а жестяные трубы выходили через крышу; были грузовики, покрытые брезентом, были и открытые грузовики, в которых теснились изможденные люди, пытаясь укрыться от ветра. А порой даже можно было встретить людей, снаружи уцепившихся за бензобак грузовика. Другие вповалку лежали в открытых грузовиках, полуживые, завернутые, как мумии.

На обмороженных лицах побелевшие или багровые следы. Да, многие не доберутся до Ладоги, умрут в пути. Некоторые плелись, тянув за собой санки с домашним скарбом. Нередко Лукницкий видел, как человек вдруг падал в снег и спутники беспомощно толпились вокруг мертвого. Ни у кого не было сил хоронить этих несчастных. С них просто снимали тяжелую одежду, забирали, что было ценного, укрывали их снегом и уходили. Приближаясь к озеру, им еще надо было избежать встречи с патрулем, ведь «пешая» эвакуация не разрешалась. Или надо было дать патрульному папиросы, табак, чтобы отвернулся, пока они уговорят шофера взять их с собой через озеро. Все зависело от шоферов, это были хозяева озера, боги. Они везли в Ленинград продукты. Закон был суров: за любую спекуляцию или мошенничество могли расстрелять. Но шоферы не боялись этого, требуя от умирающих с голоду эвакуированных папиросы, табак или горсть муки.

Дорога узкая, проехать по ней было трудно, а если машина сходила с дороги, она вполне могла, перевернувшись, свалиться в канаву. Пассажиров высаживали, им приходилось идти дальше пешком, теряя последние силы.

Грузовик Лукницкого двигался медленно, потом совсем остановился, когда вся колонна встала. Затем двинулись снова, прибыли в Борисову Гриву на железнодорожную станцию. Всюду брошенные сломанные грузовики. На станции тысячи ящиков с мукой и цепочка грузовиков, сотни, возможно, тысячи, словно конвейер. Подвозят к станции новые грузы, разгружаются и – обратно через Ладогу в Жихарево. Направо от дороги надпись: «Бор. Грива от Ленинграда – 50 километров. От озера – 18». Грузовик Лукницкого стоял в Борисовой Гриве почти два часа, пока не рассосалась пробка. Есть хотелось ужасно. Регулировавший движение командир вынул из кармана четверть хлебной буханки и держал в руке напоказ, видимо желая обменять на пачку папирос. Шульгин дал ему в конце концов 20 папирос и взял хлеб. Кусочек дал трехлетней девочке, плакавшей в грузовике от голода, кусочек – Лукницкому, остальное съел сам. Была у него еще и водка, он разделил ее с шофером и с приятелем, Лукницкому не предложил ни глотка. Но у Лукницкого была собственная фляга, он приложился к ней, также никого не угощая.

Наконец колонна двинулась, и Шульгин пошел вручить письмо комиссару транспортной роты, который должен был им отпустить обед и топливо. Тот дал несколько папирос, а обед дать отказался. Вместо этого предложил четыре куска хлеба, граммов 350. Шульгин взял один кусок, другие отдал Лукницкому, шоферу и своему приятелю. Еще тетя Шульгина сумела выменять на 20 папирос половину котелка горячей каши. Поехали. А когда прибыли в Ладогу, то увидели бесконечную колонну грузовиков. У дороги зенитные батареи в укрытиях из ледяных блоков. Спустились на лед в 5 часов 12 минут вечера и поехали на полной скорости. Дорога была достаточно широка, грузовики могли проехать в обоих направлениях, они мчались быстро, и дорога уходила в бескрайнюю белизну. Чем-то напоминает казахстанские степи, думал Лукницкий. С обеих сторон высокие снежные насыпи, возведенные снегоуборочной машиной, через каждый километр стоит командир в маскировочном белом халате с регулировочными флажками, белым и красным. Регулировщики были защищены от ветра некими подобиями укрытий, сложенных из ледовых плит, внутри некоторых даже горел огонь, лежали штабеля дров, бочки с бензином. Ремонтные мастерские, центры управления движением и белые, замаскированные зенитные позиции находились на большом удалении друг от друга. Повсюду лежали каркасы разбитых или сгоревших грузовиков, полуприкрытые льдом и снегом.

С наступлением темноты командиры-регулировщики пустили в ход крохотные зеленые и белые сигнальные огоньки. Многие грузовики не притушили фары, их свет отражался на снегу и на льду. Грузовик Лукницкого ехал без света и уже через полтора часа подошел к восточному берегу. От радиатора шел пар, приятель Шульгина притащил воды и с гордостью показал какой-то пакетик. «Масло! – сказал он. – Я выменял на пять папирос. Душистое какое!» Но это оказался кусок хозяйственного мыла.

Приехали в Лаврово, но их пунктом назначения было Жихарево. Добирались еще полтора часа при лунном свете, надеясь, что в Жихареве их ждет теплая комната, еда, отдых, но застали там страшный беспорядок. Тысячи людей слонялись по небольшой, побитой войной деревне, и никто не знал, где столовая, где получить документы на посадку в поезд и когда он отходит, где можно переночевать и хотя бы согреться.

Наконец Лукницкий обнаружил эвакопункт в разрушенных бараках. Там стояла огромная очередь. Трое военных проверяли документы и выдавали талоны в столовую.

Но оказалось, что талоны предназначены лишь тем, кто числится эвакуированным по документам. Ни таким, как он, едущим в соответствии с военным приказом, ни Шульгину, ни шоферу, ни родственникам Шульгина обед не полагается. Все-таки Шульгин достал талон, потом повез родственников на станцию. Поезд был загружен, мест не было, у родственников началась истерика, ведь им негде было ночевать. На небе сияла луна, термометр показывал минус двадцать градусов. Лукницкий наконец встретил военного коменданта и получил кое-какой паек на два дня – 750 г сухарей, 70 г сахарного песка и концентрат горохового супа, один пакетик. Где взять горячую пищу? Он все же отыскал кухню, где удалось обменять сухой паек на миску теплой пшеничной каши. Но поесть было негде, кашу выдавали прямо на улице. Он присел на покрытую льдом ступеньку сарая и на ледяном ветру, полузамерзший, держа ложку онемевшими пальцами, вмиг проглотил теплую кашу. О, если бы еще горячего чаю!

А Шульгин каким-то образом достал для своих родственников еду: раздобыл талоны, предназначавшиеся двум эвакуированным, которые умерли. И на себя достал обед. Время приближалось к часу ночи, а переночевать Лукницкому было негде и негде обогреться. Вокруг сотни таких же, как он, бродят по сырым, скользким, неровным и заледенелым улицам села – женщины, дети, ослабевшие, еще стоящие на ногах, обмороженные.

Лукницкий выяснил, что эвакуированными ведают два человека – Семенов, комендант эвакопункта, и начальник перевозок Стрельцов. Направил их сюда Ленинградский горком, живут они в комнате № 6 в одном из бараков. И Лукницкий переночевал на полу этой комнаты на куске фанеры. Оба уполномоченных работали до изнеможения, спали 2–3 часа за ночь на деревянной скамье, никогда не раздеваясь, и пытались справиться с потоком людей, которых день и ночь доставляли грузовики. Но позаботиться о беженцах не было никакой возможности. Ни горячей воды для чая, ни деревянных нар, ни матрасов, ни света – ничего, кроме пустых грязных бараков. Не было врачей, не было уборщиц, никакого обслуживающего персонала. Удавалось только посадить людей в грузовики и отправить их в Жихарево.

Трехлетняя девочка, ехавшая в грузовике Лукницкого, умерла в эту ночь. Вопли матери сотрясали барак. Потом умер инженер, и жена его, сдержанная, молчаливая, пошла в комнату № 6 узнать о последующих формальностях. Семенов сказал, что ничего больше оформлять не надо – тело вынести из барака и положить на улице с другими трупами. Жена полагала, что не сможет сама это сделать. Ну, может, кто-нибудь в бараке поможет, сказал Семенов. Или пусть она, если хочет, сообщит в милицию, назовет фамилию, день смерти, адрес. Жена умершего возвратилась в барак, разбудила кого-то, и покойника вынесли. И еще один человек умер в коридоре, через него в темноте просто перешагивали.

Стрельцова и Семенова прислали сюда 22 января с первой, партией эвакуированных. Из Ленинграда за все время пришло одно сообщение: 30 уборщиц отправлены пешком. Почему пешком, почему из Ленинграда, было непонятно. И никто не позаботился о питании для эвакуированных.

Шульгин тем временем ухитрился поместить родных в теплый чистый поезд, а сам поехал с Лукницким в 54-ю армию. Проехали Войбокало и Шум, но оказалось, штаб Федюнинского в Гороховце на расстоянии 35 километров. Шульгин ехать дальше отказался, затем, после долгих споров, довез Лукницкого до села Влоя, которое было на территории 54-й армии. Здесь они расстались, Шульгин торопился в Волхов провернуть некое «дело перед возвращением в Ленинград».

Лукницкому он рассказывал, что во время блокады совершенно не голодал и еще умудрялся кормить родственников. Он ждал, что в конце войны правительство пересмотрит свое отношение «к частной собственности и частной торговле». Ни до, ни после войны Лукницкий не встречал такого предприимчивого человека.

Ничего необычного не было в этой поездке через Ладогу и даже в пребывании там Шульгина.

Ледовая дорога привлекала спекулянтов и деятелей черного рынка. Иногда ленинградские спекулянты предлагали 25 тысяч рублей за ящик муки. Шоферы, как правило, возмущенно отказывались. Некоторых спекулянтов арестовывали и расстреливали. Но были шоферы, участвовавшие в операциях на черном рынке. Однажды водитель Сергей Логинов обнаружил, что его приятель, тоже шофер и к тому же комсомолец, свернул с дороги и зарывает в снег ящики с продуктами. Разговор был недолгим, и Логинов застрелил его на месте.

Через четыре дня после Лукницкого Скрябина совершила такую же поездку. С ней вместе ехали: 74-летняя мать, ослабевшая так, что, казалось, не выживет; 60-летняя няня с опухшими ногами, едва способная ходить; 16-летний сын Дима, страдавший дизентерией, и ее младший ребенок, 5-летний Юра.

6 февраля Скрябина встала рано и отправилась в булочную за хлебом. Вернувшись в свою коммунальную квартиру, она узнала, что умерла бывшая хозяйка этой квартиры Анастасия Владимировна. Но ничего не поделаешь, пришлось уезжать, как планировалось. В колонне было 3 грузовика, уезжало 30 человек. На морозе три часа ждали одну семью – начальника госпиталя. Когда они наконец появились, вид их поразил Скрябину – жена была наряжена, словно собралась на бал, с ней были две здоровые девочки в подростковом возрасте и еще одна девочка с няней. Было видно, что страдать им особенно не пришлось.

Наконец колонна тронулась в путь – Знаменская улица, мимо Кирочной, Таврического сада, Педагогического института, Смольного, через дачные районы – к Ладоге. А затем начались мучения. С грузовиком что-то случилось, он застрял на льду, между тем наступали сумерки. Шофер несколько часов возился с машиной. К счастью, имелся большой запас бензина, с его помощью развели костер, согрелись. Лишь к 10 часам вечера прибыли на противоположный берег, и никто не знал, куда идти, где поезд и когда он отходит. Ночь была бесконечным мучением. Шофер устроился в крестьянской избе, а эвакуированные остались в грузовике. Дима к этому времени так ослабел, что пришлось его оставить в больнице в Войбокало. С двумя старушками и 5-летним Юрой Скрябина пыталась найти место в переполненном поезде, но мест не было, пришлось им сидеть на чемоданах. И в то время когда они сидели так, изможденные и заброшенные, супруга начальника госпиталя вытащила жареных цыплят, шоколад, порошковое молоко и стала кормить своих детей. А у Скрябиной для Юры только эрзац-хлеб. Судорога перехватила горло, и не от голода, о нет!

Поезд медленно шел сквозь ночь, временами останавливаясь. Кто-то подходил к вагону на каждой остановке и, стуча молотком в дверь, спрашивал: «Мертвые есть? Выбрасывайте их отсюда!» Во время долгих остановок иногда давали еду – суп и кашу. Но – может быть, эвакуированные отвыкли от еды – у них начались желудочные болезни. Эти мучения продолжались четыре дня, Скрябина поняла, что дальше ехать не может, придется ей высаживаться вместе со своими беспомощными спутниками. В Череповце они сошли с поезда. К этому времени уже свалилась мать, к тому же была надежда узнать что-нибудь о Диме, оставшемся в больнице в Войбокало. И вот они сошли с поезда, вокруг сугробы, а местные жители удивляются тому, что они так поступили – ведь в Череповце страшный голод. Наконец Скрябина с большим трудом отыскала крохотную, грязную комнатушку – здесь ленинградцев все боялись: такие голодные, такие больные. Пришлось поместить маму и бывшую няню в холодную, чудовищно грязную больницу. Там им становилось все хуже. Однажды они сообщили Скрябиной, что умерли ночью молодой инженер и его жена. В тот же день умерли четверо студентов, которых привезли в больницу поздно вечером и положили в коридоре. На местном рынке не было никаких продуктов, лишь клюква, собранная на болоте. Но Скрябина выменяла у крестьянки за шерсть четыре картофелины. А 27 февраля умерла в больнице ее мама, похоронить не было возможности, никто этим больше заниматься не хотел, просто сваливали трупы у кладбищенских ворот.

И вдруг в середине марта настоящий проблеск счастья (взволнованный, со слезами разговор на станции с каким-то бойцом из госпитального поезда), и она нашла сына Диму. Вместе с Юрой и старой няней они сели в этот поезд к Диме и уехали из Череповца. Спасена семья. Поезд повез их за Вологду и потом в Горький.

Заканчивался февраль, условия эвакуации постепенно улучшались. Меньше времени теперь уходило на дорогу между Ленинградом и Борисовой Грядой – 5–6 часов, пересадка с поезда на грузовики и автобусы занимала 1,5 часа, переезд Ладоги – 2–2,5 часа (хотя в снежную бурю иногда уходило 7 часов). С 22 января до 15 апреля через Ладогу перевезли в общей сложности 554 186 человек, в том числе 35 713 раненых красноармейцев.

В конце февраля Вера Инбер с делегацией поехала через Ладогу в штаб Федюнинского. Ехали в грузовике с деревянными бортами и брезентовым верхом. Сзади грузовик был открыт. Сидели на деревянных скамьях, было очень неудобно, холодно, мучительно. Она еле осталась жива. За несколько дней до этого, в Ленинграде, она отправилась читать стихи морякам и по дороге упала в обморок.

Через Ладогу переправились за 1,5 часа, хотя вся поездка из Ленинграда до штаба Федюнинского в Гороховце заняла 13 часов. На восточном берегу она увидела коз, собак, живых цыплят – впервые за долгие месяцы. Это было чудо. Она услышала, что люди поют, в Ленинграде никто не пел с самого начала зимы. Люди ходили быстро, глубоко вдыхали морозный воздух, от их дыхания шел пар. Щеки румяные, пылающие. А Вера Инбер и ее попутчики словно бледные тени, медлительные, говорящие шепотом.

В Жихареве был страшный пожар. Нацистские бомбардировщики атаковали полевые склады, подбили огромную цистерну с керосином и состав, перевозивший уголь. Такого пламени она не видела никогда – багровое, малиновое, желтое, дым такой густой, что воздух под ним прогибается.

Ладога казалась бескрайней ледяной равниной, все в снегу, как на Северном полюсе, – ледяные ограды, ледяные огороженные участки, ледяные круглые эскимосские юрты для зенитчиков, ледяные позиции для зенитных орудий. Всюду снег. Повсюду белизна.

Вдоль дороги останки мертвых машин, ставших жертвами нескончаемого потока припасов. День и ночь движение – безостановочное, быстрое и упорядоченное, неослабевающее, несмотря на фашистские самолеты, на ладожские метели, несмотря на то, что температура снижалась до минус тридцати – сорока градусов.

Да, Ладожская дорога налажена. Непрерывный поток продуктов и топлива хлынул в Ленинград. Людской поток устремился из Ленинграда.

Вера Инбер сидела в блиндаже командира дивизии. Было тепло возле железной печурки, и на двух-трех пробившихся сквозь земляные стены березовых ростках появилось несколько нежных листочков. Когда провозгласили тост за освобождение Ленинграда, комиссар сказал: «Жить или не жить – вопрос не в этом. Наша жизнь принадлежит Ленинграду».

Смерть, смерть, смерть

5 марта Павел Лукницкий вернулся из 54-й армии в Ленинград физически и духовно окрепшим. Он почти сразу поехал домой. В сумерках в Чебоксарском переулке навстречу шла женщина, монотонно повторяя горькую жалобу: «Смерть! Смерть! Смерть!»

Когда Лукницкий подошел, она уставилась на него невидящими глазами и продолжала свой монолог. «Мы все умрем от голода, – услышал Лукницкий. – Военные чуть дольше проживут, а мы умрем, умрем, умрем…»

Она прошла мимо, как ужасный призрак.

Вряд ли это было многообещающее приветствие, но Лукницкий вскинул на плечи два огромных рюкзака с припасами, привезенными с Большой земли, и взобрался к себе на 5-й этаж. Все было на месте – все, кроме крыши, ее вообще снесло.

Смерть ходила по Ленинграду в конце зимы.

Весь город был завален трупами, они тысячами лежали на улицах, во льду, в снежных сугробах, во дворах и подвалах жилых домов. Городские и партийные руководители собирались организовать грандиозную весеннюю уборку, но В.Н. Иванов, секретарь ВЛКСМ, опасался психологического воздействия, которое окажут горы замерзших, сгнивших, разлагающихся трупов на юношей и девушек.

В марте однажды ночью к «моргу» во дворе Эрмитажа подъехала санитарная бригада и вывезла 46 мертвецов на Пискаревское кладбище. Трупы лежали в садах Аничкова дворца, ныне Дворца пионеров, на Фонтанке, в подвалах Александрийского театра. В Никольском соборе ожидали доставки на кладбище 24 мертвеца, один в гробу, остальные завернуты были в простыни и тряпки. И в больницах были груды трупов, многие врачи и сестры были так больны или ослаблены, что не могли заботиться о пациентах. В Ленинграде в начале войны было 6500 врачей, к 1 января всего 3379, а к 1 апреля – 3288. С 1 января до 15 марта Ленинград потерял 195 врачей.

А болезней – не меньше, чем смертей. В январе на крупном заводе 55 % рабочих находились на больничном (в основном умирали от голода), в феврале – 61 %, в марте – 50 %. 20 февраля из 10 424 рабочих Кировского металлургического завода присутствовали только 2416. Умерло за 1942 год на Кировском 3063. В марте и апреле из числившихся там в списках 6000 рабочих умерло 2300.

Цинга распространилась повсеместно. Профессор А.Д. Беззубов разработал способ извлечения витамина С из сосновых игл. 8 заводов стали изготавливать сосновый экстракт, в 1942 году было выпущено 16 200 000 порций этого экстракта.

Появились еще более страшные недуги. В конце января в детском доме на углу Можайской улицы и Загородного проспекта возник сыпной тиф. Здание было оцеплено, впускали и выпускали только лиц с медицинскими удостоверениями. Эпидемию, к счастью, удалось остановить. Еще один случай предполагаемого тифа наблюдался в больнице Эрисмана.

Была создана особая эпидемиологическая комиссия под председательством Петра Попкова, провели массовую вакцинацию населения. К середине марта полмиллиона ленинградцев получили прививки против сыпного и брюшного тифа и чумы. К 10 апреля работало свыше 400 дезинфекционных центров и обеспечено было 200 коек в детских домах для инфекционных больных.

Грязь захлестнула город. Столовые и кафетерии, где питались многие ленинградцы, были настолько грязными, что это представить себе невозможно. Неделями там не мыли тарелки, не стирали скатерти, еду часто подавали в консервных банках, швыряли ее на стол перед ослабевшими посетителями без ложек и вилок. Оставалось есть пальцами или лизать по-собачьи. Опасаясь массовой эпидемии, горком распорядился принять особые меры по очистке всех учреждений общественного питания.

И люди так же, как их столовые, тонули в грязи. С конца декабря в городе закрылись все бани, души, прачечные. Теперь начали вновь открываться. К концу марта работали 25 бань – так по крайней мере считалось официально, – а во втором квартале 1942 года открылось 32 бани и 100 прачечных.

Но очистка города – гигантская задача. Если не убрать трупы, грязь, мусор, то весной Ленинград погибнет от эпидемий. За работу взялись 8 марта, в Международный женский день, традиционный праздник. В этот день любая женщина в России ждет подарка от того, кто ей близок, дорог, – от мужа, брата, сына, возлюбленного, отца или друга.

И вот совсем иное 8 марта. В этот день тысячи женщин с лопатами и кирками в руках долбили обледеневшие улицы. Характерную запись в дневнике сделал Всеволод Вишневский: «В городе был день уборки. Расчищали от снега трамвайные пути, дворы. Люди работали с энтузиазмом. Их воодушевляла вера в победу».

Марине Разиной все представлялось в ином свете. Вечером должен был состояться концерт, но они с подругой Лизой до того устали, что еле дотащились. Холод в зале. Речи и доклады. Через открытую дверь виден стол, приготовленный к торжеству. И концерт никто не хотел слушать, только поесть. Молодая женщина в вечернем платье, дрожа от холода, спела «Жаворонка», но публика кричала: «Хватит! Одевайся!» Все толпой кинулись к столу. Кусок черного хлеба, около 150 г, два тонких ломтика колбасы, белая булочка и два яблока. Затем горячий чай. Домой шли по набережной Невы, там высокие горы снега. Обе женщины пришли к единодушному мнению, что надо поскорей очистить город.

И дело пошло, 15 марта свыше 100 тысяч ленинградцев вышли на улицы. А 26 марта горсовет распорядился, чтобы вышли все трудоспособные ленинградцы. Развесили плакаты, передали обращение по радио. В первый день 143 тысячи ослабевших, еле стоящих на ногах людей (главным образом женщин) вышли на улицы. На следующий день – 244 тысячи, 31 марта – 30 400, 4 апреля – 318 тысяч. С 27 марта до 15 апреля было вычищено 12 тысяч дворов, 3 миллиона квадратных метров улиц, было вывезено около миллиона тонн грязи, мусора, отбросов.

Работали все – пожилые люди, с трудом державшие лопату, дети.

Была среди работающих и Хильма Степановна Ханналайнен. Всю зиму она проработала в знаменитой Ленинградской публичной библиотеке. Библиотека всегда была открыта, главный каталог поместили в подвале рядом с маленьким читальным залом, и почти ежедневно одна-две сотни людей сидели там в меховых шапках и зимних пальто, заказывали книги и читали при свете крохотной коптилки. Библиотекари посылали книги в госпитали, отвечали на тысячи вопросов военного и гражданского руководства, даже такие: «Как можно изготовлять в Ленинграде спички?», «Как производить кремневые и стальные зажигалки?», «Какой требуется материл для изготовления свечей?», «Можно ли искусственным путем изготовить дрожжи, годную в пищу древесину, витамины?», «Как делают мыло?». В старых книгах XVIII века, например, библиотекари нашли рецепты изготовления свечей.

С 26 января в библиотеке не было ни света, ни тепла, и пришлось закрыть единственный оставшийся открытым зал, но тогда разрешили читателям использовать кабинет директора и 1–2 маленькие комнаты, где имелись печки-времянки. За время войны в библиотеке умерло 138 сотрудников, большинство – зимой 1941/42 года.

Одной из тех, кто незаметно, без сетований, день за днем выполнял свою работу, была Хильма Степановна. И вдобавок у нее был 5-летний сын Эдик. Такой важный, серьезный, крепенький малыш; с твердостью в лице, молчаливый, стойкий – очень похожий на мать. Он каждый день приходил с ней и, пока мать работала в каталоге, ходя между стеллажами, сидел на стуле, закутанный в тяжелое пальто, валенки, меховую шапку. Ребенок всегда молчал и не сводил глаз с матери. Если кто-то хотел узнать, где Хильма, достаточно было взглянуть на Эдика: он упорно смотрел на то место, куда мать скрылась за стеллажом, пока она снова не появлялась.

Хильма Степановна и остальные сотрудники библиотеки немедленно откликнулись на призыв убирать улицы. Они все пришли в Стремянный переулок, где была гора мусора, а под ней хорошо сохранившийся труп молодого человека, такой замороженный, что железный лом не оставлял на нем никаких вмятин.

Сбоку стоял Эдик, не сводя глаз с матери, и, несмотря на холод, ни разу не отошел.

Через несколько дней после того, как гора в Стремянном была убрана, Хильма Степановна вдруг исчезла. Эдик тоже исчез. Говорили, что они эвакуировались в тыл, но затем правда выявилась.

Их арестовали, они «враги народа» – эта терпеливая, стойкая женщина и ее крепенький, стойкий малыш. Несмотря на блокаду, несмотря на бедствия ленинградцев, бдительное НКВД не бездействовало.

Мать с ребенком выслали из блокадного города в далекую ссылку в Сибирь. Причина обычная в сталинской России: ее муж, редактор карело-финской газеты, был расстрелян во время Зимней войны с Финляндией. Жена и сын оставались в Ленинграде, и одному лишь НКВД ведомо, зачем в конце страшной зимы 1941/42 года вдруг решили выслать Хильму Степановну с малышом. Двадцать лет продолжались их скитания. В 1945-м, когда Хильма пыталась вернуться в Ленинград, ей приказали в 24 часа оставить город. В Эстонии разрешили было пожить, но ненадолго. Потом Петрозаводск… Лишь в 1964 году, почти через 25 лет после расстрела, муж был официально «реабилитирован» советскими властями. И снова Хильма Степановна пыталась возвратиться в Ленинград, и вновь ей не разрешили. А ведь во время блокады от взрыва бомбы она потеряла слух и полностью оглохла. Да, при таких обстоятельствах жизнь ее оказалась весьма нелегкой[189].

Не только грязным стал город, жизнь в нем вообще прекратилась. Неделями не поступали письма и телеграммы. Однажды Николай Михайловский и Анатолий Тарасенков пошли на центральный почтамт узнать, нет ли писем с «Большой земли» для флотской газеты. У дверей их задержал вооруженный часовой.

– Вы куда? – спросил он сердито.

Они ответили:

– За письмами.

– Какие письма? – удивился тот.

– Да обыкновенные.

– Один пусть зайдет и выяснит, – распорядился часовой.

Тарасенков вернулся оттуда в полной растерянности. В огромном зале главного почтамта стояли тысячи ящиков с корреспонденцией. Мешки с письмами доходили почти до потолка, кругом беспорядок, холод, тьма, работников нет.

К марту помещение переполнилось до предела – 280 тысяч ящиков с нерассортированной корреспонденцией были беспорядочно свалены в залах и коридорах. На почтамт направили комсомольские бригады, чтобы они разобрали эти залежи корреспонденции. Впервые за многие месяцы были доставлены письма и телеграммы марта, всего около 6000, но полностью расчистить эти залежи удалось лишь за год. Иногда разносившие письма комсомольцы попадали в тяжелые ситуации, которые глубоко потрясали их. Одна девушка принесла в квартиру письмо, но семья адресата полностью вымерла, а тем временем почту закрыли и некого было спросить, что делать.

Женщина, год не получавшая писем, однажды, придя вечером домой, увидела, что ящик полон. Письма от мужа. Начав с первого, она прочитала все, одно за другим, и, дойдя до последнего письма, упала в обморок: в нем командир извещал ее о смерти мужа.

11 апреля председатель горсовета Попков подписал приказ трамвайному управлению установить нормальное движение на маршрутах № 3, 7, 9,10, 12 с 6 часов 30 минут утра 15 апреля. (Маршруты № 3 и 9 вели на фронт.) Управление сомневалось, что сможет выполнить приказ, но в результате огромных усилий в 6 утра из трамвайного парка вышли 116 трамваев. Их звонки, громыхание вагонов привели ленинградцев в дикий восторг. Увидев на Невском трамвай, люди плакали. Кто-то воскликнул: «Не может быть! Неужто я когда-то ехал в трамвае! Мне не верится. Я как будто лет 10 на нем не ездил».

Немецкий военнопленный, капрал Фалькенхорст, говорил тем, кто взял его в плен, что утратил доверие к Гитлеру, услышав утром 15 апреля звук трамвая на ленинградских улицах.

«Город снова ожил, – писал Вишневский. – Вот прошла под звуки оркестра военная часть, видимо выздоравливающие. Так удивительно, так странно после ленинградской тишины. Едут переполненные трамваи. На Большом проспекте – торговля, обмен. А на деньги можно больше купить, чем зимой. Многие продают одежду умерших».

В сущности, на черном рынке цены слегка поднялись. Раньше можно было достать 200 г хлеба за пачку папирос, теперь лишь 150 г. Спекулянты рассчитывают, что лед на Ладоге скоро сойдет и, хотя бы на какое-то время, будет нехватка продуктов. Люди все еще вывешивали на стенах объявления о том, что меняется на хлеб спальня красного дерева или беккеровский рояль.

Напряженность обстановки в Ленинграде не ослабевала. Вишневский даже полагал, что усилилась «из-за интриг и отсутствия понимания». Он не пояснил, что имеет в виду. В это время у него были трудности с утверждением сценария фильма «Ленинград в бою»; в город прибыл военно-морской политкомиссар Иван Рогов («Иван Грозный»); Вишневский отметил, что, «видимо, литературные драмы и раны 1930–1937—1938 гг. оставили в сознании глубокий след». Он, видимо, подразумевал, что роковые споры, междоусобицы, чистки тридцатых годов продолжались даже в самые страшные периоды войны.

По мнению Веры Инбер, конец зимы оказался временем самым тяжелым, она ужасно волновалась за мужа Илью Страшуна. Что-то новое появилось в его лице, оно стало пепельно-желтым с красными пятнами. Муж ходил с палочкой, ноги очень опухли, и она боялась, не заразился ли он тифом, когда лечил студента в общежитии. Умирали вокруг даже чаще, чем прежде, – умер добрый друг профессор П., и муж Евросиньи Ивановны, и еще один друг – Дина Осиповна. И сама она так измучилась. Не бомбы ее страшили, не снаряды, не голод, а душевное истощение, та предельная усталость, когда все раздражает – вещи, звуки, предметы. Она боялась, что сдадут нервы и она не сможет писать. Так холодно в ее комнате, надо перейти спать в другую. Она легла на диване, но не могла спать, все думала о подруге, ныне умершей, которая тут спала. В час ночи послышалась отдаленная бомбардировка, возникло ощущение, что это воздушная тревога, что она не слышала сигнала. В этой чужой комнате ее охватили небывалый ужас и нервная дрожь. Наконец она разбудила мужа, который сказал: «Все это пустяки, милая».

Но ей все представлялось иначе, она кинулась в убежище, которое оказалось запертым. А ночь светлая, как день, – полнолуние, снег. Она вернулась в комнату, попробовала читать французский роман. Не помогло. И на следующий день продолжалась паника, силы были на пределе.

В этой зловещей атмосфере предпринимались новые попытки поставить Ленинград на ноги. 9 марта секретарь горкома Кузнецов созвал в Смольный районных партийных руководителей, а также директоров предприятий и учреждений и сообщил, что город немедленно должен приступить к производству боеприпасов – снарядов, военного снаряжения, мин. Снова начали работать электростанции, на 1-й и 5-й введены были в действие новые генераторы. Начиная с 20 марта город получил 550 тысяч киловатт-часов энергии – в три с лишним раза больше, чем в феврале.

Партия восстанавливала свои связи с внешним миром. Из лесов и болот, окружавших Ленинград, прибыли руководители партизанских отрядов, в Кобоне на восточном берегу Ладоги их встретили Алексей Косыгин, руководивший эвакуацией через Ладогу, секретарь горкома Кузнецов и другие ленинградские руководители. Партизаны приехали для встречи с Ждановым и Ленинградским военным командованием, которая состоялась в Смольном. Съезжались делегации из других советских городов, приехала группа московских комсомольцев во главе с А.Н. Шелепиным, руководителем ВЛКСМ, ставшим позднее членом Политбюро.

В конце зимы 1942 года начальник Ленинградского управления по делам искусств Б.И. Загурский лежал в постели в маленькой комнатушке в Большом драматическом театре. Он все же пригласил дирижера оркестра радиокомитета К.И. Элиасберга. Элиасберг и его жена болели дистрофией, их лечили в стационаре на 7-м этаже гостиницы «Астория», с начала декабря концертов в Ленинграде не было. Элиасберг представил список музыкантов оркестра, где черным карандашом были подчеркнуты 27 фамилий умерших, красным было подчеркнуто большинство остальных фамилий – это были умиравшие от дистрофии. Лишь 8 фамилий не подчеркнуто – это люди, которые еще в силах играть.

Через несколько дней объявили по радио, что формируется симфонический оркестр, приглашают добровольцев. В конце марта собрались на репетицию около 30 музыкантов – все, кто еще сохранил трудоспособность.

А 5 апреля в Драматическом театре имени Пушкина состоялся первый концерт. (Зал филармонии был разрушен снарядом и еще не отремонтирован.) Концерт начался в 7 часов вечера, после оперетты «Сильва», которую поставил Театр музыкальной комедии.

Элиасберг вышел на сцену в накрахмаленной рубашке и во фраке, под которым надет был ватник. Он стоял высокий, уверенный, хотя в театр не мог дойти без помощи. Из «Астории» он сначала отправился домой на Васильевский остров, чтобы взять костюм и рубашку, а затем начался артиллерийский обстрел, и, если бы его не подвез комиссар Балтийского флота, он вряд ли бы сам смог добраться. Концерт продолжался недолго, музыканты были слишком слабы. Но все же они исполнили торжественную увертюру Глазунова, отрывки из «Лебединого озера», Затем Надежда Вельтер спела арию, и в заключение оркестр сыграл увертюру из «Руслана и Людмилы».

Дорога жизни свое существование заканчивала. День за днем с наступлением весны лед становился все более рыхлым, возрастала опасность провалиться. С 12 апреля Косыгин прекратил эвакуацию беженцев из Ленинграда по ледовой дороге и доложил Государственному комитету обороны, что за период с 22 января до 12 апреля было вывезено 539 400 человек, в том числе: рабочих, служащих, членов их семей и военных – 347 564; учащихся ремесленных училищ – 28 454; студентов, научных работников, профессоров, преподавателей и членов их семей – 42 319; сирот – 12 639; крестьян из Карелии – 26 974; раненых – 40 986, а также 152 тонны ценных машин и оборудования[190].

А организация работы на ледовой дороге весьма усовершенствовалась, за период с ноября по 24 апреля, когда поступили последние грузы, всего было доставлено 356 109 тонн, в том числе 271 106 тонн продовольствия. В Ленинграде теперь имелся запас муки на 58 дней, крупы на 57, мяса и рыбы на 140, сахара на 90, жиров на 123 дня.

В январе по ледовой дороге было доставлено 52 934 тонны, из них продовольствия – 42 588 тонн. В среднем 1708 тонн в день. В феврале доставка возросла и составила 86 041 тонну, из них продовольствия – 67 198 тонн. Это в среднем по 3072 тонны в день. В марте перевозки достигли кульминации: 113 382 тонны, включая 88 607 тонн продовольствия. В среднем ежедневно по 3660 тонн. Наконец, в апреле общее количество грузов – 87 255 тонн, в том числе продовольствия 57 588 тонн, и в среднем 2910 тонн в день.

По дороге было доставлено 31 910 тонн военных грузов и 37 717 тонн топлива.

Последним по ледовой дороге прибыл запас лука, три вагона доставили 23 апреля на восточную базу. Дорогу закрыли, но водители еще работали 23-го и 24-го, перевезли через Ладогу еще 65 тонн лука.

Зимой Ленинград не пользовался вниманием со стороны люфтваффе. В январе, феврале, марте налетов не было. Но фашистская артиллерия действовала. В январе на Ленинград было обрушено 2696 снарядов, в феврале – 4771, в марте – 7380. От артиллерийских бомбардировок погибло 519 ленинградцев и ранено 1447[191].

Наступило 15 апреля, 248-й день блокады. Город выжил. Но дорогой ценой, равной которой не было в современной мировой истории. В марте ленинградским похоронным бюро погребено было 89 968 человек, в апреле эта цифра возросла до 102 497. Иногда эти погребения связаны были с уборкой города, но все же в апреле смертность, видимо, была выше, чем в остальные месяцы блокады.

С учетом эвакуации в конце этого периода в Ленинграде теперь осталось 1 100 000 человек[192]. Общее число продовольственных карточек – 800 тысяч, меньше, чем в январе. Когда делали подсчет ленинградских резервов и установили, что имеется запас муки на 58 дней, а мяса и рыбы на 140, исходили из того количества населения, которое имелось на 15 апреля. Но это лишь треть того населения, которое было 30 августа, когда немцы захватили Мгу и началась блокада.

Ни в одном современном городе не умерло столько людей, как во время блокады Ленинграда, – нигде, никогда; число их более чем в 10 раз превышает количество умерших в Хиросиме[193]. Если сравнить с известными в истории осадами, Ленинград – явление уникальное. Осада Парижа длилась всего 121 день, с 19 сентября 1870 года до 27 января 1871 года; все население, военное и гражданское, составляло миллион человек. В Париже за ноябрь, декабрь и три недели января из числа мирного населения умерло 30 236, тысяч на 16 больше, чем за соответствующий период предыдущего года. Парижане ели лошадей, мулов, кошек, собак и, возможно, крыс. Был налет на парижский зоопарк, убили и съели носорога. Однако случаев каннибализма не установлено. Еды не хватало, но полно было вина.

В период знаменитой осады Виксбурга в Америке с 18 мая до 4 июля гражданского населения было всего 4000, хотя армия конфедератов насчитывала 30 тысяч. Во время осады погибло 2500 человек, в том числе 119 женщин и детей. Но никто не умер от голода, ели лошадей, мулов, собак, кошек, возможно, крыс.

В любые 2–3 дня в Ленинграде умирало гражданского населения больше, чем за все осадные дни в Париже. В любой день января, февраля, марта или апреля число погибших от голода в Ленинграде превышало все военные и гражданские потери Виксбурга.

Сколько умерло людей за время ленинградской блокады? При самых точных подсчетах можно ошибиться на несколько сотен тысяч.

Самым откровенным был официальный ответ Советского Союза на официальный запрос Швеции, опубликованный в газете «Красная звезда» 28 июня 1964 года, в нем говорилось: «Никто в точности не знает, сколько людей погибло в Ленинграде и Ленинградской области».

Советское правительство объявило цифру умерших от голода в одном только Ленинграде, первоначально она составляла 632 253. Но еще числилось 16 747 убитых бомбами и снарядами. Таким образом, из числа гражданского населения умерло 649 тысяч. Добавили умерших от голода в Пушкине и Петергофе, и общее число умерших от голода составило 641 803 человека, а число всех погибших от причин, связанных с войной, – 671 635. Эти цифры были официально подтверждены Ленинградской городской комиссией по расследованию злодеяний фашистов и представлены в 1946 году на Нюрнбергском процессе.

