Илья Басс

Секретная миссия в Марселе. Один год из жизни Вариана Фрая

На передней обложке: Набережная Марселя

© И. Басс, 2011

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2011

К читателю

В данной книге много имен. Их должно было бы быть гораздо больше, свыше 2000, но обо всех рассказать в одной книге невозможно. Все они – ученые, писатели, художники, музыканты, видные деятели антифашистского движения в Европе – обязаны своим спасением в 1940–1942 годы горстке бесстрашных людей, работавших в Марселе под постоянной угрозой собственной жизни в период вишисткого правления.

Эту группу организовал, руководил, был её душой, американский журналист, выпускник Гарвардского университета Вариан Фрай (Varian Fry).

О перипетиях его тайной миссии рассказывает книга, которую Вы держите в руках. Используя нелегальные и полулегальные методы, группа помогла избежать когтей гестапо застрявшим в Марселе Лиону Фейхтвангеру и Марку Шагалу, Генриху Манну и Андре Бретону, Францу Верфелю и Андре Массону, Анне Зегерс и Жаку Липшицу и многим другим.

Имя основного героя, как и его заслуги, в течение долгого времени не были признаны в достаточной степени, а потому оставались неизвестными широкому читателю. Причины частично станут понятны из самого текста. Лишь сравнительно недавно, в начале нынешнего века появились первые серьезные работы о жизни и деятельности Вариана Фрая и его товарищей по совместной борьбе.

Настоящее историко-документальное повествование знакомит читателя с этим малоизвестным, увлекательным, но и опасным эпизодом борьбы за спасение жизней и достоинства представителей интеллектуальной Европы во время Второй мировой войны. Каждому из них выпала своя дорога к освобождению и о каждом можно писать, если не большой роман, то уж точно отдельную повесть. Автор выбрал лишь несколько, наиболее драматичных историй, в достаточной степени описывающих характер и перипетии деятельности Чрезвычайного Комитета Спасения, созданного в Нью-Йорке, и его посланника во Франции Вариана Фрая.

Нет сомнения, что ознакомившись с личностью главного героя, читатель поставит имя Вариана Фрая в один ряд с такими праведниками мира как Шиндлер, Валленберг, Сугихара, Аристид де Суза Мендес, Винтон.

Документальный рассказ о событиях 70-летней давности строится в основном на воспоминаниях участников событий тех лет и архивных документах. Сохранились воспоминания и письма Фрая, переписка с высокопоставленными людьми, наделившими его ответственным заданием. Использованы материалы исторических исследований, затрагивающие обстановку 1940–1942 годов в южной Франции.

Разновидение одних и тех же событий свидетелями, различная эмоциональная окраска при их описании, безусловно, имеют место. Ведь за исключением книги самого Фрая, появившейся непосредственно после окончания войны, другие публикации увидели свет лишь в 80-е годы прошлого столетия. Интервью, взятые у оставшихся в живых очевидцев, сделаны и того позже – с полувековым опозданием.

Автор старался проверить и перепроверить всю информацию, насколько возможно, не давая места воображению и домыслу. Приведенный список литературы лишь частично отражает объем использованных источников.

Специфика материала не позволила построить повествование в строго хронологическом порядке. Поэтому, при изложении некоторых событий и судеб приходилось возвращаться назад или забегать вперед во времени.

В книге упоминается благотворительная деятельность таких организаций как Унитарная церковь, Общество Друзей (Квакеры) и др. Автор полагает, что описание структуры и задач этих организаций не относится к тематике данной книги и может быть получено из другой литературы.

Большинство приведенных фотографий взяты из архива библиотеки Батлера и Мемориального Музея Холокоста.

Все переводы сделаны автором.

В процессе работы над рукописью автор воспользовался материалами из обширной коллекции писем и документов, хранящихся в библиотеке Батлера (Отдел редких книг и рукописей) Колумбийского Университета в Нью-Йорке, архивах библиотеки Государственного Университета штата Нью-Йорк, в Олбани, Вашингтонского Мемориального музея Холокоста, Музея Современного Искусства (Нью-Йорк), колледжа Голланд Хоуп. За очную и заочную помощь в работе с архивными материалами я глубоко благодарен сотрудникам этих учреждений: Таре Крейг, Каролин Смит (Tara Craig, Carolyn Smith, Columbia University), Брайану Keo (Brian Keough, New York State University at Albany), Кейт Адлер (Kate Adler, MoMA), Лори Третуэй (Lori Trethewey, Holland Hope College, Michigan), Рональду Колману (Ronald Coleman, Holocaust Memorial Museum, Washington)

Глубокое впечатление произвела на меня встреча с Пьером Соважем, создателем Шамбон Фаундейшн (Pierre Sauvage, Chambon Foundation), организации, посвященной истории спасения евреев в южной Франции. Он с готовностью разрешил пользоваться материалами его сайта (http://www.chambon.org).

В течение всего периода работы над рукописью мне помогали и поддерживали друзья в Бостоне и Нью-Йорке. Большое им спасибо.

И как всегда, моя благодарность жене Софии, первому читателю и критику.

Обилие персонажей, судеб и некоторые расхождения в описании столь отдаленных от нас событий, несмотря на все старания автора, могли привести к опискам и ошибкам. Я буду благодарен каждому, указавшему их по адресу ibass2@yahoo.com

Вечер в отеле Коммодор

16 мая в офисе Вариана Фрая раздался звонок. К звонкам ему было не привыкать – работа главного редактора издательства Хедлайн Букс к тому предполагала. Звонил Пол Хейген, его недавний приятель. Их встречи чаще всего сводились к совместным ленчам в ближайшем кафе Чайлдс или посещениям благотворительных организаций и вечеров. Хейген, в ту пору германский представитель в Комитете Американских друзей за свободную Германию, отвечал за сбор средств для поддержки движения Neu Beginnen – Новое начало. В молодые годы Пол был Карлом Франком, отчаянным борцом с монархическим режимом Франца Иосифа. Долгое время стоял на ортодоксальных марксистских позициях, но несколько поубавил свой пыл, прослышав о процессах в Советском Союзе. С приходом к власти нацистов Новое начало переориентировало свою деятельность на сопротивление режиму. Вынужденное действовать подпольно бюро организации переехало сначала в Австрию, а с аншлюсом последней – в Прагу. Там бюро возглавил Хейген, а когда пришла очередь Чехословакии покориться Гитлеру, он с соратниками перебрался в Париж.

Деятельность Хейгена и в Нью-Йорке носила скрытный характер – звонки, посланцы из Европы, имя и фамилию он поменял в Америке.

О цели своего звонка Хейген не сообщил, но заговорщицким тоном попросил срочно приехать в кафе для важного разговора – затевалось некое рисковое дело. В подобных случаях упрашивать Фрая долго не приходилось. Вариан надел пиджак, привычным жестом поправил почти выпорхнувший из верхнего кармана платочек и вышел…

В кафе Пол объяснил ситуацию.

После сентябрьского нападения Гитлера на Польшу Англия и Франция объявили Германии войну. Но в первые 9 месяцев сложилась довольно странная ситуация – никаких военных действий, ни с той, ни с другой стороны, не предпринималось, разве что отдельные стычки на границе. Но война, получившая в этот период название странной» или «сидячей» (Sitzkrieg), есть война и французское правительство создало ряд лагерей, где интернировало иностранных подданных и лиц без гражданства. Естественно, туда попали немецкие интеллектуалы-антифашисты, испанские борцы с Франко, итальянские революционеры, русские эмигранты[1] – все те, кому Франция в свое время предоставляла политическое убежище.

Иными словами, Франция в случае своего поражения приготовила противной стороне «подарок» – со вступлением немецких войск в страну германским властям оставалось только проинспектировать лагеря интернирования и арестовать всех разыскиваемых «врагов нации».

За неделю до описываемой встречи пала Голландия. Вот-вот Гитлер попытается вторгнуться во Францию. И тогда тысячи бежавших из Германии интеллектуалов – писатели, художники, деятели театра и кино – окажутся в капкане. Не говоря уже об антифашистах – те наверняка в списке гестаповцев. И им надо помочь.

«Но ведь существует уже некая организация» – поинтересовался Фрай, частично знакомый с работой Международной Ассоциации помощи. Его жена, Эйлин, работала в американском отделении этого общества, возглавляемого Альбертом Эйнштейном. С американской стороны туда входили ученые, художники, артисты, религиозные деятели – всего 51 человек.

Промедление грозило обернуться трагедией. «Это не то, что надо. Необходимо создать целенаправленно работающую группу для экстренной помощи именно определенной категории людей» – убеждал Хейген.

Впрочем, Вариана особенно и убеждать не надо было. Работая редактором в Ассоциации по иностранным делам, Вариан вполне ориентировался в европейской политической обстановке.

Придя к соглашению, оба решили привлечь к работе третьего – Гарольда Орама, юриста, журналиста, президента компании Harold L.Oram, Inc., и крупного специалиста по сбору пожертвований. Орам предложил устроить обед в ресторане, пригласив туда ряд знаменитостей. Немецкая военная машина не мешкала, следовало торопиться – беготня, звонки, упрашивания, уговоры, пускались в ход связи и знакомства.

25-го июня 1940 года состоялся званый вечер в отеле Коммодор в Манхеттене, собравший большое число официальных лиц – примерно 220 человек. Среди почетных гостей присутствовали и президенты нескольких престижных университетов. К тому времени германские войска уже вступили в Париж, вынудив Францию согласиться на перемирие. Обсуждение сложившейся в Европе ситуации привело к решению[2] организовать Чрезвычайный Комитет Спасения (Emergency Rescue Committee) – ЧКС – для оказания широкой помощи общественным деятелям-антифашистам и творческой интеллигенции, оказавшейся на территории Франции. Комитет пришел к разумному выводу: послать туда личного представителя.

Спустя несколько дней Комитет был официально оформлен. Председателем выбрали Франка Кингдона, президента Университета в Ньюарке, человека со связями в правительственных кругах. Хейген с коллегами встретились с Элеонорой Рузвельт и заручились ее поддержкой в получении экстренных въездных виз, сверх обычной годовой квоты. Государственный департамент согласился на их выдачу по списку, который представит ЧКС. Такая схема исключала прямое участие зарубежных консульств.

С первых же шагов Комитет столкнулся с рядом трудностей. Составленный список по количеству внесенных туда лиц превышал всякие финансовые и организационные возможности. Возникли взаимные упреки в фаворитизме. Отсутствовало ясное представление о взаимодействии с Государственным департаментом – ведь, в конце концов, именно он выдавал визы на въезд. К этому следует добавить и негативное отношение определенных слоев и организаций Америки к социалистам, коммунистам и евреям. Практически большинство упомянутых в перечне интеллектуалов-антифашистов так или иначе относилось именно к этим категориям.

Предстояло выбрать и посланца в Марсель. Именно там скопилось подавляющее большинство желающих эмигрировать и там размещались консульства многих стран. Требовался человек с крепкими нервами, сочетающий дипломатическую изворотливость с решительностью, умеющий налаживать контакты с людьми, спокойно и без паники оценивать ситуацию и, возможно, предпринимать не совсем легальные шаги. И еще: его имя должно было быть «чистым», не замешанным в европейских делах.

По мнению Фрая, кандидатом на эту опасную и ответственную работу подходил бы сорвиголова – человек, ищущий приключений, с хорошим знанием немецкого и французского языков, разбирающийся в политической ситуации и готовый рисковать жизнью. А внешним видом походить на невинного агнца. Примерно в таких словах Вариан обрисовал требования к искомому посланнику в письме к Элеоноре Рузвельт. Далее он изложил свои соображения по поводу задач и обстоятельств работы такого представителя. Но разве не сделан нарисованный им портрет, правда, не полностью, с самого себя? Практически, Фрай предложил свою кандидатуру, хотя сам считал себя не вполне подготовленным для выполнения такой миссии. Говорят, Хейген некоторое время колебался. Его смущали определенная наивность, либерализм, даже рафинированность Фрая. Вдобавок, вряд ли его антифашистские публикации ускользнули от внимания германских властей. Но, не найдя никого более подходящего, остановились на кандидатуре Вариана. Выпускник Гарварда, латинист с хорошей базой французского и немецкого языков, получивший классическое образование, осведомленный в европейской истории и политике – имена европейских художников, литераторов и общественных деятелей не были для него пустым звуком. Американское гражданство обеспечивало ему определенную безопасность в случае столкновения с французскими властями.

Комитет утвердил Фрая своим представителем в Европе и Вариан начал готовиться к отъезду. Эйлин не противилась поездке мужа – дело благое, да всего-то на пару недель!

Кое-что можно было сделать для успеха миссии здесь, в Америке. Главным образом, увеличить квоты для въезжающих на американский континент и упростить условия их приема. Предвидя большой поток желающих выехать, Фрай написал письмо президенту Рузвельту с просьбой добиться согласия южноамериканских правителей на помощь европейцам в предоставлении политического убежища в своих странах. Президент обещал поддержку.

А проблему с теми, кто лишен гражданства и не имел паспорта, придется решать на месте и содействие консульства будет необходимо.

Прикрытием для легального пребывания и работы Фрая во Франции стало членство в одной из христианских организаций, а статус полномочного представителя Ассоциации по иностранной политике служил надежным фактором в получении виз в европейских государствах.

Оформить иностранный паспорт на шесть месяцев помогла Э. Рузвельт. Спасибо ей следовало сказать и за рекомендательное письмо от Государственного департамента к европейским правительственным организациям. В нем содержалась просьба оказывать помощь американскому посланнику.

Побеседовав, с кем только представилась возможность (особую пользу принесла беседа с Вильямом Буллитом, американским послом во Франции, недавно вернувшимся оттуда), Фрай был готов отправиться в Европу.

Руководство Комитета сформулировало его обязанности следующим образом. Следовало, во-первых, подготовить подробный отчет о положении беженцев, их финансовом обеспечении и отношении к ним властей. Во-вторых, обнаружить место пребывания тех, чьи фамилии значились в списках Комитета первыми, и помочь им перебраться в Лиссабон или Касабланку. В-третьих, представителю вменялось в обязанность подобрать в нескольких городах кандидатов, готовых в будущем работать на ЧКС – предполагалось, что сам Фрай пробудет во Франции не более 3-х недель. Наконец, он должен составлять подробные отчеты об отношении властей к деятельности американских благотворительных организаций, выяснить возможные транспортные средства и пути перевозки эмигрантов, и прочую информацию. В отчеты, по мере возможностей, следовало включить и данные о лагерях интернирования и условиях содержания в них заключенных.

Фраю предоставлялся месячный отпуск с оплатой по месту работы. Комитет также брал на себя финансовые обязательства в случае непредвиденной задержки пребывания в Марселе.

Со всем этим Фрай согласился. Немного беспокоил чересчур больший лист знаменитостей, врученный ему в Комитете. Пол Хейген принес имена немецких социалистов-антифашистов, Томас Манн указал более ста немецких писателей и поэтов, Альфред Барр из Музея Современного Искусства (МоМА) составил перечень современных художников. Их работы геббельсовская пропаганда заклеймила как «дегенеративное искусство» и они подвергались большой опасности. Томаш Масарик, Министр иностранных дел Чехословакии в изгнании, предоставил своих людей. Не обошлось без индивидуальных просьб. Короче, список рос как снежный ком и перевалил за две сотни имен.

С собой Вариану выдали три с половиной тысячи долларов. Дополнительные средства обещали переводить по мере надобности.

Билеты в связи с намеченным коротким временем пребывания, заказали в оба конца. Вылет – 5 августа 1940 года, возвращение – 29 августа.

Идеалист Фрай уже видел себя в солнечном Марселе, разъезжающим на велосипеде в поисках своих протеже. Встречи и беседы со знаменитыми художниками и поэтами, которых Вариан знал по литературе и уважал со времен учебы в Гарварде, должны были скрасить ему определенную монотонность офисной работы.

Sancta Simplicita…. Трехнедельная «прогулка» обернулась годом напряженной работы со всеми атрибутами подпольной деятельности.

Узники Марселя

В 20-30-х годах прошлого столетия Франция проводила политику открытых дверей, а эмигрантам из Германии облегчила въезд специальным постановлением. Число их росло по мере установления фашистских режимов в Италии, Румынии и оккупации немецкими войсками других стран. Страна стала (как оказалось, лишь на время) безопасной гаванью для 3-х миллионов эмигрантов из разных стран, существенную часть которых составляли евреи.

В предвоенное время во Франции проживал значительный контингент итальянских эмигрантов (около миллиона с учетом натурализованных). В стране также осело 600 тысяч испанских республиканцев, спасавшихся от режима Франко. Выходцы из немецкоговорящих стран занимали третье место, по численности значительно уступая первым двум группам. Заметной была диаспора русскоязычного населения.

Начало войны на Западном фронте привело к резкому росту иммиграции в государства американского континента и Англию. По мере увеличения ее темпов и размеров менялось и отношение к гостям в принимающих странах. В ходу была поговорка: «один беженец – новизна, десять – скукота, сто – опасность». Росла неприязнь к вновь прибывшим, выражавшаяся в ксенофобии и антисемитизме.

В самой Германии в 1933 году насчитывалось около 600 тысяч евреев, в Австрии – 185 тысяч. Спустя 10 лет, около половине из них удалось выбраться из этих стран, в основном во Францию.

Стараясь избежать нежелательного притока иностранцев, многие правительства, вместо того, чтобы упростить формальности приема и расширить контингент принимаемых эмигрантов, начали вводить дополнительные ограничения. Увы, особо пострадавшей от подобной политики группой стали евреи.

Наиболее негостеприимной оказалась Канада, имевшая необычайно жесткую иммиграционную систему. Евреи (а других почти и не было в те годы), пытавшиеся эмигрировать туда после 1933 года, получали, как правило, стандартный ответ: «Хотя мы с пониманием относимся к вашим обстоятельствам, но в настоящее время Канада евреев не принимает. Пожалуйста, попытайтесь обратиться в другие страны». С 1933 по 1939 годы в Канаду прибыло лишь около пяти тысяч человек, среди них евреев насчитывалось три с половиной тысячи.

Государства Карибского моря и Южной Америки принимали граждан на постоянное место жительства только на условиях, если те займутся сельским хозяйством. Точные данные о переселенцах неизвестны. Например, Трухильо, диктатор Доминиканской республики, пообещал абсорбировать сто тысяч евреев-эмигрантов, но принял всего несколько тысяч. На Кубу в 1937–1944 годы прибыло около 8 тысяч евреев, но их ежегодный приезд резко упал после известного случая, когда в 1939 году корабль, на борту которого находилось 930 евреев с визами в Кубу и 734 с визами в США, вернули обратно в Германию.

В Аргентине оказалось 40–45 тысяч евреев из Германии, большинство из них перебралось туда нелегально.

Наиболее легким и потому заманчивым казался переезд в ближайшие страны – Англию и Швейцарию. В Швейцарию в первые годы войны всякий с паспортом Третьего Рейха мог относительно свободно въехать. В 1933 году туда переселилось около 2 тысяч немцев. Но в 1938 году швейцарское правительство рекомендовало всем немецким евреям иметь в паспорте штамп «J» – Jude. Одновременно ввели и визовые ограничения на въезд. Англия между 1933 и 1939 году приняла около 56 тысяч еврейских беженцев из Германии, Австрии и Чехословакии. После 1938 года английские власти отдавали предпочтение особо именитым и образованным евреям. К тому же, как правило, никакой финансовой поддержки эмигрантам от государства не предполагалось, разве что выдающимся ученым через Совет Помощи научным сотрудникам, возглавляемый Э. Резерфордом.

И, наконец, Соединенные Штаты.

Между 1933 и 1939 годами около 300 тысяч немецкоговорящих граждан подали прошение на въезд (примерно 90 процентов из них – евреи), но переселилось за этот период лишь 90 тысяч.

Несмотря на искреннее желание некоторых американских активистов помочь бежавшим от нацистского режима, строгие иммиграционные квоты, оппозиция общества и антисемитизм являлись серьезным препятствием к облегчению процедуры приема новых граждан.

В ноябре 1938 года, например, сразу же после Хрустальной ночи Национальный Аналитический Центр в Чикаго провел опрос, выясняя мнение американцев об этом событии. Из общего числа опрошенных 94 % не одобряли отношение немцев к евреям, но 72 % воспротивились приему немецких евреев в большом количестве. Около 2/3 возражали против дополнительной квоты на прием 20 тысяч еврейских детей.

До войны американская квота для германских подданных составляла 25,957 человек, но полностью не использовалась из-за введенного Государственным департаментом ограничения: консулам за рубежом запрещалось выдавать визы претендентам, если они с большой вероятностью (very likely) могли стать финансовой ношей для страны. Введенная в 1930 году в период Депрессии инструкция оставалась в силе до 1936 года, когда политическая и экономическая атмосфера в стране изменилась. В 1936 году формулировку несколько смягчили, заменив на probable (возможно).

Когда к потоку бежавших из Германии добавились австрийцы, президент Рузвельт предложил созвать конференцию государств, выразивших желание помочь в разрешении проблемы переселения и устройства оставшихся без крова людей.

Конференция открылась 6 июля 1938 года в швейцарском городке Эвиане с участием 32-х стран. Германию, разумеется, и не думали приглашать. Выступавшие представители осторожничали, произносились благопристойные речи, но все, о чем смогли договориться участники, выразилось в создании межправительственного комитета для выработки мер. «Никто не хочет их» – с заметным удовлетворением констатировала немецкая газета Фолькише Беобахтер.

А пока Англия и Франция, в соответствии с принятой тогда международной практикой, прежде всего, создали цепь лагерей интернирования, куда загнали всех лиц «враждебной» национальности и граждан, не имеющих паспортов.

Общим для лагерей интернирования было отсутствие должной санитарии, нормального питания, прочих элементарных условий быта. В какой-то степени это объяснялось спешкой и неразберихой в первые месяцы войны (в Париже лагерем послужил известный стадион Ролан Гаррос). Формально интернирование предполагало только лишение свободы, заключенных даже навещали близкие, а имевшие деньги могли прикупить питание. Чуть позже, однако, в некоторых из них охрана стала практиковать физическое насилие и издевательства. Особенно отличался этим лагерь Ле Верне[3].

Общее число заключенных установить трудно. Лагеря расформировывались, объединялись, переезжали. Считается, что к сентябрю 1940 года Франция интернировала, к примеру, около 50 тысяч евреев. И еще одна цифра. В отчете, который в феврале 1941 года лег на стол маршала Петэна, указывалась цифра в 68,5 тысяч интернированных граждан всех национальностей в неоккупированной зоне.

Эти скопления людей впоследствии превратились в транзитные пункты (например, печально известное место Драней), из которых людей отправляли в лагеря уничтожения.

Период сидячей войны, без серьезных боевых действий дал возможность германским войскам полностью мобилизовать свои силы на Западном фронте. 10 мая 1940 года немцы начали наступление и сразу же стал очевидным неминуемый коллапс Французской республики.

Предвидя неизбежный разгром, кабинет министров пришел к заключению о необходимости перемирия.

Франция сдалась на милость победителя 22 июня 1940 года, оставив своего союзника Англию в одиночестве. Отдельное соглашение было несколько раньше (10 июня) достигнуто и с расхрабрившейся Италией.

Президент Франции Лебрюн назначил премьер-министром 84-летнего маршала Петэна взамен ушедшего в отставку Поля Рейно.

Петэн, герой Вердена, немедленно укротил парламент и тот большинством голосов предоставил ему неограниченную власть. Петэн превратил правительство в группу коллаборационистов, охотно сотрудничавших с режимом Гитлера.

По условиям перемирия Франция была разделена на две зоны – оккупированную (северная и западная части, 2/з всей территории) и не оккупированную со столицей в Виши, городе в центре страны. При этом считалось, что правительство Петэна распространяет свою юрисдикцию на всю территорию государства.

Одной из важнейших статей (19.2) соглашения о перемирии стало обязательство правительства Виши передавать по первому требованию в руки Германии любого человека, находящегося во Франции, будь он коренным жителем или нет.

Это было явным свидетельством нарушения Францией своих обязательств по отношению к эмигрантам. Лозунг «Свобода, Равенство, Братство» правительство безо всяких угрызений совести сдало в утиль. Его заменили демагогическим выражением «Труд, Семья, Отечество». Более того, Петэн и его продажная камарилья не только сотрудничали с Германией, но и охотно перенимали ее расовую политику. А потому для евреев ситуация складывалась особенно угрожающим образом.

Вторжение немцев во Францию и страны Бенилюкса создало огромный поток беженцев, стремившихся покинуть континент и перебраться куда угодно. В условиях полной неразберихи некоторые лагеря интернирования были распущены, охрана не знала, что делать, многим заключенным удалось бежать и направиться на юг страны. К большому количеству апатридов – лиц без гражданства, полулегально живших на территории

Франции, после перемирия добавилось около 15 тысяч французов, бывших эмигрантов, получивших французское гражданство законным путем. В июле 1940 года вишистское правительство аннулировало их гражданство, в одночасье превратив в новых апатридов и пополнив ряды лагерей интернирования. Следующим шагом стало расформирование Иностранного легиона, и тысячи солдат оказались предоставленными самим себе.

Подавляющее большинство демобилизованных стремилось присоединиться к англичанам в их войне против фашизма. К примеру, префект департамента Буш-де-Рон сообщал: «все бывшие военнослужащие польской национальности ставят перед собой одну цель: быстро присоединиться к британской армии». То же отмечалось и в отношении чехословаков. При этом надо иметь в виду, что и Польша (большая часть ее) и Чехословакия являлись ныне частью Третьего Рейха и гражданам этих стран предписывалось участвовать в войне на стороне Германии. Испанским республиканцам, прежде бежавшим от репрессий Франко, теперь приходилось искать пути бегства и из этой страны.

Что уж говорить о британских солдатах! Застрявшие в форте Сен-Жан британцы, пользовавшиеся относительной свободой, с первых же минут создали внутреннюю организацию и, как могли, переправлялись в Англию.

И как будто этого было недостаточно, немцы практиковали насильственное переселение в неоккупированную зону целых групп неугодного им населения. Представитель Унитарной церкви Говард Брукс, живший в те годы в Марселе и занимавшийся в рамках своей организации оказанием помощи беженцам, замечает:

Немцы постоянно посылали новых беженцев через границу [в неоккупированную зону]. Деть их некуда было, и французы отправляли вновь прибывших в лагеря для интернированных. Немцы целиком опустошали еврейские приютственные места для стариков и слепых, а однажды даже еврейский дом для умалишенных. Переправляли через границу целиком еврейское население небольших городков.

Весь поток обездоленных людей – пешком, на велосипедах, машинах и повозках – двигался в одном направлении – южном, к Марселю.

В Марсель и прилегающие городки перебрались некоторые консульства иностранных держав. Только здесь и можно было ухитриться, улучив изменение политического климата, всеми правдами и неправдами получить документы на въезд в другую страну.

Южный портовый город, и до войны напоминал пеструю ткань, сотканную из людей различных рас и национальностей. Выходцы из Ближнего Востока и Северной Африки заселили целые кварталы.

С пришествием беженцев в городе создалось настоящее вавилонское столпотворение: десятки языков и национальностей, люди различных профессий, происхождения и образования. Калейдоскоп заметно дополняли оставшиеся без дела военные. Доктор Лоури, глава YMCA (организации молодых американских христиан), курсировавший между Лиссабоном и Марселем, живописал увиденную картину:

Солдаты колониальных войск в ярко красных фесках, французские легионеры в коричневых противопылевых накидках поверх фуражек, зуавы, красующиеся в голубых, турецкого типа шароварах, альпийские стрелки в беретах оливкового цвета, надвинутых на одно ухо настолько, что казалось, вот-вот съедут с головы. Часто встречались офицеры кавалерии в аккуратных галифе, черные сенегальцы в белоснежных тюрбанах и с такими же белоснежными зубами, танкисты в кожаных шлемах…

Немцев пока в Марселе наблюдалось мало, небольшая военная часть квартировалась в университетском городке Монпелье.

Новые пришельцы бродили по городу в поисках жилья и пищи; местные гостиницы переполнились, благо владельцы закрывали глаза на отсутствие у многих постояльцев соответствующих документов.

Несмотря на военное время и нехватку продовольствия, увеселительные заведения, кабаки и бордели были к услугам моряков и местного населения.

Нашли себе приют нелегальная торговля наркотиками и неизбежный при этом гангстеризм. Возникла целая сеть подпольных организаций всякого рода, включая и французские ячейки Сопротивления. Как следствие, в город нахлынула волна доносчиков, шпионов, нацистских агентов, разыскивающих людей по гестаповским спискам, а порт находился под присмотром итальянской комиссии, созданной по условиям военного перемирия с Италией.

В первые годы правления вишисткого правительства, вследствие непосредственного отсутствия немецких войск, еще наблюдалась некая свобода передвижения, но позднее власти ввели специальное удостоверение, лишь имея которое можно было передвигаться.

До конца сентября 1940 года эмигранты и иностранные подданные чувствовали себя относительно спокойно. Но затем посыпались разного рода ограничения. Например, Акт от 27 сентября 1940 года констатировал «перенасыщенность» неоккупированной зоны иностранцами. Последовали и соответствующие выводы. Третьего октября правительство Петэна по собственному желанию определило статус евреев как некоего подкласса французских граждан, обязав их носить отличительные желтые повязки. Статус автоматически исключал евреев из участия в работе администрации, службе в вооруженных силах, членстве в творческих союзах и организациях, во врачебной и педагогической деятельности.

До полной оккупации Франции оставалось чуть больше 2-х лет.

Коренные французы, бельгийцы и голландцы, бежавшие из оккупированных территорий, вскоре обнаружили, что германские власти и прогерманские вассалы-правители в покоренных странах уже наметили контингент и масштабы «селекции». Это не укрылось от внимания тех, кому репрессии не грозили, и они постепенно стали возвращаться обратно, на север Франции, в Бельгию и Голландию.

Но перед десятками тысяч людей различных социальных взглядов, вероисповеданий и национальностей выбора не оставалось – либо бежать с континента, либо попасть в лагеря уничтожения.

Особую тревогу вызывало создание и функционирование т. н. комиссии Кундта, ветви гестапо. Комиссии вменялось в обязанность посещение всех мест интернирования в поисках политических беглецов – противников режима с целью последующей отправки их в Германию. Кроме того, комиссия вела надзор за эмиграционным процессом.

И при всем этом открыто насаждалась идея «Франции для французов».

В бюрократической системе вишистского режима царила полнейшая неразбериха: отсутствовала мало-мальски приемлемая координация между разными органами власти, многие бумаги терялись, истекал срок действия одних документов, а другие еще не были готовы и т. п. Лишь в исключительных случаях удавалось относительно спокойно выбраться из страны.

Постепенно ситуация стала ухудшаться.

Начались облавы на людей, не имеющих соответствующих удостоверений личности. Многие, искавшие пути исхода из Франции и ждавшие виз, прятались в городе и его окрестностях, стараясь без необходимости не показываться в дневное время на улицах.

Местом общения стали многочисленные кафе, где можно было выпить кофе (или то, что им называлось), но главным образом получить и обсудить последние события, как политические, так и вопросы, связанные с проблемами эмиграции. В этих же кафе встречались и обсуждали разного рода делишки контрабандисты, спекулянты, представители уголовного мира. Там же вербовали осведомителей для Англии. Особенной популярностью кафе пользовались у творческой интеллигенции, оставшейся ныне без руля и без ветрил. В районе Лазурного берега еще раньше селились многие представители французской интеллектуальной элиты. Теперь же Марсель и его окрестности переполнился прибывшими артистами, художниками, писателями – как французскими и немецкими, так и восточноевропейскими.

«Мы жили в кафе, спали в кафе, сочиняли прощальные письма в кафе» – вспоминал один из немецких писателей.

Но впервые за свои долгие годы существования, эти кафе послужили не только местом сплетен и слухов, но и местом, где витали слова надежды и ожидания на избавление от разразившейся катастрофы. Здесь из уст в уста передавалось имя спасителя: «Вариан Фрай».

Строптивый выпускник Гарварда

Семью, в которой родился 15 октября 1907 года Вариан[4], можно считать необычной по канонам того времени.

Мать – Лилиан Макей – окончила престижный Хантер колледж, что не отнесешь к распространенному явлению среди тогдашних девушек. Проработав некоторое время учительницей, она вышла замуж в 25-летнем возрасте. Энергичная, хотя хрупкого здоровья Лилиан была полной противоположностью своему мужу – Артуру Фраю, мягкому по характеру, убежденному христианину, довольно безропотному, когда речь шла о семейных делах. Вариан появился спустя 5 лет после бракосочетания родителей. Странно, что строго религиозная семья того времени ограничилась одним ребенком. Скорее всего, это объясняется болезненным состоянием Лилиан, страдавшей приступами психического расстройства.

Отец тяжко работал. Из-за болезни матери большое участие в воспитании юного Вариана принимали незамужние тетушки, жившие вместе с семьей Фрая.

Вариан понимал, какую огромную нагрузку нес отец, обеспечивая достойную финансовую поддержку большой семье. В мемориальной речи на похоронах отца он отметил его добросовестность в работе, теплое отношение к сотрудникам: «Мой отец интуитивно следовал одному из основных принципов современного менеджмента: выказывать искренний интерес к своим сотрудникам, использовать индивидуальный подход к каждому и они в ответ продемонстрируют готовность работать для вас со всей отдачей». Фрай поведал собравшимся пример доброты и отзывчивости отца, когда тот регулярно оказывал денежную помощь одному из пенсионеров, объясняя приток денег якобы умелым вложением сбережений этого человека.

Неудивительно, что добрый Артур Фрай всегда стоял на стороне своего сына.

А сын рос нелегким ребенком, пропускал школу – частично по болезни, частично из-за нежелания туда отправляться. Иногда трудно было определить, действительно ли он болеет, или притворяется, дабы избежать уроков. Свободное время Вариан отдавал книгам и природе. Знавшие его в детские годы отмечают особую любовь мальчика к птицам.

В 1922 году Вариан, после предварительной подготовки, блестяще сдав вступительные экзамены, поступил в престижную школу-интернат Хотчкисс, Лейквилл, Коннектикут. В те годы в подобных образовательных учреждениях существовали строгие законы поведения и традиции. Одна из них носила характер «дедовщины», при которой старшие ученики демонстрировали свое превосходство над младшими, унижая их при этом. Чувствительный, несколько избалованный, упрямый и своевольный Вариан сопротивлялся участию в такого рода мероприятиях, вступал в конфронтацию с учителями. Случались с ним и более серьезные происшествия, включавшие драки и случаи неуважения к школьным властям.

В декабре 1924 года, после очередного конфликта с администрацией, строго следившей за выполнением принятых в школе обычаев, отец принял сторону сына и перевел его в другое учебное заведение.

В письмах из школы Вариан объяснял свою агрессивность приступами меланхолии и отчаяния. Он жаловался на пристрастие к нему школьных властей, частенько выделявших его как зачинщика, но понимал, сколько беспокойства приносит отцу. Вот строки из его письма: «Я не могу выразить, как страдаю при одной мысли о тех неприятностях, которые доставляю тебе. Одному богу известно, тебе и без меня есть о чем беспокоиться».

Эту двойственность натуры Вариана подчеркивала и Аннет Фрай[5], сказав позднее в интервью: «Такова была загадка этого человека: невероятная сентиментальность и в то же время сварливость и склонность к конфронтации».

Прав был Вариан или нет, сказать трудно, важен сам факт: юноша отстаивал свои принципы, невзирая на возможные негативные последствия.

Школы менялись, однако, школьные проблемы продолжались.

Учеба давалась легко, он много читал, уже в юном возрасте прочел Джеймса Джойса к неодобрению учителей[6].

Директор последней школы (Ривердейл), которую закончил Вариан, одно время отстранил несносного ученика от уроков «за потерю контроля над собой, непростительную дерзость» и прочие проделки, но отметил в характеристике, что «его ум во многих отношениях блестящ» и в нем «очевидны черты гения».

Что Вариан натворил, неизвестно, но один факт документирован: дирекции стал известен флирт 18-летнего юноши с женой одного из преподавателей. Позднее это происшествие Фрай сделал фабулой своей пьесы Чай и Симпатия – «одинокая жена и симпатичный молодой человек находят друг друга»[7].

Но учеба закончилась и пришла пора выбирать университет. Вариан Фрай решил поступать в Гарвард. Прекрасные знания по общественным дисциплинам плюс высокие оценки на выпускных экзаменах перевесили в глазах приемной комиссии малолестную характеристику, выданную директором школы.

В колледже Вариану представилось достаточно возможностей для развития своих интересов и увлечений в области литературы и искусства, а также для внеучебной деятельности. Важным моментом оказалось его знакомство с Линкольном Кирстейном[8], одногодком, жившим в одном с Варианом общежитии.

Энергичный Линкольн Кирстейн, едва поступив в Гарвард, уже на первом курсе уговорил Фрая предпринять попытку устроиться в редакционную группу университетского журнала Гарвард Адвокат, чтобы как-то повлиять на характер и направление публикуемых материалов. Кирстейн вспоминал: «Резкий антагонизм Вариана и мой собственный «модернизм», не допускающий отклонений, привели нас к ясному пониманию о невозможности завоевать Адвокат. В ответ на отказ редколлегии принять нас в свои ряды, оставалось только одно: начать собственный журнал и создать сенсацию».

И они её создали, основав журнал Хаунд энд Хорн – Собака и Рог; в качестве названия заимствовали строчку из стихотворения Белый Олень модернистского поэта Эзры Паунда. Финансировал издание отец Кирстейна, президент сети магазинов Файлинс. В первые годы предпочтение отдавалось статьям и заметкам студентов и бывших выпускников Гарварда, а затем появились и более весомые имена, такие как Гертруда Стайн, Томас Эллиот, Катерина Портер и т. п. Журнал стал весьма заметным явлением в литературной и общественной жизни бостонской интеллигенции и просуществовал до 1934 года

С первых же выпусков Фрай определил тон и стиль публикаций, и посвятил редакционной работе все свое время, выполняя многие функции. Вскоре, однако, между обоими издателями-компаньонами наметилось расхождение. Для привлечения большего круга читателей Кирстейн настаивал на разнообразии помещаемого материала. Фрай же хотел вывести журнал на чисто интеллектуальный уровень. Его подход не удивителен, ведь Фрай представлял собой классический тип интеллектуала – образованного, приятного в обращении, хотя порой не без скрытой насмешливости. По мнению Кирстейна, именно в этот период в Вариане укрепилось ощущение своего превосходства над другими. Он этого и не скрывал, постоянно пребывая уверенным в своей правоте. Разошлись приятели и по другим вопросам, особенно после того, как Кирстейн против воли компаньона добавил в редакцию двух сотрудников с отличной от Вариана идеологией.

Особая психологическая настроенность, проявившаяся еще в школьные годы, и выражавшаяся в нежелании идти на компромиссы, принять чужую точку зрения, утихомирить свою гордыню, привели к уходу Вариана из журнала.

Кирстейн оставил еще несколько любопытных строк о личности своего приятеля тех лет:

Уже тогда [1927] он был довольно продвинутым филологом-гуманитарием с приличным знанием греческого и латинского языков, отличным пианистом, со старомодными учтивыми манерами, носившими иногда саркастическую окраску. Он полагал, что превосходит своим умом всех однокурсников. В последнем я не был уверен, но чувствовал к нему симпатию, хотя осознавал скрытое в нем чувство высокомерия.

И в заключение: «он решил, что с него хватило моего непостоянства и недостаточной приверженности принятому курсу».

Однако дружба с Кирстейном и другими студентами не прекратилась. Всю свою энергию Вариан направил (кроме учебы, разумеется) на разнообразные увлечения, вечеринки и попойки.

Во время пребывания в Гарварде Вариан Фрай служил постоянным источником головной боли административно-преподавательского состава университета.

Биограф Шила Айзенберг (Sheila Isenberg) приводит несколько эпизодов из студенческой поры Вариана Фрая. По словам Катерины Дюран, жены одного из инструкторов колледжа, в последние годы учебы у них в Гарварде сложился круг блестящих, творчески одаренных и изобретательных на выдумку молодых людей, деливших свободное время между интеллектуальными дискуссиями и пьяными потасовками, причем и там, и там Вариан был заводилой. Дюран описала случай, когда он разбудил ее и мужа в полночь, посадил в свой автомобиль, и все отправились на вечеринку к Кирстейну. В одном месте дорога была перекрыта цепью. Фрай несколько раз ожесточенно пытался прорвать цепь машиной, произнося под нос, что никому не позволит противостоять его усилиям. Дюран полушутя-полусерьезно рекомендовала установить в Гарварде мемориальную доску в честь Фрая с надписью: «Тому, кто осмелился бросить вызов Власти и ее поползновениям навечно укротить человеческие страсти».

Его условно исключили, но он добился сокращения испытательного срока. За ним вереницей тянулись пропуски занятий, оправдываемые болезнью, как собственной, так и матери, не сданные вовремя экзамены, несчастный случай (автомобилем сбил мальчика), суд, впрочем, оправдавший Фрая, и, наконец, проделка окончательно, выведшая из себя руководство колледжа. Вариан и его подельник Алан Розенберг выкрали где-то знак «Продается» и водрузили его на лужайке перед домом Аббота Лоуэлла, президента Гарварда. Пойманные на месте преступления, оба на допросе врали. Фрай утверждал, что стрелял в голубей, Розенберг – что ждал машину. Нашему герою грозило полное исключение, но он упросил двух друзей – Эйлин Хьюз (на которой впоследствии женился) и профессора Вильяма Грина ходатайствовать за него. Профессор напирал в своей петиции на выдающиеся литературные способности студента, а Эйлин, как педагог, эксплуатировала тяжкое детство молодого человека и необходимость присутствия рядом с ним взрослого наставника (скрыв, что страстно влюблена в Вариана). Будучи сама редактором (журнала Атлантик Мансли), она подчеркнула литературный талант юноши и решимость добиваться успеха.

Вмешался и отец. В результате проказник, к своей радости, отделался временным отчислением. Через год ему разрешалось снова подавать документы на зачисление при условии, что во время наказания он будет работать на промышленном предприятии. И опять-таки непокорный студент попытался, ссылаясь на свой колит, гастрит, бронхит и еще бог знает что, увильнуть от работы на производстве, но тут он проиграл: пришлось пойти на завод, впрочем, не рабочим, а бухгалтером.

Восстановившись в университете с полугодовым испытательным сроком, Вариан пытался вести себя более сдержанно, хотя однажды попался в полицию, ввязавшись в пьяную драку. Происшествие и состоявшийся затем суд удалось скрыть от властей колледжа и, не без очередных инцидентов, Вариан Фрай в мае 1931 года окончил Гарвардский университет со степенью бакалавра искусств.

В течение всей этой приключенческой эпопеи администрация университета неоднократно связывалась с руководством школ, где раньше учился их несносный студент. Картина представала знакомая: все то же постоянное неповиновение правилам учреждения, стремление все делать по-своему, нетерпимость к малейшему, по его пониманию, ограничению свободы, изворотливость и неуемное желание добиваться своей цели.

Само посещение лекций не являлось приоритетом для Вариана, он искал дополнительные пути для самоусовершенствования: кроме работы в журнале, посетил Грецию, учился в Американской Школе по изучению классицизма и т. п.

Остается загадкой, знал ли Хейген или члены Комитета склонность Фрая к конфликтам с разного рода властными структурами и к нарушению субординации,

Вскоре после окончания колледжа 2-го июня 1931 года Вариан Фрай и Эйлин Хьюз сочетались браком.

Эйлин была старше Вариана на 7 лет, взрослой и опытной женщиной. Она получила образование в Англии, окончив Оксфордский университет. Ее привлек красивый и очаровательный молодой человек, его блестящий ум и энергия. Позднее она писала, что смогла разглядеть в юноше, несмотря на все его глупые поступки и увлечения, исключительный и свободный ум, тщательно скрытый в то время. Она прекрасно видела его недостатки, верила, что сумеет успокоить, наставить на путь истинный, и на долгое время послужила ему защитной стеной от многих превратностей судьбы. Влияние Эйлин на формирование политических взглядов мужа несомненно.

Вариана же подкупила привлекательность, самостоятельность и независимость Эйлин, ее теплота и заботливость с элементами материнства, столь характерные для достаточно большой разницы в возрасте. Он мог убедиться в ее способностях еще в период ухаживания, когда, будучи студентом, неоднократно прибегал к помощи и совету в сложных ситуациях.

Молодожены начали совместную жизнь в трудные для них и страны время – кризис коснулся всех поголовно.

Фрай устроился помощником редактора Учебного Журнала и одновременно поступил в Колумбийский университет для получения магистерской степени в политических науках.

Но 1935 год круто изменил жизнь четы Фрай. Старый знакомый семьи искал подходящую кандидатуру взамен себя на пост главного редактора журнала Лавинг Эйдж. Журнал освещал политику и международные события и о лучшей работе (по тем временам) Фрай вряд ли мог даже мечтать.

Центром мировых событий в тот период стала Германия – Гитлер уже «разогрел» нацистскую машину и немецкий народ. Новый редактор отправился туда, чтобы из первых рук получить представление о том, что творится в Германии, и каковы ближайшие и отдаленные последствия гитлеровского режима.

Фрай отплыл в Берлин на корабле Бремен. По словам плывших с ним супругов Маргарет и Альфред Барр[9], он собирался в Берлин, чтобы ознакомиться с положением евреев. К этому моменту уже был опубликован ряд указов, предшественников Нюренбергских законов, о запрете евреям занимать определенные должности в государственных учреждениях и творческих организациях. Америка, однако, продолжала поддерживать дипломатические и торговые отношения с Германией и не доверяла слухам о дефамации, грабежах и избиениях евреев.

То, что увидел Фрай, потрясло его.

В 1935 году в газете Нью-Йорк Таймс от 17 июля появилась статья подзаголовком «Редактор описывает беспорядки в Берлине», хотя слово «беспорядки» следовало бы поменять на «избиение». Вот строки из увиденного и напечатанного:

Меня уведомили прошлой ночью в 8 часов, что на улицах [Берлина] готовится антиеврейская демонстрация <…>. Когда [на следующий день] я добрался туда [Курфюрстендам], то увидел большую толпу, выстроившуюся по обеим сторонам улицы, вынуждавшая каждый проезжающий сквозь этот строй автомобиль останавливаться, если люди в нем походили на евреев. Евреев вытаскивали из машины и тут же избивали.

Я видел лежащего на тротуаре жестоко избитого мужчину (на него плевали), окровавленную женщину, мужчину с головой в крови <…>.

Полиция, казалось, не предпринимала никаких усилий предотвратить это варварство.

Далее репортер описывает, как то тут, то там раздавался вопль «еврей» и толпа устремлялась в том направлении. Время от времени слышался выкрик вроде «Самый хороший еврей – мертвый еврей» и все сборище, как в церкви за пастором, повторяло антисемитские лозунги, строчку за строчкой. Все немцы – мал и стар, домработницы и воспитанные фрау, штурмовики и полиция – все пребывали в праздничном настроении.

В статье приводился разговор об увиденном с Хофстангелем, выпускником Гарварда, а ныне сотрудником отдела пропаганды у Геббельса. И Хофстангель поведал, что Гитлер и нацисты намерены решить «еврейский вопрос» путем физического уничтожения евреев.

Позднее Вариан Фрай утверждал, что явился первым, обнародовавшим планы нацистов еще в 1935 году.

С той памятной поездки в большинстве своих публикаций на политические темы он всегда затрагивал вопросы борьбы с нацизмом. В 1937 году политическая активность Вариана вылилась в работу в комитете помощи испанским республиканцам. В комитете ведущую роль играли коммунисты, и Фрай, представлявший умеренное крыло, не мог найти с ними, как, впрочем, и с социалистами, общий язык. Не склонный к компромиссу, он через несколько месяцев покинул этот комитет.

Неподдельный интерес вызвал у Фрая японо-китайский военный конфликт 1937 года и в течение нескольких месяцев он написал книгу Война в Китае. Рукопись он отнес в издательство Хедлайн Букс при Ассоциации Иностранной политики. Выбор оказался очень удачным – рукопись не только приняли к изданию, но и предложили должность редактора. В этой области почти идеально сочетались его политическая устремленность с литературной специализацией. В течение нескольких лет работы он написал несколько книг в области международных отношений.

Аншлюс Германией Австрийской республики, захват Чехословакии не прошли мимо внимания опытного редактора. Фрай написал книгу Рухнувший Мир: Как Европа посеяла семена войны, 1939, которую газета Нью-Йорк Геральд Трибюн охарактеризовала как «самый лучший и краткий диагноз европейского развития со времен Первой мировой войны до Второй».

Кажется, более подходящую кандидатуру для выполнения миссии, поставленной Комитетом Чрезвычайного Спасения, трудно было найти.

Американский Центр Помощи

Августовским днем 1940 года Фрай беспрепятственно пересек франко-испанскую границу, ту самую, которая на целый год станет предметом его забот и треволнений. Поезд остановился на старом вокзале Сен-Шарль. В шумном Марселе легко было затеряться, но Фрая ждали – слух о его приезде витал в воздухе, знали, что приедет поездом из Мадрида американский спаситель. Встречал его молодой француз, представившийся Альбертом Хермантом. Обстоятельную беседу отложили на завтра, а пока Вариан в сопровождении нового знакомого в такси направился к отелю Сплендид и тут же вкусил первые реалии перенаселенного города. Таксист предупредил Вариана, что без предварительного бронирования номер найти не удастся. Но Фрай всегда хотел знать все из первых рук и попытался устроиться именно в Сплендид. Не вышло. И портер, и клерк, возможно, рассчитывали на взятку, но приезжий предпочел другую гостиницу и снял номер в отеле Сюис.

Первый визит Фрай нанес в Американское консульство. Пришлось ехать в переполненном троллейбусе. Троллейбус грохотал в полуденной жаре мимо небольших домиков, тянувшихся вдоль пляжа, известняковых холмов, финиковых пальм. Шофер уверил иностранца, что свою остановку тот не пропустит: там выходят все. Оглянувшись на окружающих, их усталые лица и поношенную одежду, Вариан безошибочно определил: беженцы.

Водитель оказался прав. На остановке у консульства, где некоторым счастливчикам выдавали визы, почти все вышли. Фраю пришлось прождать в очереди около двух часов и, может быть, тогда он понял, как медленно движется улита американской бюрократической машины. Однако, первоначальное и не очень приятное мнение о вице-консуле вскоре изменилось.

Американский вице-консул Хайрам Бингэм IV окончил Йельский университет в 1925 и с тех пор служил за границей – в Японии, Индии, Китае и прочих странах, прежде чем его направили в 1937 году в Марсель. Отдел консульства, выдававший визы, вследствие огромного скопления посетителей, перебрался в Монтредон, пригород Марселя.

Официально Бингэм мог немногое, чтобы помочь желающим выехать – существовали квоты и дополнительные ограничительные инструкции Государственного департамента, которым он обязан был следовать. Неофициально же Бингэм мог существенно облегчить страдания обездоленных людей. Например, написать письмо в лагерь для интернированных, сообщая властям о получении американской визы на узника. Этого временами хватало, чтобы вызволить человека оттуда; или выдать документы, на основании которых разрешалось легально передвигаться по городу и южной Франции. В некоторых случаях достаточно было просто закрыть глаза, когда посетители клали на стол документы сомнительного происхождения.

До вступления США в войну авторитет американского консульства у французских властей был достаточно высок и уважаем. Стоило Бингэму появиться в префектуре полиции или позвонить туда, и к задержанному относились снисходительно, а иногда и освобождали. Бингэм оказал Фраю неоценимую услугу, познакомив его с капитаном местной полиции Дюбуа. Дюбуа хоть и не был голлистом, но симпатизировал англичанам и американцам.

И самое главное – Бингэм в оговоренных рамках, мог выдавать временные и экстренные визы.

Готовность вице-консула несколько вольно обращаться с правилами и помочь нуждающимся, была хорошо известна в эмигрантской среде. Случалось ему и укрывать кое-кого из них на своей вилле и даже посещать вне Марселя. «[С одной стороны] у него золотое сердце. Он делает все что может, чтобы помочь нам, с другой – крайне нервничает, хотя я думаю, симпатизирует нашему делу» – прокомментировал Франк Бон, с которым Фрай поделился своими впечатлениями от посещения консульства.

Франк, появившийся на несколько недель раньше, находился здесь по просьбе Американской ассоциации труда. Его направили для оказания помощи ведущим деятелям европейского рабочего движения, как только Государственный департамент согласился выдавать им визы.

Бон работал в том же отеле, где и жил – в Сплендид. Там он снимал маленькую комнату. Бон представил приезжего своим добровольным помощникам – Бедриху Гейне и Эрике Бирман. Бедрих служил связующим звеном между своими бывшими соотечественниками, попавшими в беду, и Боном. Но главной заботой Бедриха было благополучие своих шефов – Брейтшейда и Гильфердинга, высокопоставленных немецких политических деятелей, находящихся под домашним арестом в Арле. Эрика (дочь бывшего Рейхсканцлера Германии Германа Мюллера) к тому же выполняла обязанности секретаря Брейтшейда,

Франк ознакомил Вариана с ситуацией примерно такими словами: «Французское правительство выездных виз не выдает, даже трудно без специального документа приехать в Марсель, чтобы получить американскую визу. Но полиция пока не обращает внимания, а гестаповских сыщиков немного. Если есть какая-нибудь заморская виза на въезд, то удается пересечь испанскую и португальскую границы пешком. Заграничных виз нет, многие из стремящихся уехать находятся в лагерях интернирования; известные лидеры боятся переходить границу из-за опасности быть опознанными».

Оба американца решили обмениваться информацией, но для удобства разделили список, который Фрай привез с собой – Бон забрал себе деятелей рабочего и социалистического движения, а Фрай – творческих работников: художников, писателей, музыкантов, философов.

Вариан понял. Доктор Бон работает открыто, якобы помогая желающим оформлять визы и снабжая их деньгами. На самом же деле, он замышлял планы секретной переправки людей пешком через Пиренеи или морским путем на тайно зафрахтованных суденышках.

Бон помог Фраю переехать в Сплендид и по своему примеру открыть нечто вроде штаб-квартиры. От первоначального замысла разъезжать на велосипеде в поисках «своих» клиентов Фрай отказался. Он просто решил принимать их в отеле, рассчитывая, что слух о нем разнесется и те, кто скрываются, явятся сами.

В первые дни Вариан старался придерживаться выданного ему списка. Герта Паули, бывшая австрийская подданная, заметила, как при встрече с ней в офисе он, воспользовавшись полученными от нее сведениями, проверял местонахождение «списочников» и вычеркивал выбывших. Появившиеся вакансии использовались для других. Но в дальнейшем Фрай взял за правило помогать всякому, обратившемуся за помощью, независимо от наличия его фамилии в списке, что в дальнейшем привело к конфронтации как с его руководством в Нью-Йорке, так и с властями Соединенных Штатов.

