Сергей Кремлёв

Иван Грозный: царь, отвергнутый царизмом

© Кремлёв С., 2018

© «Издательство «Яуза», 2018

© «Издательство «Эксмо», 2018

Царь, отвергнутый царизмом. Предисловие

Скорее всего, первым вопросом читателя, взявшего в руки эту книгу, будет: «Зачем нужна ещё и эта, если о Грозном и так за много лет написано много?» Что ж, я, как автор, могут сказать одно: о Грозном действительно написано много, и написано не только много лжи и клеветы, но и много исторически точного – достаточно назвать классические работы русского советского историка Игоря Яковлевича Фроянова. Однако надеюсь, что и моя книга окажется в борьбе за подлинного Ивана Грозного не лишней. Очень уж мало кто из писавших и пишущих о нём исследует эту выдающуюся фигуру мировой и русской истории под верным ракурсом. Скажем, советский историк А. А. Зимин (1920–1980) справедливо считается одним из классиков темы Грозного, и в личной честности Зимина как учёного сомневаться причин нет. Но так ли уж верен Грозный у Зимина?

Не думаю…

И на то есть свои причины. Чтобы разобраться в Грозном, мало быть честным и даже мало быть честным историком. Надо иметь ещё и глубоко патриотическое понимание всех особенностей становления и развития такого выдающегося цивилизационного явления, как Российское государство, во благо и мощь которого трудился царь Иван.

Тех или иных распутий в русской истории было не так уж и мало, но в допетровский период насчитывается всего, пожалуй, три великих точки альтернативной бифуркации: 1) децентрализующий вотчинный раздел Киевской Руси, 2) апокалиптически катастрофическое нашествие Батыя, 3) централизующая эпоха Ивана Грозного…

В каждой из этих точек был возможен альтернативный исход – в одних случаях положительный, в других – отрицательный. Так, вместо раздробления и упадка Киевской Руси уже в XIII веке можно было бы иметь единую Русь от Карпат до Волги. И это было бы, естественно, благом. Зато вместо единого Московского царства Ивана Грозного мы могли бы получить царство бояр по типу польской «шляхетской республики» с последующей исторической судьбой, не более славной, чем у польских панов.

Монголо-татарское иго мы не могли не избыть – слишком мощный потенциал единого и гордого государства был создан до этого Киевской Русью – лучшим доказательством этого служит «киевский» цикл русских былин, веками изустно передававшихся из поколения в поколение как нравственная эстафета и напоминание предков потомкам. А вот могучая постмонгольская Россия могла бы и не состояться, если бы в критический для её будущего момент не появился такой государь, как Иван Грозный, до мозга костей проникнутый идеей сильной централизующей государственной власти. Россию вполне могла постичь в этом случае судьба Польши, в конечном счёте разодранной в клочья шляхетским своеволием.

К счастью, Иван Грозный родился, жил, правил и заложил в ткань русской истории тот потенциал единой и неделимой России, который помог России пережить пост-ивановскую Смуту, а менее чем через век позволил Петру начать и провести его реформы.

ФИГУРА Ивана Грозного никогда не оставляла равнодушным никого – ни современников, ни позднейшие поколения. Причём острая актуальность его личности однажды – через почти три века после кончины царя – проявилась весьма неожиданным (хотя, возможно, напротив, весьма ожидаемым) образом. В сентябре 1862 года в Новгороде – как «колыбели царства всероссийского», в торжественной обстановке император Александр II открыл памятник работы Михаила Микешина «1000-летие России»… За точку отсчёта «тысячи лет русской истории» было взято начало новгородского княжения Рюрика, хотя реально история русской и прарусской государственности ко времени Рюрика насчитывала более тысячи лет. Однако применительно к теме моей книги существенным оказалось то, что Иван Грозный стал единственным из русских государей, которому места на памятнике 1000-летию России не нашлось. Фактически царь Иван оказался отвергнут поздним царизмом, ко времени Александра II вполне загнившим.

В чём кроется причина такого неприятия?

По прочтении книги читатель, скорее всего, сам сможет дать ответ на этот вопрос.

Глава 1

О русской истории до царя Ивана

Так же, как нельзя понять русскую историю после царя Ивана без знания и понимания его эпохи, так и саму эту эпоху нельзя понять без знания и понимания русской истории до царя Ивана. И поэтому – не углубляясь во времена праславянских археологических культур вроде трипольской и т.д., – следует хотя бы бегло очертить ряд моментов начальной русской истории до царствования царя Ивана, начиная с её классического периода.

Классическая история Руси – это история складывания и развития Киевского государства. Иногда ему попросту отказывают в факте единого централизованного исторического бытия, но Киевская Русь была и заявляла о себе мощно! Киевский великокняжеский двор был прекрасно известен в Европе, Киевское великое княжество было прочно и первоклассно встроено в общеевропейскую политику, киевские государи постоянно роднились с европейскими. Советский академик Борис Дмитриевич Греков (1882–1953) в своей монографии «Грозная Киевская Русь» почти семьдесят лет назад писал:

«…период Киевской державы – крупнейший и важнейший факт истории народов нашей страны, и прежде всего народа русского, с его позднейшими разветвлениями на великоруссов, украинцев и белорусов, факт, правильное понимание которого является непременным условием уразумения дальнейшей истории этих народов и потому требующий самого тщательного научного исследования».

Реконструкция истории Киевской Руси, безусловно, важна, и этот процесс всё ещё продолжается, но сам факт Киевской Руси несомненен даже без тщательного исследования. Достаточно знакомства с публицистикой тех лет – например, с трудами киевского митрополита Иллариона, великого князя киевского Владимира Мономаха, чтобы увидеть, что эти и другие авторы оперируют понятием «Русская земля», тождественным для них понятию «Русское государство».

Единство русских земель под рукой Киева в домонгольский период было несомненным и для постмонгольских летописцев, и для постмонгольских владимиро-суздальских великих князей, а в более поздний период – для того же Ивана Грозного, который хорошо знал предшествующую ему русскую историю. И можно лишь согласиться с академиком Грековым, который заявлял, что он «самым решительным образом» расходится «с теми из современных (ему. – С.К.) историков, которые обнаруживают явную тенденцию недооценивать значение киевского периода истории нашей страны».

Краткую хронологию развитой Киевской Руси можно представить так.

980–1015. Княжение Владимира I Святославича в Киеве.

988. Крещение Руси Владимиром.

1015–1019. Междоусобные войны сыновей Владимира за великокняжеский престол.

1016–1018, 1019–1054. Княжение Ярослава Владимировича Мудрого в Киеве. Ярослав боролся с братом Мстиславом, в 1026 году разделил с ним государство, в 1030 году вновь объединил его. При Ярославе была составлена «Русская Правда» – итог законотворческой работы русского славянства за несколько веков. В земле эстов Ярославом был основан город Юрьев – по христианскому имени Ярослава Юрий (позднее – Дерпт, ныне – Тарту).

1054–1073. Великое княжение в Киеве Изяслава Ярославича.

1073. Изгнание Изяслава.

1073–1076. Великое княжение в Киеве Святослава Ярославича.

1078–1093. Великое княжение в Киеве Всеволода Ярославича. Женат на дочери византийского императора Константина IX Мономаха Марии. Сын – Владимир II Всеволодович Мономах.

1093–1113. Великое княжение в Киеве Святополка Изяславича (отличался жестокостью и стяжательством, участвовал в княжеских усобицах). В 1093 году – поражение его и сына Всеволода Ярославича – Владимира II Всеволодовича, от половцев на реке Стугна.

1097. Съезд князей в Любече.

Съезд русских князей в Любече следует считать началом конца единства Русской земли под рукой Киева. Принятая на съезде в Любече удельная, вотчинная система исходила из того, что область, которой владел отец князя, считалась принадлежащей сыну. Однако княжеское потомство было, как правило, многочисленным. Если ранее все земли одного княжеского рода считались родовым владением – в принципе нераздельным, и глава рода мог «тасовать» владения между членами рода, то теперь каждый член рода получал удел (от слова «уделять») – свою долю в родовом владении. И этот процесс дробления приобретал, конечно, лавинный характер, порождая постоянные недоразумения, недовольства, ссоры, вооружённые переделы…

При всём том владения приобретали феодальный характер в том смысле, что становились наследственными. В составе крупных феодальных структур – Киевского, Галицко-Волынского, Полоцко-Минского, Черниговского, позднее – Владимиро-Суздальского, Муромо-Рязанского княжеств и т.д., возникали более мелкие княжества – каждое со своим административным аппаратом, отдельной дружиной… В городах усиливалось значение веча – отношения горожан с князем приобретали нередко характер договора, который мог быть и нарушен или расторгнут. Но теперь, в условиях отсутствия прочной верховной власти, это вело не к демократии, а провоцировало элитарный произвол. Нечто подобное мы наблюдаем и в постсоветской Российской Федерации.

С какого-то момента образовалось до 120 удельных княжеств, и длился этот владетельный балаган долго. Последним удельным князем – Угличским был сын Ивана IV Грозного царевич Дмитрий, случайно погибший подростком в 1591 году. То есть удельная система просуществовала на Руси почти пятьсот лет!

В европейских, например, условиях она не была бы такой уж разрушительной – на территории современной Германии долгое время размещалось до 300 мелких «государств», которые существовали веками, не исчезая. И это объяснимо – со всех сторон германские земли из века в век окружали государства и народы, цивилизационно схожие с немцами. Все народы вокруг были оседлыми, все имели сходные цивилизационные установки, все развивали города, технологии, культуру, социальный быт…

Положение русских земель и русского народа оказалось в этом отношении принципиально отличающимся и особым – это надо помнить всегда при рассмотрении истории триединого русского народа от праславянских времён до последней четверти XVIII века, когда с присоединением Крыма к России была окончательно ликвидирована опасность со стороны пограничной Дикой Степи. До этого же вся история России проходила под знаком исключительно негативного смысла враждебной кочевой Степи для целей развития нормальной общественной, экономической и культурной жизни русского народа.

Имея опыт аварских, хазарских, половецких, печенежских степных набегов, средневековая Русь не могла позволить себе раздробление, однако же, в конце концов, позволила… А точнее – это позволили себе тогдашние правящие элиты, впервые так значаще и в перспективе – трагично, предавшие общерусские интересы в угоду интересам личным, своекорыстным.

Крупные князья-владетели, включая и великих киевских князей, были, конечно, естественными сторонниками сохранения и укрепления централизации – под их, естественно, рукой. Однако киевские князья не очень ладили с волынскими, позднее – с владимиро-суздальскими, и прочного единства установить не удавалось.

С постепенным, на первых порах почти незаметным, умалением роли Киева начинается формирование ещё одного центра русской государственности на Северо-Востоке – в 1108 году Владимир II Всеволодович Мономах основывает Владимир-на-Клязьме.

В 1113 году скончался в Киеве великий князь киевский Святополк Изяславич, народом не любимый. В Киеве вспыхнуло восстание против ростовщиков, по преимуществу – евреев. Восстание приобретало всё более массовый и широкий характер, обращаясь уже против знати, городских верхов и даже церковных иерархов. В итоге в Киев был призван князь Владимир Мономах, княживший в Киеве до своей смерти в 1125 году.

Далее краткая хронология событий с перемещением сил Руси на земли Северо-Востока была следующей.

1125–1132. Великое княжение в Киеве – до смерти – Мстислава Владимировича (сына Владимира Мономаха).

1125–1157. Княжение Юрия Владимировича Долгорукого, сына Владимира Мономаха, в Ростово-Суздальской земле.

1132–1139. Великое княжение в Киеве Ярополка Владимировича (сына Владимира Мономаха).

1139–1146. Великое княжение в Киеве Всеволода Ольговича.

1149–1151 и 1155–1157. Великое княжение в Киеве Юрия Владимировича Долгорукого. С начала 1130-х годов он боролся за южный Переяславль и Киев, за что и получил прозвище Долгорукий.

1155. Уход из Киева в Ростово-Суздальскую землю сына Долгорукого Андрея Юрьевича (Боголюбского), великого князя Владимирского с 1157 года. Помогал отцу в борьбе за Киев. Сделал Владимир столицей Ростово-Суздальской земли. В 1169 году взял и разграбил Киев.

1157–1174. Великое княжение Андрея Боголюбского во Владимиро-Суздальской земле.

1156. Первое избрание архиепископа в Новгороде.

1170. Битва суздальцев с новгородцами и поражение суздальцев.

1174. Убийство Андрея Боголюбского боярами-заговорщиками.

1174–1176. Усобицы во Владимиро-Суздальской земле.

1176–1212. Великое княжение во Владимиро-Суздальской земле брата Андрея Боголюбского – Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (1173–великий князь киевский).

1190-е годы. Торговые договоры Новгорода с немецкими ганзейскими городами.

Шли годы и десятилетия… Княжества Владимиро-Суздальской Руси оказывались и преемниками, и соперниками княжеств Киевской Руси, но в целом в XII веке и в начавшемся XIII веке происходило продвижение общерусских пределов на Север и на Восток. Однако новой централизацией этот процесс отмечен не был.

Возможна ли была вновь централизованная Русь тогда в принципе?

Пожалуй – да!

Начало того же XIII века даёт нам пример предельно централизованного государства – монгольской империи Чингисхана. Если смогли централизоваться полудикие кочевые монголы, то почему же не могли централизоваться – при умной линии исторического поведения – оседлые русские? Тем более что объединиться в единое государство было жизненно необходимо именно потому, что с Востока уже вот-вот на Русь должны были надвинуться волны монгольских нашествий.

Конечно, «монгольский» тип централизации – военный, не подходил Руси с её вечевыми традициями и достаточно миролюбивым характером. Но сама идея централизации отнюдь не враждебна подлинной демократии – недаром много позднее было сформировано системно вполне корректное понятие демократического централизма. И если бы русское средневековое общество – а оно уже было фактом, проявило понимание ситуации, то история не только России, но и мира, пошла бы совершенно иначе и с намного большим созидательным эффектом, чем это вышло в реальности. Монгольский «девятый вал» мог бы и разбиться о русский «волнолом», а «волнолом» мог бы устоять…

Увы, с одной стороны, в предмонгольском русском обществе не нашлось владетельной фигуры масштаба Ивана Грозного или Петра Великого, а с другой стороны, Русь подвела её правящая элита, разобщив своей политикой силы русских земель. Военная сила монголов была велика количественно и качественно. Однако у монгольской (говоря языком не тем будь помянутого Льва Гумилёва)«пассионарности» была единственная направленность – силовой захват, разрушение, грабёж, смерть побеждённым. Ни малейшего созидательного потенциала ни государство Чингисхана, ни Золотая Орда Бату-хана не имели и иметь не могли.

Цивилизационный же потенциал предмонгольской Руси был высокосозидательным. Однако со второй трети XIII века он был на какое-то время почти уничтожен чуть ли не в одночасье. Обратимся опять к краткой хронологии…

1202–1224. Захват Орденом меченосцев, основанным в 1202 году, земель ливов, эстов, земгалов и др. в Прибалтике.

1212. Раздел Владимиро-Суздальской земли между сыновьями Всеволода Большое Гнездо.

1221. Основание великим князем Владимирским Юрием Всеволодовичем в земле мордвы Нижнего Новгорода.

1223. Разгром монголо-татарами русско-половецких дружин на реке Калке.

1224. Захват меченосцами Юрьева.

1236–1251. Княжение в Новгороде Александра Ярославича Невского. (1247–1253 князь тверской, 1252—1263 великий князь Владимирский). Умер в 1263 г. (15 июля 1240 года Невская битва, 5 апреля 1242 года разгром Ливонского ордена на Чудском озере – «Ледовое побоище»).

1237–1241. Нашествие Батыя. Взятие и разрушение Рязани, Коломны, Москвы, Владимира, Ростова, Суздаля, Ярославля, Костромы, Углича, Галича, Дмитрова, Твери, Переславля-Залесского, Юрьева-Польско́го (во Владимирском княжестве), Торжка и других городов в Северо-Восточной Руси, затем разорение Южной Руси. В том числе – Переяславля, Чернигова, Киева. НАЧАЛО МОНГОЛО-ТАТАРСКОГО ИГА.

Выход из тяжелейшей цивилизационной ситуации, в которой оказалась Русь – и Владимиро-Суздальская, и Киевская, – растянулся на века. За эти века земли Киевской Руси почти полностью подпали под власть Литвы и Польши, а Владимиро-Суздальская Русь, постепенно избирая центром кристаллизации единой государственности Москву, изживала иго Орды – государства монголов, возникшего в Поволжье.

Обостряется и противостояние Руси с Западом. В 1237 году в результате слияния Тевтонского ордена и Ордена меченосцев был образован военно-религиозный Ливонский орден, а в 1240–1241 годах рыцари Ливонского ордена захватили русские крепости Изборск, Псков, Копорье. Ещё в 1223 году на правом берегу реки Наровы датчане основали Нарву. В 1294 году её сожгли новгородцы, крепость перенесли на левый берег, и с тех пор в русских летописях она именовалась Ругодив, входя в зону русского влияния. Много позднее – в 1581 году шведский генерал Делагарди присоединил Нарву к шведской короне.

Наиболее яркой и стоически величественной фигурой тех лет – лет, когда надо было временно покориться Востоку, не сдавая русских позиций Западу, стал князь Александр Ярославич Невский. Он смог договориться с Ордой, спасая Русь от погромов, и он же сдерживал агрессию с Запада. В 1262 году был заключён договор между Александром Невским и великим князем литовским Миндовгом о совместной борьбе с Ливонским орденом.

В 1268 году был предпринят поход в Ливонию, отмеченный победой войска псковичей, новгородцев, владимиро-суздальцев над немецкими датскими рыцарями при Раковоре. В 1269 году в результате похода ливонцев на Псков был заключён мир с Ливонским орденом. Произошла стабилизация западных границ Новгорода и Пскова.

С 1300 года активизируется шведская угроза – шведская эскадра вторгается в Неву. На 1323 год приходится основание русскими крепости Орешка. Между Россией и Швецией был заключён «вечный» Ореховский мир, но в 1348 году шведский король Магнус Эриксон объявил крестовый поход против Руси.

На этом фоне происходило возвышение Владимиро-Суздальской Руси. В 1299 году митрополит Максим переезжает из Киева во Владимир-на-Клязьме. А с 1325 по 1340 год на великом княжении в Москве находится Иван I Калита, с 1328 года – великий князь Владимирский. Калита стал первым великим собирателем русских земель ещё в условиях очень сильного ордынского давления на грани диктата. И именно время Ивана Калиты заложило возможность будущего «великого перелома». По сути, Калита и его сыновья задали Руси направление движения на два века вперёд. Вплоть до эпохи Ивана IV Грозного никакие временные спады уже не прерывали процесса объединения русских земель вокруг Москвы и процесса укрепления и развития Руси.

С 1353 по 1359 год великокняжеский стол в Москве и во Владимире занимал Иван II Красный, и после его смерти некоторая смута не помешала быстрому – уже к 1362 году, укреплению на великом владимирском и московском столах его тринадцатилетнего сына Дмитрия Ивановича Донского, достойного внука Ивана Калиты. Великое княжение Донского с 1359 по 1386 год было отмечено крупнейшим «знаковым событием» – 8 сентября 1380 года в Куликовской битве при впадении Непрядвы в Дон были разгромлены войска ордынского темника Мамая. Русь поднималась с колен и готовилась распрямиться во весь рост.

С 1386 по 1425 год происходило великое княжение в Москве Василия I Васильевича, а с 1425 по 1462 год – великое княжение Василия II Васильевича (Тёмного). Василий Тёмный правил с перерывами, поскольку в период с 1425 по 1453 год в Великом княжестве Московском шла междоусобная война. А с 1462 года началось великое княжение Ивана III Васильевича, которое длилось по 1505 год. И вот на этом княжении мы остановимся подробнее.

ДЕД Ивана Грозного – Иван III Великий, был незауряден и внутренне, и внешне – высокий, худощавый, подтянутый, он имел столь грозный взгляд, что женщины от него падали в обморок. Недаром некоторые иностранцы называли его «Грозным». Однако наиболее незауряден Иван III как историческая фигура. Он послужил своей стране и народу так, как мало кто из мировых владык – недаром Карамзин писал, что он «есть Герой не только Российской, но и Всемирной Истории».

Тот же Карамзин рассматривал деятельность Ивана III на фоне общемировых событий, когда «политика сделалась хитрее, давновиднее, многосложнее», и когда «при заключении государственных договоров министры смотрели на географические чертежи и вычисляли торговые прибытки».

Карамзин писал:

«Иоанн, рождённый и воспитанный данником степной Орды (Василием II Тёмным. – С.К.), подобной нынешним киргизским, сделался одним из знаменитейших государей в Европе, чтимый, ласкаемый от Рима до Царьграда, Вены и Копенгагена, не уступая первенства ни императорам, ни гордым султанам; …принимал союзы, но с условием ясной пользы для России; искал орудий для собственных замыслов и не служил никому орудием…

Что оставил миру Александр Македонский? – Славу. Иоанн оставил государство, удивительное пространством, сильное народами, ещё сильнейшее духом правления…»

Здесь ничего не преувеличено, однако Карамзин ошибался, утверждая, что Иван «без учения, без наставлений, руководствуемый только природным умом, дал себе мудрые правила в политике внешней и внутренней…». Иван III Васильевич Великий [это прозвище он получил от европейских (!) историков XVI века] был действительно рождён «данником степной Орды» Василием II Васильевичем Тёмным, но воспитанием Иван был обязан не только природному уму, но и своему отцу Василию – предшественнику Ивана на великокняжеском столе (по сути, уже почти троне). А Василий Тёмный был не только «данником Орды», но и внуком Дмитрия Донского. Так что Иван был воспитан отцом как правитель, задачей которого являлось избавление от даннической зависимости, чего Иван Великий и добился. «Академией» же государственного управления стало для Ивана привлечение его отцом к участию в государственных делах уже с детских лет.

Иван III Великий создал новую Московскую Русь как системное продолжение старой Киевской Руси, и Запад не простил ему этого ни в реальном масштабе времени, ни за гробом. Зато Карл Маркс, подводя итоги деятельности Ивана III Великого, писал:

«Изумлённая Европа, в начале царствования Ивана едва замечавшая существование Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была поражена внезапным появлением на её восточных границах огромного государства, и сам султан Баязет, перед которым трепетала Европа, впервые услышал высокомерные речи московита…

К концу княжения Ивана III мы видим его сидящим на независимом троне. Рядом с ним – дочь последнего византийского императора. У ног его – Казань, обломки Золотой Орды стекаются к его двору… Литва урезана, а государь литовский – орудие в руках Ивана. Ливонские рыцари побеждены».

Такая оценка исторически верна и ёмко отражает суть и значение для России фигуры и эпохи Ивана III Великого. Его сын Василий III Иванович, впервые полноправно назвавшийся «царём», получил по наследству уже великую державу.

Но, пожалуй, стоит привести и ещё одну интегральную оценку Ивана III и его эпохи:

«Русские историки называют Ивана Великим. Действительно, нельзя не удивляться его уму, сметливости, устойчивости, с какою он умел преследовать избранные цели, его умению кстати пользоваться благоприятными обстоятельствами и выбирать надлежащие средства… но при суждении о заслугах Ивана Васильевича не следует упускать из вида, что истинное величие… должно измеряться степенью благотворного стремления доставить своему народу возможно большее благосостояние и способствовать его духовному развитию; с этой стороны государствование Ивана Васильевича представляет мало данных. Он умел расширить пределы своего государства и скреплять его части под своею единою властью… но эпоха его мало оказала хорошего влияния на благоустроение подвластной ему страны…»

И далее:

«Сила его власти переходила в деспотизм, превращающий всех подчинённых в боязливых и безгласных рабов… Его варварские казни развивали в народе жестокость и грубость… Его безмерная алчность способствовала не обогащению, а обнищанию Русского края… Поступки Ивана Васильевича с немецкими купцами, как и с иноземцами, приглашаемыми в Москву, могли только отстранять от сношений с Русью и от прилива в неё полезных людей, в которых она так нуждалась. Ни малейшего шага не было сделано Иваном ко введению просвещения в каком бы то ни было виде… Возвышая единовластие, Иван не укреплял его чувством законности…»

Это – не современный «креативный» «историк», это – дореволюционный историк-классик Николай Костомаров. И оценки его вполне внятно иллюстрируют тот грустный факт, что, даже много зная о той или иной исторической эпохе, можно не понять её сути, если не верить в народ, который каждую эпоху создаёт, но создаёт её великим образом в той мере, в какой им компетентно руководят, в какой вожди обращаются к его творческим силам.

Начнём с того, что если бы Россия Ивана III была обществом «боязливых и безгласных рабов», то откуда же взялись бы все великие предприятия Ивановой эпохи: походы в Пермскую землю, на Югру, в Зауралье, на Вятку, на Печору для поиска руд? Возможно ли было всё это без развития инициативности, смелости духа, предприимчивости и национального самосознания? Без развития знаний, наконец, – хотя бы прикладных. Причём, обвиняя Ивана в том, что тот, «возвышая единовластие», якобы «не укреплял его чувством законности», Костомаров самым странным образом забывает об Ивановом Судебнике 1497 года.

О России Василия III – сына Ивана III, объективные иностранцы писали как о стране богатой и изобильной. Но то ведь были плоды усилий России Ивана III, Василий лишь продолжал и развивал начатое и сделанное отцом. Пушки для Ивана начинали лить итальянцы, при Василии русская артиллерия становится грозной силой, а в середине XVI века заблистает талант русского пушечного мастера Андрея Чохова, отлившего знаменитую бомбарду – «Царь-пушку».

Всё тот же Костомаров пишет: «Самовластие шагнуло далее при Василии» и прибавляет, что Василий был «жесток и немилостив к людям, не советовался с боярами и старыми людьми… допускал к себе только дьяков, которых сам возвышал, приблизивши к себе, и которых во всякое время мог обратить в прежнее ничтожество…» Костомаров же ссылается на слова Берсеня – «одного из любимцев» Василия, что «Государь, запершись сам-третей, у постели все дела делает» и не любит против себя «встречи»… Но вот статья о Берсене из Советской исторической энциклопедии – она невелика и ниже приводится полностью:

«Берсень-Беклемишев, Иван Никитич (ум. 1525) – рус. гос. деятель, дипломат. Был сыном боярским. При вел. кн. Иване III в 1492 ездил послом к польск. королю Казимиру IV; в 1502 вёл переговоры с крымским ханом Менгли-Гиреем. За резкие выступления против самодержавной власти вел. князя и требования сохранить привилегии боярства в 1525 был отстранён вел. кн. Василием III от дел, обвинён в гос. измене и казнён».

Можно ли верить в объективность оценки Василия III подобным историческим свидетелем – пусть и современником Василия? «Впрочем, – замечает Костомаров, – смертных казней мы не встречаем слишком много при Василии. Он прощал знатных лиц, обвиненных им в намерении учинить побеги».

Непросто, непросто тогда было Василию, сыну Ивана III Великого и отцу Ивана IV Грозного. Так, осенью 1514 года под Оршей русские войска потерпели жестокое поражение, в летописи была отмечена гибель 30 000 человек, победителям достались все знамёна и пушки. Предводителем же польско-литовского войска был князь Константин Острожский. Русский по вере и предкам, он сбежал из Москвы на Литву, Москву ненавидел, горел желанием отомстить, и под Оршей своей цели добился.

Сохранилось несколько записей, данных князьями Бельскими, Шуйским, Мстиславским, Воротынским, Ростовскими и другими в том, что они не убегут из Московского государства. Однако побеги, как видим, происходили, а хорошо информированные знатные перебежчики наносили государству весьма серьёзный ущерб.

Говоря о трёх сменивших друг друга русских государях – Иване III, Василии III, Иване IV, их нередко аттестуют «тиранами». И при этом забывают о том, что всем им приходилось терпеть (а при этом и много от него потерпеть) и такое отвратительное явление в русской средневековой владетельной среде, как местничество. Порядок назначения на государственные и военные должности устанавливался в зависимости от родовитости. Верх иерархической лестницы занимали Рюриковичи и ряд литовских Гедиминовичей, ниже – потомки других удельных княжеских линий и старые московские боярские фамилии, ещё ниже – потомки более мелких удельных князей и боярские фамилии бывших уделов. Великий князь (а позднее царь) не мог ни повысить, ни понизить родовое место, а местник был вправе отказаться от предлагаемого великим князем (позднее – царём) поста или должности. Если боярин считал, что ему «невместно» делать что-либо, то принудить его к службе никто не мог.

Хороша получалась на Руси «тирания»! Любой – даже мелкий, местник, занимающий в местнической иерархии даже низшую ступеньку, мог наплевать на государеву волю «тирана». А при этом обосновывать своё несогласие даже не личными своими заслугами, но всего лишь родовым местом в иерархии. Знатные упрямцы были готовы скорее голову сложить на плахе, чем «потерпеть бесчестье роду». Но если и складывали, то – по более конкретным причинам.

Как мешало это двум Иванам и одному Василию в их государственном деле собирания и развития Русской земли? Из-за местнических дрязг во время военных походов полками командовали чаще всего не самые талантливые и опытные, а самые родовитые. В системе управления было то же самое. И особенно мешало местничество как раз Василию III.

Великое княжение Василия III Ивановича длилось более 27 лет, и все эти годы внутри государства не только не прекращался, но и набирал силу очень опасный для будущего двуединый процесс. С одной стороны, усиливалась внутренняя оппозиция бояр, а с другой стороны, начинался отъезд бояр и князей за пределы Московской Руси, в основном – в Литву и Польшу, что осложняло жизнь государства и создавало базу для успешной внешней подрывной работы.

В конце правления Ивана III ряд влиятельных бояр держал сторону так называемого Дмитрия «Внука» против будущего Василия III из ненависти к матери Василия Софье Палеолог. Её властность и поощрение самодержавных настроений мужа – Ивана III, были древнему и спесивому боярству не по душе. Холодные отношения между боярами и сыном Софьи Василием III Ивановичем сохранились и после прихода последнего к власти. Василий ограничивал права крупных феодалов и больше опирался на людей служилых – дьяков, незнатных мелкопоместных дворян… С боярами Василий советовался редко, и для проформы, зато ближним советником у него был Иван Шигона-Поджогин – сын боярский из захудалой ветви бояр Добрынских. В особо приближённых ходили у Василия и дьяки Григорий Путятин и Фёдор Мишурин. (Позднее, перед смертью, Василий именно им доверил писать «духовную свою грамоту и завет о управлении царствиа».)

Древнее боярство отвечало Василию III отчуждением и недоверием. Бездарно и недружелюбно, даже враждебно, вели себя также братья Василия – удельные князья: дмитровский князь Юрий Иванович, углицкий князь Дмитрий Иванович Жилка, калужский князь Семён Иванович и старицкий князь Андрей Иванович. Впрочем, уделы умерших бездетными Семёна (в 1518 году) и Дмитрия (в 1521 году) Василий присоединил к Московскому княжеству, поскольку по дальновидному завещанию Ивана III уделы бездетных его сыновей переходили к старшему брату. Ряд историков обвиняет Ивана III в том, что он якобы охотно раздавал уделы, но, как видим, это было отнюдь не всегда так. Андрей же Старицкий сохранил за собой Старицу, был всегда готов к интриге и позднее осложнил начало царствования малолетнего, а затем и юного Ивана IV, будущего Грозного.

О язве элитарного местничества уже говорилось, а кроме того, не облегчало положение Василия и всей Руси поведение княжат – потомков бывших удельных князей Рюриковичей и Гедиминовичей. Наиболее видные княжата (от древнерусского княжя – сын князя) входили в состав титулованного боярства, а сам термин возник в русском праве в середине XV века – в пору, когда раздробленность и «самость» удельных русских княжеств сменялась их подчинением Москве и вхождением в состав нового единого централизующегося государства. У бывших самостоятельных удельных князей с древней родословной имелись многочисленные сыновья – из них-то (и их потомков) образовался институт княжат.

Владения княжат не отличались от владений остальных бояр, однако в силу наследственных прав на территории бывших уделов их предков княжата пользовались особыми привилегиями, претендовали на независимость от центральной власти. Это была немногочисленная, но влиятельная и опасная социальная группа, системно схожая с польскими магнатами. Княжата были проблемой уже для деда Василия III – Василия II Тёмного, и тем более для отца Василия – Ивана III Великого. Для Василия же княжата стали постоянной головной болью. Он брал с них и с бояр – например, с князя Шуйского, князей Бельских, Воротынских, Мстиславских – клятвенные грамоты о неотъезде из пределов Московского великого княжества, однако далеко не все соблюдали обещание. А те, что соблюдали, всё равно были внутренне нелояльны и ненадёжны, ибо для самоуверенных бояр и спесивых княжат всё более привлекательными оказывались Польша и Литва… И – не столько сами эти два соседних государства, сколько порядки, в них воцаряющиеся. Впрочем, эти порядки вернее было назвать узаконенным государственным беспорядком.

Польские феодалы исстари были заносчивее и своевольнее даже малопривычных к внутренней самодисциплине старорусских князей. Логическим завершением нравственной, гражданской и государственной деградации польской шляхты стал впоследствии принцип «liberum veto» – право любого делегата шляхетского сейма своим единственным заявлением «Не позволям!» отклонять любые принятые коллективно решения. Исторически подобная «шляхетская республика», напоминающая скорее сумасшедший дом, была обречена на утрату государственности, что в XVIII веке и произошло.

Но и в XVI веке «гоноровая» Польша представляла собой картину весьма любопытную. Власть польского короля уже давно была ограничена магнатским сенатом (сенаторское звание в Польше очень ценилось). А в 1505 году созванный в Радоме польский шляхетский сейм принял ещё и так называемую Радомскую конституцию. Она начиналась словами на обожаемой шляхтой латыни: «Nihil novi» («Ничего нового…») и ставила королевскую власть в зависимость не только от сената, но и от шляхетских «послов». Теперь принятие новых законов и решений по важнейшим государственным вопросам зависело от общего согласия всего сейма, в котором решающая роль переходила к нижней палате – «посольской избе», состоявшей из депутатов (послов) шляхетских сеймиков.

Могли ли русские бояре и княжата не поглядывать на соседей с завистью, могли ли они не мечтать о чём-то подобном в Московском государстве? И могли ли поляки не провоцировать «московитов» на оппозицию и заговоры против московских великих князей, трудившихся над укреплением единой и неделимой России – естественной соперницы Польши уже потому, что под властью Польши и Литвы оказалось много исконно русских земель?

Обычно историками выпячивается конфликт между боярством и Иваном IV Грозным, причём Грозный то и дело подаётся как якобы кровожадный тиран, деспот, безосновательно казнивший родовое боярство и отдавший страну «на поругание» опричникам. Однако это не только лживая, но и исторически несостоятельная схема. В действительности Ивану IV пришлось решать ту застарелую проблему «княжат», которая начала формироваться ещё при его прадеде Василии II Тёмном – когда началось интенсивное подчинение русских княжеств Москве, и в полной мере проявилась при отце Ивана Грозного – Василии III.

С боярами и княжатами, не желавшими понять историческую необходимость и даже спасительность для Руси централизации, боролся Иван III – дед Ивана Грозного, боролся и отец Грозного – Василий III. Причём они, как и Иван Грозный, опирались в антибоярской политике на один и тот же слой незнатных служилых дворян, только «опричниками» их не называли и не могли им дать столько прав, сколько дал опричникам Иван Грозный.

Впрочем, рассказ об этом – впереди.

В эпоху Василия III Ивановича ещё не пришло время для жёсткого и – да, жeсто́кого, подавления антинациональной линии той части российской элиты, которая оглядывалась на Польшу и Литву. Василий III не казнил ни одного влиятельного знатного боярина, но спиной к ним предусмотрительно никогда не поворачивался – не столько из опасений кого-то обидеть, сколько из соображений личной безопасности.

Во внутренней политике Василий III вначале пытался опереться на «нестяжателей» – тех представителей церковной иерархии во главе с Нилом Сорским, которые стояли на позиции отказа церкви от «стяжания», то есть накопления земельных и материальных ценностей. Однако «нестяжатели» в мирские дела активно вмешиваться не желали, а их церковные оппоненты – «иосифляне», поддерживали великого князя в его борьбе против боярско-княжеской оппозиции. Поэтому Василий III, хотя и относился уважительно к последователям Нила Сорского Вассиану Косому и Максиму Греку, вынужден был переориентироваться на «иосифлян». Именно «иосифлянин» Филофей выдвинул идею: «Москва – третий Рим», а церковный собор 1531 года осудил Нила Сорского и «нестяжателей».

Первая жена Василия III – Соломония Сверчкова-Сабурова, оказалась бесплодной, и отсутствие сына-наследника делало положение Василия шатким – всегда имелась опасность заговора в пользу одного из братьев, и особенно Юрия. Будучи по старшинству вторым после Василия братом, Юрий свои претензии не очень-то и скрывал.

Василий жену любил – в 1504 году её выбрали ему в супруги из 1500 девушек из боярских, княжеских и дворянских семей. Показательно при этом, что отцом Соломонии был незнатный служилый дворянин. Шли годы, необходимость нового брака становилась очевидной, но лишь в 1525 году Василий пошёл на развод с Соломонией. Её постригли под именем Софии, и она удалилась в монастырь, где умерла в 1542 году.

В начале 1526 года Василий III женился на Елене Васильевне Глинской, племяннице литовского магната князя Михаила Львовича Глинского-Дородного, но первый сын Иван – будущий Иван IV Грозный, родился лишь в 1530 году, а второй сын Юрий – в 1533 году.

Когда родился Иван, царь Василий на радостях снял опалу с ряда приближённых и выпустил их из заточения. Была роздана большая сумма денег на милостыни. Повод был, действительно, великий – немолодой царь опасался скончаться бездетным, что могло привести к смуте. И вот теперь Василий имел наследника – пока небольшую (даже в прямом смысле слова), но всё же хоть какую-то гарантию того, что стабильность будет обеспечена.

О Елене Глинской мы имеем немного достоверных сведений, но то, что она была умна, властна, образованна, а при этом очень хороша собой, мы знаем. И как историческая фигура она может оцениваться нами положительно.

В октябре 1533 года Василий тяжело расхворался после его любимой звериной охоты под Волоколамском и много обсуждал со своими ближними советниками возможные перспективы того или иного варианта занятия престола после его смерти. Законному наследнику было всего три года, зато у него было два вполне взрослых и опытных дяди, в том числе – Юрий Иванович, удельный князь дмитровский, который мог составить малолетнему сыну Василия конкуренцию. Дяде Юрию было уже пятьдесят три года. Таким образом двух вероятных претендентов на престол разделяло ровно полвека.

Чувствуя приближение кончины, Василий заставил Юрия Ивановича и второго брата – Андрея Ивановича, удельного старицкого князя, целовать крест на том, что они не будут оспаривать престол у Ивана. Своими душеприказчиками, которым он вверял судьбу государства и своих сыновей, Василий III назначил князя Михаила Львовича Глинского-Дородного, ближнего боярина Михаила Юрьевича Захарьина и своего «серого кардинала» Ивана Юрьевича Шигону-Поджогина (Шпигона-Поджогина). Особая роль советника Елены – будущей регентши, отводилась также князю и боярину Василию Васильевичу Шуйскому.

Впрочем, выше приведён лишь один из принятых в историографии вариантов. При этом разные летописи (Псковская первая, Софийская первая и т.д.) и разные историки дают и другие варианты. Так, считают, что в силу малолетства будущего государя создавался Регентский (опекунский) совет, но кто-то выдвигает предположение о «двойной опеке» – Боярская дума должна была опекать государя, а великую княгиню должны были «охранять» её дядя Михаил Глинский, боярин Захарьин и дворецкий Шигона-Поджогин. Кто-то – как А. А. Зимин например, уверен, что Василий назначил при сыне Иване лишь двух опекунов: князей Михаила Глинского и Дмитрия Бельского.

Эти разночтения лишний раз убеждают в том, что при рассмотрении тех давних эпох не всегда можно полагаться даже на летописи, но всегда – на логический анализ. А он убеждает, что государственный «пасьянс» при той «колоде» ведущих кремлёвских фигур, которая тогда имелась, мог сложиться очень разным образом, и всё зависело от того, какая группировка окажется более сильной. Анализ же показывает, что группировки, увы, действительно имелись, и – весьма антагонистические, и что единство во имя укрепления России членами всех группировок заранее исключалось.

4 декабря 1533 года Василий, постригшись перед смертью в монахи под именем Варлаам, скончался, и в тот же день митрополит Даниил совершил в Успенском соборе обряд поставления на великое княжение трёхлетнего Ивана IV Васильевича. Управление государством было возложено на Елену Глинскую как регентшу при содействии Боярской думы, и можно было не сомневаться, что России предстоят непростые времена…

Полный титул Василия III выглядел так: «Великий Государь Василий, Божиею милостию Царь и Государь всея Руси и Великий Князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовской земли, и Черниговский, и Рязанский, и Волоцкий, и Ржевский, и Бельский, и Ростовский, и Ярославский, и Белозерский, и Удорский, и Обдорский, и Кондинский, и иных». И это был не просто звучный и пышный титул – за каждой его частью стояли пот и кровь поколений русских людей.

Кто-то мирно трудился на полях и в городах, укрепляя и развивая Русь, а нередко и отстраивая её заново…

Кто-то в ратных трудах защищал Русь и отбивал назад своё, ранее утраченное и придавленное восточным ли, западным ли, но – иноземным сапогом…

Стояли за этим титулом Василия и усилия тех русских людей, которых вскоре назовут «передовщиками». Русские передовщики, то есть те, кто идёт впереди других, ведёт их и указывает путь, из года в год и из века в век расширяли пределы русских земель всё восточнее и восточнее, продвигаясь без сильных воинских контингентов в глубь Сибири, выходя на берега ледовитых «студёных» морей, а потом – и на берега Великого, Тихого океана…

Но это будет потом, позже, а сейчас – после смерти Василия III, Русь опять оказывалась на распутье, в её развитии опять возникала точка бифуркации. Выбор русского народа в пользу Москвы стал в тогдашней русской истории единственно верным выбором, однако не за горами была и пора новой русской альтернативы – эпоха Ивана Грозного.

Глава 2

Нелёгкое детство на крови…

Иван IV Васильевич Грозный родился в 1530 году и скончался в 1584 году – пятидесяти четырёх лет отроду. Следующий великий творец русской истории – Пётр I, прожил примерно столько же, сколько и Иван – пятьдесят три года. Причём и следующий за Петром великий преобразователь России – Владимир Ильич Ленин, прожил столько же, сколько Грозный и Пётр. Конечно, это – не более чем совпадение, но…

Пётр и Ленин за свой недолгий человеческий век смогли дать России мощный импульс развития после кризисных периодов в русской истории. В отличие от них Иван IV Грозный принял Россию от отца – Василия III Ивановича, на подъёме. Ни бездарность, ни упущения предшественников на троне не отягощали начало правления Ивана IV. Зато вошедшему в возраст Ивану пришлось бороться с иной, ещё более грозной угрозой – угрозой возвращения России в состояние не просто феодальной раздробленности, а в состояние раздробленности, чреватой утратой государственности.

Поэтому Иван Грозный – это не только выдающийся пласт в нашей истории, но и олицетворение важнейшего перелома в дореволюционной истории России. При Иване Грозном России предстояло сделать важнейший исторический выбор между державностью и магнатством.

Дед Ивана Грозного – Иван III Великий, был, безусловно, великим государем, однако лично его нельзя считать фигурой критической, «бифуркационной». Иван III обобщил неизбежное, он собрал под руку Москвы всё то из русских земель, что можно было тогда собрать, и расширил русские пределы до размеров великой державы.

Иван же IV Грозный стал фигурой, сосредоточившей лично в себе назревшую очередную «точку бифуркации» и прошедшей эту точку в положительном направлении. Из всех выдающихся монархических фигур русской истории, да, пожалуй, и мировой, такое можно сказать, кроме Грозного, лишь о Петре Великом. Краткий, но вполне полный ответ на вопрос: «Что было бы с Россией, если бы не многолетняя государственная деятельность Ивана Грозного?» долго искать не приходится: «Той России – великой мировой державы, которую мы знаем, без политики Ивана Грозного и без лично Ивана Грозного, скорее всего, просто не было бы!»

И дело не в том, что при Иване IV Васильевиче были обеспечены обширные территориальные приращения почти без войны (даже война за Казань не может рассматриваться как агрессивная) – особенно на Востоке и Юго-Востоке. Главный результат царствования Грозного – решительный подрыв того боярского своеволия, которое неизбежно подорвало бы великое будущее России так же, как панское, магнатское своеволие польской элиты подорвало и уничтожило могущество и возможное великое будущее Польши.

Снять голову боярской угрозе – снять в том числе, в буквальном смысле слова, топором палача, мог тогда лишь самодержавный, абсолютный государь. Иван Грозный таким и оказался. Однако начиналось всё так, что под вопросом было не только будущее царствование Ивана, но и сама его жизнь. Разворот событий получался самый драматический…

Начать с того, что слова́ о том, что Иван «принял» Россию от отца в отношении самого́ момента смены одного государя на другого, оказывались не более чем фигурой речи. Реально ничего Иван «принять» не мог, поскольку его отец скончался, когда Ивану было всего три года. Однако вполне верно то, что его отец – предшественник Ивана на троне, оставил после себя крепкое государство, хотя и с комплексом немалых проблем.

Малолетство нового царя все потенциально острые проблемы быстро перевело в разряд не просто реально острых, а острых до крови. Так, несмотря на крестное целование, старший дядя трехлетнего Ивана IV – Юрий Иванович, почти сразу повёл интригу с целью замены племянника на престоле собственной особой. Потенциального узурпатора нейтрализовали быстро – в конце 1533 года Юрия бросили в темницу и в 1536 году там уморили.

Второй дядя – Андрей Иванович, в первые недели после смерти Василия III вёл себя лояльно, но затем потребовал от Елены Глинской новых земельных владений, а когда ему в этом было отказано, уехал в свой удел – в Старицу за Тверью, и постепенно становился естественным центром притяжения всех недовольных. Недовольных же хватало. Один потенциальный претендент на трон – дядя Юрий, был устранён. Но оставался ещё один серьёзный претендент – дядя Андрей Старицкий.

По завещанию мужа Елена Глинская должна была делить власть с Боярской думой, где первым лицом оказывался боярин Василий Васильевич Шуйский-Немой – человек властный, неприятный и с амбициями. Пользовался влиянием митрополит Даниил. Кроме этого имелся формальный, но несплочённый «триумвират» из Михаила Глинского-Дородного, Михаила Захарьина, Ивана Шигоны-Поджогина. Разгорались глаза от наплыва возможностей и у других бояр и княжат, например, у князей Бельских – Гедиминовичей. Шуйские и Бельские боролись друг с другом самым жестоким и непримиримым образом.

А особо выделялся дядя регентши – русский «литовский» князь Михаил Львович Глинский-Дородный. Он являл собой фигуру колоритную – это был авантюрист, но авантюрист яркий и высокого полёта. Воспитывался Глинский при дворе императора Священной Римской империи Максимилиана I, потом служил Альбрехту Саксонскому, в Италии перешёл из православия в католичество, а вернувшись в Польшу-Литву стал крупнейшим магнатом, пользовался большим влиянием на короля Александра Ягеллона.

Позднее Глинский вел комбинации с королём Сигизмундом I, с крымским ханом Менгли-Гиреем, с московским великим князем Василием III, то сотрудничая с ними, то предавая их… В 1508 году Михаилу Львовичу пришлось бежать из Литвы в Москву, где Василий III дал ему в удел Малый Ярославец и Боровск – литовские владения Глинского конфисковали. Тогда Михаил Львович попытался устроить союз Максимилиана I и Василия III, дабы сломить Литву и при этом вернуть свои владения, однако изменил Москве в ходе битвы при Орше. Русские войска потерпели поражение, а Глинский до 1526 года попал в узилище, из которого вышел только после женитьбы Василия III на племяннице Глинского, вновь попав в фавор к Василию III. После смерти последнего влияние Глинского-Дородного автоматически возросло, и он был склонен использовать его не в государственных, а в личных интересах.

В довершение ко всему на первый план после смерти Василия III выдвинулся фаворит Елены – князь Иван Фёдорович Телепнёв-Овчина-Оболенский (кое-кто из современников, а позднее и историков, даже считал князя Ивана Фёдоровича настоящим отцом Ивана IV).

Иными словами, в жизни реализовывался даже не сюжет басни Крылова «Лебедь, Рак и Щука», а нечто ещё более грустное и контрпродуктивное. В очередной раз в критический момент для стабильности государства русская княжеская и боярская элита повела себя (как социальная группа, исключения не в счёт) антиобщественно и антигосударственно. Вместо жизненно необходимого сплочения в трудную минуту налицо было соревнование боярских амбиций и претензий.

Можно лишь удивляться, что в годы до реального воцарения Ивана – а оно состоялось лишь в 1547 году, на Руси и с Русью не случилось ничего катастрофического. Более того, велась не такая уж неуспешная война с Литвой, укреплялись западные границы против Литвы и Швеции, южные – против Крымского ханства, и восточные – против Казанского ханства.

В 1534 году – когда закончился срок очередного 3-летнего перемирия, в русские пределы вторглись поляки и литовцы. Был взят Гомель, сожжены Почеп и Стародуб. Но московские воеводы смогли быстро восстановить положение, вернули Стародуб и Почеп и поставили на литовском рубеже крепости Велиж, Заволочье и на Себежском озере на Псковщине – Себеж.

Почти неприступный Себеж был заложен воеводой князем Василием Шуйским-Немым в Петров день, а 25 июля 1535 года закончилось сооружение деревянной крепости и высокого крепостного вала длиной 350 метров. Король Сигизмунд приказал киевскому наместнику Анджею Немировичу взять Себеж, но 20-тысячное осадное войско успеха не добилось, а литовские пушки были так плохи, что били своих. Довершила дело смелая вылазка русских, после чего началось паническое бегство. Были захвачены пушки и знамёна, и Елена Глинская повелела в честь победы соорудить в Себеже храм Святыя Живоначальныя Троицы.

18 апреля 1536 года Глинская издала от имени великого князя Ивана IV Васильевича указ воеводе князю И. Барабашину поставить на древнем городище у слияния речки Велижки с Западной Двиной деревянную крепость с 9 башнями. Велиж стал ещё более сильным аргументом России на литовской границе, чем Себеж. Польские хронисты в один голос признавали, что Велиж был одной из самых укреплённых баз русских войск, оперировавших против Литвы. Стрыжевский писал, что «Велиж висел над шеей всей русской королевской Украйны», и его необходимо уничтожить. Однако стоящий на высоком берегу Велиж, окружённый рвами, наполняемыми водой из ручья Коневец, был так же неприступен, как и Себеж.

Историки пишут о Пограничной (Стародубской) войне 1534–1537 годов как о проигранной, в том числе потому, что Гомельскую волость пришлось «польско-литовской коруне» отдать. Но уже Себеж и Велиж о чём-то говорили. К тому же в ходе войны выявились слабости литовского «земского» войска, уступающего русскому «поместному» войску и в дисциплине, и в единоначалии.

Крупные оборонные проекты начальных лет царствования Ивана IV вполне можно рассматривать как положительное последействие правлений Ивана III и Василия III. В их правления были созданы неплохие кадры прежде всего среднего звена. Современный историк профессор В. В. Пенской удачно назвал «центурионами» Ивана Грозного воевод и голо́в московского войска второй половины XVI века, но уже в первой трети XVI века можно было говорить о «центурионах» Василия III и даже Ивана III. Великокняжеские указы из Москвы получали «местничающие» высшие воеводы и князья, но далеко не всегда указы выполняли вельможи. Это делали за них как раз те «худородные» служилые люди – «вторые», «третьи», «пятые» воеводы полков правой руки, левой руки, сторожевых полков и т.д., которые всё более составляли подлинно эффективную кадровую основу Московского государства.

Впоследствии на них же опёрся и царь Иван.

В 1535 году был издан указ о запрещении монастырям приобретать покупкой или по завещанию зéмли служилых людей без разрешения правительства. В 1536 году отобрали много земель у новгородских монастырей, а в Москве и Новгороде Великом духовенство стали привлекать к городовой повинности.

В течение 1535–1538 годов в России провели денежную реформу, результатом которой стала единая монетная система государства. Во-первых, было отменено право монетных регалий, то есть право чеканки монеты всеми бывшими удельными князьями. Во-вторых, были унифицированы сами монеты. Из весовой гривны в 204 грамма серебра на Государевых монетных дворах в Москве и Новгороде стали чеканить 300 монет весом в 0,68 грамма – в Москве «московок» («сабляниц»), в Новгороде – «новгородок» («копеек»), предназначенных в основном для внешней торговли. Впрочем, эти монеты чеканились в ограниченном количестве и чаще выступали как расчётная единица в актах купли-продажи. Для хождения на внутреннем рынке из гривны чеканили или 600 денег по 0,34 грамма, или 1200 полушек (полуденег) по 0,17 грамма.

Важным фактором внешней и внутренней стабилизации оставалось крупное русское войско, составлявшее по тем временам грозную силу с передовым вооружением и неглупой тактикой.

Во всех реформах сказалась деятельность политико-постельного «дуэта» Елены Глинской и её энергичного фаворита князя Телепнёва-Овчины-Оболенского в сочетании с повседневной работой тех незнатных «винтиков» государственного механизма, который вдумчиво создавался Иваном III Великим и Василием III… Это фактическое правительство в период, по сути, междуцарствия достаточно эффективно поддерживало государство «на плаву», не только сохраняя, но и укрепляя централизацию, что уже было по той ситуации достижением.

Регентство Елены при соратничестве Овчины-Оболенского и митрополита Даниила имело явно антисепаратистскую направленность при ограничении удельного землевладения. И в этом деле Елена имела немало деятельных и опытных сторонников в «служилых» государственных кругах. Так, например, ранее уже упоминались доверенные дьяки Василия III Григорий Никитич Меншик Путятин (сын дьяка Суморока Путятина) и Фёдор Михайлович Мишурин – из числа «дьяки великие». Оба пользовались доверием и вдовы Василия Елены Глинской. Особо влиятелен был Мишурин. В «Славянской энциклопедии» о Мишурине сказано, что он «принадлежал к той дьяческой верхушке, которая, отодвинув вельмож, не только фактически руководила всем делопроизводством государственного аппарата, но и оказывала заметное воздействие на выработку самого направления правительственной деятельности». При этом «дьяки великие» были естественными сторонниками сильного централизованного государства, пропорционально силе которого увеличивались влияние и роль их самих.

Княжеско-боярской элите такой ход событий был не по нутру. В 1534 году образовался заговор родовитых бояр во главе с Михаилом Львовичем Глинским против не очень-то родовитого, хотя и толкового Телепнёва-Овчины-Оболенского. Всё возрастающее влияние Ивана Овчины-Оболенского умаляло власть амбициозного Глинского, так что развитие событий умными людьми предугадывалось заранее. Елена Глинская и Иван Овчина глупцами не были, заговор был раскрыт, в результате чего дядя Елены – Михаил Глинский, опять попал в заточение, где и умер. Кому-то удалось сбежать. Так, из Серпухова со службы бежали в Литву воевода князь Бельский и окольничий Лятский. Процесс перебежек с тех пор не прекращался.

Боярин и князь Семён Фёдорович Бельский был племянником Ивана III и родственником Ивана IV, командовал войсками, но вот же – бежал вначале в Литву, оттуда – в Турцию, а с 1537 года оказался в Крыму и в 1541 году стал одним из инициаторов похода на Россию. В год бегства Бельского будущему Ивану Грозному исполнилось всего 5 лет, в год подстрекательств Бельского к походу Крыма на Москву – 11 лет. Так что не «кровавыми выходками» «тирана» объясняется ренегатство одного из Гедиминовичей.

Окольничий и воевода Иван Васильевич Лятский, бежавший с Бельским, прихватив с собой сына Ивана, был опытным военачальником, ещё при Василии III участвовал в Литовской войне 1514–1519 годов. Служил 2-м воеводой передового полка, 2-м воеводой полка левой руки, 2-м воеводой в Вязьме, 6-м воеводой в Коломне, 3-м воеводой в Кашире… В 1534 году попал в опалу, вскоре был прощён, назначен 5-м, затем – 2-м воеводой сторожевого полка в Коломне, но бежал, якобы опасаясь новой опалы.

Впрочем, в биографии Лятского был некий нюанс – в 1526 году он был послан Василием III в Польшу для утверждения мирного договора. Очевидно, тогда и показалась Лятскому польская вольготная – для шляхты – жизнь более привлекательной, чем строгая московская. И не за чинами ли и польскими наградами бежал «на Литву» засидевшийся на вторых и шестых ролях воевода? Во всяком случае, сын его верно служил польскому королю Сигизмунду I Старому в качестве подляского лесничего, а сам Лятский помог польскому картографу Антонию Виду составить первую достаточно достоверную карту России, имевшую однозначно военное значение.

Забегая вперёд, можно сказать, что, приглядываясь к фигурам и судьбам большинства «диссидентов» и «невозвращенцев» эпохи уже зрелого Ивана IV Васильевича Грозного, находишь такие вот «родимые пятнышки», «нюансы», «загогулинки» и червоточинки… Все они любили себя в России, а не Россию в себе, поэтому и страшились опалы больше, чем участи предателей.

В 1536 году умер в тюрьме старший дядя Ивана IV – Юрий Иванович, и в том же 1536 году был умерщвлён второй дядя – князь Андрей Старицкий, который то вёл интригу, взыскивая престола, то собирался бежать в Литву. Подверглись репрессиям и его бояре – их пытали и казнили торговой казнью. Некоторые сообщники Андрея были повешены. Итак, произошла ликвидация последнего удела – Старицкого. Дмитровское удельное княжество Юрия Ивановича упразднилось ещё ранее. Оба этих акта были исторически назревшими.

А в апреле 1538 года скоропостижно скончалась Елена Глинская… По утверждению автора «Записок о Московитских делах» Герберштейна она была отравлена Василием Шуйским-Немым, что очень похоже на правду – если знать характер этого княжеского рода, склонного к интриганству, и учитывать последующий ход событий на Москве.

Князь, боярин и воевода Василий Васильевич Шуйский-Немой, старший сын князя Василия Фёдоровича Шуйского-Китая, относился к природной высшей знати, в 1512 году получил от Василия III чин боярина, наместничал в Вязьме, Новгороде, Владимире, подавлял измену в Смоленске, командовал ратями. В 1533 году на смертном одре Василий III поручил Шуйскому «блюсти» его малолетних детей Ивана и Юрия и быть опорой великой княгине Елене Васильевне и её советником в делах управления государством.

Но вскоре Василий Васильевич Шуйский-Немой вместе с братом Иваном Васильевичем Шуйским-Китаевым был от дел Еленой отстранён. В результате и здесь тоже можно было ожидать заговора, и он был, но опытный Шуйский-Немой действовал осторожно и смог Елену устранить. Через неделю Телепнёв-Овчина-Оболенский был брошен в тюрьму и началось засилье братьев Шуйских.

Мамкой (нянькой) ещё княжича Ивана – будущего великого князя Ивана IV, была сестра Овчины Аграфена Челяднина. Иван, которому к моменту смерти матери исполнилось 8 лет, был привязан и к Аграфене, и к её брату. Овчина-Оболенский – фактически отчим великого княжича, имел на Ивана и большое влияние. Поэтому Иван – формально полноправный великий князь, очень эмоционально протестовал против ареста Овчины, однако дорвавшиеся до власти Шуйские просто оставили протесты мальчика без внимания. Овчину в заточении уморили, Аграфену насильно постригли в монахини и сослали в Каргополь.

Это был, если вдуматься, ключевой момент в становлении как человеческого, так и государственного характера Ивана Грозного. В 8 лет он остался без единого близкого человека рядом. Уже тогда морально ощущая себя государем, реально он оказался в положении бессильного мальчишки, вынужденного год за годом наблюдать, как пышным цветом расцветает в Боярской думе распря Рюриковичей Шуйских и Гедиминовичей Бельских, которые были едины и согласны лишь в одном – в третировании подрастающего Ивана.

Об атмосфере, воцарившейся тогда на Москве, хорошо написал итальянский зодчий Петрок Малый (Пётр Фрязин), один из строителей знаменитой кремлёвской колокольни «Иван Великий». Бежав на родину, Петрок объяснял свой поступок так: «Великого князя и великой княгини не стало. Государь нынешний (Иван IV. – С.К.) мал остался. А бояре живут в своей воле, и от них великое насилие, управы в Земле никому нет, между боярами самими вражда, и уехал я от великого мятежа и безгосударства».

В который уже раз российская правящая элита продемонстрировала свою антинациональную и антиобщественную суть. Впервые за много десятилетий на троне оказался настолько юный государь, что реальное правление должны были временно взять на себя наиболее зрелые и опытные в государственных делах вельможи. Их и формальным, и гражданским долгом должны были стать труды по развитию государства и его благосостояния, а они вместо этого принялись удовлетворять свои низкие вожделения и рвать друг у друга лоскуты власти. При этом княжата мешали силам, которые реально вели государство, и кончили тем, что физически оппонентов устранили – на глазах у юного и бессильного Ивана.

Через год после устранения Елены и Овчины-Оболенского Василий Шуйский-Немой решил укрепиться, породнившись с правящей династией. Выбор был невелик, и 60-летний князь летом 1538 года насильно, против её воли, взял в жёны юную племянницу Василия III – княгиню Анастасию Петровну, дочь крещёного казанского царевича Петра Ибрагимовича. Младший сын казанского хана Ибрагима Худай-Гул (Кудайкул) был крещён под именем Петра, и в январе 1506 года Василий III выдал за него свою сестру Евдокию и дал в кормление Клин и Городец. Царевич пользовался благоволением своего шурина, в мае 1522 года был оставлен в Москве наместником, когда пришли вести о походе на Русь крымских и казанских татар во главе с ханом Мухаммедом. Тогда «крещёный татарский царевич Пётр» при переговорах с ханом об уплате дани, выслал скреплённое великокняжеской печатью письменное обязательство платить дань. Это как раз и был Худай-Гул, и через брак с его дочерью Шуйский-Немой роднился с великим князем. Что же до вынужденного и мало обязывающего Москву обязательства, то оно в условиях усиления Руси не могло с годами не становиться формальностью.

Новый кандидат в регенты-диктаторы, Шуйский выпустил из темницы двоюродного брата – Андрея Михайловича Шуйского-Честокола, и князя Ивана Фёдоровича Бельского, посаженных туда Еленой Глинской. Но вскоре Бельский, недовольный всевластием Шуйского-Немого, выступил против последнего, и Шуйский-Немой вновь арестовал Бельского и его сторонников, разослал их по разным городам, а влиятельному дьяку Фёдору Михайловичу Мишурину – любимцу ещё Василия III и доверенному лицу Елены Глинской, приказал отрубить голову. Похоже, Мишурин принял сторону Бельского постольку, поскольку выбирать было не из чего – кроме Бельского противостоять Шуйским тогда было некому, а Шуйские разваливали государство.