Но данные комиссии во многих отношениях неполные, они многих ленинградских районов не охватывают, в частности Ораниенбаум, Сестрорецк и пригороды, входившие в блокадное кольцо. Советские источники не принимают больше во внимание итоговые данные комиссии, очевидно официально составленные в мае 1944 года, хотя готовили их осторожные работники городского и областного аппарата во главе с Кузнецовым, секретарем горкома. Эту работу выполняли 6445 местных комиссий, в ней участвовали свыше 31 тысячи человек. В каждом районе составили списки умерших, в них было 440 826 фамилий, затем еще 191 427 фамилий вошло в общегородской список. Так составилась цифра 632 253, послужившая основой отчета комиссии[194].

Советские ученые собрали убедительные свидетельства о неточности итоговых данных комиссии. Очевидно, вся официальная ленинградская статистика не отличалась точностью по причине ужасных условий зимой 1941/42 года. За декабрь официальный отчет количества умерших (53 тысячи) достаточно, по-видимому, полный, но цифры за январь и февраль, по общему признанию, достоверными не являются. Единственная имеющаяся итоговая цифра – 199 187 смертей, ее приводит Дмитрий Павлов, и ее официально докладывали властям (возможно, в связи с возвращением продовольственных карточек умерших). В марте в похоронном бюро зарегистрировано 89 968 захоронений (о январе и феврале данных не имелось), в апреле – 102 497, в мае – 53 562. И всю осень 1942 года хоронили каждый месяц по 4–5 тысяч покойников, хотя к этому времени население Ленинграда сократилось более чем на 75 %. Таким образом, высокая смертность в результате голода и блокады сохранялась весь год. С ноября 1941 до конца 1942 года похоронное бюро произвело 460 тысяч захоронений, но, кроме того, с декабря 1941 до конца декабря 1942 года отдельные лица, команды красноармейцев и т. д. вывезли из моргов на кладбища еще 228 263 трупа[195].

В зимние месяцы невозможно было точно подсчитать число трупов, доставляемых на кладбища, тысячи мертвецов лежали на улицах. Подбирали их, как дрова, и увозили на кладбища – Пискаревское, Волковское, Татарское, на Большую Охту, на Серафимовское и Богословское, – на огромные площади в поселке Веселом, на Глиноземский завод и хоронили в братских могилах, а военные саперы предварительно подрывали мерзлую землю.

В январе 1942 года в Ленинграде было около 2 280 000 человек гражданского населения, а в апреле 1942-го, когда прекратилась эвакуация по ледовой дороге, – около 1 100 000, на 1 180 000 меньше, причем 440 тысяч были вывезены по ледовой дороге. Еще 120 тысяч ушли на фронт или выехали в мае и в июне. Таким образом, в первую половину 1942 года умерло в городе не менее 620 тысяч человек. Согласно официальной статистике, похоронено было около 1 093 695 человек и около 110 тысяч кремировано с июля 1941 до конца июля 1942 года.

Теперь посмотрим по-другому. В начале блокады в Ленинграде было около 2 500 000 жителей, в том числе около 100 тысяч беженцев, а в конце 1943-го, когда заканчивались блокадные 900 дней, – около 600 тысяч, менее четверти того населения, которое имелось 30 августа 1941 года во время падения Мги.

Самый тщательный подсчет дает основания полагать, что за время блокады эвакуировали 1 млн ленинградцев: 33 479 по воде через Ладогу осенью 1941-го, 35 114 самолетами в ноябре – декабре 1941-го, 36 118 по Ладожской ледовой дороге с декабря 1941 вплоть до 22 января 1942 года, 44 000 через Ладогу с 22 января до 15 апреля, 448 694 на ладожских судах с мая по ноябрь 1942 года и, наконец, 15 тысяч в 1943 году. Кроме того, примерно 100 тысяч ленинградцев ушли на фронт в составе вооруженных сил.

Это значит, что не менее 800 тысяч человек умерли в Ленинграде от голода во время блокады.

Но в эти 800 тысяч не входят те тысячи, которые умерли в пригородах, а также в ходе эвакуации. Эти цифры очень велики: например, на Ладоге на крохотной станции Борисова Грива умерло с января до 15 апреля 1942 года 2200 человек. В Ленинградской энциклопедии указано, что во время эвакуации умерли «десятки тысяч».

Сколько же людей умерло в Ленинграде? Ленинградский поэт Михаил Дудин, сражавшийся на Ханко и в течение всей блокады находившийся на Ленинградском фронте, считает, что не менее 1 100 000. Простую эту цифру он приводит на основании того, что в братских могилах Пискаревского кладбища погребено 800 тысяч трупов, а еще 300 тысяч на Серафимовском кладбище. Немалая правда и в словах ленинградского поэта Сергея Давыдова относительно Пискаревского кладбища: «Здесь лежит половина города».

И никакая официальная статистика не содержит цифры военных потерь, и никаких официальных данных не публиковали. Но известно, что 12 416 военных умерло от голода и связанных с ним болезней в страшную зиму 1941/42 года. В целом смертность в Ленинграде среди военных, по-видимому, составляет от 100 до 200 тысяч, а может быть, и побольше.

Один из наиболее осторожных советских специалистов полагает, что в Ленинграде умерло от голода «не менее миллиона человек», это мнение разделяют и нынешние ленинградские руководители. В связи с 20-летием снятия блокады «Правда» писала, что «никогда мир не видывал такого массового уничтожения гражданского населения, таких человеческих страданий и лишений, какие выпали на долю ленинградцев».

Некоторые зарубежные исследователи утверждают: цифра ленинградских потерь – 2 миллиона. Эти данные завышены. Обоснованной представляется другая цифра: всего в Ленинграде и его окрестностях умерло от голода свыше 1 миллиона человек, а военных и гражданского населения вместе – 1 300–1 500 000 человек.

Быть может, уместно напомнить, что в январе 1944 года те, кто пережил блокаду, утверждали, что от голода, возможно, погибло 2 млн[196]. Но советские цензоры в 1944 году отказывались публиковать данные о гибели 1 или 2 млн и почти 20 лет настаивали, что погибло 632 253 человека – не больше и не меньше. Даже теперь Дмитрий Павлов утверждает, что новые подсчеты, произведенные советскими и зарубежными исследователями, неправильны. В 3-м издании своей замечательной книги «Ленинград в блокаде», которая отличается множеством подробностей о блокаде, он ополчается против новых данных. Невозможно молчать, заявляет он, когда читаешь про миллион жителей, умерших от голода. «Верьте или не верьте, но оснований для таких серьезных выводов нет». Он утверждает, что расчеты, основанные на въезде и выезде ленинградцев, ошибочны, что в новых данных преуменьшено число ленинградцев, которые ушли на фронт (не 100 тысяч, как теперь указывают советские источники, а не менее 200 тысяч). Он настаивает, что правильное число умерших – 632 253 (и что подсчеты были завершены в мае 1943 года, хотя на документе указан май 1944-го и другие советские авторы подтверждают, что он представлен был только в мае 1945 года)[197].

В заключение Павлов пишет: «Жизнь ленинградцев была настолько тяжелой, что историкам или писателям, которые пишут об этих событиях, незачем сгущать краски и усиливать мрак».

Это верно. Однако верно и то, что с самого начала советское правительство сознательно стремилось приукрасить кошмар ленинградской блокады.

По причинам политическим, по соображениям, связанным с безопасностью, преуменьшали число умерших. Годами советское правительство намеренно преуменьшало число погибших – военных и гражданского населения – во Второй мировой войне. Подлинные цифры были так велики, что Сталин, видимо, чувствовал, что они могут оказать политическое влияние внутри страны. Правдиво заявить о советских потерях (сейчас установлено, что они в целом составили свыше 25 миллионов) означало бы показать внешнему миру, как на самом деле ослаблена Россия в конце войны.

Гибель стольких людей в Ленинграде имела скрытую подоплеку для Сталина и ленинградского руководства во главе со Ждановым. Возникал вопрос, насколько были правильными главные решения, все ли сделано, что можно было сделать, чтобы избавить город от невероятных испытаний. А ведь с этими решениями переплетались личные и политические судьбы всех советских вождей.

В июне 1942 года Жданов заявил, что в Ленинграде фронт и тыл едины, что «все живут в едином стремлении – сделать все возможное для разгрома врага. Каждый ленинградец, мужчина или женщина, нашел свое место в борьбе и с честью выполняет свой долг, как подлинный советский патриот».

Это было не совсем верно, и напрашивался вопрос: нужно ли было терпеть блокаду, можно ли было ее снять, наконец, можно ли было ее избежать? Быть может, пришлось бы руководству отвечать на такие вопросы.

Был Жданов уверен в правильности этих решений? Трудно сказать, говорят, что незадолго до смерти, которая наступила 31 августа 1948 года, он задавал себе этот вопрос, анализировал свои действия. И признавая, что «люди умирали как мухи» в результате принимаемых им решений, он утверждал: «История бы не простила, если бы я отдал Ленинград».

Павлов задавал себе те же вопросы: почему Ленинград оставался в блокаде так долго? Все ли сделано, чтобы ее снять? И пришел к выводу, что советское командование просто не в силах было сделать больше, чем сделало.

А пока что история подправлялась в советском духе: жертвы Ленинграда были преуменьшены, занижена смертность, ослаблена возможность политических последствий, по крайней мере в ближайшее время.

Лишь много лет спустя на Пискаревском кладбище появились на стене мемориала слова: «Никто не забыт, ничто не забыто».

Но были годы, когда принимались решительные меры, чтобы многое забыть из того, что пережил Ленинград.

Глава V

Прорыв железного кольца

И пусть взорвавшийся фугас

Напомнил снова нам о смерти, —

Весна в пути!

Она за нас.

Опять весна

День 1 мая был в Ленинграде рабочим днем, из Москвы пришло сообщение от партийного руководства, что отменяются традиционные два выходных. В связи с войной все будут работать, как обычно. Ни парадов, ни оркестров, ни демонстраций. Лишь несколько речей.

В Ленинграде был чудесный солнечный день, воздух летний.

Проходя по улицам, Павел Лукницкий видел женщин, обычно они были одеты в поношенные армейские шинели, в рабочие сапоги. Но в руках у них были букетики первых весенних цветов – подснежники, фиалки, одуванчики, еловая или сосновая ветка, пучок зеленой травы. Все, что могло дать хоть чуточку хлорофилла или витамина С, чтобы преодолеть зимнюю цингу.

Люди выздоравливали после тяжких испытаний, выползали на солнышко отогреть худые тела, бледные лица, измученные руки.

К ленинградцам возвращалась вежливость, во время жуткой зимы она исчезла. Теперь же Александр Фадеев наблюдал, как одна пара, муж и жена, заботливо поддерживали старушку, которая ковыляла, едва держась на ногах, и смущенно улыбалась по поводу своей слабости. А вот красноармеец помог другой старушке сесть в трамвай, одним сильным движением поднял старенькую даму с тротуара на верхнюю ступеньку. «Благодарю, сынок, – сказала, повернувшись к нему, старушка, – ты теперь выживешь. Запомни мои слова – никакая пуля тебя не тронет».

На стенах появились свежие номера «Ленинградской правды» и московских газет. Снова заработали типографии. Расклеили сообщение начальника городского управления торговли Андреенко о дополнительном праздничном пайке – мясо, крупа, сушеный горох, селедка, сахар. А также водка и пиво. Еще висели объявления, предлагавшие обменять платья, туфли, золотые часы, столовое серебро на хлеб, на продукты – еще действовал черный рынок. Людоедов не стало на Сенном рынке, но можно было обменять часы на килограмм хлеба или женскую кофточку на стакан клюквы. Появилось даже молоко в обмен на хлеб – пол-литра молока за 600 г хлеба.

Ленинградские улицы очистили, но на берегах Невы, Мойки, Фонтанки – горы снега и грязи, оставшиеся от страшной зимы.

1 мая было не только приятным солнечным днем, но и днем, когда Ленинград вновь подвергся тяжелому артиллерийскому обстрелу. Начавшись рано утром, обстрел длился до поздней ночи, немцы явно праздновали Первое мая по-своему. Тяжелые снаряды падали на площадь возле гостиницы «Астория» и возле штаба флота, было много жертв.

По радио вечером выступили Фадеев, Николай Тихонов, Всеволод Вишневский и Ольга Берггольц, которая только что вернулась из Москвы. Она улетела туда, чтобы навестить отца после долгой Голгофы, которую прошла. Маленький самолет летел низко над линией фронта, над бескрайней снежной пустыней, хвойными лесами. Ее удивило, что сверху не видно было боев, армий, орудий, войны. Ей дали комнату в гостинице «Москва», теплую, удобную, ярко освещенную. Выдали паек, показавшийся роскошным. Но ей было не по себе. Ее жизнь принадлежит Ленинграду, а не Москве. Через день или два после приезда в ее комнату неожиданно ворвался директор ленинградского завода. «Извините, – сказал он, – я случайно узнал, что вы недавно прилетели из Ленинграда. Я тоже ленинградец. Пожалуйста, расскажите скорее, как там, что происходит». И она рассказала о жизни в феврале, о страданиях Ленинграда. Он кивнул и сказал: «Понимаете, это жизнь! Там. Я не могу объяснить, но… Там голод, смерть, но там все-таки жизнь!» Она потом рассказала по радио ленинградцам о том, как слушала в Москве 29 марта Ленинградскую симфонию Шостаковича. Когда закончилось исполнение симфонии, сказала она, Шостакович встал, и ему устроили овацию. «Я на него глядела, он такой маленький, слабый, в больших очках, и я подумала: «Этот человек сильней Гитлера». А Вишневский писал в своем дневнике, что был счастлив, что его речь по радио слушают миллионы людей и друзья, которых события раскидали в разные концы страны». Он был также весьма счастлив, что Фадеев трижды упомянул его в своей речи, и притом «тепло».

После передачи Фадеев поднялся на 7-й этаж Дома радио и глядел с балкона вниз. Вокруг сплошь разрушенные здания, хотя Дом радио пока что не пострадал. «Это хорошее бомбоубежище, – сказал молодой сотрудник, – жаль только, что на 7-м этаже».

В тот же вечер Фадеев и друзья Ольги Берггольц собрались у нее в комнате. И Фадеев спросил о том, что было на устах у всех, посещавших Ленинград: «Как вы тут жили и работали?» – «Главное, – ответила Ольга, – забыть про голод, и работать, и помогать товарищам продолжать работу. Главная сила жизни в работе. Мы все делали вместе и всем, что получали, делились друг с другом. Главное – поддержать того, кто слабей».

Она рассказала о смерти мужа, о том, как друзья ей помогали, показала Фадееву клочок бумаги, на котором написано было карандашом: «Оля! Я принес тебе кусочек хлеба и еще принесу. Очень тебя люблю». Эту записку написал тогда бледный, изможденный юноша, сидевший за столом поблизости. «Понимаете, это вовсе не объяснение в любви», – сказала Ольга с глубоким волнением.

«Да, это побольше, чем любовь», – подумал Фадеев.

Кто-то принес бутылку водки, разыскали стаканы и произнесли тост.

Сотрудник Дома радио спросил: «Какой сегодня шел выпуск радиохроники?» Оказалось, 244-й (1 мая был 244-й день блокады Ленинграда).

«К черту, – сказал сотрудник, – выпьем за 500-й выпуск».

Но никак они не предполагали, что в эфир выйдет дважды по 500 выпусков, прежде чем кончится блокада.

Тем, кто пережил ту страшную зиму, казалось, что наступает конец их испытаниям. Конечно же, летом блокаду снимут.

На Ленинградском фронте был теперь новый командующий, генерал-лейтенант Леонид Александрович Говоров, по специальности артиллерист, – высокий, красивый, сдержанный; подчиненные ему остальные ленинградские командиры почти не знали его. В конце зимы и в начале весны ленинградское командование пребывало в достаточно удобных условиях.

Генерал-лейтенант Хозин большей частью находился на другой стороне Ладоги, там неделями шли изнурительные бои. В Ленинграде оставался генерал Бычевский, начальник инженерного управления, только что получивший новое звание; полковник (затем вскоре генерал) Г.Ф. Одинцов, новый командующий артиллерией; генерал С.Д. Рыбальченко, новый командующий ВВС; и генерал Л.Б. Гвоздков, начальник оперативного отдела. Фронтом командовал генерал-майор Д.Н. Гусев, заместитель Хозина. Он был в одинаково хороших отношениях и с генералами, и с Ждановым, который в большинстве случаев сам принимал решения. Обычно генералы обедали в одной столовой с партийными руководителями – Ждановым, Кузнецовым и Штыковым. Перед каждым блюдом съедали глоток «соуса» из хвойных иголок, чтобы уберечь себя от цинги. С той же целью каждый из них, возвращаясь из поездки через Ладогу, привозил связку чеснока и делился с остальными.

Когда сообщили в начале апреля, что ленинградским командующим назначают Говорова, оказалось, никто его не знает, кроме Одинцова, учившегося с ним в Академии имени Дзержинского. Да и Одинцов мало что мог о нем рассказать, кроме того, что характер Говорова – полная противоположность его фамилии, поскольку она происходит от слова «говорить». «Он всегда молчит, – сообщил Одинцов. – И никогда не улыбается». Единственное, что еще было о нем известно, – он не член коммунистической партии[198].

Говоров был офицером опытным. Он родился в 1897 году, военную службу начинал еще в царской армии в 1916-м, когда был зачислен в Константиновское артиллерийское училище. Мобилизовали в белую армию Колчака, но удалось бежать вместе с батареей и добраться в Томск, где он вступил в Красную армию. Служба шла довольно успешно, а в конце 1930-х, как и многие военные, он был застигнут сталинскими чистками. Ему вменили в вину недолгую службу у Колчака, исключили из Артиллерийской академии имени Дзержинского, где он учился. Неисповедимы причуды сталинской эпохи: всего через шесть месяцев его назначили профессором в ту же Артиллерийскую академию. Казалось, опасность миновала, карьера наладилась. Но весной 1941 года начальник НКВД Берия опять предъявил обвинение по поводу Колчака, лишь вмешательство маршала Тимошенко и председателя Президиума Верховного Совета СССР Михаила Калинина спасло от расстрела или ссылки.

Хотя имя Говорова мало знали в Ленинграде, он отличился в битве под Москвой, был правой рукой Жукова и командовал 5-й армией. Именно он в середине января отбил у немцев Можайск, и однажды в апреле рано утром, когда он на фронте инспектировал рубежи в секторе своей 5-й армии, позвонили из штаба. К 8 часам вечера вызывают в Москву. Дорога была скользкая, Говоров добрался лишь к вечеру, такой окоченевший, что двигаться не мог – сказывалась недавно перенесенная операция. В Ставке сообщили, что его хочет видеть Сталин. И новое назначение – в Ленинград и, как всегда, в спешке. Сталин приказал: на следующий день лететь в Ленинград.

В Ленинграде Говоров оказался не впервые, приезжал туда после окончания школы поступать в Петроградский политехнический институт, но через несколько месяцев был призван в царскую армию. Он вспоминал то время, пока летел на север к новому месту службы. Он знал, что на этот пост выбрали именно его потому, что он артиллерист, по его мнению, лишь артиллерия способна так долго защищать осажденный город. Летели над северными подступами, где были теперь немцы, там еще по-зимнему глубокий снег; летели над сосновыми и еловыми лесами, над землей, погруженной в унылую тьму, над селами и городами, сожженными, разрушенными в боях с фашистами. И он думал о Ленинграде – о том, как защитить город, сумевший надежно устоять в те невероятные осенние и зимние дни, остановивший немецкие танковые дивизии и борющийся, невзирая на голод, холод и лишения. Он вспоминал себя петербургским кадетом и жителей Петрограда, которых знал в то время. Он всегда отличался молчаливой сдержанностью, но тут вырвались вдруг слова: «Смелые ребята!» В самолете соседи поглядели на него с удивлением, но Говоров продолжал смотреть в окно. Приближался Ленинград. Вражеских истребителей не видно. Он стал думать о том, как снять блокаду, где, в каком месте нанести первый удар.

Подошел сопровождающий: «Скоро Ленинград. Очень скоро». Говоров опять взглянул в окно: «Не вижу города!»

«А мы садимся в аэропорту за городом, – сказал сопровождающий. – Город полностью затемнен».

Первые встречи с новыми коллегами отнюдь не отличались теплотой. Когда пришел Бычевский, Говоров сидел за столом, нервно сжимая кулаки, на Бычевского поглядел мимоходом, сердито. Лицо бледное, слегка одутловатое, усы тщательно подстрижены, аккуратный пробор в темных с проседью волосах, на висках крупные родинки. Бычевский докладывал о состоянии оборонительных укреплений. Доклад мало обнадеживающий: была тяжелая зима, многие траншеи развалились, в блиндажах полно воды, у бойцов нет сил восстанавливать минные поля. А гражданское население начиная с декабря не участвует в фортификационных работах. Большинство специализированных понтонных частей погибло у Невской Дубровки. Говоров слушал, не перебивая, не задавая вопросов, а в конце доклада стукнул по столу кулаком и тихо, так что едва было слышно, сказал только одно слово: «Бездельник!»

Бычевский давно знал, что на долю саперов чаще выпадает кнут, нежели пряник. Но это уже слишком! «А вы знаете, товарищ командующий, – сказал он резко, – что у нас на фронте люди, которые бревно поднять не могут? Вы знаете, что такое дистрофия?»

Слова рвались из уст Бычевского. Говоров слушал молча, потом встал, когда Бычевский высказался, прошелся по кабинету и тихо сказал своим глубоким, низким голосом: «Генерал, у вас нервы расстроены. Идите пока, успокойтесь и приходите через полчаса. У нас еще много работы».

Оказалось, «бездельник» – любимый эпитет у Говорова. Он его употреблял не в полном смысле этого слова, а просто по привычке, со времен молодости, когда его учениками были дети состоятельных родителей. Потом он всю жизнь это слово повторял.

В Ленинграде Говоров с самого начала сосредоточил внимание на артиллерии, на контрбатарейной борьбе против осадных орудий немцев, которые день за днем сильно обстреливали город. Жданов советовался в конце марта с ленинградским командующим артиллерией генералом Одинцовым о переходе батарей от оборонительных к наступательным действиям. Жданов чувствовал: если батареи будут лишь обороняться, лишь отвечать на огонь врага, немцы постепенно разрушат город. И он хотел знать, каким образом советские орудия могли бы перехватить инициативу. Одинцов объяснил, что для этого требуется больше орудий, больше самолетов, способных обнаруживать артиллерию противника, и гораздо больше снарядов. Для того чтобы в месяц уничтожить 10–12 батарей, необходимо 15 тысяч снарядов, а пока что, при оборонительной тактике, уходило 800–1000. При поддержке Говорова создали 2 части воздушного наблюдения, а количество снарядов увеличили до 5000 в месяц.

Говоров объяснил однажды свой главный принцип: это «исключительно точные контрбатарейные удары по вражеской артиллерии». Орудия Говорова не ждали, пока немцы начнут огонь, а систематически стремились разрушать их огневые позиции одну за другой[199].

Говоров принял радикальное решение. Познакомившись с историей плацдарма на Невской Дубровке, который обошелся так дорого, он коротко заметил: «Что там можно ожидать, только кровавую баню. Поскорей надо перевести людей на правый берег».

Он добился согласия Жданова и к 27 апреля вывел 86-ю стрелковую дивизию с участка земли, который она удерживала с сентября 1941 года, находясь под снарядами в «котле». Эти действия не одобрили в Ленинграде: там очень гордились этим политым кровью участком. Павел Лукницкий пришел в отчаяние, когда 1 мая узнал – а это была великая тайна, – что немцы якобы успешно атаковали этот крохотный плацдарм. А ведь прежде 86-я дивизия рвалась в бой с возгласами: «Умрем, но не сдадимся!» Лукницкий содрогнулся при мысли о потоках крови, пролитой за этот пятачок на южном берегу Невы, о надеждах, что он явится тем клином, который расколет фронт немцев. Семь месяцев продолжались бои. В какой-то момент лишь 10–15 километров отделяло Невский пятачок от Волховского фронта.

Для Лукницкого это трагическое событие, да еще и закрытие Ладожской ледовой дороги, омрачило майские праздники. Лед сошел 24 апреля, и теперь не было никакой связи с Большой землей, только по воздуху. Когда она восстановится? Как будет производиться снабжение Ленинграда? Он не знал, что 2 апреля в Кремле было заседание с участием Анастаса Микояна, что там был утвержден план прокладки трубопровода по дну Ладожского озера для снабжения ленинградцев топливом, что инженеры активно работают над этим планом, что на опустевшем Ижорском заводе нашли трубу. (На заводе еще оставался директор, а начальник склада погиб при бомбежке 20 апреля, как раз в тот день, когда ладожские инженеры обнаружили трубу.) Лукницкий не знал, что уже 19 июня трубопровод начнет действовать, что перевозки через озеро начнутся 22 мая[200].

«Всю ночь я об этом думал, – говорит Лукницкий. – Я очень переживал».

Отказ от пятачка на Невской Дубровке не был, как это казалось Лукницкому, трагедией; но зато на Ленинградском фронте медленно назревала другая беда – последствия ужасных и ничего не решавших зимних боев.

Ни генерал Федюнинский, командовавший 54-й армией, ни командующий Волховским фронтом Мерецков не в состоянии были добиться реального успеха, а Москва постоянно нажимала, требуя результатов. Всю зиму находились у Мерецкова представители Верховного главнокомандования. Почти весь февраль и первые дни марта там пробыл Ворошилов, только в начале марта его отозвали в Москву, а 9 марта он опять вернулся в штаб Мерецкова, и с ним еще несколько человек. Одним из явившихся оказался Георгий Маленков, который теперь все чаще стал появляться на фронте. Другим был генерал-лейтенант A.A. Новиков, заместитель наркома Военно-воздушных сил, третьим – Андрей Власов, молодой талантливый генерал-лейтенант, чья звезда стремительно всходила. Перед этим в Москве произвели перемещение заместителей Мерецкова и Власова назначили заместителем командующего Волховским фронтом. Как и Говоров, он отличился в битве под Москвой. Когда Говоров со своей 5-й армией бил немцев под Можайском, Власов и его 20-я армия освобождали Волоколамск. Оба генерала молоды, полны энергии, обоих представили иностранным корреспондентам: Власова перед Новым годом, Говорова – в середине января. Среди них был корреспондент американского радио Ларри Лесье, который беседовал с Власовым и нашел, что 40-летний генерал больше похож на учителя, чем на военного; на корреспондента произвели также впечатление высокая каракулевая шапка с красно-золотым верхом и белые валенки. А посетившая Россию в качестве корреспондента Ева Кюри поражена была профессионализмом Власова. Он рассматривал каждый вопрос с военной точки зрения, с глубоким уважением говорил о Наполеоне, который, как он считал, несравненно выше Гитлера. Корреспондентке очень понравилось, что Власов знал о взглядах де Голля на современную войну и уважал Гудериана, против которого боролся. А в заключение он сказал Еве Кюри: «Моя жизнь принадлежит Родине».

Направление такого энергичного и удачливого командира в район, отдаленный от Ленинграда, в мерзлые болота, наверняка означало намерение наконец вырваться из тупика. А тот факт, что он прибыл с Маленковым и как бы под его покровительством, давал основания предполагать, что это назначение играло какую-то роль в той бесконечной военно-политической игре, которая постоянно шла в Кремле.

У генерала Мерецкова не было причин для недовольства новым энергичным заместителем, тот считался с Мерецковым, действовал в соответствии с его предписаниями.

В конце месяца были вновь предприняты попытки выправить положение, и, в частности, улучшить позиции 2-й ударной армии. Она добилась значительных успехов около пункта под названием Спасская Полисть, на полпути между Новгородом и Чудовом. Это был район примерно в 120 километрах юго-восточнее Ленинграда, где смешались топи, кустарники, болотистые леса. К сожалению, вклиниваясь в немецкие позиции, армия чуть не попала в окружение. Видя такую возможность, немцы бросили в бой 58-ю пехотную дивизию и дивизию СС, им удалось отрезать шоссе Новгород – Чудово и железную дорогу, перекрыв 6-километровую «горловину», через которую 2-я ударная армия поддерживала связь и транспортное сообщение. Последовала неделя жестоких боев, армия то отступала, то вновь шла вперед, наконец восстановлена была дорога, еле-еле 2-я ударная армия выбралась из окружения. Резкий спор велся между двумя советскими генералами о том, действительно ли армия вышла из окружения. Генерал Мерецков утверждал, что да, вышла, генерал Хозин говорил: нет, не вышла, у 2-й ударной армии имелся лишь коридор в 1,5 километра длиной и 2 километра шириной, а через 10 дней немцы снова его перекрыли.

Кто из них был прав – не особенно важно, события показали, что положение 2-й ударной армии было весьма ненадежным и опасным. 9 апреля немцы снова атаковали и отрезали армию. Припасы теперь доставлялись самолетами или сбрасывались. Ситуация сложилась настолько тяжелая, что Иван Зуев[201], комиссар 2-й ударной армии, созвал на совещание всех политработников, военных прокуроров, военные трибуналы и сотрудников страшных «особых отделов» НКВД, им было приказано проявить «высочайшую бдительность» в отношении немецких «агентов». В это время заболел командующий армией генерал-лейтенант Н.К. Крюков и его пришлось эвакуировать на самолете. Вместо него назначили генерала Власова[202].

Ситуация осложнилась еще и тем, что были произведены неожиданные изменения в командовании – Сталин это часто практиковал. Он постоянно был недоволен безуспешностью всех попыток снять блокаду и посылал одного за другим своих представителей, чтобы добиться результатов. Теперь он вызвал на совещание 21 апреля прежнего командующего Ленинградским фронтом генерала Хозина. Хозин утверждал неоднократно, что попытки снять блокаду терпят неудачу из-за отсутствия координации между растянувшимися частями Ленинградского (внутреннего) фронта и Волховским (внешним) фронтом. Теперь он снова об этом сказал, предложив, чтобы Ставка обеспечила их тесное и эффективное взаимодействие. Свое мнение он сообщил Сталину, маршалу Шапошникову, маршалу Василевскому и ряду членов Военного совета, Маленков был, несомненно, в их числе[203]. Неожиданно, по словам Хозина, Сталин предложил объединить фронты и передать командование Хозину. Идея, как утверждает Хозин, и для него, и для остальных неожиданная, но, учитывая «колоссальный авторитет Сталина», никому в голову не пришло возражать. В полночь 23 апреля был составлен приказ относительно объединения двух фронтов, командование поручили Хозину.

Больше всех был удивлен принятием такого решения генерал Мерецков, командующий Волховским фронтом. «Я не мог понять, в чем смысл этого объединения, – писал он. – С моей точки зрения, никаких преимуществ это не давало – ни политических, ни оперативных, ни каких-либо еще». Потом он слышал, что Хозин обещал снять блокаду, если фронты объединят. Теперь Мерецкову стало ясно, почему Ставка приказала реорганизовать фронт и дает подкрепление – 6-й стрелковый гвардейский корпус и еще одну стрелковую дивизию, но странным казалось, что не поинтересовались мнением командующего Волховским фронтом, то есть его мнением.

«Я узнал об этих событиях, – вспоминал он, – 23 апреля, когда в штабе Волховского фронта появился генерал Хозин, веселый, с приказом в кармане».

Мерецков утверждает, что просил Хозина обратить внимание на трудное положение 2-й ударной армии, но «у Хозина было свое мнение, и он со мной не согласился».

Тогда Мерецков прямо поехал в Москву и 24 апреля поставил вопрос о 2-й ударной армии перед Сталиным и Маленковым.

Он сказал: «2-я ударная армия практически зажата, не может ни наступать, ни обороняться. Еe коммуникации под угрозой. Если ничего не предпринять, катастрофа неминуема».

И Мерецков предложил эвакуировать армию из непроходимых болот, где она увязла (что особенно опасно в сильную весеннюю распутицу, когда все дороги, все тропинки стали непроходимыми), и вернуть ее снова к шоссе Чудово – Новгород и к железной дороге. Его слушали терпеливо, обещали все учесть, но затем перевели на Западный фронт командовать 33-й армией. Почти одновременно генерала Федюнинского сняли с командования 54-й армией и направили командовать 5-й армией, находившейся также на Западном фронте по соседству с 33-й.

Хозин утверждает, что в первую очередь уделил внимание 2-й ударной армии, которая была фактически окружена и очень ослаблена за время невероятно тяжелых зимних боев. Во многих частях оставалось процентов 60–70 личного состава, в танковых бригадах не было танков, а у артиллерии – снарядов. Леса были настолько затоплены водой, что ни машина, ни грузовик не могли проехать, даже лошади с трудом пробирались.

Генерал Хозин убедил Сталина, что 2-й ударной армии надо перейти к обороне и готовиться к выходу из окружения. В ней было к этому времени 11 пехотных дивизий, 3 кавалерийские дивизии и 5 пехотных бригад. К 4 мая 5 кавалерийских бригад вырвались из окружения, затем еще 2 пехотные дивизии и несколько небольших частей вырвались и присоединились к 59-й армии.

Генерал Власов и его заместитель, комиссар Иван Зуев, 12 мая вылетели на самолете из окружения, чтобы посоветоваться с Хозиным, а 14 мая вернулись в штаб с планом сооружения дороги сквозь непроходимую местность для переброски по ней войск. Немцы снова наращивали силы, чувствуя, что скоро уничтожат противника. Сюда был переброшен Баварский стрелковый корпус, и здесь, судя по некоторым признакам, немцы планировали нанести одновременный удар со стороны Чудово и Новгорода.

Хозин бросил в бой 59-ю армию, чтобы уменьшить нажим немцев на 2-ю армию, и Сталин согласился подождать со снятием блокады, пока не будет спасена 2-я ударная армия. Составили план одновременного удара 2-й и 59-й армий на 5 июля, но немцы эту подготовку обнаружили и сами перешли в наступление. Некоторые советские войска все же вырвались, но к 6 июля немцы прочно сомкнули кольцо вокруг оставшихся частей семи стрелковых дивизий и шести пехотных бригад – всего осталось в окружении 18–20 тысяч.

Генерал Хозин не пытался скрыть поражение, он немедленно сообщил о нем в Москву, а 8 июня с Центрального фронта срочно доставили генерала Мерецкова и пригласили в Ставку. Присутствовало фактически все командование. Сталин объявил: «Мы допустили большую ошибку, объединив Волховский и Ленинградский фронты. Генерал Хозин взялся руководить Волховской операцией, но не справился и не выполнил приказ Ставки об отводе 2-й армии, в результате немцы перерезали коммуникации и взяли ее в окружение».

Затем Сталин обратился к Мерецкову: «Вы, товарищ Мерецков, очень хорошо знаете Волховский фронт. Мы посылаем вас и генерала Василевского вывести 2-ю армию из окружения, даже если придется оставить тяжелую артиллерию и снаряжение».

Вечером того же дня Мерецков прилетел в Малую Вишеру, где находился штаб Хозина. Он застал печальную ситуацию: 2-я армия полностью отрезана, ресурсов у нее никаких нет и нет возможности доставить продукты или боеприпасы. Реальных резервов не было, но Мерецков сосредоточил какие мог войска и приказал начать ограниченное наступление 10 июня, чтобы попытаться создать коридор для выхода из окружения.

Попытка лишь отчасти увенчалась успехом. Немцы сосредоточили: на севере – 4 пехотные дивизии и дивизию СС, на юге – около 5 дивизий, включая Добровольческий легион «Нидерланды».

Мерецков предпринимал атаку за атакой, и Власов ударял с внутренней стороны кольца, и к 8 часам вечера 22 июня из окружения вырвались 6000 человек. Наконец на 23 июня было назначено общее массированное наступление, Власов и его бойцы должны были вложить все силы в этот последний бой. Наступление началось 23 июня в 11 часов 30 минут. 2-я армия подошла к позициям 59-й, а та ринулась открывать коридор. К рассвету (который быстро наступал во время белых ночей) был прорван узкий проход, через него вырвались первые бойцы 2-й армии. До полудня продолжался выход из окружения, затем немцы опять этот промежуток закрыли. Тут, как утверждает Мерецков, генерал Власов утратил контроль над ситуацией. Он приказал бойцам выбираться самостоятельно, небольшими группами, на свой страх и риск. Это их дезориентировало, они потеряли связь с Власовым. Но все же к вечеру 24-го коридор снова открыли и новые бойцы смогли прорваться через него. А в 9 часов 30 минут утра он опять был закрыт – и на этот раз окончательно.

Мерецков лично руководил спасательной операцией, утром 24-го несколько вышедших из окружения командиров сообщили ему, что видели Власова и его помощников на одной из проселочных дорог. Мерецков немедленно отправил в тот район, где видели Власова, танковый полк, моторизованную пехоту и своего адъютанта капитана М.Г. Борода. Но Власов исчез. Пытались связаться с ним по радио, зная, что у него есть приемник, – безуспешно. Потом стало известно, что Власов разделил свой штаб на 3 группы, и предполагалось, что к 11 вечера 24 июня они выйдут в расположение 46-й стрелковой дивизии, но, к несчастью, никто из них не знал, где находится ее командный пункт. Подойдя к реке Полисть, они попали под сильный пулеметный огонь немцев. Больше, видимо, Власова не видели. А Военный совет и генерал Афанасьев повернули на север. Через два дня группа Афанасьева встретила партизанский отряд и смогла установить контакт с другой партизанской группой, где имелся радиопередатчик. С его помощью Афанасьев сумел связаться 14 июля с Мерецковым и затем был доставлен самолетом.

В.Н. Иванов, секретарь ленинградской комсомольской организации, где-то видел Власова, но неясно, было это до или после инцидента возле реки Полисть. Иванова и других комсомольцев сбросили на парашютах за немецкой линией фронта, по ошибке летчик велел им прыгать над маленькой деревушкой, которая была занята отрядом эсэсовцев. Иванов, тяжело раненный, спрятался поблизости в лесу и там встретил Власова, который был в советской форме и держался по-прежнему уверенно. Потом они расстались, и опять след Власова затерялся.

После спасения Афанасьева Мерецков позвонил Жданову, тот приказал, чтобы партизаны предприняли широкие поиски генерала Власова и членов его штаба. Партизаны специально организовали 3 группы, обыскали весь район вокруг Поддубья на много километров, но не нашли. А несколько человек из командования его армии все же вернулись. Полковник A.C. Рогов, начальник разведки, шел из окружения тем же путем, что и Военный совет, но немного позади. Судьба комиссара Зуева долго оставалась неизвестной, потом его могилу случайно обнаружили на 105-м километре чудовской железной дороги возле станции Торфяная. Умирая от голода, раненный, ослабевший, он вышел к железной дороге и попросил у рабочих кусочек хлеба. Но один из них донес немцам. Зуев не дал себя схватить, вытащил револьвер и застрелился. Всего из окружения выбралось около 9322 человек, погибло от 8 до 10 тысяч.

А Власов не застрелился. 12 июля, за 2 дня до того, как Жданов приказал партизанам искать его, он сдался немцам, и вскоре нацистская пропаганда провозгласила его руководителем так называемого движения власовцев – организации русских солдат и офицеров, боровшихся против советской власти. Это единственный видный генерал, ставший изменником, переход его на сторону врага всегда имел неоднозначный характер, не всегда Власов следовал нацистским правилам игры. Но его предательство с таким ужасом воспринималось в России во время войны, что имя Власова почти не упоминали.