Вскоре весть об американце-ангеле действительно распространилась повсюду, и люди буквально повалили к нему толпами в номер (своего офиса ведь еще не было); и не только те, кто значились в привезенном списке. Количество посетителей все время росло. Выстаивание длинной очереди в консульство проблемы не решало. А тут появился симпатичный человек, говоривший немного по-немецки и по-французски, никому в просьбе вроде бы не отказывающий, всегда готовый помочь.

Люди ломились без предупреждения и непосредственно к нему – ни с кем иным иметь дело не хотели. Звонили с 7 утра и до полуночи, ловили в холле и лифте.

Кто-то из предприимчивых жуликов даже продавал адрес и фамилию спасителя за 50 франков.

У многих посетителей был отчаянный вид: ведь они бежали из лагерей, из оккупированной зоны, чтобы добраться до Марселя, и отсюда любой ценой покинуть Францию, опасаясь насильственной депортации в Германию.

Фрай сразу попал в водоворот дел. И начал он с подбора помощников.

Первым стал встретивший его на вокзале молодой антифашист Альберт Гиршман, родом из Германии, участвовавший в испанской войне и ставший французским солдатом. После перемирия все члены его интернациональной бригады, несомненно, попали бы в плен. Но командир, понимая ситуацию, вызвал к себе в штаб немцев, австрийцев и итальянцев и в качестве мести «проклятым бошам» предложил своим бывшим подчиненным стать «французами». Всем предлагалось выбрать себе имена и на эти имена им выпишут удостоверения. Альберт выбрал имя французского поэта-романиста Альберта Херманта и решил «родиться» в Филадельфии от французских родителей. С появлением германской армии Хермант закопал свои настоящие документы и двинулся в неоккупированную зону на велосипеде. Предприимчивый юноша каким-то образом сумел набить свои карманы разного рода фальшивыми удостоверениями и членскими билетами различных организаций. Такой набор документов вкупе с почти безупречным французским (за плечами Сорбонский университет) предохранял «американского француза» от всяких задержаний. Виза в Америку на него пришла – Калифорнийский университет предложил ему стипендию, осталось только дооформить некоторые документы. Альберт поработал у Фрая чуть больше 2-х месяцев. Но это был период становления и изобретательность Гиршмана-Херманта, отвага и знание местных реалий оказались неоценимыми, едва ли не решающими в успехе начатого мероприятия.

За озорные глаза Вариан называл его «Бимиш»[10]. Толковый парень, он оказался опытным подпольщиком и специалистом по улаживанию всякого рода «скользких» вопросов. В его обязанности входила добыча паспортов, удостоверений личности, а также финансовое обеспечение организации.

Следом за Бимишем Фрай привлек к работе «Франци» – Франца фон Гильдебранда, австрийского католика, одно время сражавшегося на стороне хеймвера – националистического Союза защиты родины. Но затем Франц и его отец, Дитрих фон Гильдебранд, открыто выступили против Гитлера и бежали в Швейцарию. В Вене отца приговорили к смерти in absentia за издание антинацистской газеты. Оба хорошо знали антифашистскую среду в Австрии и к ним всегда можно было обратиться за советом и информацией о просителях. Ныне Франци с родителями и женой ожидали виз для въезда в США.

В течение нескольких недель троица работала, не привлекая дополнительной помощи. Прием начинался в 8 часов утра и продолжался до вечера с перерывом на обед. Каждого посетителя тщательно интервьюировали. Обычно начинал Вариан и, если кандидат соответствовал требованиям, он поступал в распоряжение двух помощников, которые записывали подробную информацию. По окончании приемных часов устраивалось небольшое совещание с обсуждением кандидатур. Происходило оно в ванной комнате при полностью включенных кранах – была велика опасность подслушивания через встроенный микрофон, или из соседнего номера.

В наступившей темноте все отправлялись в ближайшее отделение полиции – для отправки телеграмм (с данными кандидатов) требовалось разрешение местных властей. Получив таковое (никто из жандармов не понимал по-английски, проверяли только личность отправителя), заходили на почту, всовывали текст в узкое окошечко, толком не видя телеграфиста. Тот подсчитывал количество слов, общую стоимость, и длительный рабочий день заканчивался. «Изматывающая работа – констатировал Фрай. – Я никогда в жизни не работал так тяжело. <…>. Каждый день – ужасные сцены, но странно: я люблю свою работу. Удовлетворение от того, что помог хотя бы нескольким, компенсирует боль от невозможности помочь другим».

Фрай быстро, как только мог, помогал оформлять транзитные визы через Испанию-Португалию и нужную документацию. Телеграммы и письма потоком шли в Чрезвычайный Комитет Спасения. А уже Комитет в зависимости от характера запроса связывался с Государственным департаментом, общественными организациями, отдельными людьми. Комитет занимался и посильным финансовым обеспечением.

В первые недели пребывания удалось отправить многих беженцев, чьи документы были почти готовы.

Без особых осложнений окончилось и первое столкновение с местными властями. Звонок из холла гостиницы во время завтрака оказался неожиданным. Фрай спрятал карту перехода испанской границы за зеркало, уничтожил несколько бумаг. Полицейский инспектор поинтересовался его работой и сообщил, что до полиции дошли некоторые слухи о возможных нарушениях в деятельности американского посланника.

Инспектор проверил документы, рекомендательные письма, посоветовал быть поосторожнее, пожал руку и отбыл. Вариан сообразил: ведь он с точки зрения властей – никто, формально никоим образом не легализовался; следовало бы представиться в органах власти, и сообщить о цели своего появления в Марселе. Фрай с Боном незамедлительно отправились в главную префектуру полиции. Поход закончился беседой и предостережением о необходимости соблюдать законы, на что Фрай согласно кивал головой.

Хотя посещение префектуры не принесло неприятностей или чего-то неожиданного, Фрай призадумался. Очевидно, вишистские власти будут внимательно следить за его работой. А уж тут даже при беспристрастном рассмотрении было чего опасаться: ведь они открыто выполняли не совсем легальную работу. Ему в голову пришла удачная идея: создать и официально зарегистрировать свою группу, как некий благотворительный центр по подобию уже существующих. Фрай установил контакт с молодым французским юристом Гастоном Деффером и попросил его оформить все документы для регистрации Американского Е(ентра по оказанию помощи нуждающимся гражданам – Centre Americain de Secours[11]. Деффер выполнил просьбу и на долгие месяцы оставался консультантом во всех стычках сотрудников Е[ентра с властями

Нашлось и подходящее помещение. Знакомый еврей, предвидя свою судьбу, сворачивал бизнес – мелкую кожгалантерею. Когда ему объяснили цели и задачи организации, он бесплатно предоставил освободившееся помещение на втором этаже старого здания на улице Гриньян – три небольшие комнаты. Теперь Фрай под видом обычной помощи (финансовой, продуктовой и т. п.) наравне с другими подобными организациями, мог более спокойно решать серьезнейшие проблемы своих политических протеже. Официальное открытие офиса привлекло толпы народа, заполонивших холл, коридоры и комнату ожидания. Пришлось нанять сотрудника, чтобы следил за порядком. Им оказался молодой американец Чарльз Фосетт, которого все звали на французский манер – Шарли. Он изучал во Франции искусство, хотя все его искусство заключалось в рисовании красивых женщин, в основном обнаженных. Искатель приключений, Фосетт некоторое время прослужил в польской армии, потом бежал в Париж. Когда французы отказались зачислить его на военную службу, он нанялся волонтером в Американскую добровольную организацию скорой помощи. В Париже Чарльз снимал комнату вместе с другим американцем, Биллом Голландом. Оба приятеля осуществили дерзкую операцию по спасению группы пленных британских солдат, находящихся под арестом французской охранки в госпитале. Переодевшись в форму санитаров германской скорой помощи, Фосетт и его друг, отдававший команды по-немецки (мать Голланда была германской аристократкой), ворвались в госпиталь в 4 часа утра и приказали медперсоналу вывести во двор всех ходячих больных. Растерявшийся персонал беспрекословно подчинился приказу «немцев». Погрузив всех (около 25 человек) в машину скорой помощи и отъехав на приличное расстояние, Фосетт объявил перепуганным солдатам: «Господа, считайте себя освобожденными».

Крупный, одетый в униформу (хоть и санитара), вполне подходящую для возложенной на него функции, Чарльз ловко управлялся с толпой посетителей, хотя говорил только по-английски. Добрый по натуре, оптимист, пользовавшийся успехом у женщин, он стал самым популярным среди сотрудников[12]. Уже в преклонном возрасте в интервью Пьеру Соважу для документального фильма о Центре он сказал: «Я считал нас посланцами из земли Обетованной. Увидев, что они творили с евреями, нельзя было не быть на их стороне. Знаете, в школе нас учили, что сильный должен защищать слабого… И Америка в те дни была сильной».

В связи с увеличением объема бумажной работы Фрай попросил помощи у организации YMCA. Доктор Лоури прислал Лену Фишман, молодую еврейку, родом то ли из России, то ли из Польши. Лена уже работала в Париже, в организации, помогавшей беженцам и эмигрантам. Она знала 6 языков, отлично печатала. С приходом немцев бежала на юг и даже перебралась в Испанию, но в отсутствие нужных документов ее повернули назад.

Обнаружив на дороге брошенный автомобиль, бесполезный из-за отсутствия бензина, находчивая, неунывающая Лена нашла картонную коробку с эмблемой Красного Креста, вырезала эмблему и поместила на ветровое стекло. Став таким образом «официальным» сотрудником этой организации, она, где могла, требовала дополнительную норму бензина и добралась до Марселя.

Всегда в хорошем настроении, следящая за собой, Лена не отказывалась ни от какого поручения, отважно разговаривая даже с самыми «неудобными» собеседниками.

А ее успокоительная прибаутка: Il ne faut pas exagurer – Не стоит преувеличивать — служила незаменимым лекарством для многих нервных посетителей. Лена безотказно работала весь день и зачастую до глубокой ночи. Но утром, как ни в чем не бывало, появлялась вовремя на работу, спокойная и тщательно ухоженная. Утверждали, отдавая должное ее лингвистическим способностям, что она была единственным человеком, способным говорить на идиш на шести различных языках.

Другой помощник – Хайнц Эрнст Оппенгеймер (по прозвищу «Оппи»), инженер, – в ожидании переезда в США, взял на себя заботу о бухгалтерии, причем бесплатно, что было весьма кстати в условиях денежного дефицита. Жил он в Экс-ан-Провансе и каждый день приезжал в Марсель, задерживался допоздна, а иногда ночевал в отеле. Он разработал формы отчетности, умело вел расход денег, прикрывал нелегальные финансовые операции, занося денежные поступления и расходы в соответствующие графы таким образом, что полиция никак не смогла бы придраться.

Вскоре нашлась замена и Франци, который в ближайшем будущем отбывал в Америку. Хорошим, хотя и недолгим, приобретением оказалась 25-летняя Мириам Давенпорт. Мириам, получив стипендию Карнеги изучала в Париже искусство и прекрасно владела французским и немецким языками. А застряла она в Марселе, пытаясь выехать в Югославию к своему жениху.

Фрай поинтересовался, умеет ли она печатать на машинке и, получив утвердительный ответ, предложил стать своим секретарем. Девушка с удовольствием согласилась помогать, а ее понимание искусства и осведомленность в артистическом мире весьма пригодились. Нередко Мириам отсылала пришедшего посетителя, утверждавшего, что он – художник, с карандашом в порт, просила сделать наброски и затем мгновенно определяла достоверность сказанного.

Мириам привела с собой юношу, Юстуса Розенберга по прозвищу «Гусей», родом из Данцига. Родители отправили сына на учебу во Францию, где его и застала война. В первые дни Гусей спал по ночам в офисе, исполняя роль сторожа, затем работал посыльным, не чурался любого задания.

С такой командой Фрай мог предпринять и более решительные и даже не совсем легальные шаги для оказания помощи нуждающимся.

Но для этого следовало более подробно изучить систему выезда, процедуру выдачи виз, возможности координации с другими благотворительными организациями, функционировавшими в Марселе.

«Списочники» и соискатели

Постепенно Фрай постигал тонкости оформления необходимых документов, как и общую ситуацию с беженцами в Марселе, их настроение и менталитет.

С сентября 1939 года в городе открыли офисы около двух с лишним десятков благотворительных организаций. Упомянем некоторые: SSAE (Социальная помощь эмигрантам), AFSC (Комитет помощи Американских Друзей– Квакеры), USC (Комитет помощи Унитарной церкви), YMCA (Христианская организация молодежи), и HICEM (Организация помощи еврейским эмигрантам). Считалось, что последняя будет играть ключевую роль и на ее долю выпадет около 30–35 тысяч дел. По сравнению с ней полторы тысячи дел определялись для AFSC и около 300 для Американского комитета. В реальности цифры оказались совсем иными.

В своих действиях лишь HICEM, да пожалуй, AFSC целиком руководствовались легальными методами и являлись как бы квазио-фициальными организациями, сотрудничавшими с правительством Виши.

В ноябре 1940 года в городке Ниме, недалеко от Марселя большинство благотворительных организаций объединили свои усилия и создали соответствующий комитет по координации действий. Основной задачей являлось облегчение условий пребывания заключенных в лагерях интернирования – снабжение продуктами питания, одеждой, улучшение условий быта. Особую заботу проявлял комитет о детях, чьи родители, находились в лагерях, и сиротах. Некоторых удалось вполне официально вывезти из Франции.

Руководство комитета в своей деятельности старалось держаться в стороне от политики и было вхоже в правительственные кабинеты Виши.

Суммируя, можно сказать, что усилия Нимовского комитета направлялись на облегчение условий содержания заключенных и только.

Перед Варианом стояла задача – спасти людей от преследования. Ему, свидетелю разгула фашизма в Берлине в 1935 году, не надо было объяснять неминуемую катастрофу еврейства. До Ванзейской конференции оставалось всего полтора года.

И пока предоставлялись возможности помочь, Вариан Фрай торопился. Как и следовало ожидать, уже к концу сентября – началу октября обстановка значительно ухудшилась.

Усложнилась ситуация на испанской границе. Для получения транзитной визы через эту страну требовались немалые формальности. В частности, испанскому консулу вменялось в обязанности согласовывать выдачу виз с Мадридом. Еще дальше пошло португальское правительство. Оно отозвало Аристида Мендеса, консула в Бордо, который, подключив к работе свою семью[13], в течение нескольких недель июня-июля безостановочно выдавал португальские визы всем желающим, хотя для этого уже требовалось наличие оплаченного билета из страны – на самолет или пароход.

В довершение, французское правительство усилило контроль на границе и сократило до минимума выдачу выездных виз.

Чтобы выбраться из страны официально, требовалось собрать пакет документов.

Вот один из маршрутов, приведенный в книге [28] с перечнем необходимых справок и бумаг:

1. Разрешение на высадку в Шанхае

2. Национальный паспорт или какое-нибудь другое удостоверение личности на путешествие

3. Французская выездная виза

4. Разрешение на проезд от Министерства колоний

5. Транзитная виза для Индокитая

6. Личное дело в префектуре или Министерстве колоний

7. Письмо от префектуры или Министерства колоний, разрешающее пароходной компании предоставлять место эмигранту.

Похожий перечень требовался для въезда и в какую-нибудь другую страну.

Оформление бумаг на каждом из вышеперечисленных этапов требовало времени, терпения и финансовых средств. Пока готовились одни документы, срок других истекал. Документы терялись, фамилии, имена и прочие данные искажались (пойди, разберись, со всеми Вольфами)[14], визы оказывались просроченными и т. д. – несть числа подобным проблемам. Случаев, когда все складывалось идеально, практически не наблюдалось.

Добавим к этому желание эмигрантов запрашивать визы для своих родственников, друзей, секретарей, любовников. Биограф Энди Марино отмечает [25], что Фрай удивлялся европейскому понятию «моральной обязанности». Как должен был реагировать консул, когда эмигрант упрашивал визу и для своей секретарши, не говоря уже о друзьях? Марино приводит следующую дневниковую запись-рассуждение Фрая:

Возьмем, к примеру, случай известного французского литературного критика, который будучи рожденным во Франции, может без проблем получить иммиграционную визу, как только на него прибудет аффидевит. Но он не может оставить Францию без некоего господина Гольдштейна, который имел несчастье родиться в Турции. Турецкая квота закрыта лет, эдак, на 12 и полагаю, что господин Гольдштейн едва ли подходит под статус для специальной туристской визы. <…>.

Ах, любовь.

Фрай довольно быстро разобрался также в чувствах и настроении местного населения. Недовольные тем, что их втянули в войну (они винили за это англичан), французы, тем не менее, рассчитывали, что Британия, как и Соединенные Штаты, придут к ним на выручку. Поэтому иногда можно было рассчитывать на их помощь, будь то представители местных органов власти или служащие таможни. А что касается властей в Виши, то тут поначалу Фрай явно ошибался, воздав хвалу Петэну за организацию действий правительства в сложившихся обстоятельствах. Впрочем, он прозрел довольно скоро, столкнувшись с проводимой властями политикой в отношении беженцев.

Список протеже Комитета Чрезвычайного Спасения носил очевидные следы спешки. Похоже, его сотрудники мало представляли себе положение дел в Марселе. Как вершить дела по оформлению виз т. н. «списочникам», коли большинство не имело, к примеру, паспортов? С другой стороны, при проверке выяснилось, что некоторые уже выехали самостоятельно. Иные же с приходом немцев расстались с жизнью добровольно или попали в руки нацистов. Тут ничего поделать нельзя было.

Обращались за помощью люди, коих нет в списках. Отказать? Чем они хуже «списочников»? Однако возможности ограничены, финансовые средства тоже. Чтобы хоть как-то помочь таким несчастным, Фрай связывался с организациями Квакеров, Красного Креста, Еврейским комитетом помощи – талона на обед, одежды, иногда материальной помощи он мог добиться.

Особой заботы требовали лица, не имевшие американской визы. Фрай поначалу ухитрялся оформлять въездную визу в Китай, Сиам или даже Бельгийское Конго, лишь бы вытащить людей в безопасную зону.

Лица немецкого происхождения, но официально лишенные гражданства, считались врагами Германии. В свое время французское правительство выдало им простое удостоверение titre de voyage – проездное удостоверение, нечто вроде паспорта, но испанской стороной оно не признавалось. Людей с такими удостоверениями возвращали назад. Иногда удавалось уговорить американского консула выдавать апатридам affidavit in lieu of passport- свидетельство вместо паспорта, которое долгое время успешно срабатывало в посольствах иностранных государств. Вообще, Фрай замечал, что к любой бумаге, выданной американским консульством, европейские чиновники мелкого ранга относились с почтением. Он однажды заметил по этому поводу: «Я не был склонен корректировать их мнение».

А как же с программой экстренных виз? Централизация принятия решения – суть этой программы – привела к резкому увеличению бюрократической работы. Необходимо было представить: аффидевит о финансовой независимости просителя (т. е. финансовое бремя перекладывалось на плечи спонсора), аффидевит спонсора, подтверждающий «хорошее поведение» соискателя (т. е. политическую благонадежность), доказательство непричастности спонсора и соискателя к деятельности левых (анархистских, коммунистических и троцкистских) организаций.

Такое положение дел отражало доминирующее негативное отношение к эмигрантам, как в американском народе, так и в правительственных кругах: приезжавших считали не только врагами демократии, но и пятой колонной, призванной морально и физически ослабить Америку.

Даже на последнем этапе обращение к французским властям за разрешением на выезд было чревато крупными осложнениями. Причина – подробный допрос в префектуре и непременная консультация с представителями германской администрации. Для большинства просителей, особенно с поддельными документами, это могло привести к прямо противоположному эффекту – их могли интернировать или передать германской стороне.

Основным препятствием в работе Фрая являлась его обязанность действовать строго в рамках законности. Соединенные Штаты еще поддерживали торговые и иные связи, как с Германией, так и Францией и никоим образом не желали осложнения отношений ни с той, ни с другой стороной.

В такой обстановке Фраю предстояло разрубить гордиев узел всевозможных ограничений и препятствий, навязанных правительствами многих стран, бросивших под колеса нацистской машины судьбы сотен тысяч людей.

Тут-то и проявились лучшие черты характера и интеллекта Фрая – аналитический ум, напористость, изобретательность. А гуманистическими идеями он был пропитан с юности.

Бимиш спустя полвека вспоминал, какое большое удовольствие доставляло для него и остальных обсуждать характер своего начальника. В Вариане сочеталась удивительная смесь решимости и сметливости, почти формальная манера поведения и в то же время присутствие некоей игривости. Изысканность одежды (отличительный признак – темный костюм в полоску и галстук-бабочка) в сочетании с непроницаемым лицом, служили незаменимыми союзниками в его контактах с властями. Бимиш признался, что он и другие сотрудники-европейцы называли его за глаза «типичным американцем», простодушным и наивным. Но кажущиеся наивность и простота служили и самым мощным оружием Фрая. «Знай он наперед, с чем ему предстоит столкнуться – заключает Бимиш, – он, возможно, никогда не достиг бы таких результатов».

Постепенно Фрай изучил все возможные пути бегства из Франции. Наметился следующий план: раздобыть визу в любую страну, перебраться в Португалию, а там, в относительной безопасности, правдами и неправдами получить визы в Северную или Южную Америку, а то и в Китай. Китайская виза, естественно, содержала текст на китайском языке, и на ней выделялось число «100 франков». Знавшие китайский утверждали, что текст гласил: «Предъявителю сего ни при каких обстоятельствах не дозволяется вступать на китайскую землю». Сиамские визы португальцы тоже принимали, хотя никакие суда в Сиам не ходили.

Проблема с отсутствием паспортов решалась по-разному.

Вариану тайно, через посредника удалось встретиться с чехословацким консулом. Тот оказывал услуги своим соотечественникам, бежавшим ранее из Чехословакии. Но паспортов из Праги уже получить не представлялось возможным. Фрай и чехословацкий консул Владимир Вокоч заключили секретную сделку, согласно которой Фрай передал деньги Вокочу[15] и тот, пользуясь своим положением и правом, разместил во Франции(!) заказ на печатание паспортов. В первые месяцы дважды в неделю Фрай отправлялся в отель Терминус, где завтракал со своим доверенным лицом. Вокочу отправлялся конверт с фотографиями и необходимыми данными нуждающихся в паспортах, а взамен он получал готовые паспорта на лиц из предыдущего списка. Самое примечательное, что печатались они в Бордо, в оккупированной зоне, под носом у немцев.

Французские выездные визы выдавались в весьма ограниченном количестве и только просителям, «благожелательным» с точки зрения правительства Виши. Практически французская граница была закрыта. Обойти это препятствие можно было только прибегнув к нелегальному переходу запретной зоны. Первые посетители Фрая – молодые немецкие социалисты, имена которых сообщил Пол Хейген – собирались пешком перебираться на испанскую территорию, воспользовавшись приграничной картой с указанием мест безопасного перехода. Они оставили на память эту карту, и Фрай ею воспользовался впоследствии для тщательной разработки маршрута.

Психологическая настройка – еще один немаловажный фактор в работе с беженцами Позднее в административном отчете Фрая отмечалось их депрессивное состояние, необходимость поднять дух и внушить надежду отчаявшимся людям.

На прощание Вариан обычно инструктировал отъезжающих, выдавал определенную сумму денег и пожимал руки со словами: «Вскоре встретимся в Нью-Йорке». Удивительно, как короткое, уверенно сказанное пожелание, больше чем что-либо, возвращало уверенность людям, потерявшим всякую надежду. Лучше всех отношение американского посланника к эмигрантам выразил известный немецкий писатель Ганс Саль:

Я прошел мимо двух полицейских к лифту, поднялся наверх; кто же должен был открыть мне дверь, как не молодой дружески настроенный человек в рубашке с длинными рукавами. Он приветствовал меня, обнял, засунул деньги в мой карман, подтащил к окну и прошептал краешком рта как плохой актер, играющий роль заговорщика: «Будете нуждаться, приходите. А пока я сообщу вашу фамилию в Вашингтон. Мы вытащим вас отсюда. Есть способы. Увидите, есть способы…

Он налил мне виски: «Кстати говоря, вам нужна приличная одежда. Нельзя разгуливать в подобном виде. Завтра же купим вам летний костюм». <…>. Представьте себе ситуацию: границы закрыты, вы – в мышеловке, могут арестовать в любую минуту, жизнь почти окончена и вдруг…

С тех пор я полюбил Америку – там такие вещи делаются обыденно и, однако ж, с тактом и практической сметкой.

Сам Ганс Саль оказался в Марселе без документов, попал в руки полиции, провел в тюрьме несколько дней, но сумел сбежать. Явившись к Фраю и узнав, что ему гарантирована виза, он какое-то время до выезда помогал Вариану в офисе.

Нашлись у Центра добровольцы, проводившие людей через франкоиспанскую границу. Посылать беженцев самостоятельно в опасное путешествие без достаточно подробного знания маршрута, оказалось неудачной инициативой – нескольких арестовали на испанской территории. Не зная, к кому обращаться за помощью на месте, они слали письма напрямую Фраю, что добавляло немало хлопот: связываться с тамошними организациями, нанимать адвокатов и т. п. Еще один неприятный аспект таких просьб – письма подвергались перлюстрации и полиция наверняка получала сведения о характере действий Центра. Фрай решил при случае выяснить причины задержания, а пока использовать опытных проводников.

Если собиралась группа из нескольких человек, выделялся провожатый. К таковым, например, относился Ричард Болл, приятель Фосетта, американец, проживший во Франции около 15 лет. Болл прекрасно ориентировался в здешних порядках и говорил на таком диалекте, что вгонял в краску даже портовых рабочих. Фрай назвал его «нешлифованным алмазом, готовым помочь всякому». Похоже, у Болла везде были знакомые, а некоторые даже подозревали в нем гангстера. Он уверял, что никаких проблем на границе при его личном участии не будет.

Дина Верни (урождённая Дина Яковлевна Айбиндер, гор. Кишинев, 1919–2009), французская натурщица и муза скульптора Аристида Майоля, проживала в то время в Баньюле, на его вилле. Майоль и его жена Клотильда укрывали у себя известную арфистку Ванду Ландовскую (которую Центр тоже сумел снабдить документами и переправить в США). Дину еще в Париже вовлекли в подпольную работу. Отважная, решительная, рисковая она близко к сердцу приняла предложение помочь несчастным людям переправляться на ту сторону. Очевидцы рассказали, что Фрай рекомендовал своим подопечным добираться поездом до пограничного Баньюля и в станционном кафе искать девушку в красном платье. Дина прятала прибывших в укромное место отдохнуть, а ночью отводила гостей за кордон. Молва утверждала, что поначалу Майоль не подозревал о ее ночных прогулках, но вскоре заметил, как на сеансах его терпеливая модель стала засыпать. Выяснив причину, 80-летний Майоль принял живое участие в акции спасения и, будучи уроженцем Баньюля и зная самые безопасные и короткие маршруты, показал их Дине. К тому же, он предложил свою студию для укрытия посланцев Центра. Спустя почти 60 лет Дина писала: «Я переводила профсоюзных деятелей, активистов молодежного социалистического движения Вены, русских меньшевиков и особенно много германских антифашистов-интеллектуалов».

Верни дважды арестовывали, но оба раза Майолю удавалось вызволить ее из лап полиции. В 1991 году Правительство Франции наградило Дину Верни орденом Почетного Легиона.[16]

Надежным помощником и успешным проводником (хотя и на короткое время) стал Карл (Карли) Фрухт. Карл помогал составлять детальное описание маршрута и перевел несколько групп. Сохранилась карта, на которой рукой Карла помечен путь через Пиренеи с надписью: «Маршрут через Пиренеи для ранней осени: рекомендуется для нелегальных путешественников. Для пересечения границы, выбирайте время сиесты – французские пограничники будут спать». Позднее он так описывал свою деятельность осенью 1940 года:

Я занимался изготовлением фальшивых расписок о покупке несуществующих билетов в Соединенные Штаты.

С этими расписками некоторым удавалось получить визу в Китай и транзитные визы по Испании и Португалии; паспортами нас снабжал уходящий консул в Марселе… Фрай намеревался вытащить нас из Франции, казалось, всеми правдами и неправдами. Он попросил меня разведать границу между Францией и Испанией, особенно возможности перехода в Баньюле. В конце концов, я оказался способным преодолевать небольшие горы и однажды сопровождал Герту [Паули] всю дорогу до Лиссабона, поскольку она заболела.

Неслучайно Карл сопровождал весь путь именно Герту Паули, упоминаемую им австрийскую журналистку, впоследствии известную писательницу, Это был заключительный этап совместного длительного путешествия, предпринятого тремя друзьями – им, Паули, и поэтом Вальтером Мерингом.

Путешествие из Темноты. Паули с друзьями

11 Марта 1938 года трое друзей-литераторов – Герта Паули, Карл Фрухт и Вальтер Меринг, сидя в одном из самых известных венских кафе Герренхоф, обсуждали сложившуюся ситуацию и предполагаемое голосование в стране по поводу присоединения Австрии к Германии.

Герта Эрнестина Паули, сестра Нобелевского лауреата Вольфганга Паули с 1927 по 1933 годы играла эпизодические роли в театре Макса Рейнгардта в Берлине. С 1933 по 1938 жила в Вене и редактировала Остеррайхише Корреспонденц, опубликовала несколько биографических повестей. Кроме того, она вместе с Карлом Фрухтом, бывшим пражанином, владела литературным агентством.

Третьим и самым старшим (1896 г.р.) в компании был известнейший поэт и писатель Вальтер Меринг, берлинец. С 1921 по 1933 год Меринг работал парижским корреспондентом немецких газет. Язвительное перо журналиста доставило немало неприятностей нарождающемуся нацизму, и в 1934 году Вальтер переехал в Австрию.

Как самый опытный из всей троицы, он предложил немедленно покинуть страну. Сомнений в стремлении Германии добиться аншлюса Австрии у него не было; необходимость бежать казалась очевидной. Впрочем, и Вена не очень привечала поэта, хотя просвещенная часть публики увлекалась его поэзией. Человек без родины, живший в Австрии на птичьих правах, писатель, чей десяток книг удостоился чести быть сожженным нацистами на костре, понимал, чем закончатся переговоры между австрийским канцлером Шушниггом и Адольфом Гитлером. Молодежь же твердо верила, что австрийцы выберут свободу: ведь отдельные выкрики «Зиг Хайль» перекрывались мощным рокотом «красный – белый – красный, или смерть»[17].

Увы, через пару дней под напором Гитлера голосование отложили, а затем из-за угрозы военного вторжения Австрия сдалась на милость победителя. Соответствующее заявление канцлера Шушнигга заканчивалось несколько патетически:

Президент уполномочил меня заявить австрийскому народу, что мы уступаем силе. Настроенные решительнейшим образом даже в этот тяжкий час не допустить кровопролития мы дали приказ отступить без сопротивления.

Одновременно Шушнигг подал в отставку и вскоре его заключили под домашний арест.

Новость Паули услышала, будучи у родителей дома. На следующее утро она поспешила к себе, где хранились все материалы и рукописи авторов-антифашистов. Туда же явился Карл, а чуть позже и Вальтер с пепельным от страха лицом. Круглые сутки все трудились, разбирая рукописи, избавляясь от «нежелательных» авторов, обзванивая друзей и знакомых. Вальтер пытался связаться с приятелями в Министерстве иностранных дел Франции. А наутро, выбравшись в кафе, друзья узнали, что немецкие войска пересекли границу и приближаются к столице. Времени на раздумывание не оставалось. Все спешно вернулись в квартиру Паули и тут же решили бежать из страны. Хотя отец Герты перешел в католичество, ей, еврейке, да еще занятой публикацией неугодных нацистскому режиму книг, рассчитывать на милость победителей не приходилось. То же касалось и Карла. А о Меринге и говорить нечего было. Паули посоветовала Вальтеру немедленно отправляться на вокзал и первым же утренним поездом выехать из страны. Перед отъездом Карл заскочил в отель, где жил Меринг, и принес оттуда чемоданчик с самым необходимым. Принес одновременно и известие: в 2 часа ночи в отель приходили гестаповцы, искали Меринга.

На вокзал отправились поодиночке, скопление людей уже вызывало подозрение. На станции прохаживались люди в военной униформе. Карла отправили за билетом, а Герта осталась с Вальтером, болтая с ним по-французски. Поезд уже готовился к отправке и Вальтер направился к вагону, когда человек в СС-овской форме остановил его: «Кто такой?». Ему объяснили, что Меринг – учитель французского языка. Внимание проверяющего обратилось на Карла и пока тот предъявлял свое студенческое удостоверение, объясняя причины своего пребывания в Вене, Меринг тихонько исчез, и через мгновение Паули увидела его на подножке вагона экспресса Вена-Цюрих-Париж, набирающего скорость. Известен любопытный эпизод. Сосед по вагону, литературный цензор, признал поэта и заметил: «Вы знаете, что ваши произведения запрещены в Швейцарии?». После этих слов вытащил книгу Меринга и попросил автограф.

По прибытии в Цюрих Вальтер дал телеграмму с заранее условленным текстом: «Поздравляю, дядя Эмиль».

Настала очередь Паули. Она отправлялась на следующий день. Вокзал был забит немецкими войсками, повсюду раздавалась бравурная музыка. Отстояв очередь в кассе, Герта купила билет до Парижа и обратно – в целях конспирации. И оказалась права. На границе со Швецарией она подверглась многочасовому допросу и, объясняя цель поездки литературными делами, упирала на обратный билет. Вот ее описание допроса:

Перекрестный допрос шел кругами – почему, откуда, куда, как, с кем, для чего. Я чувствовала, как петля уже сжимается на моей шее, я едва могла дышать. Взгляд эсэсовца выводил меня из себя. Я посмотрела ему прямо в глаза, серо-зеленые глаза оборотня, в упор и безотрывно наставленные на меня; мои пальцы сами по себе напряглись и раздвинулись, готовые впиться в его оба глаза <…>.

«Почему именно поздно ночью вы решили выехать?» «Хотела увидеть фюрера».

В конце концов, ей вернули паспорт и вещи, ничего в них не обнаружив.

Вскоре в Цюрих прибыл и Карл Фрухт, и они вдвоем выехали в Париж, где их встречал Меринг. Хотя граница со Швейцарией была официально закрыта, он со всей серьезностью утверждал, что попросил через своих друзей открыть ее на некоторое время, дабы Паули и Фрухт могли проехать без задержки.

Благодаря связям Меринга в Министерстве иностранных дел Франции, Герта и Карл получили документ на временное пребывание в стране, но в паспорте, в графе «национальность» добавилось «экс» – австрийской национальности как таковой больше не существовало.

Трудности первых месяцев проживания в Париже, однако, не могли сравниться с тем, что их ожидало с приближением немцев к столице весной 1940 года.

Карл Фрухт, призванный на военную службу прослужил недолго. После демобилизации его интернировали в Меслэ-дю-Мэн. Герта Паули и Вальтер Меринг покинули Париж 11 июня утром, смешавшись с огромным потоком, двигающимся на юг. Какое-то время они проехали на служебной машине, причем одно время уставший шофер передал руль Герте, но, к сожалению, большую часть пути им пришлось идти пешком. Две с лишним недели, как бродяги, тащились они к Орлеану, натыкаясь на опустошенные деревни, стуча в запертые двери в поисках ночлега или пищи, спали, где попало. Дожди, гул и обстрел пролетающими самолетами; взрывы мостов – путники едва успевали их пересечь. Слухи настигали их одни страшнее других, оба продолжали идти, ноги были сбиты в кровь. Недалеко от Орлеана Герта свалилась в канаву и больше не могла двигаться. Каким-то чудом Вальтеру удалось уговорить хозяйку ближайшей фермы уступить девушке пустую кровать ее недавно убитого мужа.

Дальнейший маршрут – в Бордо или строго на юг – решала монетка. Выпала решка – и они отправились в направлении Бейона; иногда везло и удавалось покрыть большой кусок дороги попутной машиной или на повозке.

В Бейоне огромная толпа людей на пристани пыталась проникнуть на корабль, вывозивший британских солдат, но безуспешно. В оживленном городе наши путешественники планировали передохнуть, купить еды, привести себя в порядок. Но не прошло и суток, как Меринг прибежал с новостью: немцы вот-вот сюда ворвутся, но можно уехать последним автобусом. По дороге и автобус и всех пассажиров задержали и заперли в сарае, но Герта с Вальтером обнаружили в дальнем конце помещения скрытую дверь и улизнули.

Добравшись в середине июля до Лурда и осмотревшись, друзья продолжали путь в Тулузу. Еще в июне они с группой других литераторов отправили телеграмму в Америку Томасу Манну, прося о помощи. А вдруг в консульстве их ждет приятная новость? Тулуза выглядела как некая армейская база на стадии ликвидации. Солдаты маршировали по улицам, повсюду рыскали сотни людей в поисках жилья и родных. Само консульство оказалось закрытым.

Здесь они воссоединились с Карлом Фрухтом и все трое двинулись поездом в Марсель – туда, по слухам, переехало американское консульство. Впрочем, в Марсель напрямую они не собирались, ведь у всех прибывающих в город проверяли билеты и разрешение на проезд – ничего подобного у Вальтера и Паули не имелось. Решение пришло само собой: незадолго до прибытия на конечную станцию, на одной из вынужденных остановок все трое выпрыгнули из вагона и оказались в маленьком прибрежном поселке Бар Мистраль. К их удивлению, в самом поселке и в прилежащих селениях они встретились со многими земляками.

В городе Вальтер и Герта появлялись только для посещения консульств и только в сопровождении Карла – единственного из троих обладавшего официальными документами. Одна из таких вылазок принесла желанную удачу. Они заметили в длинной очереди в португальское посольство известную пару Альму Малер и Франца Верфеля. Франц изнемогал от жары, лицо его побледнело, но Альма была неумолима: «Нам нужна виза и ему придется потерпеть». Герта прибежала в ближайшее кафе, позвонила в португальское посольство и, представившись Альмой Верфель (а уж венскому акценту Герте подражать не надо было!), попросила секретаршу переговорить с консулом. И секретарше и консулу имя европейской знаменитости «Верфель» было известно. Консул рассыпался в извинениях и принял знаменитую пару вне очереди. Отмечая событие в кафе, Верфель к которому вернулся нормальный цвет лица, вдруг поинтересовался у своих спасителей: «Что я могу сделать для вас? Чешский консул – мой друг, может попробовать раздобыть вам обоим чешские паспорта?».

Все сложилось наилучшим образом. Ведь Карл и отец Герты родились в Чехословакии. На следующий день они заполнили заявление в чехословацком консульстве[18] и спустя короткий промежуток времени секретарша вынесла им новые, розовые паспорта с их фотографиями. «Берлин недалеко от Праги – заметил по этому поводу Меринг – Не могу ли и я получить такой?». И получил без проблем, ибо консул хорошо знал его произведения. Правда, в паспорте с фотографией Меринга имелась другая фамилия, под своей он боялся оставаться.

Отметившись в испанском консульстве, Карл и Герта обнаружили, что Вальтер, стоявший в очереди за ними, исчез. Поиски вокруг не дали никакого результата.

Дальнейшее превратилось в трагикомедию: оказавшийся рядом Леонгард Франк, известный немецкий писатель, ожидавший визы в Америку, потянул за собой Герту, как переводчицу, в расположенное рядом американское консульство. Зайдя туда, Герта обнаружила затаившегося в темном углу Меринга. Оказывается, он испугался, что его узнают (кто-то из знакомых в очереди действительно обратился к нему, назвав настоящим именем), выскочил на улицу и ударился в бегство. Тут-то его и схватили жандармы. Обыскав и допросив, они отпустили Вальтера, но до обыска, насмерть перепуганный Меринг попросился в туалет и спустил в унитаз полученный им чешский паспорт на другое имя.

Считая американское консульство единственным надежным укрытием, он туда и направился.

Разбираясь с Мерингом, успокаивая его и себя, Герта Паули заметила сквозь скопление людей в комнате секретаршу, жестами подзывающую ее к себе: «Вас ожидают». В кабинете американский консул сообщил ошеломленной девушке, что ей выдана виза на въезд в Соединенные Штаты Америки.

То было второе чудо. Но, как и предсказывал Меринг, получить разрешение на выезд из Франции, даже при наличии визы в США, было невозможно. Вдобавок, американские документы, содержали данные, отличные от указанных в фальшивом чехословацком паспорте. Не идти же опять в другие посольства, там все наверняка фиксируется.

В такой тупиковой ситуации повстречалась Герте как-то знакомая по Вене. Женщина поведала ей о посещении американского комитета содействия, где получила отказ: ее фамилия не упоминалась в списке лиц, подлежащих содействию.

«Не сходить ли тебе туда, в Сплендид» — посоветовала приятельница. К радости (третье чудо!) Герты, ее имя, как и Меринга, значилось в списке. Фрай прошелся с ней по имеющимся у него фамилиям. Герта сообщила о самоубийстве Эрнста Вайса и смерти некоторых других «списочников». Вариан пообещал позаботиться о ее дальнейшей судьбе и попросил привести Вальтера.

Меринг крайне настороженно отнесся к этой новости, и пришлось вмешаться Лене Фишман, знакомой со всей троицей еще по Парижу. Рассудительная Лена переговорила с поэтом, успокоила его, и с тех пор тот полностью доверил свою судьбу Фраю.

Герта не хотела покидать Марсель одна и Карл, у которого не было американской визы, предложил сопровождать ее в качестве проводника до Барселоны. Фрай, побеседовав с ним, согласился

Он тщательно проинструктировал Карла: показал дорогу вдоль кладбища в Баньюле и ориентиры, порекомендовал наиболее удобное время для перехода, рассказал, как избегать пограничников. Карл с Гертой, переночевав в Баньюле, отправились через границу, с трудом передвигаясь – тормозила заболевшая, с высокой температурой спутница и Карлу приходилось ее поддерживать. Несмотря на предосторожности, они все-таки наткнулись на испанский пограничный пост и провели там ночь. То ли набор сигарет, врученный ими пограничникам, то ли болезненное состояние девушки, а может, завязавшаяся дружеская беседа, но утром им вернули паспорта, со всеми необходимыми штампами и оба с предосторожностями, но без приключений добрались до Лиссабона.

Там Герта хотела отложить путешествие на корабле из-за болезни, но Карл убедил не откладывать плавание, в любую минуту ситуация могла измениться.

Герта Паули отплыла в Америку одной из первых протеже Фрая 13-го сентября 1940 года на корабле Неа Эллас. Карл Фрухт провожал ее на пристани и вернулся в Марсель в ожидании американской визы. Его очередь отплывать подошла 3 месяца спустя.

Забегая вперед[19], отметим, что с Мерингом Фраю пришлось повозиться. Он выправил ему новые бумаги, снабдил всей информацией и отправил на границу. В Перпиньяне следовало поменять поезд до Сербера. Имея час времени между поездами и считая, что основная угроза позади, Меринг отправился в кафе. Тут-то его и подцепил переодетый шпик. Видимо, убогий вид пассажира навел его на мысль, что перед ним один из «карманников», в изобилии водившихся на станции. Когда же обнаружилось, что задержанный – иностранец, да еще без документа, дающего право на передвижение, его арестовали и отправили в ближайший лагерь для интернированных. По дороге в поезде Меринг, к огорчению Фрая, все тем же образом избавился от своих документов. Пришлось нанимать адвоката, специализировавшегося на отношениях с властями. Адвокат позвонил своему коллеге в Перпиньян и спустя несколько дней задержанного выпустили из лагеря. Вальтер возвратился в Марсель, но с тех пор боялся оставаться в отеле. И Фрай, предвидя будущие осложнения, поселил его, как больного, у себя в офисе (!). Чтобы избежать возможных неприятностей при обысках и облавах, пригласили доктора, который приписал «больному» удобный для всех постельный режим, по крайней мере, до середины ноября. С той поры при первых же стуках в дверь номера Меринг бросался в соседнюю комнату и в чем был, залезал в постель. В конце концов, когда Вариан выехал из отеля, полиция все-таки установила настоящее имя поэта и посадила его под домашний арест в том же самом отеле Сплендид

Фрай предпринял еще несколько попыток отправить поэта и в конечном итоге Меринг отплыл на корабле Вайоминг в Мартинику весной 1941 года. Сотрудник службы безопасности, как обычно, допрашивал перед посадкой всех пассажиров. Ознакомившись с бумагами Меринга, он сверился с данными, хранившимися на карточках в коробке и вытащил одну из них. По уверениям Вальтера, надпись ней гласила: «Запрещено покидать Францию. Постановление комиссии Кундта». Сотрудник скрылся в другой комнате и позвонил в префектуру. Меринг, и так невысокого роста, невзрачный, съёжился до почти невидимого. Через десять минут сыщик вернулся и отдал документы со словами: «Можете ехать. Видимо, это другой Меринг». И подмигнул.

Герта встретилась с Карлом Фрухтом в Нью-Йорке, а затем пришло письмо от Меринга из Мартиники с вложенными двенадцатью поэмами[20], описывающими их приключения.

А потом… А потом Герта Паули, прогуливаясь однажды вдоль Центрального парка в Нью-Йорке, увидела, как незнакомая женщина подняла выпавшую из окна, откуда-то сверху бумажку. Заметив, как женщина пытается прочитать ее, Паули подошла и не только распознала текст (немецкий), но и почерк – Вальтера Меринга! Таким необычным способом Меринг дал знать, что перебрался в США. Тройка друзей воссоединилась.

Путешествие из темноты закончилось.

Через Пиренеи с Верфелем и Манном

Наличие помощников – платных и добровольных – позволило Фраю полностью сконцентрироваться на проблемах именитых беженцев, обычно капризных и требующих к себе большего внимания.

В один из первых дней по приезде Вариан встретился за ужином в ресторане с четой Верфель. Адресом его снабдила сестра Франца Верфеля еще в Лиссабоне. Ныне супруги скрывались под фамилией первого мужа Альмы, композитора Густава Малера. Так им казалось безопаснее. Растерянность не покидала их – американская виза на руках, а выездную, французскую, получить невозможно, поскольку Францу нельзя было «засветиться». Они не знали, что предпринять и умоляли, особенно нервничающий Верфель, помочь им.

Из беседы в тот вечер Фрай узнал удивительную историю.

В 1911 году Альма Малер, в девичестве Шиндлер, овдовела. Тридцатитрехлетняя красавица и светская дама, музыкально одаренная, образованная, заметалась в круговороте любовных приключений. Ее благосклонности и руки добивались многие видные представители творческой интеллигенции Германии и Австрии. Громкий резонанс в венских кругах вызвал ее роман с молодым художником и литератором Оскаром Кокошкой. Все же Альма предпочла более, как ей казалось, стабильный союз с архитектором Вальтером Гропиусом, известным впоследствии своими архитектурными инновациями, и создавшим школу строительства и художественного проектирования Баухаус. Альма заключила брак с Гропиусом во время отпуска, предоставленного жениху, служившему в то время на западном фронте Первой мировой войны.

Как писала позднее Альма, «мой брак с Вальтером Гропиусом был самым странным, какой только можно было вообразить. Как бы и не замужем, свободна – и, однако ж, связана». Тем не менее, связанность не помешала ей снова влюбиться – на этот раз в поэта-романтика Франца Верфеля, полноватого юношу, моложе ее на 11 лет, с чувственными губами и большими, прекрасными, голубыми глазами. Любовь вспыхнула мгновенно, вознеся Альму на вершину блаженства и бросив в пропасть любовного треугольника. Она даже родила сына от Франца Верфеля, причем Гропиус некоторое время оставался в неведении касательно истинного отцовства, полагая ребенка своим.

В конце концов, Альма оставила Гропиуса и, после нескольких лет совместной жизни с Францем, решилась выйти за него замуж. Верфель боготворил Альму, она служила ему Музой и подвигнула его, поэта, на стезю писателя-прозаика. На этом поприще он преуспел, создав до эмиграции такие крупные произведения как Верди, Сорок дней Муса-Дага (о сопротивлении армян во время турецкой резни), и опубликовав несколько поэтических сборников.

Верфель – один из зачинателей немецкого экспрессионизма. Его поэзия полна лиризма, чувственности, гуманизма, стремления к общечеловеческим ценностям, Стойкий антимилитарист и борец за свободомыслие, он с приходом Гитлера попал в списки нежелательных особ, подлежащих розыску.

Альма Малер-Верфель была по воспитанию и убеждению сторонницей сильной власти и националистически настроенной. Ее нелестные высказывания о евреях оттолкнули от нее многих интеллектуалов; многих, но не всех, и не Франца. Твердую руку и поддержку Альмы Верфель ощущал не только в домашних делах, но и в творчестве – бескомпромиссная жена постоянно подталкивала своего мужа к свершению писательских замыслов.

Как только Гитлер предъявил ультиматум австрийскому правительству, Альме стало ясно, что не сегодня-завтра свои, доморощенные нацисты захватят власть, даже не дождавшись появления германской армии. Оставив Франца в Италии, где супруги проводили отпуск, Альма примчалась в Вену и уладила все финансовые дела. Затем, попрощавшись с матерью и отчимом, в сопровождении дочери Анны отправилась к мужу поездом через Прагу. На границе, вспоминала она, проверяли документы о крещении, всех евреев поворачивали обратно. Из Праги через Будапешт, Загреб, Триест она воссоединилась с Верфелем. Далее их путь лежал через Цюрих в Париж, куда удалось добраться с трудом, не без помощи адвокатов.

В Париже в то время собралось большое количество эмигрантов, столь хорошо знакомых Альме по Вене и на какое-то время супруги могли перевести дух и успокоиться. Переехав в Санари-сюр-Мер, Альма могла навещать свою дочь в Англии, Верфель – отца, которому удалось в последнюю минуту вырваться из Чехословакии.

С поражением Франции краткий мирный период французской жизни кончился. Пришла пора перебираться на другой континент и процедуру отъезда следовало начинать в Бордо, куда переехало правительство Петэна. Добравшись до Бордо, они никого не застали. Власть уже расположилась в Виши, а иностранные консульства – частично в Виши, частично в Марселе. Альма с Францем метались из города в город, пока, наконец, не добрались до Марселя. Приходилось спать в ужасных условиях, и если Альма стоически (по ее уверениям) переносила тяготы ужасного путешествия, то Франц время от времени впадал в истерику – и от ощущения безысходности, и из-за боязни быть обнаруженным. Верфель принес откуда-то слух, что в списке немцев, находящихся во Франции и подлежащих выдаче нацистам, его фамилия стоит первой.

Наконец, пришла телеграмма из Америки, с сообщением, что на их имя выписана виза. Имея ее, да чешский паспорт на руках, они получили и транзитные визы через Испанию и Португалию. Известность Верфеля помогла избежать длительного стояния в очередях. Осталось пересечь французскую границу, но именно тут-то дело застопорилось, и без помощи Фрая устранить это препятствие самостоятельно они не могли.

А у директора Центра в то время дожидались содействия другие именитые писатели – Генрих Манн и Лион Фейхтвангер.

Война застала Генриха Манна, известнейшего автора многочисленных романов, в Ницце. Свое высшее признание в Германии писатель получил в 1931 году, когда по просьбе прусского правительства занял пост президента секции поэтики в Академии искусств. Но уже спустя два года, с приходом Гитлера к власти, эмигрировал. Сначала жил в Чехословакии, а потом во Франции. Находясь в эмиграции, Манн не только плодотворно работал (дилогия о Генрихе IV), но и возглавлял комитет германского Народного фронта. Он также участвовал в майской, 1939 года, Международной конференции в защиту мира, демократии и прав человека. Именно к нему стали обращаться многие интернированные немецкие писатели с просьбой помочь выбраться из лагерей. Самого Манна не интернировали из-за солидного возраста (ему было за 65). Манн решительно вмешался, написав литературному критику, и политическому деятелю, члену Французской Академии Луи Жилле письмо с просьбой способствовать освобождению писателей-антифашистов. Письмо Жилле передал Министру внутренних дел и многих заключенных освободили.

Сам Генрих Манн полагал, что «немецкий народ быстро избавится от тирана». Эти слова он произнес 9 сентября 1939 года, давая интервью журналисту, присутствовавшему на регистрации брака Манна с Эмми Крёгер[21]. Примерно с год Манн наслаждался полным покоем, пока, после вторжения немцев, владелец квартиры, некто месье Мейер, не попросил своих жильцов освободить квартиру. Отныне она будет сдаваться только французам и их союзникам, а не чехословакам[22]. Манны перебрались в отель, где получили письмо от Голо, сына Томаса Манна. Голо, тоже имевший чехословацкий паспорт, был интернирован. Манн написал чехословацкому консулу в Марселе, тот – префекту и дядя с племянником соединились.

Видимо, эти события и положили конец сомнениям Генриха Манна относительно эмиграции. С въездными и транзитными визами проблем не возникло – оставалось ждать (вместе с Фейхтвангером и Верфелем) переброски в Испанию. Имя Манна постоянно фигурирует в записях Фейхтвангера. Вот одно из них от 4-го сентября: «Генрих Манн. Его жена закатывает мне сцену, потому что мы еще здесь. Атмосфера раздражения и эмоций».

Вначале Фрай собирался отправить всю именитую компанию совместно с протеже Бона. Но в первые дни сентября Бон, вконец разочарованный, сообщил о срыве своего замысла. Зафрахтованный им корабль для тайной отправки сформированной группы уже загружался провизией на 30 человек, когда итальянские солдаты обнаружили затею, конфисковали все продукты и поставили охранника на корабль. Известие расстроило планы Фрая, расстроило его самого, но и не удивило: «Половина беженцев Марселя знало об этом за несколько дней до того, как спохватилась итальянская комиссия по перемирию». Беспечность Бона обошлась дорого.

Дело могло обернуться неприятностями, как для самого Бона, так и для Фрая. Впервые у него промелькнула мысль об аресте и прекращении своей миссии, хотя он напрямую и не был замешан в афере с кораблем. Окончание этой истории в деталях неизвестно, но Бон струсил и через некоторое время покинул Францию.

Фраю надлежало искать другие пути и единственным разумным выходом в таком положении казалось использование пешеходного маршрута через Пиренеи. Морем не удалось, попробуем сушей – не сдавался отважный посланник. Путешествие по суше включало на тот момент прохождение через таможню, для чего следовало заручиться помощью хотя бы одного из ее служащих. Подготовка поэтому затянулась. Такая отсрочка вызвала у Альмы явное недовольство. Она и не ведала, сколько таких же страждущих искателей свободы требовало к себе внимания Вариана. Да это ее и не интересовало, особ ранга ее мужа и ее было немного – разве что Манн и Фейхтвангер.

Как позднее выразился Фрай, он решил «положить все яйца в одну корзину» – риск того стоил. Он уговорил Маннов – Генриха и его жену Нелли – присоединиться к Альме и Францу Верфелям. Генрих попросил только взять с собой и племянника, Голо Манна. С ними собирался и Фейхтвангер.