Так или иначе, но уже в ноябре 1538 года Немой неожиданно умер – скорее всего, от отравы. Бразды фактического регентства принял от умершего брата Иван Васильевич Шуйский-Китаев. Полностью не способный к государственной деятельности, Иван Васильевич был зато крайне спесив и непомерно алчен. Много позднее уже зрелый Иван Грозный в своих посланиях беглому князю Курбскому дал яркие и правдивые портреты Шуйских – об этом ещё будет сказано. Иван писал: «…Об нас, Государях своих заботиться не стали, начали хлопотать только о приобретении богатства и славы, начали враждовать друг с другом… И сколько зла они наделали!.. Казну матери нашей перенесли в большую казну, причём неистово ногами пихали ея вещи и спицами кололи; иное и себе побрали. Нас с братом Георгием начали воспитывать как иностранцев или нищих. Какой нужды не натерпелись мы в одежде и пище… Всё расхитили лукавым умыслом, будто детям боярским на жалованье… Из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных, и написали на них имена своих родителей, как будто это было наследственное добро… Потом на города и сёла наскочили и без милости пограбили жителей… мзду безмерную отовсюду брали…»

Летописец отмечал, что назначенные Шуйским-Китаевым наместники в городах «свирепствовали яко львы». Н. М. Карамзин позднее писал, что в то время мы были «жертвой и посмешищем неверных». По словам Карамзина, «хан Крымский давал нам законы, царь Казанский нас обманывал и грабил». Крымский хан Саип-Гирей перехватил гонца из Москвы к господарю Молдавии и бахвалился в письме малолетнему Ивану: «…у меня больше ста тысяч рати… Вот я иду, ты будь готов; я украдкой не иду. Твою землю возьму, а ты захочешь мне зло сделать – в моей Земле не будешь». В ответ на дерзкое послание пришлось направлять большое посольство с богатыми дарами и униженным обещанием не вмешиваться в дела Казани, дружественной Крыму.

Вполне правомерен вопрос – что было бы, если бы не Шуйский-Немой отравил Елену Глинскую и устранил Овчину-Оболенского, а «дуэт» Елены и Овчины решился на масштабные репрессии против Шуйских и вообще бояр и княжат?

Ответ очевиден: ничего печального не произошло бы – напротив, всё могло сложиться вполне удачно и положительно. Государственная деятельность правительства регентши была конструктивной. Юный Иван имел задатки великого государя… Внутренняя ситуация особых тревог не внушала. Так что развитие событий при сохранении власти Глинской и Овчины шло бы, скорее всего, примерно в том русле, в каком оно и шло позднее реально – при повзрослевшем Иване… Если не при регентстве, так после воцарения Ивана, поддерживаемого матерью и её фаворитом, имели бы место присоединение Казани и Астрахани; продвижение в Сибирь, Ливонские во́йны за выход к Балтике и прочее, и прочее, необходимое для развития Руси, включая усиление значения служилого дворянства… Только происходило бы это без тех избыточно кровавых эксцессов, которые произошли в России Ивана IV, исковерканной, по сути, не Иваном Грозным, а княжатами и боярством.

Однако – и это надо понять чётко! – более плавное, менее конфликтное, но конструктивное для России развитие гипотетических событий всё равно не могло бы состояться без превентивных репрессий гипотетического режима Глинской – Овчины против тех самых княжат и бояр, с которыми жестоко расправлялся реальный режим Ивана Грозного. То есть – и это обычно упускают из виду – масштабные анти-боярские меры, широкое подавление родового боярства оказывались к середине XVI века в России объективной исторической потребностью. Без нейтрализации и ликвидации боярской угрозы государству и обществу Россия могла бы просто рухнуть и вновь подпасть под чужеземную власть, исходящую с запада, севера, юга и востока.

Предпринятый выше краткий альтернативный анализ подтверждается и реальным ходом дальнейших событий на Москве. В 1540 году митрополит Иосаф стал заступаться в Боярской думе перед 10-летним Иваном IV за опального князя Ивана Бельского и смог выхлопотать его освобождение. Истинный смысл и значение смелого поступка Иосафа становятся ясными лишь в свете того, что Иосаф был ставленником Шуйского-Китаева. Когда тот «принял эстафету» от скончавшегося брата, то уже 2 февраля 1539 года «боярским изволением» сместил с митрополичьей кафедры митрополита Даниила, былого сторонника Елены Глинской, нынешнего сторонника князя Ивана Бельского и противника Шуйских. Даниил был сослан в Иосифо-Волоколамский монастырь, а в митрополиты поставлен как раз Иосаф, до этого – игумен Троице-Сергиева монастыря. И вот теперь даже Иосаф шёл против «благодетеля». В итоге Шуйский-Китаев был обречён – вскоре он отошёл от дел, а фактическим главой правительства с 1540 года стал Иван Бельский.

В России начала восстанавливаться нормальная государственная жизнь, стала широко практиковаться выдача горожанам, городам и волостям губных грамот, обеспечивавших местное гражданское самоуправление в ограничение произвола воевод и наместников.

Шуйский-Китаев не только остался на свободе, но и получил от Бельского воеводство во Владимире. В июле 1541 года во главе большого полка он ходил из Владимира в Нижний Новгород для демонстрации силы Казанскому ханству. Благодушие Бельского в отношении былого врага Бельского и погубило. Шуйский-Китаев вовлёк в заговор против Бельского князей Кубенских, князя Дмитрия Фёдоровича Палецкого-Щереду и других, и в ночь со 2 на 3 января 1542 года организовал нападение на Кремль 300 надёжных дворян со главе со своим сыном Петром. Акция была проведена в стиле современного триллера, надёжность сторонников из дворянской среды явно подогревалась горячительными напитками, а сами сторонники Шуйских вряд ли отличались высокими моральными качествами.

Для 11-летнего Ивана эта ночь стала очередным тяжёлым испытанием. По одной версии, митрополит Иосаф, пытаясь помешать перевороту, разбудил царственного мальчика «не ко времени» – за три часа до рассвета, рассчитывая после богослужения, на котором присутствовало несколько бояр, провести крестный ход во главе с великим князем. По другой версии в ходе переворота сторонники Шуйских ворвались в спальню Ивана и заставили его читать утренние молитвы в крестовой палате (заставили «петь у крестов»).

Похоже, вернее первая версия, по которой мятежники ворвались в собор во время торжественной церемонии, арестовали князя Щенятева на глазах у Ивана, а митрополиту стали «бесчестие и срамоту чинити великую». Иосафа не оставили в покое и на митрополичьем подворье, начав «камением по келье шибати».

Защитил митрополита от разъярённых детей боярских из своей же партии князь-мятежник Палецкий-Щереда. Но Шуйский-Китаев, опасаясь влияния Иосафа на Ивана IV, сослал митрополита на Белоозеро, в Кирилло-Белозерский монастырь. Вместо него новым митрополитом избрали архиепископа Новгородского и Псковского Макария.

Князя Петра Михайловича Щенятева, Гедиминовича, – родственника Ивана Бельского, сослали в Ярославль, ряд других сторонников Бельского – в разные города. Самого же Бельского по приказу Шуйского-Китаева заточили на Белоозере в тюрьму и в мае того же 1542 года умертвили. Впрочем, и Иван Шуйский-Китаев торжествовал недолго – 14 мая 1542 года он скончался после серьёзной болезни.

Однако засилье Шуйских в Кремле сохранилось, там укрепились двоюродные братья умерших Шуйского-Немого и Шуйского-Китаева – князья Андрей Михайлович Шуйский-Честокол и Иван Михайлович Шуйский-Плетень, а также их родственник князь Фёдор Иванович Ско́пин-Шуйский. Все три были наследственно спесивыми, корыстолюбивыми, не по уму властными и жестокими. Особенно выделялся в худшую сторону Андрей Шуйский-Честокол. Эта далеко не святая троица и стала играть ведущие государственные роли, хотя назвать их государственными было нельзя.

В тринадцать лет Иван IV получил ещё один мощный мгновенный психологический и нервный шок. Андрей Шуйский-Честокол и Иван Шуйский-Плетень заметили, что на взрослеющего Ивана начинает влиять боярин и воевода Фёдор Семёнович Воронцов. 9 сентября 1543 года прямо на заседании Боярской думы в присутствии великого князя Ивана и митрополита Макария Шуйский-Честокол, Шуйский-Плетень, Скопин-Шуйский, князья Дм. Курлятев, И. Пронский, а также окольничий Басманов и другие набросились на Воронцова, сорвали с него одежду, начали зверски избивать и забили бы, если бы не Иван, митрополит Макарий и несколько бояр, вступившихся за Воронцова… Иван упрашивал Шуйских, чтобы Воронцова не отсылали далеко от Москвы, настаивал на Коломне, однако боярина сослали в Кострому. Пожалуй, это был для Ивана момент окончательно переломный – он был потрясён, испуган и возмущён одновременно. Каким мог формироваться Иван в этих условиях?

И кому он мог верить до конца?

Почти все участники кровавой драмы сентября 1543 года в столовой избе Ивана поплатились впоследствии головами, начиная с «первосоветника боярского» Андрея Шуйского-Честокола. 29 декабря 1543 года Иван во время заседания Думы неожиданно поднялся с места и твёрдым голосом начал перечислять вины и беззакония временщиков, захвативших власть в государстве. Закончив, он приказал псарям отвести Шуйского-Честокола в узилище, но те по дороге князя убили.

Знаменитый обвинитель Ивана Грозного – князь Андрей Курбский, описывает юного Ивана как подростка кровожадного, склонного к жестоким потехам, убийству и т.д. Через сотни лет и с учётом наличия у Ивана множества злобных и пристрастных оппонентов-современников отделить ложь памфлета от исторически достоверных данных сложно, но, скорее всего, мягкостью натуры первый русский царь действительно не отличался и характер имел импульсивный, способный на жестокость ради жестокости. Однако надо ведь помнить, что таким – скорым на кровь и эксцессы, Ивана IV Грозного воспитывали те самые княжичи Рюриковичи-Гедиминовичи и знатные бояре, которые потом сами пошли на государеву плаху.

Иван вырастал натурой сложной, мятущейся, но явно был способен глубоко обдумать будущие действия, а затем действовать. Перед тем как бросить Шуйского псарям в декабре 1543 года, Иван в сентябре 1543 года уехал в Троице-Сергиев монастырь и там, надо полагать, не только молился. Он начинал думать свою думу, а что он тогда думал, оставалось между ним и Богом. Хотя кое-что можно и предположить, если внимательно читать позднейшую переписку Ивана с Андреем Курбским – особенно первое письмо Ивана…

А впрочем, и второе письмо – тоже.

Утверждать, что времяпрепровождение юного Ивана ограничивалось травлей медведей и людей, может лишь чёрный клеветник. Грозный был одним из образованнейших – в гуманитарной и военной сферах – людей своего времени, был очень начитан. А книгочейство или формируется с детства и отрочества, или не формируется вообще. Склонного к грязным выходкам человека к книге тянуть не будет. Поэтому корректно предположить, что Иван не развлекался низкопробным образом, как это утверждают курбские, а много читал – чему есть посторонние свидетельства. Есть свидетельства и искренней любознательности и контактности молодого Ивана. Об одном из таких свидетельств – общении царя с саксонцем Шлитте, будет подробно сказано в своём месте.

Бессистемность же чтения в юном возрасте – о чём тоже пишут, имела не только минусы, но и плюсы. Государю не надо быть формальным эрудитом, зато способность быстро схватывать суть и переходить от одной проблемы к другой монарху-менеджеру весьма полезна, а широкий круг детского чтения безусловно способствует формированию широты взгляда.

Имея в виду первое письмо Грозного к Курбскому, В. О. Ключевский писал о его информационном фоне вот что: «Длинные и короткие выписки из Святого писания и отцов церкви, строки и целые главы из ветхозаветных пророков, … из новозаветных учителей – Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Златоуста, образы из классической мифологии и эпоса – Зевс, Аполлон, Антенор, Эней… эпизоды из еврейской, римской и византийской истории, и даже из истории западноевропейских народов со средневековыми именами Зинзириха вандальского, готов, савроматов, французов, вычитанными из хронографов…» Это – бесспорное свидетельство эрудиции и культуры Ивана, исходящее фактически от него самого, но – объективное. Обвинения же Грозного в садизме исходят от врагов, и есть, мягко говоря, основания усомниться в их правдивости.

Нет, взрослеющий Иван думал свою думу и пока что лишь подбирался к осмыслению себя и своих задач в беседах с новым митрополитом Макарием (1482–1563). Ранее новгородский епископ, «иосифлянин», убеждённый сторонник самодержавия, Макарий занял пост высшего церковного иерарха в 1542 году благодаря Шуйским, но был фигурой сильной, способной влиять на царя. Оказывали влияние на формирование Ивана как государственной фигуры также окольничий Алексей Адашев и священник Благовещенского собора в Москве Сильвестр. Но – не только, пожалуй, они.

Глава 3

Коронация при отсветах пожара и первые реформы

16 января 1547 года Иван был «венчан на царство» митрополитом Макарием в Успенском соборе Московского Кремля и принял титул «царя и великого князя всея Руси». На первый взгляд, этот шаг не был очень уж революционным – слова «Великий Государь, Божиею милостию Царь и Государь всея Руси» включал в свой титул уже отец Ивана Василий III. Но, во-первых, теперь этот титул был принят торжественно, с возложением на Ивана царского венца. Во-вторых, для Василия III царский титул был итогом многолетних личных усилий его и его отца Ивана III, а Иван IV возлагал на себя царские знаки в самом начале правления. В-третьих, и это было наиболее существенным, Иван, коронуясь, давал понять боярам, что он не принимает их претензии на равное соучастие в управлении и отрицает права тех или иных земель на политическую обособленность.

Понятие самодержавия так прочно слилось с именем Ивана IV Васильевича, что даже такой крупный славист, как немецкий профессор Макс Фасмер, в своём «Этимологическом словаре русского языка», сообщая, что слово «самодержец» – это калька с греческого αύτοχράτωρ («автократор»), утверждает далее, что такой титул был принят Иваном Грозным «после завоевания Казани и Астрахани». Однако слово встречается уже в летописях киевского периода применительно к киевским великим князьям… А Иосиф Волоцкий в послании в Василию III Ивановичу в 1515 году обращался к нему: «Благородному и христолюбивому самодръжцу, царю и государю всея Русiи». В то же время Иван же IV принял титул лишь «царя и государя» – официально титул «самодержца всея Руси» был принят уже после Ивана.

Но даже первый шаг Ивана к самодержавию кое-кого раздражил. 21 июня 1547 года в Москве случился большой пожар – тогда чуть не погиб митрополит Макарий и сгорел царский дворец. Пожар на Москве – не бог весть какое событие, в народе и поговорка сложена: «От копеечной свечи Москва сгорела». Но тут пожар как-то очень уж совпал с бунтом посадских людей, а одной из причин бунта был слух, что пожар наколдовала бабка нового царя по матери – Анна Глинская, дочь сербского воеводы Стефана Якшича.

Сербку в Москве не любили, но возводить напраслину без некоего злого антиивановского умысла вряд ли стали бы. Собственно, позднее Иван прямо обвинял «изменников-бояр» в том, что они «убедили скудоумных людей, что будто наша бабка, княгиня Анна Глинская, со своими детьми и слугами вынимала человеческие сердца и колдовала и таким образом спалила Москву, и что будто мы знали об этом их замысле…»

Да, слухи распространяли противники Глинских, и толпа, растерзав Юрия Глинского, направилась к царю в село Воробьёво на Воробьёвы горы, требуя выдачи Анны. Многие из прибывших были схвачены и тут же казнены, однако ситуация складывалась критическая. Внутреннее положение страны из-за раздрая в «верхах» было тяжёлым, и у восстания городских низов, что бы его ни инициировало – суеверие или провокация ряда бояр, имелись объективные причины. Произвол бояр и чиновников, нужда, голод в неурожайный год, усиление гнёта – всё это и без пожара создавало накалённую атмосферу.

То время плохо документировано – даже если иметь в виду просто записи о событиях, а ведь и запись могла быть тенденциозной, а то и лживой… Например, в одной из русских летописей есть запись о том, что Дмитрий Донской якобы трусливо сбежал с поля Куликовской битвы и дожидался исхода в роще, имитировав ранение. Однако объясняется такая запись тем, что настоятель монастыря, где велась данная летопись, был нелоялен к Донскому.

Всё же представляются вполне исторически и психологически достоверными сведения о том, что перелом в ситуацию, сложившуюся летом 1547 года после московского пожара, внесла страстная обличительная речь против царя благовещенского протопопа Сильвестра, близкого к митрополиту Макарию. Грозя карами небесными, обвиняя Ивана в небрежении своими обязанностями, Сильвестр призывал Ивана заняться реальным управлением. Всё тогда соединилось для Ивана в одно – душевное потрясение, окончание переходного возраста, тяжёлое внутреннее и внешнее положение страны… И в молодом царе, судя по дальнейшему, действительно произошёл нравственный переворот: с 1547 года началось не только царствование, но и правление Ивана IV.

Рабочим инструментом стала так называемая Избранная рада – первое правительство Ивана, костяк которого составили думный дворянин Адашев, протопоп Сильвестр, митрополит Макарий, думный дьяк Висковатый и князь Курбский – тот самый, будущий беглец в Польшу и «невозвращенец»…

Судьбы светских членов Избранной рады оказались разными… Адашев играл видные государственные роли, но во время Ливонской войны умер в 1560 году в Юрьеве-Дерпте под домашним арестом… Сильвестр, к которому Иван по ряду причин, в том числе – объективных, позднее охладел, умер в 1566 году в Кирилло-Белозерском монастыре… Курбский – идеолог самовластного боярства, изменил и бежал в Польшу… Ивана Висковатого – человека незаурядного, его царственный тёзка называл «своим ближним и верным думцем», но кончил Висковатый плохо – обвинённый в причастности к заговору и измене, он был в 1570 году публично казнён.

Название «Избранная рада» не было, впрочем, самоназванием первого государственного кружка Ивана – этот термин, по происхождению польско-литовский, употребил в своих посланиях из Польши Курбский, и он закрепился позднее в обиходе историков. Историки любят давать фактам и событиям ёмкие и звучные определения – например, сами участники Столетней войны Англии и Франции не знали, что ведут войну с таким названием – его позднее дали тому периоду историки, и достаточно удачно. Другой пример – историческое прозвище Ивана IV – «Грозный». Ни он сам, ни его современники-подданные так Ивана, вроде бы, не называли. Однако прозвище – хотя и сужает суть натуры и фигуры Ивана IV – исторически корректно.

Но иногда название вырывает факт из контекста эпохи, как это получилось и в случае с исторически сложившимся названием кружка Грозного. Курбскому было и политически, и морально выгодно представить дело так, что вот, мол, была-де у царя Ивана сплочённая руководящая «команда» – Избранная рада, от неё-де и шли истинно государственные импульсы, да тиранический деспот Иван её казнил и разогнал.

А было-то ведь не так… Избранная рада, а точнее режим Избранной рады, не мог не быть поначалу эффективным – поскольку она образовалась как инструмент масштабных и назревших реформ и государственных действий. В то же время режим Избранной рады объективно не мог быть долговечным – поскольку в ней собрались отнюдь не единомышленники, и после того как наиболее насущные и бесспорные проблемы при содействии и участии «избранных» были решены, неизбежно должны были возникнуть разногласия и взаимные интриги. Так, увы, и произошло – к 1560 году Избранная рада свой потенциал исчерпала.

Ряд историков, например С. В. Бахрушин, рассматривал «раду» как «ближнюю думу» царя и видел в ней компромиссную группу, а И. И. Смирнов вообще считал понятие «рады» фикцией. Последняя оценка, конечно же, неверна. Молодой царь Иван просто не мог не собрать свою «команду», ибо в одиночку больших государственных дел никто и никогда не делал – это просто невозможно.

Другое дело, что редко какое окружение лидера не пытается добиться решающего влияния на лидера – синдром «серого кардинала» свойственен не только «серым кардиналам», но и вельможам, тем более таким самонадеянным, как Курбский и Адашев. Что же до Сильвестра, то он был однозначно натурой амбициозной – именно ему принадлежит расширенная редакция и дополнение Домостроя – знаменитого свода правил русской жизни. То есть поучать и наставлять Сильвестр любил… Иван всё более мужал не только физически, но и как высший менеджер, а им пытались управлять «ближние». В итоге коса нашла на камень, а если «камень» – царь, то любой «косе» придётся плохо, особенно если царь – грозен и крут.

И тут, говоря об идейной базе эпохи Ивана IV Васильевича, нельзя не коснуться и ещё одного – любопытного и представительного для понимания царя Ивана – момента… На молодого Ивана оказал влияние – и, возможно, намного более сильное, чем члены «рады» и «ближней думы» – некий «королевский дворянин», выходец из русских литовских земель, известный в истории как Иван Семёнович Пересветов. Сведения о его жизни скудны, и после того как в начале XIX века Карамзин впервые столкнулся с «челобитными» Пересветова, почти полтора века подвергалось сомнению само его существование как конкретного лица. Сочинения Пересветова считали то апокрифами – позднейшими подделками, то результатом творчества самого Грозного…

Уже в 50-е годы ХХ века молодой тогда советский историк А. А. Зимин после долгих изысканий издал две монографии о Пересветове – фигуре в нашей истории интереснейшей. Иван Пересветов много видел и странствовал, служил в Литве, но около 1539 года выехал в Россию и пытался привлечь внимание властей рядом чисто военных предложений. В 1549 году Пересветов, возлагая надежды на перемены при реально воцарившемся молодом царе Иване, передал ему ряд своих «челобитных» (говоря языком современным, меморандумов) и «Сказание о Махмете-салтане»…

В «Сказании» идеи сильного государя излагались в виде притчи; меморандумы-«челобитные» были более конкретны. Пересветов насмотрелся владетельного своекорыстия и чванства в Европе и резко выступал против бояр, называя их «ленивыми богатинами». Определение, надо заметить, ёмкое и точное на все времена… Кое-где праздные богатеи отращивали длиннейшие ногти в знак того, что им нет нужды работать руками, а на Руси бояре в высоких горлатных шапках носили шубы и кафтаны с длиннейшими рукавами – в знак того же. Простым русским людям – в отличие от знатных бояр, такие рукава не подходили, им и нормальные-то рукава то и дело приходилось засучивать. Бояре же могли жить и жили спустя рукава – в буквальном смысле этого слова.

Иметь «ленивые» и спесивые рукава было не с руки и служилому элементу – дворянству. Так что в целом публицистика Пересветова, выражая антибоярские дворянские взгляды, представляла собой продуманную программу государственных реформ. В «Сказании о Махмете-салтане» слабому «царю Константину» противопоставлялся «турецкий царь Махмет», в котором сразу угадывался Иван, ибо о Махмете было сказано: «Велможи царевы до возрасту царева богатели от нечистого своего собрания; на возрасте цареве и царь почал трезвитися от юности своея и почал приходити к великой мудрости воинской и к прирождению своему царьскому».

Вельможи «Константина» от этого взволновались, поняв, что им от такого царя будет «суетное житие»… Мехмет же заявил «философом своим мудрым»: «Видите ли, яко они, богати и лживы, осетели (опутали. – С.К.) царя вражбами и уловили его великим лукавством своим и козньми, дьявольскою прелестию, и мудрость его и счастие укротили…»

Уже не притчевому Мехмет-салтану, а историческому царю Ивану Пересветовым предлагалось:

– опираться не на бояр, а на служилых людей «воинников», выдвигая кадры не по знатности, а по заслугам, и награждая «воинников» землёй с крестьянами;

– «со всего государства все доходы себе в казну имати»;

– создать постоянное мощное регулярное войско «гораздных стрелцов с огненною стрелбою»;

– ввести правый суд и «никому ни в котором граде наместничества не давать «для того, чтобы не прельщались неправдою судити»;

– присоединить Казанское ханство…

Пересветов был однозначным, убеждённым сторонником самодержавия и писал: «Как конь под царём без узды, так царство без грозы», «Не мощно (нельзя. – С.К.) царю царства без грозы держати» и т.д.

Блестяще формулировал Пересветов и следующий государственный принцип: «В котором царстве люди порабощенны, и в том царстве люди не храбры и к бою против недруга не смелы: порабощенный бо человек срама не боится, а чести себе не добывает…»

Историки не сошлись в мнении о том – стала ли программная публицистика Пересветова основой реальной программы действий Ивана IV? Но сомневаться можно, пожалуй, в одном – дошли ли бумаги Пересветова до Грозного или нет? А поскольку в описи царского архива, составленной около 1562 года, сказано, что в 143-м ящике находится «чёрный список Ивашки Пересветова», то ясно, что Иван Грозный с идеями Ивана Пересветова знаком был, а значит, принял их к исполнению. Очень уж схожими оказались идеи Ивана Пересветова и действия Ивана IV Грозного.

Судьба самого Пересветова неясна и смутна. Не исключено, что ряд его новаторских идей вроде той, что «правда выше веры», привёл его в число жертв антиеретических процессов. И всё же интеллектуальный вклад Ивана Пересветова в дело реформ Ивана Грозного несомненен.

Менее известен другой пример, но он тоже полезен как информация к размышлению… В истории русской философской мысли осталось имя мыслителя и публициста Ермолая-Еразма Прегрешного (р. не позже 1510-х – ум. не ранее 1-й пол. 1560-х гг.). В конце 1540-х годов он был священником в Пскове, позднее – протопопом дворцового собора Спас на Бору в Москве.

Старший современник Ивана Грозного, Ермолай написал ряд ярких публицистических произведений, возможно, он был автором или обработчиком знаменитой «Повести о Петре и Февронии». Как и Пересветов, Ермолай ненавидел боярство посильнее царя Ивана и называл свои антибоярские сочинения «огненным оружием», предназначенным «пожигать смыслы» бояр. В то же время Ермолай был убеждённым «иосифлянином», сторонником сильной церкви и феодальных отношений – впрочем, рационализированных и социально оптимизированных.

Особенно выделяется его трактат 1549 года «Благохотящим царем правительница и землемерие» («руководство как править государством и измерять землю»), написанный для молодого царя Ивана. В трактате Ермолай-Еразм предлагал: 1) объединить многочисленные крестьянские повинности в единый натуральный оброк в размере трети продуктов земледельческого или промыслового труда крестьян; 2) провести землемерную реформу, укрупняя землемерную единицу до квадратной версты, при отсутствии собственной барской запашки; 3) перевести помещиков в города, чтобы устранить их от деревенского хозяйства и чтобы их было проще мобилизовать в случае надобности; 4) дворянам за службу давать только землю без дополнительного денежного вознаграждения, причём величина высшего надела не должна превышать низший более чем в 8 раз и т.д.

Основой общественной жизни Ермолай считал труд крестьян («ратаев»). Если учесть, что почти все исходные продукты, включая сырьё, в России поставлял крестьянский двор, то Ермолая можно считать основоположником трудовой теории стоимости. Напомню, что основоположник классической буржуазной политической экономии Уильям Петти (1623–1687) был убеждён, что стоимость создаётся трудом, но – только при добыче благородных металлов. Ермолай почти на век раньше смотрел на вопрос шире и вернее.

В первой половине 1550-х годов Ермолай выступил уже с краткими посланиями Грозному, где критиковал царя. Это предопределило опалу Ермолая-Еразма – в последний период жизни он углубился в чистую теологию, причём и его социально-экономические взгляды основывались на его религиозных воззрениях на мироздание. Тем не менее Ермолай, вне сомнения, был самобытным мыслителем, и имя Еразм он взял в монашестве, скорее всего, неспроста. Философ, писатель, богослов Эразм Роттердамский (1469–1536), выдающийся гуманист эпохи Возрождения, с 1509 года стал известен в Европе как автор философской сатиры «Похвала Глупости». Пародийно-ироничная «Похвала», выдержавшая при жизни автора 40 переизданий, была посвящена им своему другу Томасу Мору (1478–1535) – другому великому гуманисту, автору «знакового» труда «Утопия», с которого и начался «утопический социализм». Надо полагать, Ермолай был знаком с трудами Эразма, написанными на латыни, и, восхищаясь ими, принял его имя. Поступок, говорящий сам за себя. Возможно, русский Еразм был знаком и с «Утопией» Мора. А возможно, с ней был знаком и сам царь.

Грозный не был государем-демократом, но и ярко выраженным автократом его назвать вряд ли будет верным. Прислушаться к искреннему и умному мнению он умел, от кого бы оно ни исходило. Скорее всего поэтому к нему и обращались с публицистическими советами дворянин Пересветов, протопоп Еразм, добивался встреч с ним саксонец Шлитте…

Не всегда царь принимал рекомендацию к исполнению, но сам тот факт, что подданные не страшились давать царю публичные советы, вполне показателен. К тому же, даже не принятые, советы могли стать толчком к плодотворным раздумьям и к последующим решениям царя. Так что на одной Избранной раде свет клином в России молодого Ивана IV явно не сходился.

В любом случае, за первые тринадцать лет правления Ивана IV было сделано много нужного для развития России, как, впрочем, и за все тридцать семь лет его правления. Пожалуй, будет полезно сразу дать краткий сводный перечень основных событий государственной жизни Руси Ивана IV Васильевича Грозного за первые десять лет его правления с 1547 года – года венчания Ивана IV Васильевича на царство.

Итак, с 1547 по 1558 год было по-крупному сделано следующее:

– три похода на Казань и присоединение Казанского ханства к России;

– первый в русской истории созыв Земского собора в 1549 году;

– административные реформы с учреждением новых приказов;

– издание нового Судебника Ивана IV;

– военная реформа и учреждение стрелецкого войска;

– основание Макарьевской ярмарки на Волге;

– Стоглавый собор русской церкви;

– присоединение Чувашии и Башкирии;

– установление политических и торговых связей с Англией и набор там специалистов;

– московское строительство, в частности – строительство Покровского собора (храма Василия Блаженного);

– признание сибирским ханом вассальной зависимости от Москвы;

– поход на Астрахань и присоединение Астраханского ханства.

И это было только начало – государственная работа русского народа под руководством царя Ивана продолжалась до 1584 года.

В январе 1547 года Иван венчался на царство и в том же году женился на боярышне некняжеского рода Анастасии, дочери окольничего Романа Кошкина-Захарьина-Юрьева. Бояре-князья этот «неравный» брак восприняли как очередной вызов. Дед царя Ивана – Иван III, был женат на византийской принцессе Софье Палеолог, отец – Василий III, имел в жёнах знатную иностранную княжну, а Иван IV по мнению старого боярства женился на «робе». И теперь этот брак ставил древние княжеские роды в подчинённое положение незнатному роду новой царицы. Ситуация складывалась такой, что на ней придётся остановиться.

Юный Иван знал юную Анастасию с детства, поскольку дядя царской невесты состоял при великом княжиче в качестве опекуна. Невеста была выбрана из большого числа претенденток, свезённых со всей России, но ясно, что она заранее имела все преимущества. Тем не менее, если бы она не была хороша собой, Иван бы на ней свой выбор не остановил. Жену он любил, и когда Анастасия Романовна, не дожив до 30 лет, в 1560 году скончалась, Иван на её похоронах рыдал и «от великого стенания и жалости сердца» едва держался на ногах. Злые языки и злые перья уведомляли, что Иван был жене неверен, и это было наверняка так, но…

Но не всё здесь просто.

Источники не указывают на возможность неестественной кончины Анастасии, однако предполагать злой умысел основания есть. «Предобрая» Анастасия и сама была «милостива и беззлобива ко всем», и мужа «наставляла и приводила на всякия добродетели». В то же время старинные вельможи терпеть царицу не могли, а опытных отравителей в Москве было найти не сложнее, чем в Риме, Венеции или Флоренции.

Иван и Анастасия имели в браке шесть детей. Старшие девочки Анна и Мария умерли до года. Дмитрий, родившийся в 1552 году, погиб через полгода после рождения якобы «от нелепой случайности». Родители возили его на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь. Когда царский струг возвратился, то под спускавшейся с Дмитрием на берег нянькой, которую по церемониалу должны были поддерживать под руки два боярина, вдруг перевернулась сходня. Все оказались в воде, и царевич утонул. Если учесть, что «нелепая случайность» с наследником престола была на руку очень многим влиятельным лицам, то возникает вопрос – так ли уж бережно поддерживали бояре под руки няньку с царевичем на руках?

Второй царевич – Иван Иванович, родился 28 марта 1554 года, и его сберегли. Через два года родилась дочь Евдокия, умершая на третьем году, а 31 мая 1557 года родился болезненный Фёдор Иоаннович – последний царь из династии Рюриковичей. Утверждают, что здоровье царицы к тому времени было подорвано частыми родами, и сын-де родился слабоумным. Но роды по тем временам были не такими уж частыми – за десять лет шесть родов, а тогда рожали и из года в год. От рождения Анастасия не могла не быть здоровой – на хилых цари не женятся. Зато хилой её могли сделать, медленно отравляя. Вот тогда, надо полагать, и начались измены Ивана. Если они, конечно, начались.

Впрочем, вернёмся в первые годы реального правления Ивана IV Васильевича… К февралю 1549 года был подготовлен первый Земский собор – государственный орган, дотоле на Руси не существовавший. По сути, здесь можно говорить о переосмыслении идеи русского веча, поскольку Собор был органом во многом выборным и решал важнейшие вопросы не формально, а в обсуждении и размышлении. Это был совет царя с обществом. Впрочем, не исключено, что использовался и прецедент французских Генеральных Штатов, впервые созванных в 1302 году.

Уже создание Иваном нового сословно-представительного института – Земского собора, опровергает оценку его правления как тиранического. Тиранам советы не нужны. Иван же счёл необходимым для себя созвать и второй Земский собор – уже после введения опричнины, в 1566 году. Причём на этом втором Соборе в число его членов вошли не только бояре, дворяне, приказные и церковные иерархи, но и торгово-промышленные верхи.

Первый Земский собор 1549 года (эта датировка, впрочем, приблизительна) был точно назван «Собором примирения». На нём Иван в откровенной речи обрисовал мрачную картину внутреннего и внешнего положения России, обвинял бояр, каялся сам, просил сословия примириться и обещал быть впредь судьёй и защитой для народа.

Одним из важных результатов первого Собора стал вывод «детей боярских» – мелких феодалов, из-под юрисдикции их былых «кормленщиков» – крупной земельной знати. Теперь дворяне становились слугами государевыми, а не боярскими. Были намечены также пути государственной и судебной реформы, и в 1550 году Земским собором был принят Судебник Ивана IV. Этот Судебник вслед за Судебником 1497 года Ивана III стал выдающимся шагом на пути к централизации и укреплению Русского государства. Он ликвидировал судебные привилегии бывших удельных князей и усилил роль центральных судебных органов.

Была проведена реформа местного самоуправления: отменена система «кормлений» и введена система выборных земских властей. С 1555 года тяглые посадские люди и черносошные крестьяне стали выбирать земских старост («излюбленный голова»); отдельно избирались земские старосты в городах. В статье об Иване Грозном, помещённой в первом издании Большой Советской Энциклопедии, говорилось:

«Все тяжбы населения с кормленщиками были прекращены. Новый порядок местного самоуправления заменял прежнюю раздробленную феодальную администрацию централизованным аппаратом, подчинённым центральной власти. Средства, ранее распылявшиеся или оседавшие в карманах бояр-кормленщиков, теперь сосредоточивались в руках ответственных чиновников и притекали в Москву, обогащая царскую казну».

Была проведена и губная реформа, по которой все уголовные дела изымались из суда наместников с передачей в местные губные избы. Начало реформы относится к 1539 году, но завершило реформу правительство уже реально правящего Ивана IV. В результате губная изба – канцелярия губного старосты, где сосредоточивалось всё начальство (губной староста, его заместитель – губной целовальник, и губной дьяк-делопроизводитель), стала центром уездного управления. Все «губные» чины были выборными и подчинялись лишь Разбойному приказу. В 1555–1556 годах была составлена первая Уставная книга Разбойного приказа.

Губные старосты избирались из числа местных детей боярских и дворян, которые должны были «…ведать в городах разбойные, и убийственные, и татные дела… по наказам из Разбойного приказа». Указывалось, что «…в губных старостах у таких дел в городах быть дворянам добрым и зажиточным, которые за старость или за раны от службы отставлены… и которые грамоте разумеют».

Развитие и совершенствование системы государственного управления стало предметом постоянного внимания и забот царя Ивана – при нём было образовано много новых ведомств-приказов и расширены старые: Приказ Большого дворца, Большой Приход, Стрелецкий, Пушкарский, Холопий, Посольский приказы и т.д. Существенным нововведением стало образование Челобитного приказа во главе с А. Ф. Адашевым. Отрицать роль Избранной рады в проведении реформ было бы глупо, но ещё глупее относить – как это порой делается – на счёт «рады» все заслуги в проведении реформ, отводя Ивану IV роль статиста. С момента реального занятия трона – после венчания на царство в 1547 году, царь Иван все нити управления держал в руках всё более прочно.

Главное же – в 1550 году началась военная реформа. Из «нетяглых» людей были сформированы первые шесть полков регулярного войска – стрельцов. Вначале их было 3000 человек, к концу царствования Ивана IV – уже 12 000 человек… Большое значение Иван придавал артиллерии, численность крупных орудий в его войске поднялась до 200 (называется суммарная цифра всех орудий в 2000), причём Иван впервые образовал и полковую артиллерию пехотных полков. На Западе последнее новшество было введено существенно позднее.

При Иване же в русской артиллерии были введены первые стандарты калибров пушек. В эпоху Ивана Грозного начиналась деятельность выдающегося пушечного мастера Андрея Чохова, отлившего не менее 20 тяжёлых орудий, в том числе: «Лисица» (1575), «Волк» (1576), «Инрог» (т.е. единорог, 1577) и т.д.

Уже после смерти Грозного – в 1586 году, Чохов отлил Царь-пушку. Причём это было не декоративное произведение – как позднее было установлено, по крайней мере один раз из Царь-пушки, которая была на самом деле не пушкой, а бомбардой, стреляли.

Указом 1550 года устанавливался новый порядок назначения на командные должности, и предпочтение отдавалось способностям и личным заслугам, а не знатности. Местничество (то есть выяснение, кто родовитее и выше «местом») не было отменено тогда окончательно, однако позволялось лишь на уровне воевод. Это меняло весь психологический фон командной деятельности, где раньше боярское местничество нередко вело к поражениям просто потому, что команды не исполнялись.

В том же 1550 году на крутом берегу Свияги напротив Казани была поставлена русская крепость Свияжск. Казанский хан тут же вернул в Россию 60 000 (!) русских полоняников…

В феврале 1551 года митрополит Макарий созвал отдельный церковный собор, получивший название «Стоглавого»… Он был назван так потому, что его решениями в ста главах были оформлены ответы на сто вопросов, сформулированных при личном участии царя.

Значение «Стоглава» оказалось неоднозначным. Так, из намечавшегося правительством ограничения церковного землевладения ничего не вышло, победу одержали не «нестяжатели», а «иосифляне», которых поддерживал Макарий. Но тот же «Стоглав» запретил монастырям основывать новые слободы в городах и пошёл на ряд других уступок светской власти. Для формирующейся эпохи царя Ивана это была вполне логичная линия, которую Иван проводил настолько последовательно, насколько это ему позволяли конкретные внешне– и внутриполитические обстоятельства.

Глава 4

Волга становится русской рекой до Каспия…

Уже в первые годы реального правления Ивана продолжились успешные новые расширения пределов России – мирные и немирные. Летом 1551 года в состав России добровольно вошли земли чувашей (самоназвание чаваш) – одного из самобытных российских народов, сплавленных в нацию веками соседства и взаимосвязей волжских болгар, хазар, угро-финнов, русских. Присоединение Чувашии к России освободило её от власти Казанского ханства, где чувашским ясачным крестьянам приходилось платить до 13 видов податей. В конце 1546 года чуваши и горные марийцы восстали против хана и в мае – июне 1551 года приняли русское подданство, а через год деятельно помогали русским войскам в овладении Казанью. В 1555 году на чувашских землях был поставлен город-крепость Чебоксары, затем – Алатырь, Цивильск… Были проложены Кубнинская, Тетюшская, Карлинская и Алатырская (1578) засечные черты, защищавшие край от кочевников.

Марийцы – мари (в старой России их называли черемисами), чей язык относится к финской группе уральской семьи языков, были потомками ещё палеолитических племён и делились на три группы: горные мари, луговые мари и восточные. Горные жили преимущественно на правом берегу Волги, луговые – на левом, а восточные – ближе к Уралу. Жизнь в течение тысячелетий на скрещении путей и интересов крупных народов была для мари непростой, однако они смогли сохранить свою самобытность. Впрочем, со временем пришлось выбирать между Казанским ханством и Московским государством. В 1551 году к Москве присоединились горные мари, в 1552 году – луговые. И хотя часть марийских и татарских князьков, объединившись, вела борьбу с Москвой ещё двадцать лет, мари вошли в жизнь России прочно. Уже при Иване Грозном, в 1583 году, на месте селения со «знаковым» названием Чикмехола («пограничный город») был поставлен Козьмодемьянский острог (Козьмодемьянск)… В 1584 году на реке Кокшайке (Малая Кокшага) был основан Царев город на Кокшайке (позднее: Царевококшайск, с 1919 года Краснококшайск, с 1927 года Йошкар-Ола – «Красный город»)…

Вошёл в состав России Ивана Грозного и лесной финно-угорский народ мордва, по сей день делящийся на две этнические группы – мокша и эрзя. Коренные жители северо-западной части Приволжской возвышенности, мордвины издавна испытывали влияние русских славян, но также и волжских булгар. В начале XIII века мокшанский владыка Пуреш был союзником владимиро-суздальского князя Юрия Всеволодовича, а эрзянский владыка Пургас входил в союз с Волжской Булгарией. Впрочем, как мокша, так и эрзя постепенно врастали во Владимиро-Суздальское княжество, и лишь нашествие монголов прервало этот процесс, но не оборвало связи мордвы и русских. Мордвины вместе с русскими участвовали в сражении на реке Воже в 1378 году и в Куликовской битве 1380 года, в восстании рязанцев против Мустафы в 1444 году, а с падением Казанского ханства мордовский народ в 1552 году добровольно вошёл в состав России.

Поход Ивана IV Грозного на Казань в 1552 году закончился её взятием и присоединением Казанского ханства. Но это был, скорее, не захват, а своего рода уния при постепенной интеграции Казани в жизнь России. С 1552 года вместе с землями бывшего Казанского ханства к России были присоединены и земли вотяков – удмуртов, происходящих от древних финно-угорских племён железного века. После падения Казани удмурты изъявили желание войти в состав Русского государства, и к 1557 году произошло окончательное присоединение удмуртских земель к России.

Основная часть чувашей, удмуртов, марийцев и мордвинов достаточно быстро восприняла православие, хотя сохранялись, особенно у мордвы и луговых марийцев, дохристианские культы или смешение язычества с элементами православия.

В 1556 году русскими войсками была взята Астрахань и присоединено Астраханское ханство. В своё время ханство отложилось от Золотой Орды и окончательно обособилось около 1469–1460 годов. На юге его границы выходили на Терек, на западе – к Кубани и Дону. Заселённость была слабой, но в самой Астрахани шла оживлённая транзитная торговля «бумажными» тканями и шёлком с Востока, мехами и кожами из Казани и русских земель, рабами из Крыма, Казани и Ногайской орды.

На астраханских ханов сильно давили ногайцы, а особенно – Крым, и ханы Астрахани стали сближаться с Россией, в 1533 году был заключён союзный договор. Однако позднее хан Ямгурчей склонился опять к Крыму. Иван Грозный начал готовиться к походу на Астрахань. Любопытно при этом, что в качестве прикрытия цели похода Иваном была выдвинута версия, что он собирается искать свою отчину – древнюю Тмутаракань, отданную в своё время в удел киевским великим князем Владимиром Святославичем сыну Мстиславу Владимировичу Храброму.

В 1554 году к Астрахани двинулось 30-тысячное войско во главе с воеводой князем Ю. И. Шемякиным-Пронским, к которому в пути присоединился воевода князь А. Вяземский с вяземскими служилыми людьми. Кампания была успешной – Ямгурчей бежал в Азов, 7 июля русские полки добили астраханскую рать, освободив множество русских невольников. В Астрахани сел ханом – в качестве «подручника» Москвы – Дервиш-Али с обязательством платить ежегодно 40 тысяч алтын деньгами и поставлять 3 тысячи осетров, белуг и другой ценной рыбы. Увы, и Дервиш-Али смотрел в сторону Крыма и крымского хана Девлет-Гирея. Тогда в поход двинулись стрельцы под командой голов Черемисинова и Тетерина, казаки атамана Колупаева и из Вятки (Хлынова) – отряд головы Писемского. Однако основной удар Дервиш-Али нанёс атаман Ляпун Филимонов. Хан бежал в Азов, Астрахань окончательно покорилась Москве.

А к 1557 году в состав России вошла бо́льшая часть башкир, экономически и политически давно тяготевших к Москве. Башкирские племена (самоназвание башкорт) жили в Приуралье и на Южном Урале, кочевали в Прикаспийских степях между Волгой и Яиком (Уралом). До нашествия монголов они входили в состав Волжской Булгарии, а затем испытали сильное влияние Золотой Орды. Верующие башкиры – мусульмане-сунниты. Башкирия была включена в удел Шейбана, брата Батыя, а после падения Золотой Орды находилась в составе Ногайской орды, а затем – Казанского ханства. Когда Казань в 1552 году пала, к России была присоединена и Башкирия… В 1574 году на месте ногайского укрепления Туратау («крепостная гора») возникла русская крепость Туратав – нынешняя башкирская столица Уфа.

Иными словами, именно Иван IV Грозный сделал Волгу чисто русской рекой и раз навсегда ликвидировал угрозу безопасности России с востока. В эпоху Ивана IV в 88 километрах ниже Нижнего Новгорода стала собираться ежегодная Макарьевская ярмарка, куда начали съезжаться купцы из Средней Азии, Закавказья, Персии, Индии…

Принципиальное различие между монголо-татарской и русской цивилизационной линией сказалось в том, что татары, как и ранее их предшественники монголы, брали города для того, чтобы разграбить и сжечь, а Иван IV брал Казань и Астрахань для того, чтобы вовлечь новых подданных в сферу общего русского дела – развития территорий, слагающих Русское государство. Через десять лет поволжская татарская конница примет участие в русской Ливонской войне с Западом.

Поволжские народы в сложнейших исторических условиях, при многовековом внешнем давлении и влиянии, не утратили национального самосознания, языка, внутренней общности, однако не сложили собственной государственности, да и не могли сложить её, находясь между Ордой и Москвой. Но поволжские народы приняли зато участие в складывании, укреплении и развитии большой российской государственности. В конце концов какова задача национальной государственности по отношению к историческим интересам того или иного народа? Она должна прежде всего обеспечить историческое существование народа, позволить ему не затеряться, не раствориться бесследно в потоке мировой истории. А эта задача успешно решалась поволжскими народами только при их вхождении в общероссийский исторический процесс в рамках формирования единого российского государства.

После волжских успехов Ивана IV хан Сибирского ханства Едигей признал себя данником Москвы (в 1571 году хан Кучум перестал выплачивать дань, что стало одной из причин похода в Сибирь Ермака). В 1560-е годы вассальную зависимость от Руси признали черкесские и кабардинские князья.

По случаю присоединения Казани Иван IV в 1555 году начал строительство восьмиглавого Покровского собора на Красной площади, ставшего более известным как собор Василия Блаженного… Василий Блаженный – признанный шедевр архитектуры, но при всём величии замысла его строителей не стоит забывать и о заказчике… Место для храма, его композиционное решение и архитектура никак не могли быть выбраны без участия Ивана IV, и в облике храма Покрова проявился не только гений русского зодчего Постника, но и вкус царя, и дух времени. И какова идея! Многоцветье, многообразие Русской земли, но при этом – соединённое и объединённое в одно гармоничное целое…

В будущем в походах Ермака было присоединено ещё и Сибирское ханство, после чего начнут говорить о «завоевании трёх царств» – Казанского, Астраханского и Сибирского. Однако цивилизационный смысл «завоевания» Россией её Востока был прямо противоположен смыслу былого завоевания Востоком России. Русские походы Бату и Тохтамыша несли Руси смерть, разъединение, запустение и регресс, а казанский, астраханский и сибирский походы Руси несли народам – как русскому, так и «завоёванным», возможность новой общей жизни, развития и прогресса.

В 1564 году по инициативе Ивана и при содействии митрополита Макария первопечатник Иван Фёдоров совместно с Петром Мстиславцем выпустил в Москве первую русскую печатную книгу Апостол. Невежды, подстрекаемые реакционерами из духовенства, сожгли типографию, и тогда царь взял печатное дело под своё покровительство и устроил «печатню» у себя в Александровой слободе. Пожалуй, в этом, на первый взгляд, частном, факте проявился коренной факт возрастающего интеллектуального одичания русского общества в его народной толще. Домонгольская Киевско-Новгородская Русь была обществом если не поголовной, то массовой грамотности. Грамоту разумели даже смерды. Теперь же даже в русской столице носители нового знания подвергались избиению толпой. Так что во всё ещё не избытой цивилизационной (прежде всего – технологической) отсталости Руси от Запада были виновны не только реакционные верхи, но и массы ванек-манек.

Однако общая государственная линия просвещению чужда не была, что ясно не только из организации царём типографии в Александровой слободе, но и из того, что глава 26-я решений Стоглавого собора постановляла устроить школы «в Москве и по всем градом (городам. – С.К.)», а после собора митрополит Макарий в своих наказах предлагал «установить книжные училища… во городе, и на посаде, и по волостям, и по погостам». Училища, правда, должны были готовить не техников, а священников. Но по тем временам и это было прогрессивным делом – из грамотного всегда проще сделать полезного для государства человека, чем из неграмотного.

Собственно, Апостол увидел свет после смерти митрополита Макария – он скончался в 1563 году. С 1566 года митрополичью кафедру занял энергичный Филипп, происходивший из боярской семьи Колычевых. Иван рано понял, что церковники должны быть отстранены от управления государством. Позднее он писал (в переводе на современный язык): «Нет примеров, чтобы не разорилось царство, управляемое попами». Поэтому царь не был склонен ставить во главе русской церкви кого-то из «иосифлян» с их поползновениями на верховенство в обществе. Филипп Колычев был близок к «нестяжателям», и Грозный надеялся, что новый митрополит – ранее соловецкий игумен, не будет вмешиваться в государственные дела.

Вышло, однако, иначе.

С конца 1550-х годов в государственную и общественную жизнь Московского государства вошла особая внешняя война – война, которую Россия повела вначале с Ливонским орденом, а фактически – со всем Западом, за право свободной балтийской торговли, чему препятствовали на северо-западе орденская с 1347 года Нарва, а на западе – орденские земли с закрытыми для русских Ревелем и Ригой. Уже в ходе войны – с 2 февраля 1565 года, Иваном был учреждён особый режим опричнины, разделивший государство на две части: «земщину» и царский удел – «опричнину», каждая часть – со своими порядками, аппаратом управления и даже войском. Опричный режим сохранялся до 1572 года и будет предметом отдельного нашего внимания.

Митрополит Филипп Колычев сразу же выступил против опричнины. Причём упрямый и резкий, с боярским гонором, Колычев грозил отказом от кафедры, если царь не откажется от опричнины. В статье А. М. Сахарова, А. А. Зимина и В. И. Корецкого, опубликованной в коллективной монографии 1989 года ««Русское православие: вехи истории», справедливо отмечалось, что «вводя в стране опричные порядки, правительство Ивана IV ставило перед собой задачу искоренения «боярской крамолы»», и что по существу «дело шло о борьбе с последними уделами и другими остатками феодальной раздробленности». Далее же было сказано следующее:

«Главное, что побудило митрополита столь настойчиво противоборствовать опричнине, – это сопротивление руководства церкви централизаторской политике Ивана IV, посягнувшего на церковные богатства и привилегии…

Опричнина отталкивала своенравного Филиппа не только как главу русской церкви, но и как одного из тех Колычевых, которые уже давно были известны своими удельными и децентрализаторскими симпатиями».

Кончилось тем, что Иван 4 ноября 1568 года импровизировал заседание земского собора, где Филиппа лишили сана. Вскоре тот был сослан в Тверской монастырь, а в декабре 1569 года – как сообщают источники, задушен одним из крупных деятелей опричнины Малютой Скуратовым. Затем последовал почти полный «перебор» церковных иерархов. В цитированной выше статье при этом признавалось, что «дело Филиппа нельзя сводить к конфликту между ним и Иваном IV». Авторы поясняли:

«Это была борьба сначала великокняжеской, а потом царской власти за включение церкви в государственный аппарат. Неизбежность и закономерность этой борьбы определялась тем, что русская церковь в XVI веке представляла собой один из наиболее ярких рудиментов феодальной раздробленности, без трансформации которого не могло быть и речи о полном государственном единстве».

Сказано и с пониманием сути проблемы, и – в точку! Причём ясно, что в летописях, ведение которых относилось к задачам церкви, царя Ивана после репрессий против церковников изображали вряд ли объективно.

Что же до Ливонской войны, то она – с тем или иным составом враждебных России сил, сопровождала всё остальное царствование Ивана Грозного, вплоть до его смерти.

Ивану Грозному – как и его предшественникам, и его преемникам – пришлось много воевать… Воевать в основном на западе и на юге. Уже отец Грозного – Василий III, в 1521 году начал сооружение Большой засечной черты к югу от Москвы, которая проходила от Рязани до Тулы. В царствование Ивана засека была в основном завершена, однако южная «крымская» угроза ещё проявилась в 1570-е годы – в ходе западной Ливонской войны. Проявилась самым значащим и трагическим образом – сожжением Москвы крымским ханом Девлет-Гиреем в 1571 году. Этот момент в эпохе царя Ивана будет освещён в своём месте.

Ливонская война – на ней мы тоже остановимся отдельно, стала одним из великих деяний эпохи Ивана Грозного, несмотря на неровный её ход и те негативные проблемы, которые она породила. Эта война началась в 1558 году – на фоне впечатляющих успехов Руси, и закончилась, по сути, лишь в 1721 году Ништадтским миром, завершившим Северную войну уже Петра Великого. Итого русская война с Западом за Балтику длилась более чем на полвека дольше, чем Столетняя война Англии и Франции!

Причём, не учитывая «ливонского» и шведского аспекта эпохи Ивана Грозного, вряд ли можно понять и то, что Руслан Скрынников назвал «трагедией Новгорода», то есть поход Ивана IV на Новгород и Псков в декабре 1569 – феврале 1570 года и погромы, ставшие завершением этого похода.

Описывая царствование Ивана IV Васильевича, прозванного Грозным, сложно придерживаться строго хронологического порядка изложения, настолько переплетаются во времени Ивана то возникающие, то исчезающие одни и те же факторы, а также различные факторы. Переплетаются историческая истина и ложь об эпохе Ивана и об Иване – ложь, как созданная в реальном масштабе времени, так и много позднее. Различны оценки, ибо различны побуждения и позиции оценивающих, но и при однозначности позиции сложно (если не невозможно) выстроить повествование стройно – то и дело приходится отвлекаться.

Вот и о политике и действиях Ивана Грозного в отношении Новгорода приходится говорить, освещая не столько факты, сколько системную и историческую суть ситуации. Кратко же можно сообщить, что в декабре 1569 года, на четвёртом году введения особого порядка управления государством – опричнины, царь Иван IV начал поход на Новгород и Псков, завершившийся в феврале 1570 года. Занятие Новгорода сопровождалось при этом достаточно массовыми репрессиями, в новгородских походах Москвы, впрочем, традиционными.

Глава 5

Новгородский «гвоздь» в московском «сапоге»

На Руси после нашествия Батыя остались нетронутыми, по сути, лишь Новгород и Псков. При этом Псков, хотя и был, как и Новгород, городом-республикой, практически всегда держался Москвы. Новгород же быстро стал «гвоздём» в московском «сапоге» уже для Ивана III Великого, который Новгород не раз воевал. Ко времени Ивана IV всё лишь усугубилось.

В Новгороде испокон веку правило вече, однако на руководящие посты вече всегда избирало бояр, при этом в борьбе за посадничество участвовало до 1207 года три боярские группировки, представляющие три городских «конца» – Неревский, Людинский и Прусский… В 1207 году борьба группировок привела к полному разгрому людинского боярства, что в миниатюре – в пределах одного города-республики, напоминало княжеские усобицы в пределах всей Русской земли. При этом новгородские бояре, как и удельные князья, были традиционно склонны к сепаратизму, и у этой тенденции были очевидные материальные предпосылки – Новгород был городом торговым и тяготел, говоря языком современным, к некоему космополитизму. Новгородцы хотя и ощущали себя русскими, в то же время не очень стремились к политическому единению с остальными русскими землями.

Стремление к «самости» проявлялось и в том, что Новгород претендовал на самостоятельность и отдельность также в церковных делах. К 1156 году относится первое избрание архиепископа в Новгороде… А к 1190-м годам относятся первые торговые договоры Новгорода с немецкими ганзейскими городами. Для дальнейшего становится характерным, впрочем, не только сотрудничество, но и соперничество между немецкой Европой и Русью – как за контроль над торговыми путями, так и непосредственно за обладание Севером. Противостояние немецко-скандинавской угрозе оказывалось актуальной задачей Новгородской земли на очень протяжённое время, но всё чаще новгородские «верхи» искали союза с Литвой и Польшей, а это уже отдавало прямой изменой и русскому делу, и русскому народу.

Решить эту проблему в числе других тоже было задачей царя Ивана. А решать её можно было лишь силой – в этом убеждала вся предыдущая постмонгольская история отношений Новгорода и Москвы.

«Новгородское дело» Ивана IV Грозного, как и вообще всю его репрессивную политику, нельзя оценивать в «общечеловеческих» категориях «добра и зла», выводя эту сторону эпохи Грозного в некую историческую вневременность и отрывая нравы той эпохи на Руси от мировых нравов. Жестокость была тогда нормой, причём не только на Востоке, но и в просвещённой Европе. Скажем, колесование – мучительнейший вид казни, применявшийся и Грозным, был в ходу ещё в Древнем Риме, затем – в Германии для убийц, «действовавших из засад», и во Франции для разбойников с большой дороги. Грозный лишь заимствовал колесование, как и другие пытки, из европейского арсенала казней.

Не лучшее заимствование, но…

В ночь с 23 на 24 августа 1572 года под праздник святого Варфоломея в Париже вероломно и без объективных к тому оснований французским королём Карлом IX, его матерью Екатериной Медичи и домом Гизов было организовано массовое избиение французских гугенотов. За одну ночь только в Париже было убито 3000 человек, среди них – множество знатных дворян-гугенотов, съехавшихся на свадьбу сестры короля католички Маргариты с гугенотом Генрихом Наваррским. Всего во Франции тогда было уничтожено до 30 000 человек. Причём никто из них не представлял для будущности Франции никакой угрозы, никто не был проводником интересов внешних сил и не замышлял заговора против короля.

Погром Новгорода на рубеже 1569–1570 годов и Варфоломеевскую ночь разделяет, по сути, год с небольшим. Однако даже в России этой ночью никто Европе не пеняет, зато о русском «кровавом деспоте» Грозном только ленивый не разглагольствует – как в Европе, так, увы, и на Руси. Но так ли всё было на Руси кроваво? И так ли уж безосновательны были репрессии Грозного?

Цифры репрессий Ивана IV Грозного представляют собой, чаще всего, злостную и намеренную ложь с целью дискредитации Ивана и вообще русской истории. Джером Горсей, находившийся в России с 1573 года как агент английской «Московской компании», учреждённой в 1555 году для ведения торговли с Россией, в своих мемуарах заявлял, что царь погубил в Новгороде 700 000 (семьсот тысяч!) человек… Если мы даже имеем дело с опиской, увеличивающей цифру на лишний ноль, то всё равно получается 70 000…

Псковский летописец называет цифру в 60 тысяч человек. Андрей Курбский утверждает, что в Новгороде за один только день перебили 15 000 человек. Итальянский дипломат Джерио записал слух об избиении 18 000 человек. Русский историк конца XIX века А. Г. Ильинский на основании записей Новгородской (угу!) летописи пишет о 40 000 человек, погибших в погроме, а советский историк А. А. Зимин с ним согласен. Эта антиисторическая «цифровая» паранойя до боли напоминает «парад» измышленных «цифр» «сталинских репрессий» и «демографических преступлений коммунизма», исчисляемых западными и доморощенными либералами в десятки, а то и сотни миллионов «жертв».

Однако тот же Руслан Скрынников указывает на подлинную причину массовой гибели людей в русских городах, включая Новгород, в начале 1570-х годов – голод вследствие очередного недорода и эпидемии. Пожалуй, эпидемии, включая чуму, были особо значащими как раз для Новгорода – города, активно торгующего с Европой, где чума стала тогда элементом бытия.

Скрынников прямо отмечает, что «ущерб, нанесённый Новгороду голодом и чумой в 1570–1571 годах, далеко превосходил последствия опричного разгрома. Об этом свидетельствуют многочисленные описания, дозоры и обыски новгородских погостов и деревень». Русский историк А. М. Гневушев в начале ХХ века на основании писцовых книг 1581–1584 годов также пришёл к выводу, что «год опричного разгрома не выделяется среди других кризисных лет в истории Новгорода».

Показательный пример… Немецкие наёмники Иоганн Таубе и Элерт Краузе (Крузе) – авторы памфлета против Грозного и участники опричного похода на Тверь, в одном случае указывают число избитых в Твери в 90 000 человек, а в другом случае пишут о том, что 27 тысяч тверичей умерли от голода, а опричниками было перебито 9 тысяч… Сообщая об этом, отнюдь не проивановски настроенный Р. Скрынников замечает, что приведенные цифры «во много раз превышают численность населения Твери XVI века».

Позднее Таубе и Краузе в ходе Ливонской войны предложили польскому королю Сигизмунду II Августу обманом захватить Юрьев (Дерпт), где основная часть жителей была нерусской, а кроме русского гарнизона стоял наёмный немецкий отряд полковника Розена. Сигизмунд согласился. В воскресный день Розен напал на русских, освободил из городской тюрьмы пленников и вооружил их. Однако план провалился. Горожане Розена не поддержали, запершись в домах, а русские дети боярские и стрельцы выгнали ландскнехтов Розена из Юрьева. Таубе и Краузе бежали к Сигизмунду, который принял их ласково.

Немецкий померанский дворянин Альберт Шлихтинг служил в войсках Ивана IV, но в 1570 году – во время Ливонской войны – бежал в Литву и там издал «Новости из Московии, сообщённые дворянином А. Ш. о жизни и тирании государя Ивана». Возможно, Шлихтинг ограничился инициалами в заглавии, рассчитывая опять вернуться в Москву для поживы. «Сведения» же он явно измышлял в угоду литовской антирусской пропаганде. Кроме обычного описания «ужасов» Шлихтинг сообщал, что опричники-де разграбили в Новгороде «двадцатилетние» (!!) запасы товаров, «предназначенные для вывоза в Европу»…

Генрих фон Штаден – немецкий авантюрист, стал активным участником опричнины исключительно в видах грабежа, в чём и преуспел. Выступив в поход на Новгород с одной лошадью и двумя слугами, он набрал шайку бродяг, совершил собственный рейд и вернулся в Москву с 49 лошадьми при 22 санях с награбленным добром. Современный либеральный «историк» Ирина Карацуба, оперируя цифрой «избитых» в 40 000 человек, приводит похвальбу Штадена и резюмирует: «Чтобы оценить по достоинству это известие, надо принять в расчёт, что опричное войско, двинувшееся в декабре из Москвы на север, насчитывало 15 тысяч всадников, а Штаден не занимал в этом войске никаких руководящих постов». Намёк очевиден: если уж на долю Штадена пришлось 49 лошадей, то…

Умножение реальных, надо полагать, 49 коней Штадена на 15 000 «всадников» даёт 735 000 якобы уведённых из Новгорода коней. Цифра несуразная до очевидности, но Ирину Карацубу это не смущает, как не смущает её и некритическая ссылка на писания Штадена. Тот, убыв из Москвы в 1576 году, тут же стал – в качестве «эксперта по русским делам» – разрабатывать планы интервенции в «Московию» для германского императора Рудольфа II и шведского короля Юхана III… А в дополнение опубликовал записки «Страна и правление московитов», полные тех «сведений», которые оправдывали бы агрессию Запада против России. Как видим, у доктора Геббельса отыскиваются очень давние предшественники по фабрикации «чудовищной лжи».