Но впоследствии многие советские авторы старались возложить на него вину за гибель 2-й ударной армии, даже подозревали, что он специально вел двойную игру. Имеющиеся данные о тяжелых боях, которые вела 2-я ударная армия, этого не подтверждают. Генерал Хозин, сам, конечно, глубоко причастный к происшедшей трагедии, утверждал, что у советской стороны просто не было сил разгромить мощные, хорошо вооруженные германские войска. Немцы были еще, как он пишет, «в расцвете сил», а московское командование не могло тогда прислать в Ленинград необходимые резервы для прорыва блокады.

Главная суть в этом, а не в неудачах отдельных армий, плохих командирах или зародившейся там измене. 2-я ударная армия была в окружении, почти безысходно увязла в болотах, и ей противостояли сильные, хорошо организованные немецкие войска – еще до того, как в середине апреля на легком самолете-разведчике У-2 прилетел Власов, чтобы принять командование. Немалую долю вины генерал Мерецков, естественно, возлагает на Москву в связи с нелепой сменой командования, которую она произвела: в апреле его сняли с поста, в начале июня возвратили – эти решения сыграли определенную роль в катастрофе. Но операции, которые проводились под командованием Мерецкова с конца зимы до начала весны, не дают оснований предполагать, что, не будь этого смещения, судьба 2-й ударной армии оказалась бы иной. Роль Власова была второстепенной, но, когда он встал во главе движения власовцев, его действия и вообще вопрос о 2-й ударной армии были ввергнуты в грозное чистилище советской политической критики. Всем, кто связан был с этим вопросом, пришлось доказывать, что виноват Власов, что они с этим предателем никак не связаны, что только он виноват, и никто другой. Лишь мимоходом, попутно упоминали о Власове в советской историографии, даже теперь исследования и воспоминания стремятся прежде всего доказать, что отдельные командиры никакого отношения к Власову или кремлевским приказам по поводу Власова и злополучной Волховской операции не имели.

В этом есть определенный смысл. До трагедии, случившейся в топях древней Новгородской земли, на карьере Власова явно отразились особенности кремлевской политики: определенно Ленинградско-Волховским фронтом ведал Георгий Маленков, и тогда и потом заклятый враг Жданова. Роль и судьба Власова, которому покровительствовал Маленков, обязательно имели значение для кремлевской политики[204].

С потерей 2-й ударной армии опять не сбылась надежда ленинградцев – надежда, что весной или хотя бы летом блокада кончится. В начале июня Жданов отправился в Москву и смело сообщил Верховному Совету, что ленинградцы, все как один, стойко борются за свой город. И это было правдой. Но теперь, 5 июля, пришлось принять новое решение. В этот день Ленинградский военный совет приказал превратить Ленинград в военный город с минимальным населением, способным осуществить оборону города и основные виды обслуживания. И на следующий день Жданов объявил о принятом решении: еще 300 тысяч человек следует вывезти через Ладогу. Останется лишь минимум населения – 800 тысяч, не более. 6 июля, 340-й день блокады. Поблекли весенние мечты. Опять наступали нацисты. А советские армии отступали к Волге. То, что зимой отвоевали на Северном Кавказе, опять утрачено. И зловещие признаки нового наращивания сил вокруг Ленинграда. Гитлер издал директиву № 45, адресованную генералу Линдеману, командующему 18-й нацистской армией, и фельдмаршалу фон Кюхлеру, ныне командующему группой армий «Север». Они должны развернуть подготовку к захвату Ленинграда в начале сентября, для этой цели им будет предоставлено большое пополнение – личный состав, артиллерия.

На что мог рассчитывать Ленинград? Немцы исключительно сильны, их наступательный порыв уже делал реальным захват Сталинграда и Майкопа на Кавказе. Они вполне могут сюда прорваться, несмотря на все жертвы Ленинграда.

Как раз примерно в это время по разрушенной окраине родного города шел молодой ленинградский солдат, его звали Евгений Жило. Приближался рассвет, в смутном сиянии белой ночи небо окрасилось в светлый, нежно-голубой цвет. Где-то за невидимым горизонтом всходило солнце. Солдат шел сквозь кусты сирени, карабин задевал ветви. Затем на мгновение он остановился, глубоко вдохнул сильный аромат цветов. В их тонком благоухании, в сверкающей на солнце росе, в необычной ласковой тишине утра казалось, что на свете нет ничего, кроме счастья, радости жизни. Он только шесть коротких месяцев был солдатом, а теперь, когда он тут стоял, на глаза навернулись слезы. И через 25 лет Жило не стыдился этих слез. Он плакал не потому, что был еще юн, а потому, что он все еще здесь, у стен Ленинграда, и ничего не забыл – не забыл мигающий свет лампочки во тьме комнаты, замерзшее оконное стекло, зарево горящих домов, немыслимую тишину огромного города, звук шагов случайного прохожего. Шаги так отчетливо слышны были издалека, что их приближение пугало. Еще он вспомнил детей, умиравших от голода, они казались маленькими старичками, которые все уже знают, все понимают. В этот миг, вдыхая сильный аромат сирени, он думал о том, что никогда больше не увидит родные, любимые глаза, этот взгляд обреченных, уже уходящих – широко распахнутый, торжественный, немного безумный.

В это солнечное утро солдат с карабином в руках у стен Ленинграда понимал: произошло небывалое в мировой истории, этого никто не забудет, все это сохранится на века.

Он стоял среди кустов сирени, слезы струились по лицу. Потом он вскинул на плечо карабин, отодвинул прочь ветви сирени и пошел к траншеям, чтобы сражаться изо всех сил.

Второе военное лето приближалось в Ленинграде.

Операция «Искра»

С наступлением белых ночей к Ленинграду вернулся его спокойный непринужденный вид. В Летнем саду на месте зеленых лужаек росла капуста, а на Марсовом поле между зенитными батареями – картошка. Встречались надписи: «Огород доктора Козина», «Огород Александра Прокофьева» и десятки других. На ступеньках Казанского собора кипел медный самовар, женщины пили чай из каких-то трав. Из обрывков старых номеров газеты «Правда» все сворачивали самокрутки, зажигали их с помощью увеличительного стекла, и, пока светило солнце, спичек не требовалось.

В городе появились цветы – резеда, маргаритки. По улицам ходили переполненные трамваи, регулярно пока лишь № 12, 3, 7, 30, 10, 20 и 9; они часто останавливались из-за артиллерийских обстрелов. Отсутствовали автобусы и такси. На улицах появились надписи: «В случае обстрела эта сторона более опасная». В киосках на тротуарах девушки продавали газированную воду, на Невском поставили тележку, там продавали квас. Заядлые рыбаки пришли попытать счастья на Фонтанку и Мойку.

Реже теперь умирали. Как-то в июле Павел Лукницкий шел по Ленинграду и встретил всего два трупа – один, завернутый в одеяло, везли на тачке возле Фонтанки, другой – в гробу, на ручной тележке.

Люди, конечно, были худые, изможденные, но двигались быстрей, у многих уже появился солнечный загар. Очередей было немного, да, по правде говоря, и людей немного, улицы были пусты. Столько умерло, столько эвакуировано, стольким еще предстоит эвакуироваться.

Всюду собирали зелень, контрольные списки съедобных растений висели на стенах домов. Рекомендованы были: молодая крапива, одуванчики, лопух, лебеда, капуста полевая, щавель. Одна женщина обнаружила за Екатерининским садом заросли крапивы, набрала полную кастрюлю и сварила очень вкусные щи, обожгла, конечно, руки, но это пустяки.

Еще оставались в Ленинграде дети, они бегали, играли. Иногда играли в «войну», иногда в «дистрофию» – «доктор» лечил «больных». Саянов наблюдал за игрой этих ребят – они заставили «пациентку» лежать на печке и решали, эвакуировать ее или лечить специальной диетой.

Однажды Лукницкий сидел на скамейке на улице и делал записи в дневнике. Подошла старушка с портативным патефоном в красном футляре, с черным зонтиком и потрепанным мешком на спине. (В следующий момент Лукницкий увидел, что она молода, просто голод и лишения ее состарили.) Она предложила купить у нее патефон и рассказала, что муж на фронте, от него нет ни слова, а ее эвакуировали из дома и некуда идти с ребенком.

Очистили от умерших комнаты в глубине Дома писателей на улице Воинова, там вновь стало чисто. Столовую обслуживали официантки в изящной форме, с трех до пяти членам Союза писателей подавали обед без талонов: миску доброкачественного супа из ячневой крупы, борщ, кашу, на десерт глюкозу или плитку шоколада.

Забота о писателях теперь особого труда не составляла. Поэт Илья Авраменко и Лукницкий решили эвакуировать всех, кто не был занят работой на оборону. Они проверили довоенный список, в нем было 300 членов союза. Из них 107 в армии, главным образом на Ленинградском фронте; 33 умерли от голода, 11 погибли на фронте, а 6 арестованы. Двоих арестованных, Лозина и Петрова, расстреляли; троих посадили в тюрьму на основании политических обвинений, имени одного из них Лукницкий не помнил, фамилия другого – Борисоглебский, а третий – Абрамович-Блэк, галантный кавалер, в прошлом офицер царского флота, который в сентябре 1941 года шутил, пригласив заведующую гостиницей «Астория», «Леди Астор», на несуществующую баржу. Еще одного писателя, Германа Матвеева, арестовали за спекуляцию. Эвакуировано было 53 писателя, предстояло эвакуировать еще 30.

Трагическая судьба Абрамовича-Блэка не совсем понятна, хотя некую печальную разгадку можно отыскать в дневнике Всеволода Вишневского. В свое время Вишневский «открыл» Абрамовича-Блэка и способствовал его литературному дебюту. 24 июля 1942 года Вишневский писал:

«Некий Б-к где-то в послеобеденном разговоре открыто высказывался в поддержку фашистских взглядов… Его списали с корабля и взяли под стражу. Откуда берутся такие типы?»

Вишневский утверждал, что Б-к втайне надеялся на победу Гитлера, что он и сам встречал таких писателей, которые лишь выдавали себя за советских, но произведения их непременно были фальшивыми и лицемерными.

Верил Вишневский, что его протеже предатель, или просто перестраховался, трудно сказать. Этот случай лишь подтверждает, что, невзирая на героизм ленинградцев, подозрительность НКВД по отношению к ним не уменьшилась.

Виссарион Саянов решил навестить композитора Бориса Асафьева. Чудесные старые книжные магазины опять открылись в Ленинграде; многие книголюбы уже отдали за хлеб свои библиотеки, многие умерли, и теперь наследники продавали их книги; много книг продавали воры, грабившие пустые квартиры. Торговля книгами – один из немногих видов торговли, процветавших в Ленинграде. (Безосновательны болезненные подозрения Вишневского насчет диверсантов, которые якобы сожгли весь тираж нового издания «Войны и мира» и «Севастопольских рассказов» Л. Толстого.)

На пути к Асафьеву Саянов зашел в книжный магазин и купил брошюру, в ней рассказывалось о постановке в Мариинском театре оперы Чайковского «Пиковая дама», спектакль состоялся 3 мая 1921 года. Имя автора, Игорь Глебов, – псевдоним Асафьева. Саянов раскрыл брошюру, и его поразила фраза: «От начала до конца в опере ощущается, как злой рок тихо и неуклонно приближается к своей жертве».

Он читал далее:

«Страшный замысел музыки «Пиковой дамы» в том, что она постоянно внушает сознание неизбежности смерти и с пугающей деликатностью подвигает нас к ужасному концу».

Он купил брошюру и подарил Асафьеву.

«Как странно, – сказал Асафьев, – кажется, что не я это писал, а кто-то другой».

Встретилось там еще одно предложение, написанное 20 лет назад: «Настала весна, и никто в мире не был так счастлив, как жители этого прекрасного города».

Они оба в этом не сомневались.

Разговор с Асафьевым поразил Саянова. Речь шла не о повседневных делах – еде, карточках, голоде. Асафьев большую часть зимы провел в бомбоубежище Театра имени Пушкина, был на грани смерти. Но говорил не о личных своих проблемах, а о музыкальном строе песен западных славян и, кроме того, дал Саянову свою статью об опере «Медный всадник». И ни слова о страшных январских днях, когда Асафьев лежал в комнате на койке, сберегая тепло, свет, силы, и мысленно сочинял музыку, а когда рассветало, быстро записывал ноты, пока еще был в состоянии. В те дни он мысленно также писал свою автобиографию, но лишь много месяцев спустя удалось перенести ее на бумагу.

Лукницкий ходил по ленинградским улицам, видел женщин возле мостов; в реках или каналах они стирали белье, мыли посуду. Казалось, эти женщины здоровы, у некоторых накрашены губы, их одежда выстирана, даже выглажена.

А один горбун, установив на Литейном весы, имел потрясающий деловой успех – все стремились узнать, насколько похудели за зиму. Старенький чистильщик обуви появился на углу Садовой и Каховской, такой слабый, что ему приходилось после каждой пары обуви отдыхать. Чистка обуви стоила 5 рублей, баночка гуталина – столько же. На углах улиц торговали папиросами. Стабилизировались цены на черном рынке: четверть литра водки – 1500 рублей, 100 г хлеба – 40 рублей, пачка папирос – 150 рублей, рыбные пирожки – 3 рубля. Билеты в Театр музыкальной комедии меняли на две нормы хлеба.

Невский проспект очистили от разрушений, камни вывезли для строительства бомбоубежищ и досов. Дыры на месте разрушенных зданий прикрыли искусственными фасадами, где точно были воспроизведены окна и двери. Когда быстро идешь по улице, кажется, что она не пострадала. На искусственном фасаде на углу Невского и Морской появилась цифра «1942» – то ли разрушение тогда произошло, то ли псевдовосстановление. Снаряд пробил одну из маковок церкви Спаса-на-Крови, сооруженной на месте убийства Александра II, повреждение прикрыли фанерой, и оно было незаметно. Инженерный замок снаружи казался целым, а между тем в него произошло прямое попадание (и многие погибли, поскольку там размещался госпиталь).

Внешний вид города, однако, был обманчив. Город казался спокойным. Но лишь казался! На деле он по-прежнему был в смертельной опасности, и эта опасность росла. На юге полным ходом разворачивалось германское летнее наступление, советские войска оставили Севастополь и Крым. Через степи Южной России немцы рвались к Волге, их войска далеко углубились на Кавказ.

Все шло к тому, что они скоро вновь будут пытаться захватить Ленинград. Свыше месяца происходило передвижение их войск. Вишневский слышал, что по сравнению с весной их численность возросла на 50 %. Участились разведывательные полеты.

10 июля генерал-лейтенант Леонид Говоров сообщил ленинградскому командованию, что скоро предстоит новое испытание сил. А Жданов предупреждал, что немцы опять будут пытаться штурмовать город. После взятия Крыма Гитлер приказал 11-й армии Манштейна идти на север для нового наступления на Ленинград. И вскоре 24, 28, 13 и 170-я пехотные дивизии 11-й армии появились под Ленинградом. За ними следовали 5-я горная дивизия, 61-я пехотная и 250-я испанская «голубая». Прибыло много тяжелых осадных орудий (в том числе 440-мм «Большая Берта»), в основном с заводов Шкоды, Круппа и Шнайдера; нацисты успешно использовали их при взятии Севастополя.

К концу июля немцы сосредоточили 21 пехотную, 1 танковую дивизию и 1-ю отдельную бригаду пехоты под Ленинградом и поблизости, в Мге и Синявине.

В таких условиях ленинградским войскам снова было приказано перейти в наступление. Цель – снятие осады, это была уже четвертая попытка. Были и другие задачи: по возможности ослабить страшный напор немцев на юге. Назревал самый тяжелый кризис за все время войны, Ленинград любой ценой должен был помешать немцам перебросить войска на юг и юго-запад.

Волховское командование во главе с Мерецковым было сильней Невской оперативной группы Говорова, и на него была возложена основная ответственность за новое наступление.

Были приняты меры для поднятия боевого духа ленинградцев.

25 июля, в День военно-морского флота, по Невскому впервые прошли немецкие военнопленные – единственные немцы, проникшие в центр Ленинграда. Их было несколько тысяч – небритые, грязные, вшивые, в куртках из эрзац-шерсти. Многие испуганно озирались. Толпы людей, главным образом женщины, устрашающе кричали: «Дайте их нам! Дайте их нам!» Войска и милиция не пропускали женщин. Иногда какой-нибудь ребенок бросал в замызганных фашистов камень или палку. Не все, правда, были в страхе, некоторые немцы презрительно ухмылялись, глядя на толпу, некоторые смеялись.

Вишневский обескураженно отмечал в дневнике, что некоторые из этих «низких подонков» дети рабочих, что многие не дрогнули на допросах и продолжали изрекать нацистские лозунги. Некоторые заплакали, услышав, что не вернутся домой, пока не восстановят все, что разрушено в России.

У августа в 7 часов вечера открылись двери Большого зала филармонии. Снова зажглись огни в хрустальных люстрах – по крайней мере в некоторых. А в огромные окна, местами забитые фанерой после зимней бомбардировки, проникал солнечный свет. Здесь собрался весь Ленинград. Пришли Всеволод Вишневский и Вера Инбер (они в этот день случайно встретились в оранжерее Ботанического сада, зимой там замерзли все пальмы, теперь же опять цвели розы «королева Виктория», там нарезали пионы, там росли новые весенние побеги на темных ветвях барбариса); присутствовал генерал-лейтенант Говоров, красивый, в военной форме; пришел и секретарь горкома Кузнецов, смуглый, лицо худое, не такой теперь озабоченный, как в зимние месяцы; а на возвышении стоял дирижер Карл Элиасберг. Публика была одета празднично, в отличные черные костюмы и лучшие шелковые платья, таких нарядных людей Ленинград не видел за все время блокады. Партитуру 7-й симфонии в Ленинград прислали самолетом в июне, более шести недель продолжались репетиции.

Симфония о славе, о величии звучала под громкий аккомпанемент ленинградских орудий. Генерал Фридрих Ферч, начальник штаба нацистской 18-й армии, узнал, что его войска слушают по радио симфонию (шла прямая трансляция по всему Союзу и на коротких волнах в Европу и Северную Америку), и приказал открыть по филармонии орудийный огонь, но специалист по контрбатарейной борьбе генерал Говоров такую возможность предвидел, советские орудия заставили смолкнуть немецкие батареи[205].

21 августа возле Тихвина встретились генералы Мерецков и Говоров, адмирал Трибуц, партийные руководители Жданов и Кузнецов, чтобы обсудить новый план окончательного снятия блокады. Шли споры между Ленинградом и Волховом, Ждановым и Говоровым, с одной стороны, и Мерецковым – с другой. Ленинград хотел взять на себя руководство операцией, Сталин поддерживал Мерецкова, настаивая, что «основная тяжесть в предложенной операции должна лечь на Волховский фронт».

Жданов решительно возражал Мерецкову, доказывая, что Ленинград под руководством Невской оперативной группы может форсировать Неву и прорвать блокаду, Мерецков и Сталин справедливо считали это неправильным.

Мерецков получил от Москвы подкрепление – людей и оружие, притом, учитывая тяжкое положение в Сталинграде, больше, чем ожидал; Сталин направил 20 тысяч винтовок, пистолетов и пулеметов, хотя Мерецков просил 8–10 тысяч. Оружие прислали кружным путем, чтобы немцы не догадались о предстоящем наступлении; людей доставляли в закрытых железнодорожных вагонах, где были надписи: «Топливо», «Продукты», «Сено», а танки – на платформах, прикрыв сверху сеном.

И все-таки наступление провалилось. Оно продолжалось до октября, но не было никакой надежды прорвать немецкие рубежи. Опять ленинградские войска форсировали Неву, бросив три стрелковые дивизии при свете дня 8 сентября под сокрушительный огонь немцев. Говоров признал неудачу, но предложил сделать еще одну попытку. Он специально готовил для этого войска, привез танки-амфибии.

26 сентября – новая попытка. И опять неудача. Затем начались дожди. Говоров снова принял трудное решение – приказал оставить плацдарм и 8 октября отвести войска на северный берег Невы.

Мерецкова тоже постигла неудача. Его войска немного продвинулись, но к 20 сентября Манштейн перешел в контрнаступление, пытаясь отрезать советские передовые позиции, и злополучная 2-я ударная армия застряла в болотах. Мерецков предпринял действия по спасению 4-го гвардейского стрелкового корпуса. Дважды его личная машина попадала под прямой обстрел, как раз в это время ему сообщили, что Сталин вызывает его по ВЧ, но он смог позвонить лишь 30 сентября, когда выбрался из болотистых дебрей.

«Почему вы не явились к прямому проводу?» – спросил Сталин.

«У меня подбили две машины, – ответил Мерецков. – Но главное, я боялся, что, если уйду с командного пункта, за мной потянется штаб корпуса, а за ним штабы других частей».

Он доложил, что вывел войска из окружения. Это был конец четвертой попытки прорвать блокаду. 6 октября, 402-й день блокады. Но хотя бы была устранена опасность нового немецкого наступления на Ленинград. У Манштейна погибли или попали в плен 60 тысяч человек, он потерял 260 самолетов, 200 танков, 600 орудий и минометов. «Лучше три раза брать Севастополь, чем один раз Ленинград», – говорили офицеры Манштейна.

Все же настроение в Ленинграде менялось, город с небывалым воодушевлением готовился ко второй блокадной зиме. Директор гостиницы «Астория» Галина Алексеевна, молодая особа с намазанными тушью ресницами, поднималась по мраморной витой лестнице, пела. «Ну почему я так счастлива? – спрашивала она Лукницкого. – Я правда не знаю. Город обстреливают, а я пою. Никогда с утра не пела. Жила так хорошо, а все время плакала. А из-за чего! Мне теперь смешно вспоминать. А теперь всех потеряла, всех близких. Я думала, не переживу. А теперь ко всему готова. Умру так умру. Больше не боюсь смерти».

Лукницкий испытывал те же чувства (кроме случаев, когда сталкивался с бюрократизмом военной администрации). У него был пропуск, выданный в Москве военным командованием, с двадцатью печатями и подписями, но, как правило, даже это не помогало при получении еды, карточек, транспорта.

Настроение людей менялось под воздействием происходивших вокруг событий. Выступая в Большом зале филармонии, секретарь горкома Кузнецов сказал:

«Враг недавно создал большую группу дивизий, которые воевали на Севастопольском фронте. Но благодаря Синявинской (Волховской) операции и действиям войск Ленинградского фронта эта группа разгромлена. И недалеко то время, когда наши войска получат приказ: «Разорвать кольцо блокады!»

Это вызвало бурную овацию.

Ленинград готовился к празднованию 25-й годовщины Октябрьской революции. Парада не было, его время еще не наступило, но состоялись праздничные концерты. Вишневский и два его друга, Александр Крон и Всеволод Азаров, за семнадцать дней написали музыкальную комедию о Балтийском флоте (не слишком веселая тема) под названием «Раскинулось море широко». Раньше Вишневский никакого отношения к музыке или комедии не имел, он, правда, ходил как-то на «Роз-Мари», чтобы посмотреть, что представляет собой этот мюзикл, и даже плакал там отчего-то. Писали «Раскинулось море широко» по заказу политуправления Балтийского флота; Вишневский, получив указание, ответил: «Есть!», а потом уже стал разбираться, что предстоит сделать. Он с энтузиазмом кинулся выполнять задачу и почти внимания не обратил, что поездка, намеченная на 30 сентября в США в качестве корреспондента «Правды», которую предлагал секретарь горкома Кузнецов, так и не состоялась. К этой поездке, назначенной в связи с визитом Уэнделла Уилки в Россию, Вишневский тоже отнесся с большим энтузиазмом (даже начал в порядке подготовки читать роман «Бэббит» Синклера Льюиса), но через несколько дней ее отменили, и он так и не узнал почему.

Как обычно, перед праздником в Смольном состоялся прием. Вишневский на нем присутствовал. Собралось все партийное руководство Ленинграда – Жданов, Кузнецов, другие секретари, а также генерал-лейтенант Говоров. Вишневский был в большом волнении – 25 лет революции, 25 лет большевизма, все началось именно в этом зале вечером 8 ноября 1917 года, когда Ленин, выйдя на сцену, спокойно объявил: «Мы теперь переходим к созданию социалистического строя». Вишневский старался сдерживать свое волнение, но это было нелегко. Он поглядел на почетный караул – балтийские моряки с широкоскулыми лицами, озаренными внутренним светом, – совсем как в 1917-м. Они слушали речь Сталина. Хорошая новость! В африканской пустыне разгромлены войска Роммеля. В беломраморном золотом зале ярко горели люстры (теперь Ленинград был соединен проложенным через Ладогу подводным кабелем с восстановленной Волховской электростанцией). Большинство присутствующих – военные. В вооруженных силах теперь было 70 % коммунистов и 90 % комсомольцев.

Вишневский не заметил адъютанта, который тихонько подошел к Говорову, сидевшему на сцене в зале, и шепнул ему: «Вас вызывают». Говоров тихо вышел и поспешил к ВЧ. Звонок был из Москвы. Состоялся очень короткий разговор со Сталиным, короче трудно себе представить. А слова, которые Сталин произнес, выглядели таинственно: он приказал возобновить «военную игру № 5».

Накануне праздника в своем обращении к народу Сталин говорил, что «скоро будет праздник и на нашей улице», он имел в виду Сталинград, где немецкому наступлению предстояло продолжаться еще неделю и лишь две недели остались до советского контрнаступления. Он дал понять, что у России скоро будет повод для праздника. А закодированные слова, обращенные к Говорову, означали: Ленинграду тоже будет что праздновать. «Военная игра № 5» – шифр, по советскому обыкновению довольно замысловатый. Однажды вечером Дмитрий Щеглов слышал, как работал радист у полевого телефона. «Жасмин» вызывал «Розу», «Роза» сообщала «Жасмину» зашифрованную информацию, при этом подразделения разведки обозначались словом «глаза», моряки – «ленточки» (у них бескозырки с ленточками), артиллерия – «черная» (петлицы на форме черного цвета). Генерал – «старик», а командир 8-й армии – «дедушка», снаряды – «огурцы». И Щеглов задумался о том, кто кому больше морочит голову.

В ходе войны шифр несколько усложнялся, но не слишком. В апреле 1943 года Сталина именовали «товарищ Васильев», затем в мае и августе – «товарищ Иванов». Маршал Жуков был в апреле 1943 года «Константинов», а в мае 1943-го – «Юрьев», генерал Н.Ф. Ватутин – «Федоров», Никита Хрущев – «Никитин», Ф.К. Корженевич – «Федотов», генерал Рокоссовский в мае 1943-го – «Костин». В большинстве своем кодовые названия – производные от имен командиров. Для Сталина использовали самые обычные русские фамилии, в английском языке такими являются Смит или Джон.

Сталин предпочитал называть военных руководителей по фамилии. Если, к примеру, адмирал Кузнецов, подразумевая Жданова, говорил «Андрей Александрович», Сталин, отлично зная, о ком идет речь, непременно спрашивал: «Это вы о ком?» Исключение составлял маршал Шапошников, его можно было называть «Борис Михайлович», и Сталин вопросов не задавал.

«Военная игра № 5» – указание Говорову вернуться снова к планам наступления для прорыва блокады. Говоров пошел в свой кабинет, открыл сейф и вытащил толстую папку. С тех пор как он стал командующим Ленинградским фронтом, он обычно записывал бесконечное множество идей, планов, замечаний, возникавших по поводу наступления. А теперь, оставшись один в своем кабинете на 2-м этаже Смольного и велев адъютанту никого не впускать даже по самым срочным вопросам, он стал отбирать необходимые документы.

Когда он вернулся на свое место в президиуме, праздничное заседание уже подходило к концу.

Вскоре приступила к работе небольшая группа помощников Говорова – начальник инженерного управления генерал Бычевский, начальник артиллерии генерал Одинцов и несколько других. Это была уже 5-я попытка прорвать блокаду, но отличавшаяся от предыдущих. 17 ноября в Москву был отослан предварительный проект, 22 ноября – более детальный план.

Намечалось сосредоточить на Ленинградском фронте не меньшее число войск, чем на Волховском, создавалась также новая армия, 67-я, под командованием генерала Духанова, одного из лучших командующих. До войны Говоров работал под его началом: тогда Духанов командовал Ленинградским военным округом, а Говоров – артиллерийским полком.

Говоров работал с предельной сосредоточенностью. Он был несколько дальнозорким и при чтении или изучении карт всегда надевал очки. Он отличался тщательностью, кропотливым научным подходом, вниманием к деталям при изучении любого вопроса.

Однажды Виссарион Саянов в разговоре с ним сказал, что в начале войны русские храбро сражались, но были слабы в вопросах тактики и слишком большое значение придавали немецкой военной теории.

«Да это не только вам так кажется, – ответил Говоров, – так думают все, кто знаком с военной наукой. Конечно, сейчас не время об этом говорить. Но придет время, когда обо всех ошибках, допущенных в начале войны, заговорят во весь голос».

И Говоров старался хотя бы на этот раз по возможности не делать ошибок.

29 ноября он созвал командиров и раскрыл перед ними общий замысел наступления.

С Невской Дубровки в сторону Шлиссельбурга на участке в 13 километров будет осуществлено форсирование Невы. Волховский фронт в районе Синявина соединится с Ленинградским фронтом. В 1-й эшелон войдут 4 стрелковые дивизии и бригада легких танков, а во 2-й эшелон – 3 дивизии и 2 бригады тяжелых и средних танков. 2-й эшелон вступит в бой в пределах 48 часов с начала наступления. Тяжелые танки будут переправлены немедленно. Участвовать будут 2000 орудий, в 3 раза больше, чем в злополучном наступлении 1941–1942 годов. В течение месяца подготовить планы.

Официальный приказ о наступлении Сталин отдал 8 сентября[206]. Цель – снятие блокады Ленинграда. Операция будет проходить под кодовым названием «Искра», название это давно ассоциировалось с революцией, с Петербургом – Петроградом – Ленинградом, с названием первой социал-демократической газеты, которую издавал Ленин до разрыва между меньшевиками и большевиками.

Противником генерала Говорова был командующий 18-й армией генерал-полковник Линдеман. Он хорошо понимал значение предстоящей битвы. В своем приказе войскам он отмечал: «Это вторая столица Советского Союза, тут зародилась большевистская революция, это город Ленина. Его освобождение всегда будет для большевиков одной из главных задач. Для советского режима освобождение Ленинграда равноценно обороне Москвы или битвы за Сталинград».

Линдеман был прав.

И Говоров решил исключить всякие случайности. Для надежности все приказы писались от руки, только в одном экземпляре. Войскам запретили передвигаться днем, лишь небольшие подразделения могли проходить через город, и притом по различным маршрутам, сохранялся обычный порядок радиосвязи, а новым частям запрещалось использовать радио. Не разрешались новые разведывательные операции, артиллерийский огонь умышленно был рассеянным.

В день Рождества Говоров встретился с командиром 67-й армии. Вместе с ним были Жданов, секретари обкома Я.Ф. Капустин, А.И. Маханов, председатель горсовета Попков и маршал Ворошилов, которого Сталин назначил осуществлять взаимодействие между Москвой и Ленинградом. Знаменитый генерал НКВД Мехлис[207] был отправлен политкомиссаром на Волховский фронт к генералу Мерецкову, а секретарь горкома Кузнецов стал временно комиссаром 2-й ударной армии на Волховском фронте, поскольку принимались меры, чтобы эта злополучная армия опять не попала в окружение.

Говоров приказал 67-й армии полностью воспроизвести предстоящее наступление – операцию, на подготовку которой ушло 128 часов.

Лед на Неве был еще тонкий, генерал Бычевский и инженеры из его управления искали способ укрепить его, чтобы можно было переправить танки Т-34. Майор Л.С. Баршай из ленинградского треста подземных сооружений приспособил деревянную станину, к которой крепились болтами звенья танковых гусениц. Это ослабляло давление на лед. Когда Бычевский показывал модель генералу Говорову, вошел Ворошилов. Модель его заинтересовала, и он сказал, что придет на испытания – их собирались проводить на Неве возле поселка Новосаратовский. Бычевский не особенно обрадовался, когда в назначенное время на испытания явились все руководители – Ворошилов, Говоров, секретарь горкома Кузнецов, генерал Одинцов и другие.

Танк двинулся на лед с приоткрытой башней, на этом настоял Говоров. За танком шагал Ворошилов, рядом с ним Говоров. Танк пополз по льду, но через 150 метров лед вдруг треснул во всех направлениях, Говоров оттащил Ворошилова от зияющего отверстия, а танк провалился в воду. Через мгновение оттуда выскочил танкист Михаил Иванов, мокрый, замерзший, но живой. Кто-то протянул ему флягу с водкой.

«Наградить его орденом Красной Звезды! – приказал Ворошилов. – А с вами, Бычевский, еще будет разговор».

Опять Бычевский попал в беду, но, к счастью, Говоров не расстроился и велел Бычевскому продолжать эксперименты.

Спокойным был этот Новый год в Ленинграде. В городе осталось всего 637 тысяч жителей, меньше четверти по сравнению с прошлым годом. У Веры Инбер собрались гости – ленинградские писатели, участвовавшие в обороне города, многие врачи больницы Эрисмана, где работал ее муж. На столе – пирог, вино, водка, икра. Пришли Александр Крон, Николай Чуковский, Лев Успенский. Поздно вечером, принеся с улицы запах свежего снега, явился Вишневский, он выступал по радио с одной из своих громовых речей: «1943 год принесет справедливость! Этот год будет «нашим годом»! Возмездие приближается. Вперед, друзья!».

Вера Инбер написала на клочках бумаги предсказания для каждого из гостей, Вишневскому досталось такое: «Не беспокойся о будущем, оно само о тебе позаботится». Предсказание Вишневскому очень понравилось.

Муж Веры Инбер, доктор Страшун, открывая бутылку, поранил палец, один из коллег виртуозно сделал перевязку, у него был опыт лечения тысяч ранений более серьезных. По радио выступал Калинин, передавали также сообщение о большом количестве трофеев и тысячах военнопленных в Сталинграде. Но Вера Инбер была охвачена тревогой. Собиралась было сделать запись о том, какие были достижения и неудачи в 1942 году, и о надеждах на год предстоящий, но написать ничего не удалось. Настроение испортилось. Опять была воздушная тревога. И не получалась 5-я глава «Пулковского меридиана». По радио выступала Ольга Берггольц. В ее словах – надежда. Она вспоминала встречу 1942 года. Насколько теперь лучше! Потом она читала стихи:

И вновь зима.

Летят, летят метели…

Враг все еще у городских ворот,

Но я зову тебя на новоселье.

Мы новосельем встретим Новый год…

И мы тепло надышим в дом, который

Был занят смертью, погружен во тьму.

Здесь будет жизнь…

Лед на Неве еще не окреп, поэтому генералы Говоров и Мерецков сообщили в Москву 27 декабря, что наступление следует перенести на 12 января. 28 декабря пришел ответ Сталина.

«Ефремову, Афанасьеву, Леонидову:

Ставка Верховного главнокомандования одобряет ваше предложение о сроках подготовки и начала операции «Искра».

«Ефремов» – кодовое имя маршала Ворошилова, «Афанасьев» – генерала Мерецкова, «Леонидов» – генерала Говорова.

Операция началась 12 января в 9.30 утра. Свыше 4500 орудий открыли огонь по немцам. Заградительный огонь длился 2 часа 20 минут на Ленинградском фронте, 1 час 45 минут на Волховском, и обычные прежние характеристики – «слишком мало, слишком поздно», «слишком слабо» – теперь были неприемлемы: сверхъестественный грохот многоствольных «катюш» сотрясал покрытую льдом землю.

В 11.42 утра молнией блеснула над Невой зеленая ракета. Генерал С.Н. Борщёв, чья 28-я пехотная дивизия должна была начать атаку, вдруг с ужасом увидел, что его бойцы, перепутав сигнал, ринулись на лед, не дожидаясь, когда «катюши» прекратят огонь. Останавливать их было поздно, он мог лишь наблюдать, сначала в страхе, потом с торжествующей радостью, как они благополучно перешли через лед – с минимальными потерями благодаря внезапности броска.

Дивизии генерала Духанова, 268-я генерала Борщёва и 136-я, которой командовал генерал Н.П. Симоняк (один из героев битвы на Ханко), прорвались через Неву. Нацисты предпринимали тяжелые контратаки, и 268-я была в трудном положении, пока не начал сказываться общий результат наступления советских войск. На Волховском фронте 2-я ударная армия Мерецкова двинулась на запад, чтобы соединиться с войсками Духанова.

Большинству ленинградских корреспондентов не удалось получить разрешение отправиться на фронт. Лукницкий был в штабе Духанова, но 11 января вечером его отозвали в Ленинград. Был отдан приказ: «Не пускать ни одного корреспондента». Лукницкий поспешил в Ленинград, и лишь 13 января в 3 часа дня ему и другим корреспондентам разрешили присоединиться к наступающим войскам.

Саянов оказался в 86-й дивизии, которая прорывалась в Шлиссельбург. Была поздняя ночь, голубоватый свет луны освещал бесконечные снежные сугробы. По краям белого поля чернели воронки снарядов, повсюду валялось немецкое вооружение – пушки, пулеметы, автоматы, ящики с боеприпасами, снаряды, гранаты, а также ящики с железными крестами и коньяком, геббельсовские листовки, консервные банки, лапти, ломаные папиросные коробки, кое-где тележное колесо. К утру, думал Саянов, поле боя совсем занесет снегом, все скроется под белой пеленой. Пока еще видны следы сражения. Вот убитый русский солдат, лет 23, не старше, руки все еще крепко сжимают винтовку – до последнего стрелял по врагу. Рядом груда использованных патронов, остановившийся взгляд устремлен к прицелу, палец все еще нажимает на курок.

Кто-то накрыл его маскировочным белым халатом, повесил его шлем на палку, воткнул в сугроб. А к шлему прикреплен белый листок, вероятно с фамилией паренька, а может быть, со сведениями о семье.

Бой разгорался. Из своего штаба в Новгороде фельдмаршал Кюхлер трижды отдавал приказ шлиссельбургскому гарнизону держаться до последнего.

Возник спор между советскими генералами. Маршалу Георгию Жукову, герою битвы за Москву, герою Сталинграда, было поручено осуществить координацию между Волховским фронтом и Москвой[208]. Он вызвал к ВЧ командира 136-й дивизии генерала Симоняка. Почему Симоняк не штурмует Синявинские высоты? Именно оттуда немцы задерживают наступление 2-й ударной армии.

«По той же причине, по которой 2-я ударная армия их не штурмует, – отвечал Симоняк. – Подступы проходят через болота, потери будут большие, а результаты маленькие».

«Толстовец какой-то! Непротивленец! – кричал Жуков. – Какие же это трусы у вас не хотят воевать? Кого надо выгнать?»

Но Симоняк ответил сердито, что в 67-й армии трусов нет.

«Скажи, какой умник! – резко прервал Жуков. – Приказываю штурмовать высоты!»

«Товарищ маршал, – возразил Симоняк. – Моя армия в подчинении у командующего Ленинградским фронтом генерала Говорова. Я от него получаю приказы».