Накануне распространились слухи, что испанское правительство распорядилось закрыть въезд апатридам. К таковым относился только Фейхтвангер с супругой, ибо остальные заблаговременно запаслись чешскими паспортами. Фрай вынужден был отложить поход Фейхтвангера до выяснения истинной ситуации на границе с Испанией. Не похоже, чтобы Фрая беспокоило отсутствие выездных виз – в то время, время беспорядка и бесконтрольности, взятка решала многие проблемы.

Повременив с Фейхтвангером, Вариан решил не откладывать путешествие, тем более, что Франц Верфель проявлял крайнее нетерпение. Он нервничал и даже настаивал одно время на использовании «мобилизационного удостоверения», которое выдавали солдатам французской армии – выходцам из Северной Африки. Смехотворная идея – толстенький, неповоротливый Франц Верфель и французский солдат! Тут же попался бы. Его еле отговорили от этой затеи. Обещание провести через французскую границу без визы сделало свое дело – Верфель согласился идти со всеми. Немаловажным фактором в решимости всей компании предпринять риск послужило согласие самого Фрая сопровождать их до Лиссабона.

У Вариана имелись свои соображения отправиться в рискованное путешествие. Во-первых, он хотел попросить себе замену и вернуться в Штаты. С того самого первого момента, когда его заставили ждать в приемной американского консула, у него складывались нелегкие отношения с Государственным департаментом. Он был недоволен медленной реакцией на свои запросы, бюрократической задержкой с выдачей виз, ограничениями его деятельности, проистекавшими от руководства Комитета. Где же все это удобно изложить начистоту и без намеков как не в Португалии, в спокойной обстановке и без цензуры? Другое соображение – желание узнать, что случилось с теми беженцами, которых испанские власти упрятали в тюрьму. Что послужило причиной? Были ли тут промахи его команды? И если да, то как избежать подобных осечек в будущем.

Фрай назначил отбытие на 12 сентября, поручив руководство самим переходом Боллу. Все собрались утром на вокзале и в 5:30, точно по расписанию поезд отправился в Сербер. Вариана охватило неведомое ему до сих пор беспокойство – в его чемодане за двойным дном хранились секретные документы для британского посольства. Разумеется, никто из сопровождающей компании об этом и не подозревал.

Дорога заняла около двенадцати часов. В Сербере вся группа планировала пройти через таможню, выйти в город и поездом добраться до испанского городка Порт-Бу. Выйдя из вагона в здание таможни, путешественники с ужасом обнаружили у дверей полицейских, проверяющих документы. Такой процедуры прежде не наблюдалось. У Фрая внутри все похолодело – лишь у него все было в порядке. Все со страхом и надеждой посмотрели на Болла. Тот невозмутимо собрал паспорта и исчез в кабинете у комиссара полиции.

Вернулся Болл ни с чем. Выяснилось, увы, все не так просто. Комиссар был вежлив, но наотрез отказался их пропускать без французской визы, ссылаясь на присутствие некоего другого, только что прибывшего официального лица. Успокоив встревоженную публику, Болл пообещал повторить попытку. Расстроенная компания вернулась в отель. Но и на следующее утро произошла та же история. Более того, таможенник дал понять, что в ближайшие дни могут последовать серьезные перемены. Лучше всего, посоветовал он сам, избежать таможни, перевалив пешком через гору. И даже показал, где. Видимо, Болл был не первый, кому сочувствующий офицер оказывал подобного рода услуги.

По дороге в отель Фрай обсудил ситуацию с группой. И на вопрос «что делать», ответил: «Я посоветовал бы вам перейти гору, и лучше всего это сделать сегодня, если вы в состоянии. Мы не знаем, что случится завтра или послезавтра». Сразу согласились не все. Верфель и Нелли Манн колебались. Франц посмотрел вверх и вздохнул. Он и в Марселе-то ездил на такси, а тут… И Нелли Манн спохватилась: «Ведь сегодня нехороший день – пятница, 13». Верфель ее поддержал. Альма пресекла его колебания немедленно. Нелли заподозрила во Фрае шпиона, что и высказала Генриху по-немецки, не сообразив, что их ангел и единственная надежда прекрасно понимает их язык. “ Verzei-hung Frau Mann aber vielleicht wissen Sie nicht dass ich Deusch verstehe”[23] — ответствовал Вариан и щеки фрау Манн залились краской.

Все возражения в итоге отпали.

Итак, решено. Фрай отправлялся поездом, перевозя эмигрантский багаж (к его ужасу, багаж только Верфелей включал двенадцать чемоданов!), а его подопечные перевалят через гору. Встречу назначили в Испании, на выходе из таможни. У Маннов Фрай отобрал их чешские паспорта, поскольку все американские бумаги были оформлены на имя Herr und Frau Heinrich Ludwig. Выбросили все бумажки с именем Маннов, даже стерли инициалы Н.М. [Г. М.] на шапке.

На первом этапе Вариан повел их через деревенское кладбище; по дороге купил дюжину пачек сигарет и вручил каждому – на тот случай, если возникнут неприятности с полицией.

Некоторое время он, как заботливый отец, наблюдал за «путешественниками» во главе с Боллом, пробиравшимися полем к подножью горы и затем отправился на станцию. Там он поинтересовался, верен ли слух, что Испания не пускает апатридов. Пограничник в ответ пожал в недоумении плечами: ни о чем подобном он не слыхивал. Что поделаешь, налицо промах, можно было взять с собой Фейхтвангера.

Поездка Фрая в Порт Бу не принесла никаких осложнений, хотя к пассажиру, везущему 17 чемоданов (добавились еще пять от Маннов), больше половины которых содержала дамские вещи, вполне могли бы придраться, но инспектор багажа не проявил ни малейшего интереса.

Воспоминания Альмы Малер-Верфель о путешествии через горы содержат довольно красочное описание. Альма не отличалась точностью деталей, но общее впечатление передала ярко.

Местность, по которой мы карабкались вверх, гладкая, но с обрывами. Горные козлы едва могли удерживаться на скользкой, как стекло, обжигающей сланцевой поверхности. Если вы заскользили вниз, то кроме листьев чертополоха, зацепиться не за что было. <…> Мы стояли одни на вершине горы. Внизу, вдалеке, на фоне белесой скалы виднелся белый домик – испанская пограничная застава, куда нам предстояло заявиться.

Еще два часа трудного спуска вниз и мы постучали в дверь, которую открыл каталанский солдат с безжизненным лицом, говоривший только по-испански. Его понимание [французского языка] несколько улучшилось, когда мы напихали ему в карманы сигарет. <…>. Я, в старых сандалиях, тащила за собой сумку с остатками денег, драгоценностей и партитурой 3-ей симфонии Брукнера. Мы были ужасно изнурены, и выглядели наверняка не такими красочными как контрабандисты в опере Кармен.

Вскоре пришли Манны. Нелли полдороги тащила своего старого мужа, чулки на ней висели клочьями, ноги кровоточили.

Несмотря на все страхи, прохождение пограничного пункта прошло спокойно. Один комичный момент даже развеселил беглецов. Офицер долго вглядывался в документ Голо Манна, в котором указывалось, что он едет повидаться с отцом в Принстоне. «Не сын ли вы Томаса Манна – поинтересовался охранник. «Да – ответил Голо – вас это не устраивает?» «Напротив – ответил охранник – Мне доставляет честь познакомиться с сыном великого человека». Что чувствовал при этом Генрих Манн, неизвестно.

Фрай привез багаж в Порт Бу, устроился в отеле и пошел разыскивать своих протеже. Никаких признаков их присутствия не наблюдалось. После нескольких беспокойных расспросов он нашел всю компанию, выходящей в этот момент из банка на железнодорожной станции. «Мы обнялись, – вспоминал Вариан – будто старые друзья встретились случайно после долголетней разлуки, в незнакомом городе, где никто и не собирался быть».

Радостно возбужденные от встречи и успешного исхода из Франции все разболтались в кафе, называя друг друга по именам. И получили замечание от находившегося в том же кафе британского консула, знакомого с Фраем: «Будь я на вашем месте, то вел бы себя поосторожнее. Вы знаете, кто тот тип в униформе?». Оказалось, рядом с ними сидел не кто иной, как руководитель испанской секретной службы провинции.

Авиалинии работали с перегрузкой, но удалось достать четыре билета на самолет в Лиссабон для Верфеля, Манна и их жен. Голо задержался в Мадриде, посетил музей Прадо, и отправился поездом.

13 октября 1940 греческий корабль Неа Эллас пересек Атлантический океан и пришвартовался в порту Хобокен, в Соединенных Штатах Америки. На пирсе собралась толпа встречающих, корреспонденты. На вопрос корреспондента Нью Геральд Трибюн о деталях их спасения Франц Верфель некоторое время молчал, затем пожал плечами: «Я не могу говорить. Большинство из нас все еще во Франции. Мои друзья все еще в концлагерях».

Доставив группу, Фрай занялся своими делами. В испанской полиции он попробовал выяснить судьбу заключенных в тюрьму беженцев, но безрезультатно. Пришлось прибегнуть к помощи американского консульства в Барселоне. Оказалось, что задержанные при переходе границы миновали испанский контрольно-пропускной пункт, не заходя внутрь, и потому не получили разрешение на передвижение по стране. Никаких претензий политического характера к ним не предъявляли. Вариан связался с адвокатами и те уверили его, что задержанных удастся освободить.

Короткие беседы с добравшимися до Лиссабона беженцами выявили довольно неопределенную картину. Кто-то спокойно переехал испано-португальскую границу на поезде, а кого-то задержали. Одни преодолевали кордон пешком, не имея никаких документов. Другие подвергались обыскам, личному досмотру. Некоторые спаслись тем, что дали взятку и т. п. У Фрая сложилось впечатление, что пеший переход границы – вполне приемлемый способ при наличии некоторых документов. Но для тех, у кого их не было, или за ними охотились гестаповцы, следовало использовать другой вариант.

Идею подал Эмилио Луссу, итальянский политический деятель, живший с женой в пригороде Марселя под вымышленным именем. Социалист и антифашист по убеждению, Луссу бежал от преследований режима Муссолини во Францию, а теперь помогал итальянским антифашистам перебраться на свободу. В отличие от Фрая его действия были полностью нелегальными. Вариан довольно тесно сблизился с ним – та же целеустремленность, та же самоотверженность, общие цели. Напомнив о неудаче Бона зафрахтовать корабль непосредственно в порту, Эмилио предложил связаться с британцами и уговорить их отправить на Лазурный берег испанский или португальский корабль. Тогда легко избежать внимания любой из иностранных разведок, наблюдающих за портом. Заинтересовать британцев можно было только одним – обещанием переправить вместе с политическими беженцами и британских солдат. Луссу купил карту побережья, изучил его, нанес расположение морских мин, обозначил предлагаемые места для швартовки корабля (само собой, не в Марселе), и разработал шифровку для сообщений. Все эти материалы Вариан зашил за подкладку чемодана – законченный шпион по всем меркам. В Мадриде он посетил британское посольство, показал привезенные материалы и – камень с души! – оставил их в посольстве. Миссию свою Фрай выполнил только частично – получил обещание рассмотреть возможность присылки рыболовецкого траулера и 10 тысяч долларов за помощь в переправке англичан через Пиренеи. Деньги он попросил отправить в ЧКС – не везти же такую сумму через французскую таможню! Обещание поставить траулер так и осталось обещанием, но солдат проводники Центра, доставляли за испанский кордон без проблем. Фрай даже напомнил Эйлин: «Передай Урсуле, что мы можем позаботиться о ее детях. Если получим деньги – скажем, 50 тысяч». Урсула – кодовое название Англии.

Особенно важной оказалась встреча с доктором Чарльзом Джоем, Европейским директором Унитарной церкви. Сотрудники миссии прилагали огромные усилия по оказанию гуманитарной помощи беженцам, оказавшимся в Лиссабоне. У Вариана сложились прекрасные, даже дружеские отношения с Джоем, несмотря на более чем двадцатилетнюю разницу в возрасте – то ли потому, что оба приехали из Бостона, то ли потому что оба кончали Гарвардский университет. Каждый раз, когда требовалась помощь – моральная, материальная (для беженцев, разумеется), юридическая – он обращался в Унитарный центр в Лиссабоне. Более того, позднее Джой по просьбе Фрая выяснял судьбу эмигрантов, оказавшихся в Испании или Португалии, нанимал адвокатов, чтобы вытащить задержанных из тюрьмы. Почти каждое личное дело в архиве содержит переписку с доктором Джоем – пересылка денег, просьба приобрести билеты, укрыть того или иного человека, напоить, накормить – все выполнялось по мере возможностей. Если Вариан играл роль «отправляющей» стороны, то Джой – «встречающей». Унитарная церковь получала деньги для оказания помощи приезжающим из средств собственной Церкви, Комитета Чрезвычайного Спасения, фонда Евангелистских церквей Америки, еврейских организаций, хотя и всего этого частенько не хватало.

В одном из писем Чарльз Джой, обращаясь к Фраю, начинает ответ словами: «Дорогой Вариан, к чему все эти формальности? Дорогой доктор Джой и Дорогой Сэр?».

И пока Фрай курсировал между Лиссабоном и Мадридом, в его отсутствие Лена Фишман, получив условный знак, осуществила ранее задуманный план отправки Фейхтвангеров в компании представителей Унитарной церкви.

Лион Фейхтвангер в женском платье

Сообщение о провале плана с частным кораблем Лион Фейхтвангер воспринял спокойно, внешне, во всяком случае. Вечернее обсуждение сложившейся ситуации закончилось идеей переправить писателя вслед за Манном, пешком через Пиренеи. Очень пожилой, 72-летний писатель согласился на трудный переход границы с условием, что его будет сопровождать сам Фрай.

В своей книге Вариан уделил спасению Фейхтвангера всего одну строчку: «… переправил Фейхтвангеров в Лиссабон с представителем Унитарной церкви». Подробности этой операции стали известны позднее, как и имена представителей, рисковавших своими жизнями.

История спасения Фейхтвангера началась гораздо раньше.

Лион Фейхтвангер, один из самых читаемых авторов в Германии, начинал как театральный критик. После участия в Первой мировой войне, его взгляды заметно полевели. Неудивительно поэтому, что он сотрудничал с Бертольдом Брехтом. Первый же роман Фейхтвангера – Еврей Зюсс — принес ему популярность. В романе Успех (1930) писатель впервые предвосхитил появление нацизма, обрисовав вождя «истинных германцев», демагога Руперта Кутцнера. Трилогия об Иосифе Флавии (Иудейская война, Сыновья, Настанет День) построена на еврейской истории, но обращена к современной политической обстановке, к проблемам еврейской ассимиляции и месту евреев в современном обществе.

В 1933 Фейхтвангер становится решительным противником Третьего Рейха. Рейх отреагировал немедленно и в том же году, во время поездки писателя с выступлениями по Соединенным Штатам в его доме был произведен обыск. Многие рукописи исчезли, библиотека разграблена. Его имя появилось в том же первом списке «враждебных государству элементов», как и Маннов и многих других, и, соответственно, его лишили германского гражданства.

Фейхтвангер с женой в Германию не возвратился, а поселился на берегу Средиземного моря в уже упомянутой деревушке Санари-сюр-Мер. Там появился новый роман Лже-Нерон (1936), где горшочник Теренций – явный и карикатурный портрет Гитлера. Писатель налаживает связи с Советским Союзом, видя в нем единственную силу, способную противостоять фашизму. После посещения страны он пишет книгу-агитку Москва, 1937, воспевающую жизнь в СССР.

С началом Второй мировой войны Фейхтвангера, как и других иностранцев, интернировали в лагере Ле Милль. Концлагерем для евреев это место станет позднее, а пока на территорию бывшего кирпичного завода, огороженную колючей проволокой, согнали людей, оставшихся без родины. Их рассортировали по группам в соответствии с национальной принадлежностью. Немцев ждала неминуемая передача в руки гестапо. В книге Встреча с дьяволом, написанной Фейхтвангером сразу же после приезда в США и опубликованной в 1941 году, дана подробная картина пребывания в лагере. Но тяжелые физические условия проживания не заслоняли основную мысль и тревогу заключенных немцев-антифашистов – как исчезнуть до того, как их выдадут Германии. От имени этой группы Фейхтвангер обратился к администрации лагеря с просьбой вернуть им паспорта, деньги и отпустить на волю. Ответ руководства «Мы рассмотрим ваши дела и тех, кому угрожает опасность, переведем в безопасное место» – не удовлетворил ни Фейхтвангера, ни остальных. И вскоре действительно, в лагере начали составлять списки лиц, готовых переехать. Группу антифашистов с вещами в 3 часа утра загрузили в вагоны для перевозки скота (надпись на вагонах – 8 лошадей или 40 человек), напихав в каждый свыше полусотни, и поезд отправился в неведомое. Недалеко от Нима для интернированных разбили палаточный городок, обнесли колючей проволокой и поставили охрану. Здесь они и оставались до решения своей судьбы

Вскоре в лагере установилась полная анархия, он превратился в ярмарку, где продавались продукты и вещи. Женщинам дозволялось посещать близких, а самим заключенным – покидать огороженную территорию. Но бежать, даже отдаляться от лагеря было бессмысленно: кругом патрулировали французские жандармы и шныряли шпики. У прохожих на улицах постоянно проверялись документы, проводились облавы. Задержанных отправляли в тюрьмы. Начальство лагеря, находясь в полном неведении относительно планов на будущее, тем не менее, отказывалось выдавать какие-либо официальные удостоверения личности.

В один прекрасный день в лагере появилась жена Фейхтвангера Марта, которая только недавно сама вырвалась из лагеря Гуре по поддельной справке. Марта все и устроила. Спустя некоторое время на прогулке за пределами лагеря Лиону Фейхтвангеру вручили записку с просьбой исполнить в точности содержащиеся в ней инструкции, каковым писатель и последовал. Невдалеке у дороги стоял автомобиль. За рулем в белом костюме, с руками в нитяных белых перчатках сидел молодой человек. Сев в машину, писатель нашел на заднем сиденье дамское пальто с английской эмблемой, а в карманах – темные очки и шаль. Одеяние как выразился Фейхтвангер, превратило его в «стареющую английскую леди». Французская полиция не замедлила остановить американский автомобиль с дипломатическим номерами и поинтересоваться личностью женщины, находившейся в машине. Работник посольства Стендиш ответил, что это его теща. Существует легенда, будто бы жене президента США Элеоноре Рузвельт послали фотографию Фейхтвангера за колючей проволокой, чтобы содействовать скорейшему освобождению писателя и получению визы. Кто же стоял за похищением? Не кто иной, как вице-консул Бингэм. Марта Фейхтвангер добралась до Марселя, буквально прорвалась в американское консульство, ссылаясь на дружбу с помощником консула Майлсом Стендишем. Стендиш представил ее вице-консулу и тот рекомендовал вызволить писателя из лагеря и доставить к нему на виллу. С тех пор Фейхтвангер и проживал там, что являлось явным нарушением всяческих дипломатических предписаний. Марта пережила тревожные минуты, когда, в отсутствие Бингэма, к ним заявился сам Генеральный консул. Увидев Марту, он удивился, но ничего не сказал. Бингэм же пришел в страшное волнение.

По прибытии в Марсель Фрай первым делом решил разыскать Фейхтвангера. Бон тут же сообщил, где найти писателя и добавил вопросительно: «Он, что, принц?». «Принц» теперь стал заботой Фрая. И не одного его.

Тут-то самое время познакомиться с упоминавшимся выше «представителем Унитарной церкви. А точнее, двумя – супружеской парой Шарп – Мартой и ее мужем Уэйтстилом, полноправными участниками операции по переправке знаменитого писателя в другое полушарие.

Злосчастный 1933 год супруги Шарп встретили в городке Медвилл, штат Пенсильвания. Священник Унитарной церкви, Уэйтстил получил там небольшой приход. По словам жены, он относился к людям не очень разговорчивым, поэтому часть забот по контакту с прихожанами вне службы Марта взяла на себя. На ее плечи легло религиозное образование детей и женщин, бесчисленные церковные обеды и т. п.

События в Европе не прошли мимо внимания руководства прихода, и в 1936 году оно организовало клуб международных отношений. В ноябре 1938 года очередное заседание было посвящено событиям в Чехословакии, где в это время Гитлер захватил Судетские земли и готовился поглотить всю страну. В тогдашней Праге сторонников Унитарной церкви насчитывалось около 3-х с половиной тысяч. Небольшая община тесно сотрудничала с Чешской национальной церковью, называемой иногда гуситской, основной лозунг которой был: «Подальше от Рима».

Посланцы Унитарной церкви совместно с представителями Квакерской организации, побывав в те дни в Чехословакии, подсчитали, что около 200 тысяч беженцев скопились в Праге и около 22–26 тысяч из них нуждались в срочной помощи. Требовались немедленная финансовая и религиозная поддержка, опытные лидеры и Шарпы согласились отправиться в Чехословакию для выполнения этой миссии.

Прибыв Прагу 23 февраля, они установили контакты с Чехословацким правительством, Красным Крестом и местными религиозными деятелями. Фонд, привезенный ими, предназначался в первую очередь для перемещенных лиц из Судетской области. Совместно с лидерами беженцев Шарпы приступили к созданию списка нуждающихся в помощи. Американский паспорт позволял им осуществлять короткие поездки из Праги в другие страны. Данные свидетельствуют: Марта Шарп совершила шесть таких поездок за полгода и каждый раз вывозила с собой группу беженцев, часто детей-сирот.

На учете у Уэйтстила находились, главным образом, журналисты, писатели, артисты, политические лидеры и просто разного рода специалисты, коим грозила непосредственная угроза. Супруги не только сами вывозили людей из Чехословакии, но и оказывали посильную поддержку тем, кто пытался исчезнуть из страны самостоятельно. Следует добавить к этому финансовую и организационную помощь детским домам, благотворительным организациям и т. д.

Нацисты не оставили без внимания миссионерскую деятельность Унитарной церкви. Офис несколько раз обыскивали. Уэйтстилу запретили въезд в страну, а сам офис окончательно закрыли в конце июля. Марта покинула Чехословакию 15 августа 1938 года, за день до того, как ее собирались допросить в гестапо. Супруги вернулись домой, но вскоре после начала Второй мировой войны, опять развернули свою деятельность, теперь уже на территории Португалии.

Уэйтстил организовал в Лиссабоне Унитарный центр. Его услугами пользовались эмигранты, оказавшиеся на пути к свободе в Португалии. Произошло это в мае-июне 1940 года, как раз в тот самый период, когда создавался ЧКС. По дороге в Марсель Фрай, прилетев в Лиссабон, познакомился с представителями многих благотворительных организаций, в том числе и с Уэйтстилом Шарпом. Уникальный опыт, возможности и обширные контакты Уэйтстила произвели большое впечатление на Вариана. Одногодки, оба воспитанники Гарварда, они договорились помогать друг другу. Уэйтстил снабдил посланника КЧС рекомендательными письмами.

Марта же с помощью сотрудников американского Красного Креста поселилась в Марселе и тоже стала работать в контакте с Варианом Фраем. Но основная ее миссия заключалась в оказании помощи детям, находящимся в лагерях интернирования: их надо было подкормить, оказать медицинскую помощь и т. п. На тех, кого следовало вывезти, в первую очередь сирот, она добывала все необходимые справки.

Тогда-то она помогла выбраться и Лиону Фейхтвангеру.

Вариан еще в свои первые дни пребывания заметил, что в центральный вокзал, расположенный напротив его гостиницы, встроен отель, а из подвала отеля неприметный, почти тоннельный ход выводил прямо к железнодорожным путям, минуя вокзальные помещения, переполненные французскими жандармами и нацистскими шпиками. Марта Шарп сняла комнату в этом отеле. Ночью писателя с женой незаметно доставили к ней в номер. Трое появились на станции к моменту отправления поезда, где к ним присоединился Уэйтстил. Визу Фейхтвангеру оформили на фамилию Ветчик (Wetcheek, старый псевдоним писателя, в переводе с английского, как и с немецкого языков, означает «мокрая/влажная щека»). Жена Марта ехала под своим именем.

Поездом добрались до Сербера. Уэйтстил навел справки, пытаясь договориться со знакомыми таможенниками, но безуспешно. Оставался «горный» вариант. Уэйтстил с женой поехали поездом, а супруги Фейхтвангер с рюкзаками за спиной в сопровождении проводника пробрались виноградниками к подножию гор, перевалили через покрытую валунами вершину и спустились к испанскому пропускному пункту. Пока проверялись документы Ветчика, Марта, на случай неудачи, пряталась в отдалении. А вдруг его повернут обратно? Ее место – всегда рядом с мужем. Когда же муж в отличном настроении вышел из таможни на испанской стороне, решилась и Марта. Она предъявила свое удостоверение личности и одновременно выложила на стол пачки сигарет, якобы не имея достаточно денег, чтобы заплатить положенную пошлину. Солдаты быстренько набили карманы сигаретами, мало обращая внимания на фамилию Марты.

В Испании все четверо воссоединились и из Порта Бу отправились поездом в Барселону, а оттуда – в Лиссабон. Писателя на время путешествия снабдили чемоданчиком с надписью «Красный Крест». В Лиссабоне Чарльз Джой предупредил Фейхтвангера, чтобы тот немедленно покинул Португалию, ибо немецкие агенты разыскивают и похищают беженцев. Поскольку билеты были только у супругов Шарп, Марта отдала свой билет Лиону и тот вместе с Уэйтстилом покинул Португалию. Марта Фейхтвангер последовала за мужем двумя неделями позднее.

По прибытию в Нью-Йорк 5-го октября Фейхтвангера приветствовали друзья и среди них Соммерсет Моэм, Эрих Мария Ремарк, Отто Премингер, Курт Вейль.

Супруги Шарп долгое время хранили молчание по поводу своей гуманитарной деятельности в военный период. Лишь благодаря внуку, обнародовавшему факты из их жизни, и обратившего на них внимание американской общественности, к ним пришло признание.

Стали известны многие подробности их благородной деятельности. Например, в 1940 году Марта сформировала группу детей с намерением вывезти в Штаты. Требовалось собрать для каждого медицинскую карту, свидетельства о вакцинации, фотографии и доверенности от родных и финансовые гарантии в Америке. В течение 12 недель Марта неустанно боролась с бюрократами по обе стороны океана, преодолевая их сопротивление и явную недоброжелательность, доказывая ужасную будущность этих детей (особенно девяти еврейских). Наконец, 26 ноября кортеж из 29 детей и 9 взрослых покинули вокзал в Марселе, пересек Испанию, Португалию и, после проволочек в Лиссабоне, прибыл 23 декабря в США. Там их встречала Марта, выехавшая раньше с двумя другими детьми и 4-мя взрослыми.

В течение последующих лет супруги Шарп выполняли разные задания по оказанию помощи нуждающимся в Европе.

Покой им только снится

По возвращению в Марсель (26 сентября) Вариана ждали дурные НОВОСТИ.

Во-первых, префектура сообщила американскому консульству, что «она обеспокоена действиями мистера Бона и мистера Фрая».

Над головами обоих представителей сгустились тучи.

Фраю не сообщили всех деталей жалобы, но передали ее в Государственный департамент. Ответ оттуда был малоутешителен:

Наше правительство не может комментировать или поощрять описанные действия доктора Бона и господина Фрая, равно как и других лиц, в их попытках, какими бы благонамеренными они не были, обойти законы стран, с которыми Соединенные Штаты поддерживают дружеские отношения.

Телеграмма была подписана самим Государственным секретарем Корделлом Халлом.

Вариан попытался смягчить ситуацию, ведь тон и содержание телеграммы носил размытый характер, обычный дипломатический вираж, ничего особенного. Он связался с посольством США в Виши, но там от него попросту отмахнулись.

Нельзя сказать, что такой поворот событий оказался столь уж неожиданным. С недавних пор им овладело ощущение, что за ним следят, что силки расставлены и нужно только поскользнуться где-нибудь, и дело может обернуться даже не высылкой из страны, а вполне вероятным арестом.

Небольшое совещание между Фраем, Бимишем и Леной привело к однозначному, но рискованному решению: оставаться и продолжать работу, ведь на них надеялось большое количество людей, на карту поставлена была их жизнь.

Пока следовало как можно дольше затягивать время. Фрай запросил себе сменщика, и оформил на себя новые транзитные визы в Португалию и Испанию. Главное – быть предельно осторожным. В офисе на улице Гриньян переоборудовали телефонную систему, поставив в каждой комнате отдельную розетку. При важном разговоре, телефон отключали от сети. В гостинице, где иногда велись секретные беседы, стало правилом навешивать на аппарат шляпу. Офис и комнаты в отеле подвергались регулярному осмотру на предмет наличия прослушки.

Во-вторых, несколько человек, которых Центр готовил к отправке – Брейтшейд, Гильфердинг, Артур Вольф[24] – были задержаны и находились под домашним арестом. Явилась полиция и в Сплендид за Мерингом. Поскольку Меринг считался больным, его удалось отстоять после отчаянной борьбы, предпринятой Леной и Мириам. Пока Мириам, представившись генеральным секретарем Центра, ссылалась на всемирную известность «тяжелобольного» поэта и возможные негативные последствия для вишистского правительства, Лена вызвала вице-консула. Присутствие Бингэма сыграло решающую роль. Детективы, посоветовавшись по телефону с начальством, дали десять минут и полицейскую машину на поездку к доктору за свидетельством о болезни. Лена каким-то чудом заполучила желанный сертификат. В итоге Меринг, все это время дрожавший с головы до ног, был спасен. Полицейские покинули помещение, объяснив, что указ об аресте исходил от правительства Виши.

Ну, и очередной удар ожидал Фрая, когда его ознакомили с вечерним выпуском газеты Нью Йорк Таймс от 5 октября 1940 года. С похолодевшим сердцем Фрай пробежал заголовки:

БЕГСТВО ЛИОНА ФЕЙХТВАНГЕРА

Американцы похитили его, нарядили в женскую одежду, дабы избежать нацистов

РАСКРЫТА ДРАМАТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

Фейхтвангер подробно рассказал журналисту о всех перипетиях своего освобождения. И об американских друзьях (слава Богу, не упоминая имен) и о проводнике через Пиренеи и прочее. То же повторилось и на встрече с представителями Унитарной церкви, о чем поведала 17 октября 1940 года газета Бостон Геральд. А рассказчик он был великолепный! Вполне можно представить, что испытывал Вариан при чтении текста статьи. Все это время он всячески пытался доказать представителям как американского консульства в Виши, так и местным властям свое неуклонное стремление придерживаться легальных методов деятельности. Этот инцидент в немалой степени способствовал ухудшению отношений Фрая с ЧКС и местной полицией. А Бингэму болтовня Фейхтвангера стоила места поста вице-консула в Марселе.

Фрай и его небольшая команда проявляли чудеса изобретательности в решении регулярно возникающих проблем. На одних чехословацких паспортах далеко не уедешь – частое их использование могло вызвать подозрение. Бимиш раздобыл польские и литовские паспорта в до сих пор существующих консульствах этих стран. Кому-то пришла идея использовать демобилизационные удостоверения. По условиям перемирия французская армия приступила к расформированию своих войск. Солдатам, уроженцам стран Магриба, выдавали соответствующий документ, благодаря которому они могли отправляться домой специальным пароходом через Средиземное море, в Алжир, Оран или Касабланку. Один из французских офицеров согласился продавать пустые бланки по 200 франков за каждый (примерно $5). Вместе с удостоверением покупатель получал всю информацию о полке, включая имена командиров, места дислокации и прочее. Если беженец владел французским, то выучив должным образом все данные и обзаведясь военным обмундированием, мог спокойно отправляться в Северную Африку как бывший алжирец или тунисец.

В сопутствующем первым месяцам вишистского правления беспорядке, легко было попасться в сети ловких проходимцев, а то и вражеских агентов. Вились они и вокруг Центра. В одном случае подозрительный австрийский беженец предлагал любого сорта удостоверения вплоть до выездных виз. Фраю никак не удавалось избавиться от назойливого продавца, пока однажды застав его в своем офисе за машинкой Лены Фишман, он не выбросил его вон.

Другой делец, Фредерик Драш[25], предложил датские и голландские паспорта. Ими его, якобы, снабжал один генерал из разведывательного департамента. Демонстрируя образцы, Драш с помощью печатей, шлифовальной бумаги и прочей премудрости, в течение получаса превращал новенькие паспорта в настоящие, заполненные информацией на предъявителя. Вариан отказался иметь с ним дело. Уж больно дорого стоила «продукция», да и слухи ходили о подозрительных связях ловкого продавца с французскими разведывательными органами. Драш, прежде подвизавшийся в немецком социалистическом движении, считался тогда провокатором и в 1923 году оказался во Франции. Там он работал в нескольких еженедельниках, а в войну начал сотрудничать с французской разведкой. Все, знавшие Драша, рекомендовали держаться от него подальше. Впрочем, в трудную минуту Бимиш на свой риск и страх приобрел несколько датских паспортов у Драша, и с ними люди беспрепятственно пересекли границу.

Хотя от прямых услуг Драша в Центре отказались, в какой-то момент Фрай рискнул. Однажды к нему обратился молодой человек с просьбой помочь выбраться из Франции из-за грозящей ему опасности. «Почему вы так думаете» – спросил Вариан. «Я был известным антифашистом – карикатуристом в Вене, а после аншлюса продолжил свою деятельность в Париже. Думаю, я – в чёрном списке у гестаповцев» – ответил художник и в качестве доказательства своих способностей набросал карикатуру на самого Фрая и сотрудников. Вот тут-то Вариана и осенило. Несколько уроков у Драша хватило, чтобы карикатурист Вильгельм Фрейер (он взял себе псевдоним Билл Спира) превратился в первоклассного специалиста по подделке документов. Например, Билл покупал в киоске пустые бланки удостоверений личности, заполнял их фиктивными именами (обычно происхождением из Эльзаса). Оставалось поставить поддельную печать и подпись. Нечто подобное проделывал он и с паспортами. Билл выполнял заказы и Фрая и Драша. Дважды в неделю Спира отправлялся к Драшу, отдавал сделанную работу и получал новое задание. Кому предназначались «готовые» документы, он не знал. Вариан не только послал запрос в Комитет с ходатайством о визе для Спира и его невесты, но и платил ему за каждую подделку 25 франков. К несчастью, Билла арестовали в ноябре. Арестовавшие его полицейские шпики были приятелями Драша[26]. Фрай нанял адвокатов и в марте Билла освободили из тюрьмы, но правительство Виши интернировало его в Ле Верне, откуда депортировало в концентрационный лагерь, расположенный на территории Германии.

Пришлось решать весьма щекотливую финансовую проблему. Получать деньги напрямую, используя официальный курс, означало попросту дать себя ограбить. Но существовал черный рынок и там курс обмена намного превышал официальный. Операции на черном рынке сами по себе нарушали принятые законы. Если бы Фрай ограничивался только разрешенными процедурами, как-то покупка билетов для выезжающих, оплата виз, питания и пр., то серьезных последствий в случае конфликта с полицией можно было бы избежать. Стоило, однако, дать себя поймать на использовании денег для подпольных операций, как создавался прецедент – финансирование американской стороной противоправных действий.

Когда иссякли (довольно быстро), деньги, привезенные из Нью-Йорка, предприимчивый Бимиш связался с подпольным миром Марселя и разрешил эту проблему на долгие месяцы. Он познакомился (через свою подругу в американском консульстве) с корсиканским бизнесменом, а тот представил его некоему Жаку[27], владельцу бара-ресторана Семь маленьких грешников. Известен был ресторан и под другим именем – Дорадо. Хотя Жак вечно торчал в своем заведении, пил газированную воду, обозревая посетителей, он являл собой ведущую фигуру в одной из влиятельных корсиканских банд. Через него Бимиш познакомился с Курилло, представившегося бывшим землевладельцем из России. Добытые сведения внушали доверие к Курилло, и Бимиш заключил с ним и Жаком сделку. Курилло находил клиентов, желавших вывести валюту в США. Бимиш получал деньги здесь, а клиенты Курилло – аналогичную сумму в Америке от ЧКС, за вычетом процентов от сделки, которые делились между Жаком, Курилло и Бимишем. Жалоб на такие операции не поступало. «Вряд ли стоит добавлять – комментировал Фрай – что свои комиссионные Бимиш сдавал в Центр». Но всяким делишкам подобного рода приходит конец, в чем впоследствии с горечью пришлось убедиться.

Руководство ЧКС вряд ли одобряло методы Фрая, но он определенное время об этом и не задумывался. Как не обращал он внимания на требования секретаря Комитета, Милдред Адамс, вернуться домой. Видимо, туда по дипломатическим каналам уже дошли первые жалобы французской полиции, недовольной деятельностью Фрая. Но перед ним были живые люди, чудом вырвавшиеся из лагерей интернирования и избежавшие лап гестапо – речь шла об их спасении и колебаний у гуманиста Фрая не было.

А в «списочниках» оставалось еще много невычеркнутых фамилий – Меринг в отеле, супруги Бернгард, укрытые в maison de passe[28], крупные деятели германской социалистической партии, да еще четверка заключенных в лагере Ле Верне, на освобождении и переправке которых в Америку особенно настаивал Поль Хейген.

Квартет Хейгена и неотразимая мадмуазель Голд

Судьба Франца Воглера, Зигфрида Пфеффера, Ганса Титтеля и Фрица Ламма, соратников Пола Хейгена по участию в движении Новое Начало, явилась фактически первопричиной создания Комитета. Хейген добился для всей четвертки американских виз, теперь их обладателей предстояло срочно вытащить из концлагеря Ле Верне. Все попытки освободить заключенных официальным путем – прошения коменданту лагеря, ходатайства и просьбы Консульства – не увенчались успехом. Оставались два варианта – побег или… женские чары. Побег исключался, лагерь усиленно охраняли, а вот женское обаяние… Им в полной мере (и даже чуточку больше) обладала Мэри Джейн Голд.

Мэри Джейн Голд, тридцатилетняя американка, дочь богатых родителей, проводила предвоенные годы во Франции, наслаждаясь ночной жизнью в кругу многочисленных поклонников. К ней больше всего подходил бы не очень-то литературный эпитет «разбитная». Получив права на вождение самолета, она приобрела моноплан и облетела всю Европу, останавливаясь в шикарных отелях и знатных домах. Но всегда своим домашним очагом считала скромную семью Бенедит в Париже, с которой сдружилась еще со времен учебы в Сорбонне – у них она снимала комнату и столовалась.

Началась война. Мэри Джейн подарила самолет французскому правительству и собиралась вернуться в США. Но влюбившись, решила остаться. Вместе с семьей Бенедит она появилась в Марселе, где скрывался ее любовник, дезертировавший из Иностранного легиона. По дороге, в Тулузе, она познакомилась и подружилась с Мириам Давенпорт и Шарлем Вольфом.

Мэри Джейн немного знала, чем занимался Центр. Любившая риск и опасность, девушка хотела окунуться в атмосферу таинственности и ответственности. До сих пор ей поручали мелкие дела, главным образом, интервью с посетителями. Она всегда стремилась совершить нечто важное, хотела взглянуть на лица тех людей, которым сообщали, что их период ожидания и затворничества закончился и завтра их поведут навстречу свободе. Но ответственная нелегальная деятельность от нее тщательно скрывалась. Теперь вот Мириам заговорила о чем-то серьезном.

В кафе за коньяком встретились трое – Бимиш, Мириам и Мэри Джейн. «Берлин – пояснил Бимиш – усиливает давление на Петэна с целью предпринять решительные шаги по задержанию антифашистов, евреев и голлистов». А в лагере Ле Верне содержатся четыре иностранца, на первоочередном освобождении которых настаивает Комитет. Побег из лагеря невозможен – тройной ряд колючей проволоки и усиленная по сравнению с другими лагерями охрана. Далее между Бимишем и Мэри Джейн произошел примерно такой диалог:

– Для чего мне все это рассказывают.

– Потому что мы хотим послать тебя в Ле Верне и убедить коменданта лагеря разрешить всем четырем посетить Марсель.

– Меня?! О, нет, не имею ни малейшего представления, как это сделать. И почему нельзя послать другого? Мириам, например.?

– Потому – Бимиш наклонился над столиком и посмотрел прямо в глаза девушке – что твоему лицу всякий и всему поверит.

– Что особенного в моем лице?

– Мэри Джейн, у тебя самое невинное лицо, когда-либо мною виденное.

И заключил: «Ты – наш наилучший шанс. Ils jouent leurs tetes[29]. Эти звери ни переднем не остановятся». Упоминая «невинное» лицо, Бимиш лукавил, вероятно, имея в виду нечто другое, н не прогадал – Мэри Джейн согласилась.

Бимиш объяснил план. Девушка должна представиться подругой жен заключенных и якобы именно к ней обратились несчастные женщины с просьбой переговорить с комендантом лагеря. Предполагалось упросить коменданта отпустить их только на время и под охраной для получения виз. Когда четверка появится в Марселе, заключенным помогут улизнуть от охраны и спрятаться в укромном месте, а дальше – переправиться на свободу.

Как всякого агента, девушку тщательно проинструктировали. Давенпорт помогла подготовиться, даже посоветовала шикарно одеться (от модного тогда кутюрье Робера Пигё).

Продумали все до мелочей, бриллиантовое ожерелье и перстень украшали Мэри, не забыли и Шанель № 5. Собрав чемоданчик с вещами и набросив пальто, скрыв на время свой парижский шик, посланница отправилась поездом в Тулузу, а оттуда – в лагерь.

Впоследствии Мэри Джейн писала, что никто не требовал от нее идти при необходимости на «крайнюю меру» – провести ночь с комендантом. Так это или не так, но сама Мэри, обдумывая в поезде могущую сложиться ситуацию, задала себе вопрос: «Если я отправлюсь с ним в постель, какова гарантия, что он их отпустит?».

Мадмуазель Голд оправдала свою фамилию, оказалась воистину золотой женщиной. Встретившись с комендантом лагеря, она спустя некоторое время вернулась со всей четверкой и двумя охранниками. По договоренности заключенные получат американские визы и возвратятся в лагерь в ожидании официального освобождения.

Если верить Мери Джейн, дело обошлось сравнительно просто. Осторожная и неторопливая беседа с комендантом в кабинете один на один, нога на ногу, поигрывание бриллиантами, расстегнутые две пуговички на блузке, запах шанель и намеки («не угостите ли сигаретой») сделали свое дело. Услуга за услугу: квартет отпустят, а взамен Мэри Джейн проведет с ним вечер в ресторане. Но на рандеву явилась только она сама. На следующее утро расстроенный комендант объяснил встревоженной девушке, что вечером нагрянули гестаповцы и ему пришлось ужинать с ними. «Куда как неравноценная замена!» – вздыхал комендант. Но свое обещание выполнил.

С тех пор Мэри Джейн Голд числилась в числе добровольных сотрудников Центра. Она обладала добрым сердцем и активно помогала, нередко материально, передавая безвозмездно крупные денежные суммы. Позднее Фрай признавался, что девушку следовало теснее привлекать к работе в Центре – это оказалось бы полезно как с административной, так и финансовой точки зрения.

Все четверо получили визы благодаря усилиям американского вице-консула, но в этот момент границу с Испанией закрыли. Отправлять же их обратно в лагерь означало посылать на верную смерть.

Обратились к прежней идее – море оставалось единственной возможностью. По сведениям Бимиша, несколько французов-голлистов, собиравшихся бежать из вишистской Франции на Гибралтар, купили яхту Булэн. К французам присоединились два бельгийских офицера и двое поляков. Бывший владелец подрядился быть шкипером. Решение продать яхту в обход существующего запрета владелец объяснил делом чести каждого француза противодействовать вишистскому режиму. После переговоров шкипер согласился добавить еще четверых пассажиров за цену, которая вряд ли способствовала росту престижа страны, но зато существенно повышала его собственную финансовую независимость.

Морское путешествие на расстояние около тысячи километров на переполненной яхте – занятие не из легких. Необходимо было заручиться согласием освобожденных и выработать дальнейшие их шаги, доберись они до Гибралтара. Для инструктажа и уговаривания выбрали бордель – самое, по мнению Фрая, безопасное место. Сопровождавших охранников ублажили деньгами на развлечения, чему те очень обрадовались.

Фрай и Бимиш обрисовали ситуацию. Через некоторое время Бимиш, чтобы не вызывать подозрение у вертевшихся рядом девиц, со словами «ладно, пожертвую собой», отправился с одной из них наверх. Когда он вернулся, все было оговорено: беглецы решили довериться морю, а не режиму Петэна.

В ночь, когда яхта отправилась в плавание, охранники забавлялись в ночном заведении. К их пробуждению беглецы должны были быть вне досягаемости. Яхта проплыла всю ночь и весь день, но к вечеру следующего дня попала в шторм. Насос сломался, судно стало заливать, некоторые пассажиры заболели морской болезнью. Утром шторм стих, но многие обессиленные путешественники решили повернуть назад; политические же протестовали и настаивали на продолжении плавания. Увы, большинство взяло верх, а патриотическая «гордость» шкипера улетучилась. Он повернул назад и в районе Марселя 8 октября 1940 года несчастных подобрал французский минный тральщик, доставивший свой «улов» в полицию. Полицейский рапорт упоминает среди задержанных шестерых военных польской армии и немцев – Франсуа Воглера, Ганса Титтеля, Бедриха Ламма и Зигфрида Пфеффера. Четверку заковали в цепи и под усиленной охраной препроводили в тюрьму.

Фрай нанял команду юристов. Состоялся суд и беглецов присудили к месячному заключению. Учитывая, что они три месяца до суда находились под арестом и имели американские визы, их вообще выпустили на свободу. Но администрация Виши своим решением вернула беглецов в Ле Верне[30].

И еще одну попытку использовать морской путь для спасения беженцев, но уже другой группы, предпринял Фрай и его товарищи – на сей раз для Клауса Дорна, четы Бернгард и Вальтера Меринга. Всех их разыскивала комиссия Кундта и ситуация требовала немедленных действий.

Помочь молодому немецкому католику Клаусу Дорну просил Верфель. Клаус, главный редактор католической антифашистской газеты, бежал из Германии в Австрию – перебрался вплавь через Мораву. Во Франции его мобилизовали на военную службу в рабочие бригады. Фрай получив от него звонок, встретился с ним в привокзальном ресторане, когда тот переезжал их одного лагеря в другой. Дорн рассказал о появлении в их лагере пресловутой комиссии. Комендант лагеря, симпатизировавший голлистам, убрал его фамилию из списка, тем самым, по глубокому убеждению Дорна, спас его пока от гестапо.

Фрай незаметно вывел Клауса и его друга из вокзала и укрыл в одном из отелей. Друга отправили в Касабланку по демобилизационному документу, а Клаусу оформили чешский паспорт в ожидании визы в США. Несколько организаций и лиц, в том числе и Альма Малер, ходатайствовали о предоставлении ему права на въезд в страну.

Георг Бернгард был видным деятелем германской социал-демократии, известным журналистом, главным редактором газеты Воссише Цайтунг и активным членом многих еврейских организаций. В справочнике Майера, опубликованном в Германии в 1936 году, его имя упоминалось в следующем контексте: «Бернгард, Георг, еврей, эмигрант, оказывал политически разрушительное влияние; выслан из Германии в 1933 году». Переехав в Париж, Бернгард редактировал газету, оппозиционную гитлеровскому режиму. Ничего удивительного, что нацистские службы охотились за ним.

Изучению подверглись всевозможные морские маршруты и порты, но найти соответствующую яхту или ботик не удавалось. Соответствующую – значило, что лодка или яхта может просто-напросто перемещаться, а не представлять из себя вросшую за двадцать лет в песок посудину.

В своих поисках Фраю удалось скооперироваться с британскими пленными и итальянскими революционерами. Болл нашел рыболовецкий траулер, за который запросили астрономическую сумму в 225 тысяч франков. Сумму эту требовалось выплатить наперед. Нельзя сказать, что у Фрая не существовало сомнений по поводу сделки и некоторых ее участников, но траулер выглядел вполне прилично и, что самое главное, имел разрешение на выход из порта в любое время. Деньги собрали, подготовили группу, около 75 человек – 60 британских солдат, 15 немцев и итальянцев. Каждому следовало придти в условное место – сарай за маяком, со своей едой и водой на 4 дня – предполагаемый срок путешествия в Гибралтар. Отплытие наметили на воскресенье в ночь. По совету Бимиша Фрай уехал в Тараскон, чтобы отвести от себя подозрение на случай провала экспедиции. «По возвращению в Марсель – писал Фрай – я ожидал, что меня встретит бригада из Службы национальной безопасности». Но кругом царила тишина. Фрай отправился в отель переодеться, но вскоре послышался стук в дверь. На пороге возник Меринг с печальным известием и таким видом, будто пришел его смертный час. И лишь от Бимиша он узнал подробности. Все отплывающие собрались, как и договорились. А на встрече в баре капитан траулера заявил, что его владелец требует деньги вперед. Британский эмиссар по фамилии Фитч, участвовавший в операции и отвечавший за отправку пленных англичан, отказывался отдавать деньги до тех пор, пока все люди не будут на борту траулера. И при этом, Фитч предусмотрительно разделил британский фонд на мелкие суммы между своими солдатами, дабы при ограблении одного человека, не пропала бы вся сумма. Но Болл и представитель итальянцев уговорили Фитча. Получив деньги, капитан отправился «покупать» траулер и исчез.

Попытки найти злосчастного капитана оказались бесполезными. Британцы, впрочем, поймали несколько членов из его банды, заперли и пытались «выбить» нужные сведения. Один из допрашиваемых не выдержал и выбросил записку в окно. Пришла полиция и дело закончилось судом. А капитана и деньги так и не нашли.

Исчез после этого и Болл. Странно, что ни Фрай, ни другие участники и свидетели событий 1940–1945 годов во Франции совершенно не упоминают о его дальнейшей судьбе.

Зарождение Ф-маршрута. Отто Мейерхоф и Вальтер Беньямин

В начале ноября 1940 года ситуация на границах в очередной раз изменилась. Испанские и португальские власти несколько облегчили прохождение контрольно-пропускных пунктов. Зато усилился контроль при пересечении французской границы. Железнодорожная станция в Сербере и сама приграничная зона охранялись теперь жандармами, не склонными к компромиссам.

Успешные операции по переправке Верфеля, Манна, Фейхтвангера и др. вдохновили Фрая, но уделять внимание в таком объеме каждому он, конечно, был не в состоянии. И не в степени «важности» той или иной персоны, а во все возрастающем количестве клиентов Центра гнездилась трудность.

Несмотря на сложности, связанные с пешим переходом через франко-испанскую границу, путь этот почти на полгода оставался единственным выходом для многих, страждущих спастись. Главное – выбраться из Франции, а там, с визами или нет, можно попытаться либо осесть временно в стране транзита, либо выбраться с континента вообще.

У Фрая возникла мысль наладить надежный пешеходный маршрут через горы с перевалочной базой вблизи границы и постоянным контингентом проводников. По его замыслу проводникам надлежало поселиться в пограничной зоне, внимательно изучить район перехода, познакомиться с местной жизнью, местными жителями, обычаями, т. е. создать самую настоящую подпольную дорогу к свободе.

Как часто случается в жизни, стечение обстоятельств и судеб довольно быстро помогло реализовать замысел.

В отеле вместе с Варианом проживал с семьей биохимик Отто Мейерхоф, лауреат Нобелевской премии (1922 год). И он, и его жена в процессе ассимиляции перешли из иудейства в лютеранство и крестили детей. Не помогло. У нобелевского лауреата гестапо отобрало паспорт, но Отто Мейерхоф каким-то образом заполучил его обратно и вместе с семьей бежал в Швейцарию, а оттуда – в Париж, где ему предоставили должность заведующего исследовательской лабораторией в Институте физико-химической биологии (Институт Ротшильда). В 1940 году пришел черед двигаться снова и он оказался в Марселе. Получив отказ в выездной визе, профессор обратился к президенту Марсельской академии наук с просьбой предоставить ему работу в биологической лаборатории в Баньюле. Там, в приграничном городке он намеревался осмотреться, изучить обстановку и в подходящее время пересечь границу. Но в первую очередь профессор намеревался спасти сына Вальтера, которому раздобыли фальшивые демобилизационные документы. Сыну уже исполнилось 18 лет и просьбу таких на выезд даже не рассматривали, их мобилизовывали в рабочие бригады.

Фрай дал имя таможенника, который должен был пропустить сына. Но таможенник, узнав, что имеет дело с нобелевским лауреатом и опасаясь возможной огласки, отказался помочь.

И ученый повторно обратился в Центр.

Первого его посланца, однако, семейство Мейерхофа отвергло, заподозрив в нем агента французской тайной полиции.

Спустя несколько дней в дом постучали – на пороге стояла пара немецких эмигрантов, намеревавшихся пересечь границу. Лиза и Ганс Фиттко – так они назвались – согласились оказать услугу и захватить с собой всю семью. По словам Вальтера, родители скептически отнеслись к их предложению. Но если они сами еще могли надеяться на получение выездных виз, то сыну никак медлить нельзя было, его транзитные визы истекали через несколько дней. Они согласились отпустить его.

6 сентября 1940 года (Вальтер хорошо запомнил дату, даже день недели – четверг), в полдень, когда французские пограничники обычно обедали[31], он и Фиттко отправились к границе. Через плечо у каждого болтался небольшой мешочек, в котором лежала фляжка с водой и бутерброды – обычная экипировка местного населения и туристов, собравшихся в поход по местным красотам.

Не останавливаясь, путники преодолевали холм за холмом, ожидая за каждым из них границы с Испанией.

Внезапно из-за леса показались два французских жандарма. Никакие объяснения и мольбы не помогли. Всю троицу препроводили в полицейский участок, где они и ночевали. На следующий день им предстоял суд в Перпиньяне за попытку несанкционированного перехода границы, но перед отправлением (дело происходило опять в полдень!) их завели перекусить в местный ресторанчик. В полуденную жару и охранники и задержанные заняли столики на улице. В этот момент Вальтер заметил того самого таможенника, который первоначально отказался им помочь. Вальтер воспользовался туалетной бумагой, которую всегда носил с собой для записок. Наскоро изложив ситуацию, он просил передать эту новость родителям. На суде Вальтер, увидев их, понял, что послание добралось до цели. Родители приняли меры: в конце концов, ведь Отто Мейерхоф официально работал в местной лаборатории и прогулка сына с гостями вполне объяснима. Мэр города Азема ходатайствовал за своего знаменитого жителя, и судья отпустил всех на свободу.

Позднее именно сам Азема вместе с Боллом перевели через границу Отто Мейерхофа с женой, чьи выездные визы истекли. Мэр с большим удовольствием вспоминал, как переносил на руках жену Нобелевского лауреата в области физиологии и медицины!