Впрочем, мы имеем немецкое же свидетельство об обратном… Узнав от немецких посланников о подробностях Варфоломеевской ночи, Иван прослезился, ужаснувшись, что на сотворённой Богом земле существуют подобные чудовища. Не думаю, что это было проявлением лицемерия.

Но какими же были реальные масштабы террора Ивана Грозного?

В 1582 году, когда Ивану оставалось жить менее двух лет, он велел составить «Синодик» – список всех опальных, пострадавших за все время его царствования. Список состоял в основном из конкретных имён, например: «Матфея Бухарин с сыном… Романа Назариева сына Дубровского…», и т.д., но попадаются и безымянные записи типа: «А земских в селе в Братошине псарей 20 человек». Наиболее массовой безымянной записью Синодик фактически открывается: «По Малютине скаске (то есть, по отчёту соратника Ивана – Малюты Скуратова. – С.К.) новгородцев отделал тысящу четыреста девяносто человек, ис пищали отделано 15 человек»…

Чтобы оценить достоверность «Синодика» как исторического источника, надо проникнуться психологией человека того времени. Не внести кого-то в сводный список жертв правления царя было для составляющих этот список намного опаснее, чем внести всех до единого. Упущение могло рассматриваться как желание навредить душе государя. Ведь ей предстояло за гробом ответить за все прегрешения перед Господом, у которого все учёты велись абсолютно точно. Поэтому подсчёт жертв репрессий вёлся, надо полагать, тщательно и ревностно, ибо за всех убиенных надо было молиться, чтобы отмолить у Бога все грехи государя. Вот почему прав Руслан Скрынников, когда он рассматривает Синодик как наиболее надёжный источник для определения масштабов репрессий и оценивает их на уровне в 4000 человек – за много лет. Причём и эта цифра, скорее всего, завышена. Думать так позволяет включение в Синодик как конкретных имён, так и безличных цифр. И если при составлении Синодика его составители опасались кого-то пропустить, то в той же «скаске» Малюты Скуратова цифра в 1490 человек могла быть «липовой» – в отчётах все любят прибавить лишку.

В своей монографии «В канун грозных потрясений» А. А. Зимин сообщает: «В 1582/83 г. после большой подготовительной работы разосланы были по монастырям пространные списки синодиков, содержащие поминовение 3300 (2060 безымянно) человек, погибших в годы опричнины и последующее время…»

Нельзя не сравнить цифру Грозного с цифрами «цивилизованных» европейских репрессий того времени… Французские «варфоломеевские» 30 000 человек, убитых практически единовременно… Десятки тысяч людей, избитых в Нидерландах за считаные годы испанским герцогом Альба… Десятки тысяч казнённых в «ивановском» XVI веке английским Генрихом VIII и английской же Елизаветой I… А более ранние зверства феодалов в ходе Жакерии и Крестьянской войны в Германии, где счёт убитого простонародья шёл на десятки, если не сотни тысяч?.. Это – не говоря уже о в чистом виде геноциде испанцев по отношению к коренным народам в Новом Свете. На таком фоне и с учётом сложностей эпохи цифра Грозного не впечатляет – если не начинать болтовню о том, что счастье человечества не стоит слезинки невинного дитяти. Именно под подобную болтовню только в ХХ веке были уничтожены миллионы невинных детских жизней. И сотни тысяч уничтожаются по сей день.

«Десятки» же тысяч и тем более «сотни тысяч» «невинно убиенных» «тираном» Грозным возникли в Европе XVI века в полном соответствии с принципами будущей геббельсовской пропаганды. (Впрочем, как видим, такого рода пропаганду скорее следует называть – по приоритетам – штадено-горсеевской). Тогда Россия начала Ливонскую войну; война на первых порах война шла для России успешно, и срочно понадобилось изобразить русских и лично Ивана исключительно зверями. К последней – пропагандистской, подоплёке дела мы ещё вернёмся.

Это – что касается «цифровой» стороны новгородско-псковского похода Ивана Грозного. Но для репрессивного похода были и политические причины, как внутренние, так и внешние. О сепаратизме Новгорода, возникшем как реакция на особое положение города-республики в «монгольской» и постмонгольской России, ранее было сказано. В правление Ивана Грозного эта особенность Новгорода сохранилась, питая на Руси очень нехорошие и опасные тенденции. На Новгород – как противостоящую Москве силу – всё ещё надеялись многие, и среди этих «многих» на Руси и вне её не было ни одного, кто желал бы России могучего и независимого будущего. Пресечение – уже раз и навсегда, всех антирусских мечтаний и было основной целью и задачей похода на Новгород.

Ещё Андрей Старицкий в своём противодействии регентше Елене Глинской после смерти Василия III рассчитывал на новгородскую «кованую рать», и рассчитывал не без оснований – Андрей новгородцев устраивал намного больше, чем централизующий режим Глинской – Овчины. Устраивал Старицкий – последний удельный князь на Руси, и всё древнее боярство, которое уделов уже лишилось, но которое ещё не лишилось желания всё вернуть назад.

Андрей претендовал на регентство, но не исключалась и его «заявка» на престол. При этом Андрей был человеком вздорным, мелочным, склонным канючить ещё при жизни Василия III. Его сын Владимир Старицкий – двоюродный брат царя Ивана, особой незаурядностью тоже не отличался, хотя претензии имел, а его мать Евфросиния, вдова Андрея, их подогревала.

Евфросиния Старицкая – урождённая княжна Хованская, аттестуется историками как женщина незаурядного ума, однако, взвешивая обстоятельства, её следует оценивать, скорее, как злобную, властную и самоуверенную дуру, которой втемяшилось в голову одно: её сын Владимир может быть царём не хуже её племянника Ивана. Потому Евфросиния и была так упряма и настойчива в своём неприятии царя.

После смерти Андрея Владимир Старицкий – в случае смерти Ивана – оказывался бы первым претендентом на престол, причём его поддержало бы боярство. В такой ситуации те или иные антиивановские заговоры были просто неизбежны. Для того чтобы понять это, нет нужды читать ни тома летописей, ни горы монографий. Причём Новгород был удобной естественной базой для тайной подготовки и финансирования антиивановых действий, которые были одновременно и анти-московскими, а в конечном счёте – антирусскими.

И Андрей Старицкий, и Владимир Старицкий имели в Новгороде резиденции и пользовались популярностью уже потому, что, во-первых, стояли в оппозиции к Москве – как и традиционно Новгород, а, во-вторых, тяготели к Польше и Литве – как и Новгород. При этом Новгород оказывался единственным серьёзным каналом влияния в России Польши, Литвы и вообще Западной Европы. Новгород все ещё играл роль второго политического центра Руси, однако был носителем антинациональной, по сути, тенденции. Причём – уже из века в век.

Показательно, что в записях Альберта Кампензе – информатора папы Климента VII, о Новгороде сказано, что «этот знаменитый город, находившийся прежде под властью Литвы (жирный курсив мой. – С.К.), был взят со всеми принадлежащими к нему землями у Казимира, одного из предшественников Сигизмунда, великим князем Иоанном (Иваном III. – С.К.) в лето Спасителя нашего 1479 и присоединён к московским владениям».

Новгород никогда не находился под властью Литвы, но тот факт, что информаторы самого Кампензе – его отец и брат, жившие в России, были уверены в обратном, говорит о вполне определённом «имидже» тогдашнего Новгорода. Положение осложнялось тем, что с 1558 года Россия вела изнурительную и сложную внешнюю войну – Ливонскую, с Ливонским орденом, с Польшей и Литвой. При этом и внутренняя ситуация была напряжённой.

К тому же начало того 1569 года, в конце которого был предпринят поход на Новгород, оказалось прямо переломным в судьбе сразу трёх государств – России, Польши и Литвы. Опосредованно же событие, имевшее тогда место в польском Люблине, серьёзно влияло на долговременное развитие вообще всей Европы – в январе 1569 года на сейме, собравшемся в Люблине, началось обсуждение унии, которая окончательно включала бы Литву и вместе с ней западные, юго-западные и южные русские земли Литвы в состав Польши. В своём месте о Люблинской унии будет сказано отдельно.

Люблинская уния была направлена против России, а в тылу у Ивана был Новгород. О системной связи, в той или иной мере связывавшей Краков (тогдашнюю столицу Польши) и Новгород, историки порой забывают, но Иван-то IV Васильевич о ней забыть не мог никак. А к тому же в том же 1569 году Иван был ошеломлён известием о низложении в Швеции его союзника Эрика XIV мятежными братьями короля Юханом и Карлом. Иван знал, что Эрик давно опасался мятежа и поэтому превентивно казнил многих знатных шведских вельмож. Поступки Эрика объясняют его сумасшествием, однако последующие события показали, что у якобы паранойи Эрика были основания. Новый король Юхан III – брат Эрика, взошёл на трон, возглавив заговор высшего дворянства. А изобразить прошлое так, как это выгодно настоящему, в Европе всегда умели.

Ситуация настолько напоминала ту, в которой психологически много лет находился сам Иван, что шведский синдром стал одним из факторов убийства двоюродного брата царя – Владимира Старицкого, и последующего погрома Новгорода и Пскова. Нервы у царя Ивана были в постоянном напряжении, и было отчего – тайные, неизвестные, но реальные опасности всегда страшнее опасностей открытых, а Ивану хватало и тех, и тех… Так что, в дополнение к внутренним, имелся ряд и внешних причин, побуждавших Ивана обезопасить свой северный тыл со стороны Новгорода.

Важным соображением – Р. Г. Скрынников считает, что это было вообще одной из главных причин похода – становилась, очевидно, и возможность поправить финансовые затруднения казны за счёт изъятия церковных и монастырских богатств крупнейшей в стране новгородско-псковской епархии. Это, безусловно, догадка в верном направлении – государеву казну опустошали войны, неурожаи, текущие государственные расходы. На общерусские церковные богатства Иван покуситься не мог – его попытки секуляризации церковных земель тут же пресекались иерархами. С Новгородом же дела традиционно обстояли особым образом. А попутно с подрывом сил влиятельного новгородского духовенства решалась задача подрыва влияния церкви вообще, поскольку это влияние играло роль для будущего Руси уже всё более негативную.

Помимо внешнеполитических и финансовых соображений имелся такой много значащий внутриполитический аспект, который сам по себе мог побудить Ивана решить проблему Новгорода раз и навсегда. Новгород в любой момент мог стать серьёзнейшей внутренней опасностью, поскольку интересы богатейших новгородских сепаратистов (а их там всё ещё хватало) очень хорошо накладывались на магнатские децентрализаторские интересы княжат и бояр. И всё это вместе естественным образом выводило внутренние силы, враждебные Грозному, на союз с Польшей и Литвой.

Новгород могли «отложить» силой в том числе не только поляки, но и шведы – теперь уже не дружественные, а враждебные… Однако это было бы полбеды. Другое дело, что «посаднический», «ганзейский» по духу, Новгород мог отложиться и сам – под власть или поляков, или шведов. А это была бы уже измена не только царю Ивану и тогдашней Руси. Это была бы измена будущей великой России.

Мог ли Иван терпеть и далее подобную угрозу? И мог ли он не привести Новгород к покорности силой, коль уж новгородцы в очередной раз пренебрегали интересами всего Русского государства? Новгородский поход декабря 1569 – февраля 1570 года решил эту проблему уже навсегда.

В разное время много было сорвано, и по сей день много срывается голосов в спорах – как могла бы развиваться постмонгольская Россия, если бы во главе её встал Новгород, а не Москва? Однако подлинной постмонгольской дилеммой Руси была не дилемма: «Самодержавная Москва или «республиканский» Новгород?» Проблема Новгорода, как потенциального коллективного агента влияния Запада, Польши и Литвы, оказывалась лишь одним из аспектов наиболее существенной и коренной русской дилеммы: «Централизация или сохранение раздробленности?», «Власть самодержавная или власть шляхетская?», «Неделимое единодержавие или сепаратизм?» Персонифицировалась же эта последняя дилемма в системном противостоянии Ивана Грозного с удельными князьями Старицкими, с ренегатом Курбским, как индивидуальным олицетворением княжат и бояр, и с вообще всем тем социальным и политическим слоем, характерными представителями которого были Старицкие и Курбский.

Причем на вопрос – что было бы, если бы на Руси победило не самодержавие Ивана III и Ивана IV, а линия Андрея с Владимиром Старицких и Андрея Курбского, дала ответ сама история. Прямой исторический эксперимент, когда на практике реализуются в одной и той же эпохе в одной и той же стране два принципиально различных варианта, а затем производится сравнение, невозможен. Но для поиска ответа на поставленный выше вопрос не требуется даже мысленный эксперимент – эксперимент был поставлен в реальном масштабе исторического времени, на протяжении более двух веков, в конкретной стране – польской «шляхетской республике». Реальная историческая судьба Польши, исчезнувшей к концу XVIII века с политической карты мира, показывает, какой была бы виртуальная историческая судьба России, если бы в ней взяли верх Старицкие и Курбские, а не их оппонент Иван IV Грозный.

«Речь Посполитая» – это дословный перевод с латинского «Res publica» («республика» – «дело общее»). И чем закончился этот якобы «республиканский» элитарный эксперимент, известно: могущественная в XV веке, угрожавшая в XVI – начале XVII века будущему Руси Польша была в XVII веке обессилена магнатскими сварами, а затем в XVIII веке последовательно трижды разделена между соседними державами. (Россия, впрочем, в первые два раздела всего лишь возвращала в свой состав свои же земли, в том числе и земли бывшего Галицко-Волынского княжества.)

Нечто подобное вполне могло ожидать и Русь – при реализации «старицко-курбского» варианта. Причём внешние угрозы не только безопасности, но и самому существованию сильной России со стороны Крыма и Турции были тогда намного масштабнее и серьёзнее, чем аналогичные угрозы тогдашней Польше. Мы привычно говорим и пишем: «реформы Ивана Грозного», «Московское государство XVI века», «дипломатическая деятельность Ивана IV», но за всеми этими понятиями стоит совсем не то, что мы подразумеваем под подобными понятиями, определяя современное положение дел и говоря о, например, «политике Кремля в Сирии». В исторической реальности уже XVI века ничего этого могло бы и не быть – ни реформ Ивана Грозного, ни его дипломатической деятельности… Ни самого Московского государства в том виде, каким мы его знаем.

Эпоха Ивана Грозного представляла собой тот всё ещё переходный период русской истории, когда Рязань, Калуга или Тула, да и сама Москва могли в одночасье превратиться в груду дымящихся развалин, а положение русского царя было неустойчивым – неустойчивым буквально! С одной стороны, после Ивана III и Василия III уже никто не мог пройти по Руси так опустошающе, как Батый, ибо историческое существование самостоятельной России уже было в основном обеспечено. Но именно что «в основном», а дьявол, как известно, прячется в мелочах. И будущая могучая Россия во времена Ивана Грозного оказывалась всё ещё под вопросом – в том числе и потому, что слишком многие точили зубы на новую русскую мощь.

Ещё в 1541 году крымский хан Сахиб-Гирей приходил на Оку у Коломны (у Коломны!!) и ушёл восвояси лишь постольку, поскольку обнаружил перед собой огромное русское войско. По пути он хотел овладеть Пронском, был отбит, но с обратного пути написал Ивану IV бранное послание, начинавшееся словами: «Проклятый и отверженный, беззаконный, московский пахарь, раб мой…», и содержавшее угрозы запрячь Ивана в соху, заставить сеять золу и т.д. (Сахиб-Гирей, похоже, был неплохо осведомлён о быте московского двора – юный Иван действительно потехи ради, как сообщают летописцы, «пашню пахал вешнюю и з бояры сеял гречиху…») И угрозы Сахиб-Гирея нельзя было считать вовсе уж бессильными, не могущими быть исполненными.

Многое тогда зависело от многого, ибо Россия в эпоху Ивана Грозного подошла к важнейшей для её будущего точке «бифуркации». Пройдя её верно, Россия обеспечивала себе уже нерушимо великое будущее. Пройдя неверно, могла быстро и необратимо впасть в ничтожество. Нет, Россию не разделили бы, как Польшу, лишая вообще государственности, но в делах Европы и мира русский номер был бы даже не «третьим», а тридесятым.

Мы ничего не поймём в эпохе Грозного и в его действиях, если не поймём, что в историческом плане наиболее значимой и потенциально смертельной для Руси была тогда угроза системной «полонизации» Руси – полонизации не в смысле её захвата и поглощения Польшей, а в смысле установления на Руси политического строя, скопированного с польского… В реальной Польше правили магнаты, в виртуальной «старицко-новгородско-курбской» России правили бы княжата и бояре. А это вело бы к развалу и ничтожеству. Вот что следует усвоить раз и навсегда как историкам, так и их читателям-неисторикам.

Говоря о, например, репрессивной политике Грозного, можно спорить лишь о том, насколько на масштаб репрессий повлиял психологический облик натуры царя, но не о том, можно ли было ему обойтись вообще без масштабных репрессий. То, что жёсткие меры в отношении боярства были суровой необходимостью и программировались позицией и действиями самих бояр, способен отрицать или невежда, не имеющий никакого представления о реальностях русской истории, или высокоучёный глупец, способный быть лишь регистратором исторических событий, а не их исследователем.

А учитывая нравы той эпохи – нравы не только в России, но и вообще во всём мире, включая «цивилизованную» Европу с её системой квалифицированных пыток и казней, – понимаешь, что жёсткие меры по пресечению или упреждению антигосударственных действий боярства и его заговоров не могли не быть одновременно и жестокими. Тогда от вида публичных казней не падали в обморок даже юные красавицы.

К началу эпохи Ивана Грозного Россия уже обрела необходимые условия для устойчивого и мощного государственного развития, но ещё не обрела достаточных условий для этого. Для Польши не было смертельно опасных внешних угроз – угрозой Польше были сами польские магнаты и польская шляхта. А Русь Ивана IV успела ликвидировать лишь одну внешнюю угрозу – восточную, да и то – проблематично. Турецкая Османская империя была крайне недовольна переходом Казанского и Астраханского ханства под юрисдикцию России, османы сами рассчитывали патронировать эти земли, как и Крымское ханство. Поэтому вместо восточной возникла южная угроза.

На севере Руси угрожала Швеция, блокируя выход на Балтику и претендуя на новгородские земли… На северо-западе блокирование Балтики обеспечивала немецкая Ливония во главе с Ливонским орденом, обосновавшимся на территории нынешних Латвии и Эстонии, а на западе никуда не девались традиционные недоброжелатели и соперники Руси – Литва и Польша. Германскую «Священную Римскую» империю и зависимую от Турции Трансильванию (Семиградье) к доброжелателям Руси тоже нельзя было отнести никак.

Союзников же у Руси не было и быть не могло – наладившиеся у Ивана торговые отношения с Англией скорее разжигали в Лондоне нездоровые аппетиты, чем способствовали поддержке Англией России. А намечавшийся союз с Данией общего положения дел не менял. Французы и голландцы хотели бы торговать с Москвой (и торговали!), но в условиях отрезанности России от удобных торговых путей возможности их были ограниченны.

В этих сложнейших внешних условиях сохранение и развитие России оказывалось возможным только при сильном, политически и духовно едином централизованном государстве и самодержавном государе, имеющем исключительные личные права. Не прихоть, не гордыня Грозного и вообще не чьи-либо желания или склонности программировали историческую необходимость для России самодержавия в то время. Централизацию и самодержавие программировали три объективных обстоятельства, три фактора.

Первый: географическое нахождение Руси посередине между кочевым Востоком, уничтожившим русский потенциал развития в XIII веке, и цивилизующимся Западом, потенциал развития которого был спасён в XIII веке нахождением Руси на пути кочевого Востока.

Второй фактор: уникальная, издревле формировавшаяся способность русских славян распространяться по суше на огромные территории и осваивать их без утраты связи с исторической прародиной…

Третий же фактор сформировался к XVI веку как следствие двух первых и представлял собой тотально – по всему геополитическому периметру – враждебное внешнее окружение России… Усиливающуюся Россию внешний мир начинал и бояться, и ненавидеть – в том числе и потому, что боялся. А боялся он её ещё и потому, что не мог понять источника силы Руси.

Уж как далеко шагнули, например, итальянцы по сравнению с «Московией» в цивилизационном отношении к XVI веку – и наука, и культура, и социальные отношения были у них неизмеримо более развиты… Но как теснились итальянцы тысячу лет на своём полуострове-«сапоге», так выше этого «сапога» прыгнуть не смогли. А «варварская» Россия не только не была вытоптана сапогами степняков навсегда, но поднялась и включала в свой состав бывшие царства этих самых степняков. Было чему удивляться, было чему завидовать, да было чего и бояться. Выход же виделся один: затормозить, завоевать, расчленить, разложить изнутри, подогнать под себя, под свою мерку…

Боярская новгородская якобы «вечевая» республика, старицкие и прочие княжата, магнаты Курбские как раз и подходили для такой «конвергенции» с Западом, когда цивилизационное, а затем и политическое, а затем и экономическое и социальное верховенство на Руси переходило бы к Западу.

Вот ведь в чём была главная русская дилемма в эпоху Ивана IV Васильевича Грозного: развиваться самобытно и суверенно или принять лидерство уходящего в отрыв Запада, причём принять не ради процветания Руси, а во благо Запада. Решить эту дилемму в пользу Руси могло лишь общество, сплотившееся вокруг ясной идеи могучего и жёсткого русского царя. Да, с какого-то момента самодержавие начало бы становиться (и к XIX веку стало) для России избыточным, но до этого надо было ещё жить и жить, до этого надо было Россию сохранить и развить.

Княжатам на подобные соображения было плевать – как плевали на интересы Польши польско-литовские магнаты. И царь Иван это понимал в реальном масштабе исторического времени – мы это вскоре увидим.

Если мы начнём разбираться в правомерности тех или иных казней тех или иных конкретных лиц при Иване Грозном, если начнём дотошно выяснять степень их вины или невиновности, то не поймём главного: если бы не внутренняя и внешняя политика Ивана Грозного, Русь наверняка ждал бы жалкий удел. Как уж расписывают «креативные» «историки» судьбу «жертвы Грозного» – митрополита Филиппа Колычева… А он ведь её заслужил! Был бы Филипп опорой царя в строительстве государства да ещё без ухищрений Ивана бросил бы богатства церкви на ведение войны за выход к Балтике, и судьбу имел бы однозначно иную… И, возможно, не он один.

Прикинем…

С юга – Крым и Турция, с севера – Швеция. С востока – если бы не замирение и подчинение Казани и Астрахани – татарские ханы, с запада и юго-запада – Ливония, Польша, Литва и Семиградье… А во главе шляхетско-боярской Московской «вечевой» Руси вместо Ивана Грозного – Старицкие и Курбские…

Вот красота-то была бы – на радость «демократам» и либералам с Болотной площади! Никакого Ивана Грозного на троне, никакой тебе опричнины, никаких трагедии Новгорода и изнурительной Ливонской войны, никакого Малюты Скуратова-Бельского, никакого Ермака в Сибири…

Да и Сибири никакой…

То-то «Эхо Москвы» порадовалось бы!

А с ним – и «Новая газета» заодно!

А ведь правда, историческая правда заключается в том, что линия Ивана IV Васильевича в отношении того же Новгорода была единственно исторически верной.

Не могу этого не подчеркнуть ещё раз! В острой ситуации ряда реальных и потенциальных внешних национальных войн уважающий своё ремесло и владеющий им русский царь не мог, не имел права сохранять непрочный тыл, имея в этом тылу Новгород как фактор неопределённости.

Проблема Новгорода давно была для Москвы и всей Руси наболевшей. Но теперь – в эпоху царя Ивана, она полностью вызрела. Именно при царе Иване и по его решению Русское государство – впервые в своей постмонгольской истории – отважилось на войну за выход к Балтике, за «окно в Европу». И в условиях сложно ведущейся Ливонской войны сепаратизм Новгорода необходимо было пресечь гарантированно.

Царь Иван его и пресёк.

Глава 6

«Большой чертёж» Русского государства

Советский историк А. А. Зимин – один из крупнейших экспертов по эпохе Ивана Грозного. Но вот что писал он в предисловии к завершающей цикл своих работ по общественно-политической истории России XV–XVI веков книге «В канун грозных потрясений. Предпосылки первой Крестьянской войны в России»:

«Шестнадцатое столетие в истории России было переломным. Никогда ещё дотоле борьба нового и старого не была столь яростной и всесторонней. Два пути намечались в политическом развитии страны. Утверждение нача́л сословно-представительной монархии и постепенная ликвидация (кем?. – С.К.) политической обособленности земель скомканы были опричным деспотизмом Ивана IV и расчленением (ого!. – С.К.) страны на государев «удел» и земщину. На смену небывалым взлётам русской культуры и свободомыслия конца XV – середины XVI века пришли клерикальная реакция и средневековая схоластика…»

Профессор Зимин был прав – во второй половине XVI века борьба нового и старого в России приобрела характер яростный и всесторонний, однако новое – самодержавное, было за царём Иваном, а старым было то «удельное», против которого так яростно, хотя и нередко непоследовательно, боролся царь.

Кто как не глава центральной власти, то есть царь, и конкретно – царь Иван, вёл Россию по пути постепенной ликвидации политической обособленности различных русских земель? Так при чём здесь «опричный деспотизм»?

Россия того времени просто не могла позволить себе «свободомыслия» на либеральный манер, ибо оно-то как раз и было бы равносильно расчленению страны – не формальному, как это имело место в пору опричнины, а реальному. При усмотренном профессором Зиминым якобы расчленении страны на государев «удел» и земщину, ситуацию и там и там полностью контролировал Иван, оставаясь государем «всея Руси». А чем обернулось бы для России правление тех же Андрея или Владимира Старицких?

А?

Конструкция оценки не дожившего до времён «креативной» «истории» профессора Зимина такова, что её можно использовать и для следующего заявления: «Утверждение кооперативных начал новой жизни было скомкано аппаратным деспотизмом Иосифа Сталина. На смену небывалым взлётам свободомыслия 1920-х годов пришла тираническая реакция и сталинская начётническая схоластика».

Но чем стал бы «свободомыслящий» СССР Троцкого, Каменева, Бухарина, Чаянова, Мейерхольда и Мандельштама к середине 1940-х годов? Вотчиной западного капитала? Или – попросту одним большим пепелищем после нашествия на Русь уже не полчищ Батыя с Востока, а полчищ Гитлера с Запада?

Более того!

Уж не знаю, какие такие «небывалые взлёты русской культуры и свободомыслия», задавленные Иваном Грозным, имел в виду профессор Зимин… Возможно – «Новое учение» главы еретиков на Руси Феодосия Косого? Косой отвергал официальную церковь, отрицал святых и чудеса, проповедовал идеи социального и национального равенства всех людей… Всё это было хорошо и великолепно, но – не ко времени. Недаром Косой кончил тем, что бежал в Литву. Впрочем, и там он социальным реформатором не стал, играя крупную роль всего-то в движении антитринитариев (противников догмата о триединстве Бога). Учение антитринитариев возникло в первых веках нашей эры ещё в Римской империи, а в Средние века получило дальнейшее развитие. Причём один из лидеров антитринитариев – испанский мыслитель, учёный-энциклопедист и врач Мигель Сервет, известный открытием малого круга кровообращения, был схвачен в Швейцарии и по приказанию Кальвина в 1553 году в Женеве сожжён.

Что же до иного, то, не говоря уже о том же Ермолае-Еразме, которого при Иване никто не сжигал, на протяжении всего «Иванового» XVI века в России было предпринято некое великое дело, которое нельзя было поднять ни без весьма высокой культуры, ни без свободы деятельного духа. Речь – о таком деянии эпохи Ивана Грозного, как картографирование территории России.

Наступали времена, когда Россия не могла развиваться дальше, не имея обобщённых знаний о том, что она собой представляет. Иными словами, внутренняя география приобретала чисто практическое значение, и царь Иван осознавал это в полной мере. Но царь был в состоянии лишь поставить задачу, решать её должны были его подданные. Задача же была творческой, огромной, а территориально распространялась на миллионы квадратных километров.

На эту сторону русской жизни обращали внимание в основном во времена «тоталитарного сталинизма», когда в 1950 году издательством Академии наук СССР было предпринято переиздание так называемой «Книги Большому Чертежу». Да ещё академик Рыбаков издал монографию «Русские карты Московии XV – начала XVI века».

А дело было, повторяю, великое! Уже в начале XVI века московские землемеры приступили к составлению «чертежей» прежде всего пограничных западных русских земель – «Корельского рубежа», «Литовской и Псковской земли» и др. Б. А. Рыбаков считал, что составление карт охватывало период между 1503 и 1517 годами, а общая карта Московии была создана в 1523 году. Так что окольничий Лятский сбегал в Литву в 1534 году явно не с пустыми руками – русскими картами пользовался поляк Антоний Вид при составлении при помощи Лятского польской карты России.

Позднее – в 1613 году, ими же пользовался голландский картограф Хессель Герритц.

Территориальные приращения середины XVI века сделали карту 1523 года устаревшей, и в 1552 году Иван IV Грозный «велел землю измерить и чертёж всему государству сделать». Так было положено начало огромной работе русских землемеров над «Чертежом всему Московскому государству», известному также как «Большой чертёж». Странным образом статья о нём отсутствует в «брежневской» Советской исторической энциклопедии 1970-х годов, зато «Славянская энциклопедия» 2001 года сообщает, что в дополнение к уже имеющимся были засняты внутренние районы по Волге, Оке, Каме, Северной Двине, Печоре с её притоками, часть зауральских степей (район Мугоджар) и земли к югу от низовий Дона и в Прикаспии.

Работа над сводной картой России велась во всё царствование Ивана Грозного и закончилась уже после его смерти – между 1595 и 1600 годами. На карте насчитывалось около 1340 названий, относящихся к европейской части страны (без сёл), в том числе 880 рек, 400 городов и около 60 озёр. Чтобы создать такую карту, нужны были и знания, и самоотверженная личностная свобода землемеров, и немалое государственное финансирование.

Относительно того, существовал ли «Большой чертёж» в материальном виде одной огромной карты, или это был атлас карт, одного мнения нет. Судя по всему, «Большой чертёж» существовал, но, как отмечается в источниках, часто находился «в деле» и потому «избился и развалился весь», и «впредь по нём урочищ смотреть не можно». Считается, что эта суперкарта использовалась для целей управления, что кое-что говорит нам о подходе к управлению в той России, которую оставил после себя Иван Грозный. Показывали карту и иностранным дипломатам – как впечатляющее свидетельство мощи России.

В XVII веке был утрачен и сам «Большой чертёж», и копия с него 1627 года, но сохранилось описание («роспись») обеих карт, получившее название «Книга Большому Чертежу». Она-то и была издана в «сталинском» 1950 году издательством АН СССР. «Книга» весь XVII век и далее рассматривалась как официальный справочник для использования государственными учреждениями и служащими по всей России. Позднее, уже в XVIII веке, «Книга» считалась ценным сводом по географии России, особенно высоко ценились гидрографические сведения.

Для сравнения сообщу, что англичанин Джон Леленд начал первое описание Англии в 1536 году, однако обработка материала оказалась ему не под силу, и он завещал рукописи своим последователям, одним из которых был профессор из Оксфорда Уильям Кемден. Завершил работу «отец английской картографии» Кристофер Сэкстон. Около 1584 года он составил большую общую карту Англии, не дошедшую до нас, как и русский «Большой чертёж». Но в «просвещённой» Англии дело государственной важности поднимали одиночки-энтузиасты, а в «тоталитарной» России Ивана IV Грозного картографическая съёмка необъятных территорий была важным государственным делом, инициированным и финансируемым (не забудем!) самим царём. Способны ли были бы совершить подобное деяние Россия и русские люди, если бы они были «скомканы опричным деспотизмом Ивана IV», как это утверждает профессор Зимин и множество академиков?

Размышляя над всем подобным, приходишь к выводу, что даже крупные и серьёзные историки – а Александр Александрович Зимин относится, безусловно, к ним, иногда оказываются похожими на фоторепортёров, которые фиксируют события, но не всегда могут их объяснить. Приходит на ум и сравнение с данными аэрофотосъёмки. Снятое с самолёта фото отражает реальность, однако понять, что изображено на фото, может лишь опытный глаз. Нечто подобное мы имеем и при описании многими историками «опричнины» Ивана Грозного.

Слово «опричнина» существовало в русском языке давно, происходя от слова «опричь» – «кроме, исключая». Опричниной называлось отдельное владение, удел, в частности – особое удельное владение женщин из великокняжеской земли. Однако с эпохи царя Ивана IV Васильевича старое слово приобрело один смысл: «опричнина» – это особо выделенные Грозным из всего государства территории и особый режим управления на них.

К сожалению, исторический смысл и суть «опричнины» сих пор понят верно далеко не всеми. Так, например, вроде бы профессионально квалифицированный (его кандидатская диссертация о Грозном относится к началу 1950-х годов) автор современной книги о первом русском царе Даниил Аль, заслуженный деятель науки России, не чужд либеральных взглядов и считает, что опричнина, «потрясшая современников и оставившая по себе огромную, хотя и разноголосую славу в веках… была важнейшим делом жизни Грозного царя»… Конечно, это не так – опричнина была лишь инструментом в совершении важнейшего дела жизни Грозного, и этим делом были централизация, расширение Русского государства в сторону его естественных границ и упрочение его положения.

С одной стороны, это было понято давно и многими, с другой стороны – многими по разным причинам не понято и сейчас. Советский историк А. А. Зимин первую главу своей монографии «Опричнина» посвятил основательному анализу историографии проблемы, и из него следует, что уже дореволюционные историки были нередко прямо противоположны в оценке Ивана Грозного и «опричнины», а советские историки в этом отношении от царских отличались мало, несмотря на то, что основополагающий в СССР взгляд на Грозного установил Сталин. Его взгляд, между прочим, и наиболее исторически верен. Интересно при этом, что так же, как большевик Сталин, смотрел на опричнину русский дореволюционный историк Евгений Александрович Белов (1826–1895), о чём будет сказано позднее отдельно.

Интересно и то, как Сталин сопоставил фигуры Грозного, Петра и ряда их преемников. 26 февраля 1947 года Сталин, Молотов и Жданов долго беседовали с режиссёром фильма «Иван Грозный» Сергеем Эйзенштейном и исполнителем роли Ивана актёром Николаем Черкасовым о только что завершённом фильме.

Вот часть этой беседы, записанная со слов Эйзенштейна и Черкасова:

«Сталин. Вы историю изучали?

Эйзенштейн. Более или менее…

Сталин. Более или менее?.. Я тоже немножко знаком с историей… У вас неправильно показана опричнина. Опричнина – это королевское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент сворачивать свои знамёна и уходить с войны, – образовалась регулярная армия, прогрессивная армия…

Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великий и мудрый правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе. Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния… Пётр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России…»

Затем, между прочим, Сталин прибавил:

«Ещё больше допустила его (онемечивание. – С.К.) Екатерина, и дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет, это были немецкие дворы. Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввёл государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто её ввёл, Ленин – второй…»

Сталин был, конечно, прав. В дореволюционной истории Российского государства – после провозглашения его самодержавным в эпоху Ивана Грозного – было лишь два великих подлинно национальных вождя – сам Грозный и Пётр. Екатерина здесь стоит всё же особняком.

Относительно «королевского войска» надо также знать, что ещё 3 октября 1550 года Иван издал знаменитый указ об образовании особого разряда «помещиков детей боярских лучших слуг» «числом тысяча человек» (фактически их было 1078 человек), получивших поместья под Москвой (возможно – в рамках реалистического переосмысления идей Ермолая-Еразма). «Боярские дети» – в феодальной иерархии низший разряд, составили «царев и великого князя полк». Это была личная гвардия Ивана – нечто вроде предшественников петровских преображенских сержантов, которые составляли резерв руководящего состава как военного, так и гражданского управления. Идею появления «царева полка» связывают иногда с именем второй жены Ивана – кабардинской княжны Марии, однако она появилась на Москве через десять лет после формирования личного полка Ивана.

Если же возвращаться к опричнине и иметь фактическую сторону дела, то начало опричнине было положено в январе 1565 года, когда царь, возвратившись в Москву после месячного пребывания в Александровой слободе, объявил о разделе государства на «Земщину» и «Опричнину». И этому предшествовали важные и бурные события…

В 1558 году Иван начал Ливонскую войну, целью которой был выход на Балтику и обеспечение возможности широкой и удобной торговли с Европой, в чём Русь нуждалась жизненно. После первых побед начались трудности, а почему – позднее станет ясно. Недовольные, которых никогда на Руси мало не было, стали роптать, причём недовольные были во всех слоях, что тоже понятно. Простой народ от геополитических проблем был далёк, и зачем надо тащиться в балтийские дали, а вместе с тем нести тяготы, не понимал. Наиболее же опасной была оппозиция княжат, бояр – кое-кто из них вообще бежал в Польшу и Литву, то есть прямо изменил.

Одной из наиболее чувствительных стала измена юрьевского (дерптского) наместника князя Андрея Курбского. В апреле 1564 года после секретных переговоров с литовским канцлером Радзивиллом и королём Сигизмундом II Августом он перебежал на сторону поляков. Курбский выдал всех ливонских сторонников Ивана и московских агентов при польском дворе, с которыми сносился как доверенное лицо Ивана, вошёл в королевскую раду (откуда и возник термин «избранная рада» в его послании Грозному) и в том же 1564 году возглавил одну из польских армий.

Измена Курбского была не единственной, и все бежавшие имели на Москве влиятельную, связанную с государственным руководством, родню. Стоящие во главе приказов дьяки тоже были недовольны. Происходя из служилого дворянства, в системном смысле они противостояли родовому боярству, но психологически и житейски скорее тяготели к нему. Из «грязи» многим хотелось выбиться не куда-нибудь, а в «князи».

В конце 1564 года Грозный удалился в Александрову слободу и там объявил, что отрекается от престола, гневаясь на духовенство, бояр, детей боярских и приказных людей. Это был сильный и точный ход, и вряд ли это был личный ход Грозного. Скорее можно предполагать, что всё было обдумано, взвешено и заранее обговорено с той частью руководящей светской и церковной элиты, которая была на стороне царя.

3 января 1565 года в Москву были привезены две грамоты. В грамоте, адресованной митрополиту Афанасию (вскоре он, сославшись на болезнь, удалится в Чудов монастырь и уступит кафедру Филиппу), были «писаны измены боярские, и воеводские, и всяких приказных людей», которые обвинялись в том, что они «его государьства людем многие убытки делали и казны его государьские тощили (истощали. – С.К.), а прибытков его казне… не прибавливали».

Царь обвинял бояр в том, что они раздавали государственные земли по дружбе и родству, собирали себе «великие богатства», но не хотели «радети» «о государе и его государьстве и о всем православном християнстве», а вместо того, чтобы защищать страну «от крымского и от литовского и от немец», стали удаляться от службы. Церковных же иерархов Иван обвинял в потакании боярам и заявлял, что «не хотя (не желая. – С.К.) их многих изменных дел терпети, оставил свое государьство…»

Почему-то историки, описывая эту ситуацию, не подчёркивают вполне очевидную вещь: Иван не мог выдвигать голословные обвинения… Неконкретные обвинения повисали бы в воздухе, а если бы царь возводил на верных слуг Отечества напраслину, то его «выстрел» оказался бы холостым и даже мог сработать против него. А на Москве все сразу всполошились, стали обсуждать ситуацию и тут же снарядили в Александрову слободу депутацию. Значит, знала кошка, чьё сало съела?

Тем более что вторая грамота была адресована «к гостем же и к купцом и ко всему православному крестианству града Москвы». То есть Иван обращался не только к иерархам и феодалам, но и к торговым «верхам» в лице наиболее влиятельной их части – «гостей», и к посадским людям. И вот им-то царь сообщал, чтобы они «себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет». Это был особенно блестящий и беспроигрышный ход! Причём Иван особо велел «перед гостьми и перед всеми людми… прочести» его грамоту думным дьякам Путилу Михайлову и Андрею Васильеву. Возлагая персональную ответственность за доведение грамоты до всех москвичей на конкретных лиц, царь обеспечивал гарантию того, что его повеление будет исполнено.

Царские послания обсуждали, конечно, не на вече, но обсуждали активно, причём как боярство, так и купцы просили, чтобы он «государьства своего не оставлял». Но если феодалы лишь признавали, что царь волен «в животе (жизни. – С.К.) и смерти» «государьских лиходеев», то купечество заняло активную позицию, и не только просило, чтобы Иван их «на розхищение волком не давал, наипаче же от рук силных избавлял», но и заявляло, что они сами готовы истребить этих «лиходеев» («а хто будет государьских лиходеев и изменников, и они сами за тех не стоят и сами тех потребят»).

Делегатами к царю было решено послать архиепископа новгородского Пимена и архимандрита Чудова монастыря Левкия. К ним присоединились и другие. 5 января 1565 года в Александрову слободу прибыла депутация Боярской думы и церковных иерархов, сообщившая о согласии на предоставление царю чрезвычайных полномочий. В итоге в начале января 1565 года было объявлено об учреждении «особного» двора с особой территорией, казной, органами управления и особым войском.

Возникала совершенно новая государственная ситуация. Причём в свете вышеприведённых данных причины введения «опричнины» и её социальная база выглядят вовсе не так, как это представляли и представляют либералы уже не один век. Под «опричниной» они предлагают понимать режим террора, однако в действительности это была назревшая в обществе система внутригосударственных мер, использующих новый, эффективный по тем временам, государственный аппарат, готовый и способный работать на государя, то есть – на государство.

В «опричнину» были взяты наиболее важные в стратегическом отношении регионы и торговые города: в центре страны – Можайск, Вязьма, Суздаль, Ростов; на севере – земли по Северной Двине, Великий Устюг, Вологда, Каргополь, Сольвычегодск; на юге – Козельск, Перемышль, Медынь, Белёв… Позднее в опричнину были взяты Кострома, Галич, Старица, часть Новгорода Великого, Обонежская и Бежецкая пятины и другие территории. По сути, в «земщине» остались малоразвитые окраины.

Москва, а затем и Новгород вошли в опричнину отдельными районами – в опричнину были взяты посады, то есть зоны ремесла. Княжата и боярская знать с «опричной» территории выселялись в земщину, а их владения передавались опричным дворянам.

Иными словами, направленность нововведения была явно антибоярской и усиливала служилый и посадский элемент на Руси. Сталин совершенно верно определял опричное войско как «королевское», государское войско, и опричные войска – их численность была постепенно доведена с 1 тысячи человек до 5…6 тысяч, стали наиболее надёжной и боеспособной частью регулярной русской армии. Факт, говорящий сам за себя.

Юридически две части государства были разделены, но это была чисто формальная, предпринятая для развязывания рук Ивану мера. Так, уже после введения опричнины был созван Земский собор 1566 года, и это было, естественно, общерусское собрание. Из 374 членов этого Собора 205 были дворянами, и эти депутаты совместно с купеческими депутатами проголосовали за продолжение Ливонской войны.

Особо же, говоря о режиме опричнины, следует остановиться на, так сказать, казусе предпринимателей Строгановых. Случай Строгановых и саму опричнину освещает новым светом, и о государственной натуре царя Ивана позволяет судить более верно и объёмно.

Более того! Именно то, как выстраивались отношения царя и Строгановых, не оставляет камня на камне от фальсифицированного облика Ивана как тирана, не терпевшего ничьей власти, кроме собственной. Строгановым царь Иван предоставлял огромную реальную власть, потому что был абсолютно уверен в том, что Строгановы будут использовать данную им власть для усиления власти царя, то есть для усиления мощи и потенциала всего государства.

Мы это сейчас увидим…

Глава 7

«Опричная» империя Строгановых – уральский форпост царя Ивана

Режим «опричнины» раскалывал государство и общество, но это был раскол по линии прогресса и регресса. Причём в опричнину был взят прогресс, а регресс держал сторону «Земщины». В частности, именно в опричнине вызревали предкапиталистические отношения, поскольку торгово-промышленным кругам подрыв боярщины был выгоден.

Академик Покровский в своих реконструкциях русской истории нередко перегибал палку, всё объясняя лишь экономическими причинами, но остальные историки (даже советские) так часто не придавали и не придают им (экономическим причинам) должного значения, что игнорировать подходы Покровского не стоит – включение их в исторический анализ помогает выявлению подлинной картины событий. И роль излюбленного Покровским торгового капитала в эпоху Ивана Грозного была, судя по всему, весьма велика. Недаром Грозный взял в опричнину земли купцов Строгановых по их же просьбе.

Взаимоотношения купцов Строгановых и царя Ивана IV – малоизвестная, но очень значительная страница нашей истории. Основателем купеческой династии солепромышленников был Лука Спиридонович Строганов – новгородский гость и предприимчивый человек. Около 1498 года он поселился в тогда лишь возникающем селении Усолье («у соли») при соляных промыслах (в конце XVI века оно стало называться Соль-Вычегодская, для отличения от других соляных месторождений – Соли-Галичской и Соли-Камской).

Особо же развернулся внук Луки, сын его единственного сына Фёдора Аникей (Аника) Строганов. В 1515 году он учредил на реке Вычегда соляные варницы и первым стал торговать на берегах реки Обь. 9 апреля 1519 года Строгановы получили первую грамоту на соляные промыслы, «дикие леса и Соль Кочаловскую в вечное владение». А со второй половины XVI века, то есть уже в эпоху Ивана Грозного, они распространяют свои владения и на Пермь Великую.

Аника Строганов и его сыновья Яков, Григорий и Семён были энергичны, оборотисты, безжалостны к местному инородческому населению, которое нещадно эксплуатировали, наживая огромное богатство на меновой торговле: туземцам разный мелочный товар, от туземцев – драгоценные меха, продаваемые затем за рубеж. Но в то же время Строгановы реализовывали в отдалённых регионах России, говоря языком современным, перспективнейший и успешный мегапроект. В 1557 году престарелый Аника Строганов приехал к царю Ивану с планами экономического и государственного освоения Урала и Сибири. Через год – 4 апреля 1558 года, царь пожаловал старшего сына Аники Григория Строганова на 20 лет льготным владением с лесными, рыбными и охотничьими угодьями «на том пустом месте ниже Великой Перми за 88 вёрст вниз по обе стороны по Каме до Чусовой реки» на условиях постройки крепостей на Каме: «И аз царь и Великий князь Иван Васильевич всея Руси Григорья Аникеева сына Строганова пожаловал, велел есмя ему на том пустом месте… городок поставити, где бы место было крепко и усторожливо, и на городе пушки и пищали учинити, и пушкарей и пищальников и воротников велел ему устроити собою для бережения от Нагайских людей и от иных орд…»

В 1560 году возник городок Пыскор, в 1564 году – Орёл-Городок. 2 февраля 1564 года – ещё при жизни Аники Фёдоровича, была дана и вторая жалованная грамота, расширяющая границы земель Строгановых. Всего по грамотам 1558 и 1564 года было пожаловано – во временное владение – 3 415 840 десятин. Но, как известно, нет ничего более долговечного, чем временные сооружения. Впоследствии земельные права Строгановых каждый раз подтверждались новым государем. А в Соборном уложении 1649 года Алексея Михайловича права Строгановых были даже оговорены в особой статье (ст. 94, глава Х).

В 1568 году Яков Аникеевич Строганов просил от имени старшего брата Григория и 25 марта получил от Ивана IV во владение на 10 льготных лет земли от верховьев до устья реки Чусовой по обеим её сторонам, а от устья на 20 вёрст по Каме, также по обоим берегам – ещё 1 129 218 десятин. К 1579 году Строгановы владели 39 деревнями с 203 дворами. Население строгановских земель каждый десяток лет удваивалось, в основном за счёт выходцев из центральных районов и Новгорода.

30 мая 1574 года царь даровал Строгановым на 20 льготных лет земли по Туре и в бассейне реки Тобол. Им вменялось в обязанность «на Иртыше, и на Оби и на иных реках, где пригодитца… крепости делати и сторожей с вогняным нарядом держати». Однако дарование было тогда лишь на бумаге – реально в тех местах был хозяином сибирский хан Кучум, и Строгановым было позволено пригласить на службу донских казаков.

Сын Аники Семён был главным инициатором и финансистом отправки в Сибирь отрядов Ермака, которые «покорили Сибирь». Семён Аникеевич и внуки Аники Максим Яковлевич и Никита Григорьевич в 1578 году на свой страх и риск, под угрозой царского гнева, решились призвать «удалых людей», волжских казаков, снабдить их припасами и в 1581 году во главе с Ермаком отправить на Кучума. О «покорении Ермаком Сибири» будет сказано в своём месте, и хотя этот процесс шёл непросто, при яростном сопротивлении Кучума, к концу XVI века русские земли с востока были трудами людей Строганова ограждены линией острогов – Верхне-Чусовского, Нижне-Чусовского, Керчедана, Сыльвенского.

Порядки в строгановских владениях были жестокими, туземцев обманывали и грабили, но экономическая активность и деловитость клана Строгановых играли огромную роль в развитии региона и в общерусском экономическом развитии. Иван же их всемерно поддерживал, потому что и сам был человеком больших дел и широкого государственного взгляда.

Строгановых он особо поддержал тогда, когда начинал Ливонскую войну. Скорее всего, Аника Строганов нашёл бы понимание у Ивана Грозного в любом случае, но, начиная войну фактически за право широкой внешней торговли, царь Иван не мог не прикидывать – а кто эту торговлю будет вести? И фигуры вроде Строгановых на роль «царских негоциантов» – как их стали звать уже при Петре – подходили самым удачным образом. Они и могли торговать с Европой, и торговали с Европой.

В 1576 году австрийский дипломат, эмиссар императора Священной Римской империи Максимилиана II Ганс Кобенцль (Кобенцель) фон Проссег, сообщал из России: «Теперь великий князь намеревается… сделать соляные склады, из коих снабжать за дешёвую цену Ливонию, Куронию (Курляндию. – С.К.), Пруссию, Швецию и другие прилежащие страны; а соль везут ему в изобилии в его царскую казну». Соль же везли прежде всего Строгановы.

Как сообщает «Энциклопедия купеческих родов», «уже в начале царствования Иоанна IV Анике Фёдоровичу была выдана грамота, которой он был уполномочен наблюдать за тем, чтобы… английские и иные иноземные купцы не смели продавать свои товары в розницу, а лишь оптом». Строгановы должны были контролировать запрет земским людям иметь «железоделаемые домницы» и продавать железо иностранцам, а также запрет иностранцам вить канаты из пеньки. На Анику возлагалась обязанность ежегодно составлять и отправлять в Москву ведомости о том, сколько и какого корабельного леса куплено англичанами и какими они вообще торгуют товарами. Поручалось также из «немецких» товаров «что надлежало по вольной цене покупать и ко двору в Москву присылать». Эти обязанности Аники подтверждались грамотами от 1552, 1555 и 1560 годов. Грамотой от 18 мая 1562 года ему предписывалось также собирать с сольвычегодских посадских и других людей оброчный хлеб и для его бережения построить особые житницы.

Историки концентрируются на негативной стороне «опричнины», на казнях элитарной кучки, но есть ведь и другая сторона того периода, которую условно можно назвать «строгановской». Вряд ли Аникей, Семён, Григорий, Максим, Яков Строгановы много жалели о слетающих в Москве и Новгороде головах княжат, князей, бояр и провинившихся опричников. Строгановым было не до печали – царь Иван пожаловал им все пустующие земли по обе стороны Уральского хребта, которые они смогут занять, удержать и освоить. Он освободил их от пошлин и от подсудности царским тиунам и наместникам, позволил иметь собственное войско и строить собственные крепости. Пресловутый «великий князь всея Руси» касимовский царевич Симеон Бекбулатович, поставленный Иваном во главе «всея Руси» с 1575 по 1576 год, был фигурой номинальной, а Строгановы обладали огромной реальной властью! Реальной и по причине денежных и земельных богатств, и – имея многочисленных «подданных».

Эксцессы «опричнины» раздуты теми, кому это было выгодно, а казни и репрессии противников власти были тогда общей практикой и в Европе. Ключевский считал «опричнину» «плодом чересчур пугливого воображения царя», однако Ключевский был всего лишь профессором-книжником и не нёс той ответственности за ситуацию, которую нёс Иван Грозный. Понять логику и мотивы великого царя университетскому профессору сложно, даже если он – историк-академик. Но таким ли уж «пугливым» было воображение Ивана, если он без колебаний сам, по своей воле, санкционировал создание в своём царстве отдельной торгово-промышленной империи Строгановых, территория которой к концу XVII века составляла 9 миллионов десятин – больше современных Голландии, Бельгии и Дании вместе взятых.

Иван IV Васильевич смело шёл на это потому, что был абсолютно уверен не только в лояльности Строгановых, но и в их готовности поддержать царственного патрона всей своей мощью. К тому же Строгановы не были исключением, одиночками, они олицетворяли целый социальный слой, причём слой естественным образом деятельный, активный, предприимчивый… И почти весь этот слой был сторонником внешней и внутренней политики Ивана. Не могли не поддерживать Ивана и «чёрные люди» городских посадов, да и крестьянство, хотя последнему, как всегда на Руси, приходилось горше всех.

С именем Якова Аникеевича Строганова оказалось связанным и имя голландского торговца и путешественника Оливье (Оливера) Брюнеля (Брунеля), ставшего известным в России как Алферий-голландец. О Брюнеле и его службе у Строгановых, о русско-голландской и русско-французской торговле в эпоху Ивана Грозного можно снимать захватывающие сериалы.

Брюнель был одержим идеей пройти по сибирским рекам до Ост-Индии, Китая и Японии – географические представления того времени делали Китай и Индию намного более близкими к Западной Сибири, чем это было в действительности. В 1565 году Брюнель как приказчик голландской компании Симонсена прибыл с кораблём в Кольский залив и сошёл на берег у Колы. Здесь его встретил знаменитый на севере русский православный миссионер преподобный Трифон Печенгский, о котором тоже надо сказать хотя бы несколько слов.

Трифон – тогда ему исполнилось уже примерно 80 лет – родился по преданию в семье священника близ Торжка и с детских лет выказал склонность к духовным подвигам и проповеди православия среди язычников-лопарей на Крайнем Севере. Подлинный подвижник, Трифон пешком доходил до мыса Нордкап, поселился рядом с лопарями, был не раз ими бит, но в итоге обрёл среди них приверженцев, крестил лопарей и в 1533 году поставил церковь на реке Печенге.

В 1536 году он поставил на реке Паз (финск. Potsojoki) у самой границы с Норвегией – в 15 км от современного Киркенеса, также церковь во имя святых Бориса и Глеба (в районе современного посёлка Борисоглебский Мурманской области). В то время это был самый северный православный храм. В 1556 году Трифон ходил в Москву к царю Ивану и вернулся в свою Кольскую обитель с богатыми дарами – церковной утварью, колоколами, и грамотой на владение окрестными землями. Скончался он 15 декабря 1583 года, почти ста лет от роду.

Вот она – подлинная картина эпохи Ивана Грозного: не опричные казни, а многотрудная, но деятельная и напряжённая жизнь народа. В этой жизни находилось место всем, кто работал для России: и царю Ивану, и купцам Строгановым, и стрелецким головам, бравшим города и ставившим новые города… В полотно этой жизни вписывались русские мастеровые и русские рудознатцы, подвижник Трифон Печенгский, и вот, пожалуйста, – голландский гость Оливье Брюнель, приехавший в Россию в поисках новых путей на Восток.

Уроженец Брюсселя, Брюнель явно рассчитывал осесть в России надолго и к своей поездке готовился тщательно. Так, он был знаком с картой польского географа Антония Вида, которая была составлена по данным окольничего Ивана Лятского, бежавшего в Литву в 1534 году. Из Колы Брюнель на поморской ладье в том же 1565 году направился в Холмогоры для изучения русского языка и русской грамоты. Но вскоре он был схвачен как лазутчик и отвезён в тюрьму в Ярославль. Спустя какое-то время о нём прослышали Григорий и Яков Строгановы, искавшие деятельных сотрудников для своих предприятий в Западной Сибири. Хлопотами Строгановых Брюнель был в 1570 году освобождён и доставлен в строгановские владения. Голландец убедил братьев, что его – как конкурента – оговорили английские купцы, и это наверняка так и было.

До 1577 года Брюнель не раз ездил по поручению Строгановых с их товарами через Колу в Нидерланды и обратно. В 1578 году по инициативе Брюнеля в дельте Северной Двины появилась голландская торговая экспедиция его знакомого купца Яна ван (фан) дер (де) Валле. Голландцы основали факторию на острове Пудожемском – в 50 километрах от якорной стоянки англичан у Николо-Корельского монастыря.

Некоторые источники сообщают о Брюнеле, что он в 1581 году заехал на остров Эзель в Рижском заливе, а затем, якобы истратив все строгановские деньги, не вернулся в Россию и поселился в норвежском Бергене. В действительности в 1584 году Брюнель исследовал восточную часть Белого моря и дошёл до устья Оби, но, по сведениям современного французского историка Бруно Виане, на обратном пути к Печенгскому монастырю на Кольском полуострове утонул в устье реки Печоры.

Виане сообщает также, что в русскую торговлю были вовлечены голландские купцы Фожелар, де Ла Далль, де Мушерон, Ле Мэр, Дю Мулен. Они купили право рыбной ловли на Кольском полуострове и получили различные монопольные права, в том числе – на экспорт икры. Позднее астраханская икра экспортировалась в Венецию через Архангельск, поставленный на Белом море волей Ивана Грозного. Голландцы охотно ходили на Русский Север в обход Скандинавии, поскольку этим избавлялись от уплаты пошлин Дании при проходе через балтийские проливы. Французские имена голландских купцов выдают в них представителей первой волны гугенотской эмиграции из Франции после избиения гугенотов во время Варфоломеевской ночи и начала религиозных войн.

Однако наиболее деятельными были тогда в России англичане. В 1553 году английский мореплаватель Ричард Ченслер открыл северо-восточный морской путь в Россию, и царь Иван тут же ухватился за открывшуюся возможность. Ченслер был обласкан, образовалась английская «Московская компания». В 1555 году Ченслер прибыл в Москву во второй раз – уже как официальный английский посол, и был принят 25-летним царём с небывалым почётом. Ченслера сажали за царский стол напротив Ивана, что было высочайшей честью. Английским купцам предоставлялись особые льготы.

В обратный путь Ченслер отправился зимой 1556 года на четырёх богато нагруженных товарами судах вместе с царским послом – вологодским дьяком Осипом Непеей. В шторм у Шетландских островов Ченслер утонул, а Непея благополучно добрался до Лондона, где его встретили с большим почётом. Так начинали устанавливаться связи России с Английским Островом.

Но Англия была сразу склонна ослабить Московию, причем – со времён даже не Ивана IV Грозного, а чуть ли не со времён Ивана III Великого. Расширение контактов России Ивана Грозного со странами Западной Европы Англию не устраивало ни в каком отношении. 21 июня 1583 года из Лондона выехало английское посольство Джерома Бауса (Боуса), направленное в Москву королевой Елизаветой. С Боусом ехали русский посол Фёдор Писемский и подьячий Неудача Ховралёв. Одной же из главных задач посольства было не более и не менее, как изгнание из Русского государства всех иноземцев, кроме англичан. Английское правительство стало домогаться, чтобы к русским пристаням допускались только члены или уполномоченные «Московской компании», и прилагали список пристаней: устья Северной Двины, Колы, Печенги, Варзуги, Мезени, Печоры, Оби, Енисея, Соловков… Сам этот перечень впечатляюще свидетельствует о размахе русской внешней торговли.

Царь Иван соглашался на предоставление англичанам в монопольное владение и пользование 5 пристаней: Корельской (Никольской), а также в устьях Варзуги, Мезени, Печенги и реки Шум. Отказывая в праве англичан на Пудожемское устье Северной Двины, Посольский приказ сообщал, что эта стоянка отдана голландцу Яну фан де Валле (в России его называли Иван Белобород). Кольская пристань отдавалась французским купцам. Бояре приговорили: «Да Колского пристанища, что приставати францовским, тому за аглинскими гостьми не быть же».

Французские купцы из Руана, Парижа, Ла-Рошели и других городов вели торговые операции с Россией Ивана Грозного с 1570-х годов. В 1583 году французский король Генрих III прислал Ивану IV грамоту с предложением установления дружественных отношений и просьбой о предоставлении пристани в Коле. Кольскую пристань французы получили ещё при Иване. Установление же дипломатических связей пришлось на первый год после смерти Ивана, но – в силу его намерения установить их. В марте 1585 году тосканский резидент в Париже Д. Бузини сообщал о прибытии русского посла толмача Петра Рагона (Рагуза) – очевидно, француза, жившего в России, для торговых переговоров. Вскоре в Москву вместе с Рагоном прибыл – уже к царю Фёдору Ивановичу – первый французский посол в России Франсуа де Карль.

Но ещё царём Иваном был основан порт Архангельск, через который позднее и пошла внешняя торговля России с Западом. Строительство города и порта при Михайло-Архангельском монастыре началось в 1583 году, и вначале он назывался Новые Холмогоры, или Новый порт. Почти сразу стало употребительным и название Архангельский город, с 1613 года принятое за официальное (отсюда и наименование его жителей – архангелогородцы).

С 1584 года многие иностранные купцы стали проводить лето в Архангельске, а затем поселились здесь со своими семьями, заводя дома и в Москве. Около 1585 года в Россию направился Мельхиор де Мушерон. Он намеревался принять участие в экспедиции Оливье Брюнеля для поисков северного пути в Ост-Индию и договорился встретиться с Брюнелем на побережье Новой Земли. Однако Брюнель утонул в Печоре, и де Мушерон зазимовал у Михайло-Архангельского монастыря. Позднее он и его брат Бальтазар де Мушерон активно торговали с Россией, Мельхиор даже выстроил в Москве дом. А в 1586 году впервые в устье Северной Двины вошёл французский купец Жан Соваж. Торговые связи Франции с Россией получали дальнейшее развитие.

Даже этот краткий очерк внешнеторговой и внешнеполитической стороны эпохи Ивана Грозного показывает, что уже тогда Россия входила в круг интересов Европы, и входила весомо. За влияние на Россию и в России уже начинали спорить, а в чём-то – и драться, ведя пока что, правда, лишь взаимные дипломатические и торговые интриги.

Эпоху Ивана Грозного (как, впрочем, и другие периоды русской истории до и после эпохи Грозного) нередко пытаются представить как время, когда над покорной и безгласной толпой «рабов» возвышался Царь-тиран, который мог творить, что пожелает, и творил, что пожелает. Однако реально тогда, и ранее, и позднее, жило и действовало русское общество, и его взаимодействие с высшей властью, включая самого царя, отнюдь не укладывалось в схему «тиран – рабы»…

Безусловно, царь – как крупнейший собственник, не был на стороне народа. Но русский народ в то время, когда централизация власти была для страны спасительной, выбирая между царём и боярами, выбирал сильного царя. И прежде всего на посадах Иван Грозный обретал массовую базу в своей борьбе с боярскими оппозиционерами.