Жуков повесил трубку. Но приказа штурмовать Синявинские высоты Симоняк не получил.

Русские неуклонно продвигались вперед. К 14 января расстояние между войсками Ленинградского и Волховского фронтов составляло менее 5 километров. 17 января вечером генерал Говоров отдал последний приказ. Промежуток между обоими фронтами требовалось ликвидировать любыми средствами. К этому времени Шлиссельбург был почти окружен – 86-я дивизия атаковала с юга, 34-я бригада лыжников окружала на востоке. Близился конец. Фашисты бились отчаянно, чтобы сохранить открытый промежуток между советскими фронтами; был отдан приказ о контрнаступлении 18 января в 9.30 утра, но оно потерпело неудачу.

Еще несколько часов – и Ленинградский и Волховский фронты сомкнулись – в основном блокада была прорвана. Первая встреча советских войск утром возле рабочего поселка № 1, примерно в 8 километрах к юго-востоку от Шлиссельбурга, – в 9.30 утра 123-я стрелковая бригада Симоняка встретилась там с подразделением 124-го полка 372-й дивизии Волховского фронта[209].

Было уже темно, когда пал Шлиссельбург. До войны в старом городе-крепости было 15 тысяч жителей, теперь осталось лишь несколько сотен, остальные угнаны в Германию, умерли от голода, казнены немцами. Орешек, маленький твердый орешек. Это крепость, выстоявшая 500 дней! Словно израненный линкор, стоявший у шлиссельбургского пирса. Виссарион Саянов провел в Орешке ночь, беседовал с его защитниками. Со стен капала вода, воздух сырой, промозглый, коптилка на столе.

– Как тут мрачно, – сказал Саянов,

– Мне это напоминает камеру, где сидели революционеры.

– Это и есть та камера, – сказал командир.

А все ленинградцы ждали, ждали сообщений «В последний час», которые передавались в 11 вечера. Снимут блокаду? Когда?

Весь день 18-го по городу ходили слухи, а потом, как раз около 11, сообщение – торжествующий голос диктора Левитана:

«Войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились, и блокада Ленинграда прорвана»[210].

У Веры Инбер не было ночного пропуска, но пойти в Дом радио необходимо, она боялась опоздать – это далеко от Аптекарского острова. Напрасные опасения. Пропусков не спрашивали, на улицу вышли все. До трех ночи работало ленинградское радио, и в этот единственный раз – ни цензоров, ни плана. Люди говорили, играла музыка, читали стихи, произносили речи.

«Эта снежная лунная ночь с 18 на 19 января сохранится навечно в памяти тех, кто ее пережил, – сказала Вера Инбер ленинградцам. – Одни из нас старше, другие моложе. Нам всем предстоят еще радости и горести. Но этого счастья, этого счастья освобождения Ленинграда мы не забудем никогда».

Когда передали сообщение, Всеволод Вишневский находился на командном пункте военно-морской артиллерии. Он быстро записал в дневнике: «17 месяцев блокады, мук, ожиданий. Мы выстояли! На нашей улице праздник!»

Павел Лукницкий был в Шлиссельбурге. 19 января в час ночи, когда после победного сообщения не прошло и 2 часов, он смог напрямую связаться с Москвой по военному телеграфу и передал первую статью для московских газет о снятии блокады. О, сенсация…

А Ольга Берггольц писала стихи:

О дорогая, дальняя, ты слышишь?

Разорвано проклятое кольцо…

И она верно предупреждала:

Еще не до конца снята блокада…

Родная, до свидания! Иду

К обычному и грозному труду

Во имя новой жизни Ленинграда.

Флаги развевались на улицах, везде красные флаги. Девушки плясали на тротуарах, они говорили со всеми, они обнимали солдат. Вишневскому это все напоминало дни Февральской революции. А в студиях Дома радио все друг друга целовали – Ольга Берггольц, Борис Лихарев, Елена Вехтомова, режиссер Яша Бабушкин.

Блокада уже длилась 506 дней, немцы отброшены, однако они все еще у порога, их орудия бьют по городу.

7 февраля Павел Лукницкий пошел на Финляндский вокзал. Там зияли воронки от снарядов, на месте депо – сплетение искореженной стали, балок. Но платформа украшена была красными флагами, а в 10 часов 9 минут утра на станцию, грохоча, прикатил паровозик Л-1208, тянувший два пассажирских вагона и цепочку товарных. Он прибыл по новой дороге: Ленинград и Большую землю соединил Шлиссельбургский мост через Неву и Волховстрой[211].

Заиграл оркестр, в толпе звучали радостные приветствия, выступал с речами председатель горсовета Попков и секретарь горкома Кузнецов. Митинг закончился к 12 часам, и диспетчер объявил: «Отправляется поезд № 719, Ленинград – Волховстрой, машинист Федотов».

Наступил уже 526-й день блокады. Восстановилось железнодорожное сообщение, оно проходило непрямым, кружным путем, через временные мосты, через смертельно опасный коридор под огнем фашистов. Блокада лишь частично была снята. Хотя многим ленинградцам казалось, что полный, окончательный конец блокады наступил. Но они ошибались. Между этим февральским днем и окончательным освобождением Ленинграда пролегло столько дней, недель, месяцев, столько человеческих жизней!

Война продолжается

После победы в январе немногое изменилось в Ленинграде, вопреки надеждам тех, кто уцелел. Опасности по-прежнему подстерегали, и не кончились лишения, и город жил в страхе, что в любой момент непрочная связь с Большой землей может оборваться.

Эта связь поддерживалась через «коридор смерти» – такое название вскоре приобрела узкая полоска земли в Шлиссельбурге, от нее до немецкой артиллерии лишь 500 метров. В любой момент связь Ленинграда со страной могла быть нарушена. Фактически лишь 76 поездов проскользнули в феврале через «коридор смерти». В марте – чуть побольше. Но вновь и вновь взрывались тяжелые снаряды, превращая дорогу в груду искореженных рельсов. Орудия были установлены на Синявинских высотах, железная дорога оттуда видна как на ладони. За 11 месяцев немцы 1200 раз перекрывали железную дорогу. Поезда часто не ходили по нескольку дней, а если шли, то ночью, затемненные, без сигнальных огней. Сообщение улучшилось лишь тогда, когда через «коридор смерти» стали ходить поезда специальной паровозной колонны № 48, отборного железнодорожного подразделения. В итоге 4 500 000 тонн грузов были доставлены в Ленинград в 1943 году, в основном за последние месяцы. Многим это стоило жизни.

Нацисты надеялись перекрыть узкий коридор и опять установить полную блокаду, город был в опасности. Говоров и Жданов это понимали. Немцы ожесточенно обстреливали город из орудий в отместку за то, что их отбросили на несколько километров. С 4 сентября 1941 года, когда в Тосно заговорили первые немецкие дальнобойные орудия, таких жутких бомбардировок не было.

Да, успокаиваться было рано. Под Сталинградом русские одержали великую победу в январе 1943 года, нацистская 6-я армия фельдмаршала Паулюса разбита, ее потери составили 300 тысяч человек, но, судя по всем признакам, немцы еще очень сильны. Они все еще на Пулковских высотах, оттуда можно невооруженным глазом видеть шпиль Петропавловской крепости и устремленную ввысь иглу Адмиралтейства. В их руках были все окрестности Ленинграда, все Балтийское побережье, вся древняя новгородская земля, вся Центральная Россия за 200 километров от Москвы, все богатые черноземные территории, вся Украина и северные берега Крыма. Союзники действовали в Африке, но в Европе еще не было второго фронта. А поставки из США в Советский Союз были весьма незначительны. Ход событий медленно менялся, и не в пользу Гитлера, но измученное население Ленинграда вряд ли это замечало.

Город теперь мало походил на величественную столицу, какой она была перед войной еще в 1941 году. Он скорее был похож на тот Петербург, о котором Тургенев писал: «…Эти пустынные, широкие, серые улицы, эти серовато-белесые, желто-серые, серовато-розовые дома с осыпающейся штукатуркой и глубоко запрятанными окнами – вот наша Северная Пальмира. Отовсюду все видно, все ясно, до ужаса четко и ясно, и все так печально погружено в сон». Город не спал, он просто опустел. По улицам Ленинграда ходило не больше людей, чем по улицам тургеневского Петербурга в 1860 или в 1870 году.

Люди, оцепеневшие от пережитых ими ужасных событий, стали как лунатики, они не знали, что ждет их впереди. Победа, одержанная в январе, в основном оказала воздействие психологическое, но не физическое. 22 января рабочим, занятым в тяжелой промышленности, норму хлеба увеличили до 700 г в день – это почти полторы буханки, остальным категориям рабочих – до 600 г, служащим – до 500 г, иждивенцам и детям – до 400 г. Жиров не давали никому, доставка продовольствия была нерегулярной, мясо и масло редко удавалось получить. Только в 1943 году, и далеко не сразу, появились американское консервированное масло, колбасный фарш, яичный порошок, порошковое молоко и сахар. Ленинградцы были благодарны, хотя, по их мнению, «русский сахар слаще и у русского масла вкус лучше».

Городу предстояло праздновать день Первого мая, впервые с начала войны по-настоящему праздновать. Шел снег, было сыро, холодно, ветрено. Снег начался рано утром и все шел и шел. Мокрый, липкий, он превратил Марсово поле, территорию Смольного и Летний сад в сказочную страну с таинственными колоннами и ветвями, склоненными под снежной пеленой. Парад на Дворцовой площади не состоялся, но заводским рабочим дали выходной день – первый выходной с 22 июня 1941 года, не считая зимы 1941/42-го, когда не работали почти все заводы из-за отсутствия топлива и электроэнергии, из-за болезни и смерти людей. В этот день работали продовольственные магазины, заводы, где нельзя было прервать производственные операции, электростанции, водонапорные станции, предприятия связи.

Красные флаги и знамена украсили город, а также плохо нарисованные портреты Сталина и Жданова, главным образом Жданова. По радио звучали речи, выступали председатель горсовета Попков, командующий Балтийским флотом адмирал Трибуц и генерал Говоров, объявивший, что в период зимнего наступления разбиты 8 немецких дивизий, а потери врага составили 100 тысяч человек. Он предупредил, что прибывают немецкие резервы и «в любой момент может начаться штурм города».

Новое немецкое наступление представлялось неизбежным. Через несколько дней Жданов собрал в Смольном партийных руководителей. Он потребовал уделить больше внимания противовоздушной обороне и рабочим батальонам и предупредил, что «Ленинград военный город».

Но вряд ли требовались предупреждения Говорова и Жданова, так как немцы сами сделали это предупреждение Первого мая. Несколько дней шел сильный обстрел города, такой сильный, что у Веры Инбер пострадало правое ухо – стало хуже слышать. 1 мая в 9 утра она проснулась оттого, что дом качался: поблизости упали один за другим 8 тяжелых снарядов. Вероятно, подумала она, стреляют из железнодорожных орудий. Вишневский тоже полагал, что огонь ведут железнодорожные орудия, к этому времени в Ленинграде все стали специалистами по тяжелой артиллерии.

Один снаряд попал в трамвай на Невском и убил всех пассажиров, другой – в Публичную библиотеку. Обстрел с неодинаковыми интервалами продолжался весь день. Но всякий раз, как начинали бить немецкие орудия, их подавлял советский контрбатарейный огонь.

Вечером Всеволод Вишневский, его жена и Всеволод Азаров отправились погулять. Улицы окутаны тишиной, случайный ветерок колышет флаги. Обед у них был праздничный – водка (несколько глотков), суп с мясом, пирожки с рисом, фруктовый компот и чай. («Роскошь!» – прокомментировал Вишневский.) Затем он почитал «Детство. Отрочество. Юность» Льва Толстого, выпили с женой по чашечке кофе, побеседовали о психологии жителей осажденного города, о том, как люди по-разному себя чувствуют в городе и в траншеях.

Опасность нового фронтального наступления немцев нависла над Ленинградом. Немцы были еще сильны, и страшная Курская битва, быть может самая кровопролитная, еще только предстояла. Генерала Говорова тревожило, что будет летом. 3 июня он сказал: «Самое худшее позади. В 1941-м мы остановили немцев; не отдали им ни пяди в 1942-м; начали прорыв блокады в 1943-м, и наш долг до победного конца выполнить эту задачу».

Он говорил это в Смольном на сессии Ленинградского городского совета, состоявшейся в связи с вручением первых медалей «За оборону Ленинграда».

Присутствовали партийные руководители Жданов и Кузнецов, адмирал Трибуц. Медали предназначались всем, кто пережил блокаду, вручал их председатель горсовета Попков. Композитору Валериану Богданову-Березовскому досталась медаль № 40, он заметил, что награждение происходило в алфавитном порядке: начальная буква его фамилии – вторая в алфавите, поэтому цифра номера невелика. Всеволод Вишневский получил медаль № 98. («Из первой сотни!» – отметил он.)

Вере Инбер вручили медаль 8 июня в числе других писателей, деятелей искусства и науки. Она так разволновалась, что не могла сказать ни слова. «Этот маленький металлический диск словно охватывает весь Ленинград»[212], – написала она потом.

Медленно тянулось лето. Вера Инбер заметила, что сирень в этом году необыкновенная, никогда прежде не было таких тяжелых, душистых и густых ветвей. Повсюду цвела черемуха. Предполагается, что в Ленинграде за год в среднем 35 безоблачных дней; в это лето число солнечных дней, видимо, изменилось. И несмотря на все трудности, некоторые художественные и научные учреждения стали понемногу возвращаться. Большому драматическому театру позволили временно приехать в марте, а с июня он начал работать постоянно. Театр музыкальной комедии репетировал пять новых спектаклей. 30 мая вновь открылся стадион к летнему футбольному сезону (победителем стала команда клуба «Динамо»). 22 июня – 2-я годовщина войны, 661-й день осады – прошло почти незаметно. Вишневский отметил в дневнике, что был день летнего солнцестояния, продолжавшийся 18 часов 52 минуты, и почти весь день пришлось затратить на споры с членами Военного совета по поводу новой пьесы «У стен Ленинграда»: «Они требовали, чтобы не было отрицательных персонажей. Вишневский говорил своим критикам: «Тяжело смотреть на эти бюрократические предосторожности, подсчеты. Многое забывается и уже забыто про осень 1941-го. Пьеса вполне достоверна, рождена самой жизнью».

Но процесс забывания лишь начался, и Вишневскому в этом еще предстояло убедиться. В начале года городской партийный комитет учредил новое объединение ученых, которому поручено было создать книгу о роли ученых в дни войны и блокады. Но пробный оттиск этой книги до сих пор лежит в архивах Ленинградской публичной библиотеки, публикацию так и не разрешили.

В конце июля и в августе – самый тяжелый за всю войну обстрел. Такого ужасного дня, как 24 июля, Вера Инбер никогда не переживала. Немцы били короткими очередями, один снаряд попал в переполненный трамвай на Литейном мосту; из своего окна Вера Инбер видела, как к больнице подъехал обычный пикап, в котором было полно раненых, а через час еще один – с трупами, из-под брезента виднелась чья-то берцовая кость. Дежурный врач взглянул на привезенный груз и направил его в морг. В этот вечер Вера Инбер беседовала с хирургом. Лето очень тяжелое, но зима была тяжелей. Хирург вспоминал, как во время операции на его руках замерзали кровь и гной. Теперь больше раненых, но в больнице есть минимальные санитарные условия.

Вере Инбер казалось, что трудней переносить эти новые бомбардировки, чем испытания зимы 1941/42 года, она стала невольно бояться выходить на улицу: воздух наполнен пронзительным воем снарядов. 10 августа она писала: «Уже первые желтые листья лежат на асфальте. День за днем угрожающий монотонный вой снарядов (даже сейчас). Ничего не могу поделать, боюсь выйти на улицу. И не только я. Очень трудно». Даже Всеволод Вишневский стал терять присущий ему оптимизм. В дневниковых записях отмечается, как он устал, как трудно сохранять бодрость. «Чувствую себя усталым и разбитым, – писал он 1 сентября. – Это все блокада, нам надо ее прорвать – полностью, – мы запаздываем».

Обстрел был такой ужасный, что площадь перед Финляндским вокзалом стали называть «долиной смерти», а Литейный мост окрестили «чертов мост». Предпринимались исключительные меры, чтобы уменьшить потери. Поезда теперь отправлялись не с Финляндского вокзала, а со станций Пискаревской и Кушелевской; закрылись кинотеатры «Аврора» и «Молодежный»; переместили 132 трамвайные остановки, время работы театров и кино изменилось, приказали специально прикрыть мешками с песком 90 магазинов, а 8 – перевести в другие помещения. На улицах стали появляться объявления, начертанные белой и синей краской: «Граждане! При артиллерийском обстреле эта сторона улицы наиболее опасна». В июле 1943 года убито было 210 человек, ранено 921. Имелись довольно серьезные основания полагать, что проникшие в город немецкие агенты корректировали орудийный огонь. Чтобы контролировать действия немецкой артиллерии, полковнику Н.Н. Жданову поручили руководство ведением контрбатарейного огня.

По Ленинграду распространились слухи, что война закончится к 15 сентября. Вишневский, как и многие другие, считал, что они исходят от немецких агентов. Один пожилой писатель сообщил ему, что война, по мнению поэта Николая Тихонова, продлится еще не меньше года. А каково мнение Вишневского? Но он от прогнозов уклонился – война, видимо, зимой продлится, но может кончиться и раньше, «если наши союзники примут участие». (Это было в разгар советских призывов открыть второй фронт.) Но есть ли надежда, что прекратятся артиллерийские бомбардировки, допытывался приятель. Вишневский с уверенностью ответил, что надежды нет, пока блокаду не снимут полностью. Продолжался тяжелый артиллерийский обстрел; в сентябре 11 394 снаряда упало на город, убитых было 124, раненых 468. Впервые с начала войны люди больше всего стали бояться артиллерийского огня, были дни, когда жизнь в городе почти полностью останавливалась. Но и тогда, заметил Лукницкий, девушки-регулировщицы, заменившие кадровых милиционеров, оставались на своем посту. Спокойные, приветливые и веселые, они часто погибали от осколков снарядов или получали ранения. На их место немедленно вставали новые.

Теперь люди были лучше одеты: мужчины в основном в форме, а женщины казались гораздо симпатичней в ярких и красивых летних платьях. Повсюду появились огороды. На Марсовом поле среди грядок, засаженных картофелем и турнепсом, элегантные дамы (с мозолистыми руками) сидели на скамейках на солнце, читая Шекспира, Джека Лондона или последний номер журнала «Октябрь». Николай Чуковский говорил, что никогда еще за всю свою историю Ленинград не был так прекрасен. Летом 1943 года город опустел, но это словно подчеркивало его немыслимую красоту. Даже в его руинах чудилось что-то неземное, особенно когда вспыхивало в небе северное сияние, роняя таинственный бледный свет на бульвары, дворы, площади.

Много было пустующих квартир. Началась их проверка, специальная комиссия тщательно вела учет всего, что в них содержалось, пытаясь установить, где владелец – жив, эвакуирован или на фронте. Люди снова стелили на пол ковры, вешали на стены картины. Одна женщина сказала Лукницкому: «Хватит жить как свиньи. Не знаю, буду ли я через час жива, но сейчас я намерена жить как человек». Постепенно возобновляли свою работу школы, 374 школы открылись до конца года, но лишь еле теплилась жизнь промышленных предприятий. Многие заводы производили от 5 до 10 % довоенной продукции, а число заводских рабочих в 5 раз было меньше, чем в 1940 году. Ленинград еще оставался фронтовым городом.

В феврале 1942 года, в самые тяжкие дни блокады, когда город погибал – во тьме, в голоде, в холоде, – городской совет собрал в подвале Эрмитажа еще уцелевших архитекторов, среди них был и академик Никольский. Эти люди занялись проектом будущего Ленинграда – не просто реконструкции, а того, что они назвали Реставрацией, Возрождением Северной Пальмиры. Без света и тепла, не снимая рукавиц с замерзающих рук, они создавали свои проекты, и постепенно обретала четкую форму великая мечта о новом Ленинграде. Этот город объединит в себе былое великолепие имперского Петербурга и величие нового, советского Ленинграда. 19 января 1943 года, на следующий день после прорыва блокады, горсовет отдал распоряжение о выполнении этих планов, но сначала, конечно, речь могла идти лишь о восстановлении (летом 1943 года немцы такими темпами разрушали город, что восстанавливать все это с той же скоростью не было возможности). За весь 1943 год реконструировать удалось лишь 8 зданий и 60 тысяч квадратных метров жилой площади. Но 14 октября горсовет приказал полностью подготовить к 1 января единый архитектурный и технический проект нового Ленинграда. Проект должен был преобразовать город в чудо современной технологии, красоты и комфорта.

Теперь люди надеялись, что придут перемены, лучшие времена. «В такое время юмор нужно держать в узде», – услышала как-то Вера Инбер и удивилась. Другие тоже удивились. Да, ленинградцы начали шутить – шутки были не особенно удачные, но ведь все-таки шутки! Вишневский их записывал в свой дневник:

«Беседуют два немецких солдата.

Фриц: «Как бы ты хотел воевать?»

Ганс: «Быть солдатом немецким, генерала иметь русского, оружие английское, а паек американский».

«Почему вы воюете?»

Гитлер: «Нам требуется жизненное пространство».

Сталин: «Потому что на нас напали».

Черчилль: «А кто вам сказал, что мы воюем?»

Вера Инбер записала несколько детских замечаний:

«Ребенок: «Мама, что такое ветчина?»

Мать объяснила.

Ребенок: «А кто-нибудь это ел?»

Маленькая девочка говорит матери: «Мама, великан – это кто? Какую он получает карточку?»

Виссарион Саянов тоже записывал отдельные разговоры:

«Ты откуда?»

«Я ленинградец из Тамбова».

Фронтовой солдат: «Вчера смотрю, на том берегу ворона вылетает из кустов. Я думал немцы, выстрелил, а оттуда бежит волк».

«Много кругом зверей».

«Да, особенно двуногих».

Ленинград возвращался к жизни, как писал Вишневский: «Немцы сейчас просто мешают. Люди начали думать о будущем».

Но были и другие, не столь приятные стороны советской жизни, они тоже вышли на передний план: литературные и политические распри, нагнетание внутренней напряженности, так часто превращавшие жизнь в муку.

В самые тяжкие дни эти стороны жизни почти исчезли и ленинградцы стали единой семьей, об этом постоянно говорят авторы, пережившие блокаду, в своих воспоминаниях. Зина Ворожейкина, ученица 10-го класса, так об этом сказала: «Все мы, ленинградцы, единая семья, блокада породнила нас – мы единая семья в горе, в пережитых испытаниях, в надеждах на будущее». Некоторые даже говорили, что после войны ленинградские женихи должны выбирать только ленинградских невест – это особенные люди, необыкновенное поколение.

Но блокада не устранила политических и социальных процессов, присущих советской жизни. Вишневский заметил, что даже такая тонкая женщина, как Вера Инбер, не смогла удержаться от искушения и деликатно «всадила нож в спину» своего товарища, поэта Ольги Берггольц, утверждая, что стихи ее о блокаде «мелковаты, печальны и старомодны».

В конце октября Ольга Берггольц и Георгий Макогоненко, один из сотрудников ленинградского Дома радио, который всю ночь 12 января 1942 года сидел над планом их будущей книги «Говорит Ленинград», представили в ленинградское отделение Союза писателей сценарий фильма о блокаде. По мнению Вишневского, в сценарии проявились наблюдательность, точность, искренность и честность, это был рассказ о комсомольцах, которые зимой 1941/42 года оказывали помощь людям, умиравшим от голода в ледяных, мрачных квартирах. «Но может ли кино передать правду о Ленинграде, о его людях, об их духовной силе?» – спрашивал себя Вишневский. Вопрос вполне уместный, фильм действительно постигла та же судьба, что и книгу «Говорит Ленинград»: он никогда не увидел света.

Сам Вишневский был занят пьесой о блокаде – «У стен Ленинграда», работу над ней он начал в конце 1942 года, а 2 января 1943-го телеграфировал своему близкому другу Александру Таирову, главному режиссеру Московского камерного театра[213], что «пишет большую пьесу». Первое чтение состоялось 25 мая 1943 года, на чтении пьесы присутствовала группа пропагандистов Балтийского флота и главный режиссер Театра Балтийского флота Л. Осипов.

17 июня он читал новый вариант пьесы, в числе присутствующих были Николай Тихонов, Виссарион Саянов, Вера Инбер, Александр Зонин и некоторые другие. Вишневский передал вкратце их мнения Таирову.

Тихонов: «Эта одна из ваших сильнейших вещей… сага о моряках…»

Инбер: «Пьеса исключительно сильная и воздействует на чувства. Будут трудности…»

Л. Осипов (режиссер Театра Балтийского флота): «Всеволод Вишневский представил пьесу, очень нам близкую, очень сильную…»

А. Зонин: «Пьеса философская – не о любовных и личных делах, а о том, что люди связаны с судьбой своей страны, ее историей».

Пилюгин (режиссер Большого драматического театра): «Захватывающая пьеса. Как все пьесы Вишневского, трудная для театра».

К середине августа Театр Балтийского флота начал работать над постановкой пьесы. Но в октябре ведающий пропагандой грозный комиссар военно-морского флота Иван Рогов («Иван Грозный») попросил Вишневского, чтобы один из главных персонажей, князь Белогорский, морской офицер, в прошлом аристократ, служивший в царском флоте, стал второстепенным персонажем; кроме того, Рогову хотелось побольше «дисциплины и героизма».

23 ноября в 6 вечера Вишневский явился в выборгский Дом культуры, где шла его пьеса. Актеры преподнесли ему подарок – письменный прибор и два подсвечника, изготовленные из снарядных гильз.

Дом культуры был полон, пришли члены Военного совета Балтийского флота, члены ленинградского совета, девушки-зенитчицы, моряки и друзья Вишневского. Публика была взволнована, в заключение в ответ на аплодисменты пришлось одиннадцать раз поднимать занавес. Председатель городского управления по делам искусств Борис Загурский поздравил Вишневского, казалось, все прекрасно. А затем к Вишневскому примчался режиссер, бледный, дрожащий: «Член Военного совета запретил спектакль. На самом деле категорически запретил».

Членом Военного совета был вице-адмирал Н.К. Смирнов. В чем причина его недовольства? Она проста: отрицательных персонажей слишком много; почти комедийный образ комиссара; князь Белогорский – персонаж сомнительный, а обыкновенные офицеры играют второстепенную роль.

Как отметил Вишневский: «По их мнению, трагические дни сентября 1941 года на сцене должны выглядеть обычными, все надо пригладить». Откровенный показ испытаний, травм, трудностей и их преодоления режет им слух, бросается в глаза. Может быть, это понятно с точки зрения 1943 года. Может быть, вполне понятно(?)».

Неясно, что хотел Вишневский выразить вопросительным знаком, но он с горечью вспоминал литературные распри 30-х годов. Ни в обширной переписке с Таировым, ни в объемистом дневнике не осмелился он высказать сокровенные мысли, вместо этого упомянул в дневнике, что поместил точную запись того, что произошло, и всех обсуждений в специальную папку в своем архиве. Эта запись пребывает там по сей день, она никогда не была опубликована.

Он всячески старался сдерживать свои чувства:

«Напряженно думаю об общих задачах литературы, о трудностях работы писателя, о том, как практически решить судьбу пьесы. Очевидно, сейчас, в данной обстановке, требуются не философские доводы, не трагическое изображение, а напористая агитация. Я это понимаю, но мне казалось, что на этот раз я написал «оптимистическую трагедию». Я думаю весь вечер, всю ночь. Надо спасти эту работу – первую значительную пьесу об обороне Ленинграда. Я должен ее переработать, исправить».

Не спалось. Он взял «Берлинский дневник» Уильяма Ширера и попробовал читать, но все думал о пьесе. Звонил телефон, люди его хвалили, спрашивали, когда состоится премьера в театре.

Он решил написать Маханову, одному из ленинградских партийных руководителей, чтобы заручиться его поддержкой.

«Я писал пьесу на труднейшую тему… об одном из самых трагических моментов в истории войны – об осени 1941-го в Ленинграде… Это произведение – часть моей души, часть моего сердца. Вы положительно отнеслись к пьесе, разрешили ее печатать в «Звезде». А затем произошла внезапная перемена. Очевидно, на сцене текст звучит острее и трагичней, чем при чтении. Армия и флот накануне решающего наступления на Ленинградском фронте, им требуется пьеса несколько в ином духе…»

Обращение Вишневского оказалось бесполезным. Приговор был прост: «Отрицательные персонажи явно сильнее положительных. Бывший князь – патриот и герой, а комиссар – дурак».

Вишневский с горечью говорил: «Что же, разве комиссар не может быть дураком?»

Бесполезно было спорить, пьеса погибла, Вишневский ничего сделать не мог, чтобы ее воскресить. Но надвигалось нечто худшее. Ленинград действительно был накануне освобождения, приближался момент, которого Вишневский ждал почти 900 дней и увидеть который ему было не суждено. 6 декабря он был на партийном бюро и получил краткую информацию о предстоящем наступлении. Новость воодушевила, а на следующий день его срочно вызвали в Москву. Протесты не помогли, ему так и не суждено было увидеть конец блокады. Приказ есть приказ. Как подлинный солдат, он стал готовиться к отъезду, в дневнике появилась характерная запись: «Москва! Сердце России, центр нового мира! Будут встречи, беседы. Как она изменилась за два с половиной года? Каким окажется наш дом?»[214]

Подготовка к освобождению Ленинграда началась в сентябре 1943 года. Все лето шли бои за Синявинские высоты. 22 июля 6-я армия предприняла наступление, которое длилось до середины сентября; но русские понесли тяжелые потери, и выбить немцев не удалось.

На Центральном фронте русские нанесли поражение немцам в яростной битве на Курско-Орловском направлении и опять освободили Харьков. У немцев были тяжелые потери, и советское Верховное главнокомандование теперь с уверенностью планировало осенне-зимнее наступление, чтобы выгнать немцев из Центральной России и с Украины. Генерал Говоров провел первое совещание своего штаба, где обсуждался план окончательного прорыва блокады 9 сентября. Были разработаны 2 варианта: «Нева-1» и «Нева-2». Операция «Нева-1» предусматривалась на случай, если немцы в связи с потерями на других фронтах сами отойдут от Ленинграда. Ставка из Москвы предупредила Говорова о такой возможности, да и сам Ленинград тоже располагал аналогичной информацией. Немцы устанавливали оборонительные посты на речных переправах, которые могли понадобиться при отступлении, ставили минные поля, подготавливали уничтожение мостов.

Основное внимание было, естественно, уделено «Неве-2», в окончательном варианте эта операция предусматривала наступление в 3 направлениях – с Ораниенбаумского плацдарма, с Пулковских высот и в сторону Новгорода (последнее должны были осуществить войска Волховского фронта под командованием Мерецкова).

Наступление предстояло начать зимой, когда лед окрепнет и войскам будет легче продвигаться. Ленинградское командование давно поняло, что именно зимой у советских войск естественное преимущество перед немцами.

В середине октября Говоров произвел тщательное обследование Ораниенбаумского плацдарма. Необходимо будет в большом количестве перебросить в этот район войска и вооружение. Говоров хотел убедиться, что все в порядке. Затем он встретился в Смольном с адмиралом Трибуцем и командованием флота, а также с Ждановым и Кузнецовым. У Балтийского флота была важная задача – тайно перебросить войска 2-й ударной армии из Ленинграда в Ораниенбаум до того, как на Неве появится лед. Задача не маленькая – перебросить 2 стрелковых корпуса, бронетанковую бригаду, 600 орудий, горы снарядов и техники. Начиная с 5 ноября каждую ночь от причалов у ленинградского завода «Канат» и от военно-морской базы на Лисьем Носу отходили затемненные караваны, высадившие без потерь на ораниенбаумскую сторону 30 тысяч войск, 47 танков, 400 орудий, 1400 грузовиков, 300 лошадей и 10 тысяч тонн боеприпасов и прочих грузов. А когда замерз лед, были переправлены еще 22 тысячи штыков, 800 машин, 140 танков и 380 орудий.

Между Ленинградом и Москвой начались обычные разногласия. Генерал Воронов боялся, что ленинградские артиллеристы после трех лет позиционной обороны не сумеют действовать в условиях наступления. Он прислал нескольких командиров, отличившихся в Сталинграде и летом в кровопролитных боях под Курском. Его беспокоила Ораниенбаумская операция, он предложил использовать легкую артиллерию, боясь, что тяжелые орудия не удастся переправить через Финский залив. Но когда начальник ленинградской артиллерии генерал Г.Ф. Одинцов доложил, что объем военных грузов, доставленных на Ораниенбаумский плацдарм, составляет 1300 вагонов, что в целом на фронте по 200 орудий на километр, Воронов успокоился.

Генерал Говоров настоятельно убеждал его прибыть в Ленинград в связи с наступлением. «Ленинград ваш родной город, – сказал Говоров. – Приезжайте, поможете нам с артиллерией».

Это делалось не без умысла: Ленинград пытался получить больше орудий, Воронов этому противодействовал. Наконец Жданов сам позвонил: «Вы ленинградец и должны быть объективны. Вы знаете наши нужды, не хватает даже револьверов».

Противоречия усилились, Воронов добавлять орудия отказался. Тогда Жданов обратился к Сталину[215]. В конце концов Ленинградскому и Волховскому фронтам предоставили еще свыше 600 зенитных орудий, 1500 реактивных орудий «катюша», 1475 танков и самоходных орудий, 1500 самолетов. Вероятно, за все время войны это было крупнейшее сосредоточение огневой мощи, даже более крупное, чем в Сталинграде.

На Ленинградском и Волховском фронтах – 1 240 000 офицеров и солдат. Против них – группа армий «Север» фельдмаршала Кюхлера численностью в 741 тысячу человек. Его армии, 18-я и 16-я, в общей сложности имели 10 070 орудий, 385 танков и 370 самолетов.

Для руководства основными армиями присланы были крупные советские командующие: во 2-ю ударную армию генерал-лейтенант И.И. Федюнинский, не раз проявивший свои способности на Ленинградском фронте; в 42-ю армию, которой предстояло штурмовать Пулковские высоты, – генерал-полковник И.И. Масленников.

Как-то в начале января 1944 года генерал Говоров поехал на Пулковские высоты. Утро было морозное, солнечное. Ни на одном участке Ленинградского фронта не произошло столько сражений, сколько на этих политых кровью высотах, все еще увенчанных разрушенным зданием обсерватории. Но сейчас на фронте была тишина, под снежными вершинами все искрилось в ослепительном солнечном свете. Говоров и командир корпуса генерал-майор Н.П. Симоняк тщательно изучили обстановку. И Говоров мысленно себе представил, как все тут изменится в ту же секунду, как грянет сокрушительный огневой вал. Отсюда не было видно места, где 42-я армия встретится со 2-й ударной, идущей от Ораниенбаума, но он знал, где это произойдет, и понимал, как точно следует рассчитать время операции. Первая цель – вновь занять Гатчину. Кто удерживает Гатчину, тот контролирует фронт. А как только советские войска вернутся в этот разрушенный город, немцы вынуждены будут оставить Мгу: у них останется единственный путь для отступления. Мга снова окажется в руках русских, скоро жуткая эпопея ленинградской блокады развернется в обратном направлении. Говоров тяжело вздохнул, он всегда с тяжелым чувством вспоминал Мгу и откровенно признавался: «Всегда, как подумаешь о Мге, душа не на месте».

Он вернулся в штаб и опять вызвал артиллеристов, чтобы их предупредить: «От скорости нашего наступления зависит судьба Ленинграда. Если нас остановят, на Ленинград обрушится столько снарядов, столько убьют людей и разрушат зданий, что нельзя будет выдержать».

11 января в Смольном было последнее заседание, уточнили все детали, генерал Говоров доложил о полной готовности войск. Дальнобойная артиллерия уже начала методически разрушать нацистские опорные пункты, самолеты производили усиленную бомбежку. На Ленинградском фронте было 155 тысяч коммунистов и 115 тысяч комсомольцев, это способствовало его укреплению. В тылу немцев партизанам был отдан приказ одновременно проводить атаки и выводить из строя тыловые базы, снабжение, связь.

Операция должна была начаться с Ораниенбаумского плацдарма утром 14 января. 15 января предстояло наступление со стороны Пулково; войска генерала Мерецкова должны были начать наступление 14 января.

Говоров на легком самолете-разведчике У-2 вылетел в район Ораниенбаума, чтобы присутствовать при наступлении. Ночью дальние бомбардировщики атаковали немецкие коммуникации, железные дороги, командные пункты; тяжелая артиллерия в Пулкове и Колпине открыла огонь, стремясь разрушить основу немецкой обороны, исключительно сильно укрепленные железобетонные огневые рубежи (обычно на 1–2 этажа уходящие в землю).

14 января настал 867-й день с тех пор, как немцы захватили Мгу и Ленинград потерял нормальную связь с Большой землей, – 867-й день блокады.

В Смольном так возросло напряжение, что казалось, человеческим нервам его не выдержать. Ждали сообщения от командующего, от генерала Говорова, который был на Ораниенбаумском плацдарме со 2-й ударной армией. Но туман окутал фронт, и самолеты-разведчики 13-й воздушной армии генерал-лейтенанта С.Д. Рыбальченко не могли взлететь. Не корректировался артиллерийский огонь, оставались на земле бомбардировщики[216]. Генерал Говоров пытался возвратиться в Ленинград, но из-за тумана самолет не мог лететь. И все-таки советские войска начали атаку. Артиллерийский огонь из невероятного количества сосредоточенных на плацдарме орудий продолжался 1 час 5 минут, по немецким рубежам было выпущено 104 тысячи снарядов, а сверх этого – реактивные снаряды «катюш». К ним присоединились мощные орудия Балтийского флота, батареи Кронштадта, Серой Лошади, Красной Горки.

Туман был такой густой, что генерал Бычевский, руководивший инженерной службой в течение всей блокады, ничего не мог увидеть с командного пункта 42-й армии генерала Масленникова, расположенного в Пулкове. Но саперы Бычевского были очень рады и незаметно для немцев расчистили проход между минными полями. Генерал Говоров не мог сдержать нетерпения и все же вылетел обратно в Ленинград, несмотря на энергичные возражения генерала М.И. Самохина, командующего ВВС. Годы спустя генерал Одинцов, сопровождавший Говорова, отчетливо помнил, как они долго блуждали в тумане, пока удалось обнаружить ленинградский аэропорт.

2-я ударная армия продвигалась, несмотря на туман. Она уже прошла около 3,5 километра из 10–12 километров фронта – не блестяще, но и не так уж плохо. Однако все же не удавалось выбраться из непроходимых болот и пустынных равнин, отделявших ее от цели. Пошел снег…

Бессонной была ночь с 14 на 15 января в Смольном, в Благодатном, где размещался штаб 42-й армии, и в изуродованных окрестностях, простиравшихся от разбитого снарядами Шереметевского парка до Пулкова и Средней Рогатки. Дивизии 1-го эшелона были уже на передовых позициях, готовые перейти в наступление.