А оставшегося Вальтера пристроили на пансион к местной жительнице, мадам Мариль. Ожидая продления своих транзитных виз, Вальтер изучал взятый с собой учебник по механике и периодически помогал по хозяйству супругам Фиттко, окончательно переехавшим в Баньюль. Лишь впоследствии юноша узнал, чем занималась эта пара.

Лиза Фиттко, (в девичестве Экштейн) родилась в Ужгороде, тогдашней Австро-Венгрии. Отец издавал литературно-политический журнал и неудивительно, что вскормленная на такой почве дочь выросла политически активной. А в Берлине, куда семья переехала в начале 20-х годов, Лиза окунулась в нелегальную деятельность молодежной прокоммунистической организации, распространяя листовки и запрещенную газету Красный Флаг. От нацистов девушка бежала в Прагу, где встретилась с соратником по подпольной борьбе, немецким журналистом и рабочим лидером Гансом Фиттко. Они поженились и вместе продолжили свою работу, пока их нелегальное место жительства не выдал информатор. Супругов выслали из Чехословакии в Швейцарию. Там, а затем и в Нидерландах, убежденные борцы с гитлеровским режимом вновь занялись делом своей жизни – переправляли в Германию антинацистскую литературу.

Началась война и их интернировали – Лизу в лагере Гуре, Ганс – в Ньевр

Раздобыв в лагере пустые бланки удостоверений личности, энергичная Лиза оформила фальшивые документы, подделала подпись начальства и с группой женщин (среди них была и Марта Фейхтвангер) устроила побег. Сумел бежать и муж. Воссоединившись, они направились в Марсель. Несомненно, оба числились в списке разыскиваемых гестапо и им угрожала смертельная опасность.

В Марселе Лиза нашла брата и родителей. Все были в сборе, оставалось изыскать пути исчезновения из Франции. Опытные подпольщики собирались прижиться в пограничном городке, разузнать обстановку и пути безопасного пересечения границы. Оставив мужа в Марселе, Лиза предварительно перебралась в Порт Вендре. Там через местных докеров ей удалось связаться с Венсаном Аземой – мэром-социалистом соседнего городка Баньюль-сюр-Мер. Мэр охотно описал ей безопасный путь через границу, известный как «маршрут Лестера». Азема пошел еще дальше и оформил Лизе документы на проживание и продуктовые карточки.

Лиза примелькалась среди местных жителей городка и рабочих на виноградниках, появляясь на прогулках, и меж тем досконально изучая все вокруг и в особенности будущую дорогу за кордон.

Она, однако, даже не успела толком освоить путь и переехать в Баньюль, как 23 сентября 1940 года в дверь ее квартиры в Порт Вендре постучали. Привыкшая к неожиданностям и опасностям в тени последних семи лет полулегальной жизни, она спокойно открыла дверь. В дверях стоял Вальтер Беньямин и еще двое.

Беньямин уже тогда известный философ, писатель и критик, бежал от гитлеровского режима во Францию.

В 1939 году его интернировали в лагере, расположенном на олимпийском стадионе Коломб, а затем перевели другое место, недалеко от городка Ньевр. Там он и познакомился с Гансом Фиттко. Через три месяца Беньямина освободили. В июне 1940 года он бежал в неокупированную зону.

Ганс Фиттко прислал Беньямина к Лизе с просьбой перевести философа через границу. Опасаться Беньямина не надо было – Ганс и Вальтер доверяли друг другу. Бояться следовало физического состояния «старого», по выражению Лизы, пришельца. Измученному Беньямину было тогда всего 48 лет.

Вдобавок Беньямин привел собой Хенни Гурлан с сыном

История перехода необычна.

Накануне, в дневное время, все трое совершили пробный подъем, старясь выглядеть как туристы. Но даже при этом философ не захотел расставаться со своим черным кожаным чемоданчиком, который мог привлечь к ним внимание. Там, с жаром доказывал он, лежит рукопись произведения, которая дороже его самого. Когда добрались до лужайки и собирались вернуться назад, Беньямин наотрез отказался спускаться, утверждая, что назавтра у него не хватит сил повторить восхождение. Уговоры не помогли – ученый остался лежать на лужайке. Рано утром следующего дня, в 4 часа, Лиза и женщина с ребенком, обутые в espadrilles[32], чтобы не поранить ноги, взобрались по каменистым кручам и нашли Беньямина, лежащего на камнях, явно обессиленного.

Беньямин установил темп и ритм передвижения – 10 минут ходьбы, затем отдых. Лиза и юноша помогали нести чемодан, и группа медленно преодолевала скалу за скалой, не произнося ни слова, чтобы их не услышали. На последнем подъеме Беньямина тащили за руки. Но вот они достигли вершины – впереди у подножья виднелся пограничный испанский пункт. Лиза знала: теперь ей надо возвращаться обратно, а ее спутникам – самостоятельно спускаться вниз.

Она двинулась домой в полной уверенности – один из самых знаменитых философов современности был в безопасности.

Не знали супруги Фиттко лишь одного – именно в тот день и только на один день границу по неведомым соображениям закрыли. А как же тогда Беньямин? Увы, протеже Лизы пали жертвой временных ограничений. Все трое были апатридами – их задержали и под охраной отвели в отель около полицейского участка в Порт Бу. Наутро всех собирались вернуть французам – Беньямину и юноше грозил немецкий концлагерь. По рассказу Хенни Гурлан, Беньямин позвал ее ранним утром к себе в комнату и сообщил, что принял смертельную дозу морфина, который всегда носил с собой. Перед смертью он попросил передать коротенькое письмо философу и другу Теодору Адорно, перебравшемуся в США ранее. Произошло это 26 сентября 1940 года. Хенни Гурлан похоронила Беньямина там же в Порт Бу, записку уничтожила, передав ее содержание Адорно устно, по памяти. В конце концов, деньги сделали свое дело, и она вырвалась из Испании. А рукопись бесследно исчезла.

Эту рукопись и захоронение искали многие, но так и не нашли.

В Марселе, когда Беньямин в последний раз виделся со своими друзьями еще по Парижу, Ханной Арендт и Генрихом Блюхером, он доверил им коллекцию рукописей, включая его, пожалуй, самую знаменитую работу О концепции истории. Он надеялся, что рукопись эта будет напечатана. Он знал Ханну, знал как талантливейшего, хотя пока не очень известного философа.

Ханна Арендт родилась 14 октября 1906 года в ассимилированной еврейской семье в небольшом городке Линден, под Гановером, Германия. Детство прошло в Кенигсберге, куда семья переехала в 1910 году. Девочка интересовалась серьезной литературой, включая немецкую классику и философию, росла общительной и здоровой. Уже в старших классах гимназии она увлеклась Кьеркегором, а в 16-летнем возрасте прочла Психологию Мировоззрения Карла Ясперса. В 1924 году Арендт поступила в университет в городе Марбурге и полагала, что нашла то, что искала – ведь философию преподавал не кто иной, как звезда первой величины в философии того времени (да и поныне) Мартин Хайдеггер, ученик Гуссерля. Она мгновенно влюбилась в учителя и началась их короткая секретная любовная связь, о которой никто не знал, пока, уже после Второй мировой войны, не предали гласности их переписку. В то время Хайдеггер был женат, имел двух сыновей и не решился оставить семью. Ханна переехала в Гейдельберг, где и закончила докторскую диссертацию уже под руководством Карла Ясперса.

В 1929 году она выходит замуж за ученого-философа Гюнтера Штерна, помогает ему в работе на получение высшей степени (габилитации), а сама начинает исследовательский проект по германскому романтизму, публикует несколько статей. В 1933 году, как и многие творческие работники еврейского происхождения, супруги Штерн перебираются в Париж (через Прагу и Женеву).

В Париже они вращаются в кругу немецких эмигрантов-интеллектуалов, включая Вальтера Беньямина. Ханна участвует в деятельности еврейских организаций и в их рядах борется с нарождающимся французским фашизмом.

В январе 1940 года после нескольких лет дружбы Арендт вторично вышла замуж, на этот раз за немецкого политического лидера Ханса Блюхера.

5 мая 1940 года, оба были интернированы. Ханна освободилась, воспользовавшись суматохой, охватившей лагерь при наступлении немцев. В отличие от многих других женщин, не знавших куда идти, Ханна направилась в пригород Монтобана, где арендовали квартиру ее знакомые по Парижу. Оттуда она частенько наведывалась в сам город, переполненный новоприбывшими. Многие жители, опасаясь появления немцев, покинули дома и мэр, социалист, разрешил бездомным селиться в освободившихся помещениях. Ханна надеялась встретить мужа или хотя бы получить весточку о нем. И однажды они таки встретились – в бесконечном потоке людей, ищущих родных. Лагерь, где Блюхер находился, при приближении немцев к Парижу эвакуировали, по дороге колонну обстреляли немецкие самолеты, и охранники предпочли разбежаться, оставив заключенных самим заботиться о себе.

Блюхеры, обосновавшись в Монтобане, внимательно следили за развитием событий в относительной безопасности. В октябре 1940 года они начали процесс получения виз в США. В этом им оказал помощь первый муж Арендт, Гюнтер Штерн, выехавший в Америку несколькими годами ранее. Оформление всех бумаг шло через Американский Центр и ХИ АС.

С огромной осторожностью и риском для жизни наезжали Ханна и Ганс в Марсель для оформления документов. Они знали, что случилось с Беньямином, знали, что Гильфердинг и Брейтшейд находятся под домашним арестом.

С помощью ЧКС, оформившего все нужные документы, Арендт с мужем в январе покинули Францию и добрались до Португалии, где ожидали следующего рейса около 3-х месяцев.

Когда Ханна пересекла границу, она попыталась найти могилу друга и учителя. Но напрасно. Прекрасное место расположения кладбища, фантастический вид местности! И может потому не смогла Арендт найти могилу, что похоронили философа-еврея на католическом кладбище, о чем свидетельствует расписка за «пять лет аренды ниши на католическом кладбище этого города для захоронения тела, имя которого Senor Benjamin Walter». Вальтер Беньямин превратился в Беньямина Вальтера!

Ни тела, ни рукописи![33]

В Америке Ханна Арендт опубликовала ряд работ по политической философии и выдвинулась в ряд самых заметных философов второй половины XX века. Вплоть до конца своей жизни она занимала ряд академических позиций в ведущих университетах США.

После истории с Беньямином Фрай с Бимишем предложили супругам Фиттко, зная об их антифашистском прошлом, поработать проводниками.

Ганс сообщил жене, что два американца желают с ними побеседовать. Американцы, сотрудники Чрезвычайного Комитета Спасения, уже помогли многим из движения Новое Начало и хотят их привлечь к своей деятельности. Встреча состоялась в небольшом бистро. С Фраем и Боном приехал Бимиш.

Зная, что Лиза перевела Беньямина, Фрай просил помочь и Центру. Но разговор не клеился. «Мы [Лиза с Гансом] лишь намеревались – вспоминала она позднее – поделиться информацией с теми, кто захочет воспользоваться маршрутом после нас». Супруги первоначально не проявили никакого интереса к операции по спасению, поскольку вся семья, собрав необходимые документы, готова была вот-вот двинуться на восток – к тому обязывали сроки приобретенных китайских виз.

Фрай понимал их желание уехать как можно быстрее, но попытался объяснить свою идею и добиться согласия на ее реализацию. «Надо создать постоянную, хорошо налаженную систему пересечения границы под руководством опытных проводников – убеждал он собеседников – Знание дороги недостаточно, на границе нужен постоянно свой человек, знакомый со всеми перипетиями перехода и самой свежей информацией о положении в пограничной зоне».

Не согласятся ли Фиттко участвовать в этой операции? Лиза и Ганс колебались. В какой-то момент им, всегда настороженным, элегантный и наивный американец показался подозрительным. Ему-то ведь ничего не угрожало! Но Бимиш, дождавшись, когда бистро опустело, объяснил, перейдя на немецкий язык, что его шефу можно доверять. Во время разговора Фрай допустил оплошность, неосторожно упомянув о денежном вознаграждении. Ганс отреагировал немедленно: «Понимаете ли вы, что помощь в нелегальном переходе границы людям призывного возраста тянет ныне на смертный приговор? А вы предлагаете нам деньги. Вы и в самом деле должно быть сошли с ума. Знаете ли вы, кто такие антифашисты? Известно ли Вам слово Uberzeugung?[34]»

«Постойте – вмешался Бимиш – Он не знает вас, едва ли осведомлен о ваших делах. Нельзя от него ожидать, чтобы он понял менталитет людей немецкого Сопротивления».

Фрай извинился, но сомнения у супругов оставались. Должны ли они в который раз жертвовать собой, учитывая, что гестаповцы гонялись за ними? Должны ли они рисковать, когда все почти готово к выезду? Но к лицу ли им, убежденным антифашистам, перекладывать риск операции на другие плечи?

И они согласились. «В последний раз» – записала Лиза в дневнике.

Фрай пообещал полную финансовую поддержку и помощь в получении виз в Америку (что, кстати говоря, было куда заманчивей, чем Китай), когда «пограничный проект» будет выполнен.

В конце концов, обе стороны пришли к соглашению: Фиттко переедут в Баньюль для постоянного проживания и им изготовят французские удостоверения личности; они будут значиться гражданами, переселенными из Эльзаса, куда властям Виши (в случае проверки) доступ был запрещен. Так все и произошло. При наличии новых документов они получили право на небольшое, но регулярное материальное пособие. Мэр Азема без колебаний реквизировал пустующий дом некоего доктора, растворившегося в перипетиях войны, превратив его в Centre d'Hebergement de Banyuls pour les Refugies – Центр приема беженцев в Баньюле.

Потребовалось дополнительное время для акклиматизации на новом месте, детального изучения порядка, привычек и режима работы пограничников, их маршруты. Это оказалось делом несложным, ибо в соседнем Порт Вендре их уже знали. Фиттко познакомились с соседями и в беседах с ними упомянули, что к ним часто приезжают друзья из той же запрещенной зоны.

Жили они недалеко от таможни и даже подружились с семьей одного из таможенников, с которой частенько встречались и вместе пили вино. Полезными оказались и другие знакомства. Владелица гостиницы на городской площади, как раз напротив мэрии, гостеприимная и добрая женщина, закрывала глаза на личность и удостоверения присылаемых гостей. «Наш грек», как называли Фиттко машиниста поезда, брал за свои услуги довольно дорого, многим рисковал, но был надежен. А услуга заключалась в следующем. Местный поезд в Испанию проходил через международный туннель. Оттуда до границы оставалось несколько сот метров. Если в туннеле соскочить с остановившегося поезда, то в темноте легко и безопасно, держась правой стороны (на случай идущего в противоположном направлении локомотива) добраться до Испании.

Нашлись доброжелатели и среди работников таможни. Лиза рассказала, как однажды при переводе целой семьи с детьми их заметила таможенная охрана. Ганс поведал обычную историю о прогулке в окрестностях. Один из охранников, к счастью знакомый, задал несколько вопросов и, как бы между прочим, показал, где испанская граница. А уходя, сказал Францу: «Мы вряд ли бы отличили вас от рабочих, если бы не тот огромный мешок». Глава семейства, рассчитывая на темноту, втайне захватил с собой меховое пальто, хотя его попросили не брать ничего.

Система по обоюдному согласию функционировала следующим образом. Каждый клиент Центра, снабжался фиктивным удостоверением личности и обрывком цветной ленты, на конце которого имелся номер. У Фиттко имелся другой конец ленты с таким же номером. Концы обрывков и номера должны были совпадать. Нелегальная «железная дорога», как ее прозвали, заработала.

Лиза вспоминала:

Мы уходили рано утром до восхода солнца, когда было темно и нежарко. Смешивались с идущими на работу в виноградники крестьянами, чтобы не вызывать особых подозрений. Одевали рабочие одежды и специальную обувь; с собой брать ничего не дозволялось, кроме musette – маленького мешочка с едой.

Фиттко обслуживали политических беженцев всяких религий и убеждений, любого, чьей жизни угрожали нацисты. Они переправляли и британских пленных, в основном пилотов, сбитых над территорией Франции. Британцев отличало завидное здоровье, хладнокровие, молчаливость.

Маленькая, но интересная подробность: англичане были, как правило, на голову выше других в округе и им приходилось при ходьбе нагибаться, чтобы не выделяться среди местных жителей.

Фиттко закончили свою работу в конце марта 1941 года, когда вышел указ Виши о выселении всех «иностранцев» из пограничных областей. Фрай считает, что супруги перевели через границу около 100 человек. И за исключением Беньямина, никто не был арестован.

До оформления виз на выезд Лиза и Ганс проживали незаметно в маленьком городке Касси и эмигрировали на Кубу в ноябре 1941 года. Переезд в США произошел позже.

А заботу о Вальтере и его документах сначала взял на себя помощник Вариана, Морис Верцеану, тот самый «агент французской секретной полиции», которого первоначально семейство Мейерхоф выставило за дверь. До получения всех необходимых документов Вальтер жил в Баньюле, а перед самым отбытием Фрай поместил его на вилле Эр Бель. Одновременно Вальтер стал работать как помощник Чарльза Джоя в его небольшом марсельском офисе Унитарной церкви. Джой и перевез Вальтера через границу с Испанией, как своего секретаря, правда, предварительно сунув 40 долларов таможеннику в Порт Бу.

В конце апреля 1941 года Вальтер отправился в Америку, где его настигло письмо от соседки в Баньюле с известием, что за ним приходило гестапо.

Из письма Вальтера Мейерхофа Фраю, посланного из Лиссабона 28 апреля 1941 года:

Дорогой Мистер Фрай

Прежде чем покинуть через два дня континент я хотел бы послать вам небольшую весточку с благодарностью за огромную помощь и доброту, постоянно выказываемую мне. Все, в конце концов, оказалось в порядке и я убежден, что вы были далеко не последним человеком, способствовавшим моей удаче.

Спустя полвека, после выхода на пенсию в 1992 году, профессор физики Станфордского университета Вальтер Мейерхоф в память о человеке, спасшем ему жизнь, создал короткометражный фильм Задание: Спасти, начитанный известной американской актрисой Мерилл Стрип. 35 тысяч копий фильма создатели распространили по школам.

Вальтер Мейерхоф скончался 27 мая 2006 года в возрасте 84 лет.

Центр говорит по-французски

К зиме 1940–1941 вишистские власти надумали «трудоустроить» всех иностранцев. Очередное заимствование из гитлеровской практики заключалось в следующем. Иностранцев (кого удавалось поймать) в возрасте от 18 до 55 лет организовывали в отряды принудительного труда. Их распределяли по различным работодателям. Труд не оплачивался, но в порядке компенсации семьи получали некоторое пособие. В тот же период Франция, продолжая следовать по стопам Гитлера, приняла первые антиеврейские законы. Кроме запрета на работу в различных областях, полиция получила право арестовывать всех евреев-иностранцев и помещать их в концлагеря или ссылать в маленькие городки под домашний арест. Акцию по задержанию дозволялось проводить даже местной префектуре.

Нововведения не прошли мимо внимания Фрая. Кольцо вокруг несчастных беженцев сжималось, условия их спасения усложнялись. К тому же Франк Бон уехав, оставил своих протеже на попечение Вариана. Свой фонд он потратил в результате аферы с яхтой Булэн, и Фраю пришлось просить дополнительные финансовые ресурсы.

Оставшись один, Вариан предпринял более энергичные шаги для реорганизации работы Центра.

Прежде всего, он привлек к работе новых сотрудников, тем более, что Франци, Лена и несколько других помощников в самое ближайшее время собирались уезжать..

Первой появилась Анна Грусс, невысокая, добросердечная женщина, прилежная, с огромным рвением к работе. Следом к Центру

присоединились Даниэль (Данни) Бенедит, и Жан Жемален, его друг по оружию.

Жана рекомендовала Мириам Давенпорт. Светловолосый, голубоглазый эльзасец из Страсбурга, химик по образованию, прекрасно говорил на английском и немецком языках. Жан, отчаянный голлист и католик, сражался под Дюнкерком, был с почетом демобилизован. Обязанности интервьюера не очень привлекали его, но вскоре ему стали поручать и более ответственные задания.

Мэри Джейн уговорила нанять на работу Даниеля (Данни) Бенедита. Данни, окончив Сорбонну со степенью бакалавра философии, служил в префектуре полиции города Парижа, занимая должность по делам беженцев. От службы в армии это не спасло. В начале августа 1940 года он освободился и в поисках семьи отправился в семейное владение в городке Лангедок, но, увы, никого там не нашел. Добрую весть ему принесло письмо Мэри Джейн: его жена Теодора и сын Пьер живы и здоровы. Зная Данни как убежденного социалиста, она звала его с семьей в Марсель, обещая работу на ниве борьбы с фашизмом. Мэри сообщила о неведомой ему организации по оказанию помощи беженцам и намекнула, что обладает там некоторым влиянием.

Вначале Фрай и слышать не хотел о Бенедите. Нужен был ему бывший работник префектуры! «У меня и так достаточно неприятностей с полицейскими! Не хватает еще, чтобы я посадил его в свой офис!» – воскликнул Фрай.

Тем не менее, после нескольких дней уговоров Вариан сдался. Он сумел признать необычайную ценность человека, обладавшего исключительными знаниями в области французского законодательства и работы префектуры. Немалую роль сыграла и рекомендация Мэри Джейн. 22 октября Вариан пригласил Бенедита на собеседование и объяснил ему функции Центра, предупредив, что полиция не испытывает приязни к нему; не очень дружелюбно относится к деятельности Центра и консульство США. Потому работа может оказаться очень кратковременной, даже меньше месяца.

Выбора у Данни не было, и он согласился. Нашлось занятие и его жене Теодоре (Тео), англичанке по рождению, работавшей прежде в компании IBM. Тео обладала сильным характером и терпением, чего не всегда хватало ее мужу. Обязанности личного секретаря (или вроде того) она восприняла с благодарностью.

Данни пришелся по душе Вариану и постепенно стал не только его правой рукой, но и самым близким другом.

Спустя несколько недель новым сотрудником Центра стал Марсель Шаминад. Пятидесятилетний, лысеющий сын композитора Морица Мошковского, Шаминад представлял собой резкий контраст своим, более молодым коллегам. После Первой мировой войны он дослужился до должности консула в Министерстве иностранных дел. Консерватор, католик, он по уверению Меринга, не был фашистом. В равной степени он не принимал антисемитизм и тоталитаризм Виши, социализм и республиканские принципы равноправия.

Несмотря на явное неодобрение со стороны Бимиша и других сотрудников, Фрай решил воспользоваться услугами Шаминада, рассчитывая с его помощью достучаться до тех дверей, которые так или иначе были закрыты для него. Шаминад виделся ему своего рода «министром иностранных дел», на чьи знакомства и связи в правительственных кругах можно было рассчитывать.

Поскольку Лена отбыла в Испанию, ее обязанности передали Анне Грусс. По уверению Вариана, Анна так и не знала до конца его пребывания в Марселе обо всех аспектах деятельности Центра.

Ну и, наконец, в штате появился свой доктор – Марсель Верцеану, по кличке «Морис», выходец из Румынии. Он учился в Италии и Франции, получил диплом врача и вернулся в 1937 в Румынию работать вместе с отцом, тоже врачом. Его активная антифашистская позиция привела к нападкам со стороны местной фашистской организации Желез/-шя Охрана, и он вынужден был иммигрировать во Францию. После коллапса Франции и увольнения из армии он перебрался в Марсель. Идея иметь своего доктора привлекала всю группу, но работы ему было немного, и вскоре Морис переключился на секретные операции.

Увеличение числа сотрудников неизбежно вело к большей вероятности утечки информации. Вариан решил тайные операции доверить лишь несколькими людям. И ему это удалось. Мэри Джейн вспоминает в своей книге, как однажды в офис приехал Чарльз Джой и перед всем коллективом заявил, что следует избегать нелегальных действий. При этих словах те, кто занимался подобной деятельностью, невинно поглядели друг на друга; для остальных же предостережение Джоя явилось полным откровением.

Постепенно сложилось ядро коллектива, состоявшее из Данни, Жана и Мориса. Тео, разумеется, тоже была в курсе секретных операций, но непосредственно в них не участвовала.

Распределив обязанности между новичками, Вариан смог немного отдохнуть. Хотя пребывание в офисе с утра до глубокого вечера, десятки посетителей и такое же количество писем стали неотвязной частью его жизни, он теперь смог позволить себе воскресные прогулки и велосипедные вылазки на природу. Подружившись с молодым образованным юношей Стефаном Хесселем, он предпринимал вместе с ним путешествия по близлежащим городкам южной Франции, наслаждаясь незабываемыми видами Лазурного берега.

Вспоминая то время, Стефан писал, что помогал Вариану переносить приступы меланхолии и депрессии[35].

Вернувшись из одной такой поездки 22 октября[36], Фрай узнал от Анны Грусс, что в офис приходили с обыском. «Странно, объяснила она – искали какие-то поддельные паспорта». В отсутствие Фрая полиция не решилась вскрывать комнату. После небольшого совещания Вариан с Шаминадом сами отправились в полицейский участок. «Министр» произнес патетическую речь об американце, приехавшем помогать Франции в ее тяжелый период и пр. и пр. И предложил, не откладывая, выполнить предписание. Все тут же отправились на улицу Гриньян, где полицейские провели весьма поверхностный осмотр, уехав ни с чем. Понятное дело – там все прибрали перед приходом полиции.

Укомплектовав штат франкоговорящими сотрудниками, Фрай расширил сферу своих действий. По его указанию Данни отправился обследовать лагеря интернирования. Фрай не забывал, что Комитет вменил ему в обязанность представить отчет по этой проблеме. Одновременно Данни намеревался разыскать заключенных, чьи имена находились в списке, но место пребывания оставалось неизвестным.

Как отмечалось, лагеря эти существовали еще со времен гражданской войны в Испании, когда во Францию хлынул поток испанских беженцев. Даладье добавил туда тысячи «подозрительных»: коммунистов, немецких эмигрантов, и прочих, способных по мнению правительства нарушить социальный порядок и безопасность страны.

С началом перемирия лагеря не исчезли. Правительство эвфемически именовало их «местами, находящимися под наблюдением».

Данни, вооруженный всего лишь удостоверением от Комитета, относительно легко, без препятствий обследовал массу мест заключения. Он разбил их на четыре группы:

• лагеря принудительного труда (les camps de prestataires) для людей призывного возраста;.

• лагеря проживания (hebergement) для бездомных семей и одиночек;

• лагеря сбора (rassemblement) для испанских солдат и гражданских лиц, бежавших из Каталонии;

• лагеря интернирования (internement), такие как Ле Верне, для «нежелательных» персон. Сюда заключали коммунистов и всякого рода политических экстремистов. Условия пребывания здесь были особенно тяжелыми.

• пересыльные лагеря (transit) как, например, Ле Миль, где содержались люди, находившиеся в процессе эмиграции.

Удалось обнаружить место пребывания Петера Прингсхайма, брата жены Томаса Манна и одного из известнейших физиков Европы, критика и историка Пауля Вестхайма и др. В каждом случае Данни выяснял возможности освобождения «списочников».

Посещение лагерей произвело тягостное впечатление на Данни, хотя слухи об ужасной санитарии и скверном питании узников доходили до него и раньше. Он и не представлял себе возможным такое в своей стране, стране «свободы, равенства, братства». Особенно потряс Данни лагерь испанских заключенных, где за колючей проволокой в полуразрушенных бараках содержалось около 20 тысяч человек.

У Фрая возникла дерзкая идея: отправиться в Виши и постараться распространить полученные результаты обследования среди как можно большего числа иностранных представительств. Вместе с Данни, Шаминадом и Леной он отправился в Виши. Шаминад действительно пришелся ко двору, хотя все его знакомые были на уровне подчиненных и проку от них было немного. Там же раздобыли пишущую машинку и Лена печатала копии докладов, которые оставлялись в приемных многих консульств и посольств для передачи своим правительствам.

Министр внутренних дел Пейрутон отказался предоставить аудиенцию группе, отправив их к заместителю по делам концентрационных лагерей Лимузину. Тот утверждал, что власти вполне довольны порядками в лагерях. Настойчивому Вариану все-таки удалось благодаря Шаминаду переговорить с одним из высокопоставленных чиновников. Чиновник, даже не прочитав доклад, уверил посетителей, что единственная возможность добиться освобождения тех или иных узников – обеспечить их выездными визами.

Двухнедельную безрезультатную поездку Фрай назвал «путешествием в ночь».

Фиаско ожидало делегацию и в Американском посольстве. Адмирала Лехи, посла США, невозможно было найти, поверенный в делах был занят, а третий секретарь высказался напрямую: «Мы не можем ничего для вас сделать». И, обращаясь к Вариану: «Вы, кажется, даже не сознаете, что служба безопасности завела на вас досье». Он, правда, обещал помочь, но, когда Фрай прислал ему список заключенных, желавших покинуть Францию, то получил вежливый отказ от другого консульского работника, Мэтью Фримана, написанного в общих словах: «… Посольство не располагает легальными возможностями получать индивидуальные [выездные] визы для многих беженцев, находящихся во Франции… В отдельных случаях мы вступаем в контакт с французским властями… ради тех, кто имеет американские визы».

Не успокоившись, Фрай послал Данни на конференцию в Ним, где собрались представители нескольких десятков организаций, так или иначе вовлеченных в благотворительную деятельность в неоккупированной зоне. По рассказам Данни, никаких серьезных и деловых предложений он не услышал. Основные рекомендации сводились к совету разрешать конфликты в каждом отдельном случае путем переговоров с вишистским руководством. Когда же он сам предложил начать международную компанию в США, дабы привлечь внимание к бесчеловечной политике Франции по отношению к заключенным, лишь единицы приветствовали это предложение. Дональд Лоури, председательствующий на заседании, оборвал дискуссию и сухо заметил: «Сэр, мы здесь не занимаемся политикой».

Такое отстраненность в большой степени объясняется осведомленностью остальных участников о постоянных конфликтах Центра с полицией.

Фрай, хотя и разочарованный результатами поездки на конференцию, одобрил поведение Данни, и с улыбкой заметил: «Эй, Данни, ты дипломат не лучше меня».

Пока Фрай с помощниками сражался в Виши, Марсель покинул Чарльз Фосетт. В Испании его арестовали без видимых причин, поскольку все бумаги у него были в порядке. Лена предположила, что подозрение вызвала его униформа водителя скорой помощи. Арест послужил серьезным поводом для беспокойства, поскольку Чарли начинили секретными бумагами, в том числе и для британцев. Будучи скульптором, он засунул часть бумаг в модели для отливки фигурок и залил их гипсом. Список испанцев-республиканцев, скрывавшихся во Франции и нуждавшихся в визах, упаковали в один из вентилей трубы; он даже выучился играть с «дефектным» инструментом. Содержались послания и в обивке его чемодана. Как вспоминал Фрай, от одной мысли, что содержимое багажа и прочих аксессуаров попадет в руки гестапо, изношенные нервы напрягались до предела.

Но все обошлось, и вскоре от Чарльза пришло письмо. Лишь гораздо позднее всплыли подробности приключений Фосетта. Его допрашивали еще на французской стороне, пытаясь выяснить, откуда берутся деньги у организации и использует ли Центр дипломатическую почту. По всей видимости, ответы удовлетворили французов и Чарли отпустили в Испанию. В Барселоне его опять арестовали и поездом доставили в Биарриц, в оккупированную зону, где он попал в гестапо. Допрос не клеился, поскольку Фосетт не знал немецкого, а в гестапо не знали английского. В один из моментов Фосетта попросили подождать в другой комнате и бравый солдат удачи, долго не раздумывая, вышел, сел на поезд и добрался до Мадрида, а оттуда до Португалии. Все свое добро, а с ним и документы он благополучно довез до Америки.

Вилла Эр Бель и её обитатели

Незадолго до отъезда, Мириам вместе с Мэри Джейн и Тео отправилась в окрестности города в поисках подходящего жилья для четы Бенедит. Жан увязался за ними. Проехав с полчаса на трамвае, они сошли в районе Обань, решив прогуляться пешком вдоль дороги Марсель-Тулон. Вскоре на противоположной стороне показались два высоких каменных столба, обрамлявшие вход в старинное имение-усадьбу. На столбах красовалась высеченная надпись Air Bel– Эр Бель. Именно надпись поразила Мириам Давенпорт. Если поменять местами слова, выходило название, как она выразилась, «вшивого отеля» Bel Air, где она проживала. Мириам это показалось не иначе, как знаком свыше. Заметив невысокого человека, убиравшего листья, она уговорила спутников поговорить с ним. Выяснилось, что ничего подходящего для аренды в этом районе нет. Видимо, так и ушла бы вся компания восвояси. Но месье, доктор Тумен, узнав, что имеет дело с американцами, ищущими жилье, вдруг оживился – то ли престиж американцев был высок, то ли посчитал посетителей богатыми, да только сообщил он, что вилла пуста, и он готов ее сдать в аренду. Предупредив заранее о дороговизне месячной ренты, он провел всю четверку внутрь.

В письме Вариана к отцу содержится подробное описание поместья. Вилла оказалась просто жемчужиной: 18 комнат, включая кухню, столовую, гостиную, полностью меблированные спальни; мебель времен Луи XVI, богатая библиотека. Разумеется, она была чересчур велика для семейства Бенедита. Мириам озарила блестящая идея – поселить там сотрудников Центра, пригласить семьи беженцев, т. е. создать нечто вроде коммуны, нанять кухарку, домработницу. Высокая рента в 1300 франков, на самом деле означала всего лишь 13 долларов. И если расходы разделить на всех, включая и ту сумму, которую Комитет выделял на содержание беженцев, то можно отлично устроиться.

Идея пришлась всем по вкусу. И в следующее воскресенье, безо всякой задержки, на новое место жительства переехали первые члены коммуны: Мириам Давенпорт, Мэри Джейн Голд (сохранив за собой комнату в отеле для встреч с любовником), семья Бенедит – Теодора, Даниель и их сын. Вскоре Данни привел Виктора Сержа с сыном Владимиром и подругой Лоретт Сежурне. А уж Виктор Серж посоветовал поселить Андре Бретона с его женой Жаклин Дамба, необыкновенной красавицей, и дочерью Об. Само собой, выделили комнату и Жану Жемалену, как-никак, он участвовал в поиске, но главным образом, поскольку Жан и Данни стали неразлучными друзьями. Приглашали и Бимиша, но он отказался. По его мнению, и Фраю не стоило переезжать на такое большое расстояние от офиса. Проницательный Бимиш, видимо, не хотел испытывать судьбу накануне своего отъезда, связываясь с такими одиозными, с точки зрения местной полиции, личностями как Виктор Серж и Андре Бретон. Следует признать, что приглашение обоих было актом мужества со стороны Фрая. Семье Бенедита и Жану пока ничего не угрожало – они не только являлись французами, но, главное, ни в каких, порочащих их списках не значились. Мириам Давенпорт и Джейн Голд, обе американки, противозаконной деятельностью не занимались.

Но Андре Бретон и особенно Виктор Серж вне сомнения находились под присмотром полиции – можно было только догадываться, какого объема досье имелось на одного и другого..

Сергей Львович Кибальчич (Виктор Серж) родился 30 декабря 1890 года в Брюсселе, Бельгия, в семье русских эмигрантов-революционеров. Его отец, Лев Кибальчич, дальний родственник революционера-народовольца, цареубийцы, и сам симпатизирующий народовольцам, бежал в Швейцарию, где и познакомился с Верой Фроловой. Супружеская пара странствовала по Европе, осев в Бельгии.

Сергей много читал, еще в ранней юности интересовался социализмом. В 1905 году Серж Кибальчич стал членом молодежной группы Бельгийской социалистической партии и произнес свою первую речь. Но молодому революционеру не хватало страсти и риска в деятельности социалистов, и он увлекся анархизмом, за что его выслали из страны в 1909 году. Серж переехал в Париж, приобрел специальность печатника, опять примкнул к анархистам и регулярно публиковался в их изданиях. В 1910 году стал редактором журнала Анархия.

В 1913 году его признали виновным в принадлежности к банде Бонно и приговорили к заключению в одиночной камере сроком на пять лет. В своих мемуарах Кибальчич отмечает, что у него было достаточно времени поразмышлять и серьезно заниматься. И уже находясь в тюрьме, он предвидел в российской революции «очищающую бурю». Позднее годы молодости он назвал кошмарными и в первой своей книге Люди в тюрьме признался: «Мы хотели быть революционерами – стали только бунтовщиками».

31 января 1917 года Сержа освободили и выслали в Испанию. В Испании он продолжил свою активную деятельность, став членом профсоюза печатников и приняв псевдоним Виктор Серж. Но его влекли революционные события в России, и он намеревался отправиться туда, заехав предварительно во Францию. Там его осудили уже как русского большевика и пятнадцать месяцев удерживали как пленного. Новое Советское правительство обменяло в январе 1919 года французских военнопленных на «заключенных большевиков» и среди них Сержа. Прежний поклонник Бакунина становится заядлым большевиком. Единственное, что у него осталось от анархизма – абсолютная неприемлемость авторитаризма и это сослужит ему плохую службу в будущем.

Опыт политической активности в Европе, знание языков, связи, литературная одаренность пришлись весьма кстати при организации Коммунистического Интернационала. Серж начинает работать под руководством Зиновьева, участвует в работе первых трех конгрессов Коминтерна, пишет статьи для русской и заграничной прессы. Его литературно-пропагандистская деятельность тех лет включает массу статей и книг о гражданской войне и революционных преобразованиях, среди которых есть и такие, как Ленин 1917 (1925), От Ленина к Сталину (1936) и т. п.

Написанные Сержем гораздо позже Мемуары Революционера, создают впечатление, что уже в первые годы существования ЧК он резко противился проявлениям тоталитаризма, монополии власти и армии. Будучи противником НЭП» а, Серж с несколькими французскими и венгерскими коммунистами организовал коммуну Новая Ладога в заброшенном имении недалеко от Петрограда. Но в условиях голода, нищеты, осмеянная местными жителями коммуна распалась через 3 месяца.

Серж возвращается в Петроград и по заданию Коминтерна нелегально путешествует по Европе – Эстонии, Германии, Австрии. Он возвращается в СССР в 1925 году, после смерти Ленина и примыкает к левой оппозиции как ее активный деятель. Троцкий называл Сержа одним из наиболее способных ее членов (группа Пятакова присвоила ему подпольную кличку Тарас).

Серж наблюдает разгром оппозиции, но своей деятельности не прекращает. В марте 1928 года доходит очередь и до него. В один из дней заявились двое агентов ГПУ с ордером на обыск и арест. Первое заключение продолжалось около 7–8 недель и закончилось освобождением благодаря международному протесту, поднятому парижскими друзьями.

Оказавшись на свободе, Серж полностью отдается литературной работе, но в 1933 году его вновь арестовывают, подвергают допросу и ссылают вместе с сыном в Оренбург. Там он бедствует, хотя публикации на Западе приносят ему и сыну некоторое финансовое облегчение. Усилия созданного во Франции комитета за освобождение Сержа и личная просьба Ромэна Роллана сотворили чудо. Советские власти освободили именитого узника 12 апреля 1936 года. Серж воссоединился с женой и выехал из СССР после семнадцатилетнего пребывания в стране победившего социализма.

Серж поселился в Бельгии, затем во Франции, пытаясь в своих публикациях и дискуссиях переосмыслить марксистские положения и свой опыт участия в строительстве социализма в СССР. Он переписывался с Троцким, хотя их разногласия все увеличивались.

Из Парижа Виктор бежал в июне 1940 года с сыном и новой подругой, Лоретт Сежурне, когда немцы уже вошли в город[37]. Передвигаясь в товарных вагонах, с рюкзаками на плечах, они доехали до Марселя в надежде оттуда выбраться в Америку. В США у него уже были связи с Дуайтом МакДональдом, издателем левого литературного журнала Партизан Ревью — там Серж печатался. Двадцатого июля 1940 года Нэнси МакДональд выслала письмо американскому консулу с приглашением Сержу и его семье приехать в Нью-Йорк. Переписка с семьей МакДональда содержит многие сведения о времени, проведенном им со дня бегства из Парижа.

Серж скрывался в Марселе в ожидании решения своей судьбы, пока не встретился с Бенедитом, которого знал по Парижу. Данни пригласил его пожить на вилле Эр Бель, тем более, что без помощи Комитета ему не обойтись. Действительно, как писал позднее Серж, «если бы не Американский Чрезвычайный Комитет Спасения, то у доброго большинства беглецов не существовало бы иного выхода как утопиться».

Андре Бретон родился 19 февраля 1896 года в нормандском городке Тиншебрей, Он рано проявил интерес к литературе, в юности начал писать стихи. Окончив колледж, Андре поступил в Сорбонну, изучал медицину, специализируясь в психиатрии. Во время Первой мировой войны служил санитаром в неврологической палате в Нанте и даже попробовал применять некоторые из фрейдовских методов психоанализа при лечении больных. В 1916 году Бретон присоединился к дадаистам, но после ссоры с ними, заявил: «Оставьте все. Покиньте Дада. Покиньте жену. Покиньте любовницу. Отбросьте надежды и страхи. Покиньте детей в лесу. Бросьте сущее ради тени его. Оставьте устроенную жизнь, оставьте все, что вам дано ради будущего. Отправляйтесь в дорогу». Позднее он примкнул к сюрреалистам, вместе с Арагоном и Филиппом Супо организовал журнал Литература.

Важной для Бретона оказалась встреча во время войны с Гийомом Аполлинером.

В 1924 году появился его Манифест Сюрреализма, в котором он определил сюрреализм как «чисто психическое автоматическое действо, с помощью которого предпринимается попытка письменно, словесно или в любой другой манере выразить истинное состояние мысли». Он находит черты сюрреализма у всякого – от Данте до Гюго. Во втором манифесте Бретон утверждал, что сюрреализм стремится исключить противоречие и утвердить единство жизни и смерти, прошлого и будущего, реального и воображаемого и т. п.

В большой степени его мысли и статьи в защиту сюрреализма отражали увлечение Бретона теориями Фрейда. Сюрреалисты также полагали, что истоки личной свободы и социального освобождения гнездятся в области подсознательного.

С 1927 по 1933 год Бретон – член коммунистической партии Франции, но с началом сталинских показательных процессов вышел из нее, хотя и оставался марксистом и продолжал контакты с Троцким.

Под лидерством Бретона сюрреализм стал ведущим европейским движением, оказавшим доминирующее влияние на все виды искусства, поставив под сомнение обычное восприятия вещей и событий.

Бретон был заметной фигурой и в литературном мире. К началу войны за ним уже числились такие книги как Гора Благочестия (1919), Магнитные поля (совместно с Филиппом Супо, 1920), Непотерянные (1924), Манифест сюрреализма (1924), Надя (1928, переработка, 1963), Второй манифест сюрреализма (1929), Безумная любовь» (1937) и пр.

С приходом войны Бретона призвали на военную службу в медицинский корпус противовоздушного дивизиона. Демобилизовавшись, он поселился в южном городке Мартиг на средиземном побережье.

Ситуация в литературной жизни Франции резко менялась. В газетах и издательствах появились люди, с энтузиазмом сотрудничавшие с оккупантами. В сентябре был опубликован т. н. «Лист Отто», подготовленный германским послом Отто Абетцем, запрещавший публикацию и продажу работ о евреях, или выполненных евреями, коммунистами, антифашистами. Запрет распространялся на все, что настраивало французов против Германии. Обстановка, по мнению Бретона, складывалась явно удручающей, по меньшей мере. Его Антологию черного юмора, уже отпечатанную, запретили к продаже.

Бретон не проявлял особого энтузиазма, когда заходил разговор об иммиграции в Америку, но постепенно начал воспринимать ситуацию пессимистичнее и переехал в Марсель.

В ЧКС имя эссеиста и писателя не упоминалось, хотя в Нью-Йорке за него уже начали ходатайствовать. В Марселе он повстречал Сержа, соратника по совместной работе в Международной Федерации революционного искусства. А тот, уже перебравшийся в Эр Бель, рекомендовал его Данни Бенедиту.

Бретон пришел в полный восторг от окружающей обстановки. Его вкус, вкус эстета, был вполне удовлетворен: старинное убранство, великолепная библиотека. Серж присвоил вилле новое имя “Chateau Espere-Visa, которое условно можно перевести как Замок Надежды на визу.

Вилла понравилась Фраю, но переехал он не сразу: смущало относительно большое расстояние до офиса (около получаса езды), отсутствие телефона и невозможность своевременно реагировать на ситуации, требующие немедленного присутствия. Но, как признался сам Фрай: «Будучи доступным для посетителей день и ночь, в рабочие дни и по воскресеньям, я чувствовал усталость и изнурение». Теперь поймать директора Центра, каковым по праву он стал себя именовать, оказалось не так просто.

Владелец, доктор Тумен, судя по назначенной плате, жил в прошлом, скажем, в XIX веке. Рента составляла примерно Vs от средней стоимости проживания в отеле. Это позволило обитателям виллы осуществить запланированное: нанять кухарку, уборщицу и испанскую няню-беженку присматривать за сыном Бенедита.

Жизнь на вилле, как писал впоследствии Фрай, можно было бы назвать идиллической, если бы не царящие внутри и вне ее стен голод, холод и постоянные угрозы со стороны властей.

Голод царил во всем городе. Особенно он усилился к зиме 1940–1941. Сказывалась разорительная для неоккупированной зоны политика германских властей. Комиссия по питанию скупала продукты для оккупированной зоны, отбирали т. н. излишки у местных фермеров. Затем появились германские торговцы, которые постепенно прибирая к своим рукам производство и продажу пищевых продуктов и промышленных товаров, вывозили их из неоккупированной зоны. Победители вели себя как победители.

Местные газеты в обилии печатали советы, какие растения и корни употреблять в пищу. Хлеб, получаемый по карточкам, представлял собой некий его эрзац; мука присутствовала в нем номинально. Расцвели грабежи, подделка продуктовых талонов, спекуляция и т. п.

Постояльцы Эр Бель, как и все жители Марселя и окружающих районов, занимались огородничеством, частично спасала корова, которую держали противозаконно, а потому скрытно. Но и ее, в конце концов, обнаружили и конфисковали.

Единственного, чего хватало вдоволь, так это вина. И в зимние вечера вся дюжина обитателей, после обсуждения событий за день и переченя предстоящих дел, собиралась за столом, уставленным бутылками, и наслаждалась вином (впрочем, посредственным, по отзывам Мэри Джейн) в музыкальном сопровождении Данни и Жана.

Центром группы, ее лидером, магнитом, несомненно, являлся Бретон. Он заводил оживленные дискуссии на самые разнообразные темы, организовывал разного рода игры. В иное время он много читал, вел оживленную переписку. По воскресеньям Бретон принимал друзей-сюрреалистов. Весь дом наполнялся шумом и говором. Бретон приносил цветную бумагу, мелки, ножницы. Каждый начинал составлять коллажи, рисовать или просто делать фигурки. Такой разгуляй, несомненно, был эффективным средством против отчаяния, депрессии, тяжести сложившейся обстановки, страха перед облавами.

Восемнадцатилетний юноша Вальтер Мейерхоф, попав однажды на обед в Эр Бель, запомнил шумную и веселую обстановку: все смеялись, заигрывали со своими подругами, а потом устроили на скатерти соревнования богомолов, которых содержали в маленьких бутылочках. Вальтер чувствовал себя крайне неуютно среди знаменитостей и после обеда немедленно удалился в свою комнату, не познакомившись поближе ни с кем, так что впоследствии не мог рассказать подробности: «… Меня часто спрашивают, действительно ли я ветре-чался с этими знаменитыми личностями на вилле Эр Бель; должен признаться, что упустил величайший шанс в своей жизни».

И Бретон и Серж уделяли много времени литературной работе: Бретон писал Фата Моргана, Серж – Дело товарища Тулаева.

Оба внешне сохраняли добрые отношения, хотя между ними частенько возникала натянутость. Они считали себя в какой-то степени реформаторами, революционерами, но для Бретона его мировоззрение и теории являлись в сущности всего лишь profession de foi[38], тогда как Виктор Серж прочувствовал революцию на улицах и тюрьмах многих европейских городов и России. И если нынешняя ситуация с ее неопределенностью и страхами для Бретона была аномалией (в конце концов, он был французским гражданином и за ним не охотились гестаповцы), то для Виктора Сержа – привычным образом жизни. И когда в тяжкие декабрьские вечера начинались разговоры о еде, которой заметно не хватало, Серж рассказывал собравшимся истории из своей тюремной жизни со всеми ее «прелестями». Трудно сказать, успокаивали ли его рассказы подголадывающих обитателей виллы.

Данни Бенедит писал: «Серж был нашей совестью, Бретон – заводилой».

Вилла служила хорошим местом отдохновения и превратилась в своего рода интеллектуальный клуб для встреч писателей, поэтов, художников. Устраивались выставки картин, дискуссии либо на самой вилле, либо все отправлялись в кафе. Тем для дискуссий осталось не так уж много. И в первую очередь, уезжать или оставаться. И если не уезжать, то что делать. Многие интеллектуалы, считали, что нельзя бросать Францию, а Андре Массон впоследствии утверждал, что эмиграция «была предчувствием чего-то ужасного и мы были правы, что уехали». Обсуждалось отношение к коллаборационистам, к состоявшейся в Париже под эгидой оккупационных властей выставке Молодые Художники Французской Традиции и т. п.

Среди посетителей можно было увидеть художников-сюрреалистов, подопечных Фрая – Ганса Беллмера, Виктора Браунера, Жака Герольда, Вильфредо Лама, Беньямина Пере и др. У каждого из них было свое пристанище в Марселе или в окрестностях, где они вели полулегальное существование. Но лишь в стенах Эр Бель шумная и на время забывшая тяготы нищеты и бесправия компания находила душевный, хотя и временный, покой и умиротворение.

Особенно радовало Бретона появление художника Андре Массона. В свое время (20-е годы) они разошлись во взглядах, но потом сблизились опять.

Андре Массон был ранимым человеком, болезненно переносил ужасы войны и интеллектуальные беседы с Бретоном придавали ему силу и уверенность. Эти беседы они продолжали и будучи позднее интернированы в одном и том же лагере на острове Мартиника.

Андре Массон, виднейший французский художник-экспрессионист, скрывался вместе с женой и детьми неподалеку, в охотничьем поместье графини Лили Пастрё. Там же нашли приют и финансовую поддержку другие деятели французского искусства: Пуленк, Касальс, Мийо и пр… У графини иногда собиралось до 40 постояльцев, чуть ли не каждый день их усилиями давались концерты классической музыки с обязательным участие евреев-музыкантов.

Массон не собирался покидать Францию, но услышав 3-го октября о введение вишистким правительством расовых антиеврейских законов, понял, что пришла пора эмигрировать. Новость эта настолько потрясла художника, что, по словам одного из его биографов, Массона в буквальном смысле вырвало. Ведь будучи причисленным к сторонникам «дегенеративного» искусства, он, вдобавок, имел еще один «грех»– жену-еврейку. Фраю пришлось повозиться с оформлением документов для Массона, но, в конечном итоге, все окончилось благополучно.

Постоянные политические дискуссии, посещения разного рода визитеров, похоже, породили малоприятные слухи и сплетни в эмигрантской среде. Когда Мириам Давенпорт уезжала в Югословию, на вокзале она отозвала Мэри Джейн в сторонку и прошептала имя некоего меньшевика, клиента Центра, который сообщил ей, что «Виктор Серж – сталинский агент». Не то, чтобы Мэри Джейн поверила этой сплетне, но тем не менее сообщила об этом Вариану. Тот в ответ только пожал плечами: «Боже мой, какие эти русские интриганы».

Трудно сказать, знала ли полиции о настроениях и разговорах в Эр Бель, да только однажды она туда нагрянула.

Недремлющее око полиции

Второго декабря началось вполне обычно. Стояло сухое морозное утро. Данни и Жан отправились после завтрака в офис, а Фрай предпочел остаться дома. Он работал у себя в комнате, готовил письма: с минуты на минуту должна была придти Лена и отпечатать их. Лена появилась с опозданием и, что самое необычное, взволнованная. Оказывается, рано утром в офис пришли с обыском, всех задержали, перерыли все столы и пересмотрели все бумаги. Лену отпустили, но кое-кого из клиентов задержали. Облава, как и всеобщая суматоха в городе, связана была с приездом главы государства, маршала Петэна.

Только Лена, успокоившись, приступила к печатанию подготовленных писем, как с улицы послышался громкий шум, в который врезался визг тормозов. У ворот остановились два автомобиля: обычный полицейский и фургон.

Увидев полицию, Тео позвала Мэри Джейн, и та спустилась вниз со своей собакой.

В комнату, где работал Фрай, постучала служанка: «Извините, месье, но полицейский просит всех собраться внизу».

Лена кокетливо воскликнула: «МШе pardons! Неужели мне опять надо пройти через это». Но остальным обитателям виллы было не до кокетства – они немедленно бросились уничтожать все, что, по их мнению, могло вызвать нежелательный интерес сыщиков и послужить уликами против них.

Фрай отправил в огонь записную книжку с адресами и телефонами, копии с подробными финансовыми расчетами, проследил, чтобы все догорело дотла, и спустился вниз.

В холле он застал остальных, а в дверях, как бы загораживая выход, стоял огромный комиссар полиции.

Удостоверившись, что все собрались, он дал команду приступить к обыску помещений. В ответ на протест Фрая, комиссар вытащил из кармана сложенную вчетверо бумагу и с нескрываемой усмешкой протянул ее: «Voila, Monsier». То была копия распоряжения префекта полиции, дающего право обыскивать учреждения, подозреваемые в коммунистической деятельности.

Между Фраем и комиссаром состоялся такой диалог:

– Это распоряжение на нас не распространяется, помещение не используется для коммунистической активности. У вас нет прав его обыскивать. Я не даю на это разрешение.

– Вот тут вы ошибаетесь. Используется и именно для коммунистической активности, и я намерен обыскать его сверху донизу.

– Мы протестуем и сохраняем за собой все права.

Последнюю формулировку Фрай заимствовал у юристов, полагая, что она остановит полицию. «Расскажете это судье» – отреагировал комиссар и поторопил с обыском.

Пока полицейские выполняли приказание, вернулись Данни с Жаном. Комиссар приветствовал Бенедита, используя его отцовскую фамилию: «А, месье, Унгемах, анархист». А когда Данни попытался протестовать, добавил: «Заткнитесь. Я запрещаю вам разговаривать. Я не обязан давать вам объяснения. Месье Фрай прекрасно знает, почему мы здесь». И поворачиваясь к Жану: «А вы, полагаю, Жемален? Я намерен обыскать и вашу комнату». И вернулся оттуда с книгой Сержа Рождение нашей силы. А Виктору заметил: «Месье Серж? Или мне следует звать вас месье Кибальчич?».