Явно поддерживала Ивана и основная масса населения вновь присоединённых восточных территорий Казанского и Астраханского ханств. Недаром татарская конница проявила полную лояльность к Руси и царю в ходе боевых действий Ливонской войны…

За века раздробленности, удельного своеволия, набегов одних князей на других князей и ханов на ханов народы хорошо усвоили, что у семи нянек дитя без глазу. Единое государство, единая власть, единые законы, единая денежная и налоговая система – для всех народов новой Руси всё это было благом. Во всяком случае – благом по сравнению с былым удельным своеволием и княжескими междоусобиями, изнурительными прежде всего для народной массы как в городах, так и на селе. А также – и в бывших улусах бывших ханств.

Но что могло стоять тогда – при тогдашних коммуникационных возможностях и при огромных уже российских пространствах – за словами «централизация», «самодержавие», «единая власть»? Обычная скорость передачи информации – не более 100…130 километров в сутки даже на хорошо проезжих дорогах, а чаще всего – километров 50 и менее. Голубиная почта – это экстраординарный способ связи, а ординарный – верховые курьеры, которым только в один конец добираться от верховного управителя до управляемых не одну неделю. А затем – ещё не одну неделю от управляемых до верховного управителя.

Так что оперативные вопросы управления повседневной жизнью, не говоря уже о принятии военных решений, подданным Ивана Грозного, отделённым от него сотнями, а то и тысячами километров, приходилось решать самим, по собственному разумению. Уже одно это обстоятельство при его осмыслении позволяет понять, что без некой общей цели, без некоего всеобщего понимания простым народом необходимого для страны строя жизни, образа мыслей и действий стратегическое управление Россией из единого центра было бы невозможно. Иван Грозный мог управлять из Москвы всей уже необъятной Русью лишь в той мере, в какой Русь была согласна им управляться. И если иметь в виду толщу народной массы, то она управление царя Ивана принимала. У русского народа есть точное выражение «без царя в голове» – его фразеологические синонимы: «дубина стоеросовая», «дурак набитый», «пустая голова», «мякинная башка» и т.д. Так вот, говоря образно, при царе Иване Грозном русский народ имел царя в голове, и не потому, что страшился его, а потому, что знал: царь Иван – это голова. К тому же, говоря языком современным, «на местах» имело место и самоуправление – как законный элемент общегосударственной жизни.

Типичный портрет опричника: простая чёрная одежда, чёрный конь, у седла – метла, как символ выметания «злодеев», и собачья голова, как символ готовности рубить «собачьи головы» изменников. Есть, впрочем, и иное объяснение этой выразительной символики, но не в том суть. Суть в том, что даже в Новгороде Великом в годы опричнины были не только опричники-экзекуторы, но и опричники-администраторы, и опричники-купцы. «А съ опричничныхъ гостей… которые живутъ въ государевѣ опричнинѣ въ Новѣгороде на Торговой стороне… имати всякiя пошлины по сей уставной грамоте», – говорилось в Таможенной Новгородской грамоте 1571 года.

Это ведь тоже – «опричнина».

Да, через год после начала «опричнины» – в 1566 году, Иван умертвил двоюродного брата – Владимира Старицкого, которого подозревал в нелояльности. Владимир мог сбежать в Литву и Польшу, мог стать знаменем внутреннего заговора, но в любом случае был опасен для стабильности государства уже тем, что самим своим существованием и неопределённостью позиции давал боярству и полякам основания для интриг.

Точных сведений о том, как был убит Владимир, нет, бытующие версии различаются принципиально – от отравления до утопления, но сам факт устранения Владимира налицо, и понять здесь Грозного можно – риск смуты допустить было нельзя, она была бы губительна не только для царя, но и для Руси.

Несколько ниже мы обратимся к знаменитой переписке царя с ренегатом-«невозвращенцем» князем Курбским. Во втором послании Курбскому царь писал: «По божьему изволению с рождения был я предназначен к царству; и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос. А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Он – сын четвёртого удельного князя. Какие у него достоинства, какие наследственные права бысть государем, кроме вашей измены и его глупости?…»

Что же до режима «опричнины», то он был упразднён в 1572 году – когда основные задачи подавления владетельной оппозиции были решены. Но административный опыт «опричнины» использовался затем в общегосударственном строительстве. Показателен состав Боярской думы в первый после опричнины 1573 год. Дума состояла из 15 бояр и 6 окольничих.

Шестеро бояр – князья Ф. М. Трубецкой, С.Д. и П. Д. Пронские, Н. Р. Одоевский, В. А. Сицкий и боярин И. А. Бутурлин входили ранее в «опричнину», девятеро были «земскими»: князья И. Ф. Мстиславский, М. И. Воротынский, Н. Р. Юрьев, И. П. Шуйский, П. А. Булгаков, А. И. Ногтев, а также бояре П.В. и М. Я. Морозовы и И. В. Шереметев Меньшой. Все же шестеро окольничих – Н. В. Борисов, Д. А. Бутурлин, В. И. Умной-Колычев, В. Ф. Ошанин, князья Д. И. Хворостинин и О. М. Щербатый, ранее входили в «опричнину».

Фактически происходил когда отсев, когда – своего рода «ротация» кадров, но основной кадровый костяк системы государственного управления и до «опричнины», и во время «опричнины», и после «опричнины» составляли сотни и даже тысячи тех «государственных винтиков», о которых так хорошо сказал через триста с лишним лет после царя Ивана вождь народов СССР Сталин. На приёме в Кремле в честь участников Парада Победы 25 июня 1945 года Сталин произнёс тост, который необходимо приводить полностью – от точки до точки, потому что клеветники на Сталина уже много лет, выдернув из этого тоста одно слово – «винтик», заявляют, что простые люди были для Сталина всего лишь «винтиками», почему он их-де и «не щадил»:

Но вот что говорил Сталин:

«Не думайте, что я скажу что-нибудь необычайное. У меня самый простой, обыкновенный тост.

Я хотел бы выпить за здоровье людей, у которых чинов мало и звание незавидное. За людей, которых считают “винтиками” государственного механизма, но без которых все мы – маршалы и командующие фронтами и армиями, говоря грубо, ни черта не стоим. Какой-либо “винтик” разладился – и кончено.

Я подымаю тост за людей простых, обычных, скромных, за “винтики”, которые держат в состоянии активности наш великий государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства и военного дела. Их очень много, имя им легион, потому что это десятки миллионов людей. Это – скромные люди. Никто о них ничего не пишет, звания у них нет, чинов мало, но это – люди, которые держат нас, как основание держит вершину.

Я пью за здоровье этих людей, наших уважаемых товарищей!»

Крупнейший собственник и монарх собственников, царь Иван Грозный не смотрел и не мог смотреть на народную массу и на рядовых своих сотрудников так, как смотрел на них народный вождь товарищ Сталин. Однако история царствования царя Ивана позволяет понять, что значение активной массы и роль рядовых работников государственного аппарата в успешном управлении он сознавал вполне. Но так же он сознавал и роль верховного властителя. Он писал:

«…одно дело – спасать свою душу, а другое дело – заботиться о телах и душах многих людей: одно дело – отшельничество, иное – монашество, иное – священническая власть, иное – царское правление. Отшельничество подобно агнцу-беззлобному или птице…; …монахи же, хотя и отреклись от мира, но имеют уже заботы, подчиняются уставам…; …священническая… власть требует строгих запретов словом за вину и зло…; …царской же власти позволено действовать страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей… Если не будет единовластия, то даже если и будут люди и крепки, и храбры, и разумны, но всё равно уподобятся неразумным… если не подчинятся единой власти…»

Иван ссылался на апостола Петра, учившего: «Не как повелители пасите стадо, но будьте ему примером, пасите не с принуждением, но добровольно и не для корысти», и заявлял:

«Подданным своим воздаём добром за добро и наказываем злом за зло, не желая этого, но по необходимости, из-за злодейских преступлений их и наказание следует…»

Вышеприведённые цитаты взяты из первого послания Ивана Грозного своему бывшему сотруднику и подданному, а к тому времени – изменнику Андрею Курбскому, сбежавшему в Польшу. Их полемическая публицистическая переписка стала в истории знаменитой, и пора сказать о ней подробно.

Глава 8

Ренегат «невозвращенец» Курбский versus патриота Грозного

В области борьбы идей суть Грозного ярко проявилась в переписке с его политическим оппонентом Андреем Курбским. Князь Курбский (он был на два года старше царя и умер за год до смерти Грозного) начинал как участник Избранной рады царя и военачальник, назначался наместником Ивана IV в присоединённом к Русскому государству Юрьеве (Дерпте). Но затем, будучи идеологом боярского произвола и привилегий, изменил Ивану и 30 апреля 1564 года бежал в ливонский город Вольмар (Вольмер), а оттуда в Литву и Польшу. Князь получил от польского короля за свой переход крупные земельные пожалования в Литве и на Волыни, был включён в состав королевской рады и принимал участие в войне против России, возглавляя одну из польских армий. Ещё из Вольмара Курбский и обратился к царю с первым своим посланием, в котором сообщал: «Писано в городе Волмере, владении государя моего короля Сигизмунда Августа, от которого надеюсь быть пожалован и утешен во всех печалях моих милостью его королевской…»

Вскоре на это послание князя-перебежчика последовал царский ответ…

Всего известны три послания Курбского и два ответа на них царя Ивана, причём в истории Курбский остался известен, прежде всего, благодаря полемической переписке с царём. Сам же Грозный показал себя в этой переписке выдающимся публицистом, крупнейшим политическим мыслителем, великим патриотом России и… И, как ни странно, гуманистом, видящим высший гуманизм в обеспечении силы земному Добру в его противостоянии земному Злу. Грозный писал: «Свет же во тьму не превращаю и сладкое горьким не называю… Я… усердно стараюсь обратить людей к истине и свету, чтобы они познали единого истинного бога в Троице славимого, и данного им Богом государя и отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих государства. Это ли горечь – отойти от зла и творить добро? Это ведь и есть сладость и свет!.. Что может быть хуже урывать для самого себя? Сам не зная, где сладость и свет, где горечь и тьма, других поучаешь. Не это ли сладость и свет – отойти от добра и начать творить зло?.. Всякому ясно, что это не свет, а тьма, не сладость, а горечь…»

Как видим, Иван IV Васильевич Грозный видел своё предназначение как государя в служении государству, а не в потакании животным страстям и своекорыстию. И это была линия, принятая лучшими русскими государями ещё со времён Владимира Мономаха. А заявление Ивана о том, что он усердно старается «обратить людей к истине и свету», чтобы они «отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих государства» – это точное выражение политического и жизненного кредо Грозного.

Показательны уже первые строки первого послания Ивана Курбскому, где Иван, обнаруживая прекрасное знание и понимание русской истории, писал: «…самодержавство Российского царства началось по божьему изволению от великого князя Владимира, просветившего Русскую землю святым крещением, и великого князя Владимира Мономаха, удостоившегося высокой чести от греков, и от храброго великого государя Александра Невского, одержавшего великую победу над безбожными немцами, и от достойного хвалы великого государя Дмитрия, одержавшего за Доном победу над безбожными агарянами, вплоть до отмстителя за неправды деда нашего, великого князя Ивана и до приобретателя исконных прародительских земель, блаженной памяти отца нашего великого государя Василия, и до нас, смиренных скипетродержателей Российского царства…»

Использованный Иваном для автохарактеристики термин «скипетродержатель Российского царства» и образно ярок, и системно точен. Он ёмко выражает взгляды царя на то, кем обязан быть российский самодержец, а именно: он должен быть верховным личностным гарантом мощи и независимости Русского государства. В таком взгляде есть державная гордость, понимание своей ответственности, зато спеси и самомнения в нём нет ни на гран.

Исследователи, изучая переписку царя и князя, делают акцент на стремлении Грозного править самодержавно, и подают дело так, как будто Иван считал, что царь имеет право быть неограниченным самодержцем, а все остальные обязаны «рабски» и беспрекословно исполнять его волю. При этом как-то забывается, что реальные тираны и деспоты мировой истории никогда не заботились о публичном обосновании своего права на тиранство. Богослов Тертуллиан, обнаруживая железную логику, заявлял: «Credo, quia absurdum!» («Верую, ибо нелепо!»), и был прав – вера не нуждается в логическом обосновании. Но и психология тирана такова, что у него нет потребности что-то кому-то доказывать, он тиранит, и всё! Иван же Грозный поступил иначе – он принял вызов Курбского и отвечал ему. Так тиран ли и деспот ли он?

Да, он отвечал Курбскому (а фактически всем своим обвинителям): «Разве это и есть «совесть прокажённая» – держать своё царство в своих руках, а своим рабам не давать господствовать? Это ли «против разума» – не хотеть быть под властью своих рабов?..»

Но это была не программа тирана, желающего властвовать над рабами, ибо далее Иван пояснял: «Как же ты не смог этого понять, что властитель не должен ни зверствовать, ни бессловесно смиряться?.. Неужели не следует казнить разбойников и воров? А ведь лукавые замыслы этих преступников ещё опаснее! Тогда все царства распадутся от беспорядка и междоусобных браней… Немало и иных найдёшь царей, которые спасли свои царства от всяческой смуты и отразили злодеяния и умыслы злобесных людей. Ибо всегда царям следует быть осмотрительными: иногда кроткими, иногда жестокими, добрым же – милосердие и кротость, злым же – жестокость и муки…»

Разве это мысли и программа тирана? Напротив – это позиция умного, талантливого, эффективного властителя. Причём мы ведь имеем примеры тех Земских соборов, на которые Иван выносил важные вопросы и на которых принимались важные решения.

Резюмировал же свои рассуждения Иван так: «…если же нет этого, то он не царь. Царь страшен не для дел благих, а для зла. Хочешь не бояться власти, так делай добро; а если делаешь зло – бойся, ибо царь не напрасно меч носит – для устрашения злодеев и ободрения добродетельных…»

Последние слова – прямая отсылка к стихам 3 и 4 главы 13 Послания апостола Павла к римлянам: «Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро и получишь похвалу от неё;/Ибо начальник есть Божий слуга тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч…»

Иван резонно спрашивал Курбского: «Неужели же ты видишь благочестивую красоту там, где царство находится в руках попа-невежды (имеется в виду Сильвестр. – С.К.) и злодеев-изменников, а царь им повинуется?… И в том ли благочестие, чтобы не управлять царством, и злодеев не держать в узде, и отдаться на разграбление иноплеменникам?»

Чтобы понять весь драматизм и правоту последнего замечания, надо не забывать, что Грозный писал это Курбскому во время тяжёлой внешней войны, и писал бывшему подданному, перебежавшему во вражеский стан. А далее Иван уместно и верно замечал: «Нигде ты не найдёшь, чтобы не разорилось царство, руководимое попами. Тебе чего захотелось – того, что случилось с греками, погубившими царство и предавшимися туркам? Этого ты нам советуешь?»

Здесь Иван IV Васильевич бил в точку – в немалой степени из-за того, что в Византии церковная власть была поставлена в какой-то момент выше светской, Византия и пала под ударами Османской империи. Но и для православной России, ведущей борьбу с католической Польшей, проблема была актуальной.

Всё послание Грозного было проникнуто ясным пониманием необходимости сильной центральной власти для сохранения Русского государства, а также пониманием царём лично своего предназначения и своих задач. Вновь и вновь обнаруживая прекрасное знание уже мировой истории, а при этом – и государственную зрелость, 34-летний царь напоминал Курбскому о том, что византийский «август-кесарь» «обладал всей вселенной», но после того как сыновья Константина Флавия разделили власть, «Греческая держава стала дробиться и оскудевать», и «с тех пор нарушился всякий порядок в Греческом царстве – только и боролись за власть, честь и богатство гибли в междоусобной борьбе…» Это было написано в послании человеку, который находился в системно противоположном России Ивана Грозного государстве – где властвовало «шляхетское» буйство и своевольство, где гремели оппозиционные речи, а магнаты имели официальное право поднять против короля бунт-«рокош». Там, где, по блестящему и точному выражению Грозного, царило «многомятежное человечества хотение»…

Царь удивлялся: «Откуда брани и свары в вас? Не отсюда ли – не из вожделений ваших, бушующих в душах ваших? Жаждете – а не имеете, убиваете и завидуете, и не можете добыть, препираетесь и враждуете…»

Как это точно!

И как в высоком смысле слова человечно…

Нет, жестокосердый человек так не напишет – не найдёт он ни в душе, ни в уме ни слов таких, ни мыслей, ни чувствований.

Показательно, что Иван написал и так: «Это всё о мирском; в духовном же и в церковном если и есть некий небольшой грех, то только из-за вашего же соблазна и измены; кроме того и я – человек: нет ведь человека без греха, один Бог безгрешен; а не так, как ты – считаешь себя выше людей и равным ангелам…»

Это было написано в XVI веке – за сто лет до появления во Франции «божественного» «короля-Солнце» Людовика XIV, усомниться в непогрешимости и «божественной природе» которого публично было равно государственному преступлению. Царь же Иван открыто – ибо послание Курбскому было не конфиденциальным письмом, а политическим манифестом – признавал свою человеческую природу и тем самым отдавал себя на суд не только высшего судии, но и смертных своих современников. Для этого надо было обладать очень большими запасами духовной стойкости и убеждения в своей правоте.

Кроме первого послания 1564 года Курбский направил Грозному – «лютому самодержцу», как он его именовал, и ещё два послания в сентябре 1579 года (второе вместе с третьим). Академик Сигурд Шмидт, имея их в виду, справедливо замечает, что Курбский «мечтал не о представительных учреждениях, а прежде всего о способах ограничения самодержавной власти государя». «О соборах 1564–1565 и 1566 гг., – пишет С. О. Шмидт, – в деятельности которых участвовали и купцы и которые, казалось бы, больше всего должны были отвечать идеалу совета с «всенародными человеки», Курбский умалчивает. Более того, время, когда происходили эти события, он характеризует, как «время зла»…»

Что ж, здесь не с чем спорить – взгляды и действия курбских объяснялись не их заботами и тревогами об общественном благе, а, говоря словами Грозного, вожделениями, бушевавшими в их душах. Вполне закономерно, что свой поздний антиивановский памфлет 1573 года Курбский назвал «История о великом князе Московском», отказывая не только Ивану в праве именоваться «царём всея Руси», но и Руси в праве быть не великим княжеством, а суверенным царством!

Один из мифов о Курбском, восходящий к его собственным писаниям – его огромные военные заслуги, в том числе при завоевании Казанского ханства. Но в первом послании Курбскому царь Иван касается этой стороны дела, и касается не пристрастно, а пишет так и то, что убеждает в истинности сообщаемого царём.

Вначале царь пишет: «А насчёт бранной храбрости… Что ты хвалишься, надуваясь от гордости? Ведь предки ваши, отцы и дяди были так мудры, и храбры, и заботились о деле, что ваша храбрость и смекалка разве что во сне может с их достоинствами сравниться, и шли в бой эти храбрые и мудрые люди не по принуждению, а по собственной воле… не так как вы, силою влекомые на бой и скорбящие об этом…»

На упрёки Курбского относительно того, что он-де ходил в дальние многотрудные походы, в которые его посылал царь, и что он имеет заслуги, Иван резонно замечал: «Какая же это храбрость, когда вы равняете службу с опалою… Бывали ли такие походы на Казанскую землю, когда бы вы ходили не по принуждению. Но всегда словно в тяжкий путь отправлялись!..»

А далее Иван, имея в виду Казанские походы, написал вообще интересно, но исторически и психологически точно: «…Когда же Бог проявил к нам милосердие и покорил христианству варварский народ, то и тогда вы настолько не хотели воевать вместе с нами против варваров, что из-за вашего нежелания к нам не явилось более пятнадцати тысяч воинов… И никогда вы не соглашались потратить лишнее время, чтобы дождаться благоприятных обстоятельств, не думая ни о своих головах, ни о победе, а стремились только к одному: быстрее победить или быть побеждёнными, лишь бы поскорее вернуться восвояси…»

Таким, похоже, Курбский и был… Он если и тянул одно время «государеву лямку», то лишь из-под палки, без энтузиазма. И назначения в «дальноконные» (то есть отдалённые от столицы на расстояние многих конных переходов) города, как и отправку в дальние походы, рассматривал не как ответственные поручения государя, а как опалу. Почему и стремился поскорее от задания отделаться и возвратиться в Москву.

И один ли Курбский был таким?

Иван писал Курбскому: «Ради скорейшего возвращения вы не взяли с собой самых лучших воинов, из-за чего было пролито много христианской крови. Разве при взятии города (Казани. – С.К.) вы не собирались, если бы я вас не удержал, понапрасну погубить православное воинство, начав битву в неподходящее время? Когда же город по Божьему милосердию был взят, вы не занялись установлением порядка, а устремились грабить!..»

Иван, зная, что это в итоге будут читать также и многие участники тех недавних событий, никак не мог подрывать своё царское реноме, обвиняя Курбского и другого члена Избранной рады Алексея Адашева в несуществующих винах. Значит, всё так, как писал царь Иван, и было.

Имел он полный резон написать и следующее: «Таково ли покорение прегордых царств, которым ты, кичась, безумно хвалишься? Никакой похвалы оно, по правде говоря, не стоит, ибо всё это вы совершили не по желанию, а как рабы – по принуждению, и даже с ропотом. Достойно похвалы, когда воюют по собственному побуждению. И так подчинили вы нам эти царства, что более семи лет между ними и нашим государством не утихали боевые стычки!..»

Многое, многое подлинное можно узнать, читая послания царя изменнику. Узнать о событиях, узнать и о самом царе Иване.

Внутренний мир Ивана Грозного был, вне сомнений, богат и трагичен. По сути, Иван был почти всю свою жизнь – особенно после смерти первой жены, духовно и человечески одинок. И это его не могло не тяготить. Впрочем, о человеческой натуре Ивана мы, кроме его посланий Курбскому и ряда других его посланий, знаем в основном из записок иностранных дипломатов и авантюристов, бывавших на Руси, а объективность их, мягко говоря, сомнительна. Скорее надо предполагать, напротив, сознательное негативное искажение нравственного облика Грозного иностранными авторами. Так, в 1582 году в Европе на немецком языке была издана книга Г. Хоффа «Erschrekliche greutiche und unerhörte Tyranney Iwan Wasiljewiec» («Ужасающая, мерзкая и неслыханная тирания Ивана Васильевича»). Название говорило само за себя – это был не исторический источник, а яркий образец антирусской пропаганды, назвать которую геббельсовской нельзя только потому, что до появления Геббельса должно было пройти более трёх веков.

Русские летописные свидетельства на сей счёт тоже не всегда можно считать достоверными – слишком много врагов нажил себе царь Иван за своё непростое правление, чтобы рассчитывать на полную объективность даже среди соотечественников, особенно из церковной среды, где составлялись летописи. Одно из его летописных описаний выглядит так: «Царь Иван образом нелепым, очи имея серы, нос протягновенен и покляп (кривой. – С.К.), возрастом (ростом. – С.К.) велик бяше, сухо тело имея, плеща имея высоки, груди широки, мышцы толстыя»…

В «Словаре древнерусского языка» И. И. Срезневского слово «нелѣпый» толкуется как «непристойный» (слово «некрасивый» имеет эквивалент «некрасьныи»). Вряд ли можно считать летописца, давшего такой портрет царя (!), очень к нему расположенным.

Советский антрополог, археолог и скульптор Михаил Герасимов известен своими скульптурными реконструкциями лиц людей по черепу. Благодаря реконструкции М. М. Герасимова облика Грозного по его черепу мы можем сопоставить скульптурный портрет с летописным «словесным портретом» и дать своё описание: «Царь Иван образом грозен и суров, очи имеет острые, нос орлиный…» и т.д. В целом же налицо крупный, лёгкий на подъём, атлетически сложенный мужчина с сильным (и цельным, вообще-то) характером. Впрочем, известный историк А. А. Зимин усматривает в герасимовском портрете лишь «брезгливо чувственный рот» и считает, что Грозный имел «неповторимо отталкивающий вид».

Что ж, каждый видит своё.

Иван неожиданно скончался 53 лет от роду – в возрасте нестарческом. При этом особой болезненностью он, похоже, не отличался. Сам тот факт, что ходили слухи о его отравлении, доказывает, что достаточное здоровье Ивана было для окружающих очевидным, а смерть – неожиданной. Это сразу ставит под сомнение достоверность всех сообщений о якобы разгульном и развратном образе жизни юного Ивана – участники оргий смлада имеют здоровье с молодости же расстроенное. К тому же сложно соединить в одном человеке склонность к книгочейству и к пьяному непотребству. А царь Иван был и книгочеем, и эрудитом, и мыслителем.

Однако характер Ивана IV Васильевича, прозвищем Грозного, не мог не быть объективно сложным в силу обстоятельств его личной биографии… Его предшественники – отец Василий III, дед Иван III и практически вообще все великие князья – московские, владимиро-суздальские, киевские, воспитывались отцами и – в мужском окружении. И воспитывали их не просто по-мужски, но как будущих властителей, что означало по тем временам – и как воителей.

С ранних лет мальчиков, которым предстояло в какой-то момент занять великокняжеский стол, брали на охоты, в дальние военные походы, привлекали – и не ради забавы, к реальной государственной работе. Юный великий княжич уже в восемь лет мог возглавлять – пусть и номинально, экспедицию на русские рубежи для отражения степных набегов. Всё это формировало вполне определённый тип натуры, для которой мужественность и личная воинская храбрость были так же естественны, как дыхание…

Иван же отца не знал, осиротев в три года. Воспитывали его мать Елена Глинская и мамка Аграфена Челяднина. Был с мальчиком ласков – но не более того, фаворит матери и брат Аграфены Овчина-Оболенский. Однако и двух последних от Ивана после смерти матери оторвали, хотя восьмилетний Иван просил (просил!!) за них… В первом послании Курбскому он писал: «Когда же суждено было по Божьему предначертанию родительнице нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в небесное, остались мы с почившим в бозе (в 1563 году. – С.К.) братом Георгием (Юрием. – С.К.) круглыми сиротами – никто нам не помогал…»

Живой, любознательный мальчик, но одновременно и великий князь Московский, оказался в некой психологической «мясорубке», которая порой принимала физический, физиологический вид – иногда неугодных боярам людей убивали прямо на его глазах! «Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, – писал Иван Курбскому, – сами же ринулись к богатству и славе, и перессорились при этом друг с другом…» Очень подходящий психологический фон для формирования гармоничной натуры, не так ли? Уже взрослый Иван восклицал: «И чего только они не натворили! Сколько бояр наших, и доброжелателей нашего отца, и воевод перебили! Дворы и сёла, и имущества наших дядей взяли к себе и водворились в них…»

Детские впечатления, конечно же, наложили на натуру Ивана глубокий отпечаток, и, воспитав в себе государственное мужество, он не стал тем, кого называют «прирождённый воитель и полководец». Но воевать умел, и умел проявлять мужество также воинское. Французский король Генрих IV говорил себе: «А, проклятое тело, ты дрожишь? Ну, что же, пойдём в бой, чтобы ты дрожало не зря!» Очевидно, Иван это же мог сказать о себе.

После смерти матери для него начались годы ужасающие. Детство в восемь лет, по сути, кончилось, но не так, как оно кончалось для великих княжичей – его предков, а печально и унизительно. Как писал Иван: «…князья Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и таким образом воцарились»… «Опекали» же восьмилетнего царя настолько безобразно, что он и в зрелом возрасте с горечью вспоминал: «Ни в чём нам (с родным младшим братом Юрием. – С.К.) воли не было, но всё делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети». На всю жизнь запомнил Иван, как они с Юрием играли, а «князь Иван Васильевич Шуйский» сидел «на лавке, опершись локтем» о постель Иванова отца и, «положив ногу на стул», не бросал на играющих даже мимолётного взгляда – «ни как родитель, ни как опекун, и уж совсем ни как раб на своих господ»…

А ведь Иван был тогда уже достаточно взросл, чтобы ощущать себя не просто мальчиком. Описав врезавшийся ему в душу эпизод с барски развалившимся в спальне покойного Василия III Шуйским, 34-летний царь восклицал: «Как исчислить подобные бессчётные страдания, перенесённые мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе…»

Имей после всего этого натуру кроткую, сдержанную, всегда и ко всем справедливую…

Да ещё и по отношению к боярам!

Глава 9

Не злодействующий тиран, а титан мысли и духа…

Ни на одного русского государя не возведено столько напраслины, сколько возведено её на Ивана Грозного. Уже говорилось и ещё будет сказано, что многие инсинуации имеют чужеземное происхождение и носят острополитический памфлетный антирусский характер. Но верят-то им и некритически воспринимают их не только западные, но и отечественные историки, начиная с Карамзина, Костомарова и продолжая тем же профессором Зиминым. Если мы проанализируем именной указатель к монографии А. А. Зимина «Опричнина», то обнаруживается факт и любопытный, и показательный.

В именном указателе к «Опричнине» насчитывается около тысячи имён. Многие, поскольку Зимин упоминает о них или ссылается на них один раз, отмечены в указателе один раз: «Белоулин Харитон, купец», «Белый Василий Александров, дьяк», «Бунков Второй, дьяк», «Колычев-Немятый Алексей Иванович», «Колычев-Немятый Афанасий Никитич», «Черкасский Темрюк» и т.д. Кто-то упомянут два раза – как «Гарабурда Михаил», «Павел, епископ», «Эрик XIV» и т.д. А кто-то упоминается А. А. Зиминым по десятку, два и три раза. Чаще всего он упоминает Владимира Старицкого, Михаила Воротынского, Андрея Курбского, И. Ф. Мстиславского, Сигизмунда II Августа, Юрьева Василия Михайловича, но абсолютными «рекордсменами» оказываются современные Ивану Грозному немецкие «мемуаристы» Элерт Крузе, Иоганн Таубе, Альберт Шлихтинг и Генрих Штаден. При этом качество их «свидетельств» таково, что диву даёшься – как профессор Зимин мог на основании их антиивановых инвектив строить какие-либо собственные выводы?!

Подобные отечественные примеры можно множить и множить. Например, не чуждые «просвещённого либерализма» авторы предисловия к академическому изданию переписки Грозного с Курбским вот уж воистину в академической манере снисходительно рассуждают: «Первый царь всея Руси, в правление которого к территории Русского государства были присоединены Казань, Астрахань и Западная Сибирь, создатель опричнины и организатор кровавых карательных экспедиций на собственные земли (ого! – С.К.), Иван IV был не только одним из самых страшных тиранов в русской истории. Он был довольно образованным для своего времени (жирный курсив мой. – С.К.) человеком…»

Вообще-то, объективные авторы отмечают в источниках не просто неплохую образованность, а широкую эрудицию Грозного – с одной стороны. С другой стороны, ни один человек не может быть образован больше, чем это позволяет его эпоха – образованность не вневременная категория. Пифагор, доказав свою теорему, на радостях принёс в жертву богам сто быков, и ясно почему – для его времени это было великое достижение. А сегодня теорему Пифагора доказывает даже малоуспешный школьник, принося домой за это лишь тройку в дневнике.

Академические же судьи Грозного ничтоже сумняшеся продолжают далее: «История человечества знает самые различные типы тиранов – среди них встречались и педантичные бюрократы (вроде Филиппа II Испанского), и грубые практики, чуждые всякой умственной деятельности, и, наконец, своеобразные художественные натуры. К последним, очевидно, принадлежал и Иван Грозный: недаром младшие современники именовали его «мужем чюдного разсуждения», а историки (ох, уж эти историки! – С.К.) сравнивали с Нероном – «артистом» на троне…»

Итак, Грозный – это особо извращённый тиран, тиран-лицедей, тиран просвещённый и находящий в своём тиранстве почти садистское удовлетворение? Что ж, из памфлетов Курбского и писаний европейских мастеров психологической войны XVI века вытекает именно такой образ первого русского царя – «русского Нерона». Таким же он предстаёт перед нами и в описании «креативных» академистов, пеняющих ему «кровавыми карательными экспедициями на собственные земли» и забывающих (?) при этом, что в тот момент, когда царь организовывал экспедиции, земли Новгорода не очень-то были его «собственными», что как раз для того, чтобы они прочно вошли в состав Русского государства, экспедиции и предпринимались.

Нет, все подобные писания и описания с подлинным обликом Грозного не имеют ничего общего. Да, Иван был, очевидно, в каких-то ситуациях пуглив, мог порой выказывать отсутствие личной отваги (это не совсем то, что трусость), мог проявлять мстительность, жестокость… Но эти дефекты его натуры были не природными – его характер деформировало в отрочестве то самое боярство, с которым он позднее боролся. К тому же летописные источники дают немало примеров, напротив, храбрости царя. А если к осознанию Иваном объективной необходимости кровавого – да! подавления княжат и бояр примешивалось чувство личной мести, то лишь академики-историки способны поставить ему это в вину. Слишком уж многое накипело на душе царя Ивана ещё в младые годы.

Впрочем, об этом уже было сказано.

Личная жизнь Ивана, что называется, не сложилась. В 1547 году – когда он венчался на царство, в Англии скончался английский король Генрих VIII, имевший шесть жён. У Ивана их было то ли пять, то ли семь, но это был, как говорится, не тот случай. Первым браком Иван как раз с 1547 года был женат на Анастасии Романовне, дочери окольничего, а затем боярина Романа Кошкина-Захарьина-Юрьева.

Об истории этого брака читатель уже осведомлён, здесь же напомню, что женитьба царя на «незнатной» невесте вызвала крайнее недовольство родовитого боярства, над которым теперь возвысился весьма захудалый род Кошкиных. Однако Иван знал Анастасию с детства, любил её, и этим брак был предрешён. Заранее была предрешена и судьба этого брака – его не могли не расстраивать, в том числе путём медленного сживания царицы со света, возможно – путём медленного отравления. Не дожив до 30 лет, царица скончалась, и Иван воспринял её кончину как личную трагедию, да это и было трагедией.

Из шестерых детей Ивана и Анастасии выжило двое – остальные умирали в младенчестве. К слову, последний факт способен насторожить. Дурной наследственности у Ивана не было ни по линии отца, ни по линии матери. Высокая детская смертность по тем временам была обычной, но выжившие дети были, как правило, крепкими. У Ивана же с детьми что-то не ладилось, но сам ли Иван был тому причиной? Слишком много на Москве было тех, кто мог попросту подтравливать как мать детей Ивана, так и детей Ивана – и из мести, из злобы, и из расчёта или за деньги. Вот и родившийся последним царевич Фёдор, будущий царь Фёдор Иоаннович, оказался болезненным и прожил всего сорок лет. Царевич Иван Иванович дожил в здравии до 27 лет, будучи трижды женат, причём первые две его жены были при живом супруге пострижены в монахини. В 1881 году Иван Иванович скончался – по общепринятой версии после конфликта с отцом, в котором получил смертельный удар посохом. О причине конфликта есть разные свидетельства, например рассказ о драке между сыном и отцом после того, как Иван Грозный стал избивать беременную невестку, после чего у неё случился выкидыш – недоношенный мальчик. Но маловероятно, что царь, понимая важность для наследования возможного внука, так не сдержался бы…

Достоверность сведений, касающихся житейских деталей жизни русских царей летописного периода, особенно когда речь идёт об острых ситуациях, невелика. Поэтому причины смерти Ивана Ивановича вряд ли можно считать установленными. Собственно, версия со смертельным ударом царским посохом сыну в висок известна из рассказа Антония Поссевино (1533–1613). Дипломат-иезуит Поссевино был направлен папой Григорием XIII в 1581 году в Москву для участия в мирных переговорах между Россией и Польшей. Сам он свидетелем конфликта быть, естественно, не мог, так что передавал, в лучшем случае, слух. Однако Поссевино мог и сам измыслить его – технологию лжи иезуиты освоили к тому времени в таком совершенстве, что она вошла в поговорку. Правда, Ломоносов в «Кратком русском летописце» тоже пишет, что Грозный «царевича своего Ивана зашиб в крутом гневе», но Ломоносов вполне мог следовать здесь за Поссевино.

А. А. Зимин, передавая различные версии причин смерти – фактически те же слухи, признаёт, что русские источники рассказывают о смерти царевича «немногословно», и нередко – «не говоря о её причинах». Впрочем, и причины называются разные… Псковский летописец пишет, что царь Иван царевича «остием (посохом. – С.К.) поколол, что ему учал говорити о выручении града Пскова»… Однако изобразить Ивана Ивановича страдальцем за Псков псковскому летописцу было весьма к месту. Немецкий пастор Павел Одерборн в своём памфлете 1585 года уверял, что царевич пострадал из-за подозрительности отца, а голландский купец Исаак Масса «передавал слух» (опять слух!), что «благородный молодой человек» благоволил к иностранцам, почему и был убит. Здесь истоки версии просматриваются тоже вполне прозрачно.

Иными словами, каждый обыгрывал факт смерти Ивана Ивановича так, как это ему было выгодно. Но даже если на черепе царевича осталась вмятина или пролом, они не могут быть доказательствами убийства – Иван-младший мог случайно упасть и удариться виском об острый выступ. Между прочим, в новейшие времена в останках царевича Ивана (как и его отца царя Ивана) было обнаружено наличие большого количества ртути. Ртуть могла входить в состав как яда, так и тогдашних лекарств, но очень уж велика оказалась её концентрация.

Относительно последнего можно заметить, что профессиональные историки, исследователи эпохи Грозного, чаще всего обходят вниманием тот очень нерядовой факт, что в 1963 году комиссия Министерства культуры СССР вскрывала гробницы Ивана Грозного, его сыновей Ивана Ивановича, Фёдора Ивановича и воеводы Михаила Скопина-Шуйского. Как раз этому акту мы обязаны скульптурной реконструкцией облика царя, проделанной М. М. Герасимовым, и химическим анализом костных останков.

Казалось бы – какая интригующая, выигрышная для историков деталь, но о ней предпочитают помалкивать. Не потому ли, что уверенное подтверждение версии о многолетнем медленном отравлении царя и царевича (то ли боярами, то ли английскими агентами) способно серьёзно изменять наше представление о тех или иных событиях и обстоятельствах царствования Ивана Васильевича? И изменять в пользу царя!

В частности, если смотреть на ситуацию объективно, надо признать, что царю Ивану не только не было резона убивать собственного сына, но более того, это было для царя явным политическим убытком. Даже если бы сын стал мешать отцу, проще было его насильно постричь – вслед за первыми двумя невестками царя. А вот прикрыть отравление Ивана Ивановича басней об его убийстве собственным отцом многим было выгодно. При этом при дворе царя Ивана находились английские врачи.

Любопытно сопоставить рассказ, например, Поссевино с рассказом ещё одного «эксперта по России», Джерома Горсея… Англичанин Горсей уверяет, что сам видел, как в последний год жизни Ивана носили на стуле, так как тот якобы не мог самостоятельно передвигаться. Грустная анекдотичность этого «свидетельства» заключается в том, что в последний год жизни Иван через московского дворянина Писемского вёл настойчивые переговоры с английской королевой Елизаветой I о женитьбе на её племяннице Мэри Гастингс. Вряд ли царь рискнул бы пойти на такой шаг, разбитый параличом. Но так или иначе за два года до смерти Иван IV остался с единственным наследником – не подававшим особых надежд Фёдором.

Возвращаясь же в период первого брака, надо сказать, что Анастасия часто болела и скончалась в 1560 году. Для царя это была немалая потеря, на похоронах он плакал и «от великого стенания и от жалости сердца едва держался на ногах». Начались поиски невесты, однако европейские варианты не реализовались, и в 1561 году Иван обвенчался с дочерью кабардинского князя Темир-Гуки (Темрюка русских летописей) Кученей, получившей в крещении имя Мария.

Мария Темрюковна-Кученя была красива, но и только. Её единственный сын тоже умер в младенчестве, а сама она скончалась в 1569 году, и хотя на третий брак православная церковь смотрела косо, Иван женился на юной Марии Собакиной – родственнице Малюты Скуратова-Бельского. Увы, Мария умерла почти сразу после свадьбы, заболев ещё до неё. Обстоятельства болезни и смерти Марии позволяют уверенно предполагать её отравление врагами Скуратова. А это, к слову, подкрепляет и версии об отравлении Анастасии и Марии. Царь Иван был, судя по всему, человеком эмоционально динамичным, страстным, и, лишая царя жён, его тайные враги тем самым подрывали его здоровье, его физические и нравственные силы.

Иван, собрав церковных иерархов, слёзно просил их разрешить четвёртый брак, объясняя его невозможностью самому воспитывать детей. Церковь разрешила, одновременно пригрозив проклятием любому другому, кто решит последовать примеру государя. Однако новая жена – дворянская дочь Анна Колтовская, вела себя враждебно по отношению к опричному окружению мужа, в 1575 году была заключена в монастырь и насильно пострижена под именем Дарьи. Впрочем, относительно обстоятельств пострижения имеются разночтения – деталь для сведений о том времени нередкая. Анна-Дарья намного пережила Ивана и умерла в 1626 году.

Пятой недолгой и уже неофициальной женой Ивана была некая Анна Васильчикова, шестой неофициальной оказалась вдова Василиса Мелентьева, отношения с которой были кратковременными – ни Васильчикову, ни Мелентьеву Ломоносов не включал в своём «Кратком летописце» в число жён Ивана. А последней и тоже неофициальной его женой с 1581 года стала Мария Нагая, дочь боярина Фёдора Нагого-Федца. Иван был склонен отказаться от союза с Марией в пользу Мэри Гастингс, но для европейских невест брак с «московитом» соблазнительным не был.

В 1582 году Мария Нагая родила Ивану сына Дмитрия, который случайно погиб в Угличе в 1591 году уже после смерти отца. Постриженной после этого Марии пришлось позднее под угрозой смерти признать своим сыном Лжедмитрия I, от которого она отреклась после его убийства в 1606 году.

Что же до эксцессов в личной судьбе Грозного, то они, безусловно, имели место, но неимоверно раздуты, и раздуты вполне сознательно – в рамках антирусской пропаганды во время Ливонской войны. Напомню ещё раз, что в европейской истории правление многих как выдающихся, так и ничтожных монархов отмечено намного большей кровью, чем правление Грозного, но – без тех судьбоносных для государства великих результатов, которые обеспечил царь Иван Грозный.

О пороках русских людей иностранцы, побывавшие в Москве Ивана Грозного, нагородили много чепухи и откровенной лжи – очевидной уже в силу отсутствия в ней логики. Зато если уж иностранец что-то в московской жизни хвалил, ему можно верить наверняка. Польский шляхтич немецкого происхождения Рейнхольд Гейденштейн, прошедший как секретарь королей Стефана Батория и Сигизмунда всю Ливонскую войну с Русью, написал об Иване Грозном в своих «Записках о Московской войне»:

«Тому, кто занимается историей его царствования, тем более должно казаться удивительным, что… могла существовать такая сильная к нему любовь народа, любовь, с трудом приобретаемая другими государями (европейскими. – С.К.) только посредством снисходительности и ласки…

Причём должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже выказывал во время войны невероятную твёрдость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков вообще очень мало…»

Полезно сопоставить это свидетельство с тем фактом, что Стоглавый собор Ивана IV узаконил выкуп русских людей, попадавших в плен к татарам. Сообщающий об этом Николай Костомаров далее пишет:

«Прежде таких пленников выкупали греки, армяне, а иногда и турки, и приводили в московское государство, предлагая выкупить, но если не находилось охотников, то уводили их назад. Теперь же поставлено было выкупать их из казны и издержки на выкуп разложить по сохам на весь народ. Никто не должен увольняться от такой повинности, потому что это общая христианская милостыня…»

Народ, видя, что лидер заботится о народе, не может не ответить ему так, как об этом сообщил Гейденштейн. Написав это, я отнюдь не склонен, конечно, выставлять Ивана Грозного неким «народным» царём. Однако вполне можно утверждать, что деятельность Ивана укрепляла народное самосознание. А это несовместимо со схемой антиивановских историков: «тиран Иван – народ-раб».

Заслуживает внимания и свидетельство Гейденштейна о том, что перебежчиков из русского стана в польско-литовский было «вообще очень мало». Перебежчики, как мы знаем, были, но практически все они были из числа знати, у которой и родственников на вражеской стороне хватало. Простой же народ воевал, и хотя его не обязывала к тому слава родовитых предков, воевал честно и стойко, так, что уж на народ-то царь Иван положиться мог.

В заголовке этой главы он был определён не как злодействующий тиран, а как титан мысли и духа, и это – смею заявить – не авторское преувеличение. К такой оценке можно разве что прибавить, что исторические итоги правления Ивана Грозного позволяют говорить о нём, прежде всего, как о титане дела… Но и дух царь Иван имел великий, и этот дух питал его великие замыслы, которые царь вместе со своими сподвижниками и русскими людьми претворял в дела.

Гордостью за Русь и народ проникнуты строки второго и последнего послания Ивана Грозного Андрею Курбскому, которое он написал в 1577 году в занятом русскими войсками ливонском городе Вольмере:

«Вы ведь говорили: «Нет людей на Руси, некому обороняться», а нынче вас нет; кто же нынче завоевывает претвердые германские крепости?..

Писал ты нам, вспоминая свои обиды, что мы тебя в дальноконные города как бы в наказание посылали, – так теперь мы, не пожалев своих седин, и дальше твоих дальноконных городов, слава богу, прошли и ногами коней наших прошли по всем вашим дорогам – из Литвы и в Литву, и пешими ходили, и воду во всех тех местах пили, – теперь уж Литва не посмеет говорить, что не везде ноги наших коней были…»

Заканчивалось это второе и последнее послание Грозного так:

«Писано в нашей отчине Ливонской земле, в городе Вольмере, в 7086 году (1577 г. – С.К.), на 43-м году нашего правления, на 31-м году нашего Российского царства, 25-м – Казанского, 24-м – Астраханского».

Таков был промежуточный итог царствования Ивана IV Васильевича. И ему ещё оставалось царствовать всего семь лет.

Я уже писал, что из посланий царя Ивана изменнику Курбскому можно многое узнать о событиях тех лет и о самом царе Иване. Но многое можно узнать и о сути некоторых современных постсоветских комментаторов той знаменитой переписки. Облыжно характеризуя Грозного как «тирана», эти комментаторы невольно характеризуют и себя. Но, саморазоблачаясь, они, вопреки своим желаниям и намерениям, разоблачают и клевету о царе Иване – как их собственную клевету, так и прошлую.

Например, к 1993 году относится статья Я. С. Лурье, уже название которой отдаёт фальсификацией: «Переписка Ивана Грозного с Курбским в общественной мысли Древней (жирный курсив мой. – С.К.) Руси». Русь Ивана Грозного – это вторая половина XVI века, то есть эпоха развитого Средневековья. А для «историков» вроде Лурье ивановская Россия – чуть ли не Русь времён Рюрика. Хотя и времена Рюрика – это тоже Средневековье, но – раннее.

Для Я. С. Лурье царь Иван IV – «не единственный тиран в мировой истории и в истории XV–XVI вв.». «У него, – утверждает Лурье, – было множество «двойников» – и на Западе, и на Востоке…» И хотя далее Лурье заявляет, что «задача историка не оправдание политических деятелей и не их осуждение», и цитирует Спинозу, по словам которого цель истории «не плакать и не смеяться, а понимать», сам Лурье явно видел свою задачу в том, чтобы «эрудированно», в профессорско-академической манере оболгать и царя Ивана, и его эпоху. В конце статьи Лурье писал:

«Для нас особенно важно отметить, что вопрос о двух возможных путях развития Русского государства был в основном решён к середине XVI в., – в период, к которому обращались Курбский и Грозный в своей полемике. Рост городов и возникновение капиталистических отношений в Европе были главной предпосылкой развития западного абсолютизма, а затем буржуазной революции (в Англии и Франции). Россия по этому пути не пошла: уничтожение городских республик и подчинение их земель московской администрации знаменовало собой подавление предбуржуазных элементов – и в социальном, и в идеологическом, и в политическом плане. Борьба Стоглавого собора со всеми проявлениями свободомыслия (ну-ну. – С.К.), как и укрепление дворянской администрации…, – всё это свидетельствовало о том, что развитие Московской Руси уже двинулось по наклонной (ого! – С.К.) плоскости, которая неизбежно вела к опричной диктатуре».

Выше царь Иван оклеветан на первый взгляд «изящно», но в действительности – до удивительного «дубово» и нагло. Либеральными ренегатами от советской историографии (кем «историки» типа лурье и являются) сознательно и злостно замалчивается тот основополагающий факт, что рост городов и возникновение капиталистических отношений в средневековой Европе XV–XVI века стали возможными прежде всего потому, что в середине XIII века на пути Батыя в Европу находилась Русь, хотя и разобщённая элитой, но оказавшая нашествию монголов сопротивление, решающее для судеб Западной Европы. Русские города и русский потенциал развития развеялись тогда прахом пожарищ, но Европа была сохранена для будущего.

На Руси после нашествия Батыя остались нетронутыми, по сути, лишь Новгород и Псков. Зато в Европе сохранились и Париж с Сорбонной, и каналы Венеции, и папский Рим… В советские времена во Владимире в старинной башне, где был устроен музей, экспонировалась диорама, изображавшая захват и уничтожение Владимира в 1238 году ордой Субудая, военачальника Батыя. Над ней крупными буквами было написано:

«Героическое население Владимира предпочло умереть, но не покориться захватчикам. Своим самопожертвованием они помогли Западной Европе избежать подобной судьбы и спасли европейскую цивилизацию от уничтожения».

А намного раньше Пушкин написал:

«России определено было высокое предназначение… Её необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощённую Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся Просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией. Но Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна»…

Что – Я. С. Лурье этого не знал?

Не более исторично и его заявление о том, что выбор пути России в пользу самодержавия, а не «городских республик» якобы повёл историю России по наклонной плоскости. Этот выбор, реальной конструктивной альтернативы которому тогда не было, обусловил конечное возвышение и развитие России как могучего суверенного государства.

Да и не подавлялись царём Иваном «предбуржуазные элементы» – пример тех же уральских торгово-промышленных магнатов Строгановых это доказывает вполне убедительно. Другое дело, что Россия, которую монголы задержали в её развитии на два века, во времена царя Ивана не имела надлежащей цивилизационной базы (культурной, научной, технологической и кадровой), на которой могли бы полноценно возникать и повсеместно развиваться капиталистические «элементы» и отношения.

Злостно замалчивается Лурье и ему подобными также то, что внешнее положение России принципиально и в исключительно негативную сторону отличалось от внешнего положения крупных европейских стран. Геополитическое окружение России было ей враждебно, причём враждебно тотально, непримиримо и неизменяемо по всему геополитическому периметру, с Севера, с Запада, с Юга и с Востока…

К середине XVI века ни для одного крупного политического субъекта в Западной Европе, начиная с Англии и Франции, вопрос об устойчивости их исторических перспектив не стоял.

А для Руси стоял!

Да ещё и как!

Глава 10

Война на четыре фронта: Крымский, Польский, Шведский, Ливонский…

Последние двадцать с лишним лет царствования Ивана Грозного прошли на фоне противостояния России сразу с несколькими мощными внешними силами. И все эти силы действовали против Руси Ивана IV Васильевича достаточно согласованно. Факт прямого взаимодействия тогдашних внешних врагов России друг с другом нередко упускается из вида, а он для понимания хода событий имеет ключевое значение. Не менее важен и факт взаимодействия внешних врагов России с внутренними врагами царя Ивана (а значит, и России), но он игнорируется ещё чаще, чем факт согласованных внешних антироссийских козней.

На юге России противодействовали Крымское ханство и стоявшая за ним Османская империя. Эта угроза была застарелой, но при этом всегда чреватой новыми ранами. Собственно, Крым эти раны вскоре Москве и нанёс, и весьма ощутительные.

Над Русским Севером нависала Швеция, усилившаяся и распространившаяся на континент. Швеция тоже была давним противником Руси ещё со времён Александра Невского и противостоявших Швеции Новгорода и Пскова. В 1554–1557 годах России пришлось отразить агрессию короля Густава I Вазы (1496–1560). Аристократ из рода Ваза, Густав Эриксон возглавил борьбу шведов за независимость против Кальмарской унии 1397 году, отдавшей Швецию под эгиду датчан. Эта уния была фактически ликвидирована уже в XV веке, но датчане стремились силой восстановить её. Однако в 1521 году восстание шведов привело к тому, что в 1523 году Густав был избран королём Швеции, официально расторг Кальмарскую унию и начал проводить сильную и жёсткую политику – как внутреннюю, так и внешнюю. Шведы станут серьёзнейшим, а позднее даже смертельным врагом России на добрых полтора века.

На западе были враждебны России Ливония, Польша и Литва. Это тоже был давний традиционный враг, опасный сам по себе. К тому же за Польшей стояли Рим и католический Запад. В конце Ливонской войны иезуит Поссевино как представитель папы Григория XIII прямо поддерживал Польшу в её переговорах с Россией.

Фактически поддерживал поляков и австрийский двор. По поручению императора Священной Римской империи Максимилиана II Ганс Кобенцель в конце 1575 – начале 1576 года вместе с имперским послом в России Даниилом (Даниэлем) Принцем фон Бухау вёл переговоры с русскими об избрании на польский престол сына императора Эрнеста, о прекращении войны в Ливонии и выводе оттуда всех русских войск.

16 декабря 1575 года имперцы беседовали в Дорогобуже с боярами, а 24, 26 и 27 января 1576 года в Можайске – с самим Иваном IV. Согласившись поддержать кандидатуру Эрнеста, Иван решительно отклонил вмешательство Максимилиана в ливонские дела. (В скобках замечу, что если бы Максимилиан решительно поддержал Ивана в его ливонских действиях, то Эрнест мог бы королём и стать, что было бы выгодно и России, и Австрии.)

Иными словами, Ивану пришлось вести внешнюю войну даже не на два, а на три фронта, и даже на четыре фронта, что в итоге и обусловило формальный неуспех России в Ливонской войне.

Южный фланг войны проходил по степным рубежам. Там, где века назад приходилось сражаться с половцами, теперь шли бои с крымчаками. Теперь уже не монголы, а крымский хан Девлет-Гирей осаждал – безуспешно, впрочем, Тулу.

Летом 1555 года военные действия приобрели встречный характер. Девлет-Гирей по указанию Турции предпринял большой поход на Русь с целью не допустить присоединения к России Астрахани. В свою очередь русское правительство решило нанести первый в истории борьбы с Крымом собственный превентивный удар с демонстрацией силы Москвы. В составе русских войск был сильный «наряд» – артиллерийские части, которые сыграли в боях большую роль.

Вначале оба войска разминулись – сильный русский отряд князя воеводы Ивана Васильевича Шереметева прошёл к верховьям реки Коломак на нынешней Харьковщине, а Девлет-Гирей – почти к Туле. В результате взаимной разведки положение друг друга стало проясняться. Шереметев, зайдя в татарские тылы, пленил огромный татарский обоз, и часть его отряда была выделена для сопровождения добычи. А Девлет-Гирей, узнав о разгроме обоза, повернул назад, и у деревни Судбищи на нынешней Орловщине произошла кровопролитная битва, где русские, десятикратно уступая татарам, держались до последнего.

Основные русские силы во главе с Иваном IV находились возле Тулы, когда пришли известия о том, что Шереметев разбит… Многие бояре советовали Ивану идти за Оку, но он всё же пошёл в Тулу, полагаясь на её крепостные стены и гарнизон. В действительности же, хотя победить Шереметев просто не мог, стойкость его воинов так испугала Девлет-Гирея, что хан, зная о выступлении большого русского войска, бежал в Крым. Привезённый в Тулу раненый Иван Васильевич Шереметев был встречен Иваном с почётом и награждён, как и остальные его сподвижники.

Судбищенская битва – забытый, но славный и важный эпизод русской истории. Её итоги добрый десяток лет сдерживали агрессивность Девлет-Гирея. Зато возникли проблемы на Севере и Западе – со Швецией, Ливонией, Польшей и Литвой.

Тема Ливонии и Ливонской войны ранее возникала на страницах этой книги уже не раз, и приходит время для хронологически последовательного рассказа о ней. Ливонией до 1561 года называли конфедерацию пяти духовных княжеств – Ливонского ордена, Рижского епископства и епископств Курляндского, Дерптского и Эзель-Викского, занимавших территорию современных Латвии и Эстонии.

Отношения с рыцарями и балтийскими епископами у Москвы никогда добрыми не были. Вот забытый, но показательный пример. В марте 1471 года магистр Ливонского ордена Вольтус фон Герзе направил в Псков своего брата «с дружиною», сообщая, что переводит свою резиденцию в Феллин (Вильянди), одновременно предъявив претензии на пограничные псковские земли. Псковичи против переезда в Феллин ничего не имели («…волен князь местер, где хочет, ту себе живёт»), а поползновения на свои земли твёрдо отмели. Несмотря на это, после первого присоединения в том же 1471 году Новгорода и Пскова к Московскому государству Герзе писал польскому королю Казимиру IV Ягеллончику, что надо помочь Новгороду, чтобы тот не был «покорён московским королём и псковичами». (Псковичи были союзниками Москвы в борьбе против Новгорода.) Как видим, искусство лицемерия и двойных стандартов в отношении русских Запад освоил не вчера.

Во времена Ивана Грозного взаимные отношения регламентировал непрочный мирный договор 1534 года. При этом Ливонский орден с начала XVI века постоянно союзничал с Литвой, а в 1557 году заключил с ней Пазвольский договор, направленный против России. Блокировалась и русская морская торговля на Балтике. С 1540 года у России имелся только один балтийский порт – Нарва. Туда тайком приходили с товарами английские, голландские и французские суда. Но вскоре и Нарва была утрачена.

В 1555 году в Англии была учреждена торговая «Московская компания». Началась торговля через Белое море, но это был географически неудобный вариант. В 1556 году, когда шведы в очередной раз развязали войну, русские войска разгромили шведов у Выборга, что способствовало оживлению так называемого Выборгского плавания, то есть русской торговли через Выборг. Однако наступала пора решить проблему кардинально. Вот как оценивал много позднее ситуацию Карл Маркс:

«Он (Иван IV. – С.К.) был настойчив в своих попытках против Ливонии; их (этих попыток Ивана. – С.К.) сознательной целью было дать России выход к Балтийскому морю и открыть пути сообщения с Европой. Вот причина, почему Пётр I так им восхищался!»

Всё верно! Пётр Великий решил ту задачу, которую поставил перед Россией Иван Грозный.

Порой одна историческая деталь способна вместить в себя многое. В Ливонской войне принимал участие молодой пушкарь Андрей Чохов – будущая слава русского пушечного дела. Война длилась долго, с какого-то момента в ней уже использовались пушки, отлитые самим Чоховым, ставшим пушечным мастером. И некоторые из тяжёлых орудий Чохова, начав воевать за русскую Балтику в Ливонскую войну Ивана Грозного, через полтора века приняли участие в Северной войне Петра Великого, ведшейся с той же целью. Редко когда историческая преемственность, пронесённая через века, получает такое весомое (в прямом смысле слова) и волнующее материальное олицетворение.

Когда-то русское влияние в балтийской зоне было очевидным, и выражением его был русский торговый город Юрьев (Дерпт), основанный Ярославом Мудрым. Возврат прибалтийских земель обеспечивал бы России новый виток развития через прямые и быстрые связи с Западной Европой. Ранние советники Ивана, и среди них Сильвестр, пытались ориентировать его на войну с Крымом, но царь Иван как подлинно государственная фигура понимал, что это сейчас тупиковое направление – через Крым и османов на Европу не выйдешь. И в январе 1558 года началась война Московского государства с Ливонией. Впрочем, перед рассказом о Ливонской войне имеет смысл ещё раз окинуть взглядом общую тогдашнюю ситуацию, от «ливонской» темы, однако, не уклоняясь…

Сегодня фальсификация русской истории на официальном уровне приняла почти тотальный характер. И только в такой атмосфере становятся возможными публикации типа статьи профессора Северо-Кавказской академии государственного управления, доктора «исторических» «наук» Андрея Данилова «Опыт единоличной власти в России в XVI–XX вв.», опубликованной в № 1 академического журнала «Вопросы истории» за 2009 год. Пожалуй, на этой статье – как представительном примере, стоит остановиться.

Уже само название статьи системно некорректно. «Единоличной» властью в реальной жизни может обладать разве что примитивный туземный царёк в дебрях джунглей, а в достаточно развитом государстве даже сильный авторитарный лидер не может не быть «модератором» – если говорить языком, доступным нынешним «либералам». Но это – к слову.

Речь в статье идёт, конечно же, о трёх «тиранах» – Грозном, Петре и Сталине… И начинается всё, конечно же, с «террора». Данилов пишет: «В результате террора (Грозного. – С.К.) погибли тысячи и тысячи россиян – князей, бояр, дворян, купцов, ремесленников, крестьян, священнослужителей, подавляющее большинство которых не замышляло никаких заговоров против царя…»

«Демократичное» соединение в одном перечислительном ряду князей Гедиминовичей с ремесленниками и крестьянами уже само по себе антиисторично, а точнее – провокационно. Суть ситуации сразу переводится из сферы исторического анализа в плоскость лживой и крикливой «публицистики». А затем Данилов сетует на отказ от «демократии» и заявляет: «Важным следствием отказа от управления страной вместе с деятелями «Избранной рады», отказа учитывать их опыт и знания стало ошибочное решение сделать главным направлением внешнеполитической деятельности борьбу за Прибалтику»… При этом Данилов ссылается на «анализ внешнеполитических альтернатив, перед которыми стояла Россия в XVI веке», проведённый неким А. Л. Яновым. Вслед за Яновым Данилов утверждает, что «сложившаяся геополитическая ситуация благоприятствовала национальному возрождению России и превращению её в крупное европейское государство».

Здесь, увы, смешаны ложь и правда. Правда заключается в том, что условия для превращения России в крупное европейское государство ко второй половине XVI века имелись, но это были чисто внутренние условия. А «сложившаяся геополитическая ситуация» наоборот – всячески препятствовала национальному возрождению России и превращению её в европейское государство. Почти вся Европа (за исключением разве что Нидерландов) панически боялась превращения России в мощное и развитое государство, так что здесь Данилов-Янов просто наводят тень на ясный день.

Данилов заявляет, что, поскольку Золотая Орда распалась, зато набирала силу Османская империя, угрожавшая-де Европе, то исторический выбор России состоял якобы в следующем: «либо добиваться своих национальных целей в качестве союзника Европы, либо добиваться их, противопоставляя себя Европе, выступая в её глазах лишь заместителем исчезнувшей Золотой Орды (?! – С.К.)…»

«Конкретно-исторически в середине XVI в. перед Москвой, – пишет Данилов, – были открыты два направления во внешней политике: после разгрома в 1550-е годы Казанского и Астраханского ханств продолжать наступление на своего извечного врага – Крымского хана и стоявшую за его спиной Турцию (присоединившись тем самым де-факто к европейской, антитурецкой коалиции) или начать борьбу за Ливонию, «повернуть на Германы», говоря языком Ивана IV (и в таком случае становиться де-факто участником антиевропейской коалиции)…»

По мнению Данилова-Янова, «казалось логичным завершить разгром остатков Золотой Орды в лице Крымского ханства», а Иван, вопреки мнению «вождей «Избранной рады», выступавших за продолжение антитатарской стратегии», выбрал «противоположную стратегию, которая привела к 25-летней Ливонской войне».