В Ленинграде все знали, что происходит, в воздухе гремела артиллерийская канонада и грохочущие взрывы бомб. Три года Ленинград ждал этого дня – содрогания земли, грохота, устремленного в небеса.

15 января в 9.30 утра для атаки Пулковских высот надо было открыть заградительный огонь, который продлится 100 минут.

Перед самым началом на артиллерийский наблюдательный пункт полковника H.H. Жданова прибыл секретарь обкома Жданов. Накануне вечером он сказал: «Мы из одной семьи (хотя на самом деле они были только однофамильцы). Я хотел бы завтра присутствовать у вас на командном пункте. Надеюсь, это можно организовать».

Восторга у полковника Жданова это не вызвало. Его командный пункт находился в здании недостроенного Дворца Советов, в пределах видимости от Пушкина и Лигова, и немцы отлично знали, что там командный пункт, и часто поливали его огнем. Плохо придется полковнику Жданову, если на его командном пункте будет убит секретарь обкома партии Жданов. Пришлось принять меры предосторожности: соорудили внизу опорный пункт, чтобы там на несколько минут задержать секретаря обкома – пусть наденет теплую одежду, – а уж затем доставить к наблюдательному пункту по веревочной лестнице, которую соорудили солдаты в недостроенной шахте лифта. Такая задержка, рассчитал полковник, будет достаточна, чтобы успеть открыть заградительный огонь, а тогда уж немцам будет не до наблюдательного пункта. Его расчеты оправдались. Жданова задержали, пока не был открыт заградительный огонь, затем благополучно подняли, он наблюдал, как советские войска двинулись к немецким позициям, потом его опустили вниз, и он вернулся в Смольный. В ходе артиллерийской подготовки на немецкие позиции обрушилось 220 тысяч снарядов, не считая реактивных[217]. Три авиаполка бомбили нацистские окопы и передовые сооружения. Начался штурм немецкого «стального кольца». Его невозможно разрушить, заверял генерал-полковник Линдеман свои начавшие беспокоиться войска. Но в первый день в расположение немецких позиций вклинились русские войска, заняв участок в 5 километров шириной, а вглубь – от 1,5 до почти 5 километров. Эти результаты не удовлетворили генерала Масленникова, он извергал нелестные эпитеты, угрожал и особенно обрушился на командира 109-й пехотной дивизии генерала H.A. Трушкина и командира 109-й И.М. Фадеева, хотя, по мнению генерала Бычевского, не войска были виноваты, а исключительно сильный огонь фашистов, который еще не удалось подавить.

Александра Пантелеева эвакуировали из Ленинграда в июне 1942 года. 8 января 1944 года он сел в поезд, чтобы вернуться в Ленинград. Поездка была спокойная, приятная, омрачила ее лишь слишком разговорчивая машинистка, возвращавшаяся на работу в Смольный. Из ее разговоров складывалось впечатление, что от Ленинграда остались одни руины («Вы жили на Васильевском острове? Подождите, вы увидите! Ваш дом на Бассейной? Да, если хотите знать, там камня на камне не осталось»). Был напряженный момент, когда в Шлиссельбурге проходили через «коридор смерти», лишь несколько сотен метров отделяли его от немецких орудий. Он отсчитывал станции: «Тихвин… лишь стены города уцелели… повсюду отверстия от пуль… молоко 60 р. пол-литра, клюква 6 р. стакан. Волховстрой… нет железнодорожной станции… груды камней. Будогощ… леса… дети на станционной платформе… Нет воронок от снарядов».

Пантелеев остановился в «Астории». Рано утром 15-го его разбудил такой гром, какого он никогда прежде не слышал. Грохотали тысячи пушек. То сильней, то слабей. От этих страшных ударов стали качаться люстры, со стен посыпалась штукатурка. Радио молчало. Окно выходило на Исаакиевскую площадь, но оно совсем замерзло. В 10 утра он вышел на улицу. Раздавался неимоверный грохот. Началось наступление. Он пошел по Невскому. У ворот, ведущих во двор, стояла молодая женщина с ребенком на руках, завернутым в голубое шелковое одеяло и белый платок. Над ее головой, подумал Пантелеев, высоко-высоко над ее головой тысячи снарядов летят на позиции немцев.

Он пошел через Аничков мост. Здесь он в последний раз видел Таню Гуревич в сентябре 1941 года. Она погибла от бомбы, разрушившей Гостиный двор. Теперь, в этот январский день, он пошел навестить ее сестру в больницу Эрисмана. Три дня назад, переходя площадь Льва Толстого, погибла молодая женщина, врач этой больницы, а пока Ревекка Гуревич была в больнице, разорвался снаряд возле ее квартиры, засыпав все осколками. Пантелеев читал в «Ленинградской правде» о решении городского совета вернуть улицам и проспектам Ленинграда дореволюционные названия. Невский (иначе его никогда и не называли) перестал носить официальное свое название «проспект 25 Октября» и опять стал Невским. Больше не будет на Садовой табличек с надписью «улица 3 Июля». Трудно найти более подходящий для этого момент, считал Пантелеев.

На следующий день, 16-го, резко потеплело и снег стал таять. Для наступления плохо, движение войск замедлилось. И ночью была оттепель, и днем продолжалась. Шел дождь, на крыше Никольского собора Пантелеев увидел, как раньше, голубей. Но в феврале 1942 года, когда он последний раз был в соборе, голубей там не было, а только лежали 24 трупа в ожидании погребения. Он подошел к зданию на углу Вознесенского и Екатерининской, где в дни НЭПа, в начале 20-х годов, находилась кондитерская Агуляна. Восемь лет Пантелеев жил в этом здании, теперь оно словно семейный мавзолей – гробница семьи Лебедевых. Тут жили две старенькие тетки, бабушка, дочка Таня, прелестная, исключительно талантливая. Все умерли. Когда-то Таню исключили из литературного рабфака, узнав, что ее отец был священником. В блокаду обе тетки и бабушка умерли, Таню Пантелеев встретил за день или два до ее смерти. Она уже есть не хотела, протянула Пантелееву кусочек поджаренной кожи: «Съешьте, Алексей Иванович. Мне не надо, я уже все равно умираю».

И не брала назад кожу, но у Пантелеева кусок застрял в горле – не проглотить.

В этом доме жил еще один знакомый, соавтор Пантелеева Григорий Белых, они вместе создали детскую сатирическую повесть «Республика Шкид»; Григорий – одна из первых жертв сталинских репрессий, а почему – никто не знал. Умер в тюремной больнице имени доктора Гааза. Туберкулез легких. Но, даже умирая в тюрьме, он все понимал, в этом Пантелеев не сомневался. Друзья, в том числе Пантелеев, написали Сталину, просили освободить Белых, но ответ с отказом пришел уже после его смерти. Рая Белых, жена Григория, умерла от голода в этом самом здании в 1942-м. Неизвестно, где похоронена. Ее дочь Таню, больную туберкулезом, отправили в детдом.

Пантелеев пошел в больницу на Каменный остров, его отвезли туда в марте 1942 года, когда он умирал от холеры и дистрофии. Трое суток валялся на матраце, брошенном на пол, тающий снег пропитал матрац, в графине замерзала вода, днем и ночью тьма, ни электричества, ни оконных стекол, ни тепла. Как он выжил? Этого он даже теперь не понимал – дело, может быть, просто в той жажде жизни, что присуща любому живому существу, может быть, благодаря жалким порциям пищи и минимальному уходу за ним живых трупов, служивших там сестрами и санитарками.

Ночь 18-го он пробыл у матери на улице Восстания. Рядом рынок, где пол-литра водки стоит 300–350 рублей, хлеб – 50–60 рублей кило, 100 г масла – 100 рублей, папиросы «Беломор» – 30 рублей. Котенок стоил 500 рублей, всем хотелось иметь котенка.

19-го температура понизилась, и наступление ускорилось. Придя на площадь Святого Исаакия, Пантелеев увидел: перед собором стояла на коленях русская женщина, молилась, осеняя себя крестом, и по русскому православному обычаю отвешивала земные поклоны. Люди шли мимо, тащили санки с дровами, она не двигалась с места. Потом встала, быстро ушла – может быть, на работу в находившееся рядом почтовое отделение.

Наступление продолжалось. Ревекка Гуревич рассказывала: везут столько раненых, что невозможно ни есть, ни спать. Один мальчик в ожидании ампутации сказал: «Ленинград будет скоро вместе с Большой землей!» На Неве теперь смолкли крупные корабли, немцы, видимо, были уже слишком далеко.

На Кузнечном рынке Пантелеев обнаружил, что продают картошку – 65 рублей кило и валенки за 3500 рублей (вроде тех, какие продавали два года назад на Сенном рынке людоеды). Продавали также табак, папиросы (только «Беломор»), зажигалки, мыло, мясо, конфеты, молоко, мандарины. Большинство продавцов – участники войны, среди них много инвалидов, много пьяных, очень много сварливых. А по городу тем временем распространился слух, что всех ленинградцев после снятия блокады отправят на два месяца в дома отдыха.

К 22 января было сообщено, что немцы бегут в страшном беспорядке, а советские войска еле за ними поспевают.

А 27 января в 8 часов вечера над заостренным, словно меч, шпилем Адмиралтейства, над гигантским куполом Святого Исаакия, над разбитыми зданиями Пулкова, разрушенными цехами Кировского завода, над поврежденными линкорами, еще стоявшими на Неве, гром грянул, вспыхнули снопы золотых стрел, пылающий поток белых, красных и синих ракет. Салют из 324 орудий, знаменующий собой освобождение Ленинграда, конец блокады, победу армий Говорова и Мерецкова! Прошли эти 880 дней блокады, самой долгой из всех, какие когда-либо пережили современные города[218].

Через два часа Пантелеев сел в поезд, направлявшийся в Москву. По правде говоря, ему показалось, что салют был не такой, как в Москве, – маловато орудий, многие еще вели огонь по немцам. Впрочем, не имеет значения. В этот вечер они пополам с Михаилом Арсеньевичем, дворником старого дома на улице Восстания, где жила мать, выпили стакан водки. До войны Михаил Арсеньевич не пил, а во время блокады приучился: в этом доме от голода умерли 40 человек и он всех отвозил на детских санках в некое подобие морга, который устроили в старом гараже или конюшне. Постепенно помещение наполнилось мертвецами. Вот он тогда и начал выпивать.

Пантелеев прислонился к стенке купе, что-то записывая в блокнот. В полночь поезд остановился в Малой Вишере (где был штаб 2-й ударной армии, когда ею командовал Власов). Вагон был предусмотрительно заперт для защиты от «любых внутренних врагов». Один такой враг шумел в темноте на платформе – демобилизованный матрос-инвалид хотел купить в буфете пол-литра водки и пачку папирос, но в «Красной стреле» ему это не позволили.

«За что я воевал? – кричал он. – За Родину! И не имею права купить пачку папирос?»

Кто-то пытался его успокоить, поезд тронулся, но Пантелеев еще слышал его крики, рыдания, звук раздираемой одежды.

27 января вечером Павел Лукницкий с наступающими войсками находился в поселке Рыбацком. Он прошел через разбитые окраины, а до этого стоял возле остова прежнего Петергофа и глядел на ледяную пропасть, в которую превратился Большой каскад, на зияющую дыру, где среди фонтанов была прежде статуя Самсона; на террасах, уступами спускавшихся в Балтийскому морю, он спотыкался о блиндажи и огневые позиции. Когда они с поэтом Александром Прокофьевым стояли возле разрушенного каскада, осматривать повреждения прибыли секретарь горкома A.A. Кузнецов, председатель горсовета Петр Попков и другие военные и гражданские руководители.

– Мы это не будем восстанавливать, – сказал Попков. – Надо будет все выровнять.

– Нет, – вмешался Лукницкий, – нет, Петр Сергеевич, мы должны это сохранить. Навсегда.

Многие, глядя на развалины, с Лукницким согласились: надо все сохранить, как вечное напоминание о варварстве нацистов.

Лукницкий вместе с войсками вошел в Пушкин. Фасад большого Екатерининского дворца не был поврежден, но внутри были сплошные руины. Исчез Большой зал, исчезла Янтарная комната. И янтаря не стало, и паркета из амаранта, палисандра, красного дерева. Зубовский флигель дворца превратили в казармы для испанской Голубой дивизии, под огромной Камероновой галереей находилась огромная бомба весом в 200 килограммов, которая, к счастью, не взорвалась. Полумесяц, где Попов и его жена исполняли на рояле дуэты, разрушен снарядом. А прямо напротив Полумесяца – высокая липа, Константин Федин и Попов под ней беседовали незадолго до того, как немцы вступили в Пушкин. Лукницкий стоял, ошеломленный увиденным, к нему подошел офицер Красной армии и привлек его внимание еще к одной детали: на суку дерева покачивались 4 огромных крюка. «Здесь нацисты вешали в Пушкине свои жертвы, – сказал офицер, – мы тут сняли 4 трупа».

Писать о конце блокады Вера Инбер не могла, только вечером 27 января сделала записи в дневнике: «Величайшее событие в жизни Ленинграда: полное освобождение от блокады. И тут у меня, профессионального писателя, нет слов! Я просто говорю: Ленинград свободен. И это все».

Ольга Берггольц побывала в Пушкине и Петергофе. Написала короткое стихотворение:

И вновь из пепла черного, отсюда,

Где смерть и прах, восстанет прежний сад.

Да будет так! Я твердо верю в чудо.

Ты дал мне эту веру, Ленинград.

Тихо было теперь в Ленинграде, отмечала Ольга Берггольц. Всего несколько дней назад, 23 января, здесь падали снаряды – трудно поверить, такая теперь тишина.

«В Ленинграде тихо, – писала она. – И по солнечной стороне Невы, «наиболее опасной стороне», гуляют дети. Теперь дети в нашем городе спокойно могут гулять по солнечной стороне… И спокойно жить в комнатах, выходящих на солнечную сторону. И даже ночью крепко спать, зная, что никто не убит, и в полной тишине на рассвете проснуться живыми, здоровыми».

Она вспомнила, как рабочие старого Путиловского завода, ставшего потом Кировским, говорили в сентябре 1941 года: «Скоро смерть будет нас бояться больше, чем мы ее». И теперь она думала, что в этом нет сомнения – Ленинград не испугался смерти, он победил смерть.

Миновало долгое, долгое испытание, длившееся 900 дней. Закончилось. Прошло! Так, по крайней мере, казалось вечером 27 января 1944 года.

Эпилог

…О, камни!

Будьте стойкими, как люди!

«Ленинградское дело»

30 апреля 1944 года в 6 вечера Павел Лукницкий проехал до Лебяжьей канавки на трамвае, затем шел пешком до Соляного парка. В старом «Соляном порту» почти все дома были разрушены снарядами, бомбами, лишь остовы уцелели; в одном из немногих сохранившихся зданий открывалась выставка, посвященная героической обороне Ленинграда.

В декабре 1943 года Военный совет Ленинградского фронта приказал подготовить выставку. Над панорамами и диорамами работала большая часть художников Ленинграда. Около здания на Базарной улице стояли огромная немецкая пушка, осадные 406-мм орудия, танки «тигр», «пантера», самоходные орудия «фердинанд» – вооружение, которое немцы двинули на город[219], а в 14 выставочных залах общей площадью в 24 тысячи квадратных метров разместили 60 тысяч экспонатов[220].

Лукницкий не мог отойти, часами ходил из комнаты в комнату, и оживала в памяти блокада, день за днем, неделя за неделей. Безусловно, он, ленинградец, знал гораздо больше того, что здесь показано, и особенно о пережитых лишениях. Например, ужасы голода предстали в смягченном виде и к тому же рядом с ярким изображением ладожской Дороги жизни. Художники несколько романтизировали блокаду, не смогли передать простоту и обыденность повседневной жизни. Слабовато была представлена литература, всего несколько книжек Николая Тихонова, Виссариона Саянова, Веры Инбер, Всеволода Азарова, вот почти и все.

Но выставка сильно взволновала Лукницкого. В центральном зале играл оркестр, всюду полно людей. И в то же время он думал: для тех, кто, как и он, пережил блокаду, это всего лишь слабая тень того, что было в действительности.

Все ленинградцы пришли на выставку, они смотрели и не могли насмотреться – ведь она воскрешала воспоминания о героизме и трагедии пережитых дней.

Когда Всеволод Вишневский пришел в Соляной парк, он был потрясен, что блокадная жизнь представлена теперь за стеклом на выставке. Значит, самое трудное прошло, окончилась целая глава его жизни. Что дальше? Он был взволнован, встревожен, пережив блокаду, жаждал новых целей, чтобы жизнь летела в новом ритме.

В эту весну Вера Инбер и ее муж, доктор Илья Страшун, возвращались в Москву из Ленинграда, перед отъездом они тоже пошли на выставку и молча прошли по залам. По мнению Веры Инбер, здесь показано все, что Ленинграду грозило, и все, что его спасло.

Она здесь увидела то самое 154-мм орудие, которое вело огонь по больнице Эрисмана (объект № 89 на артиллерийской карте немцев), здесь была также «их» бомба – страшное чудовище, в сентябре 1941 года упавшее рядом с больницей. Она прочла надпись: «Вес 1000 кг, диаметр 660 мм, длина 990 мм. Обезвредили инженер-капитан Н.Г. Лопатин и командир А.П. Ильинский 10 октября 1941 г.».

Они с мужем долго стояли перед макетом ленинградской булочной. Окошко покрыто льдом, таким плотным, что глядеть можно лишь через узкое отверстие в центре. В магазине весы, на одной чаше весов 4 маленькие гирьки, на другой – 125 г хлеба. Над весами список – состав хлеба:

Мука ржаная дефектная – 50 %.

Соль – 10 %.

Жмых – 10 %.

Целлюлоза – 15 %.

Соевая мука, мучная пыль, древесные опилки – 5 %.

Для писателей Ленинграда это были дни творческого подъема, энтузиазма. Правда, не всегда все шло гладко: Вишневский изрядно намучился со своей пьесой «У стен Ленинграда». Но все-таки каждый из переживших блокаду писателей работал, кто над романом-эпопеей, кто над пьесой или большой поэмой. Анна Ахматова, королева ленинградской литературы, сказочная принцесса русской поэзии, вернулась в свой прежний дом возле Шереметевского дворца. Во время войны она была в Ташкенте в Средней Азии и в Москве работала и мечтала о любимой Северной столице.

Теперь она вернулась и с гордостью носила на груди медаль «За оборону Ленинграда», которой наградили ее за те осенние недели 1941 года, когда она была в городе, и за патриотическую поэму «Мужество». Казалось, никогда не была она такой веселой, такой свободной и открытой. Павел Лукницкий в последний раз видел ее в бомбоубежище осенью 1941-го, больную, в унылом настроении, теперь, казалось, это был другой человек.

Вечером он сидел в саду Буфф на Фонтанке, пил пиво. Сад был почти пуст, но поблизости две миловидные девушки обсуждали с курсантом военно-морского училища вопрос, идти кататься на лодке или танцевать. Шли работы по восстановлению Дворцовой площади, начали уже разбирать леса вокруг Александрийской колонны. Скоро кони Клодта вернутся снова на Аничков мост и на Сенатской площади возникнет Медный всадник, избавившись от досок и песка.

Предстояло возрождение Ленинграда. Основные его принципы излагались в двухчасовом докладе Жданова 11 апреля 1944 года на сессии Ленинградского совета и областного комитета партии, проводившейся впервые с начала войны.

«Наша задача, – сказал Жданов, – не просто восстановление, но и реконструкция города – не восстановить его в прежнем виде или просто изменить его фасад, но создать город, где жизнь гораздо лучше, комфортабельней, чем прежде».

Представление о том, что подразумевалось под возрождением, дают грандиозные планы и эскизы, составленные ленинградскими архитекторами. В 1943 году материалы были изданы под руководством главного архитектора Н.В. Баранова – красивый том форматом в четверть листа – огромное достижение, учитывая, что тогда еще не восстановили типографии[221].

Перед ансамблем Смольного предстояло соорудить гигантскую площадь, весь район вокруг Финляндского вокзала хотели посвятить памяти Ленина (Ленин будет возвышаться в центре на знаменитом броневике, с которого произнес первую речь в апреле 1917 года, вернувшись в Петроград). Город следовало увеличить вдвое, расширив к югу, юго-востоку и западу, чтобы иметь прямой выход к Балтийскому морю через Финский залив.

По расчетам архитекторов, положенных в основу планов, население города составит 3 500 000 человек, это существенно больше довоенного уровня – 3 193 000.

Все предстояло восстановить – все величественное, грандиозное. Немцы разрушили: 15 млн квадратных метров жилой площади, лишив жилья 716 тысяч ленинградцев; 526 школ и других детских учреждений; 21 научное учреждение, 101 музей и прочие гражданские учреждения, а также Пулковскую обсерваторию, Ботанический и Зоологический институты, значительную часть Ленинградского университета, 187 из 300 зданий XVIII и XIX веков (это были исторические памятники, охранявшиеся государством), 840 заводов, 71 мост – список разрушений можно было бы продолжать и продолжать. 32 снаряда и 2 бомбы упали на один только Эрмитаж, в нем разрушены были залы общей площадью в 300 тысяч квадратных метров, оконных и других стекол разбито было 6000 квадратных метров. Общая сумма убытков, причиненных разрушениями, составила 45 млн рублей.

Образ будущего города, о котором мечтали ленинградцы, представил себе мысленно Илья Эренбург. 8 июля 1945 года он присутствовал на Дворцовой площади, когда на парад Победы вернулись ленинградские войска. Город ждал не просто косметического ремонта разрушенных стен Инженерного замка и раздробленных карнизов Эрмитажа. Ленинград, по словам Эренбурга, – вечный город, его было необходимо преобразовать. И ленинградские писатели уже спорили о том, надо ли сохранять память о мучениях, пережитых этим городом. Эренбургу такие споры казались бессмысленными, обо всем, что выстрадано, забыть невозможно, но нельзя жить одними воспоминаниями. Помня о своих жертвах, Ленинград мечтал о новой славе.

Как и многие другие, Эренбург полагал, что «надо сохранить руины дворцов, это будет свидетельство о варварстве нацистов. Но в самом городе, конечно, наступит новая жизнь, какой еще никогда не было, – великолепная, светлая».

Однажды вечером в Стрельне он смотрел на море и ему представилось, что снова Россия накануне великого пути. Петербургу предначертано было стать российским «окном в Европу». Далекое прошлое. Он думал о том, что давно Россия стала частью Европы, неотделимой от Запада. Некогда молодые офицеры-декабристы принесли с берегов Сены идею свободы на Сенатскую площадь Петербурга, теперь новое поколение русских принесло идею справедливости с берегов Невы на площади Парижа.

«Мы стали сердцем Европы, – сказал Эренбург, – носителями ее традиций, продолжателями ее дерзаний, ее строителями, ее поэтами».

Новый Ленинград станет символом этой России, страны европейской, всемирной.

В феврале 1944 года, через несколько дней после прорыва блокады, в городе побывала группа американских корреспондентов. Они беседовали с председателем Ленсовета Попковым, главным архитектором Барановым, с директором Кировского завода Николаем Пузеровым, с людьми, пережившими блокаду. Они видели замечательные архитектурные ансамбли, рождавшиеся на чертежных столах в морозные дни 1941–1942 годов, слушали рассказы ленинградцев, мужчин и женщин, о том, как заново будет построен их город, эти люди говорили спокойно, уверенно, искренно.

Гости, как и Эренбург, заметили энтузиазм по поводу будущего значения Северной столицы. Ленинград снова надеялся стать окном в Европу, или, как полагал Эренбург, воротами, через которые перед миром предстанет Россия – новый носитель и защитник западной культуры. Некоторым верилось: в ходе послевоенного развития России Ленинград мог бы снова стать столицей вместо грубой, деревенской Москвы и вернуть себе великую роль, которую предназначал ему Петр.

Мечта о величии, достойная традиций Петра, мечта, рожденная в глубинах ада, только что пережитого людьми.

Пушкин, которому Петр на бронзовом коне внушал трепет, гордость и ужас, писал однажды:

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

И действительно, где?

Ленинград выжил без света, без тепла, без хлеба. Эренбург понимал, Ленинград выжил благодаря своей гордости, вере в Россию, любви народа. Был ли в истории человечества пример благородней и поучительней? Петербург, Ленинград был символом души, природы, великого назначения России. У него свой стиль, своя духовность. Приезжает мужчина с Урала или женщина из Тулы, через несколько лет они – ленинградцы.

Так думал Эренбург, и многие гости тоже. Так думали сами жители Ленинграда.

Но имелись другие планы, кроме тех, что рождены были в глубине пережитых городом страданий. План, основанный на постановлении Государственного комитета обороны от 29 марта 1944 года, отводил первое место восстановлению тяжелой промышленности, реконструкции разрушенных машиностроительных заводов, специализированных металлургических цехов, заводов, составлявших основу и опору военно-промышленного потенциала России.

В январе 1944 года население Ленинграда составляло 560 тысяч человек. Нужно было срочно возвратить рабочих, не важно, где они будут жить, а к концу года население довести снова до миллиона. К июлю в городе уже было 725 тысяч человек, к сентябрю – 920 тысяч; к сентябрю 1945 года – 1 240 000 человек. Условия жизни и труда были невероятно тяжелыми.

Очень скудные средства отпускались на реконструкцию и восстановление города. В 1945 году бюджет капитального строительства составлял 398 млн рублей, из них на строительство жилья – 200 млн. Почти столько же было в бюджете мирного 1940 года. Ассигнования на реставрацию исторических памятников составили 39 млн рублей в 1945-м, 60 млн – в 1946-м, 80 млн – в 1947-м и 84 млн – в 1948 году.

Ленинград стал отказываться от иллюзий, реальность вытеснила мечту. Летом 1945 года на заводах, в отдельных районах города, на собраниях писателей, художников, ученых обсуждался план восстановления города. «Временно» отложили расширение его на юг и восток. Поскольку разрушения велики и почти уничтожены такие пригороды, как Лигово и Стрельна, было сказано, что для жилых домов и парков не потребуется много земли – жилые дома можно строить в тех районах, где зимой 1941/42 года деревянные дома разобрали на дрова. Все внимание было сосредоточено на жилищном строительстве и восстановлении заводов, а не на создании величественных аллей и флорентийских площадей. На деле почти единственным сооружением, над которым витал отблеск великих замыслов, мог стать лишь новый стадион Победы по проекту академика Никольского[222].

В 1946 году секретарь горкома Кузнецов и председатель горсовета Попков представили в Москву новый, переработанный план развития города, план «отражал опыт и творческую мысль» городских архитекторов, производственных рабочих, техников и научной интеллигенции. План предусматривал «возрождение и дальнейшее развитие Ленинграда как крупного промышленного и культурного центра страны» и воскрешал надежду Ленинграда на «широкую прибрежную полосу» вдоль Финского залива, на расширение города и включение в него больших районов на юге и востоке. Кузнецов и Попков предлагали осуществить возрождение за 10 лет, вероятно, в период 4-й и 5-й пятилеток.

Лишь через 15 лет заговорили снова о возрождении Ленинграда. Это не случайность.

Однажды (точную дату установить невозможно) после пленума Ленинградского обкома в апреле 1944 года Жданов навсегда уехал из Ленинграда – ему предстояло работать в Кремле. Во время войны и 900 дней блокады не прекращалась ни на один день тайная политическая борьба в Кремле. Поистине двойное значение имело каждой событие ленинградской эпопеи: одно было связано с внешним миром, с борьбой за жизнь, другое – с внутренней страшной стихией сталинской политики. И каждое решение перед войной, и каждое решение в период войны играло роль в этой внутренней кремлевской борьбе. Карьера Жданова претерпела стремительный спад в начале войны (он был виновен в проведении политики, приведшей к нападению нацистов) и в первые месяцы, когда судьба Ленинграда висела на волоске. В самые тяжелые моменты августа, сентября, октября 1941 года судьба Жданова, как и судьба Ленинграда, была в опасности, в зависимости от решающих боев. За гибель города Жданов поплатился бы жизнью. В Кремле дня не проходило без того, чтобы кому-то из ответственных руководителей не угрожали расстрелом. А кого-то действительно расстреливали. Такова была характерная особенность эпохи, сталинско-ленинской системы, средневекового сосредоточения власти, таков был флорентийский характер сталинского суда, параноидная атмосфера кремлевской жизни. Маршал Булганин однажды не зря сказал Никите Хрущеву: «Когда вызывают в Кремль, никогда не уверен, вернешься ли оттуда живым».

Характерно, что даже в день Победы 7 мая 1945 года маршалу Воронову позвонил Сталин в связи с тем, что Иван Суслопаров, генерал-артиллерист, был в Реймсе во время немецкой капитуляции и в присутствии генерала Эйзенхауэра подписывал протокол от имени Советского Союза. Почему же маршал Воронов позволил своему подчиненному подписать документ огромного международного значения, не получив прямого указания Сталина? Что за люди в артиллерии у Воронова? (Между тем звонок Сталина был для Воронова первым сообщением о церемонии в Реймсе и об участии в ней Суслопарова[223].) Сталин заявил, что велел Суслопарову немедленно прибыть в Москву, где он будет «строго наказан», что на языке Сталина означало – расстрел. Воронов, потрясенный, повесил трубку: в час Победы поставят к стенке одного из лучших его подчиненных, а сам он, по-видимому, будет следующим в очереди.

Все так и продолжалось. Сначала прежде всего – кровавая, губительная политика. В такой атмосфере смерть человека – ничто, смерть миллионов людей – вопрос пропагандистской механики, гибель огромного города – сложная, но вполне допустимая уступка для получения преимущества в дальнейшем в ходе непрерывной борьбы за власть, всего лишь гамбит в шахматной игре.

И когда Ленинград выстоял, когда нацисты не смогли прорваться в город, начался новый раунд этой беспощадной игры. Жданов медленно отвоевывал назад свои позиции. Его отъезд в Москву в 1944 году означал, что теперь он получает преимущество, и он быстро двинулся вперед, извлекая для себя пользу из лютой вражды, которую война вызвала внутри Кремля.

С 15 по 17 января состоялся пленум Ленинградского обкома партии, Жданов был «освобожден» от поста секретаря, чтобы полностью сосредоточиться на работе в ЦК партии в Москве (он был также председателем финской контрольной комиссии). Вместо Жданова руководителем ленинградских большевиков стал Кузнецов, который через несколько месяцев уже работал в Москве вместе со Ждановым в Секретариате ЦК (ведал там органами госбезопасности, то есть контролировал Берию), а председатель горсовета Попков стал секретарем Ленинградского обкома. 1946 год был для Жданова самым удачным. Жданов стал вторым после Сталина человеком, Кузнецов, его сподвижник, мог командовать Берией, осуществлять за ним надзор, пресекать его интриги, а к середине года Жданов даже выставил Маленкова из Секретариата ЦК, может быть, обвинил его в сотрудничестве с предателем генералом Власовым, а может быть, использовал другие интриги, имевшие отношение ко Второй мировой войне.

Оружие, которое Жданов применял, поражало сразу в двух направлениях. Он положил начало целому периоду, который до сих пор называют «ждановщиной», – периоду гонений на выдающихся деятелей искусства и культуры. В качестве мишеней он избрал Анну Ахматову, истинного классика русской поэзии, и сатирика Михаила Зощенко: оба ленинградцы, подлинные наследники ленинградских традиций и петроградской высокой духовности[224].

Удар был нанесен в августе 1946 года. Созвали писателей Ленинграда, чтобы они изгнали из своей среды самых талантливых. Объявили, что Ахматова – блудница, Зощенко – подлец. И потускнела мечта о Ленинграде европейском, всемирном. Александр Штейн встретил Евгения Шварца в тот день, когда исключили из Союза писателей Ахматову и Зощенко. Ни Ахматовой, ни Зощенко не разрешили присутствовать и защищаться, и никто их не защищал. Шварц, больной, потрясенный теперь больше, чем всеми событиями блокады, говорить не мог. Да что могли сказать Штейн, или Шварц, или кто бы то ни было. Ленинград устоял против фашистов. Но устоит ли он против Кремля, трудно сказать.

Как всегда в России, первыми жертвами дикой политической борьбы стали писатели, деятели искусства.

Одним из лучших и старейших друзей Веры Кетлинской был Соломон Лозовский, закаленный старый большевик, в начале войны – официальный представитель советской прессы. Закончив роман «Блокада», над которым работала, когда пальцы леденели от холода и в соседней комнате лежал замерзший труп матери, Кетлинская дала его прочитать Лозовскому. Это был, по ее мнению, «один из самых кристально честных, идеологически надежных, добрых и демократических коммунистов». Он был восхищен созданной картиной жизни Ленинграда, но редакторы его мнения не разделяли. Лишь через три года книгу опубликовали, да так, что Лозовский ее не узнал. Он спросил: «Вы сдали другую рукопись или ту, что я читал?»[225] По словам Кетлинской, ее книга подверглась «холодной и горячей металлообработке», выбросили все «мрачное», «страшное», «отрицательное», все «пугающее», «деморализующее», «вызывающее тревогу». Вроде бы многое сохранилось, но исчез подлинный Ленинград.

Такая участь постигала всех, кто пытался искренне писать о Ленинграде, и лишь в деталях отличалась от тех трудностей, которые пережила Вера Кетлинская.

Ленинградская квартира Ольги Берггольц с годами превратилась в небольшой блокадный архив. Здесь были собраны ее рукописи начиная с первых дней войны; папки, одна за другой, просто были помечены двумя буквами: «н.о.» (не опубликовано). Среди них рукопись пьесы «Родилась в Ленинграде», ни один режиссер за нее не брался: отпугивала острота воспоминаний, подлинная человеческая боль, отраженная в них.

В число ленинградских писателей, не имевших возможности опубликовать или завершить произведения о блокаде, входили также: Сергей Хмельницкий (Кетлинская полагала, что, если бы он выжил, он мог бы создать лучший из всех романов), драматург Леонид Рахманов, прозаики Евгений Рысс и Николай Чуковский (его книга «Балтийское небо» так же сильно пострадала от руки цензора, как и «Блокада» Кетлинской).

События нарастали с ужасающей скоростью. За кремлевскими стенами в неясном полумраке ходы и контрходы быстро следовали друг за другом – незаметные для остальных, неуловимые. Жданов не смог уничтожить Маленкова, тот опять отвоевал позиции; в 1948 году, к началу лета, Жданов стал терять прежнее положение. Сталин поставил ему в вину отход маршала Тито от советского блока, когда единый монолит Восточной Европы, созданный Россией, впервые раскололся[226]. В июле и августе 1948 года очевидна стала победа Маленкова, а 31 августа 1948-го объявили о смерти Жданова[227].

И все быстро пошло в обратном направлении. Один за другим стали исчезать ленинградские руководители, выстоявшие блокаду: секретарь горкома Кузнецов, председатель горсовета Попков и остальные секретари; и директора крупных ленинградских предприятий; и почти все, кто близко соприкасался со Ждановым, в том числе H.A. Вознесенский, председатель Госплана; его брат A.A. Вознесенский, ректор Ленинградского университета; М.И. Родионов, председатель Совета Министров РСФСР; генерал-полковник И.В. Шикин, начальник политуправления, и много, много других – 20 тысяч человек, по-видимому, в одном лишь Ленинграде.

Но на этом чистка не закончилась. В то время висела на волоске и судьба Алексея Косыгина, впоследствии ставшего председателем Совета Министров СССР, в течение нескольких лет никто, включая его самого, не знал, уцелеет ли он. Маршала Жукова услали в Одессу на незначительную военную должность.

Исчезали сотни людей, к политике вообще непричастных. Ахматова близка была к гибели. Ее, правда, не арестовали (арестовали сына), зато лишили средств к существованию. Выжила она благодаря милосердию друзей и своей непоколебимой воле.

В 1949 году незаметно и без всякого уведомления публики закрылся Музей обороны Ленинграда, арестован был его директор, майор Раков, конфисковали два написанных им путеводителя по музею. Многие экспонаты исчезли в недрах НКВД и оттуда никогда уже не возвратились[228]. В 1957 году был открыт новый музей, здесь были собраны некоторые экспонаты прежнего музея, но далеко не все. По мнению Дмитрия Павлова, продовольственного директора блокадных дней: «Это лишь в незначительной мере отражает героический период, столь памятный для всего народа».

Не только музей исчез в 1949 году. Сине-белые предупреждения, красовавшиеся на Невском и Садовой, где было написано: «Граждане, в случае обстрела это наиболее опасная сторона», сохранились как напоминание о фашистских бомбардировках, но однажды в 1949 году идущие по Невскому граждане увидели маляров с кистями, которые старательно закрашивали все объявления. И некоторым ленинградцам казалось, что устраняют не объявления, устраняют из памяти 900 дней.

Все это совершалось в связи с «Ленинградским делом». Официальное его объяснение не обнародовано по сей день, хотя о том, что дело существовало, стало известно после «секретного доклада» Никиты Хрущева 24–25 февраля 1956 года.

«Ленинградское дело» – механика сложная, разработанная Маленковым и Берией в тесном сотрудничестве с самим Сталиным и его управделами генералом Поскребышевым. Цель «дела» – уничтожить ленинградскую партийную организацию и всех ее видных руководителей, которые были связаны с Ждановым; а по форме «дело» в общем походило на крупные чистки 30-х годов, то есть было направлено против множества видных деятелей партии, которых обвинили в нелепых преступлениях, включая измену и заговор.

Различные сценарии чисток сталинской эпохи начиная с 30-х годов и до самой смерти Сталина 5 марта 1953 года мало отличались друг от друга основной структурой, просто участвовали разные люди, а схема, голословные утверждения – все это лишь слегка видоизменялось, приспосабливаясь к отдельным историческим периодам. Главная разница между первыми чистками и теми, что проводились в конце 40-х – начале 50-х годов, была в том, что первые Сталин усиленно предавал огласке. Чистки 40-х и начала 50-х осуществлялись тайно, кроме так называемого «дела врачей», оглашение которого к моменту смерти диктатора лишь началось. Об их сути широкая публика не знала, хотя зачастую многим было известно, что проводится какая-то чистка.

«Ленинградское дело» необычно: о «заговоре», в связи с которым уничтожено столько руководящих работников, официально вообще не упоминали и, кроме того, с невероятными усилиями уничтожали исторические данные о событиях в Ленинграде, чтобы будущие поколения не узнали, что в действительности произошло в дни войны в частности, и особенно во время блокады.

Не только закрыли Музей обороны Ленинграда, но и конфисковали его архивы, а директора увезли в Сибирь. И не только художественная литература запрещалась вообще или кромсалась цензурой, прятали, арестовывали официальные документы: например, все документы Ленинградского совета обороны поместили в архивы Министерства обороны и ни один советский историк не имел к ним доступа, до сих пор они хранятся под грифом высшей секретности[229].