Данни хорошо запомнил эту сцену. Бретон вышагивал по комнате, возбужденно повторяя: «invraisemble, grotesque, extravagant»[39]. Виктор Серж устроился на стуле, с безразличным видом листая книгу. Лоретта спряталась за ним, стараясь быть спокойной. Теодора и Жаклин пытались утихомирить детей. Домработница, мадам Нуге, безмолвно примостилась в углу, а нянька Роза истерически твердила, что она ничего не украла. Служанка Мария застыла, заключив про себя, что попалась; вот, и ее отправят в концлагерь для испанских беженцев.

Пока один в штатском записывал имена всех присутствующих, другой, пригласив очередного постояльца, отправлялся с ним в его комнату на втором этаже.

Комиссар с инспектором производили обыск на первом этаже.

Улов был невелик. В комнате Сержа обнаружили маленький револьвер с перламутровой ручкой. Он всегда его носил с собой, опасаясь советских агентов. У него же отобрали пишущую машинку и рукопись Дело товарища Тулаева. «Серж – или мне следует называть вас месье Кибальчич? Это ваше настоящее имя, не так ли?» – не преминул в очередной раз прокомментировать находку комиссар.

Сомневаться не приходилось: за Данни и Виктором установлен надзор.

Вскоре рядом с маленьким лег и большой револьвер Бретона. У него же конфисковали и коллаж, сделанный из журнальных вырезок. Коллаж изображал петуха с надписью «Се sacre cretin de Petain»[40]. Находку квалифицировали как образчик противогосударственной пропаганды. Бретон попытался объяснить, что вышла ошибка, должно быть putain (шлюха), но на комиссара это не подействовало. «А петух?» – спросил он. «Это – спорное утверждение» – слабо защищался Бретон.

У Данни конфисковали журнал с военными записями, объяснив, что в нем содержатся позорящие французских офицеров заметки. «И вы еще работали в парижской префектуре! Опасный анархист. – осклабился комиссар – Вы за это ответите».

В комнате Фрая полицейский собрал все бумаги со стола, запихал их в портфель и с триумфом продемонстрировал собравшимся и секретарю, делавшему опись конфискованных вещей: «Документы на иностранных языках. Вероятно, революционная пропаганда». Он смог бы продемонстрировать и нечто более уличающее, не примени Фрай небольшой трюк. Вариан вспомнил, что уничтожая бумаги, забыл запрятать фальшивый паспорт. К счастью, пока очередь не дошла до его комнаты, он попросился в туалет и отправился туда в сопровождении полицейского. По дороге заскочил к себе якобы за носовым платком и успел забросить паспорт на верх шкафчика. Полицейский туда не заглянул.

Вернувшись вниз, Фрай смог избавиться и от содержимого своих карманов, попросив Лену отвлечь внимание охранника. Лена завязала беседу с полицейским, одетым в штатское, похвалила его костюм и попросила адрес портного. Тем временем Вариан подбросил дров в горевший камин и туда же последовали бумаги. Затем пришла уже его очередь морочить голову стражу порядка, дав Лене возможность очистить сумочку от нежелательных записей. Похоже, Фрай с товарищами успели приобрести первые навыки профессиональных подпольщиков

Но полной катастрофой для Центра мог обернуться обыск, найдись чемоданчик с сорока тысячами франков, накануне привезенными приятелем Мэри Джейн. В своих воспоминаниях она в подробностях описывает, как Жаклин Ламба мгновенно очаровала полицейского, а приятель тем временем спрятал деньги.

По окончанию процедуры, всех, за исключением детей, их матерей и служанок забрали в полицейский участок. По дороге комиссар вспомнил, что оставил на столе портфель Фрая с бумагами и послал за ним одного из полицейских. Тот, вернувшись, почему-то вручил портфель не комиссару, а его владельцу. Вариан не упустил возможности засунуть руку в портфель и вытащить оттуда рукопись Бретона, оскорбляющую правительство. Рукопись незаметно перекочевала к Лене, та спрятала папку на груди и попросилась в туалет. Оттуда довольная девушка вернулась со словами: «Сей шедевр больше не существует».

Полицейский участок постепенно заполнялся. Людей хватали на улице, в кафе, в учреждениях. В толпе собравшихся можно было обнаружить и клиентов Центра. Шла настоящая облава.

Весь вечер росли и множились всякого рода догадки и предположения. Никаких телефонных звонков, никаких посланий передавать не разрешалось. Право на вход имел только торговец, у которого можно было купить кое-какую еду.

Вся процедура ареста и обыска без соответствующего разрешения или постановления прокуратуры, отказ в консультации с юристом и прочие нарушения демократических свобод потрясли Фрая: «Для меня, воспитанного на англо-саксонских принципах и Римском праве, то было одно из самых удивительных и шокирующих происшествий в моей жизни».

В 11 часов вечера арестованных погрузили в грузовики, доставили в порт и разместили на пароход Синайя. Собралось по разным подсчетам от 600 до 1000 человек. Ночь задержанные провели на корабле. Женщинам отвели кабины 3-го класса, а мужчины расположились на палубе, там же и спали.

Наутро раздали холодный завтрак. К вечеру появились мальчишки, готовые за небольшую плату принести обед из соседних кафе. Фрай завернул записку консулу в 10-ти франковую купюру и, пользуясь суматохой, проник на трап. Когда жандарм-охранник отвернулся, он перекинул записку через борт на берег, справедливо полагая, что деньги привлекут чье-то внимание. Так оно и случилось. Через несколько часов принесли сэндвичи, с вложенной туда визитной карточкой консула.

На третий или четвертый день Фрай и Мэри Джейн смогли, наконец, добиться встречи с капитаном. По его словам, власти используют корабль как некую временную тюрьму для задержания ненадежных элементов на время пребывания маршала Петэна. Во время беседы капитану доложили о появлении представителя Соединенных Штатов. Когда в каюту вошел Гарри Бингэм и пожал задержанным руки, тон капитана изменился, на столе появились стаканы и вино. Вице-консул объяснил, что пытался несколько раз связаться с властями, но высокие чины либо сопровождали маршала, либо занимались обеспечением его безопасности.

На следующий день пополудни вся группа обитателей Эр Бель покинула корабль. Вся, за исключением Бенедита, задержанного по непонятной причине. Лена Фишман отправилась к капитану полиции Дюбуа и вскоре вернулась с Бенедитом. Находчивая девушка, найдя капитана, изложила ему в самых душещипательных деталях, происшедшее с ними. Услышав, что задержанным не позволили даже послать записку, Дюбуа удивился и с раздражением произнес: «Как глупы эти ребята». Он посадил Лену в полицейскую машину и отправился на корабль. По дороге капитан расспросил про Чарли Фосетта. Лена ответила, что Чарли покинул страну. «Рад слышать – откликнулся Дюбуа – мне предстояло выполнить болезненную обязанность – арестовать его за пробританскую деятельность».

История эта обернулась днями тревоги и беспокойства для Эйлин. На ее имя из вашингтонского бюро Ассоциации по иностранным делам поступило уведомление следующего содержания:

Уважаемая Госпожа Фрай,

Я только что получил следующую информацию от Государственного департамента. Вариан Фрай арестован вчера французскими властями и содержится на корабле-тюрьме в порту. Американский консул в Марселе прилагает все усилия, чтобы связаться с ним, но безуспешно. Департамент заверил меня, что будет предпринято все возможное для освобождения мистера Фрая и его немедленной отправки в Соединенные Штаты.

Искренне Ваш,

Вильям Т. Стоун[41]

Особенно неприятные последствия для Фрая имела телеграмма из американского Консульства, отправленная в Комитет Чрезвычайного спасения:

ФРАЙ И ГОСПОЖА ГОЛД ВЗЯТЫ ПОД СТРАЖУ ПОСКОЛЬКУ АРЕСТОВАНЫ ПРИ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ И В ПОДОЗРИТЕЛЬНОМ ОКРУЖЕНИИ ТОЧКА ОНИ НАХОДЯТСЯ В КОМПАНИИ ПОДОЗРИТЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА (АДЕРЕК ЛЕЙУ) И НЕКОТОРЫХ ДРУГИХ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫХ ЛИЧНОСТЕЙ РАЗЫСКИВАЕМЫХ ПОЛИЦИЕЙ ТОЧКА

Ничем не объяснимая, наспех состряпанная фальшивка. Чья-то дезинформация? Собственное изобретение сотрудников консульства? Или кому-то понадобилось доставить Эйлин очередную сплетню?

Облава и проведенное задержание не прошли бесследно для Фрая. Наличие оружия на вилле, компрометирующая литература, частые сборища, подозрительные контакты – результат доверчивости и некоторой его наивности. Пристальное внимание к Бенедиту, Бретону и Сержу, как и к другим посетителям виллы, причисленных органами безопасности к коммунистам и анархистам, подсказывало Вариану, что регулярное общение с ними серьезно навредило как ему лично, так и всему Центру. Но вряд ли он знал, в какой степени. Вот отчет префектуры, сделанный по запросу Министерства внутренних дел правительства Виши от 30 декабря 1940 года[42].

I. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ АМЕРИКАНСКОГО ЦЕНТРА ПОМОЩИ:

Указанной организации предписано спасать лиц из числа интеллектуалов, выдворенных из своих стран. Она же поощряет их вызволение из лагерей, выезд из Франции и въезд в Америку, оказывая при этом материальную помощь. Комитет быстро расширяет свои действия, но в манере, ставящей под сомнение его первоначальную миссию. <…>. С полной уверенностью можно сказать, что они [сотрудники] не всегда пользуются легальными средствами для своих целей… Центр также поддерживает иностранцев, не желающих эмигрировать. Особое внимание и помощь они оказывают международным экстремистам, к которым с подозрением отнесутся в США, точно также как во Франции и в Рейхе.

II. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ЦЕНТРОМ И АМЕРИКАНСКИМИ ВЛАСТЯМИ:

Именно по вышеуказанным причинам Американское правительство пришло к заключению, что действия Центра сводят на нет хорошие отношения, которые оно стремится поддерживать с Францией, и потребовало… возвращения мистера Фрая в Соединенные Штаты. Приказ отдан 25-го сентября 1940… Мистер Фрай все еще в Марселе.

III. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ГОСПОДИНА. ФРАЯ. ЕГО ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С ФРАНЦУЗСКИМИ ВЛАСТЯМИ.

Поспешность, с которой господин Фрай действует, агрессивно мотивированный тон писем, в которых он беззастенчиво преследует американские интересы в ущерб французским… угрозы, в случае, если мы не удовлетворим его требования…. поставили это бюро на грань существования..

IV. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ МР. ФРАЕМ И ПОЛИЦИЕЙ.

С момента прибытия в Марсель он был взят под наблюдение специальным отделением полиции… 22-го октября 1940 года Центр подвергся обыску с целью обнаружения поддельных паспортов и торговли визами… В связи с визитом Президента в Марсель, было проведено обследование место проживания мистера Фрая, где обнаружены следующие личности:

• Кибальчиш (sic!) Виктор, ссыльный, имеющий разрешение на проживание во Франции до 22 февраля 1941 года. Значится в архивах секретной службы как анархист, способный (склонный) к совершению террористического акта…

• Бретон, Андре Робер, автор множества работ с анархистской тематикой.

Присутствие этих личностей неподалеку от старой железнодорожной ветки у моста Паретт, где в 1932 году был совершен террористический акт против Train Bleu[43] рассматривается как подозрительное. Мистер Фрай и обитатели виллы были интернированы на борту Синайя. В дополнение, в комнатах Вариана Фрая и его приятелей конфискован ряд докладов и машинописных документов, критически описывающих положение заключенных в лагерях, в манере, позорящей французское правительство; в них также подвергаются критике причины и последствия нашего поражения.

V. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ФРАЕМ И АМЕРИКАНСКИМИ ВЛАСТЯМИ ВО ФРАНЦИИ. Мистер Фуллертон, Генеральный консул Соединенных Штатов несколько раз встречался со мной для обсуждения ситуации… Он информировал меня, что посольство США приказало… не уступать требованиям Фрая и попросило меня предпринять все возможное, дабы избавиться от упомянутой персоны. Он также уверил меня, что Фрай постарается, не колеблясь, использовать свое заключение под стражу [на борту Синайя] для пропаганды, враждебной к Франции.

VI. ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

1. Мистер Фрай, прикрываясь проблемами эмиграции, проводит работу по защите иностранцев сомнительных взглядов и недружественной правительству Франции политической направленности.

2. Не сговариваясь, Особая полиция, Департамент Безопасности и Департамент по Надзору – все заинтересовались мистером Фраем.

3. Он часто встречается и принимает в своем доме анархистов.

4. Американское правительство не только поддерживает предпринимаемые против мистера Фрая меры, но будет приветствовать запрет его действий.

Исходя из сказанного, я предлагаю выслать мистера Фрая из страны.

Представление подписано Префектом департамента Буш-де-Рон. Из этого документа ясно, что полиция не только следила за Фраем с момента его прибытия, но и регулярно извещала о его действиях посольство США. В таком случае следует признать все последующие претензии Фрая к посольству не совсем обоснованными. Оно достаточно долго оттягивало высылку Фрая, позволяя продолжать ему тайную войну с вишистским правительством.

Чтобы избежать дальнейших осложнений, Фрай в конце декабря покинул виллу и переехал в отель Бово. Тесные отношения не помешали попросить Сержа с семьей выехать из Эр Бель. Знай Вариан всю подноготную Сержа, особенно бурные революционно-анархистские проделки молодости, коммунистическую активность в СССР и тамошнее тюремное заключение, вряд ли его пригласили бы вообще. Позднее Виктор Серж писал: «[произошедшее] вынудило нас отделиться от остальной группы, так как мое присутствие компрометировало сотрудников. <…> Несмотря на все, я остаюсь оптимистом».

Отлучению Сержа способствовали и другие обстоятельства. В течение двух недель Фрай ощущал слежку за собой, то же самое заметила Мэри Джейн. Догадку подтвердил Дюбуа. Наблюдение организовало специальное отделение местного комиссариата полиции по прямому приказу Министерства национальной безопасности Виши.

В середине декабря в офис заявились двое в штатском, предъявили удостоверение и поинтересовались местонахождением «un nommé Hermant» – человека по имени Хермант. Им объяснили, что человек с такой фамилией уволился с работы, и пообещали сообщить, если тот появится. При встрече (Бимиш специально уехал из города на время приезда маршала Петэна) Фрай рассказал о посещении шпиков и посоветовал немедленно уехать в Америку. Двадцатого декабря 1940 года Бимиш в компании еще двух беженцев с помощью проводника перешел франко-испанскую границу, используя разработанный с его прямым участием Ф-маршрут.

Расставаться с Бимишем было тяжело. Он не только был правой рукой Фрая, но практически единственным, кто в полном объеме и во всех деталях знал работу Центра. «Со всеми – писал позднее Вариан – мне приходилось несколько притворяться – с одними более, с другими менее – с Бимишем и только с ним я мог быть совершенно откровенен и естественен. После его отъезда я остался один. Я, как никогда прежде, почувствовал одиночество».

Обязанности Бимиша Фрай поделил между Жаном Жемаленом и Морисом Верцеану. Жан всегда выражал свои симпатии британцам и потому ему поручили заботы по связи с англичанами и участие в их акциях по спасению военнопленных – но только при условии, если будут учитываться интересы Центра и его протеже. Жан воспринял предложение с энтузиазмом и выполнял поручения со всей серьезностью.

Морис уже занимался нелегальной переправкой беженцев, помогая Бимишу. Теперь в его отсутствие Морис полностью взвалил эту обязанность на себя, координируя работу Фиттко, а позднее и их преемника[44]. На его плечи легли также заботы о распределении фондов, обеспечение фальшивыми документами, поиск укрытий, и многое другое.

Начались сложности с получением транзитных португальских виз. Одно время выручали панамские визы (панамский представитель давал их под торжественное обещание просителя не въезжать на самом деле в страну). Но и эта возможность оказалась недолговечной.

Вскоре и португальский и испанский консулы в Марселе были лишены права самостоятельно выдавать транзитные визы. Теперь все документы посылались в Лиссабон или Мадрид, где проверялось наличие и легальность всех остальных документов. Учитывая бюрократический процесс во всей его полноте, практически стало невозможным оформить весь нужный перечень бумаг. Пока шел запрос на визу в одну страну, истекал срок визы в другую, а то и пропадали зарезервированные билеты на пароход.

Декабрь 1940 года ознаменовался неприятным «рождественским подарком».

Осложнения с Нью-Йорком. Прибытие «Друга»

Официальный срок полномочий Фрая истек в конце августа. Но в сентябре он уведомил ЧКС, что не может оставить свой пост, пока не пришлют замену. Он не мог бросить своих подопечных, как не смог бы бросить своих детей: «Сотни полагаются на материальную поддержку с моей стороны, совет и утешение». Вариан отправил телеграмму Эйлин, прося объяснить ситуацию в ЧКС.

В сентябре пришло послание за подписью секретаря Комитета Милдред Адамс: Фрай уведомлялся, что его полномочия прекращаются.

Третьего октября 1940 года Американский консул Хью Фуллертон ознакомил Вариана с телефонограммой Государственного департамента с требованием немедленно возвращаться домой. Интересно, что в тексте как повод для отзыва указывались «наше общее понимание [ситуации] и местные события». Под «местными событиями» надо понимать жалобы французских властей на нежелательные аспекты деятельности Вариана.

В своем отказе уезжать Фрай упирал на формальную необходимость дождаться преемника. Но в решении остаться он, вероятно, следовал и совету Эйлин. Она всячески пыталась помочь мужу, собирая под свои знамена всех, кто разделял стремление Вариана продолжить его благородные усилия.

Телеграммой Эйлин заверяла, что он и его преемник смогут разделить работу: «Посоветовалась с Ингрид [Варбург][45] и Стоуном…

Никто не хочет, чтобы ты возвращался». Эйлин порекомендовала Вариану постараться разъяснить подробно ситуацию в Марселе, ибо вряд ли в Нью-Йорке понимали, в какой обстановке приходилось работать. Пренебрегал он и недельными отчетами.

Фрай просил увеличить финансовую помощь до 10 тысяч франков в месяц, и Гарольд Орам делал все мыслимое, чтобы выполнить эту просьбу. Оправдывая необходимость такой суммы, Фрай подчеркивал, что нельзя низводить интеллектуальную элиту, лишившуюся работы, сбережений, гонораров от прежних изданий, до уровня обычных попрошаек[46]. К тому же, зачастую именно Центр являлся единственной организацией, способной оказать помощь многим знаменитостям. В противном случае, они оказались бы в лагерях интернирования, а то и в руках нацистов. «Постарайся, чтобы они поняли, – писал Фрай жене – мы спасаем интеллектуальную Европу».

Организации Квакеров и Унитарной Церкви не обладали достаточным денежным фондом, равно как и пониманием, кому оказывается помощь – любой самозванец мог обвести их вокруг пальца, выдав себя за известную в искусстве личность. Кроме того, они ориентировались на помощь женщинам и детям. Еврейская организация HICEM была погребена под лавиной просьб и могла выделить только десять франков в день, чего не хватало на аренду квартиры, не говоря уже о питании и одежде.

Судя по поведению Фрая до и после прибытия преемника, он полностью, внешне во всяком случае, проигнорировал депешу Милдред Адамс и требование консула Фуллертона.

Во второй половине декабря Фрай получил странное приглашение на встречу в отель Сплендид. Приглашение за подписью «Друг» носило конспиративный характер. Им оказался Джей Аллен, американский журналист, присланный Комитетом на замену. Вместе с ним приехала средних лет женщина, его секретарь Маргарет Палмер. А вскоре телеграмма, уже за подписью самого Франка Кингдона извещала, в который раз, что Фрай отзывается в США.

Признать появление Аллена неожиданным нельзя. Отношения между Центром и ЧКС стали весьма напряженными. Фрай постоянно жаловался на неповоротливость бюрократов в Комитете, задерживающих, по его мнению, оформление документов или отказывающих, опять же, по его мнению, незаконно в визах рекомендованным им людям.

В частности, когда в конце декабря один из его подопечных, молодой фотограф Георг Рейснер, не дождавшись визы из США, покончил с собой, Фрай весь свой гнев и негодование направил против ЧКС. Сообщая о смерти Райснера, он написал, что тот ожидал визы с июля и напряжение, вызванное ожиданием, оказалось для него непосильным.

Фрай также осуждал нежелание Комитета проявлять большую активность в защите интересов Центра в Государственном департаменте. Вариан требовал дипломатического демарша перед Францией после обыска на вилле и задержания на Синайе.

А Государственный департамент и не собирался предпринимать подобного рода шаги, ибо марсельская префектура продолжала снабжать его через консульство фактами о нелегальной деятельности сотрудника американской организации. Пока еще Франция и США поддерживали дружеские отношения.

Таким образом, и Франк Кингдон и Милдред Адамс попали в конфликтную ситуацию. Правительство требовало от них мер по усмирению непокорного сотрудника, а Комитет пытался не прерывать своей деятельности в Марселе и ограничивать нелегальные действия Фрая.

Попросту говоря, постоянные жалобы и нежелание следовать в политическом фарватере американских властей и привело Фрая к конфронтации с Комитетом.

Добавил неприятностей и обыск на вилле с последующим задержанием.

Джей Аллен оказался полным антиподом Фраю. Его журналистская жилка (он представлял газетную Ассоциацию Северной Америки) явно брала верх над предполагаемыми обязанностями в Центре. Бывший корреспондент нескольких газет, освещавший Гражданскую войну в Испании, совсем не собирался забрасывать свою основную специальность. Он предложил заменить Фрая Маргарет Палмер, прежде представлявшей Институт Карнеги в Европе.

Мисс Палмер, по решению Аллена, будет работать в офисе Центра, а в конце дня появляться у него в гостинице с полным отчетом о проделанной работе. Такой несколько странноватый режим предполагалось поддерживать до тех пор, пока непокорный директор не уедет в Штаты.

Сам Аллен не захотел даже встретиться с остальными сотрудниками. Фрай принял условия, но в душе его разыгралась настоящая буря.

Сдаваться без боя Вариан не собирался.

Вернувшись в офис, он собрал военный совет из самых близких сотрудников и сообщил новость о прибытии замены. Все, разумеется, всполошились и тут же отправили депешу в Нью-Йорк (за подписью Лены) с утверждением, что отстранение нынешнего директора от руководства нанесет разрушительный удар по деятельности коллектива и поставит под угрозу благополучие и жизнь сотен беженцев.

Затем Вариан обратился за поддержкой к друзьям.

Доктор Чарльз Джой, узнав о конфликте, телеграфировал в Нью-Йорк о полной поддержке своего коллеги («по моему скромному мнению, отдать предпочтение Аллену перед Фраем будет непоправимой ошибкой»). Бимиш, прибывший в США, безоговорочно стал на сторону своего друга и сообщил в Марсель о полной поддержке Комитетом действий своего бывшего шефа, заключив словами: «Желательно избежать столкновения».

Поддержал Фрая и британский вице-консул в Лиссабоне Дональд Дарлинг.

Макс Асколи, занимавшийся вопросами итальянских беженцев, в письме к Ингрид Варбург передал слова своего помощника Эмилио Луссу: «Фрай исключительно храбр. Смело, без шума и претенциозности преодолевает трудный период [своей деятельности] из-за предпринятых им не совсем легальных шагов, под неусыпным вниманием полиции… Если в США существует медаль за гражданское мужество, Фрай безусловно ее заслуживает за свою деятельность в течение нескольких месяцев [в Марселе]».

Встретив определенное сопротивление со стороны, Аллен своим январским (1941 года) меморандумом решительно определил круг обязанностей Фрая («полагая с полным основанием, что ты готовишься к отъезду»). В соответствии с меморандумом Вариану вменялось в обязанность представлять не только ежедневный отчет, но и копии входящей и выходящей документации и всех финансовых расходов. Ну, уж этого самолюбивый и независимый директор Центра терпеть не собирался!

Конфликт разгорелся с полной силой. «У «Друга» диктаторские замашки… Он хочет, чтобы я прыгал вокруг него, как тренированный пудель – писал Фрай жене – Он глуп и не в состоянии прислушиваться к чьему-либо мнению. Он совершенно не осведомлен о наших делах и, по-видимому, крайне не заинтересован с ними разобраться». Не остался высокого мнения Вариан и о Маргарет Палмер: «Она чересчур занята собой, постоянно говорит о том, что может и не может есть, и о своем последнем стуле (неоформленном)». Фрай также выразил сомнение в ее компетентности и умении напряженно работать в связи с ее, как он выразился, «продвинутым» возрастом».

«Передай членам ЧКС – писал в заключение разгневанный Фрай – что мы не филиал Комитета, а самостоятельная организация». Именно так!

Трудно поверить в полную объективность Фрая, но вся его деятельность с самого начала и до момента выдворения из Франции демонстрирует полную отдачу и преданность делу спасения беженцев и проявленную при этом невероятную изобретательность. Лидером он был, лидером и остался. И не имел намерения делить лидерство ни с кем («Я не привык быть ничьим слугой, и менее всего слугой Аллена»). Он создал организацию, он руководил дюжиной сотрудников и несколькими волонтерами, от него зависело благополучие сотен людей. Не то, что бы он считал себя незаменимым, но для этого следовало найти более подходящую кандидатуру.

Аллен же вряд ли испытывал личную неприязнь к Вариану, но полагая себя ответственным за деятельность Центра, потребовал всю полноту власти.

До поры до времени Фрай выдерживал атаки «друга». Но и Аллен не собирался уступать. Их отношения дошли до точки кипения, когда Аллен стал вмешиваться в финансовые дела и сделки, зачастую носившие противозаконный характер.

Нарыв вскрылся. Терпевший до сих пор Аллен формально уведомил Вариана о своем недовольстве: «Я вынужден в официальном порядке потребовать от вас не принимать никаких действий без предварительного обсуждения со мной. В противном случае я предприму ряд эффективных шагов, чтобы заставить вас осознать, каково в действительности ваше положение в ЧКС».

Телеграммой жене Аллен попросил: «Передай конфиденциально Кингдону, что Вариан – замечательный парень, полностью погружен в работу, но связан с разного рода группировками; дружит с Виктором Сержем и поддерживает испанских троцкистов». Жена Аллена обнародовала «конфиденциальное» послание. Обвинения в склонности к коммунистическим идеям выдержать Фраю было невозможно. В письмах к Варбург (симпатизирующей Вариану, секретарю Кингдона), он попросил отозвать Аллена.

Чтобы окончательно разрядить накалившуюся обстановку Фрай составил длинное предельно откровенное, даже вызывающее письмо Кингдону (от 21 января 1941 года). Критикуя стиль и методы работы Джея Аллена, он обрушивается с критикой и на сам Комитет. Один довод Фрая – поскольку замену прислали поздно, он лишился работы в Ассоциации по иностранной политике (мол, торопиться некуда) и потому считает правомерным оставаться в Марселе. Другой – по вине посольства США (неважно, от кого исходила инициатива) он остался без продленного паспорта. «И еще – громыхал Фрай, в запальчивости несколько искажая истинную ситуацию – этот офис не ваш офис, а серьезная организация, состоящая из американских граждан, находящихся во Франции. И получает финансовую поддержку из многих источников, включая крупные суммы от американских граждан, здесь находящихся». Фраза грубая, спору нет, но откровенная. В Нью-Йорке, надо полагать, уже давно удивлялись, каким образом Фрай смог обеспечить приток стольких эмигрантов с той жалкой первоначальной суммой в три тысячи долларов и нерегулярными переводами из Нью-Йорка. Представляя себя директором Центра, Фрай обосновывал невозможность передавать свою работу в руки человеку, которому не доверял. Не позволяли ему это сделать обязанности по отношению как к клиентам, вверившим ему свою судьбу, так и к частным лицам, финансирующим деятельность организации. И далее:

Решение Ваше. Если Вы хотите, чтобы Ваша и моя работа протекала нормально, я советую поблагодарить господина Аллена за помощь и попросить его оставить меня в покое. Если же Вы желаете прекратить свое участие в работе нашего офиса, я постараюсь вести ее без Вашей помощи. <…>.

А потому, если… мое имя раздражает Вас, пожалуйста, дайте знать и я прекращу всякое сотрудничество с Вами. Если же с другой стороны, Вы полагаете (надеюсь и верю), что в течение последних шести месяцев я выполнял и продолжаю выполнять тяжкую работу, пожалуйста, поставьте его об этом в известность и попросите отказаться от порученной ему прежде «миссии».

Второго февраля 1941 года пришла телеграмма от Кингдона, призывающая обе стороны наладить отношения и постараться работать вместе, поскольку продолжение нормального функционирования Центра куда важнее личных разногласий. Но то ли «некий донос» Аллена, то ли другое, но там же содержалось уведомление, что бюджет Центра урезан наполовину. Скорее всего, то была попытка «попридержать» Фрая, ограничить масштаб его деятельности. Позднее ЧКС признал, что за первый год работы текущие расходы составили лишь 15 % от 215 тысяч собранных долларов.

Очевидно, Нью-Йорк не принял твердого решения по поводу возникшего конфликта. Но у американского Консульства в Виши оно было. В конце января-начале февраля Фрай попытался продлить свой заграничный паспорт, но получил отказ. Мотивировка до вульгарности проста: паспорт в обмен на согласие немедленно покинуть Францию.

Отказано было и в рекомендательном письме к швейцарскому посольству с просьбой о предоставлении визы на въезд в эту страну. Все сотрудники Центра имели таковую на случай прихода нацистов и необходимости немедленной эвакуации.

Фрай оказался в положении еще худшем, чем многие его подопечные – без документов, без прав и без поддержки со стороны родных властей.

Трудно предсказать, чем окончилась бы вражда и двоевластие, если бы безответственные наскоки Аллена в оккупационную зону не привели журналиста к его аресту. Немцы обвинили его в незаконном пересечении демаркационной линии и продержали несколько месяцев в тюрьме. Таким необычным зигзагом судьбы и разрешился конфликт. И хотя консул заявил, что арест Аллена не связан с деятельностью Центра, Вариана охватило неприятное чувство, что «один из нашей группы оказался в руках немцев». Жене же он открыто признался:

Я втайне по-своему рад, хотя то был чересчур хороший конец для самонадеянного, хвастливого глупца, лишившего зрителей морального удовлетворения лично наблюдать, как человек пожинает плоды своего «творчества»… Он проявил себя законченным идиотом, предприняв эту поездку. <…>. Я сцепился с ним, не потому, что хотел остаться. Я и все остальные, познакомившись с ним, полагали…, что он разрушит Центр за две недели.

Основания для такого тона у Фрая были. Единственная известная операция, которую Аллен финансировал и тайно готовил вместе с итальянскими республиканцами во главе с полковником Паккьярди, провалилась. К марту 1941 года в Северной Африке скопилось много беженцев – испанских, итальянских, немецких – и среди них Вальтер Эттинхаус и Ганс Какие, клиенты Фрая. Они попали туда по фальшивым мобилизационным удостоверениям. На последнем этапе людей планировалось переправить в безопасное место, каковым служил Гибралтар, английская территория. Паккьярди лично отправился в Оран, нанял рыболовецкое судно. Но когда все покинули свои тайные и полутайные жилища и собрались в назначенный час на западной окраине Орана, чтобы погрузиться на корабль, их уже ожидала полиция и силы безопасности. Фрай в своих воспоминаниях уделяет этой операции лишь несколько строк, поскольку его участие в ней было минимальным, а подробности провала стали известны гораздо позднее, когда судьба Вариана была уже решена. Данни отмечал недоработки операции и любительский характер подготовки, приведшие к катастрофе. Центру пришлось посылать на выручку своего человека. Эттинхаус и Какие провели около 4-х месяцев в тюрьме, пока их не вызволили.

Многие друзья Аллена полагали, что все его приключения, как и арест, есть результат «махинаций» Эйлин и ее связей. Эйлин, несомненно, пыталась использовать все возможные средства, чтобы поддержать Вариана, но её действия были открытыми и свободными от всякого рода интриг.

Бульвар Гарибальди, 18. «Отказники» – Анри Матисс, Андре Жид и другие

К концу 1940 года Центр приобрел достаточно широкую известность. Наладились контакты с другими агентствами по оказанию помощи беженцам. Установились связи с рядом посольств. Лучшее свидетельство успеха – все возрастающий поток посетителей. К заботам по оформлению виз и прочих документов (одних только писем ежемесячно обрабатывалось до 500 и свыше), добавилась регулярная, хотя и не в столь большом, как хотелось бы, объёме, помощь заключенным в лагерях в виде посылок с едой и одеждой. Такой поворот событий потребовал не только дополнительных усилий со стороны Центра, но и лучшей организации делопроизводства. Созрела необходимость найти более вместительное помещение для офиса. Удача сопутствовала поискам Бенедита, и в конце декабря он нашел элегантный салон красоты, собиравшийся выезжать. Салон располагался на улице Гарибальди, 18, недалеко от улицы Канабиере и состоял из нескольких просторных комнат. Потребовалось немного времени и в январе штаб Фрая начал работать в новом здании. Чтобы придать организации более официальный вид, купили и водрузили у входа американский флаг, организовали официальную приемную по примеру Красного Креста или Квакерского Общества Друзей.

Полиция вряд ли оставила вне контроля принявший респектабельный вид Центр, но зато, как выразился Фрай, она больше не смогла смотреть на него как на «некую дыру».

К тому времени состав сотрудников заметно изменился в связи с отъездом многих активистов, начинавших работу вместе с Фраем. Уехали Мириам Давенпорт, Чарли Фосетт, Бимиш. В январе со второй попытки (в первый раз ее повернули на границе назад) покинула коллектив Лена Фишман, («самый большой удар для меня» – отметил позднее Вариан), готовился к отъезду и Оппи, передав финансовые дела Бенедиту.

Приняв заботу о финансах, Данни постарался придать более достоверный вид системе их учета и распределения. К январю расходы составляли примерно 500000 тысяч франков. Привезенные Фраем 3000 долларов (129 тыс. петэновских франков), даже с учетом цен на черном рынке и нью-йоркские поступления никак не могли покрыть затраченных до сих пор средств. Поэтому Данни определил начальную сумму, т. е. стартовый капитал, в 2 миллиона франков. Он завел книгу расходов и приходов, начиная с этой первой суммы. Поступления из ЧКС через официальный обмен показывались всегда в одно и то же время и по единой форме. Точно также с января 1941 отмечались примерные месячные расходы по полмиллиона. Фонд наличных денег показывал сумму, достаточную для функционирования лишь одного месяца. Таким образом, в случае инспекции или полного закрытия офиса в руки полиции попалась бы незначительная сумма. После каждого существенного «левого» поступления Данни приходилось переписывать книгу, начиная с самого начала (с 13-го августа), добавляя иные расходы. Корпел Данни ночами, в обстановке полной секретности, меняя ручки, чернила, оставляя везде отпечатки пальцев, стараясь придать страницам истрепанный вид и т. п.

Безусловно, велся и учет истинного расхода денег, разбитый на группы по характеру расходов.

Наличная сумма хранилась в трех металлических коробках из-под печенья. В одной содержали сбережения англичане, занимавшиеся спасением своих солдат. В другой находился капитал, собранный американскими профсоюзами для итальянских социалистов. Ну а в третьей – собственно наличные Центра. Все коробки были тщательно упрятаны в саду, под кучей листьев.

Чтобы обеспечить безопасность нового офиса по настоянию Бенедита наняли охранника – здоровенного Альфонсо Диаза. Диаз спал в офисе и по утрам, убрав раскладушку, приветствовал каждого сотрудника своими мощными объятиями.

Данни, став «финансовым директором», в предчувствии неизбежного отъезда Фрая, исподволь готовился взять на себя и административные обязанности лидера. Соответственно, новые сотрудники так или иначе являлись его протеже. В помощь Анне Грусс пришла Люси Хейман, сестра одного из школьных товарищей Данни. Постепенно Люси взяла на себе обязанности заведующей канцелярией, оставив Анне почту. Потом добавились альзасецЖак Вейслиц и Поль Шмирер, личный друг Данни. Точнее, вначале небольшую работу дали Вале, жене Поля. А уж потом привлекли и его самого. Шмирер, австрийский еврей, врач, практиковавший во Франции, не мог больше заниматься своей работой из-за антиеврейских законов Виши. К тому же он был известен как социалист-антифашист. Не имея возможности материально обеспечить семью – жену, детей и родителей, он не нашел ничего лучшего как вернуться в оккупированную зону и где-нибудь в глуши найти работу по профессии. Понимая, что она потеряет мужа, Вала в ужасе и слезах обратилась к Данни, знакомому еще с довоенных времен. Оба помчались на вокзал, где буквально перед отходом поезда уговорили Поля остаться. Данни зачислил его в штат и включил в группу интервьюеров.

И, наконец, Шарль Вольф, музыкальный критик, старый приятель Данни, дополнил команду. Вольф был родом из Эльзаса. Узнав о самоубийстве членов своей семьи, он запил. С согласия обитателей Эр Бель Данни пригласил Шарля жить у них, поручал ему небольшие задания и тем самым вернул приятеля к нормальной жизни.

Бенедита несколько смущал тот факт, что все новобранцы оказались, хоть и не случайно, знакомыми его или Тео, но Фрай доверял своему наместнику и никаких претензий по этому поводу не высказывал: все оказались преданными, трудолюбивыми и надежными сотрудниками. Кстати говоря, именно Вольф подсказал, что следовало бы уделять больше внимания поддержке французов, изгнанных или бежавших из Эльзаса и Лотарингии. В таком случае, местные власти отнеслись бы к деятельности Центра более терпимо. Фрай согласился и доверил Вольфу специальное задание: заниматься проблемой беженцев из этой зоны.

Тягостно было Фраю отрывать свое время и тратить нервы на противостояние Аллену, люди по-прежнему толпились в офисе. Фрай и его товарищи прилагали все усилия, чтобы им помочь. Тем более, что ситуация каждую минуту могла измениться и менялась в худшую сторону. В воздухе носились слухи обо все усиливающемся давлении на правительство Виши с целью очистить неоккупированную территорию от враждебных Германии элементов и, в первую очередь, от евреев. Слухи имели под собой вполне реальную почву – немецкое командование планировало оккупировать оставшуюся часть страны и сделать ее зоной юденфрай руками Виши.

Фрай ощущал, что надо торопиться. Его «лист» не закрыт, и он боялся, как бы гестапо не позаботилось об этом само.

Предсказать ничего нельзя было. Немецкий студент Нимейер получил стипендию и визу на въезд в Штаты для учебы. Он числился в списке Фрая, но, как рассказала подруга Нимейера, решил добиться официального разрешения на выезд, поехал в комиссию гестапо. Там его арестовали за отказ от военной службы и отправили назад в Германию. Фрай ничем помочь не смог.

Пока сотрудники Центра занимались переездом в офис на Гарибальди, Вариан и Данни решили в прямом смысле «проехаться» по списку рекомендованных кандидатур.

Следовало побеседовать с этими людьми, ведь они ничем себя не выдавали, и с Центром не связывались. Многие политики и деятели культуры, когда разговор заходил о выезде из Франции, выражали сомнение в целесообразности таких решительных шагов. При просмотре списка легко было заметить, что большинство из них родилось и выросло во Франции. И, если они не имели никакого отношения к еврейству, не занимались антифашистской деятельностью, и не являлись сторонниками «дегенеративного» искусства, то им вроде бы бояться нечего было. Ожидание и надежды служили им защитой против превратностей окружающего мира, а точнее, войны. Кто внес этих людей в список Чрезвычайного комитета спасения, было неясно.

Фрай с иронией и даже сарказмом писал: «От одной мысли остаться во Франции многих от страха кидало в дрожь, а от мысли уехать – в паралич. Обеспечьте их паспортом, визами и все равно спустя месяцы обнаружите их в марсельских кафе в ожидании, когда за ними придет полиция».

Фрай взял на себя большую, северо-восточную часть неоккупированной зоны, оставив Данни северо-западную.

Перед самым Рождеством Вариан вместе с Морисом и Маргарет Палмер предприняли поездку в Ниццу и Канны навестить «молчунов» в попытке уговорить их выехать из страны. Одновременно он рассчитывал прозондировать почву для создания т. н. Комитета патронажа видных деятелей культуры Франции, дабы придать Центру большую легитимность.

В Ницце делегация остановилась у Валериу Марку, румынского историка и писателя, с юношеских лет вовлеченного в революционную борьбу. Шестнадцатилетним пареньком встречался он с Лениным, о чем впоследствии написал книгу. Марку, румынский еврей, жил в Ницце с 1933 года вместе со своей женой Евой и дочерью Мики. И жили вполне благополучно, в окружении друзей. Но друзья вскоре один за другим оказались либо в лагерях интернирования, либо в Германии. Ева Марку поняла, что ее собственное чистокровное арийское происхождение не спасет ни мужа, ни дочь. И хотя до сих пор их не трогали, к появлению Вариана семья уже созрела для отъезда. Но выбраться им не представлялось возможным – у Валериу Марку не было никакого паспорта. В полном бессилии они искали выход. Фрай поручил опеку семьи Морису Верцеану (Морис, сам румын, однажды встречался с румынским консулом), а сам направился к Андре Жиду. Переходить границу пешком супруги Марку не могли из-за трехлетней дочери, а для поездки поездом требовался паспорт и, понятно, на другую фамилию. Обычно в подобных случаях пользовались услугами посредников, но Верцеану решил действовать напрямую. Вооружившись 5-ю тысячами и фотографией Марку, он отправился к консулу, разместившему свой офис в небольшом городке Безье. По убогой обстановке и месторасположению представительства, состоявшего к тому же из одного человека – самого консула, Морис сообразил, что румынское правительство держит своих сотрудников за рубежом на голодном пайке. Без опаски и без околичностей приступил он к делу, произнеся короткую речь: «Месье Консул! У меня есть друг-румын, проживающий в Южной Франции. Он и его семья, как и многие другие, бежали весной с Севера и во время бегства потеряли документы. Они планируют вскоре покинуть Францию и нуждаются в паспорте. Я понимаю, что вам необходимо проверить их личности и связаться с властями в Бухаресте. Телеграмма в Румынию может дорого стоить, могут быть и другие расходы. Мой друг готов выделить вам 5000 франков на эти расходы, если получит паспорт в самое ближайшее время». «У вас деньги при себе» – поинтересовался консул. И по голодному выражению в его глазах, Морис понял: сделка состоится. Увы, дома к ужасу родителей, обнаружилось, что имя дочери в паспорте не упомянуто. В тот день в доме Марку случайно оказался известный писатель Андре Мальро, который помог выйти из положения. Он некоторое время изучал документ, написал что-то на клочке бумаги, взял в руки перо, паспорт и затем будущий Министр культуры Франции (1959–1969) в правительстве де Голля блестяще подделал почерк консула, вписав имя дочери.

У супругов Марку после встречи с посланцами Центра отпали последние сомнения в необходимости и возможности бегства из Франции. Они целиком доверились Фраю.

Андре Мальро совсем недавно бежал из лагеря военнопленных. Он принял Фрая в Рокебрюне, где жил на роскошной вилле с Жозеттой Клоти. Эмигрировать отказался – новый режим ненавидел, но считал, что ему ничего не угрожает, и его место во Франции. Писатель сообщил о работе над новым романом (Орешники Альтенбурга), где повествует об участии в Битве за Францию[47], и попросил помочь с публикацией произведения в Америке. Фраю показалось странным такое нежелание видеть ситуацию в ее реальном свете от автора такого произведения как Завоеватели, воспевающего революцию в Китае.

Чуть позже, когда писатель появился в Марселе, Вариан пригласил его на ужин и вновь попробовал уговорить эмигрировать. Разговор произошел достаточно откровенный и Мальро, узнав про связи Центра с Лондоном, попросил передать письмо де Голлю. Теодора хранила письмо в своей сумочке до удобной оказии и с ним-то связана трагикомическая история. Надо же было такому случиться, что Тео с Данни попали в облаву! В ожидании обыска Данни посоветовал жене съесть письмо и еще две записки от Фрая, что та и сделала. Сумочку обыскали, ничего инкриминирующего не нашли. Босс, вначале попытавшийся упрекать в неосторожности своего отважного секретаря, подумал, что стоило бы компенсировать Тео проглоченную, неудобоваримую пищу, и предложил ей обильный ужин в ресторане Дорада.

Семидесятилетний писатель Андре Жид уже давно снискал себе славу и известность в Европе. Долгое время Жид приветствовал идеи коммунизма (хотя не вступал в ряды компартии), а в 1936 году побывал по приглашению в Москве. С тех пор он отказался от коммунистических идеалов, но поездку в СССР и прежние симпатии из биографии не выбросишь. Видимо, из-за идеологического заигрывания его и занесли в список ЧКС. Впрочем, за ним числился еще больший грешок (по мнению нацистов) – Жид не скрывал своего гомосексуализма (примерно с 1925 года), хотя был женат, и даже имел дочь от любовницы.

Писатель проживал в деревушке Кабри, в двадцати километрах от Канн. Добирались до него с большим трудом на автобусе, работавшем на газогенераторе[48]. Путь с перерывами занял долгое время. Простуженный Жид кутался в шарф и был заметно подавлен – то ли то ли из-за болезни, то ли из-за положения в стране. Он объяснил, что с поражением Франции не в состоянии писать ничего, кроме дневника. Немцы, казалось, его не трогали, более того пытались умаслить, привлечь на свою сторону. Андре Жид показал лист писателей, произведения которых не подлежали публикации – его имя, в отличие от Мальро или Жоржа Бернану, там отсутствовало. Он убедил себя в том, что немцы признали его старейшиной французской литературы. Отказываясь от сотрудничества с властями и понимая, какому риску в связи с этим подвергается, писатель твердо верил, что его место во Франции и отказался уезжать из страны.

Фрай добился от него лишь согласия участвовать в будущем Комитете по патронажу и написать в Центр, если ситуация изменится в угрожающую сторону.[49]

Писатель Альфред Нейман был уверен, что дождется выездной визы и не нуждался в помощи. Так оно и случилось – через несколько месяцев он выехал в США.

Теодор Вольф, ассимилированный еврей, известнейший журналист и главный редактор газеты Берлинер Тагеблат с 1906 по 1933 год был одним из самых влиятельных обозревателей и комментаторов в области политики и культуры. В 1933 году последовала вынужденная иммиграция во Францию. Уговоры Фрая не помогли. Вольф никак не мог отрешиться от своих книг, картин, квартиры в Ницце и остался. В 1943 году итальянские власти задержали его и этапировали в Берлин, передав в руки гестапо. Вольф умер в еврейском госпитале[50]в Берлине, 23 сентября 1943 года от истощения и сердечной недостаточности.

Не сумели посланцы убедить и Анри Матисса, известнейшего французского художника. Не помогло упоминание о «дегенеративном» искусстве и прочем. В ту пору Матисс заявил: «Если все талантливые люди покинут Францию, страна станет гораздо беднее. Я начал артистическую жизнь бедным и не боюсь превратиться в нищего опять. Я запрусь в Ницце с моими двумя сотнями птиц и картинами». По мнению Фрая, художник жил достаточно комфортно, «в окружении своей коллекции африканских масок и скульптур, растений и тропических птиц». Выражение «комфортно» вряд ли точно отражало семейную ситуацию художника. В 1939 году Матисс развелся, затем выяснилось, что ему предстояла серьезная операция (колостомия). Не способствовал покою бурный роман с Лидией Дилекторской, одной из его моделей, которая осталась с художником до конца его жизни.

Матисса немцы не тронули.

Малоудачлив был и Данни. Художник Рауль Дюфи находился в тяжелом состоянии в больнице в Монпелье. Он отказался от услуг Комитета: «Я стар и болен. Я никогда не занимался политикой, Франция – моя родина, чего же мне бояться? У меня нет никакого резона и желания уезжать за границу. Я благодарен Музею Современного искусства, Фраю и Барру за заботу».

В Авиньоне Данни встретился с художником-графиком Франсом Мазерелем. Тот, напротив, полностью погрузился в политику, грезил о национальной революции и слышать не хотел об отъезде. Единственным достижением Данни оказалось согласие Августина Габарю уехать.

Отказались уезжать больной Василий Кандинский (он умер в 1944 году), виолончелист Пабло Казальс (ему, ярому противнику Франко, угрожала опасность). До Пикассо Фрай не «достучался» («Пикассо в Париже, не может писать и получать письма»).

Равнение на Мартинику

Впервые новость об открытии дороги на Мартинику принес Хайнц Оппенгеймер. Он появился однажды в офисе с таинственным видом и продемонстрировал новенькую выездную визу для себя и семьи. По его словам, корабль Виннипег отправлялся на остров Мартинику с группой французских офицеров. Один из них, хороший знакомый, имевший связи в префектуре полиции, уговорил кого-то выдать визу Оппенгеймеру. Разумеется, никому об этом не следовало рассказывать из-за боязни, что комиссия по перемирию дознается. Ее представитель всегда присутствовал на корабле и проверял документы.

Это был звоночек. Фрай вспоминал

Но в конце января [1941] многие беженцы обнаружили, что могут получить выездные визы. Я не знал истинной причины внезапного изменения политики, но оно, по-видимому, означало, что гестапо и подобного рода секретные организации уже прошлись по списку разыскиваемых ими людей и решили, кто им нужен, а кому можно дать улизнуть.

Вариан ошибался. С наступлением нового, 1941 года Гитлер заговорил об очищении Европы от евреев. А назначенный в марте Комиссар по еврейским делам в правительстве Виши объявил о намерении полностью приблизить антиеврейские законы к существующим на территории Рейха и расширить их действие на всей территории Франции. В какой-то степени ситуацию разъясняет нижеследующее циркуляр-письмо, написанное Министром внутренних дел Виши Марселем Пейрутоном в Министерство колоний:

Я имею честь информировать Вас, что рассматриваю возможность осуществления массовой эмиграции иностранцев, которые чересчур представлены во французском обществе и экономике. Учитывая их долю потребления товаров и неучастия в производстве таковых, с одной стороны, страдания от жестокого обращения, неизбежно применяемого по отношению к ним, с другой, таких иностранцев не следует оставлять в их нынешнем состоянии неопределенности. Социальная ответственность, забота о соблюдении гуманистических принципов вынуждают нас предпринять неотложные меры по депортации большого их числа в теплые края… Я имею честь спросить Вас – принимая во внимания необходимость срочного удаления по вышеупомянутым причинам этих людей из метрополии – возможно ли направить определенное их количество на французскую часть Карибских островов? Пребывание там вышеуказанных иностранцев явится, по сути, мерой временной и вызвано лишь исключительными обстоятельствами, в которых мы находимся.[51]

Трудно не заметить здесь противоречия. Если упирать на «долю участия в потреблении и неучастии в производстве», т. е. обвинении иностранцев в «тунеядстве», то на лицо явная ксенофобия. С другой стороны, Пейрутон толкует о некой неопределенности положения и соблюдении гуманистических принципов. Тогда идею депортации эмигрантов можно трактовать как либерализацию эмиграции. Связан ли был этот «гуманизм» с приближающимся окончательным решением еврейского вопроса? Поставило ли Германское правительство вишистскую Францию перед альтернативой: либо вы вышлете всех нежелательных иностранцев, либо мы займемся этой проблемой сами? Похоже, сбывалось предсказание Фрая в упоминаемой уже памятной июльской статье от 1935 года – Гитлер и Геббельс уже тогда предвидели «необходимость» физического уничтожения всех евреев.

Поскольку под «иностранцами» в подавляющем большинстве понимались евреи (и не только немецкие) предложение Пейрутона можно рассматривать и как попытку создания еврейской колонии по образцу «плана Мадагаскара», поддерживаемого нацистскими идеологами.

Французская колонизация острова Мартиники в Карибском море началась еще в 17 веке, хотя в начальный период он несколько раз переходил в руки британских войск. После франко-германского перемирия Мартиника официально считалась частью вишистской зоны примерно до половины 1943 года, когда его руководство перешло на сторону голлистов.

По всей видимости, в правительстве Виши нашлись высокопоставленные чиновники, кому пришлась по душе идея Пейрутона. Сохранилось послание Министра по делам колоний губернатору Мартиники, извещающее об отъезде 59 евреев, в основном немецких, и направляющихся в США транзитом через остров. Послание подтверждало разрешение на транзит

Таким образом, к обычному маршруту через Лиссабон добавились еще рейсы напрямую из Марселя. И, как выразился Фрай, «из более-менее приличной благотворительной организации, оказывающей регулярную материальную помощь людям и спасающей их от голода, Центр превратился в подобие бюро путешествий». Одних посылали через Португалию (там образовалась длительная очередь), других – на Мартинику.

Вариан просил консульство ускорить оформления въездных виз, а Шаминад предпринимал усилия для получения выездных документов.

По свидетельству Бенедита, одновременно с секретными заданиями, Жан и Морис работали в офисе по 10 часов в день, принимая поток визитеров и оформляя документы. Поль Шмирер и Вейслиц бегали от банка к портовым властям и обратно, резервируя места для отъезжающих; остальные члены комитета снабжали их нужной информацией и сопровождали по различным организациям.

Немедленно черный рынок наводнили билеты по спекулятивной цене. Денежный фонд Центра таял, хотя поездка на корабле обходилась гораздо дешевле, чем путешествие через Лиссабон.

18 февраля первые 15 протеже Центра покинули Марсель, положив начало короткому по времени, но зато очень продуктивному по числу выехавших периоду.

Во вторник, 25 марта 1941 года, Фрай с сотрудниками провожали на пирсе группу бывших обитателей и посетителей виллы Эр Бель: Андре Бретона с семьей, Виктора Сержа с сыном, кубинского художника-экспрессиониста Вильфреда Лама, известного ученого-антрополога Клода Леви-Стросса (Леви-Страуса), писательницу Анну Зегерс и др. Но если большинство пассажиров сравнительно спокойно подготовилось к путешествию, то Виктор Серж до последней минуты в отчаянии ждал решения своей судьбы. И лишь за два часа до отплытия корабля власти Виши дали согласие на транзитную визу в Мексику.

А всего на корабле Капитан Поль Лемерль отправилось в мучительное 30-дневное плавание к свободе около 350 человек. То было грузовое судно, тихоходное и едва приспособленное для перевозки людей.

Еще до отплытия, Виктор Серж, осмотрев эту посудину, сказал Данни Бенедиту: «Корабль напоминает банку сардин, в которую воткнули окурок».

На корабле имелись всего две каюты – женская для 3-х человек и мужская, для 4-х. Остальные пассажиры ютились на деревянных настилах, частично снабженных соломенными матрасами. Женщины располагались по боковым сторонам палубы. Две деревянные, непроветриваемые кабинки служили душем и туалетом. Душевая на три места работала только по утрам.

Неспроста Серж описал позднее корабль как «концентрационный лагерь в море».

Оставил свои заметки о путешествии и Бретон. Через несколько дней после отплытия голодные люди, узнав, что на борту имеются несколько быков для будущей продажи на острове, заставили капитана зарезать скот, лишив его тем самым предполагаемого дохода.

Предоставленные сами себе путешественники образовывали различные группы на основе национальной принадлежности или политической ориентации. И делалось это не только для общения и времяпровождения, но и для противостояния случаям грабежа и насилия.