Здесь можно заметить, что тот факт, что «вожди» Избранной рады толкали царя на Крым и отговаривали от «балтийского» варианта, даёт основания предполагать прямой подкуп этих «вождей» агентами Ливонии. А как минимум из этого факта вытекает полная государственная несостоятельность «избранных» «вождей» к концу 1550-х годов. Недаром, видно, во втором послании Курбскому Иван писал: «…растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили, как хотели, а меня устранили от власти; на словах я был государь, а на деле ничем не владел…»

В действительности наиболее актуальной в реальном масштабе времени, и тем более – в исторической перспективе, оказывалась как раз западная угроза. Данилов и Янов утверждают, что «никто не угрожал России с Запада, тогда как оставлять открытой южную границу было смертельно опасно»… Однако понятие угрозы двузначно – могут быть угрозы активные, а могут быть и пассивные. На Балтике Россия давно сталкивалась с обоими типами угроз, причём со стороны Ливонии в тот момент угрозы были скорее пассивными – Россию не допускали до балтийской торговли с одной стороны, а с другой стороны Ливония блокировала вообще все контакты России и Европы. Но пассивность могла быстро смениться активностью. Что же до угроз на южной границе, то Иван их, естественно, не игнорировал и много работал над укреплением южных рубежей – мы это увидим.

Данилов и Янов утверждают – совершенно облыжно и провокационно, что «…»повернув на Германы», Иван IV, как легко было предвидеть, по сути, пригласил (?! – С.К.) татар напасть на Москву; в 1571 году она была сожжена…» Правдой и здесь было лишь то, что Москва в 1571 году была Девлет-Гиреем сожжена. В остальном же Данилов и Янов лгали.

Во-первых, пригласили – буквально пригласили – татар на Русь те самые европейцы, якобы отказом от союза с которыми Данилов и Янов пеняют Ивану. Во-вторых, подстрекаемый европейцами Девлет-Гирей рискнул пойти на Москву лишь в 1571 году – через тринадцать (!) лет после начала Ливонской войны! Мог ли Иван, начиная назревшую борьбу за балтийскую торговлю, предполагать, что война настолько затянется? Она ведь оказалась такой долгой по вполне определённым и заранее не очень-то угадываемым причинам – как мы это увидим несколько позже.

В-третьих, надо было быть полным глупцом, недостойным руководить даже ростовской Северо-Кавказской академией «государственного» «управления», чтобы в конкретно-исторических условиях середины XVI века ввязываться в безнадёжную авантюру с «разгромом» Крыма, за которым действительно стояла мощная Османская империя. Османы угрожали Австрийской империи, и недаром имперский эмиссар Даниэль Принц фон Бухау уже в ходе Ливонской войны пытался на переговорах с Иваном договориться с ним о выступлении русских против турок. Идея со стороны империи провокационная, по отношению к России подрывная, Иваном немедленно отметённая, но – в истории отмеченная.

Пётр I, начав с Азовских походов, – что было необходимо для обеспечения безопасности с Юга, почти сразу перевёл все усилия государства на ту же Балтику – ибо именно там решались насущные проблемы России. А эффективно нейтрализовать Крым стало возможным лишь для екатерининской России – когда Россия очень окрепла, а османы стали ослабевать. Причём и тогда это стоило России огромных усилий, которые стали возможными только потому, что Пётр ранее решил «балтийский» вопрос в пользу России.

И даже если бы Иван Грозный разгромил Крым, это в геополитическом, цивилизационном и экономическом отношении не дало бы России в тех условиях абсолютно ничего. Черноморская торговля активной быть тогда не могла – всё побережье контролировали османы, а выход в Средиземное море и Атлантику запирали османские же проливы Босфор и Дарданеллы. Неужели для того, чтобы не понимать это или отрицать это, надо обязательно быть профессором «академии» «государственного» «управления»?

Иван IV Васильевич Грозный профессором не был… Он не только понимал, но и знал – знал по реальной политике европейцев, что просто так, добром, он необходимого доступа к удобным путям, связывающим Россию и Запад, от этого самого Запада не получит. К тому же в 1557 году Сигизмунд II Август заставил Ливонский орден заключить в Посволе военный союз с Литвой, что в корне противоречило мирному договору 1551 года между Россией и конфедерацией ливонских княжеств-епископий. Иными словами, Польша готовилась к военным действиям против России.

Волей-неволей приходилось воевать.

Ливонская война стала первой в истории России крупной внешней войной, инициированной самой Россией, а при этом – войной, по сути, национальной, войной за выход на естественные северо-западные рубежи. В приобретении освоенных земель в Ливонии было заинтересовано также русское дворянство, а в получении доступа к Балтийскому морю через Ригу, Ревель (Таллин) и Нарву – русское купечество. Так что с этой стороны поддержка царю обеспечивалась.

Но имелось же ещё и княжеско-боярское сословие. И это был, увы, более тяжёлый случай. «Коренные», «кондовые» бояре сквозь зубы признавали успехи царя, но при неудачах или проблемах всегда были готовы если не изменить, то отказать в поддержке словом, делом, людьми, деньгами…

А кто-то и предавал.

Глава 11

Ливонская война – анфас и в профиль

Войну Ивана Грозного за русскую Балтику, длившуюся более 25 лет, принято делить на три периода. Но трём периодам боевых действий предшествовал четвёртый период – назовём его «нулевым». Иван Грозный использовал «последний довод королей» – пушки, только тогда, когда нельзя было решить проблему мирно. Так он поступал с Казанью, так он намеревался поступить и в Ливонии. В 1553 году заканчивался срок перемирия с Ливонским орденом, и правительство Ивана IV предложило продлить его на условиях, ставивших Дерпт (бывший русский Юрьев) в зависимость от России. Конечной целью был выход к Балтике. Однако мира не получилось, и в январе 1558 года русская армия под командованием князя Василия Глинского и московского вассала – касимовского царевича Шейх-Али (Шиг-Алия, Шигалея) вступила на территорию Ливонии. Уже в первые недели войны был обеспечен успех, в том числе – за счёт действий конных татар, черемисов, мордвы в составе русских войск.

Благоденствующая бюргерская немецкая Ливония тогда ужаснулась, но такой была эпоха. Обращаясь к художественной литературе, можно вспомнить следующие строки: «Уже той самой ночью, когда татары миновали пограничный столб, небо побагровело от зарева, раздались ужасные вопли и плач людей, по которым шла железная стопа войны… все немецкие посёлки, колонии, деревни, городки превращены были в реку огня, орды татар разлились по этому спокойному и до сих пор не ведавшему горя краю…»

Впрочем, огорчу либералов: это – строки не из романа о нашествии на цивилизованную Европу «московитских» варваров… Это – описание действий татар благородного пана Анджея Кмицица, данное в романе «Потоп» певцом рыцарства польской шляхты Генриком Сенкевичем. Оценивая действия пана Анджея, другой благородный пан – Михал Володыевский, заявлял: «Вся дивизия с большим уважением следила за твоей работой. Ничего, одни головешки да cadavera (лат. «трупы». – С.К.)».

Требуются комментарии?

Иноплеменный элемент – прежде всего татарский, конечно, и в составе русских войск вряд ли был безгрешен, но его грабительские импульсы, надо полагать, русским командованием сдерживались. Литературный герой польский партизан Кмициц имел целью устрашение в чистом виде, он занимался государственным террором, как занимались им и реальные прототипы Кмицица, а русские приходили в Ливонию с задачей если и не включить эти земли в состав России, то сделать их дружественными России или, по крайней мере, зависимыми от России. Уже поэтому воеводы Грозного должны были стремиться к обеспечению лояльности местного населения, в том числе – и немецкого городского. А тот факт, что коренное население Ливонии относилось к русским сочувственно, показывает, что даже татары Грозного вели себя в Ливонии иначе, чем татары Кмицица в Пруссии.

К тому же начавшаяся война была успешна для русского оружия не в силу локального устрашения, а прежде всего в силу русской военной силы. В начале лета 1558 года русские войска, руководимые П. И. Шуйским, О. И. Троекуровым и А. И. Шеиным, осадили город Нёйхаузен. Магистр Ливонского ордена Вильгельм фон Фюрстенберг с двухтысячным орденским войском потерпел поражение. Русские взяли 20 крепостей, в том числе Нарву-Ругодив – удобную торговую гавань, и Дерпт (Юрьев). Осенью армия Шуйского вернулась в Россию, оставив в крепостях небольшие гарнизоны. Иван Грозный говорил: «Я завоевал Нарву и буду пользоваться своим счастьем». По сути, «для счастья» России требовался лишь этот, но прочно закреплённый за Россией клочок Прибалтики – русское «окно в Европу».

В устье Наровы, ниже Иван-города для расширения «Нарвского плавания» посланцы Грозного Дмитрий Шастунов, Пётр Головин и Иван Выродков приступили к сооружению нового порта с гаванью, и летом 1558 года он уже мог принимать первые суда. Весной 1559 года датские послы сообщали своему королю, что русские приступили к закладке больших морских кораблей. Последнее, увы, не соответствовало действительности – Грозный тщетно пытался выписать в Россию корабельных мастеров, Европа ему в этом отказывала. Позднее европейские авторы на все лады расписывали подозрительность русских, их стремление к изоляции, а на деле опередившая Россию в развитии Западная Европа блокировала для русских возможности перенимать европейский опыт. Не Россия изолировалась от Западной Европы, а Западная Европа изолировала от себя Россию. Станешь тут подозрительным, когда против тебя то и дело строят козни и каверзы, устраивают провокации, плетут интриги… И суть их не в обычных дипломатических пакостях, а в цивилизационном неприятии. Главное же: Европа не желала делиться с Россией знаниями и умениями, отдавая давний «монгольский» должок.

Балтийский русский флот не был пока что даже призраком, тем не менее Европа встревожилась… Польский король Сигизмунд II Август писал английской королеве Елизавете: «Московский государь ежедневно увеличивает своё могущество… он приобретает средства побеждать всех». Датский король, а также австрийский император Фердинанд I издали указы о запрещении захода судов в русскую Нарву. По сути, это был для Европы «момент истины», и он открывал Ивану IV глаза на подлинное отношение к нему европейских «братьев»-государей, его «коллег» по престолам.

В 1559 году в результате второго похода в Ливонию русских войск было взято 11 городов. В январе 1560 года русская армия под командованием П. И. Шуйского, В. С. Серебряного и И. Д. Мстиславского начала военные действия с осады и взятия первоклассной крепости Мариенбург (Алуксне). В августе русские войска разгромили орденскую армию под Эрмесом (Эргемс), осадили Феллин (Вильянди) и вынудили противника, имевшего в крепости около 470 орудий (это – по источникам, а реально, возможно, существенно меньше), к сдаче. Успешным действиям русских войск способствовали восстания местных крестьян, вспыхнувшие в Ливонии против немецких феодалов. Происходил фактический распад Ливонского ордена. Таким образом за два года войны русские войска овладели важнейшими крепостями (Дерпт, Нарва, Феллин и др.) и решили участь ордена. В 1561 году он прекратил своё существование.

При сдаче Феллина 21 августа 1560 года в русский плен попал и бывший магистр Ливонского ордена Вильгельм фон Фюрстенберг. В 1559 году этот немецкий дворянин под влиянием неудач ордена сложил свои полномочия и поселился в Феллине. Взятому в плен Фюрстенбергу Иван IV выделил «на прожиток» городок Любим на Ярославщине. Дипломаты Австрийской империи и Тевтонского ордена добивались освобождения экс-магистра из плена, однако русское правительство соглашалось на это при условии протектората России над Ливонией. Немец так и умер в Любиме.

Перед Россией открывались блестящие балтийские перспективы, особенно с учётом того, что русские могли опираться в Ливонии на всю массу коренного населения – латышей и эстонцев. Латышский народ сложился на основе балтских племён куршей, латгалов, земгалов, селов. Эстонцы имели предками прибалтийско-финские племена ливов и эстов. При этом как латыши, так и эстонцы ко времени начала Ливонской войны несколько веков жили под гнётом немецких и датских феодалов, рыцарских орденов и немецких бюргеров. Ненависть к пришельцам за века не угасла, ассимиляции на массовом уровне не произошло. Напротив, развивалось национальное самосознание, в 1525 году была издана первая книга на латышском языке.

Ивану Грозному не было необходимости включать Ливонию в состав России – очень уж разным был строй жизни там и на Руси, и царь это понимал. Ивану было достаточно иметь в лице Ливонии «буферный» протекторат. Для ливонцев – даже для бюргеров, это был бы хороший вариант, но он не устраивал ливонские и европейские «верхи».

Не устраивало усиление Ивана и кое-кого в Москве. По настоянию тогдашнего царского советника окольничего Алексея Адашева, ведавшего всей внешней политикой, 29-летний Иван, несмотря на постоянные успехи, пошёл на перемирие. Результатом оказался ловкий ход ливонских феодалов – по Виленскому договору от 28 ноября 1561 года они передали орденские земли и владения рижского архиепископа под протекторат польского короля. Прежний магистр Фюрстенберг находился в русском плену, и новым (и последним) магистром Ливонского ордена стал Готгард Кетлер, державшийся польской ориентации. Фактически Адашев, вольно или невольно, сорвал уверенное развитие событий в пользу России.

В 1562 году было образовано светское герцогство Курляндское во главе с Кетлером, получившим Курляндию и Семигалию в наследственное владение с титулом герцога на правах вассала Польши. Рига же по договору оставалась самостоятельной до 1581 года. Часть Ливонии – с Ревелем, Северной Эстонией, островами Харюмаа, Вирумаа и Ерва – отходила к Швеции, и эти земли стали называть Эстляндией и Лифляндией.

С 1561 года Ливонская война вступила в новую фазу – воевать приходилось уже не с распавшейся Ливонией, но с Польшей, а также со Швецией… В 1561 году шведы взяли в Ливонии ряд принадлежавших русским городов, включая Вайсенштейн (ныне Пайде) на реке Пярну. На польском театре военные действия до декабря 1562 года ограничивались незначительными столкновениями. В декабре 80-тысячное войско под командованием Ивана Грозного выступило из Можайска в Литву, в январе 1563 года осадило стратегически важный город-крепость и базу польских войск в Литве – Полоцк и в феврале взяло его, предварительно разрушив укрепления огнём артиллерии. Впрочем, скорее надо было говорить об освобождении Полоцка – древнего русского города Киевской Руси.

Как уже не раз подчёркивалось, возрастание силы Литвы со второй половины XIII века обусловила слабость «монгольской» и постмонгольской Руси. Именно на этой слабости возросла Литва, получившая возможность захватить и подчинить себе Белую Русь, Киевщину, Смоленщину… И вот теперь Русь начинала возвратное движение и шла дальше, чем раньше – открывался путь на столицу Литвы Вильно и на Ригу.

В 1563 году началась так называемая Северная Семилетняя датско-шведская война 1563–1570 годов, в которой на стороне Дании против Швеции выступали также Польша и ганзейский центр Любек. Эта балтийская свара давала России дополнительный шанс. Однако в Москве активизировалось реакционное боярство, а в апреле 1564 года в Польшу бежал Курбский, знавший много и ставший для поляков ценным приобретением. 2 июля 1564 года русские войска потерпели поражение под Оршей. Осенью того же года нанёс удар в направлении Рязани Девлет-Гирей. Момент был выбран им для этого удобный, а действия наверняка согласовывались с поляками.

Успехи окрыляют всех, поражения сразу же приводят в уныние нестойких. А традиции измены, перемётывания, у той части русской элиты, которая руководствовалась в жизни личными вожделениями, были давними. Ситуация требовала сплочения и внутренней мобилизации, но вместо этого Грозный вновь столкнулся с возрастающей боярской оппозицией. Введение режима «опричнины» с 1565 года и стало одним из способов укрепления интересов и силы Русского государства.

В июне 1566 года в Москву прибыло польско-литовское посольство в составе Ю. А. Хоткевича (Ходкевича), Ю. В. Тышкевича и М. Гарабурды с предложением произвести раздел Ливонии на основании сложившегося на тот момент положения. Это был, собственно, тактический ход с целью выигрыша времени, и Земский собор 1566 года поддержал намерение правительства Ивана Грозного вести войну до взятия Риги.

В январе 1568 года польское войско литовского гетмана старосты жмудского Яна Ходкевича осадило русскую крепость Ула на узком мысу у впадения в Западную Двину реки Улла. Начали строить эту крепость поляки – под руководством крепостных дел мастера из Венеции. Но русский отряд перебил строителей, и в 1567 году уже Иван повелел поставить на мысу крепость о 8 башнях и посадил там гарнизон. Ходкевич начал осаду и даже сделал пушками несколько проломов в крепостной стене. Из крепости к нему перебежал некий Орёл Москвич. Тем не менее 4 марта гетман осаду снял и ушёл восвояси.

О причинах ухода гетман доложил королю так, что в аутентичность его донесения трудно поверить, хотя известно оно по польским источникам. Сообщая, что он три недели «промышлял» Улу «всякими средствами», далее Ходкевич давал картину удручающую. Польские ратники так боялись русских, что Ходкевич погнал их на приступ ночью (!), «чтобы они не могли видеть, как товарищей их будут убивать и не боялись бы», но это не помогло. Гетман доносил: «Другие ротмистры шли хотя и нескоро, однако кое-как волоклись; но простые ратные люди их все попрятались в лесу, по рвам и по берегу речному». Гетман побоями («дошло до того, что я собственные руки окровавил») пытался заставить своих людей идти в бой, но «чем больше их гнали, тем больше крылись и убегали». При помощи немецких наёмников к крепостной стене был сделан «примёт», чтобы поджечь стену, но русские во время вылазки его разметали.

В итоге Ходкевич с позором ушёл, и лишь 20 сентября 1568 года молодой гетман князь Сангушко, разбив под Чашниками войско служилого татарского князя Амурата и воеводы князя Палецкого, под самой Улой погромил князя Щербатова, а затем взял Улу и сжёг её.

1569 год был отмечен походом турецкой армии под Астрахань, который закончился для войск Оттоманской Порты неудачей. Вынужденные воевать на три фронта – с Швецией, Польшей и Турцией с Крымом, русские войска порой терпели поражения, но в целом дела шли обнадёживающим образом. Русские успехи пугали Европу, пугали Польшу, и именно они ускорили (если не обусловили) процесс заключения Польшей и Великим княжеством Литовским Люблинской унии в 1569 году.

Единая «Речь Посполитая Двух Народов» создавалась как государство, враждебное России и русским, с момента образования! Это обстоятельство русские историки обычно не подчёркивают, а зря. Недаром принятию русским государем титула «царь всея Руси» противились именно польско-литовские монархи. Причину разъяснял польский король и великий князь литовский Сигизмунд II Август в записке, представленной им папскому престолу. Сигизмунд предупреждал, что признание папой нового титула за Иваном IV не только будет способствовать отторжению от Польши и Литвы русских земель (точнее – возврату их в состав Руси), но и привлечёт на сторону Ивана православных молдаван и валахов.

На Люблинской унии и связанных с ней предшествовавших и последующих событиях следует остановиться отдельно.

Глава 12

Люблинская уния – заговор против России и Украины

Впервые Польша и Литва объединились в рамках личной и церковной Кревской унии 1385 года, и с тех пор внутри польско-литовского союза боролись друг с другом три тенденции: 1) за полное объединение, 2) за полное разъединение и 3) за сохранение непрочного, рыхлого «статус кво».

К середине XVI века литовские владетели-феодалы – даже мелкие, практически все ополячились, включая даже шляхту в русских литовских землях. И полное соединение с Короной их устраивало больше, чем власть над ними крупных литовских магнатов. К тому же с востока вырастал русский колосс, и он всё явственнее вёл к тому, чтобы земли, захваченные Литвой и Польшей, но населённые этническими русскими: великороссами, малороссами-украинцами, белорусами, по вере – православными, вернулись в состав России.

Польская шляхта была, естественно, за полное поглощение Литвы Польшей в рамках единого государства. Уже на Петроковском сейме 1547 года польская шляхта требовала созыва общего («спольного») сейма для решения вопроса об унии. Поляков интересовали богатые и перспективные для экономической эксплуатации украинские земли, входившие в состав Литвы, в частности – Волынь, из-за которой издавна шли споры и свары.

Затем вопрос о более прочной унии поднимался в 1548 году и в 1550 году. Когда Россия в 1558 году начала войну с Ливонским орденом за выход к Балтийскому морю, тревоги литовской шляхты усилились. Успехи русских: взятие Нарвы и Дерпта в 1558 году, распад Ливонского ордена в 1561 году, взятие Полоцка в 1563 году – после подключения в 1561 году к войне Польши, довели тревогу до уровня паники. В свою очередь польско-католическая партия опасалась, что со смертью бездетного (хотя и трижды женатого) польского короля Сигизмунда II Августа из польско-литовской династии Ягеллонов Литва отпадёт от Польши и попадёт под влияние России.

С момента образования Кревской унии прошло чуть ли не двести лет. Давно осталось в прошлом литовское язычество, сменившееся ярым католичеством. Православные в Литве и Польше по-прежнему не имели прав, хотя составляли огромное большинство на огромных территориях. И как раз вокруг территорий и претензий на власть над ними сталкивались интересы трёх групп: коронной польской шляхты, литовских магнатов и массы литовской ополяченной шляхты.

Крупнейший идеолог «украинского» буржуазного национализма профессор Львовского университета Михаил Грушевский (его портрет помещён ныне на киевской банкноте в 50 гривен) был хотя и крайне тенденциозным, однако крупным историком, сильным прежде всего своей фактографией. И Грушевский описывает ситуацию вполне точно, когда сообщает:

«Литовские магнаты были довольны сохранением связей с Польшей, но… заботливо охраняли государственную самостоятельность Великого княжества Литовского, отдававшую в их руки правление этим последним. В правление великого князя Александра (Александра I Ягеллона, с 1501 года также польского короля. – С.К.) магнаты, пользуясь тем, что Польша тогда нуждалась в литовской помощи против турок, добились также новой формулы унии: составлен и утверждён был новый акт унии с пропуском слов о присоединении и инкорпорировании Литвы, имевшихся в старых актах унии».

Грушевский же пояснял, что польские короли из литовской династии Ягеллонов были заинтересованы в сохранении «государственной особности Великого княжества Литовского», потому что литовский великокняжеский престол переходил по наследству от отца к сыну, а в Польше король был выборным, и польская шляхта «ревниво следила за соблюдением избирательного принципа». Иными словами, сохраняя «особность» Литвы, великие князья литовские всегда имели в руках верную династическую «синицу», а если бы Литва полностью слилась с Польшей и литовский престол был упразднён, Ягеллоны могли «журавля» в виде единой короны из рук и упустить.

Сомнительное положение сохранялось до тех пор, пока сохранялась династия Ягеллонов, но король Сигизмунд II Август (Жигимонт-Август) не имел детей и к династическим проблемам был холоден. Бежавший в Польшу князь Курбский написал о нравах при дворе Жигимонта-Августа настолько убийственные вещи, что я вынужден привести его описание почти полностью:

«Здешний король думает… только о плясках, да о маскарадах; также и вельможи знают только пить, да есть сладко: пьяные они очень храбры: берут и Москву, и Константинополь, и если бы даже на небо забился Турок, то и оттуда готовы его снять. А когда лягут на постели между толстыми перинами, то едва к полудню проспятся, встанут чуть живы, с головною болью. Вельможи и княжата так робки… что, прослышав варварское нахождение (набег татар. – С.К.), забьются в претвёрдые города, и, вооружившись, надев доспехи, сядут за стол за кубки и болтают со своими пьяными бабами; из ворот же городских ни на шаг…»

Однако бабьими пересудами государственные дела не решаются. А что-то решать назрела необходимость и для польских панов, и для литовской шляхты, и для магнатов – коронных и литовских, да и для короля.

«Между тем, – повествует уже Михаил Грушевский, – Литву… сильно удручала тяжёлая и неудачная война с Москвой, и король думал, что в интересах Литвы будет связать Великое княжество в одно государство с Польшей. И шляхта литовская… также начала добиваться более тесного соединения с Польшей, чтобы получить от поляков помощь против Москвы и облегчить свои военные повинности. И вот одновременно король и шляхта сверху и снизу начинают оказывать давление на литовских магнатов, чтобы они не противодействовали более тесному объединению Литвы и Польши…»

Начиная с 1562 года Сигизмунд II Август созывает общие сеймы Польши и Литвы. Варшавский сейм 1563–1564 годов вновь предоставил литовской шляхте все права польской. И всё это – на фоне внешних сложностей. Победа поляков и литвинов над русскими под Оршей в 1563 году проблем не решила, и в 1566 году польский король запросил в очередной раз перемирия, уступая все города и земли, занятые московскими войсками.

Одновременно Сигизмунд II Август попытался организовать против царя Ивана внутренний заговор, пользуясь недовольством боярства земщины. Финансирование принимала на себя английская Московская компания – англичан, претендовавших на монопольную торговлю с Россией, не устраивало, что царь сотрудничал также с французами и голландцами.

История о том, как польский лазутчик пробрался в 1567 году в Полоцк с королевскими грамотами к влиятельному земскому конюшему боярину и воеводе Ивану Петровичу Фёдорову-Челяднину, и как Челяднин, отказавшись предать Ивана, уведомил того о кознях Сигизмунда, но был всё же вначале сослан в Коломну, а 11 сентября 1568 года казнён, известна настолько же, насколько и смутна. Но в факте козней поляков против Ивана и их шашней с земскими боярами сомневаться оснований нет. Удивительным было бы отсутствие оных.

Результатом всех тревог и паник стало заключение Люблинской унии между Польской Короной и Литвой. Вначале литовские магнаты упирались, давили на литовских депутатов на сейме, заседавшем в Люблине с января 1569 года. Ночью под 1 марта магнаты вообще тайком выехали из Люблина, надеясь сорвать сейм. К тому же дело шло к передаче Волыни и Подлясья (Подляшья) из Литвы в Польшу, чего литвинам, естественно, не хотелось.

Кончилось тем, что король пригрозил, что не явившихся к сроку на сейм в Люблин сенаторов он будет лишать поместий и должностей. После этого сопротивление литовских панов было сломлено, послы вернулись на сейм, и 12 марта 1569 года уния была заключена на следующих основных условиях: совместные выборы короля; общий сейм и сенат, единая монета. На месте двух государств образовалось одно государство – единая Речь Посполитая. Полное его название выглядело так: «Речь Посполитая Обойга (Двух. – С.К.) Народов». То есть речь в этой «Речи…» шла лишь о двух слагающих государство народах – поляках и литовцах, а об украинцах и белорусах (а также и великороссах, которых в «литовских» землях тоже хватало) речи не было.

Впрочем, события, окружающие Люблинскую унию, лишний раз выявили двуличие и диверсии «коронных» поляков даже по отношению к новым «братьям»-литвинам. Не успели просохнуть чернила на люблинском пергаменте, как Сигизмунд II Август издал универсал, по которому от ослабленной, приходящей в упадок Литвы отторгались – не в первый раз, но на этот раз окончательно – Подлясье и Волынь.

Аппетиты польских панов разгорались, и они потребовали отторжения в свою пользу также Брацлавского и Киевского воеводств, и Великое княжество Литовское не могло этому противостоять. Поляки вообще хотели заменить название «Литва» на «Новую Польшу», а обосновывая свои «права» на Киев, ссылались на кратковременный его захват Болеславом Храбрым в 1018 году! Как это характерно для шляхетского «гонорового» духа во все времена.

Причём они помнят даже мелочи многовековой давности!

А мы забываем даже свой славный вчерашний день…

Эх!

Характерным было и то, что в истории с включением украинских (назовём их теперь так) земель в состав Польши обнаруживаются весьма пикантные моменты. Они, как правило, не освещаются в должной мере даже великорусскими историками, а очень важны. Так что далее обращусь к сведениям Михаила Грушевского, который в очередной раз сообщает ценную информацию, оказываясь при этом не в состоянии осознать, что написал. А написал он вот что:

«Не так скоро наладилось дело, когда польские послы заговорили о присоединении Киевской земли: и король и многие сенаторы воспротивились этому. Не потому, чтобы не признавали за собою права на эту землю: об этом не беспокоились и по отношению к другим землям, отделываясь первою попавшеюся фразой. Их пугали громадные пространства этой земли, открытой Москве и Крыму (жирный курсив мой. – С.К.): защита таких огромных… земель требовала больших усилий, больших расходов, непосильных для Польши с её слабой финансовой организацией, с вечно пустой казной и совершенно ничтожным войском. Поэтому король и сенаторы долго сопротивлялись…»

О чём здесь сказано? О том, что польские паны, обуянные жадностью, очень хотели захватить богатые и почти тогда не заселённые земли, но боялись, что не смогут их удержать. Вот это панское желание – не только захватить, но и удержать, и дало начало тому процессу, который Грушевский гордо называет «образованием козацкого класса».

Начиналось украинское казачество так же, как и любое великорусское казачество – донское, терское, яицкое (уральское), амурское, уссурийское и т.д. Казачьи объединения, куда бежали за волей, всегда возникали на границах с Диким Полем, и не случайно в названии казачьих войск фигурируют естественные рубежи – реки. Казаки несли и государственную порубежную охрану. Путивльский воевода писал в Москву великому князю Василию III: «Ныне, государь, козаков в поле много, и черкасцев, и киян, и твоих государевых, – вышли государь на помощь всех украин».

Южные русские земли попали под гнёт поляков с XIV века, при этом они постоянно испытывали вековечное давление степняков, которые теперь выступали в ипостаси крымских татар. Из тех, кто наименее был склонен признавать над собой польское иго, а при этом был готов дать отпор носителям татарского ига, и формировался ряд казацких днепровских Сечей с их апофеозом – знаменитой Запорожской Сечью.

Малороссийские летописцы отмечали, что польский король Сигизмунд I (1507–1548)«прежде всех даровал козакам в вечное владение землю около порогов, вверх и вниз по обеим сторонам Днепра, чтобы они, став в чоле, не позволяли татарам и туркам нападать на русско-польские земли». Действительно, Сигизмунд I ещё в 1524 году выдвигал план создания постоянного войска из казаков для охраны южных границ – с крымскими татарами и восточных с Москвой. Но тогда дальше бумаг проект не продвинулся. Когда же поляки после Люблинской унии вознамерились прямо владычествовать над всей Украиной, задача защиты новых «русско-польских» земель на огромном протяжении встала в совершенно новой – по масштабам и целям – постановке. Теперь украинское казачество должно было прежде всего защитить добро новых польских хозяев Украины – их «маетности». Средства, значит, должны были найтись. И, как сообщает Грушевский, король и сенаторы хотя и «долго сопротивлялись…», но «…в конце концов уступили под натиском польских послов, которых поддерживали волынские и брацлавские депутаты».

В итоге, сообщает Грушевский:

«3 июня король сдался, заявив, что он решил присоединить Киевскую землю к Польше, и приказал киевскому воеводе князю Василию-Константину Острожскому, чтобы он принёс присягу Польше как киевский воевода. Этим же днём, 3 июня, была датирована грамота о присоединении Киевской земли, якобы тоже издавна принадлежавшей Польше!»

Почти сто лет назад – в 1471 году, польский король Казимир IV преобразовал Киевское княжество в Киевское воеводство и посадил там воеводой Мартына Гаштовта. В 1569 году польский король Сигизмунд II Август довёл процесс подчинения Украины Польше до конца. Изменялся не только юридический статус украинских земель, изменялись и земельные отношения, которые, впрочем, для православного населения становились окончательно безземельными. На смену древним принципам Киевской Руси, где земля принадлежала не одному лицу, а считалась собственностью общины, с 1471 года пришли феодальные принципы литовского государственного строя, по которым земля считалась собственностью государя, раздававшего лены подданным. Теперь же, с 1569 года, украинскими землями владели польские «можновладцы», не признававшие над собой и своими прихотями никакой власти в той мере, в какой власть была слаба. Знаменитый в истории Украины французский инженер Боплан, посетив Польшу, писал: «Крестьяне польские мучаются, как в чистилище, а господа благоденствуют, как в раю». Это – о крестьянах, единоверных господам. Украину же с её православным «поспольством» польские паны обращали для простых людей уже не в чистилище, а в ад.

В изменении порядков на Украине проявилось и разное отношение к землям в Литве и в Польше. Известный историк запорожского казачества Дмитрий Яворницкий (Эварницкий) поясняет:

«…в Великом княжестве Литовском ценными землями считались земли лесные, водные и болотные, на которых можно было вести лесное хозяйство, добывать рыбу, ловить зверей («бобровые гоны»), разводить пчёл («пчелиные борты»). Земли же с черноземными залежами считались малоценными (!! – С.К.); самая обработка земли практиковалась в весьма малых размерах, единственно для первых потребностей хозяйств. Оттого до 1569 года, или до так называемой Люблинской унии, литовские помещики совсем отказывались от окраинных черноземных земель, и правительство предоставляло их во владение низшему сословию…»

Польское панство чернозёмы ценило, и теперь былые бросовые – с точки зрения «бобровых гонов» – плодородные земли Южной Украины должны были стать источником панского рая ценой ада для «низшего сословия». Однако возникающие поместья находились под угрозой татарских набегов. И в 1572 году тот же Сигизмунд-Жигимонт, уже стоя одной ногой в могиле, своим универсалом от 2 июня положил начало так называемому реестровому казачеству. Королевский универсал поручал воеводе Юрию Язловецкому набрать на службу низовых казаков. Официально реестровые казаки назывались «Низовым» или «Запорожским» войском, в их владение был передан город Трахтемиров. В первый ограничительный список-реестр (польск. rejestr или regestr) было внесено 300 казаков. Они принимались на военную службу Речи Посполитой, получали плату деньгами и сукном, имели право суда и самоуправления. Так была решена дилемма: как панам захватить Украину, не упустив её из панских рук.

ЧИСЛО в 300 человек не выглядит внушительным, но надо понимать, что это были отборные – в прямом смысле слова – воины. Первые казаки-«реестровики» отбирались из зажиточных слоёв, лояльных к полякам, и должны были составить социальную опору польских панов-оккупантов. Казацкая реестровая старши́на получала земельные пожалования и сама становилась мелким панством. В 1578 году новый польский король Стефан Баторий увеличил реестр до 600 человек, а по универсалу от 25 июля 1590 года о реорганизации реестра он возрос до 1000 человек. Причём эта цифра включала в себя полноправных казаков – вместе с вооружёнными слугами она была больше.

Следует учитывать и специфику эпохи: само наличие постоянной и мобильной военной силы становилось сдерживающим фактором. Теперь крымчаки знали: если они разорят украинские владения поляков, то в ответ последует рейд реестровых войск на владения Крыма. Например, Дмитрий Яворницкий пишет, что «московский царь Иван Васильевич Грозный, желая предотвратить набег крымских татар на московские окраины, отправил два отряда русских ратников с путивльскими козаками на Низ – один под начальством Чулкова по Дону, а другой под начальством дьяка Ржевского по Днепру, и приказал им «добывать языков и проведывать про крымского хана»…» Узнав об этом, черкасско-каневские казаки «собравшись в числе 300 (sic! – С.К.) человек, под начальством своих атаманов Млинского и Михайла Еськовича, иначе называемого Миской, бросились вниз по Днепру и заодно с дьяком Ржевским и русским войском причинили много бед туркам и татарам под Ислам-Керменем, Очаковом и Волам-Керменем».

Как видим, по тем временам и триста казаков были силой.

В период внешних войн польское правительство временно увеличивало реестр. Реестровые списки то разрастались до нескольких десятков тысяч (до 20 тысяч в 1620 году), то сокращались до нескольких тысяч, и национально-освободительная борьба народных масс на Украине нередко сводилась к тому, чтобы при заключении очередного договора с польскими магнатами обеспечить по возможности максимальный реестр (Богдан Хмельницкий увеличил его до 50 тысяч). Дмитрий Яворницкий оценивает политику польско-литовского правительства в отношении казаков так: «…когда они нужны были королям, то призывались на сцену и поощрялись в их набегах на татар и турок, когда не были нужны, объявлялись врагами отечества и всячески стеснялись в их действиях».

Значение реестрового казачества на Украине было неоднозначным. С одной стороны, оно противопоставлялось Запорожской Сечи, с другой стороны, было связано с ней и нередко выступало совместно против поляков. Что же до основного населения Украины, то даже горожане, получив от поляков управление по немецкому магдебургскому праву, будучи православными, из политической жизни выключались. Михаил Грушевский сетовал: «Ещё более, однако, потерпело крестьянство, народная украинская масса… Крестьянин был прикован к панскому поместью, где он родился… Пан был полным властелином жизни и имущества своего подданного: мог его убить, отнять землю, имущество, наказать его как угодно…» Грушевский же отмечает:

«Украинская жизнь была перестроена на польский образец и ополячена. Это была полная перестройка сверху донизу, не оставлявшая камня на камне в украинской жизни, и на самый низ её были отброшены украинские элементы, не разрывавшие со своей народностью».

Так развивались в эпоху Ивана Грозного события на тех русских землях, которые в Польше назвали Украиной и которые с 3 июня 1569 года были аннексированы Польшей у Литвы, в свою очередь захватившей эти земли после ослабления Руси нашествием монголов. Польская аннексия Украины открыла собой наиболее тяжкий – после монгольского – период в жизни украинского народа, однако она одновременно запускала неизбежный процесс борьбы украинской ветви русского народа за свержение польского ига и воссоединение с великорусской ветвью русского народа в едином государстве.

В 1654 году этот процесс привёл к началу воссоединения Левобережной Украины с Россией на Переяславской раде. Но за почти сто лет до этого на Украине завязывался ещё один потенциально опасный узел проблем. Усиленные Люблинской унией, они усугубляли «ливонские» проблемы России уже тем, что теперь традиционный недруг был склонен проводить в отношении России ещё более враждебную политику.

Глава 13

Карстен Роде – балтийский капер «московитского» царя и принц Магнус – ливонский «буфер» Москвы

Не подлежит сомнению, что параллельно с «объединительной» работой Польши и Литвы в духе Люблинской унии Краков усилил свою подрывную работу среди московской знати – иного просто быть не могло. Именно поэтому в 1569 году Иван и был вынужден физически ликвидировать фактор Владимира Старицкого, то ли отравив его, то ли просто казнив вместе с сыновьями Юрием и Иваном. Двоюродный брат царя, потенциальный кандидат на русский престол, человек Ивану и интересам государства не близкий, Владимир был естественным центром и знаменем недовольного боярства и представлял собой для Ивана и для будущего России огромную проблему.

Устранив фактор Владимира Старицкого, Иван одну из больных проблем решил. Однако и после этого заботы и проблемы наваливались на Ивана IV и Россию с самых разных сторон. Впрочем, ничего другого нельзя было и ожидать. Начав Ливонскую войну, Россия Ивана Грозного впервые в своей постмонгольской истории вломилась в самую болевую зону интересов почти всех тогдашних центров силы. По-разному, но действия Ивана были связаны с интересами Англии, Франции, Нидерландов, Дании, Швеции, Померании, Любека, Австрии, Польши, папского Рима, Венеции, а в придачу – ещё и турецкой Оттоманской Порты.

В чьих-то интересах было неверно союзничать с Москвой, в чьих-то – соперничать и враждовать с ней, но равнодушных и нейтральных не было. В дипломатической переписке той поры тема «московитов» и «императора Московии» регулярно занимала весьма видное место.

Характер же антимосковских действий был разнообразным. В 1568–1569 годах Сигизмунд II Август нанял к себе на службу каперов. Они должны были задерживать все иностранные корабли, которые везли в пределы Московского государства какие бы то ни было товары. Русский историк Витольд Владиславович Новодворский, автор монографии 1904 года «Борьба за Ливонию между Москвой и Речью Посполитою. 1570–1582», отмечал:

«Сигизмунд-Август прилагал все усилия к тому чтобы уничтожить уже в самом зародыше московский флот на Балтийском море, что тогда называлось нарвскою навигациею, усматривая в ней большую опасность не только для Речи Посполитой, но и для всей Западной Европы».

А вот что доносил в Париж французский посол в Дании Шарль де Данзей королю Франции Карлу IX 12 июня 1568 года:

«В распоряжении короля Польши более тридцати морских судов, очень хорошо вооружённых, как говорят, не чтобы вредить королю Швеции, но чтобы грабить купцов, которые отправятся в Нарву. По слухам, в последние дни они захватили четыре английских и фламандских корабля и сожгли ещё один, который попытался защищаться, так что, по-видимому, никто не сможет добраться до Нарвы, не подвергшись серьёзной и очевидной опасности».

Эта тема возникала в донесениях де Данзея постоянно. 9 мая 1569 года он писал:

«Я главным образом добиваюсь от короля Польши, чтобы он не препятствовал Вашим подданным в торговле с Нарвой. И поскольку он жалуется, что многие помогают русскому, его врагу, и везут ему то, что ему необходимо для ведения войны, я умолял короля, чтобы он объявил, какие товары он может позволить перевозить к русским…»

(О том же Данзей доносил и, например, 1 сентября 1571 года: «…Флибустьеры, которые имеются на этом восточном море у короля Польши, продолжая грабить купцов, торгующих с Нарвой, захватили… два датских корабля, груженных товарами, с которыми они вернулись из Нарвы…», и т.д.).

Русский же царь сделал неожиданный ход! В 1570 году он выдал «жаловальную грамоту» датчанину Карстену Роде на ведение каперской деятельности в Балтийском море. Сегодня мало кто знает о каперской флотилии Ивана Грозного! А она вполне успешно оперировала на Балтике во время Ливонской войны. Флотилия была создана в июле 1570 года и насчитывала 6 вымпелов. На судах устанавливались русские пушки, а экипажи были наёмными – из датских корсаров. Командор – Карстен Роде, тоже был профессиональным корсаром. Получив от Ивана Грозного «жаловальную грамоту» – по сути, каперское свидетельство, он открыл действия против польской торговли.

Каперская флотилия базировалась на остров Борнхольм. Начав оперировать в июне 1570 года, к сентябрю Роде захватил 22 судна, часть которых была передана России, и в Нарве появился небольшой русский флот. Но – ненадолго. Появление на Балтике всего-то маленькой флотилии под русским флагом вызвало в Польше и Швеции, и вообще в Западной Европе, переполох, посыпались резкие протесты… «Необходимо предотвратить господство (? – С.К.) московитов на море, пока это зло ещё не успело пустить слишком глубоких корней», – писали бургомистры Данцига в Любек и другие ганзейские города. Датский король Фредерик (Фридрих) II в октябре того же 1570 года приказал арестовать Карстена Роде и заточить его в один из королевских замков. Суда были конфискованы.

Маленькая деталь большой истории. Но деталь показательная, и помнить русским о ней не мешает даже сейчас. Впрочем, не «даже», а особенно сейчас, когда нас уверяют, что лишь «тирания» Грозного якобы была препятствием для средневековой интеграции России в Европу.

Ко времени Ливонской войны относится и ещё один проект Ивана – создание буферного «Ливонского королевства». Сама по себе идея была неплоха, поскольку мутные воды Балтийского моря были взмучены больше обычного, и в этой ситуации Россия могла поймать свой шанс. Дела на Балтике тогда обстояли следующим образом.

Враждебная Швеции, Дания имела в Ливонии сильные позиции, а в 1561 году она завладела и стратегически важным балтийским островом Эзель (ныне Сааремаа). Однако Швеция в том же 1561 году захватила главный датский опорный пункт в Северной Балтике – Ревель (Таллин). Это нарушало не только торговлю Дании с Россией, но и торговые интересы немецкого Любека – столицы купеческого Ганзейского союза. Польша и Швеция в начале 1560-х годов заключили союз против России, но тут же стали конфликтовать. И в сентябре 1563 года началась Северная Семилетняя война Дании в союзе с Любеком и Польшей против Швеции, длившаяся до 1570 года.

Тогда всё перепуталось внешне причудливым образом – то и дело союзничали друг с другом враги, но внутренняя суть была на удивление проста: шла борьба за влияние на Балтике, а поскольку на него монопольно претендовали все балтийские государства – Дания, Швеция, Польша, то прочного союза ни одно из них сложить не могло. При этом все они не желали допустить на Балтику Россию – тут-то враждовавшие стороны были единогласны. А одновременно приходилось Россию обхаживать – ведь всё на Балтике крутилось вокруг торговли с Россией. Россия же договорилась о совместных действиях с Данией и Любеком. При этом она вела войну с их союзницей Польшей.

В 1560 году скончался шведский король Густав I Ваза – убеждённый враг России, на престол взошёл его старший сын Эрик XIV, с которым, как с врагом Польши, Иван IV со временем вошёл в некие дружественные отношения. С Эриком боролся за престол его брат Юхан, женатый на сестре польского короля Сигизмунда-Августа Екатерине Ягеллонке. В ходе усобицы Эрик пленил Юхана и Екатерину. Иван же обещал Эрику вечный мир при двух условиях: 1) раздел Ливонии между Швецией и Россией с оставлением за Россией большей части; 2) выдача в Москву Екатерины. Некоторые авторы усматривают в последней просьбе Ивана его «причуду», но за ней стоял вполне трезвый расчёт – Иван надеялся, что сестра польского короля в русском плену может стать эффективным средством давления на Сигизмунда-Августа. Летом 1567 года за Екатериной было отправлено в Стокгольм посольство из 200 человек во главе с боярином Иваном Воронцовым. Однако в конце 1568 года Юхан низложил Эрика и занял шведский престол под именем Юхана III.

Как варилась тогда балтийская то ли «каша», то ли – «уха», хорошо иллюстрирует письмо посла Франции в Дании Шарля де Данзея королю Карлу IX от 26 сентября 1569 года. Данзей, в частности, сообщал:

«…Флот короля Дании вернулся несколько дней назад. Он прибыл к городу Ревелю, что принадлежит шведам в Ливонии, 28 июля, примерно в три часа утра, и захватил около пятидесяти торговых кораблей, которые принадлежали отчасти жителям Ревеля, отчасти различным иностранцам, и одержал верх над силами города… Немногим позднее датчане захватили два шведских корабля… Они также захватили четырнадцать польских кораблей… чтобы воспрепятствовать им отправиться в Нарву торговать с русскими: пользуясь этим поводом они захватывают не только купеческие корабли, плывущие в Нарву, но и многие другие…»

То есть датчане захватывали союзные польские корабли, а поляки, воюющие с Россией, везли товары в русскую тогда Нарву. Проводить жёсткую политику в таких условиях было ни для кого невозможно. К тому же Юхан III, отличавшийся крайне антирусской ориентацией, был намерен возобновить войну с Россией. И в итоге Дании и Швеции пришлось сесть за стол переговоров при посредничестве Шарля де Данзея, прожившего в Дании к тому времени 22 года.

Местом проведения переговоров был избран Штеттин – город герцогства Померанского. В Штеттинском конгрессе, завершившемся миром между Данией с Любеком и Швецией, приняли участие даже мелкие государства, так или иначе вовлечённые в балтийские проблемы, однако Россия в Штеттин приглашена не была. По итогам Штеттинского конгресса Эстляндия отошла к Швеции, Южная Ливония – к Польше, Дания возвращала Швеции за выкуп захваченный у Швеции её единственный тогда выводящий в Северное море порт Эльвсборг (Эльфсборг) в проливе Каттегат. Провозглашалась свобода навигации по Балтийскому морю – не для России, конечно.

Северная Ливония была обещана в Штеттине шведам, но её занимали русские войска. Иван IV с условиями Штеттинского конгресса, естественно, не согласился и решил обеспечить себе выход к Балтийскому морю путём создания зависимого от России протектората. Овладев островом Эзель, датский король Фредерик II образовал там епископство Эзельское во главе со своим братом принцем Магнусом. И в 1570 году Иван заключил с Магнусом соглашение.

Пригласив Магнуса в Москву, Иван торжественно объявил его королём Ливонии. 23 апреля 1570 года Шарль де Данзей сообщал из Копенгагена в Париж:

«Король Дании подарил своему брату герцогу Магнусу епископство Ойсельское и несколько земель в Лифляндской земле… Недавно он (Магнус. – С.К.) заключил договор с императором Московии и России, к которому недавно ездил, и было их там много. Говорят, что он хочет сделать Магнуса герцогом всех тех земель, которыми тот владеет, и таким образом легче завладеет Лифляндской землёй. Он рассчитывает, что таким образом легче удержит страну в повиновении и верности. Но многие сомневаются, что московит будет так действовать, потому что хорошо знают его натуру».

Однако Иван действовал именно так. Магнусу была предложена рука двоюродной племянницы Ивана Евфимии – дочери казнённого Владимира Старицкого, но Евфимия неожиданно умерла, и в 1573 году Магнус женился на другой дочери Старицкого – 10-летней Марии.

Грозный в первом послании Курбскому писал: «А всеми родами мы вас не истребляем, но изменников повсюду ожидает расправа и немилость». Судьба дочерей заговорщика Старицкого (и не их одних) наглядно подтверждает, что так оно и было. Дочери за отца не отвечали.

Вассальное королевство Магнуса под рукой Москвы имело шансы выжить – простые жители Ливонии относились к нему положительно. Даже такой недоброжелательно настроенный к России ливонский хронист, как Балтазар Руссов, в своей «Хронике Ливонии» не скрывал, что «почти все ливонцы» были сторонниками русского протектората – настолько латыши и эстонцы были сыты властью рыцарей и епископов. Однако оказался ненадёжен сам Магнус – уже с конца 1576 года он повёл тайную двойную игру, войдя в сношения с гетманом Ходкевичем, а в конце 1577 года снёсся с новым польским королём Стефаном Баторием и затем присягнул ему на верность. Проводивший переговоры с Магнусом виленский воевода Николай Радзивилл советовал королю оставить герцога во главе Ливонии на условиях феодальной зависимости. Но полякам не нужна была отдельная Ливония – даже как «буфер». В итоге Магнус к 1579 году потерял свои владения и в 1583 году умер в нищете.

В 1580 году у Магнуса и Марии в Пильтене родилась дочь Евдокия – племянница датского короля Фредерика II, внучатая племянница Ивана IV и внучка удельного старицкого князя Владимира Андреевича. После смерти мужа Мария с Евдокией три года мытарствовали в Европе, и лишь в 1586 году Борис Годунов – тогда боярин царя Фёдора, вызвал их в Москву, где Евдокия через три года умерла. В этой детали вполне выпукло проявилось отношение европейских «верхов» к русским княжнам, даже если они приходились им роднёй.

Заканчивая рассказ о неудавшемся «ливонском» «буфере», сообщу, что эта идея возникла у Ивана достаточно рано – ещё в 1567 году он вызывал в Москву из Любима находившегося там в плену экс-магистра Ливонского ордена фон Фюрстенберга и предлагал ему план создания под покровительством России буферного государства в Ливонии во главе с Фюрстенбергом. 67-летний экс-магистр отказался и был возвращён в Любим. То есть русский царь действительно желал обеспечить России всего лишь выход к балтийским портам, и если бы не давление на него со стороны дворянства и боярства, требовавшего в Ливонии поместий, «ливонский» проект Ивана во главе с Магнусом мог оказаться жизнеспособным. Другое дело, что исход Ливонской войны вряд ли мог быть для России успешным – с 1579 года ей пришлось воевать фактически со всей Европой, ощетинившейся от одной мысли о том, что Россия может стать могучим участником общеевропейского сообщества.

Возвращаясь же в 1570 год, можно отметить, что после всех коллизий Северной Семилетней войны временно создавалась практически «патовая» ситуация, и в результате в 1570 году Иван IV и Сигизмунд II Август обменялись перемирными грамотами о заключении трёхлетнего перемирия, срок которого истекал к концу июня 1573 года. Частные военные действия, впрочем, продолжались – в спорных Витебской и Полоцкой землях.

Магнус, получив поддержку от Ивана, воевал Пернов. Сам Иван восстановил разрушенный поляками пограничный замок Таурус, находившийся неподалёку от литовской столицы Вильно, и поставил в нём гарнизон. Этот вопрос обсуждался на сейме 1572 года.

Но в целом перемирие соблюдалось.

Глава 14

Новые проблемы: ДевлетГирей в Крыму, Стефан Баторий в Варшаве

Продолжение хотя и на время затихшей, но не прекращённой Ливонской войны и связанные с войной проблемы России оживили надежды крымского хана Девлет-Гирея. Союз с новообразованной Речью Посполитой представлялся ему удобной возможностью расправиться с Русью. Подталкивал Крым к этому и султан Селим Великолепный – в расчёте на отложение от Москвы Казани и Астрахани. Иван через своих послов Дюткина-Новосильцева и Кузьминского пытался удержать Селима от агрессивных авантюр, но безуспешно.

Нет худа без добра – острая необходимость обеспечить безопасность южных рубежей России обусловила ряд эффективных мер по усилению и совершенствованию сторожевой службы, а также и более широкого привлечения к ней донского казачества. Перемирие с Польшей облегчало это дело – внимание можно было частично переключить на Юг.

Русское южное казачество возникло на рубеже XV и XVI веков, когда усиление феодального гнёта, с одной стороны, и ослабление степняков, с другой стороны, стало причиной бегства масс русского и украинского крестьянства в южные степи – на Дон, Северский Донец, Хопёр и Медведицу. Постепенно образовывались оседлые поселения, и казаки становились естественным форпостом Руси на Юге. Заметим, что казачество как исторический элемент отмечено лишь в русской истории, что и неудивительно. Только постмонгольская Русь почти по всему своему геополитическому периметру имела враждебное степное кочевое окружение, а огромная протяжённость этого периметра и его отдалённость от центральных районов государства не позволяли обеспечить его охрану регулярным войском. Порубежная вольница и играла на Руси роль её передового охранения. Показательно при этом, что Русский Север казачества не знал – там в нём не было необходимости, потому что на Русском Севере не было такого явления, как грабительские набеги из Дикого Поля.

Связи Дона с Москвой росли и укреплялись, казаки принимали участие во взятии Казани… В 1556 году атаман Черкашенин поддержал действия русского воеводы Ржевского-Дьяка против турецкой крепости Очаков и крымских татар, в 1570 году казаки Черкашенина сопровождали царского посла Новосильцева от Рыльска до Азова. Казаки получали за службу «государево жалованье: деньги, и сукна, и селитру, и свинец…»

В 1571 году царь Иван поручил воеводе Михаилу Ивановичу Воротынскому реорганизовать сторожевую службу, и в том же году в жизнь России вошёл первый русский военный устав «Уложение о станичной службе». Сторожевую службу несли государственные подвижные отряды – «станицы», численностью до 100 человек. Отряды высылались из пограничных крепостей – Путивля, Рыльска и других на расстояние до 100 вёрст и вели разведку, уничтожая также небольшие татарские разъезды и захватывая «языков». Было образовано 73 «сторо́жи», объединённые в 12 разрядов по районам.

Более широкие функции выполняли донские казаки. Фактически Иван отдал Дон казакам, и это лишний раз доказывает, что он не стремился властвовать там, где это не было реально возможно и где абсолютное ему повиновение не требовалось по сути ситуации. Казачество пополнялось беглыми холопами, но контролировать этот процесс Иван не мог. Так зачем пытаться уничтожать казачество, если можно его с пользой для дела использовать? В пределах Русского государства образовались тогда своего рода военно-феодальные казачьи республики со своим особым внутренним общественным бытом, особыми порядками. И центральное правительство самодержавного царя Ивана Грозного не только не подавляло эти республики, но поощряло их.

Ничего подобного не было и не могло быть в абсолютистских государствах Европы, а в России, с её протяжёнными и отдалёнными от центра границами, казачество начинало играть важную государственную функцию, выполняя задачи не только охраны, но и передовой обороны границ.

Подход Ивана Грозного к проблеме казачества стал для московских государей традиционным и долгое время имел фактически стратегическое значение. Без значительных расходов – лишь признавая вольности казаков, Русское государство получало и надёжную пограничную охрану, и войсковой резерв, и передовые силы для постепенного продвижения к естественным границам России и для хозяйственного освоения новых земель. Подобным образом выстраивались отношения Москвы и с возникшим яицким (уральским) казачеством.

Меры по укреплению сторожевой службы оказывались более чем своевременными: в 1571 году Девлет-Гирей с огромным войском (источники называют цифру в 120 000 человек) выступил на Москву. Иван, как это не раз уже делали в подобных ситуациях предшественники, скрылся на севере, поручив оборону Москвы воеводам. Такая линия поведения московских государей объяснялась не трусостью, а давним опытом не одного века, оплаченным и кровью лишних жертв, и золотом, разграбленным из государевой казны, если она не была вовремя эвакуирована из столицы.

Чем объяснялся поход на Москву крымского хана? Только ли желанием получить добычу и «полон», или ещё и другими соображениями? Системный анализ ситуации сразу указывает на Западную Европу как на источник и катализатор «русской» активности Крыма…

Увы, «записные» историки верят сомнительным документам больше, чем здравому смыслу. Так, Карамзин широко пользовался «сведениями» Таубе и Краузе, многое в своём описании эпохи Грозного основывал на Шлихтинге и не сомневался в достоверности сообщаемого ими. А Шлихтинг, естественно, не связывал воедино папу римского Пия V, польского короля-католика Сигизмунда-Августа и крымского хана-мусульманина Девлет-Гирея. Однако здравый смысл нередко позволяет увидеть эпоху глубже, чем это возможно при пользовании даже современными той давней эпохе источниками. Не известно ни одного документа, объединяющего московский поход Девлет-Гирея с восточной политикой пап, а здравый смысл говорит нам, что такая связь не только оказывалась возможной, но была практически неизбежной.

И вот почему…

С начала 1570 года султан Селим II готовил захват Кипра, принадлежавшего Венецианской республике. Эти планы и косвенно, и прямо задевали интересы Ватикана, и папа Пий V стал сколачивать антитурецкую коалицию, в которую вошли Рим, Венеция и Испания. Папе и венецианскому дожу представлялась при этом соблазнительной и привлекательной идея пристегнуть к коалиции также Россию.

Нужды в том для России не было никакой – непосредственно Турция ей серьёзным образом не угрожала, а чем больше Турция увязала на Западе, тем меньше у неё было возможностей мешать России укреплять свои позиции в Поволжье – от Казани до Астрахани. Однако папа, похоже, держал Грозного за простака и обратился к нему с письмом, где пугал Ивана тем, что «ненасытные турки» не успокоятся до тех пор, пока «не уничтожат или не подавят жестоким рабством все царства и государства»… Показательно при этом, что хотя папа просил русского царя о поддержке, он обращался к Ивану не как к «Величеству», а всего лишь как к «Светлости», не признавая Ивана полноправным государем, равным европейским королям.

Письмо Пия V практических результатов не имело, но вполне можно предположить, что папа решил подкрепить свои аргументы ещё и наглядным примером, для чего обходным манером спровоцировал Девлет-Гирея на военную демонстрацию, которая должна была убедить Ивана в том, что первостепенной задачей России должна стать не борьба за Полоцк и Нарву, а силовая нейтрализация Крыма и Турции. И что решению этой последней задачи очень удачно может поспособствовать союз России с католической Европой. Причём папа мог подтолкнуть крымского хана к практическим действиям самым простым образом – финансируя «московский» поход крымчаков.

У нас нет ни одного документа, подтверждающего такую версию причин, побудивших Девлет-Гирея пойти на Москву, а тайные архивы Ватикана ещё менее доступны, чем тайные архивы «демократической» Британии. Однако логический анализ подобной версии не противоречит, и даже наоборот – приводит к ней. А уж антироссийский комплот Сигизмунда-Августа и Девлет-Гирея и документами не надо доказывать – его наличие очевидно. Так или иначе, татары Девлет-Гирея подошли к русской столице, где скопились массы беженцев, и, не сумев взять город, подожгли его огненными стрелами – в очередной раз бо́льшая часть деревянной Москвы сгорела. Девлет-Гирей ушёл, захватив большой «полон».

Иван вынужден был согласиться на выплату Крыму дани, однако хан требовал Казань и Астрахань, а на следующий год предпринял новый поход на Русь, подкреплённый польским золотом и турецкой артиллерией. Но уж тут всё обернулось для хана иначе. На южной границе к маю 1572 года было собрано около 12 тысяч дворян, 2 тысячи стрельцов и около 4 тысяч казаков. На стороне татар был тройной перевес, однако русские воеводы во главе с князем Михаилом Воротынским были настроены решительно. Передовые отряды вступили в бои 28 июля. А с 30 июля по 2 августа основные силы сошлись в ожесточённой битве у деревни Молодь на реке Рожай – притоке Лопасни, в 50 верстах южнее Москвы.

Битва завершилась решительной победой русских – Девлет-Гирей ушёл лишь с третью войск, в битве погибли сын и внук хана. Южный фронт Ливонской войны был надёжно ликвидирован. Более того – хан предпринял набеги на южные украинские земли, подвластные Польше, – на польской Волыни поживиться было проще, чем на Руси. И теперь военные усилия России можно было опять сосредоточить на западе и севере.

На севере тоже наметился успех. Юхан III начал-таки войну с Россией за Ливонию, но вёл её неудачно. В январе 1573 года войска под командованием Ивана IV штурмом взяли опорный пункт шведов в Прибалтике – крепость Вейсенштейн (Пайде). Ранее русские уже брали Пайде, потом она перешла в руки шведов, но теперь этот важный стратегический пункт был отобран русскими опять. Под стенами Пайде погиб один из сподвижников Грозного – думный дворянин Григорий Скуратов-Бельский, более известный в истории как Малюта Скуратов. Это последнее его имя стало нарицательным для обозначения жестокого палача, но Бельский погиб как герой, первым взойдя на стены Вейсенштейна-Пайде. Палачи так обычно не кончают, спокойно палачествуя в безопасности.

Передавая инсинуации немецких авторов, Борис Акунин-Чхартишвили пишет, что, взяв упорно сопротивлявшийся Вейсенштейн, Грозный якобы «приказал всех пленных зажарить». Чхартишвили вообще не поскупился в своей «Истории Российского государства» на тщательный пересказ и смакование всех подобных сплетен, касающихся как «внешних», так и внутрироссийских «зверств» царя Ивана. Примечательно при этом, что даже Чхартишвили вынужден признавать, что после взятия Казани «триумфатор» Иван «был великодушен и щедр», помиловав Едигера и дав ему «во владение Звенигрод». Различие в описании поведения царя после взятия Казани и взятия Вейсенштейна объясняется, надо полагать, тем, что в штурме Казани не принимали участие штадены и шлихтинги, и стряпать «мемуары» о заживо зажаренных казанцах было некому.

В ходе кампании 1574 года успешные оборонительные действия русских войск сорвали осаду шведами крепостей Везенберг и Тольсбург. В 1574–1575 годах русские взяли ряд городов, в том числе в 1575 году был взят город Пернов (ныне Пярну) на левом берегу реки Пернава – в ходе Ливонской войны он несколько раз переходил из рук в руки. В 1575 году войскам «буферного» принца Магнуса сдалась крепость Саге. Удачно сложилась и кампания 1576 года: за исключением Риги и Ревеля всё юго-восточное побережье перешло в русские руки.

Казалось бы, момент благоприятствовал успеху русского дела. Ещё 7 июля 1572 года скончался бездетный король Сигизмунд II Август, уже несколько лет тяжело болевший. В Речи Посполитой наступило междуцарствие – «бескоролевье». Поскольку событие ожидалось и давно было ясно, что предстоят выборы нового короля, Иван взвешивал – не выдвинуть ли как кандидата на польский и литовский троны… самого себя?