Еще в декабре 1941 года в Кировском и других районах Ленинграда были созданы комиссии для сбора фактов о блокаде, а в апреле 1943-го специальный отдел комитета партии начал готовить летопись блокады. Но ее так никогда и не опубликовали. В январе 1944 года Жданов распорядился издать сборник материалов о блокаде, там были статьи – его, секретарей горкома Кузнецова и Капустина, председателя горсовета Попкова. Но опять не издали. А двухтомный сборник, все же выпущенный (теперь он библиографическая редкость), почти ничего не содержал, кроме газетных вырезок. 18 января 1944 года профессору Орбели поручили подготовить материалы о достижениях ленинградских ученых в период блокады. В подготовленной рукописи была перечислена тысяча научных открытий, в авторский коллектив входило 480 человек. Не издали. Сохранились, возможно случайно, два пробных оттиска: один в архиве Академии наук, другой – в Ленинградской публичной библиотеке в личных бумагах геолога И.В. Даниловского. Был подготовлен всеобъемлющий труд о роли деятелей искусства и вообще интеллигенции в войне (еще сохранилась корректура), со статьями Дмитрия Шостаковича, композиторов O.A. Евлахова и Н.П. Будашкина, балерины Галины Улановой и многих других. Материал никогда не появился в печати.

Из памяти была вычеркнута ленинградская эпопея; насколько это физически возможно, создавались «провалы памяти», как у персонажей Оруэлла, и строительные кирпичики истории – официальные документы, статистика, воспоминания о том, что произошло, – уничтожались или конфисковывались. Никогда не были опубликованы материалы, оставшиеся после Жданова. Его личные архивы (если они еще существуют) недоступны, вероятно, засекречены. Нет даже открытого доступа к подшивкам ленинградских газет военного времени, и в советских публикациях редки ссылки на газеты блокадного периода. Подробные стенографические записи, столь присущие официальной сфере советской жизни, редко цитируются, по-видимому, тоже спрятаны или уничтожены.

Какие обвинения были предъявлены в «Ленинградском деле»? Уже сами эти принятые меры позволяют сделать вывод. Героизм Ленинграда превратили в нечто противоположное, все представили наоборот: Совет обороны Ленинграда якобы участвовал в заговоре с целью отдать город немцам. Руководителей Ленинграда обвинили в намерении взорвать город и потопить Балтийский флот! На самых разных должностных уровнях людям приписывали измену. Даже доблестное сопротивление ижорских рабочих в Колпине каким-то образом подключили к «делу». Могли обвинить Жданова и «ленинградскую группу» в сознательном стремлении вовлечь Россию в войну, чтобы способствовать ее разгрому и установить затем новый, некоммунистический режим с помощью нацистов. После войны «заговорщиков» обвинили, что они действовали в надежде захватить власть, перевести столицу в Ленинград из Москвы и установить новый режим при содействии иностранных держав, особенно, по всей вероятности, с помощью Англии[230].

Не важно, что в этих нелепых обвинениях не было ни слова правды, их использовали, чтобы устранить всех помощников Жданова и тысячи второстепенных должностных лиц. Их расстреливали, отправляли в лагеря.

Да, ничто в пору сталинских ужасов не сравнится с ленинградской блокадой и ее эпилогом – «Ленинградским делом». Блокада, по-видимому, обошлась городу в полтора миллиона человек. А потом «Ленинградское дело» уничтожило тысячи людей, уцелевших в дни, страшнее которых не знал ни один современный город.

И четверть века спустя великий город на Неве не залечил ран войны, еще остались рубцы, физические и моральные, – страшные последствия сталинских беззаконий. Начиная с убийства Кирова 1 декабря 1934 года неизгладимый след оставили дикие чистки 30-х годов, начало войны, 900 дней, «Ленинградское дело». И мечта о новом окне в Европу не сбылась. После Второй мировой войны Ленинград последним из российских городов был восстановлен, гораздо позже Москвы, Киева, Одессы, Минска и, конечно, Сталинграда.

Время не ослабило политической борьбы, связанной с ленинградскими событиями. Летом 1965 года в печать сдана была книга ленинградских воспоминаний, в которую входили некоторые записи, первоначально сделанные в период войны и в годы, предшествовавшие 1948-му. Три года цензура ее не пропускала, а когда книга в конце 1968 года наконец появилась в книжных магазинах, в ней выявились весьма неприятные пропуски, изменения, а кое-где – фальсификация[231]. В России ленинградцы еще не имели возможности обо всем свободно рассказать.

Но хоть чего-то в конце концов добились: в 1957 году опять возникли на Невском проспекте сине-белые надписи, опять они предупреждали прохожих: «Граждане, в случае обстрела эта сторона улицы наиболее опасна». Их бережно обновляют каждую весну. Ленинградцы очень дорожат связанными с этими надписями воспоминаниями. Рядом с Вечным огнем на Пискаревском кладбище на стене начертаны слова Ольги Берггольц:

Здесь лежат ленинградцы

Здесь горожане – мужчины,

женщины, дети,

Рядом с ними

солдаты красноармейцы.

Всею жизнью своею

Они защищали тебя, Ленинград,

Колыбель революции.

Их имен благородных мы здесь

перечислить не сможем,

Так их много под вечной охраной гранита.

Но знай, внимающий этим камням:

Никто не забыт и ничто не забыто.

Сталин умер. Умерли Жданов, Кузнецов, Попков, Говоров. И Ахматова, Зощенко, Шварц, Чуковский. Родилось новое поколение, позабыты имена Маленкова, Кулика, Мехлиса.

Навеки останутся в человеческой памяти эти 900 дней.

Примечания

1

Тимуриды – династия, правившая в Средней Азии в 1370–1507 годах. Основатель – Тимур (Тамерлан). – Примеч. пер.

2

Много было написано в связи с этим инцидентом; имеются противоречивые данные относительно того, когда именно дезертир перебежал в расположение советских войск. В оперативном журнале 90-го погранотряда сообщается, что 21 июня в 9 часов вечера четвертое отделение этой части задержало немецкого перебежчика. Он назвался Альфредом Лискофом, солдатом 222-го пехотного полка 74-й пехотной дивизии. Сдался добровольно у городка Владимир-Волынский, заявив, что немцам приказали начать наступление в 4 часа утра. Он об этом слышал от своего командира, лейтенанта Шульца, а также видел, как войска готовятся к наступлению. Информация была передана по прямому проводу майором Бычевским в Киев начальнику Погранвойск Украины и по радио – командованию 5-й армии в Луцк, а также во Владимир-Волынский – командирам 87-й пехотной дивизии и 41-й танковой дивизии. А.Б. Кладт (История в СССР. 1965. № 3) полагает, что Федюнинский имел в виду этого дезертира и перепутал дату. Никита Хрущев в своей «секретной речи» 25 феврали 1956 года упоминает дезертира, который доставил информацию в ночь нападения (возможно, того же Лискофа), и говорит, что информация была передана Сталину вечером 21 июня, но Сталин ее проигнорировал. Лискоф прославился в начале войны. Его заставили обратиться к немецким солдатам с призывом свергнуть гитлеровский режим. Были расклеены огромные плакаты – сбоку его портрет и рядом его заявление о том, что якобы у германских солдат подавленное настроение. Дмитрий Щеглов видел такие плакаты на улицах Ленинграда 28 июня (Щеглов Дм. В ополчении. М., 1960. С. 8).

3

Озабоченность Рокоссовского была не настолько глубокой, чтобы помешать ему наметить на конец недели, 21–22 июня, поездку па рыбалку. Но в последний момент на субботний вечер был назначен концерт в его штабе в Новоград-Волынске, поэтому он оказался на месте и смог предупредить командиров. Но им было приказано явиться в свои части лишь «после концерта» (Калинин Н.В. Это в сердце моем навсегда. М., 1967. С. 8–9).

4

Сообщалось о ряде подобных нападений, в том числе и в соединении Федюнинского. Григорий Бакланов описывает инцидент, возможно основанный на случае с Федюнинским, в своем романе «Июль 1941 года», но там это происходит не рано утром 22 июня, а скорее ночью 21 июня (Бакланов Г. Июль 1941 года. М., 1965. С. 114–115).

5

При чтении мемуаров Кузнецова создается впечатление, что инициатива объявления приказа о готовности № 2 принадлежала ему. Но как бы то ни было, он действительно издал 19 июня приказы о готовности № 2 не только для Балтийского флота, но также для Северного и Черноморского флотов. К.Л. Орлов утверждает, что приказ был издан Военным советом Балтийского флота (Орлов К.Л. Борьба за Советскую Прибалтику в Великой Отечественной войне 1941–1945. Т. 1. Рига, 1966. С. 52; Кузнецов Н.Г. Накануне. М., 1966. С. 109). Немцы к тому времени уже начали ставить минные заграждения в Финском заливе, но патруль Балтийского флота этого не обнаружил.

Опоздание с установкой минных заграждений было, по мнению вице-адмирала Н.К. Смирнова, причиной того, что от германских мин в Финском заливе погиб минный заградитель «Гневный» и получил повреждения крейсер «Максим Горький» (Смирнов Н.К. Матросы защищают Родину. М., 1968. С. 18).

6

Кузнецов несколько раз описывал этот вечер. В одном варианте указывается следующее время – 10 часов 30 минут, в другом – 11 часов вечера. Видимо, время приближалось к 11 вечера. Он пробыл с Тимошенко несколько минут, вернулся в свой кабинет и говорил с Трибуцем по телефону, когда было около 11 часов 30 минут (Кузнецов Н.Г. Перед войной // Октябрь. 1965. № 11; Его же. Перед великим испытанием // Нева. 1965. № 11; Его же. Страницы былого // Вопросы истории. 1965. № 4; Его же. Осажденный Ленинград и Балтийский флот // Вопросы истории. 1965. № 8; Его же. Накануне).

7

Очевидно, Кузнецов послал 2 телеграммы. Он приводит текст первой, простой срочный приказ: «СФ КБФ ЧФ ПВФ ДВФ боевая готовность № 1 срочно. Кузнецов». Начальные буквы обозначают Северный, Балтийский и Черноморский флоты, а также Пинскую и Дунайскую речные флотилии. Вторая телеграмма была подробнее, в ней говорилось: «В период 22 и 23 июня возможно внезапное нападение немцев. Нападение Германии может начаться с провокации. Наша задача не дать повода для какой-либо провокации, способной вызвать осложнения. Одновременно флотам и флотилиям быть в полной боевой готовности отразить внезапные удары немцев или их союзников. Приказываю: перейти на боевую готовность № 1, тщательно маскируясь. Категорически запрещается разведка в территориальных водах противника.

Без особого разрешения не предпринимать никаких других действий».

По свидетельству Пантелеева, в чьи обязанности входила передача приказа о боевой тревоге во все подразделения Балтийского флота, подтверждение о готовности № 1 было от всех получено к 13 часам 40 минутам в воскресенье. Кузнецов говорит, что на полуострове Ханко, балтийских базах и т. п. боевая готовность № 1 была объявлена за те 20 минут, в течение которых он говорил с Трибуцем (Октябрь. 1965. № 11. С. 167). Кузнецов также упоминает, что все флоты были приведены в боевую готовность № 1 к 4 часам ночи (Вопросы истории. 1965. № 8. С. 110). Отдельные сообщения показывают, что в Либаве и Вентспилсе боевая готовность № 1 была объявлена в 2 часа 40 минут утра. Как сообщал адмирал Головко, во всех подразделениях Северного флота боевая готовность была объявлена к 4 часам 25 минутам утра. В Севастополе, по сообщению Черноморского флота, была введена готовность № 1 к 1 часу 15 минутам утра, а во всех подразделениях к 2 часам. Дунайская флотилия рапортовала о введении готовности № 1 к 2 часам 22 минутам утра.

В официальной советской истории войны на Балтике сказано, что готовность № 1 была объявлена Кузнецовым по настоянию адмирала Трибуца, который, как там утверждается, в ночь на 21 июня неоднократно звонил Кузнецову, требуя введения этой чрезвычайной меры. Там же говорится (возможно, ошибочно), что более подробная телеграмма от Кузнецова была получена лишь к 2 часам 30 минутам и в ней были следующие слова: «…в понедельник 23 июня возможно внезапное нападение фашистской Германии, но возможно также, что это будет лишь провокация» (Азаров И.И. Осажденная Одесса. М., 1962. С. 12; Рыбалко Н. // Военно-исторический журнал. 1963. № 6. С. 63; Кузнецов Н.Г. // Нева. 1965. № 11. С. 157; Ачкасов В. // Военно-исторический журнал. 1963. № 5, С. 104; Локтионов И.И. Дунайская флотилия в Великой Отечественной войне. М., 1962. С. 15; Годлевский Г.Ф., Гречанюк Н.М., Кононенко В.М. Походы боевые. М., 1966. С. 81; Орлов К.Л. Там же. С. 52).

8

«Хозяин» – старое русское слово, означающее «помещик», «барин». Так называли крепостные своего владельца. Бюрократы обычно так называли Сталина.

9

Деканозов был много лет сотрудником госбезопасности, сподвижником Лаврентия Берии, начальника НКВД. В ноябре 1940 года ездил с Молотовым в Берлин на переговоры с Гитлером и Риббентропом, после этого стал советским послом в Берлине. Расстрелян вместе с Берией 23 декабря 1953 года.

10

В официальной советской истории приводится следующая цифра: 152 случая нарушения воздушных границ Советского Союза с 1 января 1941 года до начала войны (Поспелов П.Н. История Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941–1945. М., 1961. Т. 1. С. 479).

Командование Украинского и Белорусского военных округов сообщало о 324 случаях перелета через границу за период с 1 января до 20 июня 1941 года (Платонов В.В. Это было на Буге. М., 1966). Приводятся данные из газеты «Красная звезда» от 14 апреля 1965 года.

11

По словам Измаила Ахмедова, сотрудника госбезопасности, назначенного в берлинское посольство в мае, Деканозов в субботу получил донесение от агента о том, что нападение произойдет на следующий день, но велел сотрудникам не думать об этом и в воскресенье поехать на пикник (Даллин Давид. Советский шпионаж. Нью-Хейвен, 1955. С. 134).

Бережков не упоминает имени Деканозова, не говорит о его встрече с Вайцзеккером. Поскольку Деканозов был в 1953 году расстрелян, он как бы и вообще не существовал.

12

Самое последнее предупреждение поступило от него в среду, 18 июня.

13

Разговор Деканозова с фон Вайцзеккером состоялся лишь в 19 часов 30 минут вечера по берлинскому времени (по московскому времени – в половине двенадцатого). Деканозов сообщил о результате переговоров срочной телеграммой, которая не могла быть передана или расшифрована до часа ночи (или до 1.30). Обычно телефонная связь между Москвой и Берлином устанавливалась очень быстро, за 10–15 минут, максимум за полчаса. Но посольство обычно передавало свои донесения по телеграфу (Бережков В., личное сообщение, март 1968; Филиппов И.Ф. Записка о Третьем рейхе. М., 1966. С. 24).

14

Кузнецов указывает время: 2 часа дня. Тюленев лишь упоминает в своих мемуарах, что это было в субботу днем.

15

В мемуарах таких видных военных деятелей, как Тюленев, Кузнецов, Воронов и Жуков, это заседание не упоминается. Ничего о нем не сказано и в официальной советской истории. Буденный не указал, кто именно присутствовал на заседании (Буденный С., личное сообщение, июль 1967).

16

Многие советские источники подтверждают, что Буденного назначили командующим Резервными войсками и ему было приказано направить резервные армии к Днепровскому рубежу. О решении Политбюро от 21 июня сообщают В. Хвостов и А. Грылев (Коммунист. 1968. № 12).

17

Это подтверждается тем фактом, что 22 июня в 4 часа утра Молотов отправил Деканозову срочную телеграмму, в которой сообщалось содержание беседы Молотова с Шуленбургом и особо указывалось на необходимость задать Риббентропу или его заместителю те три вопроса, на которые не ответил Шуленбург: в чем причины неудовлетворенности Германии отношениями с Советским Союзом, какие существуют основания для слухов о надвигающейся войне между Советским Союзом и Германией, почему Германия не ответила на заявления ТАСС от 14 июня (Израэлян В.Л., Кутаков Л.Н. Дипломатия агрессоров. М., 1967. С. 184). Но возможности задать эти вопросы Деканозов так и не получил.

18

Другой заместитель наркома обороны, маршал Г.И. Кулик, направленный в Западный особый военный округ, прибыл в Белосток, в штаб 10-й армии, лишь в понедельник вечером 23 июня. Генералу И.В. Болдину тогда показалось, что он ошеломлен и растерян. Всего через несколько часов командующий армией генерал-майор М.Г. Хазилевич был убит, а 10-я армия фактически разгромлена.

19

Сначала эти линейные корабли, водоизмещением в 23 тысяч тонн, назывались «Петропавловск» и «Гангут». Их постройка (по итальянскому проекту, подвергшемуся изменениям) входила в строительную программу царского флота на 1909 год. Это было первое крупное строительство в Российской империи после поражения в войне с Японией в 1905 году. Корабли были оснащены двенадцатью 12-дюймовыми орудиями.

20

По мнению вице-адмирала Н.К. Смирнова, начальника политуправления Балтийского флота, у Либавы не было ни оснащения, ни сил, чтобы дать отпор немцам (Смирнов Н.К. Матросы защищают Родину. М., 1968. С. 20).

21

Хронометраж событий, происходивших в ночь с 21 на 22 июня, оставляет желать лучшего: в разных вариантах своих мемуаров Кузнецов указывает разное время. Например, вице-адмирал Азаров утверждает, что услышал первые залпы зениток в Севастополе в 3.30 утра. Дежурный офицер Рыбалко приурочивал первые разрывы к 3.13. Адмирал Кузнецов, очевидно на основании записей Рыбалко, определяет, что немецкие самолеты прилетели в 3.07. У Октябрьского на то, чтобы связаться с Москвой, ушло, вероятно, не менее 10 минут. Видимо, Кузнецову позвонили из Севастополя где-то около 3.30 утра.

22

Маршал Буденный это оспаривает; по его словам: «Любой маленький ребенок знал, что немцы готовят войну. Если бы Сталин в это не верил, зачем бы меня назначили командующим Резервной армией за 9 часов до войны?» Он также утверждает, что и речи не может быть о том, что сообщениям о бомбежке не верили. Он услышал об этом в 4 часа утра и позвонил адмиралу Кузнецову, чтобы получить информацию. А насчет того, что к Сталину было трудно дозвониться, то, конечно, все пытались поговорить с ним и на часть звонков отвечали поэтому дежурные офицеры (Буденный С., личный разговор, июль 1967).

23

Доставка телеграммы о введении боевой готовности потребовала от одного до двух часов. По-видимому, в армию телеграмма шла дольше. Так предупреждение прибыло в Кобрин, в штаб 4-й армии, лишь примерно в половине шестого утра. В одном из источников утверждается, что телеграммы были отправлены в 11 часов 45 минут вечера, а дальнейшая задержка связана с тем, что они были зашифрованы.

24

Как утверждают авторы официального труда, опубликованного к 50-летию советских вооруженных сил, командующим пограничными военными округами было приказано с 14 до 19 июня привести пограничные войска в боевую готовность, а 19 июня замаскировать аэродромы и военные объекты. Но ни источник, ни текст приказа не приводятся. В воспоминаниях боевых командиров и в оперативных журналах отмечено, что, когда перед самой войной делались попытки перейти на более высокую степень готовности, Москва сразу же выражала резкое, серьезное недовольство (50 лет Советских Вооруженных Сил СССР / Под ред. В.Д. Иванова. М., 1967. С. 250). В. Хвостов и А. Грылев (см. выше) утверждают, что пограничные войска были направлены на боевые позиции 19 июня.

25

Подразделение одной немецкой армии перехватило донесение, переданное советскими полевыми средствами связи: «Подвергаемся обстрелу. Что делать?» Штаб ответил: «Вы с ума сошли! Почему ваше сообщение не зашифровано?» (Эриксон Джон. Советское Верховное командование. Лондон, 1962. С. 587).

26

И. Павлов, который на совещаниях «большой тройки» в период Второй мировой войны был главным переводчиком Сталина, сопровождал Деканозова в качестве переводчика. В личной беседе с д-ром Гебхардтом фон Вальтером, тогда секретарем германского посольства в Москве (в 1967 году – послом Западной Германии в Москве), он через 25 лет продолжал утверждать, что, по мнению русских, предупреждение Шуленбурга было попыткой «шантажа». Вальтер присутствовал при беседе Деканозова с Шуленбургом и вспоминал, что на следующий день после этой роковой беседы ему позвонил Павлов и спросил: «Что имел в виду посол?» Вальтер ответил, что посол имел в виду то, что сказал (Гебхардт фон Вальтер, личный разговор, 16 июня 1967).

27

Текст взят из архивов германского министерства иностранных дел. Приводятся слова Хильгера о том, что это не совсем тот текст, который был получен в Москве. Но другого текста обнаружить не удалось (Документы германской иностранной политики. Серия «А», том 12. С. 1063).

28

Когда Шуленбург и Хильгер находились в Кремле, Вальтер собрал в посольстве часть сотрудников, затем поехал на вокзал ждать прибытия транссибирского поезда, чтобы отвезти в посольство группу немцев, ехавших этим поездом. Но пока он ждал, подошел сотрудник НКВД и вежливо попросил вернуться в германское посольство. Вальтер подчинился, и русские не стали его сопровождать.

К немецким дипломатам во время их пребывания в Москве относились вежливо. А к советским дипломатам в Берлине и во всей Германии отношение было не просто грубым, но и жестоким (Гебхардт фон Вальтер, личный разговор, июль 1967).

29

По плану Мерецков должен был 14 января представить в Наркомат обороны анализ военных учений. Но внезапно позвонил Сталин и назначил обсуждение в Кремле на день раньше. У Мерецкова были неполные данные, отрывочные записи, отсюда, естественно, сбивчивость выступления. Неясно, почему изменили первоначальный план, была ли это политическая уловка Сталина или интриги какого-то другого лица в Кремле. Сразу же (14 января) Жукова назначили вместо Мерецкова, а официальное сообщение отложили до 12 февраля (Еременко А.И. В начале войны. М., 1964. С. 45; Кузнецов // Октябрь. 1965. № 11. С. 149; Казаков М.И. Над картой былых сражений. М., 1965. С. 61–66). Маршал Баграмян ошибается, утверждая, что в газетах 15 января сообщалось о назначении Жукова, видимо, его подвела память (Военно-исторический журнал. 1967. № 1. С. 55).

30

Первой публикацией, в которой есть ссылка на то, что нацисты готовят войну на Востоке, явилась запись в дневнике Гальдера от 22 июля 1940 года.

31

Вскоре после этого германский разведывательный самолет сделал вынужденную посадку около Либавской гавани. Самолет взяли на буксир, пилота накормили обедом, снабдили горючим и отправили, сердечно с ним попрощавшись, – все в соответствии с особым предписанием, полученным из Москвы (Орлов К.Л. Там же. С. 36).

32

Черчилль составил краткое, завуалированное предупреждение и хотел, чтобы Криппс передал его лично Сталину. Предупреждение это и сопровождавшие его указания были отправлены Иденом в Москву через несколько дней после 5 апреля. Но Криппс указаний не исполнил и 12 апреля сообщил в Лондон, что послал на ту же тему длинное личное письмо Вышинскому. Если бы он передал послание от Черчилля, это, по его мнению, лишь создало бы путаницу. После обмена мнениями, который некоторое время происходил между Черчиллем, Иденом и Криппсом, послание Черчилля было наконец передано Вышинскому для Сталина 19 апреля. А 23 апреля Вышинский подтвердил, что передал его Сталину. После этого ничего не было слышно, и неизвестно, дошло ли до Сталина сообщение, но, по-видимому, оно дошло до Гитлера. 22 апреля германское посольство в Москве получило особо секретное уведомление от германского министерства иностранных дел о содержании послания Криппса и о дате его отправки – 11 апреля. Очевидно, у немцев имелся осведомитель в советском Наркомате иностранных дел или, может быть, в советском посольстве в Берлине, которое могло знать о письме Криппса (Черчилль. Великий союз. Бостон, 1950. С. 356–361; Документы германской внешней политики, с 1918 по 1945 г… Серия «Д», том 12а. С. 604).

33

Договор был подписан в 1 час 30 минут ночи в Москве 6 апреля. Немцы напали на Югославию в 7 утра 6 апреля. Возможно, сознавая неизбежность нападения немцев, договор был датирован 5 апреля (Кэссиди Генри С. Московский меридиан. Кембридж, 1945, С. 10).

34

Согласие (фр.).

35

Это изложение речи Сталина было получено Александром Вертом из советских источников, и оно близко совпадает с некоторыми другими оценками сталинских взглядов. Например, Сталин говорил в октябре 1941 года лорду Бивербруку, что никогда не сомневался в неизбежности войны, однако надеялся отсрочить ее на шесть месяцев или вроде того. А Маргарит Борк-Уайт, находившаяся в Москве в мае 1941 года, слышала, что тема сталинской речи называлась: «Германия – наш подлинный враг». Она обнаружила, что слухи об этой речи широко распространялись по Москве. Советская цензура уничтожала всякое упоминание на эту тему, и, по словам Борк-Уайт, одного корреспондента выслали в неделю за рассказ об этой истории. Предположение о «новом компромиссе» входило в сведения, добытые немецким корреспондентом «ДНБ»; сообщение об этом было передано германским посольством в Берлин 4 июня. И некоторые советские комментаторы полагают, что полет Рудольфа Гесса из Германии в Англию 8 мая 1941 года имел целью дезориентировать Сталина, усилив каким-то образом его «англофобию» (Верт Александр. Россия в войне 1941–1945 гг. Нью-Йорк, 1965. С. 122–123; Гильгер Густав и Мейер Альфред Г. Несовместимые союзники. Нью-Йорк, 1953. С. 330; Нацистско-советские отношения, 1939–1941 гг. Вашингтон, 1948. С. 337; Г. и С. Кэссиди. Московский меридиан. Кембридж, 1945. С. 2; Борк-Уайт Маргарит. Снимается русская война. Нью-Йорк, 1942. С. 31; Документы о немецкой внешней политике. Серия «Д», т. 12. С. 964).

36

Великая Отечественная война Советского Союза, 1941–1945. М., 1965. С. 58. В «Обзоре» ошибочно указана дата обсуждения – 17 июня 1941 года, и сообщается, что спор произошел между Маленковым и Кузнецовым.

37

Кравченко пришел к выводу, что «культ личности» отрицательно влиял на военную подготовку СССР в течение всего предвоенного периода. Производство новой военной техники сильно задерживалось. Например, в 1940 году Германия построила 10 250 самолетов новой конструкции; Англия – 15 тысяч. А СССР – только 64 самолета Як-1, 20 – МиГ-3 и 2 – Пе-2. В 1940 году было произведено всего лишь 2794 танка, в основном старых образцов – Т-26 и БТ. 60-тонных КВ и Т-34 построили только 243. Производство 45-мм противотанковых орудий было отложено, 57-мм орудия еще не были пущены в производство. Появились лишь 2760 противотанковых орудий (Кравченко Г. // Военно-исторический журнал. 1965. № 4. С. 37). В первой половине 1941 года производство танков Т-34 возросло до 1110, согласно данным И. Кравченко (Военно-исторический журнал. 1966. № 10. С. 48). В первой половине 1941 года было произведено 1946 самолетов МиГ-3, Як-1 и ЛаГГ-3, а также 458 Пе-2 и 243 штурмовика Ил-2 (Яковлев А. Цель жизни. М., 1966. С. 239).

38

Роман Александра Розена «Последние дни недели» (М., 1963) широко освещает этот вопрос. Советский критик А. Плоткин пишет, что книга Розена вполне подтверждается фактами истории (Плоткин А. Литература и война. М. – Л., 1967).

39

13 июня генерал М.И. Казаков, летевший из Ташкента в Москву, увидел, как внизу по Транссибирской магистрали один за другим идут на запад поезда. Они перевозили войска. Не из Средней Азии, где находился его округ; значит, идет крупномасштабное передвижение войск из Восточной Сибири или Забайкалья. На следующий день его догадка подтвердилась, он встретил в Наркомате обороны генерала Лукина, командующего Забайкальским военным округом (Казаков М.И. Там же. С. 68).

40

М. Колесников приводит дату передачи этого сообщения – 17 июня (Таким был Рихард Зорге. М., 1965. С. 171). Донесение Зорге было передано Сталину (Поспелов П.Н. Великая Отечественная война Советского Союза, 1941–1945. М., 1965. С. 58).

41

В исследовании советского Министерства обороны о роли коммунистической партии во Второй мировой войне прямо говорится, что у Сталина были отличные, подробные разведданные о сроках начала войны. Он их просто игнорировал. Министерство обороны подтверждает, что маршал Жуков и другие ответственные военные руководители также игнорировали эти данные (Шляпин И.М., Шварев М.А., Фомиченко И.Я. Коммунистическая партия в период Великой Отечественной войны. М., 1958. С. 42).

42

Генерал Баграмян возглавлял штаб, выехавший в Тернополь из Киева утром 21 июня, и так был занят, что на газеты не хватало времени. В пути он просмотрел военную газету «Красная звезда» – ничего, вызывающего беспокойство. Очень, однако, тревожили донесения с границы. 22 июня около 5 часов утра его колонна проходила через Броды. В это самое время немецкие самолеты бомбили аэродром. Штабной отряд, попав дважды под бомбежку, прибыл наконец в Тернополь между 6 и 7 часами утра (Военно-исторический журнал. 1967. № 3. С. 61).

43

Вице-адмирал В.Н. Ярошенко вспоминает, что в середине июня командующий Черноморским флотом адмирал Ф.С. Октябрьский, посетив морской арсенал в Николаеве, предупреждал там командиров об угрозе и возможности войны (Ярошенко В.Н. Лидер «Ташкент». М., 1966. С. 22).

44

Генерал Казаков был, однако, очень удивлен, узнав, как нарком Тимошенко и генерал Жуков провели вечер 18 нюня: вместо того чтобы решать срочные проблемы обороны, они смотрели длинный и слабый немецкий документальный фильм.

Через 2 дня, 20 июня, генерал П.И. Батов был приглашен к Тимошенко и получил новое назначение – возглавить сухопутную оборону Крыма. До Батова доходило много разговоров и слухов о подготовке немцев к нападению, но Тимошенко его заверил, что на границе обстановка опасности не представляет, что Батов зря тревожится. Ни специальных указаний, ни распоряжений на случай войны, никаких планов о взаимодействии с флотом и о подготовке Крыма к военным действиям Батов не получил. «Это было 20 июня 1941 года», – вспоминает он как бы с грустной усмешкой (Батов П.И. В походах и боях. М., 1966. С. 7). С другой стороны, 19 июня генерал С.И. Кабанов, командир советской базы на Ханко, взятой в аренду финской территории, узнал, что советский военный атташе в Хельсинки и советский политический представитель внезапно вывезли свои семьи, жившие возле Ханко на загородной вилле. Он правильно догадался, что они так действовали оттого, что были уверены в неизбежности войны (Смирнов Н.К. Матросы защищают Родину. М., 1968. С. 16). Адмирал Н.Г. Кузнецов утверждает, что советский разведчик в Финляндии С.И. Зотов 19 июня предупредил Кабанова об угрозе нападения немцев (Октябрь. 1968. № 8. С. 164).

45

Стратегическое развертывание войск для прикрытия советских границ осуществлялось по планам, разработанным осенью 1940 года Генеральным штабом. Но очень крупное передвижение к Западной Двине и Днепру планировалось закончить лишь во второй половине июля. К тому времени Красная Армия уже вела ожесточенные бои под Смоленском (Иванов В. // Военно-исторический журнал. 1965. № 6. С. 80; Кородинов П. // Военно-исторический журнал. 1965. № 10. С. 30). Генерал С.М. Штеменко сообщает, что 5 армий было переброшено из тыловых в западные районы: 25-я во главе с генералом Ф.А. Ермаковым, 20-я под командованием генерала Ф.Н. Ремизова, 21-я под командованием генерала Г.Ф. Герасименко, 19-я Конева и 16-я Лукина (Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1968. С. 26). В. Хвостов и А. Грылев (см. выше) утверждают, что 26 апреля командующим Забайкальским и Дальневосточным округами было приказано готовить к отправке на запад механизированный и два пехотных корпуса.

46

И.Ф. Филиппову, корреспонденту ТАСС, об этих слухах говорил во второй половине мая редактор «Националь цайтунг» Шнейдер.

47

Ярлык (от тюрк. «ярлэк» – повеление, приказ) – льготные грамоты монголо-татарских ханов Золотой Орды. – Примеч. пер.

48

Маршал A.M. Василевский отмечал: чем больше поступало данных о подготовке немцев к войне, тем упрямее Сталин отрицал их достоверность (Брагин М. // Новый мир. 1961. № 9. С. 268).

49

А. Яковлев, один из ведущих создателей советской военной авиации, заместитель наркома авиационной промышленности, пишет в момент начала войны: «Совершенно непонятно, почему запретили нашим войскам (по приказу Тимошенко в 7.15 утра) переходить границу без особого разрешения». Приказ, по его мнению, «более чем осторожный, просто сбивающий с толку… Почему запретили воздушным силам переходить в атаку над немецкой территорией дальше 100–150 км от границы? Война уже началась, но командование не знало, что это: единичный случай? ошибка немцев? провокация? Не говоря уже о том, что приказ наркома был чрезвычайно запоздалым и не соответствовал тому, что происходило на фронте» (Яковлев А. Цель жизни. М., 1966. С. 240).

50

Д-р Гебхардт фон Вальтер, германский посол в Москве, а в то время секретарь посольства, считает немыслимым, чтобы войну начали немецкие генералы без приказа Гитлера. В той же мере невозможно, по его мнению, чтобы русские пытались вступить в контакт с Германией через Японию. Одновременно фон Вальтер не сомневается, что Сталин был до конца уверен в стремлении Гитлера его шантажировать, в том, что войны можно избежать (Д-р Гебхардт фон Вальтер, личная беседа, 16 июня 1967).

51

В советской историографии вопрос о сталинском руководстве в последние месяцы перед началом войны, о подлинной мере его ответственности за ужасающие ошибки в политике и в оценке разведданных – один из самых болезненных. Настолько болезненный, что ясно показывает, как много все еще значит Сталин и его руководство в кремлевской политике. Например, Майский в мемуарах, опубликованных в журнале «Новый мир» (1964. № 12), открыто говорил о своих сомнениях насчет Сталина и о своем разочаровании в его политике. Но в книжном варианте мемуаров, изданном через шесть месяцев, высказывания Майского о сталинском руководстве исчезли. А рассказ Майского о трудном вымученном выступлении Сталина по радио 3 июля 1941 года подвергся цензуре (Майский И.М. Воспоминания советского посла. М., 1965. С. 140–147).

Из описания адмирала Н.Г. Кузнецова исчез рассказ о смятении, которое охватило Сталина. Сравните публикации 1965 и 1968 годов (Октябрь. 1965. № 11 и Октябрь. 1968. № 8).

Еще удивительней некоторые расхождения в работах одного из способнейших советских историков – А.М. Некрича. Он в 1966 году опубликовал подробное исследование событий, происходивших до 22 июня 1941 года. В этой книге под названием «1941, 22 июня» он говорил о предупреждениях, данных разведки, о растущей тревоге боевых командиров по поводу роста фактов, подтверждающих, что Гитлер готовит нападение. Он приходит к выводу, что Сталин постоянно игнорировал эти свидетельства и продолжал делать вид, что нападения не может быть до осени 1941 или весны 1942 года. Работа Некрича была одобрена в журнале «Новый мир» (1966. № 1. С. 260), названа «ясной, умной, интересной», ее весьма рекомендовали широкой публике. Она была опубликована при содействии Института марксизма-ленинизма, головного марксистского исследовательского института. Ее перевели в других восточноевропейских странах, где о ней отзывались восторженно. А затем, после разгромной дискуссии, организованной под эгидой Института истории в Москве, Некрича исключили из коммунистической партии в июне 1967 года, а работу подвергли жесточайшей цензурной правке. Ясно было, что спустя 25 лет после описанных в книге событий действия и противодействия периода 1940–1941 годов по-прежнему имеют большое значение для современной советской политики.

52

В ночь с 21 на 22 июня немцы заминировали ленинградские территориальные воды. «Рухно» стал одной из первых жертв. Торговый флот еще не предупредил ни лоцманов, ни капитанов о возможности боевых действий со стороны немцев.

53

«Учебные» занятия по гражданской обороне были назначены ленинградским командованием ПВО в 10 утра в воскресенье. Приказ отдал полковник Е.С. Лагуткин, поскольку получить указания от Главного управления ПВО из Москвы не удалось, Управление ПВО входило в Наркомат внутренних дел, которым руководил Берия, Лагуткину приказали действовать по своему усмотрению. И чтобы дать возможность зенитным частям занять свои посты, он объявил «учебную» тревогу (На защите Невской твердыни. № 11).

54

По некоторым советским оценкам, дивизий было 42 или 43, их численность – 725 тысяч человек, танков – 500, орудий – 12 тысяч, самолетов – 1200.

В своей книге «Ленинград в блокаде» (М., 1958) Д.В. Павлов приводит цифру 300 тысяч человек и 29 дивизий; в весьма авторитетном источнике, книге «На защите невской твердыни» (с. 37), говорится о 29 дивизиях, в том числе 3 танковых и 3 моторизованных. В книге A.B. Карасева «Ленинградцы в годы блокады» (М., 1959. С. 30) упоминается уже 43 дивизии, в том числе 7 танковых и 6 моторизованных, общей численностью в 700 тысяч человек. В немецких источниках содержится цифра – 28 дивизий (Орлов К.Л. Там же. С. 40).

55

Долговременные огневые сооружения. – Примеч. пер.

56

Авторитетный советский источник, где рассматривается операция в Прибалтике, приводит следующие данные о превосходстве немцев: в пехотных дивизиях– 1,66 на 1; в бронетанковых войсках – 1,3 на 1; по числу орудий – 1,8 на 1; по числу самолетов – 1,37 на 1 (Орлов К.Л. Там же. С. 40).

57

По данным Джона Эриксона (в книге «Советское Верховное командование»), у Кузнецова было 28 стрелковых дивизий, 3 механизированных корпуса, 4 кавалерийские дивизии, 7 механизированных бригад, 1000 танков.

Павлов (Там же. 3-е изд. С. 10) приводит следующие цифры: 12 стрелковых дивизий, 2 моторизованные, 4 бронетанковые. Орлов (Там же. С. 40) упоминает 22 дивизии, включая отдельную стрелковую бригаду.

58

В 1944 году генерал Морозов по счастливой случайности нашел дочь.

Она пробралась в Латвию и там пережила немецкую оккупацию (Гусев Б., Матвеев Д. Смерть комиссара, М., 1967. С. 84).

59

Типичный случай. Полковник И. Людников, командир 200-й стрелковой дивизии, форсированным маршем переводил свою дивизию на позицию в 6—10 километрах северо-западнее Ковеля. 22 июня около полуночи в небе раздался гул тяжелых самолетов. В 3 часа 40 минут ночи севернее его колонны появилось звено немецких самолетов – 19 «Юнкерсов-88». Ясно видна была черная свастика на крыльях. Около 4 часов ночи он услышал на западе сильную стрельбу, и через 5 минут девять «Юнкерсов-88» атаковали его 661-й полк. Никаких указаний у Людникова не было. Он отвел войска в укрытие и запретил вести огонь по самолетам без специального разрешения. К 6 часам утра удалось добраться до расположения 31-го корпуса, но его командир, генерал-майор А.И. Лопатин, также не имел инструкций. Весь день Людников ждал приказов. Но их не было (Людников И. // Военно-исторический журнал. 1966. № 9. С. 67–69).