Да и само прибытие (в конце апреля) не принесло существенного облегчения. Радостное ожидание сменилось разочарованием. На борт поднялись вооруженные таможенники, обращавшиеся с прибывшими как с преступниками, отбросами, от которых метрополия пожелала избавиться. Большинство подверглось унизительным допросам и на многих одновременно с документами пришло и досье от полиции. Один из пассажиров, Леви-Строс вспоминал: «Тех, кто не были французами, именовали «врагами». Французов же обвиняли в трусости и предательстве». Самому Леви-Стросу, по свидетельству Бретона, заявили: «Нет, вы – не француз, вы – еврей, а так называемые французские евреи для нас хуже, чем иностранные». Чешскому журналисту-фотографу бросили в лицо: «Замечательная профессия! С твоей войной отныне все кончено. И на попытку высказать свою лояльность Франции, получил ответ: «В тюрьму. Вы на Мартинике, где все дозволено». С Бретоном поступили мягче. Офицер прочел: «Писатель. Предположительно приглашен читать лекции и публиковать книги по искусству». И немедленно отреагировал: «Выпендриваться в Америке?! Француз? Отпустить, но вести тайное наблюдение».

В этой провишистской колонии евреи и антифашисты стали виновными в разгроме Франции.

Всех пассажиров поместили в бывший лепрозорий, превращенный в лагерь для интернирования. Вдобавок от них потребовали плату за пребывание. В лагере не соблюдались элементарные нормы человеческого существования: не хватало воды, пища, за которую взимали 25 франков в день, была несъедобна, а условия для сна заставляли вспоминать корабельные как идеальные. Для полной картины следует добавить ежедневные переклички, ограниченные маршруты передвижения.

Обоих Бретона и Сержа допрашивали неоднократно и с пристрастием; очевидно, на них пришло специальное досье от полиции.

В мае оба покинули Мартинику и в конце месяца пришвартовались в порту Сиудад Трухильо (прежнее название Санто-Доминго).

Через неделю после отплытия Бретона Фрай отправил на свободу очередную партию беженцев, и среди них Андре Массона.

Каким бы отчаянным путешествие через Мартинику/Касабланку не было, оно послужило страждущим свободы единственным, а потому приемлемым выходом. Для Фрая и его команды то была невероятная удача: отправить одним махом такое количество эмигрантов. Несомненно, он предпочитал этот путь вместо подпольных, нередко одиночных переходов через несколько границ. И без устали торопил Нью-Йорк с выдачей виз

По данным историков, с начала 1941 года вплоть до конца весны удалось совершить около 6–7 рейсов на остров Мартинику и спасти примерно три тысячи человек. Затем этот проект закрыли вследствие противодействия Министерства по делам колоний и колониальных властей Карибских островов.

Обнаружив, что подавляющее число прибывших оказались немецкими евреями и антифашистами, правители Антильских островов – Мартиники, Гваделупы и Французской Гвианы выразили решительный протест. При этом ссылались на недовольство в США появлением такого количества немцев у своих берегов (евреев или неевреев, кто их различит). Возможно, власти Антильских островов опасались военного вмешательства американцев.[52]

6 мая ушел с очередным рейсом корабль Виннипег, увозивший 750 пассажиров и среди них 9 посланцев Фрая – все политические эмигранты. Один из них, антифашист, протестант Эрхардт Конопка оставил подробный отчет об этом плавании. Он указал, что вместе с ним находилось около 300 австрийских и германских эмигрантов. Плавание было ужасным. Грузовой корабль предназначался для размещения лишь 65 человек. Люди спали в жару на палубе, отсутствие минимальных санитарных условий и испорченная пища привели к отравлению десятков пассажиров. Пронацистски настроенные французы (около 40 французских солдат и 30 офицеров военно-морского флота), включая команду корабля, беспрерывно терроризировали путешественников разговорами о новом концлагере на Мартинике и т. п.

На остановке в Касабланке Конопка слышал разговоры о том, что город переполнен переодетыми немецкими солдатами.

Другой пассажир, юрист Герман Торн, в интервью корреспонденту газеты Геральд Трибюн заявил по прибытию в Нью-Йорк, что на Мартинику прибывает больше прогермански настроенных французов, чем немецких агентов.

Неудивительно, что когда вечером 26 мая 1941 Королевские военно-морские силы Голландии, по согласованию с американским и английским флотами, перехватили Виннипег, большинство пассажиров-эмигрантов почувствовало явное облегчение. На следующий день корабль отбуксировали в Порт-оф-Спейн, остров Тринидад. Всех политических погрузили на грузовики и перевезли в охраняемый лагерь.

Такая же судьба постигла и другие корабли. Последним оказался рейс парохода Вайоминг 10 мая.

21 апреля Фрай с полным удовлетворением смог отрапортовать Альфреду Барру телеграммой следующего содержания:

ВАШЕ ПИСЬМО МАРТА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОГО

БРЕТОНЫ МАССОНЫ ПО ДОРОГЕ МАРТИНИКУ ЭРНСТ ШАГАЛ ОТПРАВЛЯЮТСЯ БЕЗ ЗАДЕРЖКИ АРПЫ ВСКОРЕ КАК ПОЛУЧИМ ВИЗЫ КАНДИНСКИЕ НЕ РАНЕЕ АВГУСТА ТОЧКА ЭЛЕОНОРА ПРАВА О ЛУ ЭРНСТ НЕ МОЖЕТ СТАТЬ ЖЕНОЙ МАКСА ТОЧКА СОГЛАСНО БРЕТОНУ ЭЛЮАРЫ ЗАДЕРЖАНЫ НЕ ЖЕЛАЮТ ПОКИДАТЬ.

Понимать это надо было так. Семьи Бретона и Массона по дороге на Мартинику, Кандинские и Элюары остаются в Париже, а художник Арп с семьей ждет визы. Макс Эрнст и Шагал – на очереди, но проблема с женой Эрнста остается нерешенной.

Последние из могикан: Шагал, Эрнст, Липшиц

Отъезд экспрессионистов заметным образом изменил жизнь Фрая. Опустела вилла с ее пикниками, веселыми сборищами, беседами и даже интригами – отсутствовал главный зачинщик Андре Бретон. Вариан очень привязался к Бретону за несколько месяцев знакомства и почувствовал себя особенно одиноким. Будь рядом Эйлин, все могло бы обернуться по-другому. Но так сложились обстоятельства, что неопределенность сроков его пребывания во Франции, как и абсолютная, всепоглощающая занятость отодвинули возможность приезда жены. Если довериться письмам, то Фрай постоянно скучал по жене. Вот отрывки из них: «Ты могла бы присоединиться ко мне, и мы провели бы удивительную зиму» (осень 1940), «Думаю о тебе каждодневно по нескольку раз» (октябрь 1940), «Я очень хотел бы заполучить тебя обратно в мою постель, поскольку, несмотря на все подозрения, всегда сплю один и мне это не нравится» (май 1941) и т. п. Никаких свидетельств о сколько-нибудь серьезных любовных увлечениях Вариана в Марселе не имеется. Но одинокий 33-х летний молодой человек не мог, по мнению и выражению Мэри Джейн, не «выстреливать время от времени».

Фрай вернулся на виллу, заняв свою прежнюю комнату.

В то же время, примерно в конце мая, он попросил выехать из виллы Мэри Джейн Голд, чтобы не компрометировать организацию. А ради ее же безопасности и во избежание дальнейших неприятностей рекомендовал даже покинуть Францию. Скрепя сердце, принял он это решение, но имел достаточно оснований. Ее дружба с сомнительными личностями давно привлекала внимание полиции, усомнившейся в «чистоте» финансовых операций Центра. Ее вызвали на допрос. Незадолго до этого девушка в очередной раз решила оказать финансовую помощь Центру, в связи с чем послала уведомление юристу в США и тот перевел деньги на имя Курилло. Фрай проинструктировал девушку, как вести себя на допросе. В участке Мэри Джейн все отрицала, но призналась, что деньги у нее водятся. Отвечала она туманно и загадочно, время от времени краснея. Допрашивающий полицейский чин пришел к твердому убеждению: источником дохода молодой женщины служила проституция.

К великому удивлению Мэри Джейн, Фрай подтвердил, что на нее заведено досье по разделу aux moeurs — нравственности (»высокая блондинка с маленькой черной собакой»).

Мэри Джейн вняла совету и в конце июня выехала в Америку, нагруженная, по ее словам, «секретными донесениями, засунутыми сначала в презервативы, а затем в тюбики с зубной пастой и кремом для лица». Послания предназначались для членов испанской подпольной сети в Мадриде и мистера Дарлинга из британской разведки. Впоследствии Фрай писал Данни: «Если бы мы с самого начала активней привлекали Мэри Джейн к нашей работе, она не связалась бы с «темными» личностями и дала бы нам денег куда больше».

Вилла, однако, пустовала недолго и вскоре стала местом очередной интриги, за развитием которой с интересом наблюдали ее постояльцы.

Инициаторами события стали богатая наследница, американка Пегги Гуггенхайм и художник Макс Эрнст, поселившийся в Эр Бель.

Эрнст родился в Брюле, около Кёльна, Германия, в 1891 году. Хотя он учился в университете (изучая философию), но не закончил, переключившись на самостоятельное изучение живописи. После Первой мировой войны, в которой он принимал участие, Эрнст вернулся к искусству; в разное время примыкал то к экспрессионистам, то к дадаистам, постоянно экспериментируя. Ему приписывают изобретение техники фроттажа и гратажа.

Белокурый красавец пользовался невероятным успехом у женщин и был несколько раз женат.

В 1918 он в очередной раз связал себя узами брака с Луизой Страус (Строе), искусствоведом по профессии. Бурные отношения оказались недолговечными и прервались после рождения сына Ульриха. Эрнст переехал во Францию, сдружился с Полем Элюаром и одно время вместе с Полем и его женой Галой Дьяконовой жили menage a trois. Затем в его сети попалась 17-летняя Мари-Берта Оренш, вышедшая за него замуж в 1927 году вопреки воле высокопоставленного отца. Брак дал Максу Эрнсту возможность оформить легальное проживание во Франции. На сей раз лихого сердцееда хватило на 10 лет. Встретив красавицу (и художницу) Леонору Каррингтон в 1937 году, он, не оформив развода, поселился с ней в небольшом французском местечке Сен-Мартин-д‘Ардеш

Там-то зимой 38/ 39 годов произошла первая встреча художника с Пегги Гуггенхайм.

Маргарита «Пегги» Гуггенхайм, племянница знаменитого Соломона Гуггенхайма, создавшего фонд помощи искусству, в то время 40-летняя женщина, проводила предвоенные годы в Европе, приобретая картины европейских художников для своей будущей коллекции. Среди других, посетила она и студию Эрнста. Вот ее впечатления от первой встречи:

Я хорошо знала работы Эрнста и действительно хотела приобрести его картины… Эрнст славился своей красотой, очарованием, и успехом у женщин, не говоря уже о широкой известности своими картинами и коллажами. Он и в самом деле был красив, несмотря на возраст (около 50-ти): большие голубые глаза, шапка белокурых волос и изящный нос, напоминающий клюв птицы. Он смотрелся как совершенная статуя. А у его ног восседала возлюбленная Леонора, его ученица.

Макс, как видим, произвел весьма благоприятное впечатление на Пегги, но ее капризная женская натура проявилась самым естественным образом: вместо картин Эрнста, она купила картину Леоноры Лошади Лорда Кендлстик.

Как своеобразно выразилась Жаклин Уэлд, биограф Пегги,

«Флиртуя со всяким встретившимся на ее пути, она занялась сексом параллельно с созданием своей галереи. Она преследовала мужчин, даже не представлявших для нее никакого интереса, едва зная их. <…>. Частые сексуальные связи позволяли Пегги почувствовать себя соблазнительной, желаемой, вожделенной».

Макс Эрнст стал ее очередным любовным увлечением, но произошло это только несколько лет спустя, уже в Эр Бель.

В начале войны Макса интернируют несколько раз как немецкого подданного, но выпускают (декабрь 1940). Один раз помог Поль Элюар, в другой – брачное свидетельство: официально он все еще был женат на француженке. Фигурируя в числе представителей «дегенеративного искусства», он справедливо полагал, что угроза преследования достаточно велика. Эрнст появляется в Марселе[53], надеясь найти способ выбраться из Франции. Частично он уже об этом позаботился заранее, отправив сыну в Нью-Йорк весточку из лагеря Ле Миль с просьбой о помощи:

Мой дорогой Джимми[54],

Спасибо за твое письмо. Меня содержат здесь. Ты можешь мне помочь [освободиться], если воспользуешься своими замечательными связями. Предприми что-нибудь. Попроси важных людей.

Обнимаю,

Твой отец Макс.

П.С. Пишу открыткой, поскольку письма в конвертах запрещены

Джимми незадолго до начала войны, самостоятельно, в 18-ти летнем возрасте, эмигрировал в Америку. В ту пору он работал в Музее Современного искусства у самого Альфреда Барра. В своих воспоминаниях Джимми с трогающими душу подробностями рассказывает, как пытался спасти родителей. По его просьбе Барр немедленно сообщил в Комитет имя Макса Эрнста. На отца-художника оформили и отправили официальные бумаги. Но мать, Амалию-Луизу, не включили – то ли она, по мнению Комитета, не являлась важной «персоной», то ли принимался во внимание давний развод родителей Джимми. Еще одна человеческая трагедия. Джимми надеялся, что брак родителей, заключенный в Германии, не будет признан легальным в католической Франции, и потому родители смогут зарегистрировать брак вновь. Тогда и мать, как жена Эрнста, будет иметь право на въезд в США. Вся надежда была на Вариана Фрая.

Но в Марселе разворачивалась драма. Вариан, находясь под постоянным прессом консульства, задумал уговорить Пегги заменить его в качестве директора Центра. Расчет был прост: деловая женщина, да еще с неограниченными финансовыми возможностями, смогла бы спасти многих. Например, художника Виктора Браунера (все еще числившегося ее любовником), румынского еврея, тщетно дожидавшегося решения своей судьбы – квота на визы в США для румын была исчерпана. Но «деловая» женщина поступила, как и положено таковой: обратилась за советом в Консульство. А там ей порекомендовали держаться подальше и от Фрая и от его деяний. И Пегги вернулась к себе в Гренобль.

Для отправки Эрнста нужны были деньги на покупку билетов и прочие расходы. Пегги Гуггенхайм еще раньше оплатила расходы семьи Бретона. И когда она вторично появилась в Марселе, появилась и надежда на решение финансовой проблемы Эрнста. И действительно, Эрнст уже поселился в сердце богатой американки, она уплатила деньги за обновление его просроченной визы.

Что касается Браунера, то, как заметила биограф Жаклин Уэлд, «слишком мало было в ее [Пегги] власти; она смогла лишь несколько успокоить его своими ласками», ибо разгорался роман с Максом. Пегги на несколько дней расположилась в Эр Бель и в первую же ночь, услышав ночью звуки у двери своей комнаты, открыла ее в ожидании Макса. Но в комнату ворвались две собаки – одна, принадлежащая Мэри Джейн, другая – Вариану.

Вечером 2-го апреля Макс Эрнст пригласил Пегги, Фрая, Браунера и других в ресторан полакомиться дарами моря. Пегги предложила Максу встретиться и на его вопрос «когда, где и почему», ответила: «Завтра в 4, в Кафе де ля Пэ и ты знаешь, зачем». И втайне от Браунера[55] опустила в карман Макса ключ от своего номера. Макс Эрнст мог теперь отбросить все волнения. Он приобрел могуществен-ного патрона!

А как же бывшая жена Макса – Луиза Строс-Эрнст? Фрай попытался реализовать идею, подсказанную Джимми, и представить ее женой Макса. К огорчению, вице-консул Хайрам Бингэм по рекомендации Элеоноры Рузвельт не выдал ей визу на таком шатком основании. Эрнст Макс тут же, в консульстве, предложил оформить новый брак, но Луиза отказалась: «Ты и сам знаешь, Макс, что это бессмысленно. Мы долгое время жили раздельно и не прибегали к притворству в наших отношениях. Я уверена, Джимми вытащит меня отсюда».

Макс упаковал картины рулонами и выехал 1-го мая, не имея на руках французской выездной визы. Фрай посоветовал не тянуть время в ее ожидании. Все же небольшая заминка действительно произошла на границе. Но, говорили, таможенный офицер, увидев картины, пропустил художника на поезд, идущий в Испанию.

Судьба же бывшей жены Эрнста сложилась трагически. В конце 1942 года немцы оккупировали Марсель, и Луиза оказалась в западне. Документы концлагеря в Драней упоминают ее имя среди очередного конвоя заключенных, отправленного в Аушвиц в июне 1944 года.

В 1966 году Макса Эрнста обвинили в предательстве по отношению к бывшей супруге. В своем представлении суду Хайрам Бингэм полностью отрицал вину художника. По его словам, у Луизы были хорошие шансы получить визу самой, но она, вместо повторного замужества, предпочла ждать.

Вскоре после этих событий в Эр Бель появилась Консуэло де Сент-Экзюпери, жена писателя Антуана Сент-Экзюпери. Консуэло (Консуэло Сунчин Сандоваль) родилась в Эль Сальвадоре, в небольшом городке под названием Армения. Богатая семья (кофейная плантация) отправила девочку учиться сначала в Сан-Франциско, затем в университет в городе Мехико, и вторично в Сан-Франциско, на сей раз в Школу Искусств. В начале двадцатых годов она поселилась во Франции, где вышла замуж за Энрико Гомеса Карильо. После смерти мужа Консуэло с группой французских литераторов переехала в Аргентину, где и встретила Антуана Сент-Экзюпери. В 1931 году они поженились и вернулись во Францию. С приходом гитлеровской армии Антуан настоял, чтобы жена отправилась в городок Пу, расположенный в провинции Аквитания: «Там запас французского золота и город бомбить не будут». К тому же, недалеко расположился центр по тренировке пилотов – место службы Антуана. Около пяти дней добиралась Консуэло до намеченного городка. В Марселе она поселилась, чтобы время от времени встречаться с мужем, и оказалась в Эр Бель. Живая, подвижная, энергичная женщина вносила радостное оживление в осиротевшую компанию. У нее сложились хорошие отношения с Фраем.

Вот что он писал:

Консуэло, жена Антуана де Сент-Экзюпери, появилась из ниоткуда и жила на вилле в течение нескольких недель, лазая по деревьям, смеясь и болтая, щедро раздавая деньги бедствующим художникам.

Известна фотография, на которой Вариан и Консуэло, взобравшись на дерево, развешивают картины к пикнику. Данни Бенедит упоминает ее любимое выражение: «Захотите меня навестить, ищите на второй ветви платана слева». Консуэло частенько рассказывала о своих отношениях с первым мужем, молодым южноамериканцем, и о семейной жизни с Тонио (Антуаном). В книге воспоминаний (одной из двух) она уделила пребыванию в Эр Бель всего лишь несколько страничек. Вряд ли Консуэло представляла себе сложную и опасную ситуацию, в которой пребывали люди, посещавшие Центр. По ее мнению, «настоящая надежда [на освобождение страны] лежала непосредственно во Франции, а не где-нибудь». Ее пропаганда вернуться к простой жизни, к земле, жить коммуной и восстанавливать пришедшие в упадок городки, вызывали естественный смех у обитателей виллы. Но не у Жана Жемалена: он не устоял против чар Консуэло, влюбился до нервного потрясения, и провалялся несколько дней в постели после ее отъезда в колонию артистов, в деревушку Оппед[56].

События на вилле не отвлекали внимание Фрая от проблем с другими беженцами. У Макса Эрнста имелась заботливая покровительница, тогда как у художников Макса Шагала и Жака Липшица таковой не было, как поначалу не было и большого желания расставаться с той комфортной жизнью, которой они до сих пор жили. И с ними пришлось повозиться.

Шагал проживал в Горде. Во Францию он переехал давно, получил французское гражданство и полагал, что находится под защитой своего правительства.

Родился художник в России (ныне Беларусь) 7 июля 1887 года в районе (тогда местечке) Песковатиков[57] города Витебска «печальном и веселом», как он сам выражался. Проявившийся интерес к рисованию вылился в серьезную подготовку в витебской школе знаменитого художника Пэна (в школе учились, например, Я. Малевич, Эль-Лисицкий и др.). Там юноша получил солидное образование в классическом изобразительном искусстве. Затем продолжил учебу в Санкт-Петербурге в школе Рериха и у Бакста. Период с 1911 по 1915 годы Шагал провел во Франции, где стал частью артистического сообщества на Монпарнасе и соприкоснулся со многими художниками и разнообразными направлениями в искусстве.

Вернувшись в Витебск, он женился на Берте (Белле) Розенфельд. Белла своей учебой в Витебской Алексеевской гимназии завоевала право продолжать занятия в Московском лицее Гурье (Gurrier), где изучала литературу, историю, философию. Одно время даже увлекалась театральным искусством, намереваясь стать актрисой.

За Витебском последовала военная служба в Петербурге, работа в Витебске в должности уполномоченного Луначарским комиссара по искусству (март 1918). Как и многие другие молодые люди, Шагал поддался революционному ветру, занялся делами Народной Школы Искусств в Витебске, но постепенно его пыл угас. Он стал подумывать о возвращении в Париж, откликаясь на призывы друзей. Неудача с попыткой получить заказ на оформление декораций в Московском театре Габима (работу отдали Натану Альтману) поставила точку в его сомнениях.

Узнав об интересе к своим работам со стороны французских артдилеров, Шагал, остановившись на некоторое время в Берлине, отправился в августе 1923 года в Париж. К концу 30-х годов он стал широко известным и вполне благополучным художником. Его профессиональное мастерство развивалось во многих направлениях – картины, декорации к театральным постановкам, иллюстрации к книгам, витражи и пр. оставили заметный след в искусстве. Известен он был, разумеется, и нацистам. Нацистские власти отобрали 4 картины Шагала для печально известной мюнхенской выставки «дегенеративного» искусства.

Перед самой войной Шагал купил дом в городке Горд, в провинции Прованс, неподалеку от Авиньона и перевез туда семью, имущество и работы. Находился Горд недалеко от уже упоминавшегося лагеря Ле Миль. Даже несмотря на близость этого мрачного заведения, несмотря на то, что многие его работы были преданы в Германии анафеме, Шагал оставался безучастным к происходящему. Он рисовал, хотя теперь у него никто ничего не покупал. Казалось, покой в Горде было единственным, что заботило художника. Но к осени закрались мысли о переезде.

В сентябре дочь Шагала написала от имени отца несколько писем в Нью-Йорк. В письмах (страх уже овладевал семьей) содержался намек на желание покинуть Францию. Письма попали к Альфреду Барру, он их передал в ЧКС. К сбору денег для семьи Шагала подключился фонд оказания помощи еврейским писателям-беженцам. Вскоре все документы и финансовые обязательства передали в Государственный департамент для предоставления визы.

Фрай не догадывался о шагах, предпринятых в Нью-Йорке, и, сознавая срочность ситуации, пытался оформить нужные бумаги на месте, в Марселе.

В конце декабря 1940 года Вариан привез Шагала к Бингэму, где они обсудили план выезда. Но тот все еще колебался.

8-го марта 1941 Фрай и Бингэм посетили Горд. Вот запись Вариана в дневнике:

Провели выходные с семьей Шагала в Горде. Поехал туда с Гарри Бингэмом. В субботу утром. <…>. Горд – очаровательный, старый, износившийся городок на краю обширной и мирной долины. Раньше здесь шили обувь, но когда ее изготовление перевели на машинное производство, старинное ручное мастерство кануло в прошлое и ныне городок лежит в развалинах. Дом Шагалов – единственный, уцелевший в округе. Понимаю, почему они не хотят уезжать – завораживающее место. Шагал – приятный ребенок, тщеславный и простой; любит говорить о своих картинах и разгуливает по дому в измятых старых штанах и темно-голубой рубашке. Его «студия» состоит из большого кухонного стола, нескольких ужасных кресел, дешевой ширмы, печки, двух мольбертов и картин. Никакого шика, как у Матисса. Шагал беспрерывно интересуется, есть ли в Америке коровы.[58] Но он уже начинает собираться. Говорит, что после того, как они выедут, я смогу воспользоваться его домом для укрытия беженцев. Хорошее, удаленное место.

В апреле Шагалы перебрались в Марсель и остановились в отеле Модерн в ожидании документов и билетов на пароход в Португалии. И тут художника настигла реальность – угодил в облаву на евреев и оказался в тюрьме. Оттуда он позвонил Фраю. Что мог тот предпринять? Ведь облава проводилась по распоряжению правительства. Вариан рискнул. Выпив для храбрости, он связался с полицейским управлением и, приняв начальственный тон, стал угрожать полицейскому всеми мыслимыми и немыслимыми неприятностями, если сейчас же не освободят всемирно известного художника. «Если – пригрозил Вариан – Шагала не выпустят, я лично и неотложно сообщу в Нью-Йорк об аресте художника, новость станет известна всему миру, правительство Виши будет скомпрометировано, а вас, по всей вероятности, ожидает суровое наказание». Сбитый с толку полицейский обещал разобраться и спустя полчаса позвонила Берта Шагал – муж уже вернулся в отель.

Данни, присутствовавший при разговоре, одобрительно похлопал Вариана по плечу: «Именно так и надо разговаривать с ними, босс!». Фрай признал похвалу с улыбкой. Но затем улыбка сползла с его лица и ее заменила обычная маска бесстрастного выражения. Он снял свои очки в роговой оправе и прошептал себе под нос: «Нет, мы обязаны спасти их всех. Почему только величайшего в мире художника?»

Седьмого мая Белла и Шагал скрытно пересекли границу с Испанией, прибыв 11 мая в Лиссабон, а 21 июня 1941 – в США.

Один из известнейших скульпторов-кубистов 20 века Жак (Хаим Яков) Липшиц родился в небольшом литовском городке Друскеники 22 августа 1891 года.

С детских лет он вечно возился с глиной, вылепливая всякие фигурки. Интерес к скульптуре с годами не только не увял, но приобрел черты твердого профессионального увлечения и в 1909 году с благословления матери он отправился в Париж. Там, проучившись некоторое время в Школе Изящных искусств, он вошел в круг молодых художников, включавший Модильяни, Диего Риверу, Пабло Пикассо, Хуана Гриса, Корбюзье и др. Со многими из них его связывали крепкие дружеские отношения. Модильяни даже нарисовал картину Скульптор Жак Липшиц и его жена Берта Липшиц. Несколько лет Жак провел в Испании, воспользовавшись гостеприимством Хуана Гриза.

Липшиц прошел через столь обычные для большинства начинающих художников тяготы, пока удача не пришла к нему благодаря участию в нескольких выставках. В 1922 году известный американский коллекционер Альберт Барнс приобрел 5 работ скульптора. Липшиц стал регулярно выставляться и получать заказы, хотя временами с деньгами бывало туго.

В 30-х годах 20-го века его карьера расцвела. В 1936 году по просьбе устроителей он украсил всемирную парижскую выставку скульптурой Прометей, принесшей ему золотую медаль.

С тревогой наблюдал скульптор за ситуацией в Германии. Но в течение некоторого времени он полагал, как и многие из его соотечественников-французов еврейского происхождения, что нацистская угроза их не коснется. Франция обитала в каждой клеточке его тела, в каждом уголке души. Франция, верил он, его не оставит, а он не оставит Францию. Но к 1938 году страна резко поменяла свой цвет, в нем появились коричневые тона. Фашиствующие правые стали агрессивно нападать на деятелей культуры еврейского происхождения. Газета Матэн первой атаковала скульптора, приобретшего к тому времени широкую известность. А весной 1938 года его детище, его гордость – скульптуру Прометей – убрали и разрезали на куски.

Поражение под Дюнкерком лишило Липшица покоя. Он отправился к знакомому доктору и выпросил таблетки цианистого калия. Половину отдал жене. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Но однажды утром Жак обнаружил, что его сосед, скульптор Оскар Мещанинов уехал. Липшиц заволновался. А вскоре весенним вечером к нему заявился близкий приятель – католик, женатый на еврейке, и заявил: «Мы уезжаем, покидаем Париж. Но жена без вас отказывается ехать. Мы уже погрузились, оставляем вам машину, а сами отправляемся ночевать в отель. Завтра придем забирать вас».

Ночь Жак с женой потратили на раздумья. А утром в 7 часов широко известный скульптор Жак Липшиц запер окна, дверь, взглянул на расцветающий сад и вместе с друзьями, слившись с потоком таких же обездоленных людей, в мгновенье превратился в бездомного, нищего беженца.

Они добрались до Тулузы и там их пути и пути спутников разошлись. Можно только гадать, как сложилась бы жизнь Липшица, но однажды он получил письмо, подписанное неизвестным ему Варианом Фраем, директором тоже неизвестного американского Центра помощи. В письме говорилось: «Через Музей Современного Искусства мы выяснили, что вы находитесь в Тулузе. Что мы можем для вас сделать?». Что можно сделать для художника, Липшиц знал твердо: «Со мной находятся 120 набросков. Можете ли передать их в Музей?». Ответ пришел быстро: «Мы не только можем забрать их и сберечь, но можем и вас переправить в Штаты». Перебраться в США? В таком возрасте? Новый язык, чуждые законы и порядки? Липшиц дал отрицательный ответ.

Но Фрай уже накопил определенный опыт воздействия на такого рода «слепых» и убедил Липшица приехать в Марсель. Проблемы передвижения не существовало для обладателя французского паспорта, пока еще не отобранного, и в конце декабря он отправился на встречу. Вариан объяснил скульптору, что о нем позаботились сотрудники МоМА и ему немедленно будут гарантированы все визы. Упрямец обещал подумать, но визу заказал; так, на всякий случай. Спустя пять месяцев после первой поездки и настойчивого звонка Фрая, он опять отправился в Марсель. Разговор с американским вице-консулом развеял его беспокойство и неуверенность. Фрай снабдил Жака и его жену билетами на поезд, небольшой суммой денег на расходы и вскоре Липшиц уже ждал парохода Наясса, направляясь в США. С собой он взял планшет с рисунками и мешок со скульптурой Полет, которую слепил в Тулузе.

Много лет спустя Липшиц отозвался на смерть Фрая следующими строками в письме к Аннет Фрай: «В определенном смысле я обязан ему своей жизнью. Я не хотел покидать Францию. Только благодаря настойчивости и проницательности, содержащихся в его письмах, я, в конечном счете, решился. И коль скоро я принял решение, какую же неоценимую помощь он оказал! Я скорблю вместе с вами об этом удивительном человеке, затерявшемся в нашем нелегком мире. Буду хранить и лелеять память о нем до конца жизни».

После войны Жак Липшиц достиг мирового признания, несколько раз посетил Францию. В Америке он вторично женился, у него родилась дочь Юлия. Позднее Липшиц приобрел виллу в Италии, где несколько месяцев в году работал, и где умер.

Эрнст, Шагал и Липшиц были одними их последних, кого Фраю удалось безопасно переправить в Америку. Его время в Марселе заканчивалось.

Дорога на эшафот

Путь на Мартинику дал возможность отправить в другое полушарие сотни беженцев. Но оставались еще те, кому легальный или полулегальный путь, даже при временном послаблении визовой политики, не годился. Для них любая осечка на тернистом пути к освобождению грозила превратить его в дорогу на эшафот.

Во время поездки в Ниццу и Канны Фрай выяснил судьбу Тиссенов. Промышленник Фриц Тиссен долгое время поддерживал Гитлера идеологически и финансово. Но Тиссен не был сторонником войны с Западом и не одобрял развернувшейся антиеврейской политики. Его противостояние нацистскому режиму закончилось эмиграцией во Францию и конфискацией имущества. Несмотря на заверения Петэна, гарантировавшего Тиссену безопасность, промышленника под давлением гестапо выдали Германии. В декабре 1940 года французские власти арестовали и Ларго Кабальеро, «испанского Ленина», премьер-министра и военного министра правительства Народного фронта в Испании (1936–1937 годы).

Оба прошли через ужасы концлагеря в Заксенхаузе и Дахау.

Эти события усилили беспокойство Фрая за судьбу именитых немецких социал-демократических лидеров – Брейтшейда и Гильфердинга.

С тех пор как в октябре 1940 года уехал Бон, обоих опекал Фрай с сотрудниками.

Брейтшейд, бывший министром в Прусском правительстве, в начале 1930-х годов возглавлял социал-демократическую фракцию Рейхстага. Гильфердинг, также член Рейхстага, являлся видным ученым-марксистом, изучавшим капитализм на стадии империализма (выдвинул теорию регулируемого капитализма). В Веймарской республике занимал пост министра финансов.

Оба в 1933 году бежали во Францию, где с началом войны содержались под домашним арестом в городе Арль. С Брейтшейдом находились его жена Тони и секретарь Эрика Бирман. Роза Гильфердинг задержалась на некоторое время в Париже.

У всех имелись паспорта, разрешение на въезд в США и транзитные визы в Испанию и Португалию. Чего же они ждали? Выездной визы. И хотя Фрай практически отправил десятки и сотни беженцев через границу, безопасно используя Ф-маршрут, уговорить их отправиться тем же способом на свободу было невозможно. Они полагали, что им, деятелям такого ранга, негоже пересекать границу нелегально как каким-нибудь бродягам-контрабандистам. А уж изменять внешность, как предлагал Фрай, совершенно неприемлемо. Они пребывали в твердой уверенности, что прежнее высокое положение и мировая известность являются иммунитетом против всяких попыток гестапо их тронуть. Наивность? Самоуверенность? Скорее всего, но тогда для чего же оба хранили в карманах ампулу с ядом?

Ганс Саль вспоминает разговор с Брейтшейдом в Марселе:

… Я сидел с Рудольфом Брейтшейдом на террасе переполненного кафе на улице Канабиере. Брейтшейд, высокий, стройный, приятной наружности, шумно и по-немецки высказывался: «У меня нет абсолютно никакого намерения бежать. Мне гарантировано политическое убежище». Я заметил ему, что не следует говорить так громко, за соседним столиком все слышно, мы должны быть осторожны. «Я не собираюсь осторожничать – ответил Брейтшейд – и не хочу поддаваться вашей истерии. Мистер Фрай уже предложил мне несколько паспортов – чешский, датский и бог знает, что еще. Естественно, я отказался. Он даже хотел арендовать шлюпку с целой командой. Идиотизм. Я написал Лавалю, сказал, что хочу покинуть Францию легально, учитывая статус политического беженца». «Из-за Вашей веры в законность Вы уже потеряли республику[59].

На сей раз – сказал я – Вы потеряете жизнь».

Фрай возобновил попытки склонить их к нелегальному бегству и они, всерьез обеспокоенные развитием событий, в конце концов, дали согласие. Приемлемым показался следующий вариант. В Марселе англичанин, капитан Мерчи, занимался примерной той же деятельностью, что и Центр – нелегально вывозил интернированных британских солдат. На грузовых кораблях, следующих в Бейрут, Касабланку, Оран, он умудрялся отправлять «зайцами» своих подопечных. Фрай решил предложить нечто подобное и Брейтшейду с Гильфердингом. Центр приступил к планированию операции. Морис раздобыл им прекрасные документы как натурализованным французам из Эльзаса. Теперь предстояло тайно – домашний арест есть арест, как ни крути – вывезти всех из Арля и доставить в Марсель, а уж там спрятать до отплытия судна. Лишь специальным машинам разрешалось выезжать из города. Через уже упомянутого знакомого ресторатора Жака удалось договориться с шофером из дипломатической миссии. Нашел Фрай и потайную комнату в одном из заброшенных зданий. Все было готово, и машина отправилась в Арль. Нетерпеливо дожидался Фрай известий, сидя в бистро у Жака, но дождался всего лишь возмущенного шофера, вернувшегося без пассажиров, поскольку те изменили свое решение. На следующий день выяснилось, что как раз накануне Брейтшейд и Гильфердинг получили телеграмму из Нью-Йорка, где говорилось, что им гарантирована выездная виза. После чего оба отказались от нелегального перехода. Действительно, вскоре их посетил помощник префекта города и подтвердил разрешение Виши на выезд.

Фрай скептически отнесся к их решению: «К тому времени я переправил из Франции около 350 человек и большинство без выездных виз…. Я стал рассматривать нелегальную эмиграцию скорее как нормальный, если не единственный способ».

27 января Брейтшейд и Эрика Бирман появились в офисе Фрая и предъявили выездную визу. Теперь оставалось приобрести билеты на корабль Вайоминг, отправляющийся в Мартинику. Это был первый легальный рейс, о котором ходили слухи, но точными сведениями никто не располагал.

Увы, все более-менее комфортабельные места оказались занятыми, оставались только деревянные койки в трюме. Фрай и Гейне уговаривали высоких особ купить любые места. Пока самоуверенные политические лидеры решали, что делать, 30 января к ним заявился тот же помощник префекта и сообщил, что действие их выездных виз приостановлено по решению комиссии Кундта.

Первого февраля корабль на Мартинику отплыл без них.

Дальнейшее известно со слов госпожи Брейтшейд. 8-го февраля к ним явились представители местной префектуры и попросили немедленно упаковать вещи (по два чемодана), и уехать, дабы избежать передачи в руки немецкой комиссии. Присланная машина отвезла обоих в Виши, где задержанных (только мужчин) поместили в отель. Там им объявили об экстрадиции в Германию. Госпожа Брейтшейд металась по посольствам иностранных держав и министерствам Виши, пытаясь выяснить судьбу мужа и его соратника. В американском посольстве то ли швейцар, то ли мелкий служащий передал ей слова посла о невозможности чем-то помочь. Согласно условиям перемирия Германия имела право на экстрадицию, и Франция обязана уступать ее требованиям.

Г-жа Брейтшейд из окна отеля в бессилии наблюдала, как ее мужа и Гильфердинга увозили в двух машинах в неизвестном направлении. Произошло это рано утром в понедельник, 10 февраля 194 Иода.

Фрай вспоминал:

«Все случилось так быстро, что я ничего не знал, пока не появился утром в понедельник у себя в офисе. К тому времени было поздно что-нибудь предпринимать; разве сообщить эту новость в Нью-Йорк. Охватившие эмоции лишили меня предосторожности; я напрямую позвонил корреспонденту газеты Нью-Йорк Таймс в Виши и рассказал всю историю».

Фрау Гильфердинг приехала из Парижа в Арль, не ведая о случившемся, и попросила портье не сообщать мужу о ее прибытии, он привык спать допоздна. И только потом узнала о происшедшем.

Гильфердинг покончил с собой в тюрьме Ля Санта в Париже, его жена, Роза Гильфердинг, умерла в концлагере Аушвиц в 1943 году.

Брейтшейда депортировали в Германию, где он провел три года в различных концлагерях. 24 (28?) августа 1944 года американская авиация бомбила цели недалеко от Бухенвальда и несколько бомб попало в бараки лагеря. Среди погибших, как полагают, оказался и Брейтшейд.

А деревянная койка в трюме того парохода оказалась вполне пригодной для Вальтера Меринга. Через месяц он уже был на американском континенте.

Фрау Брейтшейд вместе с Эрикой Бирман выехали в Штаты в мае 1941 года.

После неудачи с Брейтшейдом и Гильфердингом Фрай записал: «Весь день в офисе царила неописуемая истерия; один человек буквально опустился на колени, слезы текли по его лицу. Он умолял меня спасти его жизнь. Каждый просил себя спрятать. Даже художников и писателей, никогда не замешанных в политической активности, охватил ужас. Но мы не можем спрятать всех».

Срочно надо было раздобыть список лиц, разыскиваемых комиссией Кундта. Приятель Бедриха Гейне за взятку скопировал его в префектуре города По. Лист содержал многие фамилии; обладатели некоторых уже успели покинуть Францию, но другим предстояла нелегкая дорога к свободе. И на оставшихся временное послабление в выезде из страны не распространялось. Даже в странах транзита они могли передвигаться либо нелегально, либо под вымышленными именами – их в любую минуту могли похитить (и похищали) агенты гестапо. Вытащить людей из страны – только половина дела, их надо было снабдить провожатыми и местами укрытия в Испании и Португалии. А визы? А билеты на пароход из Лиссабона? Заказать билеты непосредственно из Марселя оказалось невозможным по финансовым причинам – франк невероятно девальвировался на внешнем рынке. А визы – подоспело новое ограничение – выдавались в консульствах только по представлению билетов.

Вот такой заколдованный круг предстояло разорвать ради Георга Бернгарда, Артура Вольфа и Бертольда Жакоба.

Фрай уже пытался тайно вывезти Бернгарда на рыболовном траулере в компании с группой британских моряков и итальянских социалистов, но акция потерпела фиаско.

После этой неудачи супругов Бернгард спрятали в самое, пожалуй, безопасное место в то время – в бордель. С тех пор вот уже в течение пяти месяцев они относительно спокойно скрывались там, появляясь на улице только по ночам. Владелец не интересовался документами – пожилая парочка романтически увлечена, какое ему дело!.

Узнав о возможной экстрадиции, Бернгард пришел в страшное волнение, уповая только на изобретательность Вариана.

Бертольд Жакоб, журналист, после Первой мировой войны основал пацифистское движение Нет Войне и полностью посвятил себя борьбе с тайным перевооружением германской армии и расследованию политических убийств. В 1933 году он бежал из Германии, но продолжал антивоенную, антинацистскую деятельность, добывая через своих сообщников в Германии секретные данные о военных приготовлениях в стране. Трудно найти в истории Третьего Рейха другого человека, которого бы так яростно ненавидели нацисты. Несколько раз они пытались его выкрасть, но каждый раз он умело избегал ловушки. Но однажды не уберегся. Гестапо завербовало бывшего журналиста Вассермана, зная, что тот оказался в денежном затруднении. В 1935 год Вассерман предложил Жакобу встретиться с одним из его знакомых, человеком надежным, который может достать ему паспорт (Жакоб был апатридом). Опасаясь огласки, этот человек якобы не мог приехать во Францию, где проживал Жакоб, но готов встретиться на нейтральной территории, в Швейцарии.

Они встретились в Базеле, в ресторане, 9 марта 1935 года. Выходя из него, наняли такси, а на самом деле гестаповскую машину со швейцарскими номерами. Слишком поздно Жакоб понял, что оказался в лапах нацистов. Водитель с погашенными огнями на полной скорости, едва не врезавшись в пограничника, выскочил на германскую территорию. Похищение получило всемирную огласку. Отвечая на протест Швейцарии по поводу нарушении суверенитета, Рейх заявил, что Жакоб вернулся в Германию добровольно, чтобы продлить паспорт. Швейцарские власти такое объяснение не приняли и подали в Международный трибунал. 18 сентября 1935 года Германия вынуждена была отпустить Жакоба, Швейцария депортировала его во Францию[60]. Вассерман же неосторожно вернулся в Швейцарию, где его арестовали, когда всплыла история с похищением, и приговорили к 3-х летнему заключению.

Сейчас Эльза и Бертольд Жакоб жили в подполье в ожидании своей судьбы.

А у Фрая, в каморке, найденной некоторое время тому назад и подготовленной для Брейтшейда и Гильфердинга, еще ютились супруги Вольф, которых до того скрытно вывезли из Арля.

Спасение всех троих было одной из самых сложных акций предпринятых Варианом и его друзьями. Одновременно с большим потоком беженцев, отправлявшихся кораблями из Марселя в сторону Карибских островов более-менее открыто, предстояло изыскать возможности тайно вывезти троих разыскиваемых антифашистов с их женами.

Жану Жемалену удалось приобрести испанские и португальские транзитные визы для Бернгарда и Вольфа без предъявления билетов. В обоих консульствах нашлись сотрудники, продавшие их за 6 тысяч франков. Дальше – больше. Жан договорился (через подставное лицо) с сотрудником испанского посольства, согласившимся перевезти пятерых человек в дипломатическом автомобиле прямо в Лиссабон, в обход, естественно, всякого контроля. Фраю такой вариант показался особенно удобным, поскольку Вольф сильно хромал и с трудом передвигался. Пятерку сформировали быстро: Бернгарды, Вольфы и испанец Каспари, боровшийся на стороне республиканцев в Гражданской войне; появляться в Испании ему никак нельзя было, даже имея на руках все документы. Для Жакоба предусмотрели другой путь.

Все пассажиры должны были собраться в Тарасконе, а на следующий день вместе перебраться в соседнее местечко в Акс-ле-Терм (Ax-les-Thermes) около Андорры. Там дипломатический лимузин подберет их и отвезет прямиком в Лиссабон. Жан Жемален поездом доставил Бернгардов и Каспари в Тараскон. Поскольку по пути следования в Арле была остановка, Вольф отказался ехать с группой: он панически боялся, что его там узнает полиция и арестует. Пришлось Фраю довезти Вольфа автомобилем до Ле Бо, что следует после Арля, а уж там нет проблем добраться поездом до Тараскона.

Лунной мартовской ночью Фрай и Морис буквально извлекли Вольфов из их убежища, усадили в автомобиль и привезли в Ле Бо. Весь день они отдыхали, а на следующее утро звонок Жана известил о небольшой заминке. Фрай бросился в Марсель и выяснил, что поездка временно откладывается на неделю. Однако несколько дней спустя, самостоятельно вернувшийся из Тараскона Каспари ворвался в офис на Гарибальди и выдохнул вне себя: «Вы – преступники или просто бессовестные люди? Вся эта история – зловещая шутка! Все, что вы мне рассказали – неправда, ложь! Это ловушка! Это…» Его с трудом удалось успокоить. Никакого дипломатического автомобиля не было и в помине. На самом деле беглецам предлагалось с помощью проводника перебираться через Пиренеи в районе Андорры, а затем автобусом и поездом до Барселоны. Вариант это не годился ни для Каспари, ни для Вольфа с его костылями. Данни и Жан немедленно отправились к своим подопечным, находящимся в ожидании в отеле и обрисовали ситуацию. Реакцию беглецов предвидеть было нетрудно. Когда атмосфера разрядилась, всех перевезли в Тулузу и укрыли в безопасном месте.

Все сказанное Каспари подтвердилось. Морис вместе с Данни провели рекогносцировку на местности, отправившись с проводником новым, очень трудным маршрутом. Разведка чуть не окончилась трагически, их обстреляли пограничники.

Следующая попытка связана с идеей Фрая использовать подпольное движение в Испании. У Мориса в Тулузе оказался знакомый, участник этого движения и от него Морис выяснил следующее. Группа испанских республиканцев, оказавшихся в Тулузе после окончании гражданской войны, поддерживала себя контрабандой товаров из Испании в голодную Францию. Прошло не так уж много времени и они обнаружили, что за определенную плату можно промышлять и людьми. Идеологические мотивы перемешались с финансовыми и уже трудно было понять, какими принципами руководствуется группа в своей деятельности. Верцеану удалось побеседовать с ее руководителем Гарсиа. Гарсиа отвечал за переправку испанских республиканцев – солдат и политических деятелей. Свою систему он именовал С-маршрут по имени основного проводника Карлоса (Carlos). Людей подбирали в Порт Вендре, затем следовал короткий пеший переход в Каталонии, и далее их, как эстафету, передавали с рук в руки, пока они не добирались до Португалии. Морис заверил Вариана в надежности маршрута и его исполнителей и предложил воспользоваться этим вариантом. Данни же по-прежнему оставался скептиком, когда речь шла о подобного рода сделках. Да и цену Гарсиа заломил немалую – 25 тысяч франков за голову. Вариан решил рискнуть. Гарсиа обещал, что его помощники чуть ли не на руках перенесут Вольфа и Центр согласился.

Бернгард и Вольф с женами отправились на границу и обнаружили лишь одного проводника. Такой поворот событий означал, что Вольфу придется идти самому. Он попытался, но вскоре понял: преодолеть всю дистанцию ему не под силу. Проводник оставил Бернгарда дожидаться на месте, а сам привел Вольфа в Баньюль и вернулся обратно. Бернгард достиг испанской границы, но там у него начались неприятности на контрольном пункте, он перепугался и бросился назад.

На такой случай беглецов снабдили адресом Фиттко. Туда Бернгард и заявился ночью, оставив жену в гостинице. «Я – объяснил он – пять раз сегодня прохаживался мимо вашего дома, чтобы ночью не перепутать и постучать в нужную дверь». Лиза едва не задохнулась от возмущения, услышав речи такого «конспиратора». Выяснив все подробности и посмотрев документы, Ганс немедленно обнаружил, к изумлению Бернгарда, что визы подделаны. Подделка была видна невооруженным глазом. Бернгард пришел в полное отчаяние от услышанного. Потеряв покой и уверенность, он умолял проводников перевести их немедленно, что бы дальше не случилось. Лиза и Ганс пообещали помочь, а пока его с женой разместили в отеле, владелица которого была хорошей приятельницей Фиттко. Договорились также, что ни Бернгард, ни его жена не покажутся на улице; даже еду им буду доставлять. Лиза же немедленно отправилась в Марсель, чтобы Фрай и его люди предупредили всех, кому вручили безобразно подделанные визы о возможной опасности[61].

В случае с Бернгардом, Фиттко и сами беглецы решили пойти на определенный риск. Все сложилось наилучшим образом и вскоре супруги оказались по ту сторону границы.

Вольфа с женой поместили в пустовавшую виллу в Баньюле. Из-за хромоты юриста пешеходные маршруты не годились. Не годилась и идея провезти его на ослике: требовался провожатый до самой испанской заставы. Обдумывался вариант использования морского пути. Лодку и лодочников не нашли и Вольфов вернули в Марсель.

Теперь наступила очередь Жакоба супругой. Их привезли в Бань-юль и вверили Фиттко. У Жакобов были венесуэльская и транзитные визы, но… на другое имя. Их успешно перевели через границу.

Перевести-то перевели, но вскоре пришли новости, одна хуже другой. Бернгарды застряли в Испании, их подвели португальские визы. В Лиссабоне арестовали Жакобов и отослали назад в Испанию.

Сам Фрай назвал эти несколько дней самыми кошмарными за весь период пребывания во Франции. Двое – Бернгард с женой – в Мадриде без португальских виз, двое – в тюрьме там же, и полная неясность с Вольфом. И все – желанная добыча для гестапо.

Совершенно очевидно, что все посланцы Фрая, использовавшие С-маршрут, попались из-за скверно подделанных виз и плохо организованного маршрута. Ганс Фиттко винил в этом легкомысленность Мориса.

Фрай задействовал все свои связи в Испании с просьбой сделать все возможное и вызволить Жакоба из тюрьмы. Вместе с Морисом он немедленно отправился в Тулузу на встречу с Гарсиа выяснить, чем тот может помочь. Под нажимом и при детальной беседе (скорее, допросе) Гарсиа признал, что едва ли его визы можно считать пригодными. Жакобов он обещал вызволить из тюрьмы за 50 тысяч франков. Для Вольфов он опять предложил использовать дипломатический автомобиль, но попросил 100 тысяч франков. Впрочем, он проинспектировал поддельные визы Вольфов и сказал: «Сгодится». Гарсиа добавил, что у него хорошие связи и обещал большую надежность маршрута. Полной уверенности у Фрая после визита не осталось, но Фиттко прекращали свою деятельность и собирались выезжать из Франции. Пришел черед заменить Ф-маршрут С-маршрутом.

Фрай поделился результатами переговоров с Данни Бенедитом. Тот, как всегда, противился подобным связям, считая гангстерами и Карлоса и ему подобных.

Впрочем, взамен Данни ничего предложить не смог.

Судьбу своих протеже Фрай выяснил гораздо позже, когда вернулся домой, в Соединенные Штаты.

Представители Унитарной церкви уговорили богатого испанского бизнесмена вызволить Жакобов и доставить в Португалию на своем автомобиле. В Лиссабоне он жил нелегально в ожидании визы на въезд в другую страну, но однажды исчез. В письме к Фраю от 3 декабря 1942 года Джой писал: «Роллин [Бертольд Жакоб] совершенно исчез. <…>. Ни у кого из нас нет и тени сомнения, что случилось наихудшее». И далее: «К сожалению, Роллин в какой-то степени похож на наших приятелей Гильфердинга и Брейтшейда – неосмотрителен и чересчур болтлив. В Лиссабоне он не скрывал своего присутствия». Позднее выяснилось, что возвращаясь из офиса Унитарной миссии, он был остановлен двумя детективами. Третий, по-видимому, сыщик, говоривший по-португальски с акцентом, указывал на него. Жакоба похитили с ведома португальской полиции, перевезли в Испанию, а оттуда в Берлин. Три ужасных года провел Жакоб в тюрьме. Он умер в Берлинской Еврейской больнице 26 февраля 1944 года.

Карлос так и не смог сделать что-нибудь для Вольфа. Морис купил датские паспорта на имя Сандерса, добыл кубинские иммиграционные визы и перевез супругов в Лион. Один из друзей Центра, аббат Глазберг лично упросил кардинала Герлие, а тот – префектуру Лиона, и Вольфам выдали выездные визы. Они отправились на Кубу, на испанском судне Магеланнес.

Бернгарду удалось получить новые португальские визы, и он с женой выбрался в Соединенные Штаты в том же, 1941 году.

Долгой и мучительной была дорога к освобождению у Клауса Дорна. Вариан считал себя персонально ответственным за его судьбу – ведь это он, Вариан, предложил Клаусу свои услуги по спасению.

Заниматься Дорном Фрай поручил Жану. Элен, подругу Дорна, отправили гораздо раньше, через Мартинику в Мексику. Для Виши она не представляла никакого интереса. Не так обстояла ситуация с Клаусом. С тем набором поддельных документов, попадись в облаву, он непременно угодил бы в тюрьму с последующей выдачей Германии.

После совещания в узком кругу решили в очередной раз попробовать С-маршрут. Жан доставил своего подопечного в Тулузу и поместил в отель. Там Клаус должен был дожидаться своего проводника-испанца. Действительно, с ним несколько раз связывались, передавали с рук на руки, каждый просил денег, но дело едва продвигалось. Наконец, Дорна привезли в Аржелес и перевели через границу, минуя испанский контрольный пункт. Не зарегистрировавшись на испанской таможне, как настаивал Фрай, Дорн совершил крупную ошибку. Опасаясь беседы с испанскими пограничниками, он предпочел положиться на своих друзей-католиков. Доставив подопечного на испанскую территорию, проводник вернулся, а Клаусу предстояло идти самому. В сильнейший дождь, не зная толком дороги, он, в конце концов, вышел к деревушке Эсполья, и остановился у католического священника, ища укрытия. Священник, однако, отвел Дорна в местный полицейский участок, где беглецу пообещали выдать бумаги, позволяющие свободно передвигаться по Испании. Для получения такого документа следовало предстать перед судьей. Судья же неожиданно распорядился иначе, определив Клауса как апатрида и отправил в испанскую тюрьму. Единственным утешением послужило постановление не возвращать подсудимого назад, поскольку законов Испании он не нарушал. Вскоре Дорна перевели в Барселону в известную тюрьму Миранда.