Как ни невероятно это выглядело на первый взгляд, вариант это был не очень-то заведомо проигрышный, а политически неглупый. С одной стороны, русский царь демонстрировал свою лояльность к Польше и Литве, фактически протягивая им руку если не дружбы, то дружественности. С другой стороны, по ту сторону границы в Литве, особенно на исконно русских землях, многие мелкие шляхтичи на вариант славянского царя смотрели не так уж косо. И даже в Польше эту идею далеко не все встретили бы в штыки.

Непонятно почему, но в отечественной историографии Ливонская война и связанные с ней события и обстоятельства освещены совершенно недостаточно. Даже в середине 1960-х годов в библиографии к статье «Ливонская война» в Советской исторической энциклопедии основными стояли книга Г. В. Форстена «Борьба из-за Ливонии» издания 1893 года и монография 1904 года В. В. Новодворского «Борьба за Ливонию между Москвой и Речью Посполитою. 1570–1582». Новодворский истории с предложением Грозным своей кандидатуры в польские короли уделяет немало внимания и документами подтверждает, что определённые шансы у Ивана были, хотя и вряд ли предпочтительные. Польский магнат Николай-Христофор Радзивилл тотчас после смерти Сигизмунда Августа – 15 июля 1572 года, писал своему дяде виленскому воеводе: «Боже сохрани, чтобы нами командовал московский колпак, и потому, ради бога, советую вам вовремя принять меры против московского посла». Как видим, магнаты были встревожены, а сам тон и факт письма Радзивилла доказывают, что опасаться им было чего – «московский колпак» мог-таки польскую корону и получить.

Королём Польши в 1573 году был избран принц Генрих де Валуа – сын Генриха II и Екатерины Медичи. Но избрание на польский трон французского принца мало что изменило – в Польше развернулась борьба партий. К тому же Генрих Валуа недолго просидел на польском троне. В 1574 году скончался его брат – король Франции Карл IX, и Генрих в ночь с 18 на 19 июня попросту сбежал от поляков в Париж. Позднее преемник Генриха III де Валуа на французском троне – Генрих IV Бурбон, протестант, ради короны перешедший в католичество, подарит миру историческую фразу: «Париж стоит мессы». Тем более Париж стоил Кракова для будущего Генриха III.

Польский трон вновь оказался вакантным, хотя формально королём ещё считался Генрих, находящийся в «нетях». Конвокационный сейм (сейм межкоролевья) назначил бежавшему Генриху срок для возвращения 12 мая 1575 года, после чего элекционный сейм, собравшись в Стенжице, должен был приступить к избранию нового короля. Причём принцип liberum veto (пресловутое «не позволям!») на это время не действовал, дабы не сорвать выборы.

Узнав о бегстве Генриха, Иван вновь стал раздумывать и рассчитывать. В. В. Новодворский комментировал ситуацию так:

«Расчёты Иоанна могли вполне оправдаться. Приверженцы его в Польше и Литве были весьма многочисленны. Волынь, Мазовия, Великая Польша, значительная часть Литвы и Украины желали видеть его на польском престоле, но аристократия светская и духовная, польская и литовская, всеми мерами противилась его избранию».

Пока Иван раздумывал (и раздумывал резонно), в Польше осенью 1575 года были избраны два короля: аристократия провозгласила королём германского императора Священной Римской империи Максимилиана II, а среднепоместная шляхта – трансильванского («седмиградского») воеводу князя Стефана Батория.

Любопытно, что кандидатуру Батория выдвинул посол турецкого султана Мурада III. Он предложил полякам на выбор сандомирского воеводу Яна Костку, шведского короля и Стефана Батория. Шляхтичи ухватились за Батория, провозгласив при этом королевой родную сестру умершего Сигизмунда II Августа, дочь Сигизмунда I Старого – 54-летнюю Анну Ягеллонку, с расчётом на то, что 42-летний Баторий женится на ней.

Максимилиану перебираться в Краков из Вены смысла не было, и он тянул время. С приездом же Батория возникли проблемы, распускали слухи о том, что он пленён имперскими войсками и увезён в Вену. Как свидетельствует тот же В. В. Новодворский, всё это «возбуждало у многих мысль, что оба избранника не прибудут в Польшу, что произойдёт новая элекция, и тогда выбор несомненно падёт на московского царя».

Возможно, с польскими раздумьями царя Ивана связана и история, над сутью и смыслом которой историки ломают голову не один век, смысла в ней не находя. В 1575 году Иван назначил служилого касимовского «царевича» Симеона Бекбулатовича, лишь в 1573 году крестившегося, «великим князем всея Руси», а сам «униженно» именовался Иванцом Васильевым и внешне вёл себя как простой боярин. Впрочем, все нити реального управления оставались в руках Ивана, и все решения принимал он. Продолжалась эта история промерно год. Такой, действительно плохо объяснимый шаг Ивана рассматривают как причуду и сумасбродство, однако в свете тогдашней польской династической ситуации здесь не исключалась некая комбинационная игра, где Симеону Бекбулатовичу отводилась роль возможной зондажной пешки.

Вокруг польского трона возник и ещё один вариант: Максимилиан предложил полякам в качестве замены своего сына Эрнеста. За поддержкой его кандидатуры на рубеже 1575 и 1576 годов в Россию прибыло имперское посольство Даниэля Принца и Ганса Кобенцля. Поддержать Эрнеста Иван был готов, в обмен же просил признать права России на Ливонию. Однако Принц и Кобенцль добивались обратного – признания прав на Ливонию Польши. Веной замышлялся и русско-австрийский союз против турок, но вряд ли Иван рассматривал его как реальный. Скорее, это была наживка для Австрии, очень опасавшейся турок. Реально Иван предлагал Максимилиану раздел Речи Посполитой. Иван был готов отдать Эрнесту Польшу, а Литву с Киевом желал присоединить к России. (Собственно, для России это было бы воссоединением.). Однако к честному союзу с Россией имперские немцы готовы не были.

Если бы план Ивана был принят, то в Восточной Европе произошло бы фактически размежевание по этническому признаку – русские славяне Литвы и Украины воссоединились бы с Россией, этнические литвины в едином Русском государстве получили бы равноправие, а Польша – и так тяготевшая к Западной Европе, ещё более с ней срасталась бы. В Германской империи набирал силы протестантизм, Польша тоже могла бы постепенно уходить из вредного для её будущего влияния Рима. Тем более что протестантское меньшинство в Польше и так уже имелось.

Некоторые исторические источники, правда, утверждают, что трактат, по которому Максимилиан уступал Ивану Литву и Ливонию, оставляя за собой Польшу и Пруссию, был-таки заключён. В любом случае всё это осталось на бумаге, потому что в реальности всё пошло совершенно по-другому – 22 апреля 1576 года в тогдашнюю столицу Польши Краков прибыл Стефан Баторий, во исполнение условий избрания взявший в жёны Анну Ягеллонку.

Считается, что Стефан Баторий проявил себя как сильный король, хотя современники отмечали его умеренность и приветливость к окружающим. Впрочем, для воспитанника иезуитов быть обходительным труда не составляло. Что же до государственной мудрости и силы экс-семиградского воеводы, то такой репутацией новый польский король был обязан, пожалуй, не столько личным качествам, сколько той явной и тайной поддержкой вне Польши, которую он получил.

К фигуре Батория мы позднее вернёмся, но сразу скажу, что личность нового короля и его предыдущая биография доказывали: Польша будет воевать. Воевать именно с Россией. Причём в лице Стефана Батория царь Иван и Россия получали в противники почти всю Европу. А Польша упустила шанс стать дружественной России и получить в свою очередь дружественную Россию.

Глава 15

Европейские каверзы и «балтийская торговля»

11 октября 1576 года, не дожив года до пятидесятилетия, скончался император Максимилиан II, на имперский престол взошёл Рудольф II. Максимилиана можно было считать чуть ли не тайным протестантом, что же до его 24-летнего сына Рудольфа, то он – сын Марии Испанской, воспитывался при испанском дворе иезуитами и сразу же стал проводить (скорее – им стали проводить) политику жёсткой католической реакции.

Выучеником иезуитов был и польский король Стефан Баторий. Венгр по происхождению, Стефан Баторий (1533–1586), также Баторий Иштван, был младше царя Ивана на три года… Сын трансильванского воеводы Стефана IV, он родился 27 сентября 1533 года, учился в Падуанском университете в Италии, ректором которого был польский магнат Ян Замойский. Факт, вне сомнения, заслуживающий самого пристального внимания – многое в «русской» политике Польши XVI и XVII веков надо рассматривать через «ватиканскую» призму… Женатый на сестре Батория Гризельде, Замойский курировал деятельность своего воспитанника и после того, как тот стал королём Польши. Но причиной была не родственная близость Замойского к Баторию, а близость Замойского к Риму.

Ранние свои годы Иштван-Стефан Баторий провёл при дворе императора Священной Римской империи Фердинанда I, затем воевал под началом короля Восточной Венгрии Яноша Жигмонта Запольяи. Попав в плен к немцам, три года усиленно занимался науками, а в 1571 году был избран первым князем Трансильвании (Семиградья). В 1576 году Батория избрали королём Польши в противовес избранию сенатом Максимилиана II Габсбурга, и в итоге трон остался за Баторием. Его поддержала средняя и мелкопоместная шляхта – продажная и мелкотравчатая.

Вообще-то шляхта всегда и во всём шла за магнатами, так что не исключено, что был разыгран ловкий спектакль – Ватикану нужен был сильный проводник его политики. Ярый католик Баторий оказывался вполне подходящей кандидатурой, но для проформы возникла и фигура германского австрийского императора. Баторий же на польском троне сразу виделся если не в Польше, то в Ватикане, как подходящая фигура с разнообразным потенциалом.

Странное посольство продажных османов, почему-то выдвигавшее кандидатом в короли Батория, тоже даёт пищу для размышлений. Подоплёкой тут мог быть как раз папский заказ. А то, что новый польский король был ставленником пап римских, подтверждается не только его активной антирусской политикой, но и тем, что советниками Батория стали иезуиты.

Не забудем и следующее… Незадолго до заключения Люблинской унии 1569 года, усилившей католическую Польшу, закончил свою работу Тридентский собор Римской церкви, открывший эпоху нового наступления католицизма и активизировавший агрессивность его политики. Папство теряло почву и влияние в Европе, во всю мощь разворачивалась антикатолическая Реформация, в 1524–1526 году Германию потрясла Крестьянская война Томаса Мюнцера. Выступления крестьян были жестоко подавлены, однако от католицизма отходило всё больше людей – как в низах, так и в верхах. А Польша оставалась оплотом католицизма, её усиление было Риму жизненно необходимо, закрепление же русских в Ливонии, напротив, было для Рима крайне невыгодно и даже опасно. Не без влияния Рима возникла тогда и идея Польши «от можа до можа», то есть от Балтийского до Чёрного моря. Показательно, что Баторий предполагал перенести столицу восточнее – в Гродно, в пределы Литвы.

При вступлении на престол Баторий заявил о намерении отвоевать у России земли, которые были возвращены в её состав Иваном III Васильевичем, его сыном Василием III Ивановичем и его внуком Иваном IV Васильевичем. Программа, устраивавшая и Рим, и Стамбул, и Вену, и Стокгольм… Папа Григорий XIII прислал Баторию драгоценный меч и благословение на борьбу с «врагами христианства» – русскими. Баторий свято выполнял этот наказ, и его усилиями все ливонские успехи Ивана должны были быть обесценены.

Одновременное занятие двумя ревностными католиками, выучениками иезуитов, престолов двух европейских стран, чьи интересы переплетались – хотя и по-разному – с интересами России, внимания историков не привлекло. А по крайней мере в виде версии можно предполагать не естественную смерть Максимилиана, а его устранение. Причём именно в видах будущих диверсий против усиливающейся Руси. Не всё было просто и с избранием Батория.

Иван явно отдавал себе отчёт, что положение дел всё более осложняется. Но объективно Россия была вполне в состоянии отстоять свои интересы даже в двойном противостоянии с Польшей и Швецией. Обе враждебные России державы были внутренне нестабильны, особенно Польша, где кое-кто из литвинов даже подумывал о расторжении Люблинской унии, а это означало союз с Русью. Польша от войны устала не меньше России, но качество польских войск оставляло желать лучшего. Финансовое же положение Польши было таково, что когда Баторий распорядился выслать на границу с Литвой отряд в 1500 человек, денег хватило лишь на 600 человек. Иными словами, Польша была истощена, и перемирие, о котором попросил Баторий в 1576 году, было нужнее Польше, чем России. Но и России оно было необходимо, потому что позволяло подготовиться к тому, чтобы поставить русскую точку над «i» в слове «Ливонiя».

Вопрос о торговых воротах для России на Балтике оставался для дальнейшего существования России жизненно важным. Страна и до Ивана IV уже очень расширилась, а при Иване этот процесс получил новый размах. Возрастали экспортные возможности, обеспечивающие внутреннее экономическое развитие, возрастали потребности в импортных товарах. Всё это требовало или свободного беспошлинного и беспрепятственного транзита из России к балтийским портам через чужие земли – на что никто не шёл, или…

Или – отвоевания Россией собственных портов на Балтике. Рига принадлежала немцам, Ревель – то датчанам, то шведам, Нарва – шведам. Отвоевав уже в начале Ливонской войны Нарву, Иван смог обеспечить себе морское «окно» в Европу. Но, мало того, что его желали закрыть шведы, на само́м море «нарвскому плаванию» не предоставлялся режим свободной навигации. И это при том, что торговля с Россией была нервом всей торговой политики на Балтике. Современный французский историк Бруно Виане приводит статистику прохода в Балтийское море через пролив Эресунн французских купеческих кораблей:

При всех неточностях порядок явления усматривается легко: когда Нарва была русской, основной транспортный поток шёл через Нарву, потому что основной для Балтики была русская торговля. Когда против неё развернулись каперские действия поляков и вновь разгорелась война, произошла переориентация в основном на Данциг, а когда русские утратили Нарву, она полностью утратила значение как торговый порт. Вокруг торговли с Россией крутилось всё – все хотели иметь русскую пеньку, воск, меха и так далее. Но никто не хотел, чтобы всё это везла сама Россия из русских балтийских портов. Что оставалось России и Ивану Грозному?

Оставалось одно – воевать.

Воевать приходилось, по сути, за будущее, причём – за будущее не только русской внешней торговли, но и за историческое будущее России. Царь Иван был к этому готов. Как отметила летопись, во второй половине 1576 года «великий князь Иван Васильевич вступил в правление и отослал временного царя (Симеона Бекбулатовича. – С.К.) в его торжокские поместья, пожаловав ему также княжество Тверское». Попытки европейских комбинаций не удались, надо было решать проблему силой оружия.

А чтобы уж закончить с фигурой Симеона Бекбулатовича, выскажу и ещё одну версию. Грозный в противовес иерархам церкви усиливал монастыри-«вотчинники», и годы опричнины были временем роста могущества русских монастырей. Наиболее надёжные обители зачислялись в состав «опричных государевых богомольцев», то есть, как видим, имелись и опричники-монахи!

И вот тут надо знать об одном любопытном обстоятельстве! С якобы шутовским «поставлением» Симеона Бекбулатовича «великим князем» потеряли силу прежние жалованные грамоты великих князей монастырям, а пра́ва выдавать новые грамоты Симеон не получил. Через год, когда он был отставлен, Иван Грозный вернул церковникам их привилегии, но – в урезанных размерах и за крупные вознаграждения.

Протестант Джером Горсей – агент английской «Московской компании», видел в таком шаге царя следование примеру Генриха VIII, который секуляризировал церковные владения в Англии, но Грозный, как отмечают А. М. Сахаров, А. А. Зимин и В. И. Корецкий, «лишь единовременно изъял у духовенства крупные денежные суммы, необходимые ему для ведения Ливонского войны».

Джильс Флетчер, бывший послом Англии в России уже при царе Фёдоре Иоанновиче, сообщает, что таким образом у монастырей и епископий было отобрано по 40…50, а то и по 100 тысяч рублей, а Горсей оценивает общую сумму, полученную царём Иваном в результате этой операции, колоссальной цифрой в 300 тысяч фунтов стерлингов. В свете «золотой» цифры поставление Симеона Бекбулатовича выглядит не таким уж шутовством. При этом и «польский» аспект интриги, о котором говорилось ранее, не исключается. Одно вполне могло дополнять другое, хотя «финансовый» момент, надо полагать, преобладал.

Так или иначе, возобновлялись военные действия…

23 октября 1576 года к Ревелю – по-русски Колывани, было отправлено большое войско с «нарядом» – артиллерией. 23 января 1577 года Ревель был осаждён, но 13 марта осаду пришлось снять. Впрочем, впереди был новый большой Ливонский поход, решение о котором Иван Васильевич окончательно принял в апреле 1577 года.

15 июня царь прибыл в Псков. До него уже дошли слухи о сношениях принца Магнуса с Ходкевичем, и он вызвал «короля» Ливонии в Псков, но Магнусу удалось там оправдаться. Тогда же Иван осведомился о тяжёлом положении немногочисленных польских гарнизонов в Ливонии. Гетман Ходкевич имел не более 4 тысяч человек войска, но боялся увеличивать его даже за счёт ливонских немцев, не говоря уже о латышах и эстонцах, поскольку общее настроение населения было в пользу русских. Это, между прочим, лучше любых документов доказывает, что русские вели себя в Ливонии не как жестокие оккупанты. К концу 1570-х годов русскому присутствию в Ливонии исполнялось два десятилетия – срок достаточный для того, чтобы проявилась подлинная суть любого режима. И вот по истечении двух десятков лет местное население было к русским лояльно.

Внимание и силы Батория были отвлечены тогда и на борьбу с мятежным Данцигом, так что время для похода на польскую Ливонию было выбрано удачно. 13 июля 1577 года не менее чем 30-тысячная армия во главе с Иваном двинулась из Пскова в Южную Ливонию, занятую поляками. Его младший сын Фёдор, Борис и Дмитрий Годуновы были оставлены в Новгороде.

Вскоре был взят Венден (Цесис), бывшая резиденция магистра Ливонского ордена. Затем один за другим сдались города Мариенгаузен (Влех), Люцен (Лужа), Режица (Резекне), Невгин (Даугавпилс)… Русские овладели также крепостями Крёйцбург, Лаудон (Левдун), Зесвеген (Чествин), Берзона (Барзой), Колюценау и другими… 1 сентября был взят Вольмар, в плен попал комендант крепости А. Полубенский.

Из Вольмара царь написал второе послание Курбскому. После своего побега в 1564 году именно из Вольмара Курбский направил своё первое послание Ивану. Теперь же царь отвечал ренегату не без сарказма: «…ты хотел успокоен быть от всех твоих трудов в Вольмере, и тут на твою голову бог нас принес», и прибавлял: «Вы ведь говорили: «Нет людей на Руси, некому обороняться», а нынче вас нет; кто же нынче завоевывает претвердые германские крепости?..»

Спад сопротивления сил, противостоящих русским, виден из того, что в Мариенгаузене находилось всего 25 человек гарнизона и 8 пищалей, и замок сдался без боя, как позднее и Люцен (Люцин), и Режица. Показательно, что начальник замка Люцин Юрген фон-Ольденбокум послал гонцов в царский стан, чтобы те сообщили, что они «верно служили королю Жигимонту-Августу», но «за Стефаном быти не хотели… а надеялись на Государя, что их Государь пожалует под сильную руку возьмёт для того, что Лифляндская земля вотчина государева». Иван отнёсся к такому заявлению с пониманием и милостиво, чем была обусловлена и последующая бескровная сдача Режицы. Едва лишь царские войска подошли к городу, как из него вышли «мызники и били челом Государю и великому князю, что город Резица Божья да его государева вотчина…»

Как видим, выбирая между «европейцами»-поляками и «варварами»-русскими, тогдашние ливонцы выбирали русских, демонстрируя явный здравый смысл, утраченный в XXI веке потомками ливонских «мызников».

Стефан Баторий вынужден был заключить временное перемирие, но постепенно в Ливонской эпопее России наступал неблагоприятный для неё перелом. Причём суть этого перелома не понята по сей день, и ниже речь пойдёт именно о том, что выявляет вдумчивый всесторонний анализ. А выявляет он вещи настолько неожиданные, что трудно поверить в то, что мы имеем дело с синергетикой не трагически совпавших по времени случайностей, сработавших против Ивана и России, а с подлой синергетикой сознательно соединённых одно с другим действий, имевших целью не дать России начать масштабный цивилизационный рывок уже с конца XVI века. Случайности тоже сыграли свою роль, но не они определили конечный неуспех России в Ливонской войне 1558–1583 годов.

Эпоха Ивана Грозного в полноценном обзоре русской истории до 1917 года должна занять центральное место постольку, поскольку вдумчиво анализируя именно её, а особенно – последний этап Ливонской войны, мы окажемся в состоянии выявить всю глубину и давность враждебности Европы к России, в том случае когда Россия начинает обретать мощь.

Чем дальше Московское государство уходило от времён ордынского ига, тем явственнее оно обретало потенциал той первоклассной европейской державы, которой была Киевская Русь. Уже Россия Ивана III Великого стала фактором европейской политики, но эта Россия ещё не могла стать решающим фактором европейской политики. Поэтому враждебность Европы к России на примерах России Ивана III ярко не выявляется. Россию Ивана III принимали к сведению, её стремление к приобщению к европейским технологиям старались блокировать, но это противодействие ещё не приобрело характера широкой системной антирусской коалиции.

Россия Петра I Великого и постпетровская Россия заняли в «концерте» европейских держав одно из ведущих мест, а в какие-то моменты – и ведущее место, но заняли его вопреки желаниям и политике Европы по отношению к России. Пётр Великий двинул Россию так мощно и смог – в той мере, в какой это может сделать вождь не народа, а вождь имущей элиты, – разбудить в России такие массовые силы, что уже никакое, сколь угодно сплочённое, внешнее противодействие сдержать Россию не могло. Она долгое время пёрла и пёрла туда и так, как сама считала нужным.

Россия Ивана Грозного по отношению к двум Россиям двух великих государей – Ивана Великого и Петра Великого, занимает промежуточное положение. При Иване Грозном Россия – с начала Ливонской войны – становилась потенциально решающим фактором европейской политики, но у неё ещё не хватало сил, чтобы успешно справиться с антироссийскими диверсиями Европы, объединённой против России. А на завершающем этапе Ливонской войны это и произошло. России тогда впервые пришлось столкнуться фактически с широко организованным всеевропейским заговором против неё. И целью заговора было не дать России Ивана IV перевести потенцию в реальность и стать на деле решающим фактором европейской политики.

Тезис о том, что против России Ивана IV к концу Ливонской войны воевала не Польша, а Европа, отнюдь не тривиален – даже классики темы так на вопрос не смотрят. В итоге весьма квалифицированный и честный историографический обзор русской истории, предпринятый современным историком Е. Ю. Спицыным, например, отводит описанию третьего периода и завершению Ливонской войны меньше одной страницы… Скупо сообщается, что вначале русская армия вновь захватила практически всю Ливонию и в 1577 году осадила Ревель и Ригу, но после того как С. Баторий справился с «подавлением мятежа недовольных его избранием польских магнатов и шляхты… радость побед сменилась горечью поражений». Баторий-де «резко активизировал боевые действия по всему фронту и к 1580 году отвоевал у Москвы всю Ливонию, занял Полоцк, Великие Луки и в 1581 году осадил Псков». Шведы же приступили к реализации «великой восточной программы» Юхана III, захватили Корелу, Нарву, Копорье, Ивангород. В результате России пришлось в январе 1582 года заключить в Яме-Запольском мир с Речью Посполитой, а в мае 1583 года подписать трёхлетнее Плюсское перемирие со Швецией.

«Кровопролитная Ливонская война закончилась тяжёлым поражением России, которая отдала неприятелю не только все свои завоевания в Прибалтике и Литве, но и исконные русские земли – Ям, Копорье, Ивангород и другие города», – резюмирует Е. Ю. Спицын. И это – всё! Период с 1577 по 1583 год уложился в полтора десятка строк – буквально.

В действительности же для того, чтобы тщательно исследовать третий период Ливонской войны с необходимой полнотой, требуются тома. И ниже лишь кратко описано, как и на каком фоне всё развивалось с 1577 по 1583 год после мощных успехов России в летнюю и осеннюю ливонскую кампанию 1577 года. Успехов, которыми так гордился царь Иван, сочиняя в ливонском Вольмере своё послание перебежчику Андрею Курбскому…

Глава 16

Иезуит Баторий – предтеча Наполеона и Гитлера

Даже немецкая Ливония (а латыши и эстонцы тем более), выбирая между включением Ливонии в состав Польши и промосковским «буфером» герцога Магнуса, склонялась к Магнусу, ибо немцы были недовольны польским владычеством. Не очень пугала рядовых ливонцев и перспектива прямого русского протектората с постепенной инкорпорацией Ливонии в Русское государство.

В Пруссии немецкий Данциг (будущий польский Гданьск) прямо восстал против Батория, «надеясь на свои башни и рвы», и «жители мятежного города Данцига, – как сообщает В. В. Новодворский, – завязали отношения с Москвой и Татарами, чтобы получить оттуда помощь или по крайней мере поставить Батория в затруднительное положение, чего они и добились до известной степени».

Сказанное выше о татарах не противоречит сказанному ранее о том, что их набеги на Москву объяснялись не только желанием добычи, но и были инспирированы Ватиканом. Татары всегда были ненадёжными союзниками по отношению к кому бы то ни было. И союзничали то против Москвы, то с ней, а точнее – исходили только из соображений собственной выгоды. Их даже лицемерами назвать трудно – «правоверные» вполне искренне были уверены, что быть честными с «неверными» совсем не обязательно.

Весной 1577 года крымские татары совершили набег на Волынь и Подолию, и оказать им существенного отпора Польша не смогла, ибо, как отмечает тот же Новодворский, «её постоянные вооружённые силы были ничтожны», а «посполитое рушенье представляло собой толпу плохо дисциплинированных, а часто и плохо вооружённых шляхтичей на конях».

Не лучше обстояло дело и с управлением, и с финансами. Готовясь к подавлению Данцига, Баторий созвал сейм в Торне (Торуни), чтобы добиться разрешения ввести новые налоги на ведение войны с Данцигом и приготовления к войне с «московитами». Сейм же заявил, что шляхта не желает, «чтобы на нас низринулось ярмо, под которым нам придётся говорить не о том, в чём нуждается Речь Посполитая, но о том, что нам прикажут», и напомнил королю, что ему разрешено взимать налоги под тем условием, что «шляхта впредь этим налогам не будет подвергаться». Казна же была пуста. Баторий поехал в Тыкоцин, чтобы осмотреть сокровищницу, оставшуюся после покойного Сигизмунда-Августа, но больших сумм там не нашёл.

Иван же осваивался в Ливонии прочно. С 1577 года началось широкое испомещение служилых людей за счёт земель бывшего Ливонского ордена и епископских. Посадить вместо немецких феодалов в ливонской провинции русских помещиков было делом разумным и назревшим. Начал создаваться наместнический управленческий аппарат – край, густо покрытый городами и крепостями, был передан в управление Городового приказа. С 1576 года в Нарву был назначен дьяк И. Андреев, в Пернов (Пярну) – Вас. Алексеев, и т.д.

Однако уже начинали возникать тенденции, которые должны были привести в итоге к ливонским «триумфам» Батория и ливонским поражениям Ивана. Скажем, европейская «публицистика» в так называемых летучих листках изощрялась в описании «зверств московитов». Сообщалось, что после взятия русскими Зессвегена начальников гарнизона и города четвертовали, разрывая на части лошадьми (чисто «европейская» казнь), сажали на кол, а женщин подвергали насилию. В 1578 году вышли «Описание Европейской Сарматии» Гваньини и «Ливонская хроника» Балтазара Рюссова (Руссова), где, как пишет А. А. Зимин, «расписывались ужасы, творящиеся Грозным». Всё это хотя и недорого стоило – для заказчиков, но всё же кем-то оплачивалось.

Веронец Александр Гваньини служил у Батория, позднее был комендантом Витебска и потрудился на ниве «разоблачений» Грозного так усердно, что даже принимающий на веру многие инсинуации немецких источников В. В. Новодворский заметил: «Мы знаем, что сочинение Гваньини считается памфлетом, но такой общий (! – С.К.) приговор, по нашему мнению, не мешает нам пользоваться – с должной, конечно, осторожностью, – этим сочинением как историческим источником: ведь и памфлетист может сообщить много верного, чтобы придать своему памфлету характер правдивости».

Педантичный Витольд Владиславович Новодворский вряд ли смог бы освоить тезис Геббельса: для того чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищной. Именно чудовищность лжи о русских в Ливонии и русских в России была способна консолидировать европейцев против новых «сарматов». «Летучие листки» Гваньини и ему подобных были рассчитаны не столько на ливонское население, сколько на «внутреннюю» Европу, прежде всего германскую. Жители Ливонии знали истинное положение вещей, то есть видели, что русские отнюдь не ангелы без крыльев, но вариант лучший для эстонцев и латышей, чем немцы и поляки, и лучший для немцев, чем поляки. Зато в Европе ещё не изгладились воспоминания о той панике и ожидании Страшного суда, когда на Европу надвигались полчища Батыя. И теперь европейцам жужжали в уши, что на них надвигается московская «Сарматия» «тирана» Ивана. Началась форменная антирусская пропагандистская кампания, задачей которой было подготовить общеевропейское единение против России. Для «горячей» войны у Стефана Батория сил ещё не было, но «холодная» психологическая война уже шла.

Да, клубок из противоречивых и враждебных друг другу интересов запутывался в Европе ещё тот. Но если мы потянем каждую «ниточку» за её антимосковский конец – а он был почти у каждой европейской «ниточки», – то этот клубок мы сможем и распутать.

В августе 1577 года Баторий осадил Данциг. Иван же, закончив военную кампанию 1577 года, перешёл к дипломатии. В сентябре 1577 года он посылает в Вену миссию Ждана Квашнина. Ждан Иванович Квашнин, младший из четверых сыновей боярина Ивана Родионовича, был как раз из «ливонской» когорты царя Ивана. Мало кто из этой немалой когорты остался на страницах писаной истории, попал в летописи и документы. Но именно на этих людях, воспитанных грозной эпохой Ивана Грозного, и основывались успехи и достижения Ивановой эпохи.

Зимой 1575/76 года Ждан Квашнин командовал сторожевым полком в Лифляндии, в 1577 году был 1-м воеводой в ливонском Падце, в 1578 году – 3-м воеводой в Дерпте, в 1581 году годовал 2-м воеводой в Кукейносе (ныне Кокнесе в Латвии). Его и послал царь Иван к новому германскому императору Рудольфу II. Иван рассчитывал укрепить те вроде бы союзнические отношения с империей, которые намечались при Максимилиане II, и не знал, что сын Максимилиана II не только не желает быть союзником России, но является её врагом уже потому, что находится полностью под влиянием папского престола. Квашнин вернулся в Москву в июне 1578 года с вестью о том, что Рудольф II настаивает на уходе русских войск из Ливонии и примирении на этих условиях с Баторием.

Ещё раньше – в 1577 году, империя заключила перемирие с турецкой Оттоманской Портой. А 5 ноября 1577 года Порта заключила мир с Польшей. В сентябре 1578 года с Польшей при посредничестве Османской империи заключило мир и Крымское ханство. Причиной этого выставляют подготовку Турции к войне с Ираном за Закавказье, но никто не задаётся вопросом – не подталкивал ли кто османов к этой мало нужной для Стамбула войне, длившейся 12 лет и принёсшей Порте больше проблем, чем выгод?

В Турции с 1566 по 1574 год правил султан Селим II, известный в истории как «горький пьяница». В его правление Турция осадила и взяла венецианские крепости Никосия и Фамагуста, но 7 октября 1571 года в битве при Лепанто в Коринфском заливе турецкий флот потерпел сокрушительное поражение от объединённого испано-венецианского флота. Английский историк Лорд Кинросс пишет, что Венеция, первой получившая эту весть, «была охвачена сумасшествием веселья и облегчения», Испанию накрыло «волной восторга», король Франции Карл IX распорядился исполнить «Te Deum» и «провести празднества по случаю поражения своего союзника Турка». И даже в далёкой Англии победа «была отмечена фейерверками», а «мальчик-король» Джеймс VI Шотландский внёс свой вклад… в виде нескольких тысяч строк неумелых стишков».

Как видим, Европа могла объединять свои чувства – при случае – задолго до времён Европейского союза. Впрочем, уже к весне 1572 года Турция вновь имела в Средиземном море настолько мощный флот, что Венеция тут же подписала договор, по которому уступала османам Кипр.

В 1574 году на трон Селима II сел до 1595 года его сын Мурад III. Сын не унаследовал порока отца – одним из первых его указов был запрет вина, что даже вызвало волнения янычаров, после чего им было позволено пить, но умеренно. Зато Мурад обладал двумя собственными пороками – маниакальной похотливостью и маниакальной же алчностью. Он построил специальное хранилище для своей казны с тремя запорами и спал над ним на протяжении всего срока своего правления. Хранилище, как сообщает Лорд Кинросс, открывалось только четыре раз в год, чтобы принять свежий груз сокровищ, оцениваемый в миллионы дукатов. Мурад вёл абсолютно праздную жизнь, окружив себя бесчисленными придворными и не интересуясь государственными делами. Причём коррупция при нём развилась настолько, что в конце концов султан определил долю, которая причиталась ему со взяток, даваемых его министрам.

И вот такая Турция начинает с весны 1578 года сложную войну с Персией, замиряясь с Польшей и Австрийской империей. С ними замиряется и Крым, который турки привлекают к иранской войне. В чём надо отыскивать побудительные причины начала войны османов с персами за Грузию? Персы агрессивности не проявляли, инициатива военных действий принадлежала османским военным и политикам – насквозь коррумпированным.

Версия о том, что «восточная» война Порты, нейтрализовавшая угрозу для Европы, была обусловлена европейскими взятками министрам Мурада, как минимум имеет право на существование. А как максимум мы это можем утверждать уверенно – очень уж воинственные планы не вписываются в «эпоху» сибаритствующего Мурада, а приток золота в его знаменитое хранилище было проще обеспечить при нажиме на Европу. Вопрос в том – кто мог в Европе дать советникам Мурада крупный бакшиш?

Ответ очевиден: тот, кто имел огромные денежные средства. А их имели тогда в Европе, во-первых, римские папы, во-вторых, иезуиты, и в-третьих, европейские банкиры. Обычно историки основное внимание уделяют тому, что связано с коронованными историческими фигурами, но ведь издавна в Западной Европе правили и некоронованные короли. И в XVI веке они порой оказывали на европейскую политику влияние большее, чем официальные монархи. Например, академическая советская «История Франции» напряжённость начавшихся франко-испанских войн XVI века объясняла тем, что обе державы были дворянскими монархиями, а для дворянства-де «война являлась одним из важнейших средств существования». Однако в конфликте монархий Франциска Валуа и Карла Габсбурга огромную роль играли и другие «монархии», и прежде всего – южногерманский банкирский дом Фуггеров. Деньги этих монополистов – торговцев медью, пряностями, золотом и серебром стали решающим фактором избрания испанского короля Карла I германским императором (основным его конкурентом был как раз французский король Франциск I Валуа).

Среди преимуществ Карла (Карлоса) I как претендента на императорский престол историками упоминается наличие его войск в районе Франкфурта-на-Майне. Но что значили эти тысячи закованных в сталь наёмников по сравнению с сотнями тысяч золотых монет?! Фуггеры предоставили Карлу I кредит в 543 383 гульдена. Их компаньоны Вельзеры из Аугсбурга дали еще 143 333 и ещё 165 000 – итальянские банкиры. В результате в 1519 году Карл I был избран и до 1555 года правил под именем Карла V, а Фуггеры получили исключительные права на испанские золотые и серебряные рудники, а также солидный «пакет акций» в испанской внешней политике. Глава дома Якоб II Фуггер имел все основания писать Карлу V в 1523 году: «Ясно как день, что без моей помощи вы, Ваше величество, не могли бы получить императорскую римскую корону».

Если бы вместо Карла I на германский престол был избран Франциск I, Испания была бы вынуждена резко сократить континентальную активность. Зато Франция – со своим стремлением к преодолению феодальной раздробленности, ликвидации внутренних таможен и с большими потребностями в экономическом развитии – могла бы стать естественным катализатором в процессе объединения Европы. Тогда у Франциска, одновременно и французского короля, и германского императора, были бы огромные возможности для решения грандиозных задач вполне мирным путем. Не пропустив вперед Францию и создав для Франции объективную необходимость воевать, Фуггеры выиграли не одну лишь новую монополию на новые рудники. Они надолго выиграли войну, тождественную для них прибыли.

К 1570-м годам доходы Фуггеров стали падать в связи с банкротством Испании, и они (уже имперские графы, а позднее имперские князья) переключились на приобретение земель. Финансирование будущей войны Батория с Россией вполне могло быть им выгодно. Впрочем, Фуггеры приведены для примера – ими не исчерпывается список тех, кто, не имея корон, имел огромные количества золотых монет, украшенных коронами, и был заинтересован в поражении России в Ливонии. У Стефана Батория в его антирусской политике могло быть достаточно денежных «спонсоров», причём о папах будет сказано отдельно.

И с конца 1577 года для Батория очень уж «удачно» всё стало сходиться одно к одному… 5 ноября 1577 года заключает мир с Польшей Порта Мурада III. В ноябре 1577 года литовцы «хитростью», как сообщает А. А. Зимин, завладели важной крепостью Невгин (Динабург, ныне Даугавпилс), а вскоре и Кесью (Венденом) и ещё несколькими крепостями. «Хитрость» – по польским источникам и сочинению Гейденштейна – заключалась якобы в том, что литовские предводители Борис Сава и Вильгельм Плятер послали в подарок московскому гарнизону бочку водки, тот перепился, и литовцы завладели крепостью. Венден же был взят якобы при помощи латышей, отворивших ворота города. А. А. Зимин и В. В. Новодворский сообщают об этом без комментариев, но мало приходится сомневаться, что Динабург и Венден пали в результате подкупа и оплаченного предательства…

А успехи Батория продолжали дивным образом множиться. В конце 1577 года в прямые переговоры с Баторием вступает Магнус. В начале следующего года он прямо изменяет царю. В декабре 1577 года прекращает сопротивление Данциг. В сентябре 1578 года наступает черёд мира с Крымом. Антирусский союз Речи Посполитой со Швецией, возникший в 1578 году, в особых подталкиваниях не нуждался – он был для обеих сторон естественным. Но вряд ли естественным можно считать то, что в 1579 году датский король Фредерик II почему-то – на основании вздорных доводов – отказался ратифицировать русско-датский договор 1578 года о признании Ливонии владением России. И ещё в июне 1578 года с Россией порывает выученик испанских иезуитов Рудольф II, поддерживая при этом выученика итальянских иезуитов Батория.

Ещё в 1577 году Баторий с грустью обозревал пустую сокровищницу в Тыкоцине, а сейм отказывал ему в праве на военные налоги. И вдруг открывшийся 20 января 1578 года сейм принимает решение возобновить войну с Россией, а, оканчивая свою деятельность, 10 марта 1578 года приговаривает введение налогов на войну в течение двух лет, «и притом налогов столь значительных, – замечает В. В. Новодворский, – что никто о подобных в то время не помнил». Вводилась поземельная подать в размере одного злотого и акцизная пошлина в размере 1/8 с продажной цены каждой бочки пива.

Было решено вести войну «в пределах неприятельских», и быстрота, с которой всё в Польше повернулось от равнодушия к энтузиазму, более чем удивляет. Апологеты Батория приписывают всё энергии и выдающимся качествам короля, но это – вряд ли. Баторий никак не тянул на роль национального вождя. Польше он был чужд и по крови, и по языку, и по интересам. Говорил лишь на венгерском и латыни, язык подданных изучать не собирался, и с престарелой супругой общался через переводчика. Законов и установлений польских новый польский король не знал и знать не желал. Внутри Польши он постоянно испытывал немалое сопротивление, и – не только в Пруссии, но и в Литве, да и в чисто польских воеводствах.

Тем не менее Баторий уверенно шёл к возобновлению конфликта с Иваном Грозным. По окончании Варшавского сейма 1578 года он заявил папскому нунцию Викентию Лаурео, что, начиная войну с царём, думает не о возвращении Ливонии, а о завоевании самой Москвы, и что предприятие это не так трудно, как может показаться: стоит только взять Полоцк и Смоленск, и Москва будет в его руках. Но сам ли Баторий шёл к войне, или его вели, хотя он и не упирался? Впрочем, может ли не рваться с поводка гончая, когда ожидает приказа «фас»?

Куда девались былые обходительность и улыбки! Когда запорожский атаман Иван Подкова (прозванный так потому, что легко ломал подковы) предпринял поход на Валахию, Баторий приказал арестовать его, а затем по требованию Стамбула Подкова был обезглавлен в присутствии турецкого чауса, хотя многие в Польше ходатайствовали перед королём о помиловании смелого атамана. Соратники его были зверски замучены. Впрочем, позднее с запорожцами Баторий заигрывал весьма и весьма.

Папа римский придал антирусскому акту вид общеевропейского крестового похода, и войска для русской войны Батория набирались по всей католической Европе: немецкие, венгерские, датские и шотландские наёмники. Земское ополчение польской шляхты Баторий использовать не собирался ввиду его крайне низкой боеспособности. Венгерским полководцам Касперу Бекешу и Михаилу Вадашу было поручено нанять солдат в Венгрии, Христофору Розражевскому и Эрнесту Вейеру – в Германии. Польским ротмистрам были даны деньги для найма отрядов в самой Польше. Предписывалось набирать людей здоровых, сильных, опытных в обращении с оружием. То есть против России набиралась профессиональная наёмная армия, а ландскнехты, надо отдать им должное, воевать и держать дисциплину умели. Рейтарами был назначен командовать ливонец Георг фон Фаренсбах. Ранее он служил в русской армии и хорошо изучил сильные и слабые стороны русских и их тактику.

Наёмники – это «солдаты удачи», они воюют за деньги, и деньги хорошие. К началу 1579 года в казне Батория собралось 540 000 злотых, и все эти деньги были израсходованы на уплату жалованья наёмным отрядам и военные припасы. Но только ли несколько грошей с каждой бочки пива обеспечили военные потребности Батория? Источники признают, что сбор налогов шёл туго. Однако сбор налогов позволял прикрывать любые тайные поступления в польскую казну – из Ватикана, из кладовых европейских банкиров – католических, протестантских, еврейских, ганзейских… И эти немалые поступления явно были, их просто не могло не быть, хотя вряд ли историки-архивисты найдут когда-либо документальное подтверждение этому.

Рассматривая положение дел перед возобновлением войны, историки обычно отмечают, что польско-русские переговоры в Москве зашли в тупик по причине якобы «непомерных» требований Ивана и его якобы высокомерия. Но так ли это? «Большие» послы Польши прибыли в Москву в январе 1578 года – в Варшаве в это время открывался «военный» сейм, которому лишь предстояло рассмотреть и утвердить уже намеченные планы войны.

Иван действительно требовал закрепления за Россией Ливонии, но, вообще-то, Ливонии Северной. Если мы посмотрим на карту боевых действий Ливонской войны, то увидим, что практически все свои операции русские войска проводили по правую сторону от Западной Двины (Даугавы). То есть Россия вела классическую национальную войну за выход на естественную границу по линии крупного водного рубежа от Полоцка до Риги.

Не были непомерными и требования Ивана закрепить за Россией находящийся уже в её владении русский Полоцк, а также русские же Киев, Витебск и Канев. Понятно было и нежелание Ивана считать Батория, сомнительно оказавшегося на польском троне, «братом», как и заявление Ивана относительно Батория: «О Седмиградском же государстве мы нигде не слыхали и государю нашему Стефану в равном братстве с нами быть непригоже; а захочет с нами братства и любви, так он бы нам почёт оказал».

Между прочим, ответ Ивана IV почти текстуально совпадает с ответом бояр Ивана III литовским послам в 1503 году: «Коли государь ваш похочет с нашим государем любви и братства, он бы государю нашему отчины их Русской земли все поступился». И оба раза Москва была права – речь ведь шла об исконных русских землях, захваченных литвинами и поляками. О землях, на которых по литовскую сторону русско-литовской границы жили такие же русские православные люди, как и по русскую сторону границы.

В итоге 25 марта 1578 года была составлена лишь перемирная грамота на три года, но, как мы знаем, уже к началу марта 1578 года Варшавский сейм принял решение с Россией воевать. Реально война началась действиями Батория летом 1579 года. И не будет преувеличением сказать, что Стефан Баторий выступил здесь предтечей Наполеона и Гитлера – двух европейских вождей двух европейских агрессий против России.

Но первым был Баторий.

Глава 17

«Ливонский» финал: Европа versus России

Общую численность войск Речи Посполитой к 1579 году источники оценивают различно: от 40 или 60 тысяч боеспособных войск до 150 тысяч человек общим числом. Командующим армией был назначен подольский воевода Николай Мелецкий, но большое влияние имел и Ян Замойский.

В русской армии насчитывалось – по западным оценкам, до 200 тысяч человек, хотя реально их было, скорее всего, менее 100 тысяч и, возможно, значительно менее. В отличие от истощённой Польши, в которую Запад «влил» новую «золотую» «кровь», России получать военные субсидии было не от кого, а долгая война истощала и Россию. К тому же русские войска были разбросаны по Ливонии и в приграничных городах: в Новгороде, Пскове, Ржеве и т.д. Крупные силы приходилось держать на берегах Оки против крымских татар. В этой ситуации было решено вести оборонительную войну, изматывая противника разными способами, в том числе – вынуждая его вести осаду русских ливонских крепостей.

Однако Баторий избрал более южный путь на Полоцк. А. А. Зимин справедливо отметил, что путь через Ливонию Баторию не подходил. Ливония, во-первых, изобиловала городками-крепостями с русскими гарнизонами, а во-вторых, местное латышское и эстонское население встретило бы «освободителей» из Речи Посполитой враждебно. Полоцк же стоял на пути в русские земли и был слабо укреплён деревянными крепостными стенами.

Конечной же целью Батория была Москва. Причём с запада угроза русской столице приходила впервые в её истории.

В августе 1579 года объединённое войско Речи Посполитой взяло Полоцк. Полоцк, бывший к тому времени вновь русским 17 лет, оборонялся мужественно, как позднее и Великие Луки, и Псков. Официальная версия объясняла его падение изменой, «потому что воеводы были в Полоцке глупы и худы: как голов и сотников побили, и воеводы королю и город сдали, а сами били челом королю в службу». А. А. Зимин сообщает эту версию, относясь к ней скептически, а зря. В приведённом выше кратком летописном резюме всё было определено на удивление ёмко и точно. Резервы стойкости полочан обеспечивались средним звеном «служилых» людей, а когда эти, реально руководившие обороной Полоцка, люди пали в боях, наступил черёд озабоченных лишь собой воевод-местников. Брать города золотом – при наличии в них влиятельных шкурников – нередко проще, чем сталью.

4 сентября 1579 года была взята Туровля, 25 сентября – Сокол, 6 октября – Суша. Курбский в Полоцке состряпал ехидный ответ на вольмарское послание Ивана, где издевался: «…яко един хороняка и бегун трепещещ и исчезаеш, никому же гонящу тя».

Иван писал Курбскому из Вольмара с чувством гордости за Россию, Курбский же, находясь в стане врагов России, мелко злобствовал. Он «обличал» царя, который якобы «затворил… царство Руское» и попирает «свободное естество человеческое». Курбский заявлял Ивану, что «кто бы из земли твоей ни поехал… ты называешь того изменником». Но в том-то и была историческая правда тех дней, что любой общественно значимый русский – князь ли, боярин ли, или дворянин, который не по поручению власти, а по «свободному естеству человеческому» покидал Россию, объективно (а чаще всего и субъективно) был изменником. Так, во время царствования отца Петра – Алексея Михайловича, системным аналогом Курбского оказался подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин (ок. 1630–1667). В 1658 году он состоял при русском посольстве, которое вело переговоры со шведами недалеко от Нарвы. В 1661 году присутствовал при подписании русско-шведского Кардисского мира, а позднее ездил к шведскому королю с письмом Алексея Михайловича. Весной 1664 года Котошихин был послан на южную границу для ведения канцелярии в войска князя Якова (Урускана) Куденетовича Черкасского, выехавшего в 1624 году в Россию из Кабарды.

А в августе того же 1664 года подьячий Котошихин бежал вначале в Литву, став служить у канцлера Паца, затем перебрался в Силезию, а оттуда – в Нарву. В феврале 1666 года он прибыл в Стокгольм и был принят на шведскую службу. Как и Курбский, Котошихин сдал шведам всё, что знал, а знал он немало о царской фамилии и русских государственных деятелях, о системе государственного управления и дипломатических отношениях России с другими государствами, о русской армии, русской торговле, русских нравах и т.д. Свою измену, как и Курбский, Котошихин оправдывал московским «тиранством», хотя в основе лежало всего лишь шкурничество.

Кончил изменник плохо – за убийство хозяина дома, в котором он жил и крутил шашни с хозяйкой, он был арестован и в ноябре 1667 года обезглавлен. Но одними ли Курбским и Котошихиным ограничивался список тех, кто рождён был в России от русской матери, но тем или иным образом предавал Родину-мать? Такие были до Ивана Грозного, после Ивана Грозного, и, конечно, они были и во времена Ивана Грозного. Однако на заключительном этапе Ливонской войны главными негативными и роковыми для России оказывались всё же факторы внешние.

Царь Иван попал в сложное положение, хотя не понимал – почему? Он видел лишь то, что мог видеть: неожиданно сильное, слаженное, умелое войско Батория там, где год назад были бестолковые и трусливые неумёхи. Подлинных причин почти мгновенного чудесного преображения поляков Иван знать, конечно, не мог. Мог ли он тогда предполагать, что на него идут не поляки, а закалённые профессиональные «солдаты удачи» со всей Европы?

Конечно, сам факт наличия в новых войсках Батория немалого числа наёмников не ускользнул от внимания русских, но оценить масштабы и удельный вес ландскнехтов и рейтаров в «польских» войсках в реальном масштабе времени было, конечно, невозможно. Иван видел лишь результат – поражение за поражением русских войск.

Неудивительно, что он был всё более подавлен и растерян.

Вторая кампания – уже 1580 года, проходила вновь под знаком побед Батория. Выйдя 15 июня 1580 года из Вильно в общем направлении на Великие Луки, Баторий 6 августа взял Велиж, 16 августа – Усвят, а в ночь с 5 на 6 сентября – Великие Луки. В городе была устроена резня, погибло до 7 тысяч человек, в том числе – женщины и дети. Но «летучих листков» об этом никто не составлял.

Были взяты Чашники, Озерище, Заволочье, Невель. Невель взял, сумев поджечь его, отряд венгерской конницы под командой Борнамиса и полоцкого воеводы Дрогостайского. Зато попытка оршанского старосты Филона Кмиты взять с 9 тысячами литовцев Смоленск закончилась разгромом, Кмита «пришёл в Оршу пеш на шестой день, а с ним четыре человека». Иными словами, в отличие от ландскнехтов Батория, «природные» его польские и литовские подданные воевали так, как они воевали и раньше. То есть – никак, сразу разбегаясь при отпоре им.

Общее же положение удручало. В марте 1581 года Кмита захватил неукреплённую Старую Руссу, которая славилась богатыми соляными варницами и богатой торговлей. Сопротивления горожан он не встретил, пробыл в городе три недели, разрушив его до основания и вернувшись с богатой добычей, – это известно из польских же источников, включая военный дневник Стефана Батория.

Неудачи русских продолжались, а к шведам и Баторию была готова присоединиться Дания. Можно было ожидать волнений в Казани и Астрахани, инспирируемых извне. Не дал желаемых Иваном результатов Земский собор – необходимых средств на войну получить не удалось. Иван «со всяких торговых людей, и с тарханов (льготные владения. – С.К.), из гостей (купцов. – С.К.), из торговых людей, и со всей земли для войны деньги по розводу взяти велел», но сборы были недостаточны. Земли пустели – даже во владениях Симеона Бекбулатовича, лежавших внутри страны, «на 273 выти (мелкая единица для раскладки налогов. – С.К.) в живущем тягле и на льготе приходилось 635 вытей, лежаших «в пусте»».

Филон Кмита 8 января 1581 года сообщал Баторию, что схваченные у Холма дети боярские «дали показание, что великий князь… имел у себя сейм, желая знать волю всех людей… вести ли войну или заключить мир с вашим королевским величеством…» Собравшиеся просили Ивана заключить мир, заявляя, что «против сильного государя трудно воевать, когда из-за опустошения их вотчин не имеешь, на чём и с чем…» Кмита, к слову, умело засылал «шпигов» в пределы России с 1570-х годов.

Усилилась открытая, а ещё больше – скрытая, боярская оппозиция. У князей и бояр деньги, конечно, были, хотя доходы и упали. Однако крепко выручать государство, жертвуя личными средствами, у русской элиты в обычае заведено не было. Более того, бежавший к Баторию боярин Давид Бельский выдал королю тайных информаторов Ивана, которых тот содержал в Литве. Это предательство Бельского нашло отражение в «псковском» дневнике Батория, но сколько подобных измен писаная история не отразила?

Не проявила патриотизма и верхушка русской церкви – богатейшего коллективного феодала. Иерархи вполне могли обеспечить необходимое финансирование новых усилий России в Ливонской войне, но не обеспечили.

12 марта 1580 года в Вену к императору Рудольфу II был отправлен гонец Афанасий Резанов с предложением антиосманского союза, а в августе 1580 года Иван направил в Вену Истому Шевригина с новым предложением о союзе. Оба раза ответ был, естественно, уклончивым и пустым. Шевригина император принял 10 января 1581 года в Праге, а 26 февраля русского гонца удостоил аудиенции папа Григорий XIII. А. А. Зимин весьма наивно сообщает, что папу якобы заинтересовала идея «крестового похода» против османов, и поскольку, продолжает А. А. Зимин, «для создания внушительной коалиции держав против Османской империи нужно было добиться заключения мира между Россией и Речью Посполитой», папа «решил направить посредника, который должен был примирить (?! – С.К.) интересы враждующих сторон». На эту же причину заинтересованности папы суховато указывает и В. В. Новодворский, тоже принимающий её за подлинную. В действительности папа был, конечно же, заинтересован в контроле ситуации и подправлении её в нужную Риму и Западу сторону, то есть – в пользу Стефана Батория.

А. М. Сахаров, А. А. Зимин и В. И. Корецкий считают, что в Ватикане тогда «ожили заветные планы о соединении церквей под верховенством католического Рима», но вряд ли папа был настолько глуп, чтобы всерьёз рассчитывать на унию римского католичества с русским православием. «Русская» активность Рима объяснялась всего лишь желанием: 1) максимально использовать ситуацию для получения достоверной информации из первых рук и 2) поддержать все притязания Речи Посполитой.

Не исключался, конечно, и некий зондаж, хотя бы для того, чтобы понять – насколько умён и неподатлив царь, насколько его можно обводить вокруг пальца и давить на него?

В Москву был направлен нунций Антонио Поссевино – фигура в поздней истории Руси Ивана Грозного отметившаяся весьма громко, но исключительно отрицательно, как провокатор и клеветник. Поссевино выехал со своей миссией в сопровождении Истомы Шевригина. По дороге он встретился с Баторием в его ставке, а с 18 августа до 14 сентября 1581 года в Старице неоднократно беседовал с Иваном.

В третий поход на Русь Баторий выступил 20 июня 1581 года – на фоне набегов на южные русские окраины ногайцев, чьи силы насчитывали 25 тысяч конников. А 15 августа 1581 года передовые отряды Батория появились у стен Пскова. Королевский секретарь Станислав Пиотровский записал в своём дневнике: «Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж!»

(В скобках замечу: что записал бы поляк в дневнике, если бы увидел Киев и Владимир, не обращённые в руины «культуртрегерами» лучшего друга «креативных историков» Батыя? Впрочем, если бы Пиотровский что-то и записал, то не в военном своём дневнике, а в дневнике мирного путешествия, ибо на Русь, не погромленную монголами, никто войной ходить не рискнул бы!)

В армии Батория насчитывалось 47 тысяч воинов, из них 27 тысяч составляли немецкие и венгерские наёмники. Иными словами, до 60 % (если не более!) войск Батория было иностранного происхождения. В этом и заключался секрет «русских» успехов Батория. Причем в первом и втором походе процент иностранных наёмников-профессионалов был, вне сомнений, ещё выше. Во-первых, финансирование первого похода по определению было максимальным. Во-вторых, в первые две кампании произошла неизбежная убыль наёмного профессионального контингента в ходе боевых действий, а опытных вояк никогда много не бывает. В-третьих же, к третьей кампании число желающих попытать счастья в русских краях, надо полагать, уменьшилось – ландскнехты умели оценить боевые качества противника, и за два «русских» похода многие поняли, что в боях с русскими воинами голову сложить намного проще, чем набить карманы польским жалованьем и награбленной добычей.

Псков был не просто мощной крепостью с тремя поясами каменных стен. Псков был подлинно русским городом по духу, да к тому же на протяжении веков пограничным, к войне привычным. Баторий рассчитывал после взятия Пскова идти на Москву, однако 16-тысячный гарнизон Пскова и население выдержали осаду 50-тысячной королевской армии и вынудили Батория отойти от города. Баторий и его иностранные советники вынуждены были признать, что в обороне крепостей русские превосходят все народы. (Здесь, тоже в скобках, надо заметить, что признание Батория косвенно приводит к убеждению, что многие из ранее взятых русских крепостей были взяты «поляками» не столько сталью, сколько золотом и изменой.)

В итоге война пошла на убыль. Героическая оборона Пскова сорвала планы Батория и вынудила его начать мирные переговоры. К переговорам поляков вынуждало и то, что активизировались ранее вялые шведы. Ещё 4 ноября 1580 года, воспользовавшись тяжёлым положением России, шведский полководец Понтус Делагарди захватил центр русских владений в Карелии – город Корелу. В Кореле из 4041 двора уцелело всего 440. Затем пришёл черёд Нарвы – она была взята Понтусом 4 сентября 1581 года. 18 сентября пал Ивангород, 28 сентября – Ям, 14 октября – Копорье. Шведские войска грозили прийти в прямое соприкосновение с «польскими», а это было чревато конфликтом, исход которого для Батория, потрёпанного под Псковом, мог быть неблагоприятным.

Не любящий Ивана А. А. Зимин, как и не любящий Ивана В. В. Новодворский, упрекают его в бездеятельности и безынициативности, но в той ситуации нетрудно было и действительно пасть духом. Однако Иван, похоже, сумел оценить ситуацию в конце концов трезво. Всё складывалось так, что приходилось сознательно ставить крест на почти всём, пытаясь выторговать хоть что-то и сосредоточившись на одном – сохранении за Россией хотя бы Нарвы, единственного удобного «окна» в Европу. На рубеже 1581–1582 годов Иван начал готовить поход на Швецию, но быстро понял, что шанс на удачу и здесь минимален. Когда воеводы собрались с войсками в Торжке и Вышнем Волочке, Иван отменил решение о походе и велел полкам стоять в Новгороде.

Баторий же стоял лагерем в районе Пскова, и 5 октября 1581 года туда прибыл Поссевино в качестве посредника в польско-русских переговорах о мире. Провокатор, безусловно, талантливый, опытный, изощрённый, «играл» он, конечно, в одну сторону, и в письме Ивану от 9 октября рекомендовал тому пойти на мир ценой уступки всей Ливонии. За это Поссевино обещал добиться содействия папы в получении Россией права свободной торговли со странами Запада через Польшу и Ливонию. Даже А. А. Зимин назвал это «обещание» папского нунция «чистым надувательством», каковым оно и было.

Основную цель миссии Поссевино порой видит не в дипломатической поддержке Речи Посполитой, а именно в склонении Ивана «к духовному союзу с католицизмом». Поссевино якобы должен был внушить царю, что не приличествует «такому великому государю», как он, признавать константинопольского патриарха – «раба турок». Во главе русской церкви тогда стоял митрополит, формально подчинённый патриарху, но реально «верховные вожди» из экс-Царьграда периодически появлялись в Москве, выпрашивая субсидии. Так что Иван на провокации не поддался, а когда Поссевино стал просить царя поговорить с ним наедине о вере, Иван всё свёл к шуткам по поводу манеры легата стричь бороду и так далее. А потом без обиняков, дополнительно, «пошутил» в том смысле, что папа-де «волк, а не пастырь».

В спорах и препирательствах прошли октябрь, ноябрь и декабрь 1581 года. Наконец 15 января 1582 года в русском городе Ям-Запольском при «посредничестве» Поссевино русские и польские послы заключили мирный договор, а точнее – перемирие на десять лет, по которому Россия отказывалась от Ливонии и Полоцка, а Польша освобождала занятые русские территории.

24 февраля 1582 года полякам был передан Дерпт, и польские источники, которые без комментариев цитирует А. А. Новодворский, утверждали, что «господство Иоанна тяжело отозвалось на благосостоянии цветущего перед этим Дерпта… многие каменные дома лежали в развалинах» и т.д. Однако Новодворский же в другом месте сообщает, что «сжёг город Дерпт» и «опустошил его окрестности» в ходе военных действий литовский гетман надворный Христофор Радзивилл. Крайне жестокое отношение к побеждённым было обычным для поляков явлением. Впрочем, воевали-то в основном против русских не поляки, а иностранные наёмники-ландскнехты, для которых зверства и насилие являлись и вовсе единственно возможным образом поведения.

В 1583 году на реке Плюссе было заключено Плюсское перемирие также со Швецией. По нему Россия сохраняла за собой устье Невы, но фактически балтийское «окно» для русских вновь закрылось – Нарва была отобрана у России. Не русский, а французский историк Бруно Виане комментирует это так:

«В конце 1581 года Нарва была взята шведами… и торговля уже не возобновилась. Мимолётное окно в Балтику, открывшееся в русском доме, закрылось более чем на столетие. В амбаре осталось лишь маленькое чердачное окошко в Белое море. И только одна лестница, Северная Двина, позволяла в течение недолгого лета добраться до этого чердака».

Под «чердачным окошком» Виане подразумевал основанный при Иване Грозном в 1584 году северный порт Архангельск. Уже после смерти Ивана – в 1585 году, последовал указ о переводе туда всей северной торговли.

Либеральная историография винит в неудачах Ливонской войны Грозного, якобы истощившего Россию и лишившего её в результате репрессий «лучших командных кадров». Это, конечно, просто чепуха! В 2017 году в Москве вышла в свет интересная по фактам и замыслу монография доктора исторических наук, профессора Виталия Викторовича Пенского, уже название которой указывало на новаторский её характер: «Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI века». В очерках монографии на примерах судеб конкретных лиц: Степана Григорьева сына Сидорова, Матвея Иванова сына Дьяк-Ржевского, опричника Ивана Семёнова сына Черемисинова и других – выявлялось значение среднего служилого слоя в эпоху Ивана Грозного, и в итоге делался вывод, что роль командного состава на среднем уровне – «центурионов» Грозного, чьи «руки и ноги» смешивали вражеские планы, смотрится более значимой, чем роль «генералов».