60

Велевитнев Р., Лос А. Крепость без фортов. М., 1966. С. 27. В другом источнике названа другая дата встречи – 20 июня (На страже морских горизонтов. М., 1967. С. 146).

61

Генерала Коробкова сняли с должности 8 июля, а через несколько дней расстреляли за то, что он позволил немцам уничтожить свою армию.

62

Самого Мерецкова Хрущев называл в числе командиров, пострадавших от репрессий, но в точности неизвестно, произошло это в 1937 году по возвращении из Испании или позже. К 1938 году Мерецков занимал уже хорошее положение, и его назначили командующим Ленинградским военным округом. Роберт Конквест ошибочно указывает, что Мерецкова освободили из тюрьмы в 1939 году (Конквест Роберт. Большой террор. Нью-Йорк: Макмиллан, 1968. С. 486).

63

Но в октябре 1941-го, а затем снова летом 1942-го некоторых командиров Красной армии, еще остававшихся в лагерях, расстреливали по распоряжению Сталина, возможно, в панике из-за неудач на фронте. После «допроса» в 1938 году маршал Рокоссовский лишился ногтей на одной руке.

64

Мемуары Ванникова сначала запретили, но потом, после крайне тенденциозной переработки напечатали (Вопросы истории. 1968. № 10. С. 116).

65

Дегтярев был выпущен из лагеря как раз вовремя: в составе 54-й армии он принимал затем участие в защите дороги, по которой шло снабжение Ленинграда.

66

После апрельского обсуждения Финской кампании маршал Тимошенко сменил маршала Ворошилова на посту народного комиссара. ЦК создал специальную комиссию во главе со Ждановым и Н.А. Вознесенским, руководителем Госплана, в задачи которой входило укрепление армии, повышение ее бдительности, боеспособности, сознательности (50 лет Советских Вооруженных Сил СССР. С. 244).

67

Полковник Б.В. Бычевский, начальник инженерных войск Ленинградского округа, в одном случае указывает, что Попов около 10 утра в воскресенье вернулся на командный пункт, в другом случае упоминает о приказах, которые Попов отдал в день возвращения, 23 июня. Если бы Попов был в Ленинграде, он бы наверняка присутствовал на заседании совета, которое началось не ранее 1 часа дня. В материалах об истории ленинградской партийной организации имеются сведения, что он отсутствовал и вместо него председательствовал генерал Пядышев (На защите невской твердыни. С. 16).

68

Действительно, работы велись в широком масштабе. К весне 1941 года ими были заняты 135 714 человек, составлявшие 84 специальных строительных батальона, 25 строительных полков, 201 саперный и строительный батальоны и т. д. Но к началу войны менее 1000 из 2300 основных артиллерийских окопов были достроены или оборудованы (рецензия на книгу Н.А. Анфилова «Начало Великой Отечественной войны». М., 1963 // Военно-исторический журнал. 1963. № 8. С. 84).

69

Майский в Лондоне был поражен тем, что добиться ответа от Наркомата иностранных дел невозможно.

70

Маршал Андрей Гречко в первые 12 дней войны работал в Генеральном штабе. В его обязанности входило фиксировать все текущие изменения на свободной оперативной карте – задача нелегкая. Он пишет, что генерал Жуков, тогдашний начальник Генерального штаба, часто приходил в оперативный отдел, изучал карту, затем вез ее в Ставку «на доклад к Сталину». Но на деле вряд ли в этот период Сталин участвовал в принятии Ставкой решений (Военно-исторический журнал. 1966. № 6. С. 12). В новом варианте воспоминаний, опубликованном в 1968 году, неправдоподобным кажется утверждение Кузнецова, что Сталин «энергично» работал 22 и 23 июня, что на заседании в Кремле 24 июня он видел Сталина (Октябрь. 1968. № 8. С. 138).

71

Впервые Сталин «обратился к народу» 3 июля по радио в необычное для таких сообщений время – в 6 часов 30 минут. Британскую группу он принял 12 июля, это была первая встреча с иностранцами со времени начала войны (Кэссиди. Там же. С. 57–66).

72

Несомненно, Жданову очень повредило то, что его не было ни в Москве, ни в Ленинграде. К тому времени, когда он вернулся с отдыха, основные решения были, по-видимому, уже приняты.

73

Первоначально планировалось начать мобилизацию только в ночь с 22 на 23 июня. Однако на мобилизационные пункты пришло столько людей, что во многих местах пришлось начать запись уже вечером 22 июня. На помощь военкоматам партия направила 14 тысяч комсомольцев для работы по мобилизации (На защите Невской твердыни. С. 17–18).

74

Данные об эвакуации не одинаковы. В одном источнике указано, что общее число детей, вывезенных из города, – 235 тысяч, из них в близлежащие районы выехало 164 тысячи (Там же. С. 25, 49).

75

При чтении одного материала (Костюченко С., Федоров Ю., Хренов И. Создатели грозных танков // Звезда. 1964. № 5. С. 168) возникло впечатление, что Зальцман и Котин поехали на Урал по распоряжению Сталина, вернулись в Москву через два дня и Сталин предложил эвакуировать завод. Приводятся и слова Сталина: «Вы не сможете все равно работать (в Ленинграде), когда начнутся воздушные налеты и артобстрел». На самом деле беседа со Сталиным, вероятно, произошла не в июне, а гораздо позже, скорее всего в конце июля или в августе. В этом источнике указано, что Зальцман и Котин были против эвакуации, считая ее преждевременной, и что Сталин согласился вопрос отложить. Однако нет никаких подтверждений, что Сталин участвовал в принятии каких-либо решений в период с 22 июня и примерно до начала июля.

76

Бычевский пишет об отъезде Жданова на отдых 19 июня, однако не приводит точной даты его возвращения. Из контекста можно понять, что вернулся Жданов 27 июня. В соответствующих советских документах нигде не упоминается, что Жданов участвовал в принятии решений, которое состоялось в Ленинграде до 27 июня. В работе «На защите Невской твердыни» (в дальнейшем обозначается как «Н.з.»), весьма подробной, первое упоминание о присутствии Жданова в Ленинграде относится лишь к 27 июня (с. 15).

77

Когда после полуночи 22 июня в Кингисеппе сообщили о введении боевой готовности № 1, майор Павловский спросил своего командира, генерала Елисеева, не обострились ли отношения с немцами, тот резко ответил: «Ты понимаешь, что говоришь? Прекрати! Слово не воробей».

78

Цифра 5000 за 1939–1940 годы приводится в «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза», т. 1. «Красная Звезда» приводит ту же цифру за период 11 месяцев до начала войны (14 мая 1965) (Платонов В.В. Это было на Буге. М., 1966. С. 24).

79

Шкирпу холодно встретили на Вильгельмштрассе, когда позже, днем 23 июня, он сообщил об этих достижениях. Ему предъявили претензии, почему он не посоветовался с министерством иностранных дел, а когда он виновато заметил, что 19 июня посылал меморандум с изложением всего плана, гнев немцев не поубавился.

В конце концов они не позволили создавать в каком-либо из Прибалтийских государств самостоятельное или марионеточное правительство (Документы о германской внешней политике, 1918–1945. Серия «Д», т. 13).

80

Дрозд умер зимой 1941/42 года. Произошла необычайная авария; на пути из Кронштадта в Ленинград его машина попала в воронку от бомбы, и он утонул (Кузнецов // Октябрь. 1968. № 8. С. 170).

81

«Теперь нетрудно заметить, что решение Главного командования советской армии, принятое вечером в первый день войны, не соответствовало подлинному положению. Более того, оно просто не обеспечивало сосредоточения сил и осуществления сложных операций», – пишет генерал-майор П. Коркодинов, консервативный, серьезный военный критик (Военно-исторический журнал. 1965. № 10. С. 33). Главное командование из-за нарушения связи имело весьма неполную картину положения на фронте (Штеменко С.М. Там же. С. 28–29).

82

Лелюшенко Д.А. Заря победы. М., 1966. С. 4–28. В других источниках – 98 танков и 120 орудий (Орлов К.Л. Там же. С. 90).

83

Агафонов В.П. Неман! Неман! Я – Дунай. М., 1967. С. 36–37.

Согласно другому источнику, 20 нацистских самолетов кружили над штабом во время этого звонка. Когда вызов был отклонен, они исчезли (Гусев Б. Смерть комиссара. М., 1967. С. 88).

84

Генеральный штаб в 1940 году предложил убрать все основные склады снабжения из Белоруссии и других передовых районов и разместить их за Волгой. Сталин это не разрешил и велел сосредоточить склады в пограничных округах (Некрич А.М. Там же. С. 84).

85

В разных советских источниках данные о числе добровольцев немного различаются. Например, Карасев указывает, что женщин-добровольцев было через один месяц 27 тысяч. В другом источнике указано, что общее количество добровольцев составило 200 тысяч, возможно, имеются в виду не принятые, а скорее всего – подавшие заявления (Малкин В., Лихомаров М. // Военно-исторический журнал. 1964. № 1. С. 17). В книге «Ленинград в Великой Отечественной войне» (с. 51) приводится общее число добровольцев на 7 июля – 110 тысяч.

86

Бывшее название г. Светлогорска. – Примеч. пер.

87

В разных источниках приводятся разные цифры. В. «Н.з.» (с. 69) дается общая цифра – 12 102, также и в книге «900 героических дней» В этой книге (с. 51) приводится общее число коммунистов – 1255 и комсомольцев – 1015. Тем не менее С. Костюченко и его соавторы в официальной истории Кировского завода указывают цифру 11 584, в том числе 1285 коммунистов и 1196 комсомольцев. Они впервые опубликовали эти цифры в журнале «Нева» (1964. № 11. С. 170) и затем повторно без изменений – в «Истории Кировского завода» (М., 1966. С. 97). Различия незначительны, однако проливают свет на трудность установления точных данных, связанных с блокадой Ленинграда. Например, в работе «Вторая мировая война» (с. 150) приводятся цифровые данные Наркомата обороны: общее количество – 10 431, из них 3493 – коммунисты и комсомольцы, те же цифры в работе «Ленинград в Великой Отечественной войне» (с. 54). Карасев (с. 4) дает общую численность 2-й дивизии – 9210, ту же цифру приводит «Ленинград в Великой Отечественной войне» (с. 705). «Н.з.» приводит другую цифру – 8751. Имеются противоречия в цифрах, касающихся батальонов по поддержанию общественного порядка. Так, Карасев (с. 48) дает их численность: 17 167 человек на 79 батальонов к 5 июля. «Н.з.» дает цифры – 168 батальонов, насчитывающих 36 тысяч человек, в том числе 10 тысяч коммунистов и 1500 комсомольцев. «Вторая мировая война» приводит цифры – 90 батальонов, насчитывающих 19 тысяч человек «к началу июля».

88

Путеводитель по Ленинграду уже напечатали и раздали солдатам и офицерам. Советские писатели утверждают, что уже были отпечатаны приглашения на торжественный большой банкет в гостинице «Астория» напротив Исаакиевского собора. Даже дата была установлена – 21 июля, как раз через неделю. Впервые о банкете и приглашениях сообщалось в отчетах, написанных весной 1942 года, но ни в одном источнике не воспроизводятся ни приглашения, ни билеты, ни меню банкета. Есть сомнения относительно достоверности этой истории. Но все-таки особые разрешения на въезд в Ленинград на автомобилях были немцами отпечатаны, образцы их можно увидеть в Центральном музее Советской армии (Карасев A.B. Там же. С. 102).

89

Отстранение от руководства генералов Павлова, Климовских и В.Я. Семенова, начальника оперативного отдела штаба, серьезно отразилось на моральном состоянии армий. Представитель Ставки генерал Штеменко докладывал, что никаких объяснений не дали, никто не осмелился вслух упомянуть имена арестованных генералов. Это тяжело повлияло на входивших в Ставку командиров, стали возникать подозрения, голословные утверждения, но, как заявляет Штеменко, они были пресечены партийным руководством штаба (Штеменко С.М. Там же. С. 31).

90

Мины, управляемые на расстоянии. – Примеч. пер.

91

«Н.з.». С. 63. Дата прибытия Ворошилова и Жданова у А.Н. Цамумали указана ошибочно как 14 июля (На берегах Волхова. Л., 1967. С. 7).

92

Фактически ополченцы полагали, что едут на спокойный участок Лужской линии, где смогут завершить скудную подготовку до начала боевых действий. Многие никогда не стреляли из винтовки, не бросали гранат (Саянов В. Ленинградский дневник. Л., 1958. С. 25).

93

Генерал Федюнин покончил жизнь самоубийством: застрелился, чтобы не попасть в плен к нацистам. Нескольким его бойцам удалось бежать, и они принесли его труп (Саянов В. Там же. С. 36).

94

После XX съезда партии Пядышев был публично реабилитирован.

95

В конце июля или в начале августа цифра была «до 500 тысяч» («Н.з.». С. 80).

96

25 июля Военный совет отдал приказ о создании еще 4 дивизий народного ополчения из 34 тысяч записавшихся, которые еще находились в городе. Эти дивизии должны были называться гвардейскими. Первая отправилась 11 августа на позиции в село Волосово, 2-я – в Гатчину, 17-го, 3-я – в Ропшу. 4-ю дивизию преобразовали в 5-ю еще до отъезда на фронт и затем отправили на Пулковскую позицию 12–13 сентября. 6-я вступила в бой возле мясокомбината в Рыбацком 16 сентября, а 7-я – в Автово 30 сентября.

97

Нормы можно пересчитать на фунты с помощью примерного эквивалента: 450 г = 1 фунту.

98

Карасев A.B. Там же. С. 91. В «Н.з.» (с. 114) приводится цифра 477 648, видимо, это опечатка.

99

Вопросы относительно обороны Таллина, Эзеля и Даго дают основание предполагать, что встреча произошла в конце июля. Лишь 14 июля высшее ленинградское командование приказало 8-й армии готовиться к обороне Таллина и обоих островов, лишь к концу месяца ситуация действительно осложнилась. В 1968 году в новом варианте своих мемуаров Кузнецов относит эту встречу к «последним числам июня» (Октябрь. 1968. № 8. С. 160). В 1963 году он указывал другую дату: «в июле, когда враг рвался к Таллину» (Оборона Ленинграда / Под ред. В.М. Ковальчука. Л., 1968. С. 237).

100

После смерти Сталина 5 марта 1953 года Поскребышев исчез с горизонта. Хрущев иронически назвал его сталинским «оруженосцем», кроме этого случая, имя Поскребышева не появлялось несколько лет в печати, и обычно полагали, что он расстрелян за участие в сталинских чистках. Но он прожил до осени 1966 года, по свидетельству советской писательницы Галины Серебряковой, встретившей его в кремлевской больнице в 1964 году. Серебрякова обнаружила, что по поводу преступлений Сталина он проявляет полное равнодушие, а о судьбе жертв говорит даже с мрачным юмором. Она приводит его слова о том, что «мы», то есть Сталин, Берия и сам Поскребышев, для уничтожения жертв репрессий начали применять яды в 1939 или 1940 году.

101

Генерал Штеменко и другие авторы воспоминаний единодушно высмеивают утверждение Хрущева. Но на самом деле Сталин вполне мог иногда указывать что-нибудь по глобусу, если военная карта не лежала рядом под рукой (Штеменко С.М. С. 117).

102

Генерал П.А. Белов 14 ноября 1941 года имел беседу со Сталиным. Он не видел Сталина с 1933 года и нашел его страшно изменившимся. «За 8 лет, – говорил Белов, – он, казалось, постарел лет на 20. Сталин утратил прежнюю уверенность, его глаза выражали тревогу. С ним резко говорил маршал Жуков, словно старший с младшим, а Сталин все принимал как должное. Иногда, – считает Белов, – Сталин казался смущенным» (Белов П.А. За нами Москва. М., 1963. С. 43).

103

Напряженность такой системы была настолько сильна, что многие сломились, многие, заболев, преждевременно уходили в отставку в конце войны. Сталин часто приглашал военных после доклада остаться смотреть кино, иногда вместе с зарубежными государственными деятелями или другими гостями. Таким образом вечер удлинялся на 2–3 часа, между тем срочные приказы оставались лежать в их портфелях и не исполнялись (Штеменко С.М. Там же. С. 137).

104

Маршал С.С. Бирюзов сообщал, что в этот период почти все документы и приказы подписывал маршал Б.М. Шапошников «по приказу Верховного командования» (Бирюзов С.С. Когда гремели пушки. М., 1963. С. 247). Когда военная ситуация изменилась в пользу России, приказы подписывал Верховный Главнокомандующий (Сталин) и начальник штаба или его заместитель. Менее значительные приказы были подписаны: «По поручению Главного штаба» (Штеменко С.М. // Военно-исторический журнал. 1965. № 9).

105

До 1964 года официальная военная история блокады Ленинграда обходила этот критический момент. Не упоминалось ни о противоречии со Сталиным, ни о первоначальном Совете обороны Ленинграда, созданном 20 августа. Вместо этого сообщается о формировании Совета обороны, которое состоялось 24 августа, и приводится его состав, предписанный Сталиным. Нет ссылки ни на создание совета 20 августа, ни на роспуск его 30 августа! (Барбашин И.П. и др. Битва за Ленинград. 1941–1944. М., 1964. С. 60).

106

П.К. Пономаренко, в дальнейшем руководитель партизанского движения в СССР, писал впоследствии, что в июле 1941-го была создана комиссия для развертывания партизанского движения, в которую вошли он, Л.З. Мехлис и др. Но лишь в конце войны сообщили о том, что был такой приказ. В ноябре 1941 года был создан Центральный партизанский штаб во главе с Пономаренко, но затем был устранен в результате вмешательства Берии. 30 мая 1942 года приказом Государственного комитета обороны деятельность комиссии была возобновлена, однако, по инициативе Берии, ее деятельность была резко ограничена. Терентий Штыков – единственный, кто остался в живых из руководителей ленинградской партийной организации после «ленинградского дела» (возможно, потому, что в этот период в конце 1948 – начале 1949 года находился в Восточной Сибири). И он прямо утверждает, что виновником является Берия, а также дает понять, что Берия каким-то образом связывал весь вопрос о деятельности полувоенных и партизанских формирований с «ленинградским делом». Очевидно, Берия полностью отвечал за всю подпольную работу, и его винили в уничтожении в период чисток 1938–1941 годов основ для формирования подпольных организаций (Пономаренко П.К. // Военно-исторический журнал. 1965. № 4. С. 33; Штыков Т. Храбрейшие из храбрых. Л., 1964. С. 5; Великая Отечественная война Советского Союза. С. 108).

107

22 июля штаб сошел на берег, чтобы поддержать Таллин морально (Смирнов Н.К. Там же. С. 31). Трибуц предложил перевести главный командный пункт флота на 190 километров восточнее, в Лужскую губу, но разрешение дано не было (Октябрь. 1968. № 8. С. 154–155).

108

По мнению Смирнова, решение объединить силы обороны под руководством Трибуца было принято слишком поздно (Там же. С. 36).

109

Именно тяжелые орудия дали возможность русским удерживать Таллин так долго. В период обороны было в общей сложности выпущено 11 488 снарядов, из них 7505 – береговыми и железнодорожными батареями (Перечнев Ю., Виноградов Ю. На страже морских горизонтов. С. 152).

110

Один автор утверждает, что их было свыше 3000 (Ачкасов В. // Военно-исторический журнал. 1966. № 10. С. 19), а другой автор приводит цифру 4000 (Орлов К.Л. Там же. С. 134).

111

Это данные Пантелеева, и, по-видимому, они верны. Орлов приводит следующие цифры: свыше 20 тысяч человек и 15 тысяч тонн военного имущества (Там же. С. 135).

112

По сравнению с Дюнкерком таллинская эвакуация была подлинной катастрофой. В Дюнкерке масштабы операции гораздо крупнее, при этом были благополучно вывезены 338 226 человек. Цифры потерь не совсем точные, они составляют: 9291 (из них 8062 – англичане и 1230 – лица других национальностей).

Во время отступления к Дюнкерку и действий на берегу или на пути в Англию было потеряно в общей сложности 68 111 британских солдат. Для эвакуации англичане использовали 1084 судна, многие среди них были небольшими. Лишь 108 из них потеряны. Расстояние от Дюнкерка до Дувра и портов пролива лишь 60–80 километров, англичане полностью контролировали путь следования британского военно-морского флота, проблем с минами не было; даже авиация немцев действовала не особенно активно (Дивайи Давид. 9 дней Дюнкерка). Кстати, в советских источниках имеются противоречивые данные относительно числа людей, благополучно вывезенных из Таллина. В одном источнике утверждается, что спасено было 18 233 человека из 23 000 выехавших из Таллина. Здесь, по-видимому, число потерь явно занижено (Вторая мировая война. Том II. С. 100, приводятся данные из архивов командования Балтийского флота).

113

Реабилитация капитана Калитаева – это сама по себе целая эпопея, проливающая яркий свет на атмосферу, царившую в сталинской России во время войны и после нее. Драматург и военный корреспондент Александр Ильич Зонин был пассажиром на «Казахстане», свидетелем того, что произошло. Он делал все возможное, чтобы восстановить истину, снова и снова просил коллег не делать из этой истории рассказ «о том, как семеро спасли транспорт». Он поместил собственный отчет о событиях на «Казахстане» в военно-морской архив, даже не надеясь на публикацию. Одновременно с приказом № 303, прославлявшим «семерку», было распоряжение «исключить» имя Калитаева. Главная заслуга в установлении истины принадлежит Владимиру Рудному, давно изучавшему это дело, и Георгию Александровичу Брегману, корреспонденту газеты «Водный транспорт». Брегман знал Калитаева до войны и полностью был уверен в его храбрости и честности. О несчастье своего друга он услышал в госпитале, где находился после ранения. Он стал собирать свидетельства и через 16 лет работы добился отмены приговора по делу Калитаева (Рудный В. Действующий флот. М., 1965. С. 57–72). Зонин едва избежал участи Калитаева, его исключили из партии в результате одного из тех политических споров, какие велись в литературе в конце 20-х годов, но, в отличие от большинства своих коллег, он тогда не был арестован. Он безупречно служил во время войны в газете Балтийского флота в качестве корреспондента, его снова рекомендовали в партию, но помешали сотрудники партийного контроля. А в 1949 году он был арестован и отправлен в лагерь. Дожив до освобождения, которое последовало после смерти Сталина, он вскоре умер от сердечного приступа; страдания подорвали здоровье. Сын его, Сергей, стал офицером Военно-морского флота (Штейн А. // Знамя. 1964. № 4. С. 78–84; Литературная газета. 8 декабря 1964).

114

После Второй мировой войны, когда советские военно-морские специалисты произвели тщательный анализ событий, связанных с таллинской катастрофой, они пришли к заключению, что Балтийский флот серьезно переоценил опасность нападения немецких подводных лодок. Если бы флот вышел прямо в море, он бы смог избавиться от большей части германских минных полей и береговых батарей. Ему могли угрожать атаки фашистских подводных лодок, но присутствие немцев в этом районе не было столь значительным. Более того, Балтийский флот гораздо лучше мог справиться с атаками подводных лодок, чем с минами. Был также поблизости другой пролив недалеко от берега, по которому ходили советские корабли; известно было, что он относительно свободен от мин. Однако 12 августа по приказу командования Северо-Западного фронта он был закрыт, после того как фашисты вышли к Финскому заливу у Кунды (Ачкасов В. // Военно-исторический журнал. 1966. № 10. С.30).

115

Много лет Шварц и Николай Олейников издавали детский журнал «Чиж и Еж». Олейников, член партии с первых дней революции, был арестован и казнен в 1937-м как «враг народа». Шварца это настолько потрясло, что несколько лет он не мог писать.

116

Название было изменено 15 января 1944 года.

117

Воспоминания Кузнецова – документ политического характера, и адмирал умеет писать полуправду. Он зачастую умышленно вносит путаницу. В варианте 1968 года он упоминает Молотова и Косыгина, а о Маленкове умалчивает. Косыгин был в Ленинграде с середины июля.

118

4 августа Государственный комитет обороны утвердил план, предложенный руководством обороны Ленинграда. План состоял в том, что Кировский завод должен производить как можно больше танков КВ сверх нормы и эти дополнительные танки пойдут на Ленинградский фронт. В августе завод должен был произвести 180 танков, а произвел 207. И 27 дополнительных танков были переданы для обороны Ленинграда («Н. з.». С. 126).

119

Удивляет полное отсутствие источников, непосредственных материалов о Жданове или составленных самим Ждановым. Лишь имеются очень редкие упоминания о нем в советских работах по истории ленинградской блокады. Например, в официальном сборнике ленинградских документов («900 героических дней», см. в дальнейшем – «900…») опубликован лишь один из фонда личных ждановских материалов, имеющихся в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма в Москве. Этот документ – доклад Государственному комитету обороны, поданный в октябре 1943 года, об эвакуации промышленных предприятий из Ленинграда. В официальной истории ленинградской блокады нет ссылок на тот или иной сборник ждановских материалов («Ленинград в Великой Отечественной войне»). В сущности, единственные доступные тексты многочисленных речей Жданова за этот период (обычно только выдержки из речей) имеются лишь в личных записях присутствовавших, особенно у Д.В. Павлова в его известной работе «Ленинград в блокаде». Заметки Павлова бесконечно цитируются в других источниках. Подобный же пробел наблюдается в цитировании речей ленинградских помощников Жданова. Это весьма странно, учитывая советский обычай стенографировать все выступления на заседаниях и тщательное хранение архивных материалов. Более того, не издан сборник речей или документов, связанных с Ждановым, хотя это сделано в отношении многих гораздо менее видных его современников. Есть подозрение, что ждановский архив был или уничтожен его врагами (по-видимому, Маленковым и Берией), или, что более вероятно, все еще сохраняется как сверхсекретный, что является следствием «ленинградского дела».

120

В конце августа Государственный комитет обороны отдал приказ, который, по мнению Ачкасова, оказал «исключительно важное влияние на дальнейший ход ленинградской битвы». Он пишет о формировании новых частей, о реорганизации войск, защищавших юго-восточные и южные подступы к Ленинграду, о создании новых оборонительных линий, о подготовке к эвакуации части ленинградских учреждений и об организации остающихся в городе учреждений таким образом, чтобы они максимально служили фронту (Краснознаменный Балтийский флот в Великой Отечественной войне. С. 90).

121

Решение Ставки было принято 11 сентября. Жуков стал командующим 13 сентября (Карасев А.В. История СССР. 1957. № 2. С. 5).

122

Когда не сообщали о потере города в надежде быстро восстановить потерю, Сталин это рассматривал как серьезнейшее преступление. Любого командира, уличенного в попытке обмануть, он снимал с должности и сурово наказывал. В одном источнике утверждается, что 9 сентября на совещании в Смольном секретарь горкома Кузнецов сказал, что Ленинград отрезан (Костин А. // Звезда. 1968. № 6).

123

Кузнецов, кроме того, утверждает, что подготовка плана потопления Балтийского флота началась в конце августа.

124

Майский утверждает, что в его представлении не было никаких намеков. Он полагает, что Уинстон Черчилль усмотрел намек оттого, что не открывал второй фронт и его «совесть была нечиста». Но Майский признает, что его представление было умышленно эмоциональным, он полагает, что сам способствовал появлению сталинского послания и что возникшие опасения о сепаратном мире помогли ему добиться большего в пользу России.

125

Генерала Никишева не расстреляли, он оказался удачливей других. Выжив, он принял участие в Сталинградской битве («Н.з.». С. 444).

126

Можно встретить сообщения о ракетчиках, например, в официальном отчете Павлова, начальника Ленинградского горвоенкомата, секретарю горкома A.A. Кузнецову от 23 октября 1943 года, где говорится об успехах комсомольцев в борьбе с ними (900 героических дней. С. 122). Есть аналогичные отчеты генерал-лейтенанта Степанова, бывшего начальника Ленинградского гарнизона (Бубенщиков С. В огненном кольце. М., 1963. С. 51); И.Я. Лоркиш пишет о борьбе с агентами абвера в Ленинграде (Невидимые бои. Л., 1967. С. 11); см. также: История ленинградской милиции (Скилягин А., Лесов В., Пименов И., Савченко И. Дела и люди. Л., 1967. С. 261); отчет Петроградского районного совета от 3 октября Ленинградскому городскому совету (900… С. 75); официальная история блокады Ленинграда (Ленинград в ВОВ. С. 98) и многие, многие другие работы. По поводу всех этих сообщений руководители обороны Ленинграда отзываются отрицательно. В связи со слухами власти вели расследование и убедились, что в огромном большинстве случаев ленинградцы принимали за сигналы ракет трассирующие пули зенитных орудий, которые вели с крыш огонь по немецким самолетам, а в некоторых случаях – сигнальные ракеты немецких самолетов. Как говорил Е.С. Лагуткин, начальник ПВО Ленинграда в период войны, «если авторы книг и статей пишут, что в Ленинграде было много ракетчиков, это не соответствует действительности» («Н.з.». С.168). Д.В. Павлов, руководивший в Ленинграде продовольственным снабжением, подтверждает мнение Лагуткина (Павлов, из личной беседы, 30 апреля 1968).

127

Басов – одна из многих жертв так называемого «ленинградского дела», его расстреляли в 1950 году. («Военно-исторический журнал», 1964, № 12, с. 61).

128

Павлов, см. выше, 2-е изд., с. 32. В официальной истории приводится цифра «12 000» (Ленинград в ВОВ. С. 172).

129

Павлов, см. выше, с. 32. В официальном отчете ПВО приводится цифра «183» (900… С. 139).

130

Через два года Лихарев признавался Александру Верту, что и он, и жена много раз потом об этом жалели. «Нас преследовало воспоминание об этой банке икры, она стала для нас вроде потерянного рая» (Верт А. Л. – Нью-Йорк, 1944. С.77).

131

В июле в Ленинграде было выдано 2 562 000 продовольственных карточек, в августе – 2 669 000, в сентябре – 2 480 400, в октябре – 2 443 400. С 29 июня по 27 августа было эвакуировано из Ленинграда около 636 283 человек. По данным Павлова, 400 тысяч из них – ленинградцы, а остальные – беженцы из Прибалтийских республик. (Павлов. Там же. 1-е изд. С. 59–60). По данным Карасева на 6 сентября, население составляло «свыше 2,5 миллиона человек» Согласно переписи 1939 года, население Ленинграда составило 3 191 300 человек (Карасев. Там же. С. 17). В Ленинградских архивах обнаружен неопубликованный документ, в нем указано, что всего было эвакуировано к 4 декабря 1941 года 227 335 человек. В связи с этим возникает сомнение в достоверности цифры 636 283 (предполагалось, что в это количество включены были и 488 703 ленинградца) (Вопросы истории. 1968. № 11.С. 167). Таким образом, количество людей, оказавшихся в окружении в Ленинграде, могло быть на 260 000 больше, чем указывалось ранее.

132

«Н.з.» утверждает, что 900 тонн сахара и 1000 тонн муки были восстановлены («Н.з.». С.195).

133

Дмитрий Павлов настаивает, что его доклад точен, а все остальные варианты – «фантазии» (личные беседы, 30 апреля 1968).

134

«Н.з.». С.166. В книге «Ленинград в ВОВ» ошибочно указано, что это несчастье случилось 24 сентября.

135

Проблема эта существовала на протяжении всей войны. 24 января 1944 года партийные агитаторы, сообщая о настроении рабочих на ленинградской фабрике «Парижская коммуна», утверждали, что рабочие в основном задавали им три вопроса: осталось ли советское население на территории, освобожденной Красной армией от немцев? Каковы советские потери на фронте? Почему «Ленинградская правда» не публикует карты, где показано наступление Красной армии? (900… С. 212).

136

В обращении Жданова, опубликованном 30 октября 1941 года в «Ленинградской правде», говорилось: «Лишь безжалостно истребляя фашистских ублюдков, мы можем спасти нашу Родину, спасти наших жен и матерей, спасти наших детей».

137

В одном советском источнике сказано, что 115-я дивизия, части народного ополчения, где служил Щеглов, и слушатели Академии пограничных войск отразили атаку немцев (Штейн // Знамя. 1964. № 6. С. 145 и последующие; Свиридов. Указ. соч. С. 153 и последующие). Павлов (Указ. соч. 2-е изд. С. 23) утверждает, что попытка переправиться через Неву была предпринята ночью 9 сентября на участке между Порогами и Шереметевкой. Эта попытка была сорвана, при этом рабочие батальоны понесли тяжелые потери на правом берегу Невы. По-видимому, это были те батальоны, где служил Щеглов, но он о таких действиях не упоминает. Ленинградский военно-морской штаб обороны сообщал, что 9 сентября немцы пытались форсировать Неву между Порогами и Шереметевкой, но были отбиты 115-й пехотной дивизией, 4-й бригадой морской пехоты и рабочими батальонами при поддержке морской артиллерии с военных кораблей, находившихся на Неве. После того как была отражена атака, в Неве оказались сотни погибших немцев (Пантелеев. Указ. соч. С. 156, 195). В официальной истории Ленинграда говорится, что немцы пытались переправиться, но были отброшены советскими войсками на северном берегу при поддержке военных кораблей в районе Ивановского около Порогов (Ленинград в ВОВ. С. 147). Кочетов пишет, что немцы пытались 9 сентября прорваться возле Порогов (Октябрь. 1965. № 6. С. 163).

Более достоверным представляется объяснение авторов книги «На защите…» (с. 152), которые утверждают, что у 39-го немецкого корпуса не было понтонов и это заставило немцев на время отказаться от форсирования Невы. Небольшие группы, говорится в этом источнике, пытались переправиться, но были разбиты и понесли большие потери.

138

Карасев (С. 112) пишет про 2-ю бригаду морской пехоты, но это ошибка, другие называют ее 1-й (Камалов К.К. Морская пехота в боях за Родину. М., 1966. С. 35).

139

Приказ об освобождении Ворошилова и назначении Жукова был, очевидно, отдан 11 сентября (История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 2. С. 257; Карасев. Указ. соч. С. 5).

140

По мнению Л. Пантелеева, маскировка Смольного выглядела неумелой, даже глупой. По его мнению, сети да фальшивые башни из картона или фанеры никого не могли обмануть (Пантелеев // Новый мир. 1965. № 5. С. 163).

141

В Ленинграде распространялись самые нелепые слухи в связи со смещением Ворошилова. Говорили, например, что Сталин лично приезжал в Ленинград и приказал Ворошилову сдать город, но тот в гневе ударил Сталина по лицу. Конечно, эта история не соответствует действительности (Константинов. Указ. соч. С. 125).

142

Приводятся также даты – 16 сентября (Барбашин. Указ. соч. С. 70) и 21 сентября (История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 2. С. 90).

143

900… С. 82–83. Может быть, данные слегка преувеличены. В других источниках указано, что на 1 сентября эта цифра составляла 38 тысяч, на 10 сентября – 43 тысячи, на 20 сентября – 66 тысяч и на 1 октября – 90 тысяч (Ленинград в Великой Отечественной войне. С. 79).

144

Дата официального приказа ленинградского командования, очевидно, 15 сентября (Ленинград в Великой Отечественной войне. С. 155).

145

Быть может, не все, что осталось от императорского Петербурга, было обречено. Секретарь горкома Кузнецов побывал в Петергофе 8 сентября, чтобы посмотреть, как идет упаковка сокровищ, и категорически запретил минировать здания (Бычевский, см. выше, с. 83). На крыше Зимнего дворца были установлены пулеметные гнезда, чтобы в случае попытки немцев сбросить парашютистов, бить по Дворцовой площади. В конце сентября ленинградское командование приказало их убрать (Варшавский С. Подвиг Эрмитажа. Л., 1965. С. 64).

146

«Гибель богов» – опера Вагнера. – Примеч. пер.

147

По мнению маршала артиллерии H.H. Воронова, в том, что немцев остановили, большую роль сыграл массированный огонь артиллерийских орудий – полевых, береговых, морских (Воронов. На службе военной. М., 1963. С. 189).

148

Любопытное противоречие возникло в советской историографии относительно 8-й армии и приказа о контрнаступлении. Известные историки Военно-морского флота В. Ачкасов и Б. Вейнер пишут, что контрнаступление состоялось. В авторитетном источнике «Битва за Ленинград» (Барбашин) также сказано, что оно состоялось и что 8-я армия сыграла важную роль в боях с немцами и в ослаблении их сил (Барбашин. Указ. соч. С. 70–71). Однако В.П. Свиридов, В.П. Якурович и В.Е. Василенко приводят точную ссылку на отказ Щербакова осуществить наступление (Битва за Ленинград. С. 126 и последующие). Авторитетные авторы А. Карасев и В. Ковальчук разделяют мнение Свиридова и др. (Военно-исторический журнал. 1964. № 1. С. 84). Поскольку Щербаков был 24 сентября смещен, по-видимому, правы Свиридов и др.

149

Мжаванадзе стал первым секретарем ЦК компартии Грузии после смерти Сталина, а в 1957 году – членом Президиума (затем Политбюро) ЦК КПСС.

150

Любимый лозунг тех дней: «Ленинград смерти не боится – смерть боится Ленинграда».

151

Советские историки указывают несколько дат, со времени которых, по их мнению, Ленинградский фронт стабилизировался. Даты варьируются от 18 сентября (эту дату указывают лишь несколько историков) до 23, 25, 26, 29 сентября и 13 октября (Генерал-лейтенант Лагунов // Военно-исторический журнал. 1964. № 1, 2. С. 93). Адмиралу Пантелееву сообщили из Ленинграда вечером 19-го, что немецкие атаки отбиты (Пантелеев, см. выше, с. 218). «Фронт стабилизировался 19 сентября», – говорится в официальном источнике «Ленинград в Великой Отечественной войне» (с. 157).

152

За этим приказом последовал секретный приказ Верховного командования за номером 442675/41 от 7 октября, в котором вновь подтверждались планы уничтожения Ленинграда и вновь говорилось о том, чтобы капитуляцию Ленинграда и Москвы не принимать (Барбашин. Указ. соч. С. 77).

153

1, 58 и 93-я немецкие дивизии потеряли две трети личного состава и техники. В 121-й и 269-й дивизиях осталось около 40 % личного состава (Барбашин, см. выше, с. 73). Русские считают, что потери немцев за период ленинградской кампании составили 170 тысяч человек (Там же, с. 145); Павлов утверждает, что к 25 сентября они составили 190 тысяч (Павлов. Указ. соч. 2-е изд. С. 28).