Фрай добивался его освобождения, связываясь со всевозможными высокопоставленными лицами, одновременно собирая финансовые средства в Америке. По его просьбе Чарльз Джой нанял юристов. В защиту узника включилось и несколько других организаций, действовавших через представителей католической церкви, особенно папского представителя Нунцио. В Нью-Йорке бывший посол Австрии Вальтер фон Шушнигг непрерывно «давил» на своего испанского коллегу. Испанские власти тянули с освобождением. Двадцать третьего октября 1941 года в Миранде появилась германская комиссия, потребовавшая немедленной передачи всех узников немецкой, австрийской, польской и чехословацкой национальностей. Впрочем, они сами имели список разыскиваемых лиц, и имя Дорна там числилось. За несколько часов до того, как предстать перед немецкой комиссией, Клаусу удалось уговорить доктора (с обещанием заплатить) сделать ему пару уколов для повышения температуры. По тогдашним правилам в Испании больного с температурой свыше 38.4° запрещалось транспортировать. Инъекции соли, затем молока и, по всей видимости, бацилл тифа все равно не помогли, но пришедших за Клаусом солдат удалось уговорить подождать до 8-ми вечера, якобы для консультации с военным доктором. Но и к 8-ми часам упрямая температура не ползла вверх. На сей раз ситуацию спасла медсестра. Передавая градусник лейтенанту, она незаметно прижала к градуснику сигарету, и ртуть остановилась на отметке чуть свыше 38.5°. Недоверчивый лейтенант оставил на ночь двух охранников у изолятора. Очередные инъекции ночью не помогли, но опытные соседи подсказали выход. Клаус разжевал несколько сигарет, выпил литр воды и выкурил несколько сигарет с хинином. К утру температура стала угрожающей – 40°. Состояние больного и вправду стало настолько тяжелым, что, как он вспоминал, «меня уже не волновало происходящее вокруг». Сильная лихорадка держалась нескольких дней и арестанта оставили в покое. Последний немецкий транспорт покинул Миранду 28 ноября в 12 часов дня, а спустя 2 часа в противоположном направлении покинул тюрьму и Клаус.

Известна любопытная деталь, связанная с пребыванием Дорна в тюрьме. В то же время там находился в заключении бывший любовник Мэри Джейн Голд, известный под кличкой «Киллер». Дезертир Иностранного легиона, связавшийся с гангстерами, занимался темными делами. Один из сотрудников Центра, без ведома Фрая, перевел его через испанскую границу, где того арестовали. Находясь в Миранде, он забрасывал Центр телеграммами, требуя реституции за якобы одолженные им деньги Дорну и другим таким же клиентам Центра. Будучи в дружбе с Мэри Джейн, Киллер знал кое-что о работе Фрая и его сотрудников. Но его инкриминирующие послания уже не могли серьезно навредить Вариану.

Только выйдя на свободу, Клаус Дорн по-настоящему оценил ту постоянную битву, которая велась за него с момента появления в его судьбе молодого американца:

Дорогой Вариан,

После нескольких дней свободы в Португалии и с твердой надеждой на полное освобождение и безопасность в США, я только сейчас начинаю понимать, что произошло, и как я должен быть счастлив. Одновременно я понимаю, сколь многим обязан тебе и Центру за помощь. И не только за ее внешнюю сторону – вытащить из Марселя и поддерживать меня весь этот период – но сверх того, за ту человечность и дружелюбие, проявленные тобой при этом… за настоящую дружбу, безграничное участие, заботу…

Будь уверен, дорогой друг, непоколебимый дух, которым дышала каждая строчка твоих писем, в огромной степени помог мне преодолеть ужасное время. Когда я ныне вспоминаю, где был раньше и где нахожусь сейчас, то первой своей обязанностью считаю поблагодарить тебя, а в ближайшем будущем надеюсь сделать это лично.

Журналиста ожидала еще долгая одиссея в Португалии[62]. Срок его прежней визы в США истек, а продлить, в связи с новыми, ужесточенными требованиями, было непросто. Уже будучи практически отлученным от Комитета, Фрай послал на имя Кингдона письмо (от 8 декабря 1941):

Я не могу переоценить настоятельную необходимость немедленно продлить его [Дорна] визу. Существует… неоднократное требование… о его экстрадиции. В Лиссабоне он подвергается огромному риску быть похищенным.

Понадобился почти год и усилия многих организаций, чтобы Дорн смог покинуть Пиренейский полуостров. И только после слушания в суде США, благодаря усилиям Фрая и его коллег, Дорну выписали визу и в декабре 1942 года он прибыл в западное полушарие на корабле Серпа Пинто.

Сдача по требованию

Фраю и его alter ego по работе с итальянскими политическими беженцами Луссу пришлось еще несколько раз утрясать проблемы доставки своих протеже с помощью Гарсиа. Постепенно, хотя и с некоторыми затруднениями, Фрай переправил в Португалию французского голлиста Ватрослава Райха, немецкого социал-демократа Вальтера Бенинхауса, венгерского антифашиста Ладислава Добоша.

И, наконец, по С-маршруту отправился сам Луссу с женой. На прощальном ужине он сказал, обращаясь к Фраю: «Наша следующая встреча состоится в Риме. Я стану министром, а ты приедешь ко мне как официальный гость». А при расставании добавил: «Через неделю я буду либо в Лиссабоне или назад, в Липари»[63].

Луссу успешно добрался до Португалии. Интересно, что после окончания Второй мировой войны Эмилио Луссу действительно стал Министром социальной помощи в правительстве Ферручио Парри. Но с Фраем не встречался, ограничившись перепиской.

Если первую половину 1941 года можно было считать удачной, то вторую Фрай охарактеризовал как «периодом возрастания трудностей, вылившихся в серию неудач»

Как-то в очереди к парикмахеру Данни просматривал местную газету Ле Миди Либре и с изумлением увидел в разделе, посвященном иностранной политике, статью Марселя Шаминада. Позволительно ли Центру числить в своих рядах человека, сотрудничающего с официальной газетой?! Текст, правда, выглядел сравнительно нейтрально, нападки на Англию – умеренными. Фрай отреагировал довольно спокойно на это известие, но уступил требованию Данни, Жана и других, всегда считавших «министра иностранных дел» инородным телом, и отказался от его услуг.

К облавам на еврейское население Марселя добавились преследования французов с пробританскими и проголлистскими взглядами. С нападением Германии на Советский Союз начались аресты русскоязычного населения независимо от их политических взглядов. Полиция явно усилила активность и это почувствовали в Центре после провала с обменом денег.

В связи с неожиданно возросшим весенним потоком отъезжающих казна организации изрядно опустела, и это стало главной заботой руководства. Запасы бумажных денег растаяли, и пришлось воспользоваться золотым запасом, который Фрай создал еще в марте. Данни всегда с подозрением относился к операциям на черном рынке, тем более с золотом. Фрай вышел на старого знакомого, Бориса Курилло, который, взяв у него 2 тысячи золотых долларов по цене 280 франков за доллар, обещал немедленно их передать заказчику. Да предложил купить еще и надбавил 10 франков. Данни немедленно отправился на виллу, откопал один из пакетов и вернулся к назначенному часу. Но уже на подходе к гостинице, где состоялась первая сделка, он заметил подозрительную черную машину и двух людей с явным притворством возившихся около нее.

Данни прошел мимо, даже не поворачивая головы в сторону отеля. Но стоявший на ступеньках у входа в отель Курилло подскочил к нему, протянул руку и прошептал на ухо: «Что-то сегодня пахнет нехорошим. Приходи в 8 часов вечера». В этот момент перед Данни возникли те два «авторемонтника», выхватили чемоданчик с деньгами, а самого запихали в машину.

Что оставалось делать? В руках полиции имелось вещественное доказательство. Торговля валютой, да еще золотом – криминал, который, несомненно, припишут Центру. Ведь этого она и добивалась!

Голова у Данни шла кругом. На него обрушился поток вопросов: «Откуда деньги? Что собирались с ними делать?» и т. д. Данни выигрывал время, отказываясь отвечать: «Я буду разговаривать только с начальством». Он понимал, что своими ответами может скомпрометировать Центр.

В течение тех десяти минут, пока его везли в отделение полиции, Данни построил сценарий поведения, шаткий, но все-таки…

Представ перед начальником отделения, Данни объяснил, что известный художник Макс Эрнст в порядке благодарности за оказанную помощь предложил Вариану Фраю 2 тысячи золотых долларов, но тот отказался. Тогда Эрнст предложил деньги ему, Данни, и он взял, так как многие из клиентов нуждались в помощи. И взял он эти деньги без ведома Фрая. И решил произвести выгодный обмен на черном рынке у некоего менялы по имени «Роберт». Данни выразил сожаление по поводу своей инициативы.

Капитан, казалось, снисходительно отнесся к рассказанной версии и обещал помочь. Он рекомендовал доставить наутро 30 тысяч франков в порядке «штрафа» и это, мол, поможет избежать наказания.

Назавтра Данни вернулся с деньгами, но на сей раз капитан был не расположен к сделке и предъявил ему обвинение в нарушении четырех статей закона: незаконное хранение золота, незаконная его транспортировка, незаконный обмен валюты, и намерение нажиться на обмене.

Данни прошел все требуемые «антропометрические» процедуры и его упрятали в тюрьму, населенную уголовниками. Переговорить с адвокатом Деффером удалось всего лишь несколько минут.

Вариан пришел в страшное волнение. И не только потому, что над Центром нависла угроза, и не только потому, что его самого могли арестовать. Главное: ведь он подставил Данни под полицейскую длань, послав вместо себя. Бенедит за полгода совместной работы не только стал первым советчиком, но и самым настоящим другом. Ни с кем Вариан так не делился, как с ним, и никому так безотчетно не доверял. И теперь по его вине страдает вся семья, особенно Тео!

Каждый раз, проходя мимо тюрьмы, где содержался его друг, Фрая охватывало желание пойти в полицию и взять вину на себя. Но тогда со всей очевидностью прекратилось бы функционирование Центра, а надежды сотен беженцев превратились бы в мираж.

Адвокат Деффер объяснил, как можно уломать Министерство финансов: заплатить штраф и упросить американское посольство вмешаться.

Заплатить штраф? Хоть сейчас! Идти на поклон в консульство при нынешних отношениях? Но выхода Фрай не видел и, скрепя сердце, отправился к Консулу. Он без утайки и подробно рассказал всю историю и попросил помощи. «По-видимому, я затронул какую-то струну в его душе, – вспоминал Фрай – ибо он совершил невероятное: отправился к капитану полиции, сообщил, что поскольку Данни является сотрудником американской организации, консульство будет внимательно следить за его делом».

Результатом посещения явилось решение полиции передать Данни суду, а до суда выпустить под залог. Бледный, с восьмидневной щетиной, в поношенной одежде он на выходе попал в объятия жены и поджидавших его сотрудников. Фрай, обнимаясь, не скрывал слез. После посещения парикмахерской и магазина Данни приобрел почти прежний вид. Оставалось только подкрепиться, и вся компания вечером отправилась в ресторан.

В дальнейшем усилия самого консула Фуллертона и ходатайство известнейшего французского художника-ювелира Шлюмбергера привели к полному освобождению Бенедита.

После истории с арестом Данни деятельность Центра потеряло равновесие.

В середине июня в офисе появились три инспектора с ордером на очередной обыск. Им предписывалось конфисковывать фальшивые паспорта, визы и прочие удостоверения личности, а также инструменты для их изготовления. Найти они ничего не нашли, но при расставании презрительно заметили: «Сейчас против вас ничего нет, но когда-нибудь мы вас поймаем».

Еще через два дня рано утром обитателей Эр Бель разбудил шум автомобилей – очередная инспекция из Отдела наблюдения за территориями. Всех согнали вниз, здание окружили, обследовали каждый уголок вплоть до подвала – искали радиопередатчик.

И опять ушли с пустыми руками.

Стало ясным, что полиция не спускает глаз с виллы и начала энергичную слежку за Варианом. Подтвердилось это незамедлительно. Так уж вышло, что вскоре после обыска Фрай принял 6 тысяч долларов от одной отъезжающей женщины; разумеется, с возвратом от Комитета.

Буквально на следующий же день в офис ворвались шестеро детективов и перевернули все вверх дном. Когда же Фрай потянулся к телефонной трубке с намерением позвонить в консульство, главный проверяющий решил, что звонок предназначался для виллы, и заметил: «Звонить туда не стоит, телефон все равно прослушивается». Блюстители порядка ничего не нашли, хотя заглянули даже в дымоход, и поехали на виллу. И снова впустую, ибо деньги-то хранились в саду. Имя женщины-донора (ее комнату, кстати говоря, тоже обыскали) нигде не упоминается. По всей вероятности, то была Пегги Гуггенхайм. Но сам факт, что полиция знала про деньги и знала, когда они перекочевали к Фраю, свидетельствовал о наличии информатора. На следующий день после беседы с этой женщиной ситуация прояснилась. О деньгах знал и небезызвестный Курилло. Фрай был взъярен до такой степени, что отправился к Жаку в ресторан и попросил его рассчитаться с доносчиком. Но разобраться с Курилло не получилось – тот вовремя исчез.

Не удалось вернуть и две тысячи долларов, которые Данни принес меняле в первый раз. Еще во время содержания Данни в тюрьме Жан свиделся с Курилло и потребовал деньги обратно. Курилло деньги не вернул. По его словам, полиция в тот же день изъяла их.

Все эти происшествия, разумеется, создавали громадную напряженность в работе. Внешние перемены также оказались не к лучшему. В мае, к большому огорчению Фрая, Государственный департамент отозвал Бингэма. Телеграмма из Вашингтона гласила: «Хайрам Бингэм, Мл., Класс VIII, $3600, Марсель, направляется Вице-консулом в Лиссабон… перевод осуществлен по его просьбе…». То есть, обычный «дипломатический» воляпюк. В бумагах Бингэма после его смерти нашли такую запись: «Почему меня перевели… За отношение к евреям и отношение к Фраю». Долгое время заслуги Бингэма замалчивались[64]. И лишь в результате усилий его детей имя консула ныне признано в истории страны и выпущена почтовая марка с его изображением. В официальной историографии Государственного департамента имеется следующая надпись:

Хайрам (Гарри) Бингэм, отважный дипломат.

Несмотря на бюрократическую осторожность (sic!) Государственного департамента во время Европейского кризиса, вызванного проблемой беженцев, несколько представителей иностранного корпуса предприняли дополнительные шаги для оказания помощи евреям, пытавшимся бежать из оккупированной нацистами Европы. Одним из таких сотрудников был Хайрам (Гарри) Бингэм, Вице-консул в Марселе… Действуя в обход политики США, он срывал действия гестапо и вишистской полиции.

Заменивший его вице-консул оказался менее расположенным к сотрудничеству, особенно когда речь шла о выдаче виз, и везде подозревал «красных». Фрай попытался добиться у него визы для Ларго Кабальеро, находившегося под домашним арестом, но получил бесцеремонный отказ: «Мы не хотим никого, имеющего какие бы то ни были политические взгляды. Хорошо их знаем. Соединенным Штатам не нужны возмутители спокойствия. У нас и так их предостаточно»[65]. «Он не силен в европейской истории – охарактеризовал его Вариан – но силен в защите Америки от беженцев, коих считает радикалами».

В конце июня Государственный департамент запретил американскому посольству выдавать визы вообще, за исключением специального разрешения, о чем Фрай телеграммой от 23 июня немедленно поставил Комитет в известность (Государственный департамент не удосужился известить ЧКС об этом нововведении). Если добавить, что почти закрылся маршрут на Мартинику, а Лиссабон переполнили беженцы, картина складывалась весьма незавидная.

Начавшаяся война Германии с СССР, казалось, должна была улучшить положение Фрая и его подопечных. У французов появилась надежда, что Германия после победоносных двух лет, ввязалась в опасную авантюру. Американское правительство, до сих пор пытавшееся сохранить официальные отношения с Францией и Германией, могло бы смягчить отношение к беженцам (теперь в разряд «нежелательных» попали и русские эмигранты).

Однако, случилось обратное. В июле 1941 года ужесточились правила заполнения и подачи аффидевитов. В частности, дополнительная персональная информация требовалась от спонсоров и их протеже, если последние имели родственников в Германии или не имели их в США. К тому же от самих спонсоров требовались жесткие гарантии по финансовому обеспечению приезжающих.

Понимая, что вся работа Центра находится под неустанным надзором полиции, Фрай попытался несколько расширить сферу активности. Программа по оказанию помощи беженцам из района Эльзаса и Лотарингии приветствовалась вишисткими чиновниками; была создана комиссия патронажа как общественная надстройка над Центром, куда включили ряд известных французских деятелей и членов петэновской администрации.

Но ничто не помогало. Обыски, слежка, почти неприкрытая – все это выматывало Вариана. Срок его иностранного паспорта истек, а в продлении консульство отказало в январе и вторично в мае. Не помогло письмо Кингдону и ходатайство Эйлин перед Элеонорой Рузвельт. Ответ жены президента не оставил надежды: «С сожалением, вынуждена сообщить о невозможности помочь вашему мужу. Я советую ему вернуться домой, поскольку правительство не думает, что сможет заступиться за него».

Судьба Вариана Фрая окончательно решилась в середине июня, о чем он сам узнал позже. В результате переписки между Кингдоном и консулом первый окончательно согласился отозвать своего посланника (Кингдон впоследствии утверждал, что с ним никто не советовался), но это уже не имело принципиального значения: вишистское правительство само приняло энергичные меры по разрешению затянувшегося конфликта. Полиция известила посольство, что, если Фрай не уедет добровольно, его просто-напросто выдворят из страны.

К тому времени Вариан и сам был готов уехать. Эйлин поставила условие мужу – вернуться к 15 августу, но надо было дождаться замены. Одну кандидатуру он отмел сам, а ко времени назначения другой, уже окончательно собрался в дорогу, хотя на сей раз не по своей воле.

10 июля ему вручили повестку от главы полиции Роделека дю Порсика с требованием явиться для беседы, в противном случае последует арест. На следующий день между ними состоялся обстоятельный разговор, в ходе которого Интендант полиции без экивоков изложил петэновскую политику: «В новой Франции, мы не нуждаемся ни в каких доказательствах. Это во времена Республики полагали, что лучше отпустить сотню преступников, чем арестовать одного невиновного. Мы с этим покончили… Мне известно, что в США придерживаются устаревшей идеи соблюдения человеческих прав. Но, в конце концов, и вы придете к нашей точке зрения, просто вопрос времени. Мы поняли, что интересы общества превыше интересов индивидуума». Разговор закончился так:

– Когда вы покидаете Францию?

– У меня нет определенных планов,

– Если вы не покинете страну по собственному желанию, я буду обязан арестовать вас и поместить под домашний арест в каком-нибудь небольшом городке, дабы вы не причиняли беспокойства.

– Понимаю. Но мне нужно немного времени. Я хочу привести дела в порядок и подождать замены…

– Почему вы так заинтересованы в работе вашего Центра?

– Потому что он является единственной надеждой для беженцев.

– Понятно. И сколько времени вам нужно?

– Я отправлю сегодня телеграмму в Нью-Йорк… Можете подождать до 15 августа?

– Это меня устроит

– Признайтесь честно, почему вы настроены против меня?

– Потому что вы оберегаете евреев и антифашистов.

Почему французская полиция тянула с высылкой Фрая? Ответ дается в заключении, выданном префекту полиции организацией CEI[66]. Рекомендация: вынудить Фрая покинуть страну добровольно. Насильственное выдворение нежелательно из-за наличия «влиятельных друзей» у него (именно так!) и возможного политического скандала, в результате которого американец приобретет венец мученика.

Спустя два дня после посещения префектуры Фуллертон вызвал Фрая и вручил ему паспорт и все визы, включая и французскую выездную. Желая дождаться замены, Вариан в конце июля просто-напросто исчез, устроив себе небольшие каникулы на Лазурном побережье. Но, прежде всего, он посетил Виши, предприняв последнюю попытку изменить ситуацию и отдалить отъезд. Он встретился со всеми официальными лицами в посольстве, (теми, кто не возражал против беседы с ним), но безрезультатно. В его отсутствие в Центре на несколько часов появлялся Говард Брукс из Унитарной Церкви – требовалось создать видимость американского руководства. Вариан провел недельку в Санари-Сюр-Мер, несколько дней в Тулоне, Сен-Тропе. Никто за ним не следил и нигде ничему не препятствовал. Более того, его навещали Морис и Жан, советовались с ним по различным аспектам работы, сообщали новости. Свободное время заполнялось осмотром достопримечательностей, обильным винопитием и письмами с выражением любви к Эйлин. А однажды, в Каннах, к великому удивлению и огорчению, появился тот, кого он меньше всего ожидал – Данни Бенедит! А ведь он должен был быть совсем далеко!

Оказывая гуманитарную помощь и прибегая при этом к нелегальным с точки зрения французских властей действиям, Фрай ходил по лезвию ножа. То же можно сказать и о Бенедите. Арест Данни добавил и к его собственному досье, хранящемуся в полиции, еще один, малоприятный пункт.

Оба без иллюзий оценивали существовавшую обстановку, оба понимали, что пришла пора принимать решение. Но удивительно удачный симбиоз никак не распадался: один не хотел оставлять другого.

Еще в декабре 1940 года мать Бенедита, встревоженная облавой на вилле, попросила своих родственников в Америке позаботиться о высылке визы для неё и внука Пьера. Расстаться с сыном Теодора и Даниель согласились. Мать же, будучи уверенной в скорой «кончине» Центра, попросила включить и Тео с Данни в визу.

Вернувшись из кратковременного тюремного заключения, Даниель обнаружил, что мать оформила все документы и готова выезжать. У него самого лежало приглашение на должность ассистента профессора по французской литературе в Гарвардском университете и колледже Уэлсли. С одной стороны Бенедиту представлялось заманчивым переехать в спокойное место и заняться преподавательской работой после нескольких лет неустроенной и опасной жизни. Но оставить Францию! Не продолжать борьбу за освобождение родины?! Не поддержать Фрая в его настойчивом и непреклонном желании помочь несчастным людям! Этому противилось все его естество

10 июля консульство США известило Данни о получении виз для него самого и его жены. Случайно ли эта дата совпала с повесткой Фраю к дю Роделеку? Наверное, нет. Полиция захотела одним махом избавиться от двух возмутителей спокойствия. Вариан всячески уговаривал Данни уехать, убеждал, что только там, в Америке и только он, сможет наилучшим образом и в малейших деталях объяснить работу Центра. К тому же, рано или поздно, скорее рано (как и произошло), власти арестуют Данни и заступиться за него будет при сложившихся обстоятельтвах, некому.

Сам же Фрай намеревался оставаться до конца, помня слова сказанные раньше Бимишем: «То, что мы делаем для беженцев равносильно священному долгу солдат не оставлять раненых на поле боя, даже с риском для собственной жизни. Некоторые погибают, некоторые остаются инвалидами на всю жизнь. Некоторые возвращаются в строй более опытными. Но мы обязаны вынести всех. По крайней мере, попытаться». «Я – глава Центра, я должен остаться – повторял Фрай – А ты, Данни, подвергаешься гораздо большей опасности». В конце концов, под напором обстоятельств и уговоров, Бенедит сдался.

Удобнее всего исчезновение устроить в момент отсутствия Вариана. Так и сделали. Дважды, без выездной визы, с риском для жизни Теодора и Даниель пытались перейти границу. В первый раз они испробовали С-маршрут, но Шарль Вольф не смог найти Карлоса и тем самым обеспечить беспрепятственное передвижение по Испании. К тому же, арестовали проводника, взявшегося провести супругов до города Фигуэрас, столицы Каталонии. Шарль Вольф, который организовывал переход, рекомендовал им оставаться в Тулузе, пока не найдутся нужные люди в Баньюле. Через неделю Вольф появился, заверив, что теперь они в надежных руках. Все шло, как и предполагалось, но ночью, в момент перехода жандармы задержали Данни и Тео. Данни был убежден, что их просто предали. Ничего инкриминирующего в рюкзаках не нашли. Продержав несколько дней в заключении, комиссар полиции выпустил обоих, произнеся короткое напутствие. Смысл его сводился к тому, что границу они не пересекли, а по французскому закону («я имею ввиду настоящий французский закон» – подчеркнул комиссар), намерение не наказывается. И рекомендовал в следующий раз быть осторожнее, можно напасть и на другого комиссара. «Я был готов его расцеловать» – рассказывал Данни.

Такова уж ирония (или судьба?) – несчетное количество людей прошло обоими маршрутами с помощью людей Центра, а один из его лидеров попался дважды!

По возвращении 27 августа из поездки (отпуска? исчезновения?), сознательно просрочив обещанный дю Порсику срок, Фрай обнаружил телеграмму в офисе: «Замена назначена. Заканчиваем приготовления к отправке».

А через два дня двое молодых детективов объявились в офисе на ул. Гарибальди и забрали Фрая без объяснений в префектуру. Люси Хейман, исполнявшая обязанности секретаря, подняла на ноги всю группу, начались звонки местным властям. В Виши отправился Данни Бенедит.

Все оказалось напрасно, время их бесстрашного лидера в Марселе и вправду истекло.

Вариан провел ночь в полицейском участке, а наутро его пригласили в комиссариат, где вручили постановление, подписанное дю Порсиком:

«Засим такой-то и такой-то, будучи нежелательным иностранцем должен быть немедленно препровожден к испанской границе и передан испанской стороне». Фрай было заартачился: «Мои визы просрочены, на границе показываться бесполезно». Но работник префектуры обсуждать распоряжение начальства отказался: «Приказ есть приказ».

К арестованному приставили сопровождающего. Инспектор Гарандель был учтив: «Мне надлежит показать вам, что мы, французы, не варвары». Полицейская машина доставила Фрая в офис на Гарибальди, где он разобрал все бумаги. Дома Вариан упаковал персональные вещи и уже в 6 часов вечера того же дня Гарандель заехал за своим подопечным.

На вокзале собрались сотрудники Центра, наскоро перекусили в привокзальном ресторане, а затем все (восемь человек, включая инспектора) набились в одно купе, предназначенное специально для сотрудников Национальной Безопасности. Данни присоединился к группе в Нарбонне, так ничего и не добившись в Виши. Приказ о высылке подготовило Министерство иностранных дел с согласия американского посольства. И ни то, и ни другое учреждение не собиралось его отменять.

Как и предупреждал Фрай, визы и в самом деле оказались недействительными и в ожидании инструкций все отправились к морю. По возвращению с пляжа, выяснилось, что Фраю придется провести с недельку в соседнем Перпиньяне, пока не выправят документы. Гарандель проявил исключительное великодушие и позволил устроиться на это время в гостинице, а не в помещении префектуре. Он постарался сделать свое присутствие как можно менее заметным и не однажды выказывал уважение к своему подопечному. Более того, он великодушно успокоил всю компанию: «Можете вести при мне любые разговоры. Не беспокойтесь, я не буду сообщать о них своему руководству. Я – больший голлист, чем вы думаете».

Спустя двадцать пять лет, беседуя с Лаурой Ферми, Вариан, казалось, забыл все трудности и препятствия, творимые некоторыми французскими официальными лицами, и заметил: «Без сотрудничества с ними мы бы не смогли спасти столь много людей».

Почти вся группа разместилась в отеле и весело проводила время: пляж, осмотр достопримечательностей, вкусная еда и возлияния, особенно по вечерам. Несколько раз к ним присоединялась непосредственная и веселая Дина Верни. Обладавшая замечательным контральто, она развлекала своих друзей пением старинных русских песен и «Варшавянки».

Развлечение развлечением, но пользуясь присутствием основных участников группы, Фрай распределил обязанности. Он надеялся, что замена все-таки приедет и будет играть хоть какую-то, даже пассивную роль, или служить официальным прикрытием. Данни примет на себя внутреннее управление группой, оставаясь в тени, вследствие неблаговидного досье в полиции. Жан, единственный мужчина-француз, не имевший до сего времени неприятностей с властями, станет главой Центра. Знал ли Фрай, что Жан поддерживал постоянные контакты с движением Сопротивления и тем самым ставил под угрозу существование Центра, неясно. Полю Шмиреру вменялось в обязанность помогать Морису и полностью заменить его, как только Морис покинет Францию. Если сложившаяся практика ограничения виз сохранится, следует осуществить задуманную ранее систему расселения беженцев вне Марселя. Шарлю Вольфу надлежало полностью воплотить в жизнь идею превращения Эр Бель в центр для интеллектуалов родом из района Эльзаса. Вариан попросил Данни составить подробный отчет о деятельности Центра, начиная с августа 1940 года.

Когда пришло время прощаться, все поехали в Сербер. Поезд начал отходить, а оставшиеся коллеги, как сироты, застыли, выстроившись в линейку. Они не сводили глаз с удалявшегося друга и руководителя, пока международный тоннель не поглотил белый платочек, которым до последнего мгновения Фрай, высунувшись из окна, не прекращал размахивать.

То было 6-го сентября 1941 года.

Настроение Вариана в тот день лучше всего передает письмо, написанное им жене в отеле Эспанъя в Барселоне от 7-го сентября. Вот его основная и большая часть, оно во многом объясняет последующие перемены в жизни Фрая – как личной, так и общественной:

Прости, если от моего письма веет печалью. Печаль вызвана не только расставанием с привычной обстановкой и окружающей атмосферой… Она также, а, возможно и главным образом, есть следствие страшного опустошения, неизбежного после такого напряженного и бурного года. Только что завершились двенадцать месяцев – самых интенсивных в моей жизни, насыщенных событиями и впечатлениями. Когда 4 августа 1940 года я оставил Нью-Йорк, то и представить не мог, что меня ожидает. И даже в первые дни и недели пребывания в Марселе я был далек от истинного понимания ситуации, лицом к лицу с которой оказался. Думаю, что сегодня я понимаю положение во Франции также хорошо, как и другие. А вот что же произошло с самим собой, я все еще не соображу. <…> Но знаю, что [приобретенный] опыт в корне изменил меня… и я не думаю, что мне удастся стать тем же самым человеком, который попрощался с тобой в аэропорту и пошел по трапу к поджидавшему самолету. Опыт 5-ти, 10-ти, и даже 20-ти лет спрессован в один год. Временами я чувствую, что с тех пор, когда поднялся по монументальной лестнице вокзала Сен-Шарль в Марселе и робко примостился в маленькой боковой комнатке отеля Сплендид, я прожил [дополнительно] целую жизнь (на что не имел права).

С того самого дня… я научился жить и работать с людьми бок о бок. Я развил (или просто обнаружил) в себе изобретательность, находчивость, воображение и решительность – в степени, до того мне неизвестной. И я вел борьбу, вопреки всему, борьбу, которую хотя в итоге проиграл, но которой могу гордиться всю оставшуюся жизнь.

Когда я оглядываюсь на прошедший год, то более всего поражаюсь происшедшему во мне процессу совершенствования личности. <…>. Корни растения, помещенного в малый горшок, в конечном счете, разнесут последний на черепки. Пересади растение в больший горшок, и оно вскоре заполонит и тот. Но в чересчур большой посудине растение «потеряется», как выражаются садовники, и может даже умереть от шока. Тринадцать месяцев тому назад меня пересадили в горшок, в котором у меня было предостаточно случаев испугаться его размера, но я не умер; более того, я почти заполнил его – но не целиком, почти. Во всяком случае, я не умер от шока или своего несоответствия.

Понимание этого факта придало мне новое, столь необходимое качество: уверенность в своих силах… Хочу сказать, что ты обнаружишь в своем муже другого человека, и предупредить тебя против попыток вернуть его в прежнее состояние. Не уверен, придется ли тебе по душе это изменение. Подозреваю, скорее нет. Но оно уже есть и останется во мне – неизгладимый след года, результат моей собственной малой войны.

Было о чем подумать Вариану перед встречей с женой. Их взаимная переписка все эти месяцы сплошь заполнена обсуждением проблем его жизни и деятельности в Марселе. Эйлин безуспешно пыталась уговорить мужа вернуться домой, полагая, что их личные отношения куда важнее его обязанностей. Но осознание значимости своей работы и атмосфера опасности привлекали Вариана куда больше. В мае Эйлин написала довольно решительное письмо. Утверждая, что года разлуки достаточно, чтобы забыть, как они оба выглядят, она продолжала:

«Я боюсь…мы разошлись далеко и довольно быстро, но, если ты не вернешься до августа, нам лучше признать наши отношения оконченными».

В нескольких последующих письмах она попыталась сгладить сказанное, признавшись, что и не представляла себе полностью, несмотря на все разъяснения, характер и размах его работы. Многое поняла она из рассказов приехавших эмигрантов. Иное дошло до нее через наветы недоброжелателей. Фрай и сам признавался, что неоднократно посещал бордели, но «я, противу твоих подозрений, всегда сплю в одиночестве». Слухи текли не только в одну сторону, но, как подозревала Эйлин, и в другую, ведь недругов всегда хватало: «…надеюсь безработные эмигранты не писали обо мне малоприятные истории, по образцу тех, которыми потчевали меня…они беспочвенны в той же мере, как и описания твоих дней и ночей».

Читая переписку за май-август 1941 года, невольно приходишь к мнению, что Эйлин все уже решила, несмотря на постоянные уверения мужа, что если они оба и изменились, то их все еще большее объединяет, чем разъединяет. Письма Эйлин носят, хотя и подчеркнуто дружеский, но чаще деловой характер.

Как-то она примет его? Как-то сложатся их отношения ныне? Ведь в тот же самый день – 7 сентября – когда Фрай написал приведенное выше примирительно-покаянное письмо, отправила свое послание и Эйлин:

Естественно, я хочу, чтобы ты вернулся, но полагаю, что плохо уезжать не вовремя; меня убедили, что еще многое можно сказать в пользу твоего присутствия там; по крайней мере, пока не приедет Райт… Я думаю, что ты окажешься более полезным там и вероятно НЕ очень полезным здесь… поскольку Государственный департамент, я подозреваю, не в восторге от тебя…Мне кажется, я все еще люблю тебя, несмотря на все твои разговоры и фокусы, заставляющие меня содрогаться. Я узнаю наверняка, когда побудешь дома с недельку. А каково твое мнение?

Беспокоило Фрая и отсутствие работы. С прежней должности в Ассоциации иностранной политики его уволили, о чем он, впрочем, не расстраивался. Отношения со многими прежними друзьями явно ухудшились. В Нью-Йорке о нем уже говорили как о коммунисте. Да и что может нынче заменить ему ту благородную, благодарную, полную опасностей и ежедневного риска деятельность в Марселе? Он даже подумывал, не остаться ли временно во Франции и найти себе там занятие, французский язык он изучил достаточно.

Около 6-ти недель пробыл Фрай в Испании и Португалии и все это время Центр поддерживал с ним постоянный контакт. Первостепенной обязанностью Фрай посчитал проверку С-маршрута, неоднократно дававшего сбои. Он встретился с Луссу, жившим нелегально на окраине Барселоны, и от него узнал, что весь маршрут работает вполне приемлемо – подготовлены явки, места укрытия, о прибывших заботятся. Проводник на участке Барселона-Мадрид даже пользуется неведомо где добытой визитной карточкой Сирано Суньеро, шурина Франко и министра в его правительстве. На карточке значилась просьба оказывать содействие ее предъявителю. Единственное исключение – участок в районе небольшого приграничного города в Испании при переходе в Португалию, где иногда происходят срывы.

Фрай покинул Португалию в уверенности, что С-маршрут исправно послужит еще не одному человеку.

В Лиссабоне, живя в отеле Тиволи, он частенько наведывался в офис Унитарной церкви, где обсуждал неоконченные дела своих клиентов, встречался с некоторыми из них. Особую заботу вызывали заключенные в испанских тюрьмах. Работал он много, и с большим напряжением, несмотря на боли в животе. Визит к доктору подтвердил острую нехватку витаминов. Вариан постарался устранить недостатки в питании – мирная Португалия к тому располагала. Он, по его собственному выражению, «поглощал скандально» огромное количество пищи, включая белый хлеб, масло и т. п.

Решимость сделать как можно больше для беженцев, остававшихся в Марселе, не иссякала.

«Наша работа – заключил Фрай в одном из последних писем из Лиссабона – не окончится до тех пор, пока Гитлер и его подельники не будут вздернуты на уличных фонарях, где по праву их место».

Конец Одиссеи

После отъезда босса в Центре какое-то время царила гнетущая атмосфера – пропала сила, двигающая механизм, инертность превалировала в коллективе, оставшемся без руководителя. Исчезло удивительное чувство сплоченности, жизнестойкости и ощущения борьбы. Официально главой Центра являлся Жан. Бенедит был руководителем де факто и первым делом произвел сокращение штатов. С отсутствием Фрая финансовая перспектива становилась неясной, как и полномочия всей организации. Вариан, конечно, обещал поддержку, но когда и в каком виде она будет осуществляться, Данни не представлял.

На тот момент в Центре числилось 23 человека, из них лишь 4 работали на добровольных началах.

Троих сотрудников, пришедших последними, уволили. К внутреннему удовлетворению Данни, Морис в ближайшее время уезжал, а потому еще на одну единицу сокращался бюджет. В течение последних нескольких месяцев между ними складывались напряженные отношения, поскольку Бенедит открыто осуждал связи Мориса с подпольным миром. Фрай, сам склонный к авантюрным решениям, поддерживал Верцеану, несмотря на промахи последнего, и умел гасить возникавшие разногласия.

Полная зарплата (750 франков) сохранилась только у двух – у самого Бенедита и Жана Жемалена. Женщин – Люси, Тео и Валу – перевели на половину ставки. Люси взяла на себя обязанности Шаминада.

Данни полностью погрузился в составление отчета для Комитета и для местной префектуры. Он постарался обойти все острые углы деятельности Центра, обращая особое внимание на соблюдение законов и предписаний вишистского правительства. Ну, а данные о фальшивых паспортах, визах, липовых французских документах, контактах с подпольным и уголовным миром, сотрудничестве с британской разведкой, а также механизм финансовых операций, имена проводников и агентов – все это, тесно упакованное в тюбики с зубной пастой, уйдет отдельно, без промедлений в Нью-Йорк.

Подводя итоги, Данни не мог удержаться от удовлетворения, почти злорадного: ведь под носом у властей, под прессом всех законов и ограничений, они смогли свободно действовать, противостоя предательскому правительству – Centre tout се qui est pour, pour tout ce qui est contre.[67]

Фрай, как и его коллеги, вполне могли быть удовлетворены своей деятельностью. За год около 20 тысяч человек обратились в Центр. Из такого огромного числа пришлось отбирать те случаи, которые больше всего соответствовали задачам и ограничениям, предписанным Комитетом. Первый список с двумястами фамилиями был далеко превзойден. Около четырех тысяч человек воспользовались помощью Центра. Примерно шестистам оказана финансовая помощь и около 1200 человек смогли покинуть территорию Франции. Многим из них угрожала физическая расправа. Бенедит совершенно справедливо поставил в заслугу Центру и оказание помощи в эвакуации 300 британских солдат и офицеров.

В ноябре 1941 консульство США обновило ранее заблокированные визы и некоторые страны (Мексика, в частности) открыли свои границы для въезда. Наконец-то, Центр смог отправить Пауля Вестхайма, покинувшего Германию в 1933 году, пианиста Хайнца Йоллеса, скульптора Бернара Редера, католического писателя Эдгара Эммериха, арфистку Ванду Левандовску и др.

Затем Французское правительство разрешило беженцам направляться в другое полушарие через Марокко, а португальским судам подбирать их в Касабланке. Таким образом, разгружался морской путь Марсель – Форт-де-Франс (Мартиника). Среди первых по этому пути отправились французский поэт-сюрреалист Беньямин Пере вместе с женой, художницей Ремедио Варо, языковед Вольф Леслау, профессор невропатологии Бруно Штраус.

Особенно было приятно узнать, что наконец-то смогли выехать и застрявшие в Касабланке беженцы с кораблей Маунт Висо и Вайоминг, захваченных ранее союзниками

Как отмечал Бенедит: «В течение двух месяцев сотни наших клиентов смогли после долгих дней и недель отчаяния покинуть Францию, тогда как летом – лишь два-три десятка из лиц первого списка – бывший профессор истории Московского Университета Георг (Юрий) Денике, критик-искусствовед Макс Осборн. Находящегося в черном списке гестапо Отто Клепера переправили под фальшивым именем.

Но все большее внимание сотрудники Центра начали уделять другому виду деятельности – помощи людям, застрявшим в городе, не имевшим намерений куда-либо уезжать, или, наоборот, потерявшим всякую надежду на эмиграцию. Наплыв беженцев привел к появлению большого числа безработных, особенно среди интеллигенции. В условиях военного времени отсутствие работы и голодное существование вынудило людей организоваться в коммуны и заниматься натуральным хозяйством, выращивая необходимые овощи, фрукты, разводя птицу и пр. Собственно, обитатели виллы Эр Бель тоже представляли собой такой коллектив. Центр принимал самое непосредственное участие в подобных начинаниях, оказывая административную помощь и ссужая деньги.

Деревообрабатывающие бригады, швейные артели и т. п. позволяли трудоустраивать до 30–40 человек. Сильван Иткин, режиссер и постановщик фильмов, пошел дальше и задумал основать кооператив по производству продукции. А продукцией явились маленькие батончики на основе смеси из протертых с сахаром кусочков фиников и вкусовых добавок. Иткин с друзьями открыл магазин, где эти сладости изготовляли и продавали под названием Le Fruit Mordore или CroqueFruit – Фруктовая еда. В сентябре 1941 кооператив представил свою продукцию на Марсельской ярмарке. Жан Эйфель сделал рекламное панно, на котором изобразил обнаженную Еву, предпочитающую CroqueFruit яблоку с древа познания. Подпись гласила: «CroqueFruit – не запретный плод». Производство батончиков позволило дать работу многим интеллектуалам, а Андре Бретону еще в его бытность в Марселе – изобрести замечательный девиз в подражание Декарту: «Je pense, done je suis – Descartes; je mange Croquefruit done – sans carte».[68]

Идею Иткина подхватили испанские беженцы, и Центр принял посильное участие в организации нескольких рабочих кооперативов. Вскоре многие поняли, что куда спокойнее перебраться в близлежащие деревеньки, укрыться от постоянного надзора полиции и заняться каким-нибудь ремеслом, чтобы снять финансовую ношу со многих благотворительных организаций. Прошло совсем немного времени и, как вспоминал Бенедит, «интеллектуалы, художники, писатели, учителя легко приспособились как к работам, не требующих больших физических усилий (плетение, сборка, крашение), так и к тяготам деревенской жизни. К концу 1941 года около дюжины коммун изготовляли туфли, босоножки, сумочки, ремни, коробки и корзинки, что обеспечивало доход, существенно превышающий пособие, выдаваемое нами». Центр также снабжал их инструментом и материалами. Большая заслуга в организации этой деятельности принадлежала Полю Шмиреру.

Для больных и престарелых Центр подыскивал дешевые квартиры, прибегая даже к помощи местных официальных властей.

Зима 1941–1942 годов принесла очередные волнения. 25 ноября арестовали Жана Жемалена. Верцеану, перебравшийся к тому времени в Лиссабон, сообщал Фраю в январе 1942 года: «Последние новости о Жане плохи. Он в тюрьме. Обвинен в предательстве и в подрыве безопасности государства. При нем нашли автомат в тот момент, когда он намеревался передать его голлистам. Более того, агент-провокатор незаметно подсунул ему конверт, обнаруженный при аресте. Мы не знаем содержания письма, но оно дает основания для серьезных обвинений».

Полю Шмиреру пришлось подменять Жана.

Конец 1941 года дал определенный повод для радости – в Касабланку отплыл корабль Гвинея с очередными клиентами Центра.

Вступление в войну Соединенных Штатов и последующая полная оккупация Франции изменили политический климат Европы. Отныне Франция и США отчетливо находились по разные стороны баррикад. Многие организации, так или иначе связанные с Соединенными Штатами, стали закрываться. Бенедиту пришлось срочно упаковать все документы и спрятать в окружающей Эр Бель сосновой роще.

До июня полиция не трогала Центр. Весной 1942 года без проблем выехали: искусствовед Шарль Стерлинг, скульптор Марсель Дюшами, семья испанского писателя Бланко Ибаньеса, художник Жан Арп и другие.

15 марта 1942 года, к большому облегчению Данни, освободили из тюрьмы Жана Жемалена. Жан сумел доказать, что пал жертвой провокации, а 1 мая адвокат Гастон Деффер сообщил о закрытии дела и против самого Бенедита, обвинявшегося в нелегальной торговле золотом. Кончилось тем, что суд конфисковал те 2000 долларов, которые полиция отобрала у Данни в момент задержания.

15 мая у Бенедита появился визитер, его старый друг Бертоле, и выложил из мешка на стол пачки денег, в каждой содержалось 5 тысяч франков. Бертоле объяснил, что прибыл из Швейцарии; теперь деньги от Комитета будут поступать через швейцарских посредников. Это была долгожданная и нужная поддержка, ибо Центр испытывал большой финансовый дефицит – доноров не осталось, заниматься обменом на черном рынке было некому, да и опасно. Другая приятная новость: наладился переход через франко-швейцарскую границу, вполне способный заменить маршрут через Пиренеи. «Разумеется – добавил Бертоле – нелегально прибывших поместят в лагерь для интернированных, но это несомненно лучше, чем Миранда… Будет куда приятнее, если наши друзья, не опасаясь за свои жизни, переждут в Цюрихе или Лозанне, пока не окончится война, которую мы обязательно выиграем»

В конце мая 1942 года Бенедит смог добавить к прошлогоднему сообщению в Нью-Йорк имена еще 400 отправленных эмигрантов, из которых 22 человека – из черного списка. Не забыл он упомянуть 15 британских солдат и трудоустройство около полутора сотен человек. Среди последних клиентов Данни вспоминает философа Симону Вайль, худенькую, перепуганную, в беретике, с умными, вечно мигающими близорукими глазами за толстыми стеклами очков, драматурга Артура Адамова с неизменной сигаретой и др. Все они покинули Францию ранней весной 1942 года, за исключением Марии Лейтнер. С известной немецкой коммунисткой, принимавшей участие в венгерской революции, после отказа в американской визе случился приступ острого психоза. Поль вынужден был вызвать скорую помощь и Лейтнер отправили в клинику для психических больных.

К тому времени население Эр Бель заметно изменилось. Постоянными обитателями оставались лишь семья Бенедита (родилась дочь Каролина), Вала и Поль Шмиреры, да Шарль Вольф.

Основной контингент гостей составляли испанцы. По воскресеньям вилла оживлялась, сюда стекались люди самых различных убеждений – республиканцы и анархисты, социалисты и сепаратисты.

А усилия Вольфа увенчались открытием в Эр Бель Дома для выходцев из Эльзаса и Лотарингии. Хотя этот проект с самого начала приветствовался, его реализация, однако, привела к серьезным трениям между Бенедитом и Вольфом. Источником их стала, говоря в общем, ситуация, сложившаяся на вилле.

У Вольфов «хозяйничали» эльзасцы и это привело к этническим трениям между ними и гостями Бенедита. Хотя многие жители Эльзаса и Лотарингии покинули свои дома, они, имея французское гражданство, тем не менее, считали себя этническими немцами. Ведь они стали французами сравнительно недавно, в 1918 году, после поражения Германии в Первой мировой войне.

Состояние и мысли Данни в тот период легко уловить, прочитав его письмо Фраю от 26 июня 1942 года:

Эльзасцы ведут себя как победители в побежденной стране и единственная их забота – вытолкнуть нас; в общем, ведут себя как воры и мерзавцы. И это в тот самый момент, когда мы переживаем самые серьезные трудности… По сути, последние месяцы [работы] в Центре полностью изнурили меня. Нам пришлось столкнуться с непониманием со стороны одних друзей и трусостью других, преследованиями и несчастьями.

<…> Но осталось нечто, мешающее мне все бросить, отступиться и заняться своими личными делами. Когда почти месяц тому назад у нас произошла крупная неприятность… мы предприняли все возможное в наших силах, чтобы, не запятнав нашу совесть, в который раз выйти из очередного затруднения.

Мы не хотим, чтобы кто-нибудь упрекал нас в желании оставить работу или пренебречь малейшим аспектом ее. Но для некоторых из нас, а для меня особенно, клянусь, стало бы настоящим облегчением письмо из префектуры, извещающее о закрытии Центра.

Когда я говорю «облегчение», я, разумеется, субъективен; объективно же говоря, не так уж и мало бедолаг пострадает. Но у меня все чаще возникает вопрос: «Когда наступит тот блаженный момент насильственного закрытия?» Потому что я часто спрашиваю себя: «Стоит ли действительно подвергать себя трудностям до такой степени и выдерживать то, что нам приходится переносить физически и морально?». Ты, Вариан, часто умел жить в двух ипостасях – Фрай-апостол и Фрай-турист (помню наши последние дни в Ницце!). Что до меня, то я сыт по горло – да еще как! – постоянно быть апостолом.

Неприятность, упоминаемая Бенедитом – новый налет полиции, произошедший незадолго до отправки письма. По дороге в офис утром 2-го июня 1942 Данни не обнаружил ничего подозрительного. Кафе по обе стороны улицы Гарибальди были пустынны, никаких праздношатающихся или подозрительных прохожих. Но, войдя в здание, Данни увидел Альфонсо в окружении двух полицейских и инспектора, копающегося в расходных книгах Центра. Инспектор ощупал Данни на предмет наличия оружия и, не найдя ничего, затребовал удостоверение личности. Но вначале ему самому пришлось предъявить разрешение на обыск – Данни ведь не был новичком в подобных делах. Разрешение представляло собой смятый лист, а не форменный бланк, да к тому ж неподписанный. В нем приказом префекта полиции вменялось в обязанность провести «обыск во всех помещениях, занятых отдельными гражданами или организациями, чья деятельность является подрывной». Возражать было бесполезно, да и полиция хозяйничала уже четыре часа в присутствии лишь сторожа.

Поль Шмирер не появился: то ли он сообразил, в чем дело, то ли его предупредили. Остальных сотрудников и клиентов обыскивали при их появлении и запирали в соседнюю комнату. У Данни конфисковали 70 тысяч франков и попросили приклеить номера ко всем печатным машинкам и папкам – они подлежали изъятию. Больших оснований для беспокойств у Данни не было – о местонахождении «горячего» материала и остальных денег знали только двое – он сам и Поль. И все же Данни пришел в страшное волнение, когда инспектор ткнул ему в лицо две «улики» со словами «Месье, это будет иметь для вас далеко идущие последствия». Листовки, написанные от руки, оставил в архиве один из сотрудников, Кокочинский, уехавший три месяца тому назад.

Всех сотрудников забрали в полицию, а на следующий день перевезли в тюрьму, где Данни в большой толпе арестованных распознал некоторых клиентов Центра, продавцов croquefruit и прочих.

Данни подвергли семичасовому допросу. В одном из лиц, ведущих допрос, он узнал своего соученика по Сорбонне. На все вопросы и обвинения в помощи левым, коммунистам, революционерам и т. п., Данни твердо отвечал: «Центр заботится о всех тех, кто нуждается в помощи, соответствует критериям, установленными американской администрацией, и собирается в ближайшее время эмигрировать. Мы не делаем различия между католиками, меньшевиками, социал-демократами, либералами и т. д. Мы не несем никакой ответственности за их взгляды и действия».

После допроса всех выпустили. Бенедита же предупредили о передаче его дела в трибунал. Визит Данни к американскому консулу ничего не дал. Вмешиваться в действия французских властей консул не имел права, но пообещал сообщить в Нью-Йорк о случившемся Комитету Чрезвычайного спасения, который к этому времени был преобразован в Международный Комитет Спасения и Помощи беженцам.

Фактически это был конец Центра. Офис на Гарибальди опечатали. Эльзасцы посчитали арест группы Центра фактом, компрометирующим их коммуну. В результате семьям Бенедита и Шмирера пришлось подыскать себе другое жилище. Данни довольно быстро нашел небольшой коттедж с сосновой рощицей – отставной военный, голлист, без колебаний предпочел его, отказав некоему чиновнику из префектуры. Особенно подходящим оказался садик – ночью там Данни перезапрятал документы, деньги и револьвер, прежде хранившиеся в Эр Бель.

30 сентября состоялось заседание военного трибунала, которое рассмотрело обвинение против многих антифашистов, включая Бенедита и Шмирера. Несмотря на участие в защите широко известных адвокатов, всем вынесли суровые приговоры. Деффер рекомендовал своим подопечным исчезнуть из Марселя. Пока ордера на арест еще не выписаны, Данни и Полю следовало устроить все дела.

Четвертого октября 1942 Даниель Бенедит послал последнее, как директор Центра, письмо в Нью-Йорк. В нем он извещал ЧКС о судебном преследовании его и Поля и официально слагал с себя обязанности директора.

По договоренности Анна Грусс и Вейслиц оставались по-прежнему сотрудниками Центра, но их деятельность ограничится только обеспечением денежной помощи выезжающим. Время от времени, пока возможно, они все будут тайно встречаться для обсуждения текущих дел. Небольшую неиспользованную сумму денег разделили между собой.

И последняя забота – надо было неотлагательно пристроить небольшое число клиентов. Поскольку у Фрая в свое время сложились хорошие отношения с Унитарной миссией, Данни связался с Ноэлем Филдом, ее представителем в Марселе. Филд отвечал за программу медицинской помощи, но впоследствии принимал в своем офисе и беженцев. В бытность в Марселе Фрай регулярно встречался и даже подружился с Ноэлем (очередной выпускник Гарварда!), обсуждал дела общих клиентов, когда таковые случались. Поэтому обращение Данни именно к нему вполне объяснимо. Филд поначалу отказывался – заботиться о судьбе политических беженцев противоречило политике его миссии и могло привести к конфликту с вишистским правительством. Понять такой шаг – отказать в помощи антифашистам и социалистам – Данни не мог. Спустя некоторое время, правда, Филд изменил свою позицию, позвонил и согласился взять их под свою опеку, но на определенных условиях – он просил прислать лист клиентов с фамилиями, адресами и политической ориентацией. Данни не решился иметь с ним дело – уже тогда циркулировали слухи о прокоммунистической настроенности Филда и его неприязни к меньшевикам, троцкистам и т. п. После войны Фрай, как только наладил связь с Данни, на всякий случай открыто известил его об этом и рекомендовал прекратить с Филдом всякие отношения[69].

В это же самое время деятельность Центра попала в поле зрения Аллена Даллеса, недавно назначенного директором разведывательной миссии в Берне.