Советская историография видела причину ливонских неудач Грозного в изменении настроений ливонского простого люда, попадающего в зависимость от русских помещиков. Возможно, раздача ливонских земель в поместье русским дворянам как-то и отталкивала от русских местное крестьянство, но вряд ли так уж сильно – наделение землёй шло за счёт бывших орденских и епископских владений. В любом случае земельный вопрос не был определяющим. Главное было, повторяю, в том, что России тогда впервые пришлось столкнуться с широко организованным всеевропейским заговором против неё.

Употребляя уже порядком дискредитированное слово «заговор», я не имею в виду, конечно, что где-то кто-то собрался тайно в одном месте и решил строить козни против России. Само развитие событий в Ливонии было таким, что все влиятельные силы в Европе и без учреждения средневековых «Бильдербергских клубов» и «Трёхсторонних комиссий» дружно опасались и ненавидели новую, постоянно усиливающуюся Россию Ивана Грозного и были дружно согласны с тем, что «Московию» следует остановить и загнать в тот медвежий угол, из которого она осмелилась выбираться в «просвещённую» Европу. А когда есть общее согласие, то не так уж сложно предпринять и согласованные действия.

Непосредственно в конфликте со стороны Европы участвовали Ливония, Польша, Литва и Швеция, но ливонский вопрос постоянно был предметом обсуждений на собраниях представителей государств, входивших в Священную Римскую империю германского народа. Уже император Максимилиан II объявлял Москве торговую блокаду, а его преемник Рудольф II неизменно находился на стороне Батория, хотя формально представлялся нейтральным.

Прямым убытком была бы русская Ливония для Англии – Северный путь хотя и был опаснее Балтийского, но контролировался прежде всего Англией, не требовал уплаты пошлин при прохождении балтийских проливов. Причём некоторые русские товары на Севере получать было даже удобнее, чем в той же Нарве. Главное же, русская Ливония подрывала торговую монополию Англии, как, впрочем, и выгоды Голландии.

Отношение Франции к русской Ливонии можно понять, если знать о планах, которые лелеял многолетний посол Франции в Дании Шарль де Данзей. А он предлагал французскому двору проект ни более ни менее, как французской Ливонии! В декабре 1570 года Данзей писал в Париж Карлу IX:

«Что до моей службы королю, я сделал всё, что смог, чтобы убедить вести торговлю в России. Эта торговля началась всего шесть или семь лет назад (около 1564 года, через русскую тогда Нарву. – С.К.) и они получили от неё столько выгоды и столько товаров и преимуществ для Французского королевства, что нет ни одного путешествия, которое было бы для них столь выгодным и столь необходимым для королевства, чем это…»

Далее Данзей сетовал на препоны, устраиваемые Польшей и Швецией, и предлагал устроить брак герцога Франсуа Алансонского – самого младшего брата короля, с сестрой шведского короля принцессой Елизаветой с прицелом на Ливонию как на «наследственное владение Французского дома». Расписывая богатства Ливонии – в 1570 году, когда, по уверению врагов России, она была приведена русскими в разорение, – Данзей далее восклицал: «И, что ещё лучше, вся торговля с Россией будет зависеть только от воли сеньора Ливонии»! Русский царь в качестве «сеньора Ливонии» французу, естественно, не подходил, и он заранее был готов к «войне с московитами».

Активность России не устраивала даже Испанию, имевшую собственные «балтийские» планы. Трансильвания боялась усиления влияния Ивана IV на молдаван и валахов, а о позиции Турции и Крыма по отношению к Русскому государству можно и не упоминать.

В выстраивании отношений друг с другом владетели разных европейских стран руководствовались разными соображениями, могли враждовать с бывшими союзниками и заключать союзы с бывшими врагами, но ко времени ливонских успехов России в отношении к русскому фактору владетельные и вообще имущие «верхи» всех держав – больших и малых, оказались на удивление единодушны. Всем им не нужна была могучая Россия, ставшая «сеньором Ливонии» и сама определяющая суть и содержание европейской торговли с Россией так, чтобы не внакладе оставались обе стороны, а не только «цивилизованные» европейцы.

Не нужна была Европе Россия в Европе. Уже тогда Россия была нужна владетельной и имущей Европе лишь как источник сырья, в лучшем случае – поставщик дешёвого и качественного железа, но – не более.

Не нужна была владетельной Европе и просвещённая Россия. Европе нужна была такая Россия, где образованная Иваном IV Васильевичем в Москве Немецкая слобода была бы не более чем своего рода сеттльментом, жиреющим на торговле спиртным, но никак не базой распространения на Руси европейских знаний и технологий.

Глава 18

Русское «окно в Европу», забитое Европой

И надо ещё раз подчеркнуть следующее… Иван Грозный воевал в Ливонии за выход на берега Балтийского моря. Это – так, но это – далеко не всё! Ливонская война была для России войной не только за Балтику, за выход на морские торговые пути. Это была и война за возможность установить с Европой надёжные цивилизационные связи, получить свободный доступ к европейской науке, технологиям, культуре, получить возможность широко пригласить на Русь европейских специалистов.

Показательно, что на переговорах с Баторием Иван соглашался уступить Польше 66 городов в Ливонии, а также в придачу русские города Великие Луки, Заволочье, Невель, Велиж, Холм, но требовал взамен 35 ливонских городов, а объяснял это Поссевино так: «Потому нам нельзя уступать королю всей Лифляндской Земли: если нам её всю уступить, то нам не будет ссылки (сообщения. – С.К.) ни с папою, ни с цесарем, ни с какими другими государями Италийскими (т.е. западноевропейскими. – С.К.) и поморскими (балтийскими. – С.К.) местами, разве только король Польский захочет пропустить наших послов».

Царь Иван здесь прямо выказывал желание войти в Европу – торгуя с ней, общаясь с ней, учась у неё. Но этому-то как раз и противилась Европа, точнее – её властители, её властные элиты. Мало известен, но показателен следующий факт… В конце 1568 года в Стокгольме был низложен союзник Ивана король Эрик XIV, и к власти пришёл его брат Юхан (Йухан) III – противник России. Юхан оскорбил русских послов, что окончательно испортило отношения России и Швеции. Но Юхан вёл войну с Данией и, не имея возможности отвлекаться на Россию, послал к Ивану абоского епископа Павла и Тоне Ольсона (Онтон Алавеев или Оловеев в русских источниках). Иван задержал послов и поступал так ещё дважды, лишь осенью 1571 года послав Юхану грамоту с мотивировкой задержек.

В январе 1572 года новые шведские послы, прибыв в Новгород, сообщили о том, что Юхан принимает условия царя, оплатит «бесчестие» русских послов в Швеции, поможет организовать разработку серебряной руды, открытой на Урале, и обеспечит свободный проезд иностранцев в Россию через Швецию и принадлежащую Швеции часть Ливонии… Уже из последнего условия примирения, выдвинутого Москвой, видно, какое большое значение придавал Иван Грозный возможности нестеснённого общения России с Европой.

Итальянец Джиованни Тедальди бывал в России в 1550–1560-х годах и встречался лично с царём. Тедальди сообщает, что когда он спросил у Ивана, почему тот не дозволяет выезжать из страны иностранцам, то Грозный ответил, что поступает так, потому что иначе они не возвратятся, поскольку «король Сигизмунд помешал бы их возврату». «Вот почему с тех пор как Нарва принадлежит Московиту, – заключал Тедальди, – ему легче допускать отъезд итальянцев и иностранцев вообще». Вот за что, в том числе, воевал в Ливонии Иван IV Грозный – за возможность свободной связи с той Европой, с которой, по уверению современных либералов, царь якобы не желал дружить.

Иными словами, Ливонская война имела своей цивилизационной целью приобщение России к современным мировым достижениям. Иван Грозный намеревался «прорубить» то «окно» в Европу, которое через сто с лишним лет прорубил Пётр. Причём прорубить в наиболее удобном месте, на уже хозяйственно освоенных ливонских территориях с готовыми портами и городами. И если бы это произошло, то Россия в наступающем XVII веке могла бы совершить впечатляющий цивилизационный рывок. Этого-то Европа и боялась. Точнее – этого боялись, конечно, не европейские гуманисты и не европейские учёные и инженеры, а коронованные себялюбцы и некоронованные финансовые «короли».

В России передовые люди – а таких хватало, не все ведь лаптём щи хлебали – остро сознавали, что Россия отстала и надо ушедшую в отрыв Европу догонять. И как раз при Иване IV желания стали совпадать с возможностями – молодой Иван и во внутренней, и во внешней политике был динамичен, проявлял себя как новатор. Иван IV смело шёл на выдвижение на государственные посты «худородных», и если что и мешало этому процессу приобрести тот массовый характер, который он приобрёл при Петре, так это – высокомерие и инертность родового боярства. Оно даже во время войн более было озабочено тем, кто на какое место в войске может претендовать по древности рода, а не тем, как эффективнее разбить врага.

Ивана Грозного изображают тираном, а на самом деле он чаще бывал заложником той дурацкой ситуации, в которую его раз за разом ставила княжеско-боярская оппозиция, да и церковная оппозиция тоже. Другое дело, что Иван – как великий государь, как выдающийся государственный ум и реформатор, решительно подавлял эту самовлюблённую оппозицию. Подавлял когда политическим манёвром, а когда, в соответствии с обычаями эпохи, – и топором.

Но он был готов сменить топор на перо и даже – на место за партой у просвещённых европейских учителей… Путь же к этой «парте», так необходимой для будущего России, закрывала, во-первых, Польша, и эту стену нельзя было ни прорубить, ни перескочить. А, во-вторых, на пути в Европу стояла Ливония, чьи порты и земли оказывались для России не «дверью» и даже не «окном» в Европу, а рогаткой, шлагбаумом, загораживающим России удобные, надёжные торговые и культурные пути, блокирующим развитие связей с Европой. Поднимая этот «шлагбаум», Иван рассчитывал прийти в Европу не как завоеватель, а как купец и студент. Так, как пошёл в неё позднее Пётр.

Объективно расширение контактов России с Европой было при Иване более чем возможно, причём оно было бы взаимно благотворно. В Европе ведь жили не только Генрихи № такой-то, Фридерики № такой-то и Рудольфы № такой-то с папами римскими. Не все там руководствовались своекорыстными вожделениями, не все смотрели на Россию враждебно… Литературовед, академик Александр Николаевич Пыпин (1833–1904) писал:

«Понятно, что по уровню русской образованности… иностранцы могли смотреть на них (русских. – С.К.) свысока; но не следует выводить из этого, что таков только и был их взгляд на народ старой России. Напротив, читая лучших иностранных писателей XVI–XVII веков, легко видеть, что они далеки от недоброжелательства и высокомерия; в самых осуждениях грубости нравов и невежества московской России они охотно признают достоинства русского народа, и как ни был он далёк от Европы по всему складу своей жизни, они считают русских за племя, им близкое и родственное, и как будто досадуют, что русские при такой силе и таких врождённых дарованиях остаются при своём невежестве… Они с положительным сочувствием… в самом народе постоянно указывают большой здравый смысл и любознательность и способность к образованию…»

Такая оценка – а она верна, делает честь не только русскому народу, но и тем образованным европейцам, которые рано смогли рассмотреть сильные стороны русского народного характера. Да и так ли уж во всём могли смотреть иностранцы на русских свысока? Во времена Ивана Грозного Москва по своим размерам превосходила Лондон, Прагу и другие города Европы, насчитывая не менее 80 (до 200) тысяч населения. Причём в русской столице были устроены деревянные мостовые, проведены водостоки, в то время как европейские города тонули в грязи и задыхались от нечистот.

К тому же невежество невежеству рознь. На Руси хватало, конечно, воинствующего невежества, но это было характерно не только для Руси. Зато было немало и тех, кто своё невежество сознавал и желал избавиться от него в пользу образования. Уже было сказано, что с севера Россию «открыл» с моря англичанин Ченслер, который позднее утонул у Шетландских островов во время возвращения из своей второй поездки в Россию. Ехавший с ним в Лондон царский посол Осип Непея уцелел. Встреченный в Лондоне с большим почётом, русский посол пробыл в Англии до мая 1557 года, выговорил для русских купцов такие же льготы, какие давались англичанам в России, и нанял для работы в России «мастеров многих, дохтуров, и злату и серебру искателей и делателей и иных многих мастеров». Это была та же самая линия, которую принял Пётр Великий. И неудивительно: передовая Россия Ивана Грозного и сам царь в полной мере понимали значение для нужд развития России приглашения квалифицированных специалистов-европейцев во всех сферах.

Прорубать же «окно в Европу» можно было только через Ливонию. Причём ливонские «верхи» больше других хлопотали о том, чтобы европейское знание не проникало в Россию. Католические властители Ливонии умели видеть возможные стратегические перспективы, а если бы не очень дальновидными оказались они, их бы поправил Рим, где давно научились видеть вперёд на века.

Сама по себе Ливония была слаба и не смогла бы противодействовать выходу России на удобные берега средней Балтики и установлению широких связей России с Западом. К тому же вначале Иван IV намеревался ограничиться лишь необходимым минимумом. Ещё его дед Иван III после войны 1500–1503 годов с Ливонским орденом добился от него выплаты дани за Дерпт (Юрьев). Срок действия договора истекал в 1553 году, и Грозный настаивал на его продлении на таких условиях, которые ставили бы Юрьев-Дерпт и его область в положение русского протектората. Лишь получив отказ, Иван IV начал подготовку к войне.

Но, даже уже начав военные действия, он был склонен ограничиться нужным для России мирным договором. Однако провокационные обстрелы из ливонской Нарвы русского Иван-города сорвали наметившийся мирный процесс, а первые успехи воодушевили Ивана, имевшего планы не только выйти к морю, но и вернуть России захваченные Литвой исконные русские земли. Это, безусловно, программировало конфликт Ивана с Литвой, а также и с Польшей. А страх перед неизбежным – перед возвратом Россией захваченного у неё, вёл к созданию Речи Посполитой. Польский Краков воспользовался тогда страхом литовского Вильно утратить русские владения… Но не могло ведь не быть и руководящих указаний тому же Сигизмунду II Августу из Ватикана.

После смерти Сигизмунда в общей ситуации изменилось мало что. Вначале на польский трон был избран католический принц Генрих де Валуа. Однако смерть в Париже его брата – короля Карла IX, сделала вакантным французский трон, и недолгий польский король Генрих бежал из Польши. После этого двойной польско-литовский трон занял Стефан Баторий. Лучшую кандидатуру для реализации антирусского плана подыскать тогда было трудно.

Баторий его и реализовал.

В 1584 году – через два года после замирения в Яме-Запольском и через год после Плюсского перемирия – Иван Грозный умер. А может быть, был и убит – отравлен.

После смерти Грозного Баторий готовил грандиозную войну против России при активном содействии Ватикана. Для этой цели новый папа Сикст V, несмотря на известную свою скупость, выделил через находившегося при Батории иезуита Поссевино 250 000 скудо. Впрочем, одному католическому богу и папе римскому известно, какая часть этих, весьма не скудных, скудо была извлечена из ватиканской казны, а какая передана Баторию через папу европейскими банкирами и негоциантами, заинтересованными в ослаблении русского царя и Русского государства. Однако в 1586 году умер и Баторий. Возможно, он был отравлен противниками новой войны – шляхта устала и от прошлой, а непосредственно польские аппетиты были удовлетворены в Яме-Запольском.

Подчеркну ещё раз: за спиной Батория стояла вся католическая и вообще владетельная и имущая Европа, а его противодействие ливонским усилиям России имело не только геополитический, но и цивилизационный антирусский смысл. Можно ещё раз подчеркнуть и то, что успех «ливонского» проекта Ивана Грозного выводил не только Россию в Европу, но и Европу в Россию… Вопреки создаваемому на Западе политическими недругами России образу, Иван IV Васильевич не страдал ксенофобией, то есть неприятием чужого. С другой стороны, представители широко начинавшего распространяться на Западе научного и прикладного знания вполне могли двинуться в Россию… Людей мысли и дела всегда привлекает новое, открывающее новые горизонты, и открыть вслед за Америкой Россию было бы соблазнительно для многих.

Собственно, примеры Фиораванти и Фрязина, строивших Московский Кремль в России Ивана III, как раз и показывают, что деятельные европейцы могли бы обрести в России Ивана IV вторую родину. И если бы не затянувшаяся Ливонская война, если бы не подлая политика «верхов» Европы, не узколобая княжеско-боярская оппозиция, не усиливающийся обскурантизм русских церковных иерархов, мы могли бы иметь совершенно иную позднюю Россию Ивана IV Грозного… Лично царь Иван к этому не просто был готов, но он к этому стремился!

В 1550 году немецкий металлург и минералог Георг Бауэр (Агрикола) из богемского города Яхимова закончил обширный труд «О горном деле», который в течение двух веков служил практическим пособием по технике горного дела и металлургии, причём Агрикола был осведомлён и о некоторых русских технологических приёмах. Бауэр скончался в 1555 году, однако у него были ученики, последователи, и не все из них были востребованы дома – как, собственно, и сам Агрикола… Зато они, эти европейцы-интеллектуалы, могли бы развернуться в России – если бы она, получив прямое сообщение с Европой, получила возможность сосредоточиться на мирном развитии.

В 1568 году фламандский картограф Меркатор впервые применил равноугольную цилиндрическую проекцию карты мира. В те же годы, когда шла Ливонская война, в Европе работал Джордано Бруно… Датский астроном Тихо Браге в 1576 году открыл обсерваторию на острове Вен. В год смерти Ивана Грозного Галилео Галилею исполнилось двадцать лет… Их мысли, их открытия, их имена пришли в Россию много позднее, а могли прийти в реальном масштабе времени.

А сколько в Европе прозябало толковых мастеров своего дела! Европейские цеховые рамки не поощряли инициативу подмастерьев, а Россия, где цеховой организации ремесла не было, могла бы предоставить им поле широкой самостоятельной деятельности – русский царь, повторяю, был к этому готов. Ещё в начале царствования Иван поручал своему послу в Англии Непее нанять там разного рода специалистов, что Непея и сделал. В конце же царствования Ивана о приглашении в Россию «мастеровых людей» вёл переговоры с английским послом Боусом думный дьяк Андрей Щелкалов.

О феномене Шлитте и «деле Шлитте» ещё будет сказано отдельно – как об особо «знаковом» примере по теме. И если бы европейское знание соединилось в эпоху Грозного с государственными возможностями русского царя, с энергией и средствами купцов и промышленников типа Строгановых, со сметливостью пушечного мастера Андрея Чохова и готовностью работать простых русских Иванов, то…

То Русь могла выйти на такой уровень развития и мощи, который коренным образом менял бы ход мировой истории. Но он менялся бы тогда в сторону, нежелательную для пап Григория № такой-то и Сикста № такой-то, австрийских Габсбургов и ливонских епископов, германских и итальянских банкиров, ганзейских купцов и польских магнатов.

Могли ли они позволить истории пойти по такому пути?

Нет, не могли…

Они и не позволили.

Кто-то из них действовал сознательно, кто-то – инстинктивно, но все они действовали в одном направлении и с одной целью – не пустить Россию в Европу, а оставить её в том невежестве, которое со времён Батыя стало русской платой за европейское знание и культуру.

Вот что надо понимать нам, анализируя ход и итоги Ливонской войны Ивана IV Васильевича Грозного. Ливонская война не была в итоге удачной лично для него, однако её геополитическая и цивилизационная необходимость для России была вне сомнений. В Ливонии – в той её части, которая и исторически, и по своему географическому положению должна была прилежать к Московскому государству, должно было быть прорублено русское «окно в Европу».

Однако после того, как оно было прорублено – пусть и мечом, но в целях мира и мирного взаимного сотрудничества и развития, это «окно» было забито самой Западной Европой. И жаль, что мы в России по сей день не очень-то это поняли, соглашаясь с европейскими клеветами на царя Ивана и возводя на него напраслину отечественного производства.

Глава 19

Средневековые Геббельсы versus царя Ивана и России

В прямой связи с вышесказанным находится и ещё один аспект той эпохи. Он тоже практически никогда в России не оценивался по его значению. Ранее о нём уже было сказано, но он заслуживает того, чтобы остановиться на нём дополнительно. Речь – о той психологической и информационной войне, которую Запад организовал против России с началом Ливонской войны.

Современный автор исследования об Иване Грозном профессор Мюнстерского университета Франк Кемпфер пишет, что «ужас разорения» вызвал в Ливонии и Германской империи «волну прокламаций», в которых «зверства московитов» изображались в тех же красках, что и «зверства турок». В Европе издавались памфлеты, иллюстрированные брошюры, листовки – «летучие листки», где русский царь и русская политика получали самые чёрные оценки, что было и понятно – Ливонская война на первых порах шла для России успешно, и надо было сплотить общественное европейское мнение вокруг идеи ограждения «цивилизации» от нашествия «большевист…» – пардон, «московитских орд».

Например, на одном из листков 1561 года изображалась душераздирающая картина. Левую часть листка занимал мощный дуб, на ветвях которого висели три полногрудые обнажённые женщины, в придачу утыканные стрелами, и отдельно подвешенные сердца, а у подножия дуба лежали три убиенных ребёнка, из груди которых и были вынуты эти сердца. В правой части листка группа русских лучников расстреливала из луков висящие трупы женщин. Над рисунком шёл текст, расписывающий «тиранию московитов» и их зверства.

А за пропагандой должны были последовать уже действия.

С введением «опричнины» антиивановская пропагандистская кампания усилилась, причём прежде всего в Германии. Ливонский орден был отделом Немецкого ордена, а немецкая или германизированная элита Ливонии ощущала себя находящейся на переднем крае противостояния с Москвой.

Да так оно и было. Если мы посмотрим на европейские источники сведений об эпохе Ивана Грозного, то обнаружим пестрящие немецкие имена: Штаден, Шлихтинг, Герберштейн, Гейденштейн, Таубе, Краузе, Буссов… И все они густо перемежают фактические данные с вымыслами, намеренной ложью или сконструированными ситуациями.

Так, например, померанский дворянин Шлихтинг, бежавший из войск Ивана IV в Литву, в первом своём сочинении «Новости из Московии, сообщённые дворянином А. Ш. о жизни и тирании государя Ивана» передаёт разговор Ивана с дьяком Висковатым в следующих выражениях… Висковатый вначале якобы просил Ивана не проливать столько крови, а особенно же – «не истреблять своего боярства», а далее предлагал царю «подумать о том, с кем же он будет впредь не то что воевать, но и жить, если он казнил столько храбрых людей»…

Грозный же якобы ответствовал: «Я вас ещё не истребил, а едва только начну, постараюсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не осталось»… (Заметим в скобках, что реальный Грозный поступал с детьми опальных наоборот – если те не были на подозрении, как отцы.) Затем – в передаче Шлихтинга – Иван заявил: «Надеюсь, что смогу это сделать, а если дело дойдёт до крайности, и Бог меня накажет, и я буду принуждён упасть ниц перед моим врагом, то я скорее уступил бы ему в чём-либо великом, лишь бы не стать посмешищем для вас, моих холопов»… Последнее заявление никак не могло принадлежать Ивану – в психологическом плане он мыслил и действовал прямо противоположно.

Руслан же Скрынников, приводя эти пассажи, с простодушием подлинного историка, верящего лишь «документу» (а как не верить Шлихтингу, если его записки современны эпохе Грозного!), комментирует их так: «Диалог передан Шлихтингом в «Новостях», отличающихся значительно более высокой степенью достоверности, нежели написанные позже «Сказания» (тоже вышедшие из-под пера Шлихтинга. – С.К.). Речь царя весьма точно выражала непомерную гордыню. С точки зрения стилистической она весьма близка к подлинным произведениям и письмам Грозного».

Похоже, Скрынников не дал себе труда задуматься – мог ли Шлихтинг быть свидетелем такого диалога, и почему речи Грозного у Шлихтинга стилистически действительно близки, в определённой мере, к подлинным произведениям и письмам Грозного? А ведь здесь, скорее всего, мы имеем дело с перевранным использованием Шлихтингом посланий Грозного к Курбскому или других документов Ивана. Впрочем, послания Курбского к Грозному западноевропейские мастера психологической войны тоже явно не обходили вниманием.

Полное название упоминаемых Скрынниковым «Сказаний» – «Краткое сказание о характере и жестоком правлении Московского тирана Васильевича». Уже само название указывает на подлинную суть творения Шлихтинга – это не историческая хроника, а злободневный политический пасквиль, из которого если и можно извлекать крупицы исторической истины, то лишь по методу Петуха из басни Крылова, искавшего жемчужное зерно в навозной куче.

Да и то…

Современный ярославский историк Илья Горшков, избравший темой своей диссертации как раз особу Шлихтинга, утверждает, что якобы нет оснований для предположений, что иностранцы вообще, и Шлихтинг в частности, сознательно искажали историческую действительность. При этом сам же Горшков сообщает, что Шлихтинг, находясь в Москве, «сотрудничал с разведывательной службой Польско-Литовского государства, сообщая «послам и гонцам» польского короля «верные сведения о делах неприятельских»…» Разведывательные данные Шлихтинг поставлял своим шефам, надо полагать, достоверные. Но публичные-то сочинения Шлихтинга имели другую задачу – дезинформации европейского общественного мнения относительно ситуации в России.

И один ли Шлихитинг этим занимался?

Мы без сомнений верим тому, что Иван Грозный убил своего сына – ведь даже великий Репин запечатлел в своём выдающемся полотне этот момент русской истории…

Истории ли?

Обстоятельства смерти Ивана Ивановича известны из рассказа иезуита Поссевино, который в лучшем случае мог пользоваться слухами, причём – слухами, скорее всего, злонамеренными. Не исключена и прямая провокация Поссевино. По сути, мы имеем дело лишь с двумя несомненными, имевшими место фактами: смерти царевича и выкидыша у его жены Елены – урождённой Шереметевой. Но, может, выкидыш у Елены произошёл как реакция на смерть мужа, умершего от тяжёлой болезни или несчастного случая? Недоброжелатели распустили слух, Поссевино его записал, и вот уже более четырёх веков историки пробавляются ложью, возведя её в ранг исторического факта…

Но что несомненно, так это то, что у пасквильных писаний иностранцев о России кроме задачи опорочить царя была и ещё одна цель – отпугнуть от России тех европейских специалистов, которые своими знаниями и профессиональными навыками могли бы обогатить русских специалистов. Последние ведь в то время на Руси были, причём иногда – выдающиеся. Так, например, зодчий Фёдор Савельевич Конь происходил из смоленских крестьян. Купечествовал, а также и строил по собственным архитектурным планам. Через два года после смерти Ивана IV Конь начал строительство десятикилометрового третьего крепостного пояса вокруг Москвы… По линии современного Бульварного кольца вытянулись каменные стены Белого (Царёва) города с 28 огромными башнями. Конь выстроил и Смоленскую городовую крепость. Его конструкции отличались простотой, ясностью, продуманностью форм.

А если бы под эти выдающиеся творения архитектуры была подведена ещё и европейская строительная теория, если бы работа Коня и других русских мастеров вплеталась в общеевропейское дело технологического развития общества? Подобное предположение – не досужая фантазия, под ним – государственная линия всего царствования Ивана Грозного. Вот шлихтинги её и подрывали. Сообщая в своих записках о заговоре конюшего боярина Ивана Фёдорова-Челяднина, Шлихтинг утверждал, что в Коломне в связи с ним было якобы казнено «более трёхсот иноземных граждан». Цель такой «информации» понятна – прочтя о подобных ужасах, ни один здравомыслящий человек и мысли не стал бы держать о том, чтобы искать счастья в России. Но даже несмотря на подобное запугивание, в Россию Ивана Грозного стремились, о чём ещё будет сказано в связи с делом Шлитте.

Любопытна, однако, цифра, указанная Шлихтингом, – 300 иностранцев. Если она имеет под собой реальные основания – не по части числа казнённых, конечно, а по существу, то это значит, что иностранец на Москве не был тогда диковиной – к нам приезжали, выходит, многие. Сократить число приезжих, не позволить Руси подпитывать себя достижениями Европы и было одной из задач агентов Запада и политических диверсантов.

Чтобы подвести некий промежуточный итог в теме о степени достоверности сообщений иностранцев, посещавших Россию XVI и XVII веков, обращусь к мнению компетентного историка религии Георгия Георгиевича Прошина. Критически оценивая заявления иезуита Поссевино, шведского дипломата Петрея де Ерлезунда, Герберштейна, немецкого путешественника Адама Олеария (Эльшлегера) о том, что русское духовенство якобы невежественно, Прошин пояснял, что русские монахи не отвечали на вопросы гостей и не поддерживали с ними беседу не потому, что им нечего было сказать, а потому, что мирские контакты через голову начальствующей братии попросту считались греховными.

Так, Олеарий писал, что из десяти русских монахов лишь один знал Иисусову молитву. ««Социологический опрос» Олеария, – иронизирует Прошин, – дал ошибку ровно на порядок: не один из десяти знал молитву, а девять из десяти отказались обсуждать эти вопросы с заезжим иноземцем», и далее: «Незнание же Иисусовой молитвы – вещь совершенно невероятная. Этой молитвой сопровождается весь день монаха, её незнание попросту исключено».

Прошин, безусловно, прав! Иисусова молитва состоит из одной фразы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» Не знать этой молитвы ни один монах, конечно же, не мог. Однако Олеарий – вместо того, чтобы дать себе труд задуматься – в чём дело? – и исходить из однозначной уверенности в том, что все монахи (и русские, конечно, тоже) везде Иисусову молитву знают, – просто списал всё на невежество русских монахов.

Этот казус показывает, что европейские визитёры относились к русским свысока, спесиво, без желания разобраться в чужой, непривычной для европейца жизни. Поэтому достоверность наблюдений русской жизни иностранцами невелика – даже если не брать в расчёт «чёрного» антирусского «пиара» в рамках тогдашней антирусской пропаганды.

Для полноты картины эпохи надо, впрочем, знать, что и царь Иван, прекрасно понимая значение как пропаганды, так и контрпропаганды, не оставался в долгу и распространял в Европе «глумливые письма» на немецком языке против польского короля Сигизмунда II Августа. Вот только польские историки не реконструируют исторический облик Сигизмунда на основании пропагандистских листков Грозного – в отличие от российских историков, которые пишут о Грозном, пользуясь изделиями средневековой польско-ливонской пропаганды.

Крупный исследователь эпохи Грозного Игорь Яковлевич Фроянов выпустил в свет в 2007 году капитальную монографию «Драма русской истории: На путях к опричнине». Этот огромный труд, полностью объективный и потому лояльный к деятельности первого русского царя, освещает лишь один из аспектов эпохи – предпосылки к «опричнине». Ниже кратко сообщается тезис И. Я. Фроянова, касающийся антирусской деятельности Запада.

И. Я. Фроянов констатирует, что:

«Запад и сосредоточенные там антиправославные силы были очень встревожены появлением Русского единого государства, но взять Россию посредством военной силы не могли и потому навязали ей более изощрённую форму войны – идеологическую войну».

И. Я. Фроянов напоминает также, что сначала в Новгород, а затем и в Москву – ещё во времена до Грозного – были заброшены «семена «ереси жидовствующих»…», и подчёркивает, что «ересь угрожала не только возникающей самодержавной государственности, но и целостности молодого единого государства», поскольку поощряла центробежные тенденции. Такая оценка абсолютно верна, но это всё же – лишь оценка, которую либералы могут оспаривать. Однако И. Я. Фроянов подробно останавливается и на вполне конкретном, с расчётами, плане известного нам Генриха Штадена. С 1577 года в эльзасском имении Люцельштейн в Вогезах, принадлежавшем пфальцграфу Георгу Гансу, Штаден разрабатывал подробный план европейской интервенции в Россию – «Проект завоевания Русской земли», этакий средневековый вариант плана «Барбаросса».

Пфальцграф на заседаниях рейхстага добивался соответствующих ассигнований и старался втянуть в коалицию Пруссию, Польшу, Ливонию, Швецию и Священную Римскую империю. И вот, после анализа конкретных данных плана, И. Я. Фроянов делает уже документально обоснованный вывод:

«Таким образом, план завоевания Русской земли, разработанный Генрихом Штаденом, включал, кроме самого завоевания, три главные задачи: 1) ликвидацию царской власти и установление власти оккупационной; 2) замену православия католической верой; 3) расчленение Русского государства».

И. Я. Фроянов сам же задаётся вопросом – насколько реальным являлся тогда этот план? И приводит мнение А. А. Зимина, который считал, что то был «фантастический проект оккупации России». Что ж, каждый оценивает в меру своего разумения. Конечно, конкретно план Штадена был тогда авантюрой. Но отнюдь не фантастикой, вопреки мнению многих, является то, что сразу же после появления в политической реальности мира единой и обширной России Запад начал строить и век за веком строил планы ослабления и даже уничтожения России… А сегодня эти планы выполняет – пока что успешно.

Если бы тому же Александру Зимину (1920–1980) – воистину узкому специалисту, прекрасно знающему фактографию определённого периода русской истории, в 1980 году сообщили, что Запад имеет и уже скоро реализует план уничтожения СССР и системного завоевания Русской земли, то Зимин наверняка тоже заявил бы, что это – «фантастический проект».

А оказалось…

Увы, сколько было и есть на Руси «выдающихся» «историков», чей исторический кругозор ограничивается лишь предметом их специальных исследований… «Историков», хорошо освоивших фактографию «исследуемой» ими эпохи, однако не способных на подлинно исторический широкий взгляд на историю России и мира.

А ведь, если вдуматься, то не исключено, что элементы якобы «фантастического» плана Штадена, относящегося к 1577 году, уже в 1578 году были использованы в планах подготовки вполне реальных трёх интервенционистских походов европейских наёмников Стефана Батория на Россию, конечной целью которых было завоевание Москвы и всей России.

Глава 20

Алексей Толстой и Валентин Костылев versus либерала Дмитрия Лихачёва

Великий русский советский писатель Алексей Николаевич Толстой написал знаменитый роман о Петре I, однако менее известно, что с конца 1930-х годов Толстой работал над двухчастной драматической повестью «Иван Грозный», которую закончил в 1943 году. Толстой резонно считал, что Пётр имеет истоки в Иване, и заявлял, что

«…в личности Ивана Грозного и людей, его окружавших, с особенной яркостью отразилось всё своеобразие, весь размах русского характера. Грозный – человек больших страстей, человек огромного, пытливого, иронического ума, ума практического и вместе с тем способного на непомерный полёт фантазии»…

Алексей Николаевич очень основательно относился к источниковой базе: его роман о Петре – это во многом талантливое беллетризованное изложение капитальной истории Петра, воссозданной по документам крупным историком М. М. Богословским (1867–1929). В пяти томах труда «Пётр I. Материалы к биографии» академик АН СССР Богословский, ученик и преемник Ключевского на кафедре русской истории Московского университета, был настолько тщателен, что успел довести свой скрупулёзный рассказ лишь до времени первого посольства Украинцева в Турцию. Работая над драмой о Грозном, Толстой также освоил весь документальный материал, относящийся к тому времени, включая и немецкие источники…

Формально не будучи историком, зрелый Толстой каждый раз вживался в описываемую им эпоху так, что воспроизводил её почти фотографически точно, а при этом – и исторически достоверно. К непосредственной работе над темой Грозного Толстой приступил в октябре 1941 года, живя под Горьким в Зименках на берегу Волги. И показательно, как писатель выразил суть своего замысла драмы о Грозном: «Она была моим ответом на унижения, которым немцы подвергали мою родину. Я вызвал из небытия к жизни великую страстную душу – Ивана Грозного, чтобы вооружить свою «рассвирепевшую совесть»…»

Грозный Алексея Толстого велик и привлекателен, но была ли такая художественная трактовка исторически верной? А. Л. Сокольская – составитель комментариев к 9-му тому десятитомного собрания сочинений А. Н. Толстого 1960 года, пишет: «Драматург широко использовал те документы, которые подтверждали сложившийся в его сознании образ царя-патриота и оставлял без внимания свидетельства бессмысленной жестокости властителя, болезненной мнительности Грозного…» Однако Толстой потому и оставлял подобные «свидетельства» без внимания, что понял их фальсификаторский характер.

Недаром в финале драмы «Иван Грозный» воспроизведён хотя и не вполне объяснимый, но достоверный факт: принесение воеводой князем Иваном Фёдоровичем Мстиславским крестоцеловальной записи, в которой он сознавался в своей измене «Богу, святым церквам и всему православному крестьянству…», но после чего сохранил свои посты и владения (в 1584 году Иван, находясь при смерти, назначил Мстиславского фактическим главой Боярской думы).

Видный политический и военный деятель эпохи Ивана Грозного, князь Иван Фёдорович Мстиславский – почти ровесник Ивана IV и его друг детства, на 20-м году жизни возведённый царём в боярское достоинство, одно время в Ливонскую войну был у Грозного на сильном подозрении. В 1579 году царь даже обвинял его публично в том, что «старый пёс, до сих пор насыщен полностью литовским духом». Что-то было и в 1571 году, когда князю пришлось дать царю свою покаянную запись… В драме этот финальный эпизод, происходящий в стане Ивана Грозного и относящийся ко времени пожара Москвы, сожжённой во время набега крымского хана Девлет-Гирея, начинается так:

«Опять конский топот и крики. Быстро входит Мстиславский,

в кольчуге, в разодранном плаще, с непокрытой головой.

Иван. Отыскался!

Мстиславский (рухает перед ним на колени). Принёс тебе мою голову…

Иван. Мало! На что мне твоя голова?

Мстиславский. А мне она и более того в тягость, государь.

Иван. Ты Москву из пепелища подними… Слёзы русских людей, в плен гонимых, подотри… Посечённых воскреси…

Мстиславский. Виновен!»

Исторически и психологически здесь всё верно… Повинную голову и меч не сечёт, и царь Иван её не сёк.

Но – искренне повинную!

А все ли винились?

И все ли искренне?

Прослеживая всю цепочку «свидетельств» «бессмысленной жестокости» Грозного и его «болезненной мнительности», мы упрёмся как в первоисточник если не в Штадена, так в Поссевино, не в Поссевино – так в Таубе с Краузе, а в лучшем случае – в Джерома Горсея, который бестрепетно сообщал, что Иван якобы хвалился ему, что «лишил невинности тысячу девственниц»… Имея возможности Грозного, лишить невинности тысячу девиц, пожалуй, можно было, но вряд ли православный и искренне богобоязненный царь стал бы хвалиться однозначным по тем временам «блудом» перед чужеземцем. Горсей явно спутал царский терем с султанским гаремом.

Ссылающийся же на это «свидетельство» современный германский профессор-историк Кемпфер приводит ещё и «сообщение» Горсея, что Иван якобы похвалился также тем, что «лишил тысячу детей возможности воспроизвести потомство». Затем Кемпфер резюмирует: «Из замечания Горсея… можно сделать заключение о возможной бисексуальности Ивана IV», а далее размышляет: «Трудно определить, страдал ли Иван IV паранойей, как считают некоторые американские учёные, или бредовыми состояниями с присущей им агрессией…»

Каково?!

По Кемпферу вопрос состоит лишь в том – был ли русский царь параноиком или просто страдал маниакально-депрессивным психозом… Хотя сам же Кемпфер, имея в виду антиивановский европейский «чёрный пиар», пишет (жирный курсив мой): «Эти прокламации создали образ московского тирана в общественном мнении Германии, однако они не достигли своей подлинной цели – политического эффекта, выразившегося в военной помощи (Ливонии. – С.К.)». Иными словами, Кемпфер признаёт не документальный, а памфлетный характер «обличений» Ивана, но и здесь передёргивает, ибо политический эффект в виде решающей военной помощи и решающего участия Европы в интервенции Стефана Батория в пределы России как раз был достигнут.

Впрочем, на Грозного мелко клевещут и доморощенные клеветники… «Историк» Даниил Аль – жертва «опрично…», пардон, «сталинского террора», благополучно дожил до XXI века… Сообщив в 2005 году, что Иван любил играть в шахматы, Аль далее пишет, что «игра в шахматы, или, как её тогда на Руси называли – в зернь, считалась греховным занятием», но «царь Иван от этого запрета себя освобождал».

Игра в зернь действительно считалась греховным занятием и была запрещена, но потому, что, как следует из «Словаря древнерусского языка» И. И. Срезневского, «зьрнь = зернь» это – «игра в кости или зёрна». Срезневский приводит и примеры – из Стоглава: «Бражники зернью играют и пропиваются» и из Уставной Важской грамоты 1552 года: «Или костари начнут воровати, зернью играти или иное которое лихое дело учнет чинити». Шахматы же на Руси исстари назывались шахматами, как свидетельствует тот же Срезневский.

Игра в шахматы для церковных чинов одно время действительно не приветствовалась, что отмечено, например, в «апостольских заповедях» Паисиевского сборника, но этот документ относится к рубежу XIV–XV веков, то есть – ко времени за чуть ли не два века до эпохи Ивана IV. Во времена же Ивана IV шахматы были любимы не только царём, но и боярами, и вообще многими.

Недалеко ушли от Даниила Аля и другие «либеральные» «историки»… Они привычно клеят к образу Грозного ярлык «тиран», хотя должны бы знать, что таким в своих политических целях хотел видеть русского царя Запад и что венский дипломат Герберштейн определял как «тирана» уже отца Ивана – Василия III Ивановича, которого Западу тоже любить было не за что…

Как уж расписано якобы пристрастие царя Ивана к колдунам, гадалкам, астрологам и т.д., но вот Карамзин, подводя итоги царствования Ивана Грозного, отмечал, например, что вводимое при Иване «церковное законодательство принадлежит царю более, нежели духовенству: он мыслил и советовал; оно только следовало его указаниям». «Слог, – писал Карамзин, – достоин удивления своею чистотою и ясностию». Карамзин приводит главы церковных уставов Собора 1551 года, и 12-я глава гласит: «Духовенство обязано искоренять языческие и всякие гнусные обыкновения. Например, когда истец с ответчиком готовятся в суде к бою, тогда являются волхвы, смотрят на звёзды, гадают в какие-то Аристотелевы врата и в Рафли… Легковерные держат у себя книги… звездочётные, зодиаки, алманахи, исполненные еретической мудрости…»

Это ведь оценки и царя Ивана!

И если Иван в молодости не был суеверен, то обстоятельства многотрудной жизни, столкнувшей его с бездной людского цинизма, вряд ли подтолкнули его к тому, что он сам же и осуждал.

Как ни странно, но сильный импульс к положительной переоценке Грозного дал не профессиональный историк, а уже немолодой писатель из Горького Валентин Костылев (1884–1950). Начав писать ещё в начале ХХ века, он потом надолго замолчал, а с 1930-х годов увлёкся темой русской истории. 19 марта 1941 года Костылев опубликовал в газете «Известия» «Литературные заметки» о Грозном, где критиковал историков, которые «не стеснялись «вешать собак» на Ивана IV», и замечал, что:

«не надо быть очень большим знатоком истории», чтобы усомниться в том, что Иван мог быть «полусумасшедшим, зверем, самодуром», если государство при нём «настолько выросло и окрепло, что впоследствии ни «смута», ни польская интервенция, ни самозванцы не смогли поколебать и умалить его могущества».

Костылев несколько увлекался, но в основе своей его мысль о государственной мощи Грозного была не только проста и логична, но и исторична. К слову, энциклопедическая статья о Грозном в первой Большой Советской Энциклопедии (БСЭ), принадлежащая перу будущего академика Милицы Нечкиной, была достаточно объективна.

Особо же выделю русского историка XIX века Евгения Александровича Белова (1826–1895), специализировавшегося по эпохе Ивана Грозного и оставившего нам труды «Об историческом значении русского боярства» и «Предварительные замечания к истории царствования Иоанна Грозного». В статье 1927 года о Белове в первой БСЭ было сказано, что он «одним из первых подошёл к верному суждению об опричнине, в которой видел выражение последовательной политики, направленной против политических прав и притязаний потомства удельных князей».

Белов писал, что опричниной Иван Грозный «отвратил от России опасность господства олигархии её и не дал возможность восторжествовать боярскому элементу над великокняжеским». Белов заявлял также, что Иван Грозный «на сто лет стоял целою головою выше бояр, в то время когда боярство всё более проникалось узкими фамильными интересами, не думая об интересах Земли Русской».

Белов дал и следующую блестящую формулу:

«Опричниной Иоанн уничтожил связи потомства князей Владимирова дома с их прежними уделами, что впоследствии старались переделать. Он расселил вотчинников и помещиков из бывших княжеств в разные стороны, чем навсегда сокрушил мечты удельных князей».

Ни Валентин Костылев, ни заинтересовавшийся фигурой Грозного ещё до войны Алексей Толстой, ни тем более Евгений Белов не были побуждаемы к оценкам царя Ивана «социальным заказом» Сталина – просто оба писателя и честный русский историк независимо друг от друга и без всякого влияния Сталина уловили соответствие сути Грозного грандиозным державным задачам. При этом полностью безосновательны утверждения о том, что Иван Грозный якобы оказался «любимым историческим деятелем» Сталина… У Сталина был единственный любимый исторический деятель – Ленин, и Сталин это раз за разом и год за годом подчёркивал. Просто Сталин смотрел на Грозного объективно, а объективный взгляд на него выявляет конструктивную суть Грозного.

При этом в критике Костылевым историков – в том числе и советских, которые «вешали собак» на Ивана IV, было немало и верного – ведь не с бухты-барахты первый русский самодержец не был допущен российским самодержавием на памятник 1000-летия России. «Вклад» тогдашних отечественных историков в замутнение исторического облика царя Ивана здесь тоже сыграл свою злую роль, хотя главное было в злопамятстве потомков бояр и княжат.

Но что бы сказал и написал Валентин Костылев, если бы прочёл следующее: «Прогрессивное войско опричников»! Право, лучше не скажешь, если, конечно, подразумевать под этим саморазоблачение людоедского сталинского режима. Простое сопоставление репрессивной политики Ивана Грозного с достопамятными деяниями «вождя всех времён и всех народов» ставит все точки над «i». Не приходится гадать, чем именно так полюбился (? – С.К.) Сталину средневековый деспот, надумавший создать особое секретное (?? – С.К.) государство в государстве. Да и психологические установки тиранов, склонных к параноическим циклам, поразительно совпадают. Право, для характеристики Сталина избранный им идеал (??? – С.К.) представляет прямо-таки благодатное поле исследования. Недоучившемуся семинаристу (с рабочей библиотекой в десятки тысяч томов. – С.К.), каждую ночь менявшему кровать на «ближней даче» (???? – С.К.), трясущийся от страха царь представляется человеком сильной воли, тогда как Гамлет в его глазах был просто-напросто бесхарактерный слюнтяй…»

Это – цитата из опуса 1996 года «Властители и маги» Еремея Парнова… Не комментируя её, напомню, однако, что Парнов, упоминая «прогрессивное войско опричников» и «слюнтяя Гамлета», переврал слова, сказанные Сталиным 26 февраля 1947 года во время беседы его, Молотова и Жданова с режиссёром фильма «Иван Грозный» Сергеем Эйзенштейном и исполнителем роли Ивана актёром Николаем Черкасовым.

Сталин тогда заметил: «Я тоже немножко знаком с историей… У вас неправильно показана опричнина. Опричнина – это королевское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент сворачивать свои знамёна и уходить с войны, – образовалась регулярная армия, прогрессивная армия. Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения…»

Но бог бы уж с ним, с неточным, выдранным из контекста, цитированием. Однако далее Парнов заявляет: «Казалось бы, царствованию Ивана IV история давно вынесла однозначный вердикт. Показательно, что реабилитация его началась именно в эпоху «Большого террора». Параллельно с процессами в Колонном зале шла коренная переписка истории… На социальный заказ, как положено, откликнулись присяжные борзописцы… Тот же Алексей Толстой… разразился драматической дилогией, лживой по содержанию и беспомощной по форме…»

И вот здесь требуются пояснения…

Открытые процессы в Колонном зале проходили в 1937–1938 годах. Валентин же Костылев впервые возвысил публично свой голос в защиту истины в отношении царя Ивана 19 марта 1941 года. Причём – без чьих-либо указаний. Первая часть дилогии Алексея Толстого «Иван Грозный» впервые была опубликована в издательстве «Искусство» в 1942 году на правах рукописи тиражом в 200 экземпляров. Работа Сергея Эйзенштейна над фильмом «Иван Грозный» началась в конце войны, и первая серия была готова в 1945 году. Причём то, что Эйзенштейн не выполнял «заказ» Сталина, ясно уже из того, что беседа последнего с режиссёром и исполнителем главной роли состоялась не до съёмок, а после съёмок второй серии. Так при чём здесь «Большой террор» 1930-х годов и «процессы в Колонном зале»?

У автора «Властителей и магов» Еремея Парнова вполне «говорящее» отчество – «Иудович».

Ну, как тут не заметить: Бог шельму метит».

А вот другой современный пример облыжной клеветы на царя Ивана… Либеральный литературовед Дмитрий Лихачёв (1906–1999) – скончавшаяся в возрасте за девяносто лет «жертва сталинской опричнины», в 1986 году утверждал, что «рядом с Грозным не могло быть других взглядов», что «в его царствование никто не смел высказывать иных суждений…» Это утверждение не выдерживает никакой критики уже с позиций логики – там, где все безгласны и все согласны, некого и незачем репрессировать. Но Лихачёв, будучи рафинированным «интеллигентом», далёким от практики управления, не был прав и по существу – в мощном и простирающемся на огромные расстояния государстве «безгласия» просто не может быть.

Если государственный аппарат и различные социальные слои, включая торгово-промышленные и аграрные, не имеют права на деловую инициативу, то такое государство неизбежно и быстро деградирует. А Русь времён Ивана Грозного постоянно развивалась и расширялась, ведя на огромных территориях как масштабные военные действия – оборонительные и освободительные, так и впечатляющую хозяйственную деятельность. Например, в России Ивана Грозного возникли десятки новых городов и рубежных крепостей… Он что – каждый город и каждую крепость закладывал и обустраивал лично? Решение о постройке новой крепости или города без санкции царя принято быть, конечно, не могло. Но это же естественно. Саму же крепость в условиях «безгласия» не поставить, тем более в те кратчайшие сроки, в которые это делалось.

В системе государственных и военных должностей, сформировавшейся в России Ивана Грозного, важное место занимала должность «головы». На служебной лестнице «го́ловы» стояли ниже воевод и подчинялись, кто – воеводам, кто – по принадлежности тем или иным приказам: Пушкарскому, Стрелецкому или Разрядному. На должности «голов» назначались, как правило, дворяне, хотя бывали и исключения.

Стрелецкий голова командовал 500 стрельцами; пушкарский голова – городской артиллерией; осадный голова ведал подготовкой города к возможной осаде; засечный голова – охраной и содержанием в исправности засечных черт; станичный или сторожевой голова командовал пограничными отрядами на южной границе, казачий – городовыми казаками…

Были «го́ловы» – администраторы: соляный голова руководил казённой добычей соли; житничные головы вели государевы житницы; объезжий голова исполнял полицейские функции; письменный – канцелярские… Впрочем, в те динамичные и бурные времена канцелярист мог быстро превратиться в первопроходца. Так, сибирская «столица» XVI века – Тобольск, была основана в 1587 году письменным головой Данилом Чулковым.

Таможенные и кабацкие «головы» избирались на год из «добрых», то есть зажиточных, людей посадским миром.

Была бы способна функционировать эта система, если бы она опиралась не на реальности жизни, не на инициативу и здравый смысл исполнителей, а на суровый царский взгляд, который не мог досягнуть из Александровой слободы даже до Суздаля даже в самую лучшую подзорную трубу? Причём клевещущие на Ивана IV Васильевича академики РАН не могут не знать о масштабной, коренной реформе местного самоуправления, предпринятой в царствование Ивана Грозного при его деятельном участии.

Не более уместна и ирония академика-историка С. Б. Веселовского (1876–1952), язвившего в 40-е годы ХХ века по поводу «реабилитации личности и государственной деятельности Ивана IV», что, мол, получается, что «историки самых разнообразных направлений… 200 лет только и делали, что заблуждались и искажали прошлое своей родины»… Веселовский, имея в виду прозаика Валентина Костылева, возмущался тем, что историков «наставлять на путь истины… взялись писатели…»

Но, во-первых, далеко не все историки, начиная с Михайлы Ломоносова и продолжая Евгением Беловым, оценивали личность и государственную деятельность Грозного исключительно негативно – как до, так и после 1917 года. Сам же Веселовский в статье, написанной в 1944–1945 годах, но увидевшей свет лишь в «слякотном» «хрущёвском» 1963 году, признавал, что попытки апологии Грозного неоднократно делались в исторической науке и раньше – что полностью соответствовало действительности.

Во-вторых, умные писатели порой способны мыслить более логично и исторично, чем историки-формалисты.

В-третьих же, да – многие историки и заблуждались, и искажали, и искажают до сих пор…

Вот только заблуждаются сейчас реже, искажая прошлое своей родины вполне сознательно.

Почему Запад и российские либералы по сей день так ненавидят Грозного и клевещут на него? Да понятно почему – ему, как и Петру, и Ленину, и Сталину, не могут простить сильной России, не согласной с навязываемой ей политической гегемонией Запада. Грозный принял Русь, раздираемую княжескими смутами, и оставил её – после всех своих репрессий – в преддверии новых смут. Но оставил её в три раза большей, чем принял.

Да и базу на будущее заложил не гнилую!

События конца XVI – начала XVII веков на Руси определяют как «Смуту», «Смутное время». Однако Смутное время стало результатом не правления Грозного и его репрессий, а, скорее, результатом того, что Грозный – как крупнейший родовитый феодал, Рюрикович, не был последователен до конца и не уничтожил десяток-другой-третий наиболее древних боярских феодальных родов, что называется, «под корень».

Грозному досталось нелёгкое время… Как уж расписывают «свидетели» типа Герберштейна подозрительность и недоверие к иностранцам не только русского царя – который на деле сажал прибывшего с добром англичанина Ченслера за свой стол, но и подозрительность вообще русских людей. А ведь эпоха Ивана Грозного – это эпоха почти непрерывных внешних войн, причём войн как раз с тем миром, откуда приезжали на Русь все эти герберштейны. Так как к ним надо было относиться? Особенно – после того, как они, возвратившись домой, распространяли о Руси и русском царе всякие гнусности?

В сути же своей эпоха Ивана – это не казни кучки, а борьба народа за будущее России, борьба для кого осознанная, для кого – инстинктивная… Но все усилия – и сознательные, и просто житейские, сливались в одно полноводное историческое течение, где антиивановские заговоры и оппозиции виделись островками посреди мощной реки. Эти «островки» не были способны остановить «реку» русской истории, а лишь убыстряли течение, осложняя его при этом водоворотами.

Из монографии в монографию кочует один и тот же ряд из десятков имён князей, бояр и дворян, казнённых в эпоху Ивана Грозного… Но ведь на Руси тогда жили, служили Руси и русскому царю сотни только тех, кто составлял широкое окружение непосредственно Ивана и не был репрессирован, а деятельно работал!

Дворянский род Карповых – ветвь князей Фомино-Березуйских, ещё до Ивана утративших княжеский титул, давал России бояр, воевод, стряпчих, оружничих, окольничих… Верно служили царю Ивану дмитровский дворецкий воевода Долмат Карпов и его сыновья-воеводы Иван и Михаил Долматовичи, окольничий и воевода Иван Фёдорович Карпов-Меньшой – как и Долмат, сын образованнейшего Фёдора Ивановича Карпова, видного дипломата Василия III…

Род князей Татевых – ветвь удельных князей стародубских, пресёкся уже после Ивана IV – в XVII веке. Но до этого Татевы неплохо послужили России, в том числе – и при Иване IV. Братья Андрей и Пётр Ивановичи Татевы, Борис Петрович Татев, путивльский наместник Фёдор Татев – младший брат Андрея и Петра Татевых, все они были военачальниками и администраторами Ивана Грозного, отражали крымские набеги, воевали в Ливонии, ни к кому не перебегали, в заговорах не участвовали и не попали ни в Синодик опальных, ни в монографические списки опальных русских имён…

Царь Иван приказал составить список 1000 лучших фамилий государства, и после разделения Руси на «Земщину» и «Опричнину» многие из этой тысячи подверглись опалам и казням. Но даже из этой тысячи в опалу попали далеко не все – если не было за что казнить. При этом под рукой находившихся под рукой Ивана дворян Татевых, Карповых, Трубецких жила и работала десятимиллионная Русь. И она жила отнюдь не растительной жизнью – быть деятельным заставляла сама жизнь. И многие миллионы русских людей в эпоху Грозного оказывались отнюдь не историческими статистами, а сотворцами истории. На фоне этих деятельных миллионов репрессии небольшой части своекорыстной «тысячи» не выглядели как национальная трагедия, да и не были ею.

Глава 21

Иван Грозный – плоть от плоти России

В реальном масштабе времени могло показаться, что почти двадцатилетние усилия России в Ливонской войне были затрачены впустую – положение страны на западе и севере даже несколько ухудшилось. Но в перспективе этот первый «европейский» «блин» России вышел не только «комом», начиная с того, что был освоен тот театр военных действий, на котором России ещё предстояло успешно оперировать в будущем.

И направление движения Руси на ближайшие десятилетия определилось тоже верно. На западе и севере предстояло отвоёвывать свои исконные земли мощно вооружённой рукой, на юге надо было сдерживать Крым, а на восток – в Сибирь, можно было продвигаться, используя не столько военные, сколько цивилизационные и экономические рычаги.

Конец 70-х годов XVI века знаменуется для России освоением Западной Сибири. И связано оно с именами Ивана Грозного, купцов Строгановых и казачьего атамана Ермака Тимофеевича.

В 1579 году Строгановы получили предписание царя создать сторожевые форпосты, выдвинутые в Сибирское ханство хана Кучума. Набеги Кучума досаждали Строгановым, но их нельзя было далее терпеть также из общих государственных соображений. И 1 сентября 1581 года около тысячи казаков Ермака и строгановских «охотников» выступили на ладьях по реке Чусовая до Сибирского пути…

Походы Ермака в 1580-е годы удвоили территорию России, хотя вначале это было скорее приращение земель на карте – сопротивление Кучума и сибирских племён сошло «на нет» не сразу. В одной из стычек погиб сам Ермак, в Сибири же погибли и сподвижники Ермака: Иван Кольцо – от рук местного царька Карачи, Матвей Мещеряк – в сражении при захвате ещё одного царька, Сеид-хана.

Однако русская Сибирь была вопросом сроков – на обширных территориях до этого не существовало какой-либо устойчивой государственности, и уже вскоре русские продвигались в глубь Сибири, не ведя значительных боевых действий. В середине 80-х годов XVI века воевода Иван Мансуров поставил Обский городок при впадении Иртыша в Обь, а в 1587 году – вскоре после смерти Грозного, отряд казаков во главе с письменным головой боярским сыном Данилом Чулковым основал Тобольск, быстро превратившийся в главный военно-административный центр русской Сибири. Через Тобольск шли торговые пути в Бухару и Китай.

Это было именно движение нации… Запад посылал в заморские владения вначале хищных авантюристов, затем – миссионеров, а затем уж – администраторов, колонистов. А русский Иван, сын Ивана да Марьи, шёл в новые земли Западной, Средней, Восточной Сибири сразу как выразитель общей русской воли – в силу широты характера. И даже если он шёл вроде бы за ясаком и «мягкой рухлядью», то – в итоге – он шёл за судьбой Русской земли…

Американские колонисты и правительственные войска США позднее просто очищали нужные Америке территории от индейцев, уничтожая и сами индейские племена, и их культуру. Русские же постепенно просачивались в Сибирь, заполняя её и не отказывая при этом в праве на их исконные земли и самобытность разрозненным сибирским народностям. Нынешние националисты, от грузинских до якутских, горазды обвинять русских в подавлении их национального бытия. Это обвинение если и можно предъявлять, то – царизму, однако и русский царизм никто не вправе обвинять в геноциде малых народов. Царизм подавлял бунты русских крестьян не менее жестоко, чем волнения «инородцев», но если бы национальная политика российского самодержавия была тождественна политике Британии в её колониальных владениях, то нынешних националистов-сепаратистов просто не было бы, а были бы лишь пространства, где когда-то жили их пращуры.

Неплохой в общем-то человек – норвежец Фритьоф Нансен, смотрел на историю вопроса вот как: «Завоевание Сибири как началось чисто случайно, благодаря тому, что разбойничий атаман Ермак, объявленный при Иване Грозном вне закона и бежавший на Урал, вздумал (?! – С.К.) покорить русскому царю царство и тем купил себе помилование, – так и продолжалось более или менее случайно, с помощью разных искателей приключений…»

Дались же европейцам «искатели приключений»… В государственном взгляде на проблему Европа отказывает русской народной массе начисто. А ведь если бы русские «передовщики» не смотрели на свои действия в том числе и как на «государьские», ничего бы они в Сибири не добились, не совершили.

Взгляд Нансена достаточно типичен для европейца – если иметь в виду и поверхностность его, и непонимание сути подлинно русского характера. И поэтому Нансен так и не понял, что не случайно, отнюдь не случайно началось «завоевание», а на самом деле – освоение Сибири русским человеком. Он естественным образом освоил её и… И естественным же образом вышел на берега Восточного океана. А после этого национальным делом стало движение в Русскую Америку. Оно не прерывалось даже в такое антинациональное царствование, как царствование Анны Иоанновны, в годину бироновщины.

Впрочем, в конце XVI века было далеко как до времён Анны Иоанновны, так и до берегов Тихого океана. На Руси происходил двойственный процесс. С одной стороны, как явление, как факт государственной и хозяйственной жизни возникло и при поощрении Ивана IV развивалось вольное казачество – донское, яицкое (уральское), сибирское… С другой стороны, уже при Иване IV началось прикрепление крестьян к земле, то есть к конкретному феодалу. Забегая вперёд, сообщу, что в 1678 году феодалам (включая Дворец, то есть «государственных» крестьян) принадлежали 3,4 миллиона крестьян мужского пола из учтённых 4,3 миллиона, или 80 % крестьян.

В XVI веке крестьяне подразделялись на три крупные группы. Черносошные жили на государственных землях, впоследствии они так и назывались государственными крестьянами и несли государственные повинности. Черносошные были менее зависимы, чем монастырские крестьяне, и особенно – частновладельческие, жившие в частных владениях феодалов.

Ранее крестьянин после окончания цикла сельскохозяйственных работ – в сроки около осеннего Юрьева дня (26 ноября) – мог свести с боярином или дворянином деловые расчёты и перейти к другому. Теперь же 1581 год был объявлен первым «заповедным» – с запрещением перехода крестьян в качестве пока временной меры. Но лишь после Ивана Грозного – уже при его сыне Фёдоре, произойдёт окончательное закрепощение крестьян.