154

Сталин позвонил Жукову в связи с чрезвычайным событием. Внимание Сталина и Верховного главнокомандования было приковано к стремительному продвижению немцев к Туле, расположенной к юго-западу от Москвы. Ночь с 4 на 5 октября была самой тревожной за всю войну. Связь между Западным фронтом и Кремлем прервалась, и Сталин понятия не имел о том, что происходит. Еще в 9 часов утра 5 октября пришло сообщение о прорыве немцев на Центральном фронте, в 100 километрах к западу от Москвы на можайском направлении. Сначала донесение было отклонено как результат «паники». Однако в полдень советский разведывательный самолет обнаружил, что колонна фашистских танков быстро движется по Спас-Деменскому шоссе к Юхнову. Никто в Москве не мог поверить, что немцы так близко, там не было никаких советских частей, чтобы не дать им прорваться в город. Послали еще два разведывательных самолета. Когда оба подтвердили сообщение, тогда только эту новость сообщили Сталину. Он сразу приказал собрать отовсюду силы, чтобы задержать немцев на 5–7 дней, пока не прибудут резервы. Затем Сталин собрал высших руководителей, включая Берию. Берия назвал донесения «провокацией», заявив, что его сотрудники на фронте, так называемый «особый отдел», ничего не сообщали о прорыве. Когда другие стали утверждать, что донесения верные, он с особым значением произнес: «Очень хорошо». А вскоре вызвал ответственного командира Военно-воздушных сил полковника H.A. Сбытова и передал его в руки начальника контрразведки B.C. Абакумова, а тот угрожал Сбытову и производившим разведку летчикам военным трибуналом и расстрелом. Но донесение оказалось правильным. А рубежи под Москвой удерживали только пехота, курсанты артиллерийских училищ, разрозненные подразделения, взятые из штабных рот. И в этот момент крайнего кризиса Сталин позвонил Жукову (Телегин К.Ф // Вопросы истории КПСС. 1966. № 9. С. 102 и последующие). Федюнинский ошибочно указывает, что разговор этот состоялся 10 октября (Федюнинский. Поднятые по тревоге. М., 1964. С. 60). В трех источниках Жуков утверждает, что передал командование своему начальнику штаба генералу М.С. Хозину. В сущности, официально командование было передано Жуковым Федюнинскому 10 октября, но Жуков прибыл в Москву 7 октября. Хозин сменил Федюнинского и стал командующим 26 октября 1941 года (Жуков // Военно-исторический журнал. 1966. № 8. С. 56; Самсонов А.М. Провал гитлеровского наступления на Москву. М., 1966. С. 18; Добродомов A.A. Битва за Москву. М., 1966. С. 56; Барбашин. Указ. соч. С. 582). К.Ф. Телегин, начальник политуправления Московского военного округа, сообщает, что Жуков был вызван в Москву вечером 6 октября. Жуков сообщает, что прибыл в Москву вечером 7 октября и сразу же имел беседу со Сталиным, который был болен гриппом, но работал один в своем кабинете. 10 октября Жукова назначили командующим Западным фронтом (Телегин К.Ф. // Вопросы истории КПСС. 1966. № 9. С. 104; Жуков в битве за Москву. 2-е изд. М., 1968. С. 64).

155

Они продержались там до 22 октября и затем были эвакуированы на базу Ханко на Карельском полуострове (Ачкасов. Указ. соч. С. 165 и последующие). Адмирал Кузнецов указывает другую дату этой эвакуации – 19 октября (Вопросы истории. 1965. № 8. С. 114). С Ханко гарнизон был постепенно переведен в Кронштадт и Ленинград за период с конца октября до начала декабря. Приказ об эвакуации был отдан 26 октября, первые 4000 человек прибыли в Кронштадт 4 ноября. В целом были перемещены 16 тысяч человек, операция завершилась к 3 декабря. Были значительные потери людей и кораблей, главным образом из-за магнитных мин. В то же время с острова Гогланд был эвакуирован небольшой гарнизон 1000 человек; адмирал Пантелеев считал это мероприятие явной ошибкой (Пантелеев. Указ. Соч. С. 266–272).

156

Вишневский. Указ. соч. Т. 3. С. 132 и последующие. Пантелеев утверждает, что сбили 10 самолетов (Указ. соч. С. 227).

157

Вице-адмирал Смирнов говорит весьма неодобрительно о том, что Трибуц не сумел обеспечить штаб флота надежным бомбоубежищем перед началом войны (Смирнов. Указ. соч. С. 64).

158

Боже храни все (лат.).

159

Положение в Москве было столь критическим, что Сталин объявил Москву на осадном положении, то есть ввел военное положение. Решение было принято в 10–11 часов вечера 19 октября на заседании в кабинете Сталина в Кремле, где присутствовало большинство членов Государственного совета обороны и A.C. Щербаков, руководитель партийной организации Москвы. Сталин также вызвал коменданта Москвы генерал-лейтенанта Павла Артемьева и его комиссара К.Ф. Телегина. Уже несколько дней в Москве был беспорядок из-за неорганизованного отступления разбитых частей, из-за беженцев. Сталин велел Артемьеву доложить обстановку, и Артемьев сообщил, что положение еще весьма тревожное, он принял меры, но явно недостаточные, и предложил ввести осадное положение. Сталин приказал Маленкову составить указ, а затем, раздраженный медлительностью Маленкова и его многословием, резко прервал, вырвал у него из рук бумагу и продиктовал Щербакову новое объявление, которое вскоре было развешено на стенах в Москве и передавалось по радио (Телегин К.Ф // Вопросы истории КПСС. 1965. № 9. С. 104). 16 октября Верховное главнокомандование разделили на две группы: 1-ю, оперативную, во главе с генералом А.М. Василевским и 2-ю во главе с маршалом Б.М. Шапошниковым. 2-ю группу перевели из Москвы, местонахождение ее было неизвестно, оттуда она могла продолжать руководить войсками, даже если бы Москву захватили или окружили немцы. Наркоматы обороны и военно-морского флота перевели в Куйбышев. Генерал С.М. Штеменко руководил погрузкой специального штабного поезда утром 17 октября. Поезд ушел из Москвы в 7 часов вечера и прибыл к месту назначения на следующее утро. Ночью 18 октября Штеменко вернулся в Москву на машине. По вечерам Верховное главнокомандование работало в метро на станции «Белорусская» из-за постоянных и жестоких налетов немецкой авиации. Широко распространился слух, что в это время Сталин поспешно уехал из Москвы, но воспоминания этого не подтверждают. Группа Шапошникова вернулась в Москву в конце декабря, но центр связи некоторое время сохранялся в месте ее пребывания в чрезвычайных условиях (Штеменко С.М. Указ. соч. С. 40–45; Василевский А.М. Битва за Москву. 2-е изд. М., 1968. С. 20). В своем знаменитом «Секретном докладе» Хрущев заявил, что Сталин созвал в Москве пленум ЦК партии в октябре 1941 года, члены ЦК прибыли в Москву, ждали несколько дней, но заседание так и не состоялось. Но Хрущев никогда не утверждал, что это заседание и его отсрочка или отмена имели отношение к тем дням в октябре, которые были для Московского фронта критическими.

160

В действительности, как утверждал позднее Павлов, немцы не подбрасывали фальшивых карточек (из личной беседы, 30 апреля 1968).

161

Глазунов теперь известный советский художник модернистского направления.

162

Возьмем для сравнения следующие данные. Осенью во время артиллерийского обстрела убит 681 человек, ранено 2269. Во время бомбежек: в сентябре убито 566 человек, ранено 3853; в октябре убито 304, ранено 1843; в ноябре убито 522, ранено 2505 человек. Общее число убитых и раненых за 3 месяца бомбежек и обстрелов составило 12 533 человека.

163

В декабре 1943 года, впервые с начала блокады, число рождений превысило число смертей (На защите… С. 584).

164

Некоторые ленинградские источники, в том числе пользующийся авторитетом «На защите…», указывают, что в Ленинград было доставлено 45 тысяч тонн продовольствия. Как поясняет Д. Павлов, эта цифра включает все поставки с 1 сентября до 7 декабря. Она также включает грузы, переправленные из Шлиссельбурга после того, как немцы 29 августа захватили Ивановское на Неве. В Ленинград, кроме продовольствия, было также отправлено 6600 тонн бензина, 5 008 000 снарядов и мин, 114 тысяч ручных гранат и 3 млн патронов (На защите… С. 207; Павлов. Указ. соч. 3-е изд. С. 124). С 10 октября до 25 декабря в Ленинград самолетами было доставлено 6186 тонн грузов первостепенной важности, а также 73,3 тонны почтовых отправлений. Самолеты вывезли 50 099 человек, 47,2 тонны почты и 1016,7 тонны грузов (Ленинград в Великой Отечественной войне. С. 225).

165

В последние 6 месяцев 1941 года Ленинград произвел 713 танков, 480 бронемашин, 58 бронепоездов, 2405 полевых орудий, 648 противотанковых орудий, 10 тысяч пулеметов, 3 млн снарядов, свыше 80 тысяч бомб и ракет (Ленинград в Великой Отечественной войне. С. 186). Производственные нормы на октябрь (невыполненные) составили: 1 425 000 снарядов, 800 тысяч мин (Карасев. Указ. соч. С. 158). Карасев утверждает, что свыше 1000 орудий были отправлены из Ленинграда самолетами, чтобы их использовать в наступлении под Москвой в декабре 1941 года (Там же. С. 133). С 31 октября до 31 декабря 11 614 рабочих Кировского завода, 6000 рабочих Ижорского завода и 8590 раненых командиров и рядовых были вывезены воздушным путем из Ленинграда (Там же). Еще в июне 3 тяжелые батареи ВМФ, в том числе одна из Кронштадта, были переброшены на фронт в район Вязьмы (Кузнецов // Октябрь. 1968. № 8. С. 176).

166

С 13 сентября по 31 декабря было отправлено в Ленинград воздушным путем 6000 тонн первоочередных грузов, в том числе 4325 тонн продуктов и 1660 тонн вооружения и боеприпасов (На защите… С. 256). С 21 октября по 31 декабря самолетами доставили 3357 тонн высококалорийных продуктов. Для воздушных перевозок выделили 64 самолета, но из них лишь 20–22 были пригодны для полетов. Они ежедневно доставляли 40–50 тонн (Карасев. Указ. соч. С. 132, 133).

167

Кулик служил в Испании, его там звали «генерал нет-нет», потому что он знал только одно испанское слово – «нет» и по каждому случаю его употреблял, кстати или некстати. По возвращении в Москву он получил повышение и в начале войны имел звание, равное маршальскому. На Центральном фронте он попал в окружение, но сумел выбраться, а затем в качестве представителя Ставки был направлен на юг. За крупные ошибки в руководстве он был понижен в звании, но, по мнению адмирала Кузнецова, это мало на него подействовало (Накануне. С. 244). Воронов утверждает, что Кулика понизили до генерал-майора за «неудачу при выполнении ответственного задания Главного командования в первые дни войны» (Воронов. Указ. соч. С. 354).

168

Эта подробность, сообщаемая самим Федюнинским, все же, видимо, приведена по ошибке. На деле КВ, по-видимому, переправлялись через лед в январе, чтобы помочь при дальнейшем наступлении (Сапаров А. Дорога жизни. С. 146).

169

Павлов. Указ. соч. 3-е изд-е. С. 135; Сапаров. Указ. соч. С. 43 (Xаритонов // Военно-исторический журнал. 1966. № 11. С. 120). Есть противоречия относительно даты приказа о дороге на Заборье. В одном источнике сказано, что приказ не был утвержден до 24 ноября и что дорогу должны были закончить к 30 ноября (Лагунов Ф. // Военно-исторический журнал. 1964. № 12. С. 95).

170

По мнению Дмитрия Павлова, дорога эта не сыграла существенной роли в снабжении Ленинграда (личная беседа, 30 апреля 1968).

171

Сувениров О.Ф. Вторая мировая война. Т. 2. М., 1966. С. 159–166. Дмитрий Павлов ошибочно утверждает, что «за всю войну в Красной Армии цинги не было» (Павлов. Указ. соч. 3-е изд. С. 103).

172

В одном из источников указано, что каждый большой грузовик привозил 16 тысяч порций хлеба (Xаритонов. Указ. соч. С. 37).

173

13 января председатель Ленсовета Петр Попков публично подверг Колпакова резкой критике (Дымшиц А. Подвиг Ленинграда. М., 1960. С. 288).

174

В начале октября городской Совет приказал всех непригодных для работы лошадей доставить на бойни в Коломяги и Порохово, а забивать лошадей индивидуально запретил. Их забивали под ветеринарным контролем, а мясо использовали при изготовлении колбасы. Рецепт следующий: лошадиного мяса – 75 %, картофельной муки – 12, свинины – 11 %, добавляются также селитра, черный перец и чеснок (Павлов. Указ. соч. 2-е изд. С. 77–78).

175

По неполным подсчетам, которые в Смольном произвели в январе, в день умирало 3–4 тысячи (На защите… С. 267). Некоторые ленинградцы полагают, что смертность в наиболее трудный период блокады возросла до 10 тысяч человек в день (Даров А. Блокада. Нью-Йорк, 1964. С. 145).

176

Поэма Зинаиды Шишовой «Блокада» – одно из самых волнующих, а по мнению некоторых советских критиков – самое волнующее произведение, написанное в Ленинграде во время блокады. В нем описываются страдания города, увиденные глазами матери, тщетно пытающейся спасти своего младенца от голодной смерти. Может быть, реализм и пафос поэмы явились причиной того, что ее полностью никогда не публиковали в СССР. В конце 1942 года Шишова читала ее в Доме писателей в Ленинграде. Отрывки из нее входят в сборник военной поэзии «Поэзия в бою», опубликованный в 1959 году Министерством обороны. Как отмечал критик А. Абрамов, даже имя Шишовой вряд ли известно «нынешнему поколению советских читателей и критиков» (Нева. 1965. № 6. С. 173).

177

О численности ленинградской милиции можно только догадываться. Летом 1941 года количество постовых милиционеров (не считая транспортных регулировщиков и участковых милиционеров) составляло 1200 человек (Скилягин. Дела и люди. С. 247).

178

У Маковского ошибочно указана другая дата – 17 января (с. 62–63). Текст выступления Попкова приведен был в «Ленинградской правде» 13 января.

179

Павлов. Указ. соч. 2-е изд. С. 147. Н.А. Манаков приводит другую цифру – 36 железнодорожных составов в день (Вопросы истории. 1967. № 5. С. 17).

180

Есть основания полагать, что предложения об «открытом городе», вопреки утверждениям советских историков, не исходили от немецких агентов. Основные данные, приведенные A.B. Карасевым в его заслуживающей доверия работе «Ленинградцы и годы блокады», почти слово в слово приведены и в официальной военной истории Ленинграда; это признак того, что здесь присутствовали соображения безопасности. Чтобы объяснить агитацию за «открытый город», Карасев ссылается еще на один источник, вызывающий сомнение, – на работу пропагандистского характера о Ленинграде, опубликованную в 1942 году. В немецких источниках нет указаний на то, что в январе 1942 года немцы предприняли подобный маневр. В то время они держали курс на то, чтобы уморить голодом Ленинград и отвергнуть любое предложение об «открытом городе», исходящее от советской стороны (Карасев. Указ. соч. С. 120, 204, 205; Ленинград в Великой Отечественной войне. С. 214). Д.В. Павлов категорически утверждает, что ни одно из тысяч писем, полученных партийным руководством в дни блокады, не выражало ни малейшего уныния, горечи или взглядов, отличающихся от взглядов большинства защитников города, но, очевидно, это неточные данные (Павлов. Указ. соч. 2-е изд. С. 142). В конце января в гостинице «Астория» один профессор написал перед смертью письмо Жданову, из которого ясно, что многие ленинградцы винили Жданова и партию за то положение, в котором оказался город. Что касается ответственности за ленинградскую трагедию, то профессор всячески старался выгородить Жданова. Но в письме явно подразумевалось, что другие, наоборот, считают его виновным (Корзинкин П.Л. В редакцию не вернулся. М., 1964. С. 264).

181

Работало только городское радиовещание, на второй день войны все приемники были конфискованы. Те, кто имел радиоприемник или слушал зарубежное радио, подлежали расстрелу.

182

К февралю в Ленинградском управлении милиции осталось лишь 5 служебных собак.

183

Генерал армии A.B. Хрулев, способный, энергичный, с высоким чувством ответственности, почти всю войну возглавлял в Красной армии службу тыла. Для него тяжелым испытанием было каждое совещание со Сталиным: фронтовые командиры и члены Государственного комитета обороны (Берия, Маленков и другие) старались на него переложить вину за упущения, ошибки, нехватки. Сталин достаточно знал о компетентности Хрулева. Но это не помешало ему однажды свирепо обругать Хрулева по телефону: «Ты хуже врага! Работаешь на Гитлера!» После этого он швырнул трубку. А вскоре арестовали жену Хрулева как члена «конспиративной организации». При этом Сталин продолжал приглашать Хрулева на свою дачу. Генерал присутствовал на пьяной встрече нового, 1944 года в Ближней (так называли сталинскую дачу на Можайском шоссе). Но вскоре он был снят, спровоцировал это, по-видимому, Берия (Антипенко Н.А. // Новый мир. 1965. № 8. С. 154–155).

184

В первую половину 1942 года ленинградская партийная организация потеряла 15 % своего состава, эти люди умерли от голода (Ленинград в Великой Отечественной войне. С. 202).

185

Количество обычных инфекционных заболеваний резко снизилось. В декабре 1941 года было лишь 114 случаев заболевания брюшным тифом, а в предыдущем году – 143; 42 случая сыпного тифа, а в предыдущем году – 118; 93 случая скарлатины против 1056; 211 случаев дифтерита против 728; 818 случаев заболевания коклюшем против 1844 (Павлов. Указ. соч. 3-е изд. С. 145).

186

Большинство эвакуированных отправили на Урал и в города Средней Азии; некоторых – на Кавказ, где они попали к немцам, когда летом 1942 года фашисты прорвались к Майкопу. Даже зимой 1941/42 года люди продолжали эвакуироваться в Ленинград из близлежащих районов. Было установлено, что в течение зимы в город прибыло 55 тысяч человек, в большинстве своем – раздетые, голодные, без жилья, без средств к существованию (Карасев. Указ. соч. С. 186).

187

Л.А. Ильин, выступавший 9 января в Академической капелле, в декабре 1942 года был убит осколком снаряда на Невском проспекте.

188

Назначение Лукницкого организовали Вера Кетлинская, секретарь Союза писателей, и Н.Д. Шумилов, партийный работник из Смольного. Лишь через 18 лет Лукницкий узнал об этом из неопубликованных записей Веры Кетлинской.

189

В 1965 году об этой истории писал комсомольский журнал «Юность», который обратился затем к ленинградским властям с просьбой проявить какое-то участие к Хильме Степановне. Неизвестно, была ли эта просьба учтена (Юность. 1965. № 5. С. 97–99).

190

На защите… С. 340–341. У других авторов итоговая цифра несколько отличается: у Карасева это 554 186 (с. 200), та же цифра приведена в «900…» (с. 106), у Павлова – 514 069 (Указ. соч. 3-е изд. С. 189).

191

В апреле немцы возобновили воздушные налеты на город. 4, 5, 14, 20 и 23 апреля были особенно тяжелые налеты, в основном направленные против кораблей Балтийского флота, все еще вмерзших в Неву, а также против Кронштадта и огневых позиций тяжелых орудий (Пантелеев. Указ. соч. С. 309–315). Самым сильным за всю войну был воздушный налет 4 апреля («Н.з.». С. 343).

192

В июле Жданов приводил ту же цифру, предлагая дальнейшую эвакуацию, чтобы снизить количество населения в «военном городе» до 800 тысяч (Карасев. Указ. соч. С. 254).

193

6 августа 1945 года в Хиросиме погибло 78 150, пропало без вести 13 983, ранено 37 426 человек. Во время другого трагического события Второй мировой войны, Варшавского восстания, погибло 50–60 тысяч.

194

Был изучен доклад комиссии, опубликованный в сборнике официальных ленинградских документов с указанием даты («май 1944»). По авторитетному заключению В.М. Ковальчука и Г.Л. Соболева, в него включены также данные об умерших в мае 1945 года (Военно-исторический журнал. 1965. № 12. С. 192). Комиссия была создана по решению Ленинградского областного и городского комитета партии 14 апреля 1943 года (Карасев. Указ. соч. С. 12). В нее, наряду с другими, входили председатель горсовета Попков, главный архитектор Н.В. Баранов, академики A.A. Байков, А.Ф. Иоффе, Л.А. Орбели, И.Э. Грабарь, A.B.Щусев, писатели А.Н. Толстой, Н.С. Тихонов, Вера Инбер, Анна Ахматова, Ольга Форш и Всеволод Вишневский (Ленинград в Великой Отечественной войне. С. 690).

195

Эти данные приводят два ленинградских автора, которые отличаются консерватизмом и вызывают доверие (Карасев. Указ. соч. С. 184; Худякова Н.Д. Вся страна с Ленинградом. Л., 1960. С. 57).

196

Они это сообщили автору, который тогда был в Ленинграде.

197

Павел Лукницкий отмечает, что официальные цифры не отражают всего количества умерших, и в частности тех, кто умер во время эвакуации (Лукницкий. Указ. соч. С. 539).

198

Говоров вступил в партию в июле 1942 года. Его приняли без кандидатского стажа («Н.з.». С. 345).

199

Идея «наступательного» использования артиллерии против немецких осадных орудий вызвала язвительное замечание Главного маршала артиллерии Воронова: «На Ленинградском фронте имелись люди, которые увлеклись терминологией и жонглировали понятиями времен Первой мировой войны вместо принятых и узаконенных: уничтожение, разрушение, подавление» (Воронов. Указ. соч. С. 219).

200

В 1942 году ладожские перевозки шли очень успешно и эффективно. К 28 мая в широких масштабах происходила транспортировка на баржах. По приказу представителя Государственного комитета обороны Алексея Косыгина осуществились перестройка и расширение портовых сооружений и подготовка множества барж. В период навигации 1942 года, закончившейся 25 ноября 1942 года, через Ладогу было доставлено 703 300 тонн грузов, включая 350 тысяч тонн продовольствия, 99 200 тонн боеприпасов, 216 600 тонн топлива, а также лошадей, коров, овец общим весом в 15 тысяч тонн и 41 500 тонн дров (которые сплавляли в плотах). Из Ленинграда по тому же маршруту было вывезено 270 тысяч тонн грузов, включая 162 100 тонн машинного оборудования. Было также эвакуировано 528 тысяч человек, в том числе 448 700 гражданских лиц, и привезено в Ленинград 267 тысяч человек, включая 250 тысяч военных (Нейгольдберг В. // История СССР. 1965. № 3. С. 102 и последующие).

201

В начале войны Зуев был комиссаром в штабе 11-й армии генерала Морозова в Каунасе и там отличился, вывел части этой армии из окружения.

202

Не совсем ясно, какова точная дата вступления Власова на пост командующего 2-й ударной армией. Лукницкий приводит явно неверную дату, 6 марта, поскольку Власов лишь 9-го прибыл в штаб Мерецкова. А Мерецков утверждает, что Власов принял 2-ю ударную армию через полтора месяца. Официально смена командования произошла, по-видимому, 16 апреля (Лукницкий. Указ. соч. Т. 2. С. 322; Военно-исторический журнал. 1965. № 12. С. 66–67; Барбашин. Указ. соч. С. 603). Крюков улетел 16 апреля (Смерть комиссара. С. 102).

203

Видимо, на Маленкова была возложена определенная ответственность за состояние дел на Ленинградском фронте.

204

Власов и его сподвижники, офицеры антисоветской направленности, были захвачены русскими в конце войны. 2 августа 1946 года было объявлено о казни Власова и некоторых его сподвижников (Даллин А. Господство немцев на земле России, 1941–1945. Лондон, 1957. С. 629). К этому времени Маленков утратил пост секретаря ЦК, возможно в связи с делом Власова. Правда, его опала была кратковременной.

205

Есть расхождения в рассказах советских свидетелей об этих событиях. Присутствовавший там Юрий Алянский утверждает, что немецкие снаряды не падали на город благодаря упреждающему огню советских батарей (Звезда. 1961. № 11. С. 195). В.М. Ганкевич говорит, что Ферч приказал своим орудиям стрелять, но их немедленно заставили смолкнуть (Ганкевич. Указ. соч. С. 80). H.H. Жданов, один из артиллерийских специалистов Ленинграда в то время, говорит, что контрбатарейный заградительный огонь, открытый по приказу Говорова, не позволил немцам открыть огонь (Жданов H.H. Огневой щит Ленинграда. М., 1961. С. 76). Ни Вера Инбер, ни Вишневский, ни Богданов-Березовский не упоминают о бомбардировке, а все они присутствовали на концерте (Инбер. Избранные произведения. Т. 3. Л., 1958. С. 347–348; Вишневский. Указ. соч. С. 598; Богданов-Березовский. В годы Великой Отечественной войны. Л., 1959. С. 146). Генерал Фридрих Ферч был осужден за военные преступления и приговорен к 25 годам заключения. В 1955 году он вернулся в Западную Германию и вскоре был освобожден (История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 3. С. 128).

206

На защите… С. 427. Барбашин приводит другую дату – 2 декабря. Москва приказала закончить все приготовления к 31 декабря (Барбашин. Указ. соч. С. 237).

207

Адмирал Кузнецов, всей душой ненавидевший и Мехлиса, и другого генерала НКВД – Г.И. Кулика, характеризует Мехлиса как «человека, весьма не подходящего для роли представителя центра на фронте. Имея широкие полномочия, он всегда пытался подменять командира и все делать по-своему, но при этом никакой ответственности за результаты военной операции не нес». Это впервые проявилось во время Зимней войны с Финляндией в 1939–1940 годах. Мехлиса направили в 9-ю советскую армию в качестве представителя Сталина. Он снял с должности десятки командиров, а когда 44-я дивизия была окружена финнами, потребовал расстрелять ее командира А.И. Виноградова, и тот был арестован, хотя расстрела избежал. При последующем обсуждении Финской войны в апреле 1940 года Сталин, как пишет Кузнецов, заявил Мехлису: «Вы там были вполне на месте, брали в свои руки власть и сами распоряжались». Мехлис, утверждает Кузнецов, расценил это как комплимент и во время Второй мировой войны продолжал действовать в том же духе. В первые несколько месяцев войны он возглавлял политуправление армии; один из сотрудников, Лев Копелев, характеризует его как человека исключительно энергичного, исключительно сильного и решительного, однако малокомпетентного, с разнообразными, но весьма поверхностными знаниями и страшно самоуверенного и капризного. За потерю Крыма весной 1942 года Мехлис был снят с поста заместителя наркома обороны, понижен в звании и получил выговор от Сталина. Характерно, что Мехлис пытался переложить вину на армию, требовал назначения нового генерала, и Сталин заявил, что он, видимо, желает, чтобы советскими войсками командовал какой-нибудь Гинденбург, но в распоряжении Москвы гинденбургов нет, и что Мехлис пытается избежать ответственности за свои ошибки. Официально Мехлису поставили в вину грубое вмешательство в действия фронтового командира и приказы, не учитывавшие реальную обстановку на фронте. Мехлис пытался привлечь к ответственности за катастрофу, постигшую Крым, командира военно-морской базы в Керчи A.C. Фролова, угрожал добиться его расстрела, если адмирал Кузнецов немедленно не отдаст его под трибунал. Адмирал Кузнецов отказался. Но как бы там ни было, через несколько месяцев Сталин уже опять благоволил к Мехлису, которого назначили в 1943 году политкомиссаром на Брянский фронт к талантливому командиру генералу И.В. Болдину. 24 августа 1943 года советские самолеты атаковали передовые позиции немцев, а Мехлис решил, что они атакуют вместо немецких советские рубежи. Он приказал эскадрилье приземлиться и отдал ее под трибунал. Только вмешательство офицера, который был свидетелем успешного налета на немецкие позиции, спасло этих летчиков (Штеменко. Указ. соч. С. 18. 50, 55; Кузнецов. Накануне. С. 243–244; Великая Отечественная война Советского Союза. С. 156; Копелев Л. Литературное наследство советских писателей // На фронтах Великой Отечественной войны. Т. 1. С. 535; Теремов А.П. Пылающие берега. М., 1965. С. 47).

208

Имя маршала Жукова почти ни в одном описании этой битвы в советских источниках не упоминается. Генерал Мерецков, с которым Жуков осуществлял взаимодействие, сделал несколько вариантов пространных описаний, но нигде не упомянул имя Жукова. Это еще один пример, характеризующий советскую военную политику.

209

Генерал Духанов утверждает, что встреча впервые произошла утром в 10.30 в поселке № 1 и затем в 11.30 в поселке № 5 (Ганкевич. Указ. соч. С. 120). В нескольких советских источниках, включая «На защите…», указано, что первой была встреча в поселке № 5. Майор Мелкоян из 123-й ленинградской стрелковой дивизии и майор Мельников из 372-й дивизии Волховского фронта составили акт в ознаменование этой встречи. Они обозначили время – 9.30 утра, подписали документ и поставили на нем печати 123-й и 372-й дивизий (История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 3. С. 138–139).

210

В этой операции 13 тысяч немцев было убито и 1250 взято в плен. 20 января был тяжело ранен при минометном обстреле заместитель Мерецкова генерал Федюнинский, а 22 января погиб ленинградский командующий бронетанковыми войсками генерал Болотников (Федюнинский. Указ. соч. С. 140–142).

211

Известно, что поезд вез груз с продовольствием из Челябинска (На защите… С. 438).

212

По Ленинграду распространился слух, что медали получают лишь солдаты и «специально отобранные» лица. Вишневский написал статью, опубликованную в «Ленинградской правде» 4 июля, где подчеркивалось, что все, кто прожил блокаду в Ленинграде, будут награждены медалями.

213

Камерный театр Таирова был закрыт в 1950 году после длительных нападок литературных диктаторов последнего периода сталинской эпохи.

214

Вишневский поехал с женой в Москву 9 декабря, взяв с собой рукопись пьесы «У стен Ленинграда». Его жена сделала рисунки сценических декораций. Вопреки энергичным протестам Вишневскому пришлось пройти медицинское обследование и поехать в санаторий в связи с «нервным расстройством». Лишь 5 марта 1944 года он приехал из Москвы в Ленинград. За это время он переделал пьесу «У стен Ленинграда» и кое-что пригладил в ней. 30 июня 1944 года с пьесой вновь знакомился Рогов, железный военно-морской комиссар, и наконец 21 августа ее поставили в Москве. Первоначальный вариант не публиковался никогда (Анисимов. Литературное наследство советских писателей // На фронтах Великой Отечественной войны. Т. 2. С. 239–240; Вишневский. Собр. соч. Т. 3. С. 458 и последующие).

215

В ходе войны усилились противоречия между Сталиным, Ставкой, Политбюро и генералами. Сталин вмешивался в самые мелкие решения. Если надо было переместить зенитное подразделение, он тут же настойчиво выяснял: «А кто будет отвечать, если этот объект атакуют немецкие самолеты?» На войне никаких гарантий никто дать не может, и если, как правило, такой человек, как генерал Воронов, был вынужден взять на себя ответственность, он должен был отвечать перед Сталиным, если что-нибудь случилось. А то, что Сталин отдал приказ, еще не значило, что Маленков или Берия его исполнят. Однажды он приказал Маленкову и Берии предоставить Воронову 900 грузовиков для переброски войск. Но Берия затем сказал: «Я вам дам 400 машин, и разговор окончен!» Лишь когда Воронов пригрозил, что снова пойдет к Сталину, он получил свои 900 грузовиков, Сталин обычно грозил сподвижникам наказанием, и они тем же грозили друг другу, этим обычным наказанием была смерть, расстрел (Воронов // История СССР. 1965. № 3. С. 9 и последующие).

216

Из-за плохой погоды лишь 109 самолетов смогли участвовать в упреждающем воздушном налете (Барбашин. Указ. соч. С. 331).

217

В ходе артиллерийской подготовки на Волховском фронте было выпущено 100 300 снарядов («Н.з.». С. 561).

218

Иногда утверждают, что блокада продолжалась 882 дня (с 28 августа 1941 года, когда было прервано железнодорожное сообщение через Мгу), или 872 дня (с 8 сентября 1941 года после падения Шлиссельбурга). 880 дней насчитывают с 30 августа 1941 года – со дня падения Мги. Почти немедленно было принято решение о восстановлении Петергофа и всех разрушенных имперских памятников. На это ушли годы труда и миллионы рублей, работа еще продолжается.

219

В период блокады указанные модели техники на Ленинградском фронте немцами не использовались. (Примеч. ред.)

220

В 1946 году выставка была преобразована в Музей обороны Ленинграда, ее директором стал майор Л. Раков. Тут были собраны тысячи личных архивов и блокадных трофеев – рисунки, карты, макеты, фотографии, панорамы, посвященные каждому из этапов блокады, письма, дневники, личные вещи командиров и рядовых граждан, солдат и политических руководителей, участников этой эпопеи, на одной картине показано, как в Колпине рабочие Ижорского завода, почти безоружные, остановили немецкие танки. Приводится список 22 различных блюд, которые зимой 1941/42 года готовили из свиной кожи. В первые 3 месяца музей посетили свыше 150 тысяч человек, в том числе председатель Президиума Верховного Совета Михаил Калинин.

221

В книге Ленинград сравнивается с Вашингтоном и Парижем, в ней говорится о том, что, планируя новый центр Ленинграда, архитекторы стремились использовать то лучшее, что имелось в обеих столицах. По мнению архитекторов, центр Ленинграда в прежнем виде (Дворцовая площадь) был «слишком мал» для новой роли, которую должен играть будущий город (Варанов и др. Ленинград. Л. – М., 1943).

222

Построен в 1950 году (Карасев // История СССР. 1961. № 3. С. 126).

223

Суслопаров был советским военным атташе в Париже, когда началась война, и весной 1941 года послал в Москву много разведывательной информации, предупреждавшей о том, что нацисты готовятся к нападению.

224

На Зощенко большое впечатление произвели партизаны Ленинградской области. Он написал цикл из 33 рассказов о военных подвигах. Первые 10 рассказов под рубрикой «Не забудем никогда» напечатал «Новый мир». Но публикация была приостановлена, и весь цикл опубликован был только в 1962 году. Партизанская тема была чрезвычайно засекречена, поскольку за ней стояли проблемы политические – распри между Берией и другими членами Политбюро, Ждановым в том числе, касавшиеся проблем руководства подпольной деятельностью за линией фронта. Это могло способствовать запрещению рассказов Зощенко (История русской советской литературы. Т. 2. М., 1967. С. 378–379).

225

После того как Лозовский высказал свое мнение, он вскоре исчез. Арестовали его, вероятно, в конце 1948-го, а расстреляли 12 августа 1952 года вместе с несколькими евреями-интеллигентами, видимо, на основании сфабрикованного обвинения в том, что они якобы планировали создать в Крыму еврейскую республику и отделить ее от СССР. В конце войны Сталин фактически очистил Крым от населения и вывез всех крымских татар в Сибирь под предлогом, что они сотрудничали с нацистами. Неизвестно, связано ли «дело», по которому был привлечен Лозовский, с остальными, организованными в последние годы сталинского правления, такими, как «Ленинградское дело» и так называемое «дело врачей».

226

На самом деле виноваты были Сталин и его начальник НКВД Берия. Маленков и Берия вполне могли убедить Сталина, что виноват Жданов.

227

Жданова могли отравить или его могли специально уморить врачи – исключить полностью такую возможность нельзя. 13 января 1953 года такое обвинение предъявлялось во время так называемого «дела врачей». В числе других жертв были названы его шурин Александр Щербаков, умерший в 1945 году, и ленинградский командующий генерал Говоров, который тогда был еще жив. Есть, правда, основания полагать, что в других определенных случаях, когда Сталин предъявлял врачам обвинения в убийстве (особенно в связи со смертью Максима Горького и сына Горького), смерть действительно была результатом умышленного преступления, но только инициатором не обязательно был тот, чье имя фигурировало в сталинском обвинении. И вовсе не исключено, что Сталин, Маленков, Берия – все втроем или кто-то из них – к смерти Жданова руку приложили. Дочь Сталина Светлана сообщает: «Было известно, что у Жданова больное сердце», а сталинский управделами Поскребышев незадолго до своей смерти подтвердил, что после 1940 года «мы (видимо, подразумевается Сталин) действительно применяли яды во время чисток».

228

После смерти Сталина майор Раков был освобожден из лагеря и затем стал драматургом. Вместе с И. Алем он написал комедию «Самый опасный враг» (Штейн // Знамя. 1964. № 4. С. 68). Некоторые рукописи, взятые в 1949 году из музея, помещены были в архивы Министерства обороны, где, видимо, хранятся в качестве секретных материалов, но многие найти так никогда и не удалось (Карасев. Указ. соч. С. 15).

229

Когда Павлова спросили, почему до него советские историки никогда не упоминали о существовании Ленинградского совета обороны, он ответил: «Об этом факте знали очень немногие» (Павлов, личная беседа, 30 апреля 1968).

230

Давно были смутные слухи, что частью «заговора» являлся проект проведения в Ленинграде международной выставки или всемирной торговой ярмарки.

231

В эту книгу включены написанные не для печати воспоминания генерала Попова, ленинградского командующего в начале войны. Он там, правда, не раскрывает обстоятельств, по которым вовремя не вернулся в Ленинград и не участвовал в принятии первого военного решения, но зато показывает, что мешало срочно начать строительство укреплений: никто не хотел брать на себя ответственность за действия, имеющие политическое значение, – мобилизацию гражданского населения. Лишь после «неприятного» разговора между Сталиным и Ждановым были даны необходимые указания. Мемуары Попова ясно показали: приезд в Ленинград Маленкова и Молотова в августе – сентябре 1941 года – прямое следствие создания Ждановым злополучного Совета обороны Ленинграда (Оборона Ленинграда / Под ред. В.М. Ковальчука. Л., 1968. С. 29).

Content

Гаррисон Солсбери
900 дней. Блокада Ленинграда

Предисловие

Глава I Бесконечная ночь

Белые ночи

Спали не все

Роковая суббота

Медленно тянется ночь

22 июня, рассвет

Что слышал Сталин

Чему верил Сталин

Безоблачные небеса

Главное ясно, остаются лишь детали

На дальних подступах

Прибытие «Красной стрелы»

И даже мертвые бы встали

Глава II Лето. Война

Темные дни

Жданов действует

Белые лебеди

Красная армия отступает

Первые дни

Лужский рубеж

Прорыв Лужской оборонительной линии

Враг у ворот

У телефона Сталин

Таллинская трагедия

Русский Дюнкерк

Кризис на Северном фронте

Последние дни лета

Будет ли оставлен город?

Глава III Ленинград в блокаде

Кольцо сомкнулось

Кроваво-красное зарево

Не все были героями

«Крепкий орешек»

Под командованием Жукова

Взрывайте город!

Они окапываются!

«Королевская крепость»

Deus Conservâ t Omnia

Только семь человек знали

Чрезвычайные меры…

Глава IV Самая долгая зима

«Когда будет снята блокада?»

Дорога жизни

Город смерти

Детские санки

Новый вид преступления

Ледяной город

Полгода Великой Отечественной войны

Ленинградский апокалипсис

«Т» – Это Таня

Ледовая дорога на Большую землю

Смерть, смерть, смерть

Глава V Прорыв железного кольца

Опять весна

Операция «Искра»

Здесь будет жизнь…

Война продолжается

Эпилог

«Ленинградское дело»

Примечания