Вот что писал ему в связи с закрытием Центра Директор Европейского Унитарного центра помощи Роберт Декстер:

Посылаю для Вашего сведения копию письма направленного [Государственному] секретарю Халлу. Оно касается моего беспокойства в связи с закрытием в Марселе Американского Центра Спасения, о котором, я полагаю, Вы достаточно осведомлены. Будет совершенно справедливо сказать, что Вариан Фрай и его сотрудники временами совершали ошибки – кто их не делает? – и, тем не менее, они выполнили самую, по-видимому, выдающуюся работу из всех групп в Европе – включая даже нашу – по спасению политических беженцев. <…>. Возможно, их работу следует реорганизовать, но пока я надеюсь, что те сотрудники, которые арестованы, будут освобождены как служащие американской организации и их работа каким-то образом продолжится.

Через два дня после последней встречи с Филдом, Данни опять позвали в офис Унитарной Миссии и другой представитель предложил ему работать на американскую разведку. Поскольку Бенедит не собирался отсиживаться и уже возобновил связи со многими группами сопротивления, он, после некоторых колебания, согласился. В середине октября Даниеля и Теодору представили консулу Бентону и сотрудникам отдела секретной службы Американского консульства. Там они впервые услышали добрые слова в адрес деятельности Центра. Их произнес молодой атташе посольства Кассиди. Он тепло пожал руку Данни и произнес: «Я глубоко шокирован той враждебностью, которую проявлял Государственный департамент по отношению к вашему боссу, Вариану Фраю, и буду рад нашему сотрудничеству».

В течение последующих нескольких лет Данни и Тео доставляли в Американское представительство свои сообщения.

9 ноября Бенедит вернулся в Марсель. В городе царила суматоха, связанная со предстоящим вступлением немцев и высадкой на севере Африки союзных войск. Многие посольства и работники благотворительных организаций выехали из города. К своему удивлению, в почтовом ящике организации на бульваре Гарибальди Бенедит обнаружил уведомление с просьбой забрать арестованные 2-го июня пишущие машинки, бумаги и деньги, что он не преминул и сделать.

Его появление не ускользнуло от внимания властей. Немедленно последовал ордер на арест, но интересующий полицию субъект исчез.

Двадцать пятого декабря 1942 года деятельность Данни Бенедита закончилась и началась подпольная работа Марселя Корбле, книготорговца, рожденного 25 декабря 1911 года в Амьене. Данни (или теперь правильнее сказать, Марсель) перевез семью в малонаселенную местность и организовал небольшое предприятие по добыче и продаже древесного угля. Тем самым он создал легальную и финансовую базу для существования не только своей семьи, но и некоторых прежних клиентов, включая и испанских беженцев.

Поль Шмирер, превратившийся в Поля-Анри Лежендра, и Анна Грусс еще некоторое время распределяли среди скрывающихся беженцев деньги, талоны на питание, медикаменты благодаря финансовой поддержке нового Комитета из Нью-Йорка. Из полученных средств также оплачивались проводники через швейцарскую границу.

Возвращение домой

Второго ноября 1941 года Фрай ступил на американскую землю.

Спустя некоторое время его пригласили в качестве почетного гостя на благотворительный вечер, на котором ожидалось выступление Элеоноры Рузвельт. Узнав, что она отменила свое посещение, Фрай пошутил: «Возможно, ее предупредили в Государственном департаменте о моем присутствии».

Не отличался особым весельем и прием в его честь. Многие сотрудники Чрезвычайного комитета Спасения встретили Фрая откровенно прохладно. Он уже, по-видимому, и не надеялся услышать слова благодарности, но и такой неприветливости не ожидал.

Герта Паули оставила такое воспоминание:

В 1942 я повстречала его на приеме. Он выглядел также, как и при нашей первой встрече, разве что оделся по-другому: вместо рубашки и брюк – фланелевый, серого цвета костюм; но на сей раз он был одним из многих, и ничто на… лице не выражало того факта, что прием-то устроен в его честь. Сдержанность, лишенная прежней таинственности, казалась следствием робости. Мы подняли за него бокалы в тишине, поскольку не нашли слов. Все происходило так, будто он находился вне нас, вне собравшейся толпы, а где-то вдалеке. Часть его существа, как и нашего, все еще пребывала в Марселе. И также как нам не удалось навсегда избавиться от того памятного времени, когда он вырвал нас из лап смерти, так и ему не довелось найти свой путь, чтобы вернуться из удивительного приключения к повседневной жизни.

Вариан пытался участвовать в работе Комитета, одновременно пробуя как-то повлиять на отношение Государственного департамента к оставшимся в Марселе членам его группы. Он рассылал письма, вырезки, разного рода отчеты о деятельности Центра. И все впустую, его не «замечали».

Со вступлением Америки во Вторую мировую войну Кингдон посчитал задачу ЧКС выполненной и предложил его распустить. Старания Фрая и его сторонников в Комитете сохранить организацию, которая, по их мнению, могла успешно продолжать деятельность по спасению беженцев, увенчалась успехом лишь частично. ЧКС объединили с Международной Ассоциацией помощи в одну организацию – Международный Комитет по спасению и оказанию помощи[70]. Кингдон остался главой объединенной организации – остались и напряженные отношения с Фраем

Последовал запрет на выступления и другую деятельность от имени Комитета. Кроме того, Фрая предупредили, что Государственный департамент откажется выдавать визы его клиентам. Сражаться с правительством глава нового комитета отказался и самым решительным образом не рекомендовал подобной инициативы и своему бывшему посланнику. Вариан не мог успокоиться. Ему, отдавшему столько сил, энергии, изворотливости делу спасения обездоленных людей, ныне приходилось испытывать унижение от собственного руководства и правительства. «Должен ли я предположить из Вашего письма, – писал Фрай Кингдону – что мне больше нельзя работать на пользу Комитета или сотрудничать в отдельных случаях?». Нежелание немедленно подчиниться объяснимо. Все его естество призывало сражаться, тем более, что надо было довести до конца дела нескольких застрявших в Марселе и Португалии беженцев. И он продолжал рассылать разного рода письма и просьбы от имени своих клиентов. Встретившись с сопротивлением Фрая, его отправили в одномесячный отпуск. Кингдон и слышать не хотел, чтобы его бывший протеже имел какое-то отношение к Комитету.

Второго февраля 1942 года Фрай в последний раз наносит «укол», сообщая непосредственно Кингдону о полученной им информации: 60 клиентов Центра и Унитарной службы помощи покинули Пиренейский полуостров на борту корабля Наясса и находятся по дороге на Кубу, в Мексику и в США.

Письмо от 13 февраля 1942 года известило Фрая, что он окончательно и официально отстранен от работы.

Выражая в целом восхищение великолепными результатами, достигнутыми в Марселе, Кингдон в заключение написал: «К сожалению, Ваше поведение с момента возвращения в страну послужило основанием для прекращения Вашего участия в работе Комитета».

Вместе с письмом Кингдон вернул вырезки из газет, присланые Варианом (надо полагать, с критическими замечаниями), об американской визовой политике, обращении с прибывшими беженцами, и пр. Тем самым, он дал понять, откуда проистекали неприятности Фрая. Отлучение было задействовано по указке Государственного департамента, которому не нравилось независимое поведение Вариана как во Франции, так и после возвращения.

Высокая же оценка, данная в первой половине письма, думается, отражает личное и истинное мнение Кингдона. Во всей имеющейся в архиве переписке Кингдон неоднократно выказывал уважение к Вариану и его достижениям.

Что до официального признания заслуг, то слова, сказанные тогда Варианом, во многом справедливы и сегодня:

… человеку, реалистично смотрящему на вещи, не следует ожидать благодарности в этом мире. На самом деле, почему Кингдон должен испытывать благодарность ко мне? Это скорее прерогатива беженцев и фактически многие из них так и поступают; у меня, с тех пор как я вернулся, полно тому доказательств. А Кингдон, думаю, не терпел нарушения субординации. Более того, думаю, он завидовал моей репутации, которую я заслужил в определенных эмигрантских кругах.

С созданием нового комитета Фрай оказался совсем не у дел. Во всяком случае, не у тех, к которым привык. После бурной, полной опасности деятельности в Марселе, отчетливо осознавая, что творится в Европе, относительное безразличие общественности и правительства страны к происходящему на другом конце света, психологически давили на него. Из переписки Фрая с представителями Унитарной церкви известно, что Вариан зондировал почву касательно работы для этой организации в Португалии, но невозможность получить заграничный паспорт исключила заманчивую перспективу.

Отношения с Эйлен так и не выправились. Возникшие сложности не оставляли надежды на спасение их союза. Вариан откровенно предупредил, что он уже не тот человек, каким она его знала. Да и сама Эйлин отчетливо понимала изменения, происшедшие с ее «ребенком» еще в пору пребывания мужа в Марселе: «Я иногда размышляю, вернешься ли ты и если вернешься, окажешься ли в состоянии выдержать монотонность [жизни]».

В 1942 году они расстались.

Разразившаяся война с Японией не добавила Фраю оптимизма. В письме к Бенедиту он откровенничал: «Нью Йорк угнетает меня… Необычное ощущение – приехать… и обнаружить, что твои соотечественники только начинают пробуждаться и осознавать угрозу, нависшую над всеми нами».

Он пытался поступить на военную службу, в разведку, справедливо полагая, что опыт и знания, накопленные им в Европе, делают его подготовленным для такой работы: «У меня большие связи в Марселе, начиная с гангстеров и кончая правительством Виши». Основанием для отказа послужила обнаруженная дуоденальная язва. Но то – официально. Не исключено, за ним тянулся хвост обвинений из правительственных кругов, а то и из ФБР. Такое предположение становится более вероятным, если учесть, что, например, Бенедит, Альберт Гиршман, Верцеану смогли работать на американскую разведку.

Вдобавок Фрая заподозрили в симпатиях к коммунистическим идеям – либо явное недоразумение, либо результат хорошо спланированной дискредитации. Оставалось вернуться к журналистской профессии, хотя работа в Марселе, по его собственному признанию, была в 10 раз важнее и в 5 раз интереснее прежних обязанностей редактора в издательском отделе Ассоциации Иностранной политики.

Он устроился в редакцию журнала Нью Рипаблик, писал для него статьи, освещая политические события в Европе. Самой примечательной из них стала статья Резня евреев: История самого ужасного массового убийства в истории человечества, опубликованная в декабре 1942 года. В ней Фрай, наверняка впервые в печати, рассказал о том, как информация о массовом истреблении евреев проникла в Соединенные Штаты и как официальные власти полностью игнорировали изложенные в ней факты. Неутомимый борец с Государственным департаментом по-прежнему продолжал схватку. Но, как и в 1935 году, мало кто обратил внимание на эту статью.

В 1944 году правительство Рузвельта, наконец-то, предприняло шаги для спасения европейского еврейства и создало War Refuge Board – Совет по делам беженцев войны. Для разработки принципов функционирования Совета и предложений по организации скорейшего спасения оставшихся в живых европейских евреев были приглашены люди, приобретшие опыт в такого рода акциях и среди них Вариан Фрай. Хотя Фрай скептически отнесся к этой идее, он, тем не менее, согласился принять участие. Планировалось назначить его одним из эмиссаров в Европе, возможно, в Алжире. Однако, в окончательном списке посланцев и он, и Чарльз Джой, его сподвижник из Унитарного комитета помощи, отсутствовали. В разъяснительной записке ответственного сотрудника Государственного департамента Адольфа Берла причиной отказа называлось, «активное участие в спасении беженцев разнообразных враждебных убеждений, что вызвало определенную оппозицию и критику».

Характер, твердая уверенность в своей правоте, бескомпромиссность, как и прежде, приводили его к конфликтным ситуациям. Он отказался от сотрудничества с Нью Рипаблик. Поводом послужили редакционные разногласия в связи с его статьей, осуждавшей советское правосудие. Однако его фамилия как члена редколлегии, оставалась там долгое время. Окончательный разрыв произошел в 1945 году. На сей раз Фрай выразил протест и несогласие в связи с появлением статьи в журнале, где осуждались правительства Соединенных Штатов и Великобритании за ограничение гражданских свобод, тогда как более серьезные нарушения демократии в Советском Союзе замалчивались. Фрай никак не мог примириться с фактом добрых отношений США и Советского Союза, сложившихся в конце войны.

В том же 1945 году Вариан стал главным редактором журнала Коммон Сенс, антисоветского и антикоммунистического по своему содержанию, одновременно сотрудничал с другими газетами на правах внештатного корреспондента.

В год окончания войны вышла книга Фрая Сдача по требованию о его пребывании во Франции в 1940–1941 годы. Мысль о написании воспоминаний возникла у Фрая сразу по возвращении домой, о чем он упоминает в письме Бимишу. Работа позволила ему скрасить одиночество, наступившее после развода с Эйлин, наново пережить волнительные события того периода, наладить контакты с прежними сотрудниками и друзьями. Им он и посвятил книгу, перечислив всех по именам.

В процессе переписки и работы над книгой Фрай невольно анализировал всю свою марсельскую деятельность. Он признался Бимишу, что поначалу сидела в нем солидная порция наивности, впрочем, уменьшавшаяся с каждым днем. Но упрямство и одновременно противоречивость характера, проистекавшие от его шотландских предков, помогли выстоять в тяжкие минуты. Одной из своих ранних ошибок Вариан посчитал пренебрежение к установлению личных контактов с правительственными кругами Виши, и особенно с Американским консульством. Регулярные встречи, совместные ужины, небольшие приемы в офисе – все должно было способствовать лучшему взаимопониманию. Дружеские отношения с вице-консулом Бингэмом сложились, по мнению Фрая, благодаря частым встречам и взаимным консультациям. Конечно, в первые месяцы практически не было времени заниматься такого рода представительством и тем не менее… Именно исходя из этих соображений, он в письме уже из Нью-Йорка рекомендовал Данни работать не более 8-ми часов, уделяя оставшееся время социальным контактам.

Серьезным промахом он признал и отсутствие регулярной помощи своим, застрявшим во Франции, соотечественникам-американцам.

Книгу с одобрением встретили те, кто обязан был жизнью Комитету и лично Фраю. По данным самого автора книга разошлось в количестве около 15 тысяч экземпляров.

Отзывы рецензентов носили положительно-сдержанный характер – критика официальной политики государства в первые послевоенные годы вряд ли приветствовалась. Отвечая на обвинения в организации нелегальной переправки людей и тем самым в нарушении законов как США, так и Франции, Фрай ответил: «Мои попытки спасти жизнь беженцев, оказавшихся в капкане, возможно, и обходили иногда законы вишистского правительства, но никогда Соединенных Штатов». Позже в одном из писем он признал: «По все видимости я совершил непростительную вещь, написав о них [властях] правду».

Отозвался на выход книги и Франк Кингдон, разослав (видимо, по просьбе Фрая) информационное письмо, в котором он одновременно сообщил о своем уходе с поста президента Комитета. Вот первый абзац из него:

Я рад сообщить вам, что Вариан Фрай изложил полную историю работы Чрезвычайного комитета Спасения во Франции в книге Сдача по Требованию, которая появится в магазинах 23 апреля [1945]. Мистер Фрай отправился в Марсель как представитель нашего Комитета в августе 1940 и оставался там в течение 13-ти месяцев, руководя сложной и опасной работой по спасению европейских лидеров-демократов от рук гестапо. Его предприимчивость и храбрость в сочетании с решимостью и беззаветной преданностью его и других американцев спасла тысячи драгоценных жизней.

В благожелательном тоне Кингдон пишет и дальше, хотя неожиданно встречаются такие выражения как «Мистер Фрай и я (sic!), наконец, решили опубликовать полную историю нашей ранней борьбы против Гитлера».

Добрые слова нашел и Эрик Левинский, бывший сотрудник по работе в Центре. Левинский высказал несколько критических замечаний как к самому Вариану, так и к некоторым аспектам его руководства. Не побоявшись упомянуть об этом в личном письме, Левинский в мягкой форме отметил практиковавшийся, по его мнению, фаворитизм, вследствие чего Фрай приблизил к себе менее квалифицированных сотрудников, отодвинув других, более способных, на периферию. «В некоторые периоды – отмечает Левинский – Центр производил впечатление частного предприятия, руководимого тобой и твоими друзьями, которых ты подбирал по своему усмотрению, не посоветовавшись с другими». Веди себя Фрай более демократично, советуясь с более широким кругом сотрудников, можно было избежать нескольких тяжелых ошибок, приведших, например, к аресту Какиса и Эттинхауса в Африке[71]. Из письма также явствует, что Левинский, Гейне, Левенштейн недолюбливали Мориса Верцеану и Жана Жемалена и не одобряли их методов работы. Трудно оценить правомерность утверждений Левинского, поскольку и он, и упомянутые Гейне с Левенштейном не числились штатными сотрудниками. А волонтеров далеко не всегда информировали об обстоятельствах той или иной секретной операции. Закончил письмо Эрик Левинский, однако, на мажорной ноте: «К тем немногим событиям в моей жизни за последние десять лет, которые я считаю даром с небес, относится и встреча с тобой».

Политические воззрения Фрая претерпели существенную трансформацию в послевоенные годы, идеалистические устремления исчезли, уступив место антикоммунизму и антисоветизму. Хотел он того или нет, но в какой-то степени в тот период он смыкался с маккартизмом. Вот что он писал об уже упомянутом разрыве с Нью Рипаблик: «Честно говоря, меня тошнит от всей этой истории; я – простой американец и, полагаю, не готов проглотить… московскую версию событий. Прочтя вашу редакционную статью, я почувствовал, что меня тянет на рвоту».

Самочувствие Фрая в конце 40-х годов оставляло желать лучшего, о чем свидетельствует курс психотерапии, который он прошел у знакомого доктора. В письме к Жану Жемалену он упомянул в связи с этим о новой жизни, утверждая, что ведет мирное существование, окруженный книгами, собаками и картинами. Жана эти слова не убедили: «Из твоего письма видно, что ты не очень счастлив, хотя пытаешься себя изобразить таковым. <…> Ты, кажется, достиг некоего умиротворения, что является наилучшим паллиативом невозможной мечты о счастье».

В 1948 году умерла от рака легких Эйлин. В последние дни ее жизни Вариан проводил с ней долгие часы, отвлекая больную чтением книг и газет от тягостных дум и одиночества. Читал и письма поддержки от друзей и знакомых. Пришло одно от ее босса, А. Эйнштейна:

Дорогая Эйлин,

Я глубоко сочувствую Вашим страданиям. Вы чересчур бескорыстны для этого мира и нуждались в защите от его превратностей. От всего сердца желаю скорейшего выздоровления

Ваш Эйнштейн

На следующий год Фрай встретил Аннет Райли, молодую женщину, двадцати пяти лет. Дочь декана факультета философии в колледже, Аннет была эрудированной, интеллигентной и живой девушкой. Ухаживание продолжалось полтора года и, по настоянию Вариана, (он стремился иметь семью и детей) они поженились 11 ноября 1950 года.

Позднее Фрай писал: «В 1950 году я женился на очаровательной и красивой девушке, и у нас родилось трое замечательных детей».

В связи с появлением семьи возникла потребность обеспечить более стабильную материальную базу. Вариан решил попробовать себя в частном предпринимательстве. С финансовой помощью друзей он приобрел компанию Синемарт по производству учебных фильмов, рекламных роликов и т. п.

Казалось, жизнь, хоть и с опозданием, стала налаживаться. Но настоящего успокоения добиться не удалось. Бизнес, увы, оказался малоуспешным. Попытки получить государственный заказ в военном ведомстве потерпели неудачу. Отрицательный ответ из Министерства обороны содержал и причину отказа, совершенно однозначную: Фрай числился не только в списке симпатизирующих идеям коммунизма, но и обвинялся в принадлежности к коммунистической партии. То была абсолютная ложь, и в основе ее лежала, по-видимому, связь Фрая с рабочим и юнионистским движениями и отзвуки постоянных трений с Государственным департаментом. Демарш, предпринятый в свою защиту, и рекомендации некоторых видных американских редакторов не помогли. В 1952 году Фрай вынужден был продать компанию.

На одной из дискуссий в Вестпорте, штат Коннектикут, весной 1951 года Ханна Арендт повстречала Вариана Фрая. Обсуждая обвинения в симпатиях к коммунизму одного из сотрудников журнала Нью Йоркер, Фрай занял позицию ФБР и высказался за слушания по этому делу в Конгрессе страны. Это вызвало яростную реакцию Арендт, стоявшую на либеральных позициях, и, соответственно, малоприятную характеристику в письме к подруге:

Вчера в доме друзей в Вестпорте видела Вариана Фрая.

Ведет себя как настоящий сумасшедший. С одной стороны мечет гром и молнии о необходимости «защитить наше общество от опасных элементов» и предлагает подвергнуть журнал Нью Йоркер проверке комиссией Конгресса. По иронии, его самого проверяют уже 9 месяцев и охарактеризовали как «открытого коммуниста». Несмотря на рекомендательные письма [антикоммунистов]…. он испытывает большие трудности, пытаясь обелить свое имя. Но воспринимает суровое испытание с заслуживающим уважение героизмом.

После неудачи в бизнесе, Вариан занялся преподаванием в школе. Публицистику не оставил, работая внештатным журналистом.

Его общественная деятельность не прекращалась, хотя не всегда являлась последовательной. Например, с одной стороны он был членом (1953–1956) совета либеральной организации – Американского союза защиты гражданских свобод. С другой стороны, примерно в то же время заседал в совете директоров весьма консервативной Ассоциации американо-китайской политики.

В какой-то момент Фраю представилась возможность вновь поработать с Комитетом. Ему, учитывая прежние знакомства и связи с интеллектуальной элитой Европы, предложили вступить в контакты с ведущими художниками и попросить их пожертвовать литографии своих работ в специальную коллекцию. Продажей портфолио Комитет планировал собрать деньги в фонд организации.

Перед Варианом открывалась перспектива не только активных действий, но и возможность попутешествовать по Европе, встретиться со старыми друзьями.

Однако, миссия оказалась трудновыполнимой. У многих художников он встретил непонимание, приходилось их искать, убеждать, часто безответно. Пикассо отказался, Шагал после долгих уговоров прислал литографию[72], но без подписи. Бретон подарил свою книгу, обещал написать предисловие к буклету, но предупредил, что в таком случае Макс Эрнст откажется участвовать в проекте и т. д. и т. п. А список художников и скульпторов, с которыми предстояло встретиться, был достаточно велик, с каждым приходилось объясняться. Фрай вернулся в Штаты с одними обещаниями.

Поверженный, он писал незадолго до смерти: «Я начал активно заниматься сбором литографий для альбома в сентябре 1964 года. Сейчас февраль 1967, и что же я могу продемонстрировать в качестве всех моих усилий? Я собрал литографии Липшица, Массона, Миро и заверения Макса Эрнста»[73].

Все чаще он выходил из себя, срывал скверное самочувствие на семье, раздражался по всякому поводу. Он добился, чтобы его вторично отправили в Европу, оставив Аннет в ужасном состоянии после очередной размолвки. «Хождение» по артистической богеме кончилось тем, что в Каннах Фрай попал в госпиталь с подозрением на инфаркт, хотя просто устал от перенапряжения. Там же в госпитале он получил письмо от жены с предложением о разводе.

Вернувшись в Штаты, Вариан упросил Аннет не покидать его, но отчаяние и депрессия не исчезали. Он начал было преподавать в школе, заключил договор на вариант своей книги Сдача по требованию для юношества, возобновил усилия по сбору коллекции для Комитета. Положительного результата эти усилия не принесли. Здоровье ухудшалось, как физическое, так и психическое. Мучили боли в ногах, книга не писалась, он часто вступал в перебранку с людьми. По настоянию Аннет супруги все-таки развелись.

Оставшись один, Фрай в сентябре 1967 года перебрался в Коннектикут, где должен был приступить к работе в школе. Ученики видели своего учителя только два дня. На третий Аннет позвонили из школы – Вариан не вышел на работу.

Вызвали полицию. Стражи правопорядка взломали двери и обнаружили Фрая мертвым, лежащим в своей кровати. А вокруг валялись разбросанные листки книги, которую он планировал переработать для второго издания.

Эпилог

Миссия Вариана Фрая закончилась. И на долгие годы о нем забыли. Но признание пришло, а тяжкие последние годы жизни расцветились несколькими приятными событиями.

Весной 1963 года Фрай в числе двенадцати человек был награжден Международным Комитетом спасения за заслуги в деле борьбы за свободу. Скульптор Липшиц от имени Комитета преподнес своему спасителю медаль с выгравированной надписью: «В благодарность Вариану Фраю – за служение свободе – 1933–1963»[74].

Другое событие – присуждение Французского ордена Почетного Легиона. Вручение награды произошло 12 апреля 1967 года в присутствии его детей и Аннет. Бесконечно счастливый, он писал:

Мои сыновья стояли рядом как часовые. А дочь, когда все кончилось, бросилась мне на шею и прошептала: «О, папочка, я так горжусь тобой, я не выдержу этого» и разрыдалась у меня на плече. Затем подошли оба сына и переполненные гордостью пожали мне руку.

Лишь спустя без малого 30 лет после смерти Вариана, в 1996 году, Музей Катастрофы Яд Вашем в Иерусалиме присвоил Фраю звание Праведника Мира и в его честь было высажено дерево в Аллее Праведников. На церемонии награждения прозвучало и запоздалое признание заслуг Фрая правительством США, выраженное Государственным секретарем Уорреном Кристофером:

Вариан Фрай – выдающийся человек и выдающийся американец. К сожалению, при жизни его героическая деятельность не получила должной поддержки со стороны правительства Соединенных Штатов и, к моему сожалению, со стороны Государственного департамента.

В сентябре 1997 года в Будапеште состоялась выставка, посвященная деятельности Вариана Фрая. Тогдашний Президент Международного Комитета Спасения и Помощи Рейнольд Леви произнес вступительную речь, в которой отметил, что героическая работа Фрая не закончилась с его изгнанием из Франции, а продолжается до сих пор в форме помощи беженцам и эмигрантам – жертвам насилия и тирании во всех странах. И далее:

Таково мощное наследие Вариана Фрая. Его героические подвиги служат постоянным вдохновением для Международного Комитета Спасения в его усилиях принести помощь, поддержку и покой беженцам и эмигрантам во всех частях мира. Его свет, едва видимый в отеле Сплендид и на улице Гриньян, сегодня ярко сверкает, облегчая страдания и обеспечивая приют многим, ищущим свободы и защиты от преследования.

Я благодарю всех, собравшихся сегодня, чтобы отдать дань бескорыстному герою, чьи усилия по спасению находящихся в опасности жизней вдохновляет многих моих коллег по МКС.

И, наконец, с 12 января по 11 апреля 1999 года в галерее Искусств департамента Буш-дю-Рон в Марселе прошла выставка, посвященная Фраю. Одновременно состоялся коллоквиум, на котором с воспоминаниями и сообщениями выступали участники событий тех лет.

Но лучшей данью памяти Вариану Фраю является Liste Complete des Clients du Centre Americain de Secours — список людей, прошедших через его руки и руки его сотрудников по Американскому Центру Спасения. В нем, даже неполном, по подсчету Сьюзен Субак, (Susan, Subak) перечислены 2142 фамилии, и то лишь, в основном, глав семейств.

Стоит выделить время и посмотреть указанный список по адресу http://pds.lib.harvard.edu/pds/view/14013064?n=1.

Фамилии эти много скажут информированному читателю о творческом и научном потенциале спасенных.

А вот как сложилась судьба друзей и соратников Фрая по подпольной борьбе.

Данни Бенедит

После освобождения Франции в 1944 году Бенедит служил офицером связи при Верховном командовании армии союзников. После войны работал исполнительным директором газеты Франк Тирер, затем директором издательства. В 1947 году Данни и Теодора развелись. В 1984 году, с большим опозданием, Данни опубликовал книгу воспоминаний о деятельности в Марселе под заглавием Lafiliere marseillaise. Un chemin vers la liberie sous V occupation. Скончался в 1990 году.

Жак Вейслиц с супругой так и не смогли получить визу в США,

Их депортировали из лагеря Драней в Освенцим. Официальное уточнение французского правительства от 2002 года гласит:

Вейслиц Жак, рождения 1900 года, 14 мая, Париж, погиб в Освенциме 22 октября 1943 года…

Полина Вейслиц, урожденная Гершберг, 27 июля 1901, погибла в Освенциме 22 октября 1943 года…

Марсель Верцеану (Морис)

В 1942 году перебрался в Америку.

После переподготовки в больницах Нью-Йорка и Массачус-сетса работал военным доктором, затем занялся академической деятельностью в Калифорнийском Университете.

С 1967 года – профессор нейробиологии.

Работал приглашенным профессором в Сорбонне и Лиме (Перу).

Награжден двумя медалями. В 1945 году принят в общество Knights of the Crown (Рыцари Короны)

В июне 1997 года ему вручили награду имени Вариана Фрая, учрежденную Комитетом религиозных еврейских и христианских организаций.

Умер в США в 2006 году в возрасте 94-х лет.

Шарль Вольф

В 1942 году оставил Эр Бель и направился в Тулузу, где принял участие в движении Сопротивления. Выданный провокатором, в 1944 году попал в руки французской фашистской полиции и замучен. Его смерть наступила 15 августа – в день высадки союзных войск в Провансе.

Альберт Гиршман (Хермант, Бимиш)

По прибытии в США (в 1941 году) получил стипендию Рокфеллера, учился в Калифорнийском Университете (Беркли), служил в армии. В 1946 году был назначен руководителем Западноевропейской секции Федерального резервного управления. Работал финансовым советником в Боготе (Колумбия), потом перешел на научно-преподавательскую работу. Автор многочисленных статей и книг по проблемам экономики. Профессор, преподавал в Йельском, Гарвардском и др. университетах.

В 2007 году Научно-исследовательский Совет по Общественным наукам установил ежегодную награду в честь Альберта Гиршмана.

Мэри Джейн Голд

Прожив несколько лет в Соединенных Штатах и закончив колледж (специализация – психология), Мэри Джейн переехала на постоянное место жительство в Кассин, Франция, около Сен-Тропе. Свою виллу она назвала Эр Бель.

Умерла в 1997 году в возрасте 88 лет. На мемориальной службе присутствовала Мириам Давенпорт Эбель с мужем, которая зачитала письмо от дочери Даниеля и Теодоры Бенедит.

Мириам Давенпорт-Эбель

По возвращению в Америку в 1941 году работала в различных общественных организациях. Получив ученую степень в области изобразительного искусства, преподавала в университете штата Айова. Была дважды замужем.

Умерла в 1999 году в возрасте 84 лет.

Жан Жемален

После ухода в подполье, начиная с октября 1943, Жан создавал сеть по сбору военной информации для передачи союзникам. Принимал участие в движении Сопротивления.

После войны работал в Министерстве информации, основал журнал Недельное Обозрение. В 1955 году его назначили заместителем председателя комиссии по Атомной энергии, где он проработал до выхода на пенсию в 1975 году.

Награжден Орденом Croix de Guerre (Военный Крест)

Умер в мае 2003 года.

Юстус Розенберг (Гусей) не смог покинуть Францию, присоединился к движению Сопротивления, несколько раз арестовывался, бежал. После войны переехал в Америку учился, служил в американской армии, был дважды ранен и награжден воинскими знаками отличия за военную доблесть

В настоящее время – профессор языка и литературы в Бард колледже. Директор созданного Вальтером Мейерхофом Фонда памяти Вариана Фрая. Фонд призван распространять информацию среди студентов о деятельности Фрая и его Центра.

Вильгельм Фрейер (Билл Спира)

После вторичного ареста в 1942 (беременную жену Мину выпустили), был заключен в лагерь Ле Верне, откуда «поездом смерти» отправлен в Освенцим. Чудом выжил. После освобождения воссоединился с женой и впервые увидел своего сына Франсуа. Вернувшись в Париж, сотрудничал с газетами Франции и Швейцарии и редактировал иллюстрированный журнала Жур де Франс.

Незадолго до смерти (1999) выпустил книгу воспоминаний.

Поль Шмирер

Осенью 1942 года последовал за Жаном Жемаленом в подполье и работал вместе с ним по сбору разведывательной информации. Будучи дважды арестованным гестаповцами в 1942 году, оба раза бежал.

После освобождения Франции возобновил работу врачом.

Умер от инфаркта в 1966 году.

Лиза и Ганс Фиттко

В 1942 году супруги перебрались на Кубу, а в 1948 поселились в Чикаго, где жил с семьей брат Лизы. Ганс умер в 1960 году, а Лиза после выхода на пенсию написала две книги о своей жизни и участии в подпольной деятельности, переведенные на многие языки.

Лиза дожила до глубокой старости и скончалась в марте 2005 года в возрасте 96 лет. Отмечена многими почетными званиями, а Ганс – удостоен звания Праведника Мира, присвоенного Мемориалом Яд Вашем.

Чарльз Фосетт

Покинув Францию, Чарльз служил в Королевских Военно-воздушных силах. После войны долгое время снимался в кинофильмах, писал музыку, участвовал в политической жизни. Очень много разъезжал по свету, навещал друзей, написал мемуары.

За военные заслуги награжден медалью Эйзенхауэра и Французским Военным Крестом.

Умер 18 февраля 2008 года в Лондоне, а спустя два дня его прах развеяли над Сеной.

Марта и Уэйтстил Шарп

После войны Марта сотрудничала длительное время с женской сионистской организацией Хадасса, помогая эмигрировать еврейским семьям и детям из стран арабского мира. В 1948 году безуспешно пыталась избираться в Конгресс. Затем переехала в Вашингтон и какое-то время работала в администрации президента Трумэна. Выйдя вторично замуж (после развода с Уэйтстилом в 1950 году), она целиком посвятила себя благотворительной и гуманитарной деятельности.

Марта Шарп умерла в 1999 году в возрасте 94 лет. Уэйтстил Шарп вернулся к миссионерской деятельности. Умер в 1984 году.

Оба удостоены звания Праведник Мира.

Послевоенные судьбы Лены Фишман, Люси Хейман, Франца фон Гильдебранда и Анны Грусс установить не удалось.

Хронология деятельности Центра

1940

Июнь, 25 Фрай посещает банкет в отеле Коммодор в Нью-Йорке, организованный обществом Американские Друзья за свободу Германии. Создание Чрезвычайного Комитета Спасения (ЧКС)

Август, 4 Вариан Фрай вылетает из Нью-Йорка в Лиссабон

Август, 13–14 Прибытие в Марсель. Визит в консульство США, отдел виз в Монтредоне.

Август, 15 Встреча с представителем Американской Федерации Трудящихся Франком Боном. Распределение обязанностей. Переезд Фрая в отель Сплендид

Август, 16 Начало приема беженцев.

Август, конец. Визит полицейских, связанный с большой толпой беженцев у отеля.

Лена Фишман и Хайнц Оппенгеймер присоединяются к Фраю.

Сентябрь, начало. Открытие Американского Центра помощи на улице Гриньян.

В команду Фрая вливаются новые люди – Мириам Давенпорт, Чарльз Фосетт.

Арест Вальтера Меринга в Нарбонне.

Сентябрь, середина Успешная операция по переводу Маннов, супругов Верфель и Фейхтвангеров. Встреча Фрая в Испании с британским представителем и Чарльзом Джоем.

Сентябрь, 20, Посещение генерального консула США Фуллертона. Фуллертон рекомендует как можно скорее уехать в США.

Октябрь Приостановка выдачи испанских транзитных виз.

Октябрь 3–4 Декрет о статусе евреев и иностранцев «еврейской расы».

Октябрь, 5 Вызволение Воглера, Ламма, Пфеффера и Титтеля из лагеря Ле Верне. Неудача с яхтой Булэн. Арест всех четверых. Франк Бон уезжает в США.

Октябрь, 20. Фрай укомплектовывает команду. Добавляются Теодора и Даниель Бенедит, Марсель Шаминад, Жан Жемален, Анна Трусе, и Марсель Верцеану.

Октябрь 22 Обыск в Центре.

Октябрь, конец Неудачная попытка отправить английских моряков.

Аренда виллы Эр Бель. Переезд туда Жана Жемалена, Мириам Давенпорт и семьи Бенедит. Посещение Даниелем Бенедитом лагерей для интернированных.

Ноябрь, начало. Улучшение процедуры получения использования испанских и португальских транзитных виз.

Ноябрь, середина. Фрай, Шаминад и Лена Фишман отправляются в Виши с целью распространения доклада Бенедита о положении в лагерях интернирования.

Ноябрь, конец Арест Вильгельма Фрейера. Чарльз Фосетт задержан в Испании.

Декабрь, 2–5 Облава в Центре и Эр Бель. Задержание сотрудников и изоляция на пароходе Синайя. Визит Маршала Петэна.

Декабрь, 15 Из-за угрозы ареста Гиршман уезжает в Баньюль, переходит границу. Прибытие американского журналиста Аллена с секретарем Маргарет Палмер.

Декабрь, 17 Чарльз Фосетт ускользает от испанской полиции и прибывает в Лиссабон. Все документы с ним в безопасности.

Декабрь, 20 Фрай, Верцеану, Палмер отправляются в Ниццу и Грасс для переговоров с Андре Жидом, Мальро, Валериу Марку, Анри Матиссом, Альфредом Нейманом.

Декабрь, конец Центр переезжает в новое помещение по адресу Бульвар Гарибальди, 18.

1941

Январь У Фрая сложности с продлением паспорта.

Январь, 24 Открытие маршрута на остров Мартинику. Первым рейсом на корабле Виннипег уезжает Хайнц Оппенгеймер.

Февраль, начало. Лена Фишман прибывает в Лиссабон

Февраль, 8, Гильфердинг и Брейтшейд переданы нацистам.

Март, Второй арест Вильгельма Фрейера и отправка его в концлагерь. Арест Джея Аллена за попытку перехода границы. Консул Чехословакии Вацлав Вокоч заключен под домашний арест.

Март, середина Очередной визит полиции в Эр Бель и в офис Центра

Апрель, конец. Фиттко уезжают из Баньюля. Закрытие Ф-маршрута.

Май, Хайрам Бингэм отозван из Марселя.

Вторая неудачная попытка Фрая продлить действие заграничного паспорта.

Май, 21 Арест Бенедита за операцию с золотом. Освобожден 30 мая после вмешательства адвоката Гастона Деффера и американского консульства.

Июнь. Бедрих Гейне покидает Марсель, направляясь в Лиссабон.

Усложняется получение американских виз.

Июнь, конец. Полицейский рейд на виллу Эр Бель и офис.

Июль. Создание центра обслуживания беженцев из Эльзаса и Лотарингии.

Июль, 11 Фрай вызван к суперинтенданту полиции Марселя Роделеку дю Порсику.

Июль, 12 Фраю выдают паспорт сроком на один месяц и транзитные визы в Испанию и Португалию

Июль 26– август 26 Фрай проводит предотъездовский отдых в Санари, Монако и Ницце.

Август, конец – Сентябрь 6. Из-за неувязки с визами Фрай с несколькими сотрудниками проводит беззаботную неделю в Перпиньяне. Прощальный обед с сотрудниками в Сербере.

Сентябрь, после отъезда Фрая. Сокращение штата Центра и перераспределение обязанностей. Жан Жемален – официальный руководитель.

Сентябрь, середина – Октябрь Бенедит готовит итоговый отчеты о деятельности Центра – один для властей, другой – для ЧКС в Нью-Йорке и Фрая.

Ноябрь. Португальским судам разрешено останавливаться в Касабланке и подбирать оттуда эмигрантов. Около 100 беженцев отправлены благодаря Центру.

Вариан Фрай прибывает в Нью-Йорк

Ноябрь, 25 Арест военными властями Жемалена.

1942

Январь-Март Португальские грузовые корабли Наясса, Сан То-мео и Гвинея отбывают в Мексику. На борту очередные беженцы: Артур Адамов, Симона Вайль и другие.

Март 15 Жана Жемалена выпускают из тюрьмы и он присоединяется к движению Сопротивления.

Апрель, конец На вилле Эр Бель открыт дом беженцев Эльзаса и Лотарингии

Май, 28 Дополнение к октябрьскому отчету Центра от 1941 года, в котором сообщается о 400-х беженцах, отправленных из Франции, включая 27 британских солдат.

Июнь, 2 Очередной рейд полиции. Арестованы все сотрудники, включая некоторых посетителей.

Июнь, 4 Бенедит выпущен до суда. Освобождены остальные члены Центра. Конец деятельности Центра

Использованная Литература

1. Archives of the Holocaust, V.5, The Varian Fry Papers. New York and London, Garland Publishing, Inc., 1990.

2. Barron, Stephanie. Exiles + Emigres: The Flight of European Artists from Hitler. New York, Harry N. Abrams, Inc., 1997.

3. Benedite, Daniel. EA FIEIERE MARSEIEEAISE, Un chemin vers la liberte sous l» occupation. France, Editions Clancier Guenaud, 1984.

4. Between friends: the correspondence of Hannah Arendt and Mary McCarthy,1949–1975. New York, Harcourt Brace, 1995.

5. Breton, Andre Martinique: Snake Charmer. University of Texas Press, 2008.

6. Brooks, Howard. Prisoners of hope, New York, L. B. Fischer, 1942.

7. Chester, Eric. Covert Network: Progressives, the International Rescue Com mittee, and the CIA, Armonk, M.E. Sharpe, 1995.

8. Ebel Davenport, Miriam. An Unsentimental Education, Manuscript, Chambon foundation. 1997.

9. Ernst, Jimmy. A Not-So-Still Fife: A Memoir. New York, St. Martin» s/Marek, 1984.

10. Fermi, Laura. Illustious Immigrants. Chicago, University of Chicago Press, 1973.

11. Feuchtwanger, Lion. The devil in France, my encounter with him in the summer of 1940, New York, Viking Press, 1941.

12. Feuchtwanger, Marta. Nur eine Frau: Jahre, Tage, Stunden.MUnchen, Langen-MQller, 1983.

13. Fittko, Lisa. Escape through the Pyrenees. Evanston, Ill. Northwestern University Press, 1991.

14. Fry, Varian. Surrender on Demand, Boulder, Colorado, Johnson Books, 1997.

15. Gold, Mary Jayne. Crossroads Marseilles, 1940, Garden City, N.Y, Doubleday, 1980.

16. Guggenheim, Peggy. Out of this century: confessions of an art addict, New York, Universe Books, 1979.

17. Harshav, Benjamin._Marc Chagall and his times: a documentary narrative. Stanford, Stanford University Press, 2004.

18. Herald Tribune, June 15,1941, USA.

19. Hirschman, Albert. A Propensity to Self-Subversion, Cambridge, Massachusetts.Harvard University Press, 1995.

20. Isenberg, Sheila. A Hero of Our Own: The Story of Varian Fry,New York, Random House, 2001.

21. Jennings, Eric. Last Exit from Vichy France: The Martinique Escape Route and the Ambiguities of Emigration, The Journal of Modern History, Vol. 74, #2, University of Chicago Press, Chicago, 2002.

22. Kirstein, Lincoln. Mosaic: memoirs Farrar, New York, Straus & Giroux, 1994.

23. Klein, Anna. PERSECUTION AND RESCUE UNDER NATIONAL SOCIALISM: Conscience, Conflict and Politics. The Rescue of Political Refugees from Southern France to the United States, 1940–1942, Leo Baeck Institute Yearbook, Oxford University Press, 1998.

24. Lowrie, Donald. The hunted children, New York, Norton, 1963

25. Marino, Andy. A Quiet American: The Secret War of Varian Fry, New York, St. Martin» s Griffin, 2000.

26. New York Times, July 17,1935.

27. Ryan, Donna F. The Holocaust and the Jews of Marseilles: The Enforcement of Anti-Semitic Policies in Vichy France, Urbana, IL. University of Illinois Press, 1996.

28. Marrus, Michael R. and Paxton, Robert O. Vichy France and the Jews, New York, Schocken Books, 1983.

29. Meyerhof, Walter. In the Shadow of Love: Stories from My Life, McKinleyville, California, Fithian Press, 2002.

30. Patai, Irene. _En coun ters; the life of Jacques Lipchitz, New York, Funk & Wagnails Publishing, 1961.

31. Pauli, Hertha. Break of time, New York, Hawthorn Books, 1972

32. Polizzotti, Mark. Revolution of the mind: the life of Andre Breton,New York, Farrar Straus & Giroux, 1995.

33. Rose, Peter. The dispossessed: an anatomy of exile, Amherst, MA, University of Massachusetts Press, 2004.

34. Sahl, Hans. The few and the many, New York, Harcourt, Brace & World, 1962.

35. Scolari, Margaret. Alfred H. Barr, Jr., and the Museum of Modern Art: A Biographical Chronicle of the Years 1930–1944. The New Criterion, special summer issue, MoMA, 1987.

36. Spira, Bill. Die Legende vom Zeichner, Vienna, Docker, 1997.

37. Subak, Susan. Rescue and Flight: American ReliefWorkers Who Defied the Nazis, Lincoln, University of Nebraska Press, 2010.

38. Sullivan, Rosemary. Villa Air-Bel: World War II, Escape, and a House in Marseille, New York, Harper Collins, 2006.

39. Taussig Michael. Walter Benjamin» s Grave, Chicago, University of Chicago Press, 2006.

40. Urrows, Henry and Elisabeth. Varian Fry, Harvard Magazine, March-April 1990.

41. Varian Fry…du refuge Hotel du Departement / Marseille, Actes du colloque du 19 mars 1999, Actes Sud, 1999.

42. Varian Fry…a Vexil. Hotel du Departement / Marseille, Actes du colloque du 20 mars 1999, Actes Sud, 1999.

43. Weld, Jacqueline._Peggi/, the wayward Guggenheim, New York. E. P. Dutton & Co., 1986.

44. Weissman, Susan. Victor Serge: the course is set on hope, London & New York, Verso, 2001.

45. Young-Bruehl, Elisabeth. Hannah Arendt: For Love of the World, New Haven, Yale University Press, 1982.

Примечания

1

По непроверенным данным во Франции проживало около 70–80 тысяч русскоязычного населения.

2

Согласно нескольким свидетельствам эту идею озвучила на банкете Эрика Манн, дочь Томаса Манна. Среди присутствующих согласно газете Нью-Йорк Таймс присутствовал и Александр Керенский.

3

Артур Кёстлер описывает пребывание в нем в книге Scum of the Earth (Накипь Земли).

4

Непоседа (лат)

5

Вторая жена Фрая. О ней см. ниже.

6

Улисс был запрещен в США. Запрет на публикацию книги отменен лишь в 1934 году.

7

Бродвейская пьеса, поставленная в 1953 году и выдержавшая в общей сложности свыше 700 представлений.

8

Разносторонний деятель культуры, писатель и знаток искусств, основатель (вместе с Баланчиным) труппы Нью-Йорк Сити Балет.

9

Барр был директором Музея Современного Искусства (МоМА) в Нью-Йорке.

10

Beamish (англ.) – сияющий.

11

Здесь и далее в тексте используется выражение Центр.

12

По своей собственной инициативе Фосетт вступал в брак шесть раз, чтобы вызволить женщин из лагерей для интернированных, и давал согласие на их выезд из Франции. Одно время в Лиссабоне оказалось сразу две сеньоры Фосетт…

13

За отказ подчиниться приказам из Лиссабона Салазар объявил Аристида де Суза Мендеса умалишенным, уволил с дипломатической службы и запретил оказывать ему всяческую помощь.

14

Известен случай, когда у одного соискателя визы в графе «место рождения» написали Kiev вместо Kiel. Пришлось переоформлять документы.

15

Правительство Виши в конечном счете арестовало Владимира Вокоча, предъявив ему обвинение в оказании помощи антинацистским активистам. Через два месяца заключения в тюрьме он освободился и бежал из Франции.

16

Дина Верни спасла многих людей, но не смогла спасти отца, который исчез в Освенциме в 1944 году.

17

Цвета австрийского национального флага.

18

Странное и необъяснимое консульство – ведь оккупированная Чехословакия уже не была самостоятельным государством!

19

Несколько эпизодов, связанных с пребыванием Меринга в Марселе, изложены позже.

20

Позже они вышли отдельной книгой под названием Kein weg zurbck– Назад дороги нет. На титульном листе надпись: Gerta.

21

Дозамужние имя и фамилия Нелли Манн.

22

У Манна был чехословацкий паспорт.

23

Извините, госпожа Манн, Вы, возможно, не знаете, что и я понимаю по-немецки.

24

Артур Вольф был известным юристом, защищавшим в Германии антифашистов.

25

Как утверждает Фрай, Драша ему порекомендовал Борис Николаевский, известный меньшевик и автор нескольких книг о сталинских временах.

26

Тело Фредерика Драша, изрешеченное пулями нашли в одном из отелей через несколько часов после оккупации Германией Вишистской зоны.

27

Жак – фиктивное имя, использованное Фраем в его воспоминаниях.

28

Публичный дом (фран.)

29

Их головы под угрозой (фран.)

30

В конечном счете, все четверо разными путями оказались в США.

31

Вальтер заметил: «Обед во Франции не пропускается ни при каких обстоятельствах»

32

Специальные тапочки местных сборщиков винограда (исп.)

33

Автор склонен полагать, что пропавшая рукопись на самом деле являлась копией О понятии истории. Работу эту Беньямин закончил в январе 1940 года и вряд ли до июня сумел написать другой значительный труд.

34

Убеждение (нем.)

35

Дружбу эту они сохранили на долгое время и в 1965 году Фрай обратился с письмом к Стефану, ставшему дипломатом и известным общественным деятелем, с просьбой поддержать его представление на награждение орденом Почетного Легиона

36

Точная дата известна из полицейского рапорта. См. ниже.

37

У жены, Любы Русаковой, развилась мания преследования. Она постоянно лечилась, во Франции была помещена в психиатрическое учреждение, где и скончалась в 1985 году. Дочь осталась жить в семье друзей.

38

Символ, вопрос веры (фран.)

39

неправдоподобно, абсурдно, нелепо (франц.)

40

Этот чертов кретин Петэн (фран.).

41

Начальник Фрая по его работе в Ассоциации иностранной политики.

42

Цит. по [38]

43

Роскошный ночной экспресс между Калэ и Французской Ривьерой.

44

В финансовом отчете Центра упоминается оплата услуг (наряду с Фиттко) некоему Суховольскому за услуги на границе в Баньюле.

45

Влиятельная отрудница ЧКС, заменившая Адамс

46

«За три месяца я встретил знаменитостей больше, чем за всю мою жизнь» – писал Фрай жене.

47

Т.н. сражение между германской армией и армией союзников, начавшееся 10 мая, закончившаяся полным поражением Франции. Мальро позднее присоединился к Французскому Сопротивлению.

48

Газогенератор производил энергию сжиганием угля и древесных материалов.

49

В апреле 1942 года Андре Жид все-таки уехал из Франции, но в Тунис. В Марселе он жил «бегая из офиса в офис, чтобы получить визы, различные удостоверения и марки. Все очень кафкианское». Там он впервые, по его словам, присоединился к тысячам других, страждущих выезда.

50

По необъяснимому стечению обстоятельств укомплектованная еврейскими докторами и медсестрами больница в Берлине, лечившая еврейских пациентов, пережила Хрустальную ночь, Холокост и разгром Третьего Рейха.

51

Цит. по [21]

52

И не случайно. Известен факт обращения к США в 1941 году руководства движения сопротивления на Гваделупе с призывом военного вмешательства Америки.

53

После ареста Эрнста, с Леонорой Коррингтон случился нервный шок и она уехала в Испанию.

54

Ульрих сменил к тому времени непопулярное немецкое имя.

55

Браунер пережил войну, скрываясь в Альпах Верхнего Прованса под именем Робер Риус и работая пастухом.

56

Колония просуществовала меньше года и развалилась.

57

Автор рискнул упомянуть такую подробность не случайно: он родился и жил в Песковатиках до начала Второй мировой войны.

58

В одном из писем Альфреду Барру художник просил в случае приезда предоставить ему ферму с длинной стеной, поскольку «у него появилось желание рисовать коров».

59

Имеется ввиду падение Веймарской республики.

60

К несчастью, при Якобе нашли записную книжку с его контактами, которых гестапо арестовало

61

Фрай в своих воспоминаниях утверждает, что он впервые узнал об этом от итальянца Луссу.

62

Неполная папка с делом Дорна, хранящаяся в архиве Университета в Олбани, содержит свыше 150 телеграмм, писем и прочих документов.

63

Остров в Средиземном море, где располагалась тюрьма для итальянских антифашистов.

64

Как тут не вспомнить другого консула, мексиканца Гилберта Боскеса, снабжавшего визами многих беженцев – евреев и испанских республиканцев. Боскес, его семья и сотрудники в 1943 году были арестованы и удерживались в Германии в течение года.

65

После полной оккупации гестапо депортировало Кабальеро в концлагерь.

66

Centre d'information et d’etudes – Информационно-исследовательский центр.

67

Известный лозунг французского юмориста Пьера Дака: Против всего, что «за», и за все, что «против».

68

Игра слов. Буквально «Я мыслю, следовательно, я существую – Декарт; с карточками Я ем Фруктовую еду – значит без карточек». Имеется в виду продуктовая карточка.

69

Впоследствии выяснилось, что и Ноэль и его жена были стойкими коммунистами и противниками социал-демократов. Они служили связными между коммунистическими подпольщиками стран восточной Европы и СССР. Филд вместе с семьей бежал в советскую зону влияния. В 1949 году он был арестован в Венгрии, отсидел пять лет в тюрьме и после освобождения остался в стране.

70

Международный Комитет Спасения существует и поныне, оказывая помошь нуждающимся в разных странах.

71

Выше уже отмечалось, что участие Фрая в деле Какиса и Эттинхауса было минимальным.

72

Справедливости ради следует сказать, что личной вины Шагала в этом не было. Всем «заправляла» вторая жена художника– Валентина (Вава) Бродская, женщина, не самых высоких принципов. Достаточно упомянуть, что все наследие Шагала она завещала своему брату, не оставив ничего детям художника.

73

Составление портфолио под названием Бегство было завершено в 1971 году и включает 11 оригинальных литографий и одну сериографию.

74

Международный Комитет спасения организован в 1933 году.

Content

Илья Басс
Секретная миссия в Марселе. Один год из жизни Вариана Фрая

К читателю

Вечер в отеле Коммодор

Узники Марселя

Строптивый выпускник Гарварда

Американский Центр Помощи

«Списочники» и соискатели

Путешествие из Темноты. Паули с друзьями

Через Пиренеи с Верфелем и Манном

Лион Фейхтвангер в женском платье

Покой им только снится

Квартет Хейгена и неотразимая мадмуазель Голд

Зарождение Ф-маршрута. Отто Мейерхоф и Вальтер Беньямин

Центр говорит по-французски

Вилла Эр Бель и её обитатели

Недремлющее око полиции

Осложнения с Нью-Йорком. Прибытие «Друга»

Бульвар Гарибальди, 18. «Отказники» – Анри Матисс, Андре Жид и другие

Равнение на Мартинику

Последние из могикан: Шагал, Эрнст, Липшиц

Дорога на эшафот

Сдача по требованию

Конец Одиссеи

Возвращение домой

Эпилог

Хронология деятельности Центра

Использованная Литература

Примечания