Впрочем, чтобы было понятнее, насколько даже в серьёзных моментах тогдашняя русская история порой плохо датирована, приведу почти полностью статью «Юрьев день» из Советской исторической энциклопедии 1976 года:

«С завершением объединения русских земель статья 57 Судебника 1497 [года] ограничила в общегосударственном масштабе крестьянский переход неделей до и после Ю.д. с выполнением ряда финанс. обязательств и юридич. условий. Нормы о Ю.д. подтверждены ст. 88 Судебника 1550. Отмена права перехода тяглых (податных. – С.К.) крестьян (затем бобылей и тяглых горожан) произошла в результате введения заповедных лет и др. юридич. мер в конце 16 в. В советской науке существуют разные точки зрения по указ. вопросам. Одни (Б. Д. Греков и др.) считают, что указ 1580 о заповедных годах был введен на всей терр. гос-ва в 1581, другие (С. Б. Веселовский и первоначально В. И. Корецкий) полагают, что указ постепенно распространился по стране, третьи (В. И. Корецкий) датируют его 1581, но исключают из сферы его действия юж. р-ны, четвертые относят введение заповедных лет к первым годам правления Федора Ивановича в кон. 1584–1585 (Р. Г. Скрынников). Корецкий связывает окончательную отмену Ю.д. с несохранившимся указом 1592/1593, др. ученые – с указом 1597 о сроке сыска беглых крестьян…»

Как видим, разнобой в мнениях историков наблюдается большой. Но уже из приведенного отрывка должно быть ясно, что юридическая регламентация социальных отношений в тогдашней России была отнюдь не примитивной, и говорить о тех временах, как о временах ничем не ограниченного феодального произвола, не приходится. Эпоха садистки Салтычихи и продажи в одной связке борзых и крепостных мастериц была ещё очень и очень впереди.

Иван IV Васильевич Грозный умер 18 марта 1584 года. И это, вообще-то, единственная достоверно известная деталь того исторического дня. При русском дворе находился тогда посланник английской королевы Елизаветы I Джером Боус. Сведениям Боуса можно верить далеко не всегда, но вполне правдоподобно его сообщение о том, что Иван то ли скончался, то ли потерял сознание во время шахматной партии со своим приближённым Богданом Бельским, после того как они вдвоём сходили в баню. Даже если в тот день всё было иначе, фактом является то, что шахматы царь Иван любил, а многие ли из тогдашних европейских монархов играли в эту игру?

Об эпохе Ивана было сказано уже многое, но можно кое-что и добавить… Михаил Васильевич Ломоносов – сам державный ум, в своём «Кратком Российском летописце» сжато, но весьма полно и точно описал царствование Ивана Грозного в тоне, к Ивану вполне лояльном. Написал Ломоносов следующее: «Сей бодрый, остроумный и храбрый государь был чрезвычайно крутого нраву… Неспокойных новгородцев казнил сей государь свирепым наказанием… По таким строгостям назван царь Иван Васильевич Грозным».

Ломоносов назвал Грозного «остроумным» царём справедливо – из тех текстов, которые принадлежат самому царю, виден острый ум блестящего полемиста, умеющего доказать свою правоту чисто логическими построениями. Причём Иван не был просто полемистом и теоретиком государственности – он был практиком государственного строительства, и государство он строил как выдающийся управленец.

Так, Карамзин, много работавший с летописями, сообщает, что Иван в конце каждого года «обыкновенно выезжал верхом за город видеть действие снаряда огнестрельного… Среди обширной, снежной равнины, на высоком помосте, длиной саженей в 200 или более, стояли пушки и воины, стреляли в цель, разбивали укрепления, деревянные, обсыпанные землёю, и ледяные…»

Рафинированный гуманитарий, Карамзин приводил этот пример как свидетельство склонности царя к пышности и забавам, не поняв, что речь – о ежегодном смотре боевой выучки русских артиллеристов… Если сравнить это обыкновение Ивана с чисто парадными «фрунтовыми» пристрастиями российских монархов XIX века, то последние по сравнению с Иваном выглядят не лучше средневековых папуасов, падких на побрякушки.

На царя повседневно сваливалось множество проблем, и они ведь решались. Само по себе то, что из года в год проблемы нейтрализации Крыма и Турции, ведения Ливонской войны и ведения дипломатических переговоров, набора и обучения войска, производства и закупки вооружений, сбора налогов, городского и крепостного строительства, производства продовольствия и снабжения городов, ведения внутренней и внешней торговли решались, означает, что Россия Ивана IV была вполне жизнеспособным, крепким в своей основе государством. В том не могло не быть выдающейся заслуги лично царя.

При этом его заслугой было также то, что он, несмотря на неоднократные предательства и заговоры, умел подобрать и выдвинуть компетентные нижестоящие кадры. Давно и верно сказано, что «короля играет окружение», но слабым государем окружение играет, а сильный государь создаёт такое окружение, которое играет необходимые государю государственные роли. Иван с самого начала и был подобным сильным государем с сильной и деятельной «командой». Выигрывала же от этого вся Русь – и ивановская, и будущая.

Отказ же царя Ивана с какого-то момента от сотрудничества с Сильвестром, Адашевым и т.д. был вызван не капризами, а тем, что эти «ближние», как и ряд других, пожелали не играть под рукой царя, а играть царём. Иван, как можно предполагать, был человеком в чём-то простодушным, но коль уж обнаруживал чьи-либо нечистые замыслы, веры опальным более, как правило, не давал.

Впрочем, порой он верил им вновь, порой при этом фатально ошибаясь.

Реально воцарившись в 1547 году, молодой Иван сразу оказался способным не просто на осмысленную политику, но – на перспективную политику. Его поведение было таково, что уже юного Ивана бояре опасались, ибо крутой нрав был обнаружен им сразу. Тем не менее Иван был способен на настоящую коллективную работу по руководству государством, по его расширению, всестороннему развитию и укреплению. Это – признак компетентного менеджера.

Многие последующие проблемы Руси в его эпоху возникали именно как следствие его активности и державной компетентности. Причём его действия были системно точны. Например, если бы он не присоединил Казань и Астрахань, а сохранял статус-кво, то спокойствия Руси всё равно бы не обеспечил. Напротив, оба ханства в союзе с Крымом и при поддержке Османской империи попросту блокировали бы возможность мирного развития России в её границах 1547 года. Присоединив же восточные ханства, Иван не только расширил территорию, но и ликвидировал стратегическую угрозу как для лично его царствования, так и – что ещё важнее – вообще для будущей России.

Ликвидировал её навсегда!

Причём именно «навсегда»… Окончательно «южная проблема», включая проблему Крыма, была решена через два века после царя Ивана – в ходе уже екатерининско-потёмкинских Русско-турецких войн XVIII века. Однако в стратегическом отношении южный фас русской государственной «крепости» обезопасил именно Иван Грозный. После его царствования крымские ханы угрожали лишь безопасности южных пограничных регионов России, но никак не безопасности самой России.

Не мог Иван не начать – по ранее уже указанным причинам – и Ливонскую войну. И вёл он её в целом вполне компетентно, и не его вина, что в той войне против него сплотились очень уж мощные внешние силы, получавшие к тому же поддержку предательской части русской элиты. Причём нельзя забывать, что часть ливонских земель находилась под русским управлением два десятка лет, и эти годы не были для новых территорий годами запустения. При этом ливонский строй жизни и его опыт не могли так или иначе не воздействовать в положительном смысле на общерусскую жизнь.

Внутригосударственные реформы Грозного также были впечатляющими и прогрессивными, включая поддержку им торгово-промышленных слоёв. И недаром ведь Ломоносов отметил в своём «Кратком летописце»: «Его (Ивана IV. – С.К.) повелением началось в Москве печатание книжное»…

Жёсткой державной рукой (причём отнюдь не тиранически, как это подавали и подают либералы всех времён и всех народов) Иван Грозный настолько эффективно и весомо упрочил в Русском государстве режим централизации и территориальной консолидации, что его не смогло сломать даже последующее Смутное время с его «Семибоярщиной», призвавшей на русский трон польского королевича Владислава и впустившей в Москву польское войско.

В позднем периоде царствования Ивана есть эпизод, нередко упускаемый из вида – в январе 1580 года он созвал, как сообщает Карамзин, «знаменитейшее духовенство в столицу: архиепископа Александра новгородского, Иеремию казанского, Давида ростовского, всех епископов, архимандритов, игуменов, славнейших умом или благочестием иноков» на очередной церковный Собор. Ярко описав военные опасности, подступившие к России со всех сторон, Иван потребовал от духовенства жертвы в целях пополнения казны и государственных доходов.

Ещё до общего Собора Иван призвал к себе отдельно сорок иерархов и обрушился на них с заявлением о том, что «дворянство и народ вопиёт» к нему с жалобами, что церковь присвоила себе все богатства страны, не платит пошлин и военных издержек, захватила в собственность треть городов, посадов и деревень, что церковники ведут жизнь «самую праздную», утопают «в удовольствиях и наслаждениях» и т.д.

Православная церковь чтит ровно сорок севастийских мучеников за веру, и ограничение царём численности призванных иерархов этой «знаковой» цифрой оказывалось намёком, весьма действенным в силу своей прозрачности. В результате иерархи – уже на Соборе – дрогнули, но всё же – не до конца. Мученическая полоса в жизни русской церкви времён нашествия Батыя осталась в далёком прошлом, и жадность пересиливала страх перед царём. Решение было принято половинчатое: церковь передавала в собственность государства земли, ранее пожалованные ей князьями, а также заложенные…

Тем не менее Иван обеспечил прирост государственных доходов за счёт церковных богатств, что было крайне своевременным ввиду огромных военных расходов. Однако нетрудно догадаться, что отношение церковных иерархов к Грозному – и до этого, мягко говоря, неоднозначное, – лучшим после Собора 1580 года не стало.

Как в мировой, так и в отечественной либеральной историографии Грозного оболгали не раз именно в силу того, что его фигура в действительности величественна. Карамзин не был приверженцем Ивана, однако, подводя итоги царствования Ивана Грозного в их реальной части, приводил впечатляющие примеры результатов этого царствования… Он писал, что «к достохвальным деяниям сего царствования принадлежит ещё строение многих новых городов для безопасности наших пределов. Кроме Лаишева, Чебоксар, Козмодемьянска, Болхова, Орла и других крепостей… Иоанн основал Донков, Епифань, Венев, Чернь, Кокшажск, Тетюши, Алатырь, Арзамас…»

Если быть точным, то Арзамас не был основан Грозным. Арзамас в эпоху Ивана лишь получил новое, но зато решающее для его будущего развитие, как и многие другие города. Карамзин также подчёркивает, что «размножение городов» стимулировало развитие торговли и умножало доходы казны.

Торговые пошлины, введённые Иваном, по некоторым показателям были равнозначны монополии внешней торговли, как о том говорил Сталин. При этом на ввозимые драгоценные металлы налагалась пошлина, а вывоз их был, как и ранее, запрещён!

Комплексный потенциал России за годы правления Ивана IV Васильевича умножился в решающей для будущего степени. Карамзин рисовал впечатляющую картину торговли России с Нидерландами, Германией, Испанией, Францией, Данией, Швецией, Средней Азией и Востоком… Он писал о мощи войска, об огромном артиллерийском арсенале Ивана, о богатстве казны. По свидетельству Карамзина через четыре года после смерти Ивана IV доходы казны в 1588 году «простирались до шести миллионов нынешних серебряных рублей» – сумма огромная!

О разорённой ли, истощённой ли Грозным стране это написано?

Однако тот же Карамзин – апологет самодержавия, не понял Ивана. Карамзин называл его и «тираном», и «царём-мучителем», писал, что «если иго Батыево унизило дух России, то, без сомнения, не возвысило его и царствование Иоанново», и утверждал, что «напрасно некоторые чужеземные историки писали о заговорах… сии заговоры существовали единственно в смутном уме Царя…»

Странно, что правоверный монархист Карамзин так истово не верил в возможность заговора против царя Ивана после того, как современный Карамзину император Павел пал жертвой именно дворцового заговора, инспирированного Англией. Да и эпоху до Павла недаром ведь называют часто «эпохой дворцовых переворотов».

Но так или иначе царская Россия словно бы стыдилась эпохи Грозного – как якобы исключительно кровавой и тиранической. И влияние этого клише было настолько велико, что самодержавная царская Россия не рискнула поставить памятник Ивану Грозному – первому русскому царю-самодержцу. Ему не нашлось места среди основателей Русского государства и на памятнике «1000-летие России», установленном в Новгороде, хотя там изображены члены Избранной рады Адашев и Сильвестр.

Невероятно, но факт: царь, отвергнутый самим царизмом… Хотя, если вдуматься, царь Иван погромил своекорыстную княжеско-боярскую элиту так, как это и не снилось крестьянским вожакам Ивану Болотникову, Степану Разину и Емельяну Пугачёву вместе взятым. За что же, спрашивается, было чествовать царя Ивана элите царской России второй половины XIX века? Ведь в своей антигосударственной сути элитарная императорская Россия Александра II была преемницей элитарной боярской Руси конца XVI века… Но от единой и неделимой России Иван IV Васильевич Грозный заслужил памятник себе стократ: именно он смог отстоять ту государственность, основы которой заложил не он, но которая могла бы – если бы не он – рухнуть. Вечным напоминанием о такой возможности для Руси должна быть рухнувшая под тяжестью элитарного самовольства польская «шляхетская республика».

В 2011 году в Москве вышла в свет основательная монография С. Н. Бухарина и Н. М. Ракитянского «Россия и Польша. Опыт политико-психологического исследования феномена лимитрофизации» с ироническим подзаголовком «Пособие для правящих элит лимитрофных государств». Напомню, что в межвоенный период лимитрофами называли Польшу, Финляндию и «страны» «Балтии», игравшие роль «санитарного кордона» Запада против Советской России. (Само же понятие «лимитрофы» уходит в историю Древнего Рима: под «лимитрофами» понимались пограничные области Римской империи, которые должны были содержать войска, стоявшие на границе.)

Указанная монография – прекрасное пособие для изучения и осмысления польско-русских отношений, но ниже приводится лишь один интегральный вывод этого труда, прямо относящийся к вышесказанному:

«В XVI–XVII вв. в Речи Посполитой продолжают набирать обороты процессы саморазрушения. Централизованная власть в лице королей деградирует, шляхта яростно отстаивает свои «золотые свободы». Причём первое является следствием второго».

Это именно и безусловно так – в отношении Польши. Но и в отношении России было бы именно и безусловно так – но с ещё более катастрофическими последствиями, если бы не личная деятельность Ивана Грозного.

Карамзин, противореча сам себе, свой рассказ об Иване заключал словами:

«…добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти: …имя Иоанново блистало на Судебнике и напоминало приобретение трёх царств могольских… народ чтил в нём знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования…

История злопамятнее народа!»

Но точнее будет сказать, что русский народ оказался умнее и памятливее российских либеральных историков. Прусский чиновник барон Август Гакстгаузен (1792–1866) в 1843 году совершил поездку по России, изучая земельные отношения. От того времени эпоху Ивана Грозного отделяло два с половиной века, но немец, знакомый с фигурой Ивана по давним «трудам» его соотечественников, удивлялся:

«Да, это был человек несколько странного и неприятного нрава. Но удивительно, что в воспоминаниях русского народа, по сохранившимся легендам, Грозный был человек набожный, добродушный, легко дающийся в обман, и вовсе не стойкий (т.е. не упрямый. – С.К.)…»

Особенно здесь надо выделить слова «легко дающийся в обман», то есть – простодушный, склонный верить людям и в людей… Как это ни странно, но все выдающиеся люди дела в той или иной мере отличались этим качеством, ибо это – одна из черт людей дела. Нельзя совершать великие государственные дела в одиночку, без опоры на людей и без веры в людей. И поэтому в них верили – хотя нередко оказывались лжесоратниками и обманутыми – Пётр Великий, Павел, Наполеон, Ленин, Сталин, Берия… Таким был и Иван IV Васильевич Грозный, почему и остался он таким в памяти русского народа.

Народная оценка, засвидетельствованная бароном Гакстгаузеном, на удивление точна – народ ведь узнавал о жизни и делах Ивана не из записок Шлихтинга, а вначале из живой жизни, а затем – из изустных преданий, передаваемых из поколения в поколение. Причём народные представления о Грозном своеобразно и психологически достоверно преломились в лермонтовской «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», где царь выступает как личность не только грозная, но и благородная, справедливая.

Напомню сюжет «Песни…». На опричном пиру Иван гневается на родственника Малюты Скуратова опричника-любимца Кирибеевича за то, что тот «царской радостью» гнушается и не пьёт, когда «все пили, царя славили»… Кирибеевич поясняет, что безнадёжно влюблён, и тогда Иван дарит ему свой «перстенёк яхонтовый» и «ожерелье жемчужное», предлагая посвататься к избраннице и заключает: «Как полюбишься – празднуй свадебку, не полюбишься – не прогневайся». Однако Кирибеевич утаил от царя, «не сказал правды истинной», что «красавица перевенчана… перевенчана с молодым купцом» – статным молодцем Степаном Парамоновичем «по прозванию Калашников».

Далее в «Песне…» идёт рассказ жены купеческой «Алёны Дмитриевны» мужу о том, как Кирибеевич вечером на улице пытался её увлечь, как это увидели «в калитку соседушки», как она вырвалась от опричника, оставив в его руках мужнин подарок – «узорный платок»… И купец Калашников, когда во время праздника в присутствии царя устраивается кулачный одиночный бой, вызывает Кирибеевича и убивает его ударом «прямо в левый висок со всего плеча».

Иван требует от Калашникова ответа: «Вольной волею или нехотя» тот убил его «верного слугу», «лучшего бойца Кирибеевича»? Калашников отвечает, что убил опричника намеренно, но, блюдя честь жены, не называет причину и заявляет царю:

«А за что про что – не скажу тебе,

Скажу только Богу единому.

Прикажи меня казнить – и на плаху несть

Мне головушку повинную;

Не оставь лишь малых детушек,

Не оставь молодую вдову

Да двух братьев моих своей милостью…

И Иван отвечает:

«Хорошо тебе, детинушка,

Удалой боец, сын купеческий,

Что ответ держал ты по совести.

Молодую жену и сирот твоих

Из казны моей я пожалую,

Твоим братьям велю от сего же дня

По всему царству русскому широкому

Торговать безданно, беспошлинно…»

Самого же Калашникова публично казнят.

Лермонтов показывает столкновение двух сильных характеров, за каждым из которых своя правда и каждый по-своему благороден. Молодой купец готов за личную честь и честь жены платить жизнью, а царь готов казнить или миловать по справедливости.

«Песня…» Лермонтова – не историческая монография, однако человеческую и историческую суть царя Ивана Грозного поэт Михаил Лермонтов – как великий знаток человеческих душ, уловил точнее, чем многие авторы многих академических трудов.

В реальном масштабе исторического времени – в начале XVII века, интересную оценку Ивана оставил князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский (? – ум. в 1641 г.). Единственный сын ивановского боярина и воеводы князя Михаила Петровича Катырева-Ростовского (? – ум. в 1606 г.), он был и внучатым племянником ещё одного ивановского боярина и воеводы князя Андрея Ивановича Катырева-Ростовского, казнённого Грозным в 1567 году по подозрению в заговоре.

Иван Катырев-Ростовский если и застал эпоху Ивана IV, то – мальчиком, но он, безусловно, много был наслышан о ней и о царе от отца. Старший Катырев-Ростовский царя недолюбливал по вполне понятным причинам. Тем не менее младший Катырев-Ростовский так оценил своего царственного тёзку уже за гробом:

«Муж чюдного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив. Зело к ополчению дерзостен и за своё отечество стоятелен, на рабы, от Бога, данные ему, жестокосерд, на пролитие крови дерзостен и неумолим, множество народа от мала и до велика при царстве своём погубил, многие города свои попленил… Но тот же царь Иван много и доброго совершил, воинство своё весьма любил и на нужды его из казны своей нескудно подавал… Таков был царь Иван».

Эту оценку приписывают, впрочем, и князю Семёну Шаховскому (Шаховской-Харя) (? – ум. 1654 или 1655). Но Шаховской был писателем, эпоху Грозного не застал и однозначно пользовался более ранними воспоминаниями – скорее всего, того же Катырева-Ростовского.

Относительно «пролития крови» выше было сказано уже достаточно, относительно же «попленения» «многих» городов князья явно преувеличивали, поскольку городов на Руси было тогда уже под четыре сотни, а опричные репрессии затронули лишь два-три из них и – по вине своевольных «верхов».

В целом же из оценки младшего Катырева-Ростовского, в которой опосредованно чувствуется оценка его отца, виден не тиран, а великий государственный муж, огромный исторический масштаб которого мало-мальски объективные его современники не могли отрицать и замалчивать даже при отсутствии любви к нему.

Да и мог ли тиран так заботиться о мощи, расширении и развитии государства? Тираны обычно озабочены лишь собой и удовлетворением своих вожделений. Прочных, с великими перспективами, государств от тиранов не остаётся. В рамках жизни любого государства и общества нигде и никогда (за исключением времени революций) не совершается ничего выдающегося вопреки воле и планам верховной власти. Развитие определяет она.

В крайнем случае при слабом государе имелся сильный министр – как Ришельё при Людовике XIII. Но Иван IV Васильевич Грозный не был слабым государем. Сделано же русским народом при нём и под его верховной властью было немало выдающегося и великого.

Отношение к Грозному давно стало лакмусовой бумажкой для проверки отношения к России вообще. Так, желчный князь Михаил Михайлович Щербатов (1733–1790), автор знаменитого трактата «О повреждении нравов в России», а также «Истории Российской от древнейших времён» (доведенной до 1610 года), происходил из древнего и богатого рода и сурово обличал «самовластие царя-тирана». Щербатов ставил ему в вину «отгнание» от власти «знатных», «именитых» особ. Щербатов создал также роман-утопию «Путешествие в землю Офирскую» – апологию полицейского государства, опирающегося исключительно на аристократию, процветающую за счёт труда подневольных рабов.

Зато другой русский историк и источниковед, калибром много покрупнее своего современника и оппонента князя Щербатова, генерал-майор Иван Никитич Болтин (1735–1792) – тоже крупный помещик, к слову, оценивал деятельность Ивана IV как борьбу за объединение русских земель вокруг единого центра, за ликвидацию феодальной удельной раздробленности. Близкий к Потёмкину, Болтин выступал и с критикой норманнской теории. Любопытно, что в своём подробном обзоре историографии о Грозном уже советский историк А. А. Зимин Щербатова упомянул, а вот Болтина – нет.

Сегодня Иван Грозный часто оказывается на общественном слуху, как и Пётр Великий, Ленин и Сталин, что неудивительно. Эти четыре крупнейшие фигуры русской истории – при всём их различии – объединяет то, что острота государственных проблем, стоявших в их время перед ними и перед Россией, была максимальной и решающим образом определяла то или иное историческое будущее страны и её народов. Объединяет их и то, что все четверо перед острыми проблемами не спасовали, а решали их.

О всех четырёх написано много честного, точного и глубокого, но ещё больше вокруг каждого скопилось в наши дни подлой, глупой и попросту поверхностной макулатуры. В полужёлтом журнале STORY некто Илья Носырев, предваряя залихватскую и полуневежественную статью о Грозном «Повелитель мук» (плоская аллюзия на «Повелителя мух» Уильяма Голдинга), пишет: «Иван Грозный до сих пор не даёт покоя «патриотам» и «либералам». Первые напоминают о заслугах – превратил Московское царство в великую державу; а что бояр казнил, так сами виноваты, олигархи треклятые. Вторые утверждают, что от Грозного-де прямая ниточка к Сталину…»

Сам Илья Носырев относится явно к либералам, но показательно, что либералам он противопоставляет не «консерваторов» или там «реакционеров», а именно патриотов. Показательна и традиционная для либералов параллель со Сталиным. Ведь отношение к Сталину – тоже лакмусовая бумажка отношения к России. И вполне объяснимо, что некто А. Ушаков, издав в 2017 году злобноватую книгу «Иван Грозный. Благочестие на крови», в эпилоге написал:

«Пройдут годы, и лучший ученик Грозного Иосиф Сталин добьётся того, что власть будет восприниматься через тюрьмы и колючую проволоку гулагов, а народ станет сборищем рабов. Проявление этого самого рабства и по сей день звучит в речах тех, кто совершенно искренне восхищается тем, что Грозный пролил крови меньше, чем какой-нибудь Вильгельм Рыжий (хотя никто этим не восхищается. – С.К.) в Англии. Давно уже пора понять, что жизнь человека священна, и никаким грозным, лениным и сталиным не дано право отнимать её.

Конечно, и в Англии, и во Франции её (их?. – С.К.) правители проливали кровь. Но в отличие от России та же политика огораживания земель в Англии, когда крестьян сгоняли с принадлежавших им земель (и они массово умирали с голоду. – С.К.), была болезнью роста.

Да, в одну Варфоломеевскую ночь во Франции погибло больше людей, чем за всё правление Ивана Грозного. Но Варфоломеевская ночь была результатом столкновения идей (ого! – С.К.), в борьбе которых принимала участие вся страна, в то время как избиение земли Русской Грозным происходило по воле одного человека».

Речь – о человеке и эпохе, которых отделяют от ушаковых более четырёх столетий, но сколько в вышеприведённой цитате злободневной злости, сколько зоологической ненависти, слепого неприятия, отрицания, патологического нежелания и неумения понять…

Почему так?

И откуда это?

Да как раз оттуда же, откуда пришло решение не изображать царя Ивана на памятнике «1000-летие России». Либералы всегда и везде ненавидели и ненавидят патриотов, а уж на Руси – и тем более. От Курбского к сановникам Александра II и самому Александру II, от них – к академику Лихачёву и Иудовичу Парнову, а от них – к уже современным ушаковым, носыревым et cetera… Такова эстафета ненависти тех, кто любил и любит себя в России, а не Россию в себе.

В книге о великом патриоте России царе Иване Грозном не сказать о подобных инсинуациях нельзя, ибо либералы, «креативные» «историки» и т.д. лгут не только о Грозном, но вообще обо всём и всех, начиная от Ярослава Мудрого и Александра Невского и заканчивая Лениным и Сталиным.

Великую когорту выдающихся деятелей России в глазах общества пытаются представить бандой, только и думавшей о том, как бы побольше залить Россию кровью.

Глава 22

«Дело Шлитте» – «момент истины» для Европы

Закончить же рассказ об эпохе Ивана IV Васильевича и о нём самом следует, пожалуй, историей Ганса Шлитте. Уже было сказано, что Ливонская война велась царём Иваном не только за выход к Балтике, но и за выход к европейскому просвещению, за возможность нестеснённого цивилизационного обмена с Европой. «Дело Шлитте» иллюстрирует этот общий тезис настолько убедительно и ярко, что диву даёшься, как факт, который должен сообщаться уже в школе в ходе преподавания начального курса истории России, отсутствует даже в энциклопедиях. Не нашлось ему места и почти во всей литературе об эпохе Ивана Грозного.

А ведь в свете «дела Шлитте» не остаётся и тени от провокационно сконструированного образа Ивана Грозного как ксенофоба, с порога не приемлющего иностранцев и иностранное знание. Не получается встроить «дело Шлитте» и в концепцию европейского неприятия Грозного как якобы «тирана» и «пугала» – казус с миссией Шлитте относится к самому началу реального царствования Ивана, когда ему исполнилось всего 17 лет. Вдумчивые историки справедливо считают «дело Шлитте», а точнее – его завершение в 1557 году, одной из причин Ливонской войны. Но более того: феномен «дела Шлитте» следует рассматривать как ключевой, в некотором смысле, момент всего зрелого царствования Ивана Грозного!

В главе III тома VIII «Истории государства Российского» Карамзина о Шлитте сообщается так (жирный шрифт мой. – С.К.):

«К… великим намерениям Иоанна принадлежит и замысел его обогатить Россию плодами искусств чужеземных. Саксонец Шлитт в 1547 году был в Москве, выучился языку нашему, имел доступ к царю (которого изображают ксенофобом. – С.К.) и говорил с ним об успехах художеств, наук в Германии, неизвестных россиянам. Иоанн слушал, расспрашивал его с любопытством и предложил ему ехать от нас посланником в Немецкую землю, чтобы вывезти оттуда в Москву не только ремесленников, художников, лекарей, аптекарей, типографщиков, но и людей искусных в древних и новых языках – даже феологов (теологов, богословов. – С.К.)!..»

На время прервав цитату, прибавлю, что, по документам датского Государственного архива о миссии Ганса Шлитте, царь поручил Шлитте выписать в Москву:

«мастеров и докторов, которые умеют ходить за больными и лечить их, книжных людей, понимающих латинскую и немецкую грамоту, мастеров, умеющих изготовлять броню и панцири, горных мастеров, знающих методы обработки золотой, серебряной, оловянной и свинцовой руды, людей, которые умеют находить в воде жемчуг и драгоценные камни, золотых дел мастеров, ружейного мастера, мастера по отливке колоколов, строительных мастеров, умеющих возводить каменные и деревянные города, замки и церкви, полевых врачей, умеющих лечить свежие раны и сведущих в лекарствах, людей, умеющих привести воду в замок, и бумажных мастеров».

Перечень, говорящий сам за себя! По словам же Карамзина:

«Шлитт охотно взялся услужить тем государю и России; нашёл императора Карла V в Аугсбурге, на сейме, вручил ему Иоанновы письма о своём деле. Император хотел знать мнение сейма: долго рассуждали и согласились исполнить желание царя, но с условием, чтобы Шлитт именем Иоанновым обязался клятвенно не выпускать учёных и художников из России в Турцию и вообще не употреблять их способностей ко вреду Немецкой империи…»

Пожалуй, здесь надо пояснить, что согласие верхов «Священной Римской империи» объяснялось, скорее всего, тем, что Россию тогда ещё не рассматривали как очень уж серьёзную угрозу в реальном масштабе времени – речь ведь о временах, когда юный Иван лишь сел на отчий стол и ещё не был «царём Казанским и царём Астраханским», а также и «всей Сибирской земли повелителем»… Поэтому, как сообщает далее Карамзин:

«…Карл V дал нашему посланнику грамоту с дозволением искать в Германии людей, годных для службы царя; а Шлитт набрал более ста двадцати человек и готовился плыть с ними из Любека в Ливонию…»

Собственно, Шлитте завербовал даже большее число специалистов – более 300 человек, среди которых помимо мастеров и ремесленников было 4 теолога, 4 медика, 2 юриста, 4 аптекаря и 5 толмачей (переводчиков). Специалисты должны были добираться до Москвы двумя группами.

Первая направлялась в Россию по суше через Пруссию и Ливонию, но в Вендене люди были арестованы и на 5 лет оказались в тюрьме, после чего их оставили на службе в Ливонии.

Вторая группа во главе со Шлитте выехала в Любек с тем, чтобы морем проехать до Ревеля. Но Ливонская конфедерация, опасаясь усиления русских, попросила любекский магистрат не пропускать группу Шлитте. Магистрат просьбе внял. Ганзейцам в Любеке просвещённая Россия, умеющая вести свои дела, не считая на ганзейских счётах, тоже была бы прямым убытком. Напомню, что всё это происходило более чем за десять лет до того, как царь Иван решил начать Ливонскую войну за балтийское «окно».

Так возникло «дело Шлитте» – долгий судебный процесс в Любеке в 1548 году. Шлитте предъявили иск на крупную сумму, а поскольку он платить отказался, его отправили в тюрьму. Один из «рекрутов» Шлитте, ремесленник Ганц, пытался пробраться в Москву, однако был в Ливонии арестован и казнён. Хотя позднее кое-кто «умел», по словам Карамзина, «тайно проехать в Россию» и быть «ей полезным в важном деле гражданского образования».

Карамзин писал:

«…всё разрушилось от низкой, завистливой политики Ганзы и Ливонского ордена. Они боялись нашего просвещения; думали, что Россия сделается от того ещё сильнее, опаснее для соседственных держав; и своими коварными представлениями заставили императора думать так же: вследствие чего сенаторы любекские беззаконно посадили Шлитта в темницу; многочисленные спутники его рассеялись, и долго Иоанн не знал о несчастной судьбе своего посланника, который, бежав наконец из заключения, уже в 1557 году возвратился в Москву один, без денег, с долгами…»

Сопоставим две даты: в 1557 году Шлитте появляется в Москве, а в 1558 году Иван IV начинает войну с Ливонским орденом. Это – не случайное совпадение. Возвращение Шлитте и решение о войне связаны не только хронологически, но и логически, политически, психологически… Дело Шлитте окончательно открыло Ивану глаза на многое…

Юный Иван – в 1547 году ему было всего 17 лет, направил Шлитте как своего эмиссара в Европу с важнейшей цивилизационной миссией. О результатах её он десять лет осведомлён не был, но эти годы были наполнены другими важнейшими делами:

– три похода на Казань и присоединение Казанского ханства к России;

– созыв Земского собора;

– административные реформы с учреждением новых приказов;

– издание нового Судебника Ивана IV;

– военная реформа и учреждение стрелецкого войска;

– основание Макарьевской ярмарки на Волге;

– Стоглавый собор русской церкви;

– присоединение Чувашии и Башкирии;

– установление политических и торговых связей с Англией и набор специалистов для Руси там;

– московское строительство, в частности – строительство Покровского собора (храма Василия Блаженного);

– признание сибирским ханом вассальной зависимости от Москвы;

– поход на Астрахань и присоединение Астраханского ханства;

– основание новых городов…

Это – только основные события и свершения первых десяти лет, прошедших со дня венчания Ивана IV на царство. Ивана – вначале юного, затем – молодого, а позднее – зрелого, возмужавшего. В 1557 году это был не пытливый мальчик, а умудрённый муж, многое успевший и ещё большее замысливший. Во всём значительном, что происходило в России, был и его вклад. Он был естественным сосредоточием огромной государственной и общественной работы на уже необъятных российских просторах, и все крупные проекты его царствования были связаны или с его инициативой, или получали деятельное его одобрение и поддержку.

Страна расширилась, окрепла и возмужала вместе с ним, она всё острее ощущала свою силу и сознавала, что во главе её стоит действительно сильный и грозный государь. Но России, которая, по точной оценке Герцена, «в… злосчастное время (монгольского ига. – С.К.), длившееся около двух столетий, дала обогнать себя Европе», жизненно было необходимо соединение новой силы с европейским знанием.

И вот Иван – уже могучий государь, так рассчитывавший в начале своего государственного пути на успех миссии Шлитте, узнаёт, что просвещённая Европа не просто ставит препоны на пути европейских специалистов в Россию, но гноит их в тюрьмах и даже казнит их всего лишь за желание поработать на Россию ради её приобщения к свету знаний и умений, обретённых Европой не в последнюю очередь благодаря тому, что её от Батыева погрома прикрыла Россия.

В 1565 году, когда Россия уже вела Ливонскую войну, великий итальянский живописец Тициан (ум. 1576) написал «Аллегорию времени, управляемого разумом» с латинской надписью, гласившей: «Опираясь на прошлое, настоящее поступает благоразумно, чтобы не навредить будущему». Неблагодарная же Европа, опираясь на то прошлое, в котором жертва России обеспечила Европе просвещённое настоящее, самым подлым и неблагоразумным образом пыталась навредить будущему России.

Что должен был думать и чувствовать русский царь, узнав об этом от оборванного и постаревшего Шлитте? Можно ли было иметь более точное образное выражение ситуации, чем обряженный в лохмотья его давний посланец за просвещением в Европу?

Позднее стипендиатам Российской академии художеств предлагались различные темы для их живописных полотен… Например, Иван Акимов (1754–1814) получил большую золотую медаль за картину «Великий князь Святослав, целующий мать и детей своих по возвращении с Дуная в Киев»… Тимофей Васильев (1783–1838) был удостоен малой золотой медали за картину «Юпитер наказует жителей одного селения, кроме Филемона и Бавкиды», а Илларион Прянишников (1840–1894) за картину «Калики перехожие, поющие песнь о Лазаре» получил звание классного художника 1-й степени… Николай Лаверецкий (1837–1907) в 1860 году получил большую золотую медаль и тогда же звание классного художника 1-й степени за рельеф «Возвращение Регула из Рима в Карфаген»…

И никому из членов Совета Академии художеств не пришло в голову дать ученикам в качестве конкурсной темы что-то вроде: «Ганс Шлитте перед Иоанном Грозным по возвращении из Любека в Москву в 1557 году». Ей-богу, драматизма в этом возвращении было побольше, чем в возвращении Регула из Рима в Карфаген! Да и пользы для русской публики, знакомящейся с академическим полотном на такую тему, было бы тоже больше.

Возвращаясь же к «делу Шлитте», спросим ещё раз – что должен был думать и чувствовать русский царь по этому поводу? Как человек, Иван не мог не быть возмущён и даже – прийти в ярость. Как государь, как компетентный глава государства, сознающий ответственность за него, он был обязан принять только одно решение. Устойчивые цивилизационные связи с Европой Россия может иметь лишь через Ливонию, по Балтике. Однако Ливонский орден и ливонская элита напрочь отсекают эти связи, не брезгуя даже использовать топор палача, и при существующем положении вещей ливонский канал связи с Европой, не зависящий от чьих-то прихотей, антипатий или враждебности, невозможен.

Что оставалось делать России и Ивану Грозному? Оставалось одно – сделать Северную Ливонию русской, выйдя на побережье Балтики на северо-западе и на естественный рубеж Северной Двины на западе.

С момента принятия такого решения всё остальное царствование Ивана IV прошло в вооружённой борьбе за великое цивилизационное будущее России. Европейская интервенция во главе со Стефаном Баторием определила временное поражение России в её балтийском деле. Инициатор этого дела – царь Иван, умер, и теперь решать возникающие проблемы Русского государства и русского народа предстояло преемникам Ивана IV Васильевича и самому русскому народу.

Послесловие

Наследие Ивана: через испытания русской Смуты к триумфам Петра Великого

Толковый литератор, описывающий тот или иной период истории, разбирается в нём не хуже, а то и лучше профессионального историка. Был точен в своих исторических описаниях и английский романист Вальтер Скотт. Рассматривая в романе «Квентин Дорвард» эпоху Людовика XI – французского короля-объединителя, Скотт писал о второй половине XV столетия во Франции:

«…могущественные вассалы (Людовика XI. – С.К.)… стали так пренебрежительно относиться к своим обязанностям, что при малейшем поводе готовы были восстать против своего сюзерена… Следуя примеру главнейших вассалов, каждый мелкий ленник старался отстоять свою независимость настолько, насколько это ему позволяли расстояние от королевского двора, размеры его владений и неприступность его замков и укреплений. Все эти мелкие деспоты, не считаясь с законом… зверски угнетали своих подданных и расправлялись с ними с чудовищной жестокостью. В одной Оверни насчитывалось в то время более трёхсот таких независимых дворян, для которых кровосмешение, грабёж и насилие были самым обычным делом…

…Наряду со всеми ужасами и несчастьями, вызванными бедственным положением государства, среди мелкопоместных дворян царили безумное мотовство и роскошь, которыми они щеголяли в подражание крупным феодалам, выжимая последние соки из обнищавшего, разорённого народа»…

Право же, у нас на Руси до такого не доходило – если иметь в виду крайности. Хотя кое в чём уже тогда, в XV веке, сходство европейских элит с русской элитой имелось – сходство в деле пренебрежения общегосударственными интересами. Эпохе Людовика XI в России соответствует царствование Ивана III Великого; французский король и московский великий князь на престолах оказались практически одновременно – 38-летний Людовик в 1461 году, а 22-летний Иван – в 1462 году. И государственные задачи у них оказались во многом сходными – обуздание своих владетельных элит.

По необходимости Людовик XI был весьма жёсток, будучи системным аналогом нашего Ивана IV Грозного, за что и был оболган французской элитой не меньше, чем у нас Иван Грозный… Элитарные мемуаристы тех лет изображали Людовика «всемирным пауком», «мстительным тираном», правившим в интересах «грубых и злобных горожан» и стремившимся «истребить благородные дома Франции». Такое нам знакомо и по элитарным оценкам Ивана IV Грозного… Впрочем, звания «тирана» часто «удостаивают» и Ивана III, и Петра I. И это – обычная судьба крупного лидера, идущего против своеволия и разрушительного образа мыслей и действий элиты, даже если он действует во имя укрепления исторического положения элитарных слоёв в обществе, как это делали тот же Людовик XI во Франции или Грозный и Пётр в России.

При всём том усилия Ивана IV Васильевича Грозного и усилия народных масс в его царствование оказались в целом величественными и успешными. Они были не просто плодотворными, но и создавали России прочную базу дальнейшего развития. Постивановская Русь уже не могла не развиваться по восходящей – после успешного прохождения точки бифуркации в эпоху Ивана Грозного. Потенциал бифуркации накапливается постепенно – когда в течение веков, как это происходило внутри «монгольской» Руси, когда в течение десятков лет – как это было с Русью Василия III и начальным периодом царствования его сына Ивана IV Васильевича… Во второй половине XVI века такой потенциал на Руси в очередной раз накопился и должен был привести к точке бифуркации и кризису, который мог разрешиться или в отрицательную – «боярскую», сторону, или в положительную, «государскую».

Эпоха Ивана Грозного разрешила кризис положительно и этим определила путь России более чем на век. Отныне России могли грозить только врéменные спады, поскольку важнейшая точка бифуркации была пройдена Россией в эпоху Ивана Грозного в исторически верном и перспективном направлении – в сторону централизованного государства. Под знаком этого факта и жила постивановская Россия. И имеет смысл вернуться к этому факту ещё раз.

Иван Грозный рано осознал свои исторические задачи. Конечно, сам он именно так на дело смотрел вряд ли, тогда и понятия такого – «исторические задачи», не существовало. Но Иван желал быть сильным самостоятельным государем во главе сильного самостоятельного государства.

Как он мог этого добиться?

Алгоритм был достаточно очевиден – если уметь видеть, а Иван умел. Причём не он ведь один смотрел на актуальные проблемы и задачи Руси верно – одиночка даже на троне никогда ничего не сделает. У Грозного были и единомышленники, и соратники, хотя мало кто из них смог удержаться на высоте задач так, как это смог сам царь.

Сильная Русь уже возникала до Ивана IV, но при Иване IV могла сохраняться и развиваться лишь как единое централизованное государство, а этому мешали внешние враги с Запада, Востока и Юга, а также внутренняя оппозиция княжат и крупных княжеских боярских родов. Значит надо было ликвидировать обе помехи – внешнюю и внутреннюю, настолько, насколько это было возможно.

В результате действий Ивана Грозного, а точнее – действий всех здоровых сил России под рукой царя, прилегающие к русским землям и объективно входящие в Русское геополитическое пространство Казанское и Астраханское ханства были завоёваны и присоединены, а Крымское ханство – относительно нейтрализовано. Относительно постольку, поскольку крымчаки представляли собой тогда проблему, до конца не разрешимую. С одной стороны они, как и монголы, не имели цивилизационных перспектив, жили набегами и поэтому представляли из себя чисто военную разрушительную силу. С другой стороны, они могли лишь досаждать, уже не угрожая Руси гибелью.

Разгромить же внутреннюю владетельную оппозицию Иван и его единомышленники могли, лишь опираясь на не владетельную часть не родовитых феодалов – детей боярских и служилых дворян. Но им нужны были земли, а на земле – крестьяне, которые землю обрабатывают. Землю же можно было получить только за счёт конфискаций у крупных феодалов и ещё – у церкви.

Ликвидация силы древних владетельных родов была выгодна для царя и общества двояким образом. Во-первых, уничтожались «самость», удельность, раздробленность, своевольство… Во-вторых, после перемещения бояр на другие земли с меньшими наделами освобождались крупные земельные площади и поместья, которые можно было разделить между мелкими феодалами, поддерживающими царя.

Перевод бояр с их исконных земель на новые лишал их также поддержки бывших «подданных», которые при случае могли составить значительное войско. Иными словами, подрывались политические традиции вотчины – структуры по сути своей сепаратистской.

Новое внутреннее положение государства требовало и нового государственного аппарата – единообразного и управляемого на всех уровнях, от центрального до местного. Он должен был заменить прежнюю пёструю и раздробленную вотчинную администрацию. Ликвидация раздробленности была однозначно выгодна торговым кругам. Промышленным кругам также был выгоден сильный царь как гарантия от произвола князей и бояр.

Кроме того, по мере усиления государства естественным образом возникала задача возврата в состав России захваченных Литвой и Польшей русских земель. Это было необходимо и для усиления Руси, и для новых земельных «дач». Была также насущной задача обеспечения удобных и коротких путей через Балтику для торговли и связи с Европой.

Вот что должен был сделать Иван Грозный.

Он это и сделал, а опричнина и казни были лишь способами решения назревших задач – способами, в соответствии с нравами и обстоятельствами эпохи, действительно жестокими. И имеют ли либералы право винить Ивана за это, если сегодня якобы цивилизованные президенты и премьеры спокойно допускают массовое избиение мирного населения в самых разных регионах планеты, включая Донбасс, где только за 2014–2017 годы было убито намного больше невинных людей, чем за всё время царствования Ивана Грозного?

Причём Иван не рубил головы ради жестокой забавы или лишнего миллиарда долларов в кармане – он хотел строить и созидать. И в той мере, в какой он это мог делать, он это и делал. И если бы все владетельные крупные феодалы на Москве думали о мощи, силе и развитии Руси под рукой могучего царя, а не пытались конкурировать с царём, то не было бы и их срубленных голов.

Например, во время Ивана Грозного значительной и заслуженной фигурой считался воевода князь Михаил Иванович Воротынский. Под его руководством разрабатывался первый русский воинский устав, он был героем Молодинской битвы 1572 года у Лопасни. Тем не менее в 1573 году князя по доносу арестовали и после пыток сослали в Кирилло-Белозерский монастырь, где он и умер. В Белозерье жили и другие опальные вельможи, и они соорудили над Воротынским роскошную усыпальницу, расписанную на сюжеты страшных мучений Апокалипсиса. Это была своего рода оппозиционная акция, «терновый, – по меткой оценке Г. Г. Прошина, – шип в царский венец».

В известном послании Ивана Грозного братии этого знаменитого монастыря, основанного в 1397 году преподобным Кириллом Белозерским, царь не без едкости замечал, что вот, мол, «над Воротынским церковь поставили, а над чюдотворцем нет; Воротынский в церкви, а чюдотворец за церковью»…

Монахи действительно охотно привечали богатых князей и бояр, в том числе и ссылаемых в Белозерье. В том же послании 1573 года, отвечая на просьбу игумена Козьмы и братии остепенить опальных бояр, вольготно и пьяно живущих в монастыре, царь резонно спрашивал: «Ино то путь спасения, что в чернецах боярин боярства не сстрижет, а холоп холопства не избудет?» Иван писал монахам: «…А нынче у вас Шереметев сидит в келье как царь, а Хабаров к нему приходит…», и заключал: «Сами ведаете: коли благочестие не потребно, а нечестие любо… Как лутче, так и делайте, сами ведаете, как собе с ним хотите, а мне до того ни до чего дела нет: впред о том не докучайте».

Умница был всё же царь Иван – что ни говори!

Вернёмся, впрочем, к Михаилу Воротынскому, а точнее – к его сыну. Иван Воротынский после смерти отца репрессирован не был, служил воеводой в Муроме, в апреле 1582 года Иван Грозный направил его 1-м воеводой в Тулу… При сыне царя Ивана – царе Фёдоре, Иван Воротынский как сторонник Шуйских был сослан одно время в Нижний Новгород, в последние же годы царствования Фёдора он занимал должность 1-го воеводы в Казани.

А в Смутное время князь Иван Воротынский стал одной из «перемётных сум», перебегая из одного лагеря в другой и получая за это награды. В 1605 году достиг боярского чина, в 1610 году участвовал в низложении царя Василия Шуйского, после чего стал членом боярского правительства – «Семибоярщины»… И в лице Воротынского-сына мы имеем историческую – увы, неразрешимую – загадку. Получил ли Иван Воротынский склонность к «перелётам» и интригам по наследству от отца, или это было его личной, а не наследственной чертой? Если верно последнее, то репрессирование Михаила Воротынского Иваном Грозным очень может быть необоснованным.

А если верно первое?

Михаил Иванович Воротынский не был натурой, родственной Андрею Курбскому, если иметь в виду его отношение к интересам Руси. Но он был родственен Курбскому по натуре как крупнейший феодал, имея к тому же значительные личные войска. После того как он стал популярен, он мог начать играть и «в свою игру»… Прецедентов в мировой истории – пруд пруди! На том, похоже, Воротынский перед Иваном и перед Россией и поскользнулся. Тем не менее историки бестрепетно и безапелляционно записывают Воротынского в число безвинных жертв «тирана» Грозного.

В царствование царя Фёдора подобные фигуры тем более играли видные роли, и именно их своекорыстные интересы подготавливали уже скорое Смутное время, которое стало не отдалённым результатом царствования Грозного, а отрыжкой не до конца переваренного Русью вотчинного сепаратизма. Но поскольку предыдущая точка бифуркации, пришедшаяся на эпоху Ивана Грозного, была пройдена Грозным и Русью верно, Смута уже не могла погубить Русь, она могла лишь временно испакостить её, что и произошло.

Однако до наступления Смуты ещё предстояло воцариться вначале сыну Ивана – царю Фёдору, а затем Борису Годунову – после того, как в 1598 году со смертью Фёдора Иоанновича династия московских Рюриковичей пресеклась.

Иван IV Васильевич скончался в 1584 году, и ему наследовал его сын от первой и любимой жены Анастасии (Настасьи) Романовны – Фёдор Иванович (Иоаннович). В характеристике Фёдора часто присутствует слово «слабоумный», однако вряд ли второй русский царь был так уж непроходимо глуп и откровенно дегенеративен. Джильс Флетчер – посол Англии при Фёдоре с 1588 по 1589 год, утверждал, что Фёдор по своей физической конституции не мог иметь детей. Но Флетчер ошибался – в 1592 году у царя родилась дочь Феодосия, скончавшаяся, правда, в двухлетнем возрасте. Сам Фёдор скончался в 41 год, но в то время до старости доживали далеко не все.

Вне сомнений, впрочем, то, что сын Грозного сильным характером и особыми способностями действительно не отличался – в противном случае он действовал бы как царь иначе. Тем не менее Фёдор царствовал четырнадцать лет – с 1584 по 1598 год, и это было не самое плохое время на Руси.

Наиболее крупной государственной фигурой при Фёдоре стал деятель поздней Ивановой России Борис Годунов – с 1578 года боярин, с 1584 года – конюший. Шурин Фёдора (царь был женат на сестре Годунова Ирине), Годунов был фактическим правителем России. В 1594 году он был и официально назначен правителем государства при царе Фёдоре I Ивановиче. Внешние и внутренние достижения царствования Фёдора Ивановича – а они несомненны, это во многом заслуга Годунова. Так, именно он добивался и в 1589 году добился от константинопольского патриарха, третируемого турками, согласия на учреждение русского патриаршества. Это сразу подняло авторитет «губернатора» – как его именовали иностранцы – Годунова у духовенства.

Что же до Фёдора, то он впервые официально принял титул не только «царя», но и «самодержца всея Руси».

Академик М. М. Богословский – исследователь Петровской эпохи, сообщает, что крупный русский дипломат Петра думный дьяк Емельян Украинцев в своих спорах о наименовании и титулах Петра на переговорах в Константинополе «прибегал к аргументам, которые выдвигались московской дипломатией времён Ивана Грозного». Богословский замечал, что к тому времени на такие мелочи не стоило обращать внимания и что новые петровские дипломаты, как и сам Пётр, так и поступали. Но в то время, когда Иван IV Васильевич только-только сошёл в гроб, усиление титула московского царя до «самодержца» было, конечно, же, шагом «знаковым». Тем более приходилось быть внимательным к таким «мелочам» самому Грозному и его дипломатам. В 1556 году послы Сигизмунда II Августа в очередной раз отказались признать царский титул Грозного и писать его «царём». В ответ польским послам продемонстрировали грамоты императора Максимилиана I, испанского короля Филиппа II, королей Дании и Швеции с соответствующим титулованием.

Итак, на русском троне воцарился новый царь – царь Фёдор Иоаннович. Одним из антиисторических клише является утверждение, что Иван Грозный оставил страну в запустении и разорении, что и привело Русь к Смутному времени. А. А. Зимин, например, писал:

«В первые же годы деятельности правительство царя Фёдора столкнулось с большими трудностями как во внутренней, так и во внешней политике. Иван Грозный оставил после себя вконец разорённую страну с запутанными международными отношениями. Только в последние годы его жизни молодые администраторы начали осуществлять мероприятия, чтобы вывести страну из тупика».

Для А. А. Зимина Иван был абсолютным тираном, и эти, невесть откуда – по Зимину – появившиеся при живом царе Иване «молодые администраторы» выглядели бы странно и загадочно, если не понимать, что новые государственные кадры как раз и были одним из результатов государственной и кадровой политики царя. Иначе ведь и быть не могло. Откуда могли появиться эти деятельные новые администраторы как не по воле самого монарха? Тот же Годунов был, говоря языком современным, «выдвиженцем» Ивана.

Хозяйственное положение России при позднем Иване было действительно непростым, но говорить о разорении было бы чересчур сильным. Так, Собор 1580 года хотя и лишил церковь и монастыри права приобретать каким-либо путём (в том числе за счёт дарений) частнособственнические земли, но постановил не выкупать из монастырей вотчин, перешедших туда до 15 января 1580 года. Иными словами, церковь оставалась крупнейшим феодалом, причём обогатившимся как раз в годы Ливонской войны.

По данным С. Б. Веселовского, с 1552 по 1582 год церковь получила по вкладам 621 вотчинное владение. 99 % всех вкладов пришлось на монастыри, и только 1 % – на иерархов из белого духовенства. А это означало, что экономическая ситуация в немалой мере определялась монастырями, а они процветали за счёт хозяйственной эксплуатации земель и крестьян. Результатом же деятельности крестьян были продукты – включая и товарную их часть, сельскохозяйственное сырьё и т.д.

20 июня 1584 года уже царь Фёдор созвал новый церковный Собор. Собор подтвердил решения Собора 1580 года, а также отменил монастырские тарханы (налоговые льготы) и запретил монастырям держать избегавших государева тягла закладчиков. Как сообщают источники, решение об отмене тарханов мотивировалось тем, что крестьяне, «вышед из-за служилых людей (в монастырское владение. – С.К.), живут за тарханы во льготе, и оттого великая тощета воинским людям прииде». Сразу же после принятия приговора от 20 июня 1584 года особые «государевы посланники» начали взимать с монастырей налоги даже за прошлые годы.

Значит, было что взимать.

Немалое запустение центральных районов компенсировалось развитием – за счёт беглых крестьян – южных районов России. Новопоселенцы не сразу начинали нести государственные тягости, но не нести их долгое время не могли уже потому, что безопасность рубежных земель без государственной военной и политической поддержки обеспечить было нельзя. Но и центральные районы восстанавливали нормальную жизнь. Внешняя торговля была тоже достаточно налажена и шла через развивающиеся Новые Холмогоры – Архангельский город, основанный Иваном Грозным. Так что потенциал укрепления экономики по завершении Ливонской войны был немал, и недаром Карамзин отмечал отличную наполненность казны уже в 1588 году – «до шести миллионов нынешних серебряных рублей»! И уже на 1586 год приходится основание Воронежа, Самары, Тюмени, Уфы, Тобольска… Могло ли совершаться такое во «вконец разорённой» стране?

Что же до якобы «запутанных международных отношений», то запутывал их не царь Иван, а внешние силы. В то же время предшествующая эпоха Ивана Грозного так расширила пределы России и обеспечила такую базу развития, что внешние проблемы не имели довлеющего характера и катастрофой не грозили.

Внутренние же проблемы касались не столько положения «низов» – после окончания войн оно стало улучшаться, сколько вновь возникшего «раздрая» в «верхах». Дружной государственной работы и особого согласия в постивановском Кремле не получилось. Элитарные «верхи» опять принялись за любимое занятие при отсутствии на троне сильного государя – перетягивание государственного «одеяла» на себя. Бывшая «Земщина» во главе с Мстиславским и Шуйским старалась взять реванш у бывшей «Опричнины» во главе с Борисом Годуновым. При этом государственный интерес был за Годуновым.

Не обошлось и без вульгарного, хотя и крупного казнокрадства. В конце 1584 года окольничий и 1-й казначей Пётр Иванович Головин настолько стал путать казённый карман с собственным, что его противник Борис Годунов добился от Боярской думы решения провести ревизию казны. Обнаружились такие крупные хищения, что и без царя Ивана казначея Головина приговорили к смертной казни «за государеву краденую казну Казённого двора». В последний момент – когда палач на Лобном месте уже сорвал с Головина одежду, казнь была по ходатайству перед Фёдором того же Годунова отменена с заменой ссылкой в «Орзамас». Годунов дальновидно не желал очень уж обострять ситуацию.

Кузен Петра Головина – окольничий и воевода Владимир Васильевич Головин, 2-й казначей Казенного двора, тоже был судим по делу Петра, но отделался лишением места, чинов и имущества с отправкой в ссылку воеводой в Чебоксары. Брат же Петра – Михаил Иванович, бежал из своей медынской вотчины на Литву. В феврале 1585 года русские послы говорили Баторию, что Михаил «обокрал с братом своим государеву казну».

Раз казначеи крупно крали уже в 1584 году, значит – было что! Так что разорённая Грозным Русь – не более чем очередной антиивановский миф. Фёдору Ивановичу достались от отца и немалые богатства, и не пустая – до хозяйничания братьев Головиных – казна, и отнюдь не обессилевшее государство, что станет ясно из дальнейшего рассказа. Так, во времена Фёдора Иоанновича германский император Рудольф II несколько раз направлял в Москву посольства, желая получить от «московита» денежное воспомоществование – якобы на борьбу с Османской империей. Если бы Рудольф знал, что постивановская Россия «вконец разорена», вряд ли он протягивал бы руку к Москве за подаянием.

Денег Рудольф ни разу, правда, не выпросил, однако в 1595 году в Прагу прибыл караван с «вспоможением» в виде множества шкурок соболей, куниц, лисиц, белок, бобров и лосиных кож, занявших в императорском дворце 20 комнат и оцененных купцами в 400 тысяч рублей – по тем временам сумма огромная, воистину царская. Так что разорение и русская Смута в начале XVII века, наступившая через двадцать лет после смерти Ивана Грозного, оказалась не последействием его эпохи, а результатом безответственности и своекорыстия боярства.

В 1598 году – после смерти Фёдора Иоанновича, новым царём на Земском соборе был избран Борис Годунов, и он сразу зарекомендовал себя как сильный государь.

Как монарх не наследственный, а выборный, причём избранный в весьма жёсткой борьбе, а при этом натура энергичная, Годунов не мог не быть деятельным и инициативным управленцем. Он должен был обосновывать своё право быть царём не древностью рода – чего у Бориса не было, а собственными великими деяниями. И при благоприятном – для него и для Руси – развитии ситуации Годунов мог бы стать кем-то вроде системного аналога Петра I, но – на сто лет раньше.

Россия нуждалась в новом могучем и толковом реформаторе всё более остро. Начинался XVII век, и в этом, лишь начинающемся, XVII веке Западная Европа – в лице Англии, Испании, Португалии, Голландии и Франции, широко уходила в океаны, расширяя пределы европейской ойкумены до планетарного уровня. В 1600 году была основана английская Ост-Индская компания, в 1602 году – голландская Ост-Индская компания… Испанцы ещё в XVI веке захватили Филиппинские острова, а в Нидерландах прошла буржуазная революция, и в 1579 году была заключена Утрехтская уния северных провинций Нидерландов. В 1599 году в Англии родился Оливер Кромвель – будущий вождь «железнобоких» пуритан, которые в 1649 году привели на плаху короля Карла I.

Всё более мощно пылало в XVII веке пламя и европейского знания… В 1590 году голландец Захария Янсен изобрёл микроскоп со сложным объективом, а в 1597 году немец Андреас Либавий опубликовал свой труд «Алхимия» – учебник химии. В начале нового века в Италии вовсю работал зрелый Галилео Галилей, в той же Италии Томмазо Кампанелла размышлял над социальными проблемами далёкого будущего…

Россия, запертая в своих континентальных пределах и лишённая широкого морского выхода к внешнему миру, рисковала стать безнадёжной провинциалкой. А это к XVII веку было не просто обидно и стыдно – в жёстком, глобализующемся мире это было попросту опасно.

И даже – смертельно опасно.

Годунов это, вне сомнений, понимал, как понимали и те, кто его поддерживал. Причём умные люди на Руси не страдали комплексом неполноценности – иностранцы смотрели на Русь и русских свысока, но и русские смотрели на иностранцев не без иронии… По рукам ходило шутейное сочинение – «Лечебник, выданный от русских людей, как лечить иноземцов и их земель людей: зело пристойные лекарства от различных вещей». Рецепт от поноса, например, там имелся следующий: «взять девичья молока 3 капли, густого медвежья рыку 16 золотников, толстого орлового летанья 4 аршина, крупного кошечья ворчанья 6 золотников…» и т.д.

Здоровый смех и умение умно и тонко («девичье молоко»!) пошутить – признак нравственного здоровья нации и её способности на великие дела. При этом русские – как никакой другой, пожалуй, народ – оказывались способными и на самоиронию. Ценнейшее цивилизационное качество!

Приученная в школе Ивана Грозного смотреть на Родину как на единственное место, где можно жить и умирать, причём при необходимости – умирать в бою, но при этом умеющая и смеяться, Россия могла совершить во главе с Борисом Годуновым много нужного и полезного для себя. На Востоке и Северо-Востоке манили к себе берега двух океанов, и продвижение к ним уже не осложнялось непреодолимыми препятствиями. На Юго-Востоке возникали новые перспективы – вплоть до Кавказа… Русский Юг ограждался от татарской угрозы поясом новых укреплённых городов. На Западе и Севере предстояла, правда, тяжёлая борьба с Польшей, Литвой и Швецией, но и эта давняя борьба имела все шансы на успех.

Зато на Юго-Западе дела могли пойти проще – украинская и белорусская ветви русского народа, отторгнутые от Руси, то и дело восставали против поляков, в конце ушедшего XVI века на украинских и белорусских землях прогремело восстание Наливайко и Лободы… Конечно, эти восстания имели антифеодальный характер, и царю Борису – крупнейшему феодалу, а тем более боярам, было сложно увидеть в угнетённой поляками украинско-белорусской народной массе стратегических союзников. Однако конфликт на Юго-Западе и Северо-Западе имел, кроме социальной, ещё и религиозную окраску – друг другу противостояли неимущее православное «поспольство» и имущая католическая шляхта. И это сближало интересы рядовых киевлян, львовян, подолян, волынян с интересами Москвы. Причём союз с восстающими исконными русскими землями, нейтрализуя Речь Посполитую, помог бы решить и балтийскую проблему.

Вышло, однако, иначе – ряд не от Годунова зависящих факторов (например, жестокий недород в течение нескольких лет подряд) подорвал авторитет и позиции царя Бориса. С его кончиной в 1605 году с 1606 года началась Русская Смута, длившаяся до 1613 года.

Царствование бездарного Василия Шуйского с 1606 по 1610 год… Начавшееся с 1609 года польское и шведское вторжение в Россию… Правление «семибоярщины» во главе с князем Мстиславским с 1610 по 1613 год… Вступление в Москву польских войск в сентябре 1610 года… Это – лишь наиболее крупные горькие приметы той Смуты…

Но уже в сентябре 1611 года в Нижнем Новгороде начинается формирование будущего победоносного ополчения во главе с Кузьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским. 26 октября 1612 года оно вступило в Москву, где была принята капитуляция польского гарнизона в Кремле.

Смогла ли бы Россия выйти из кровавой Смуты с честью, если бы не была закалена в патриотической и государственной школе Ивана Грозного?

Не думаю…

В январе 1613 года в Москве был созван Земский собор, на котором 21 февраля 1613 года на царство был избран Михаил – первый Романов, дед Петра Великого. Царствование Михаила Фёдоровича продолжалось до 1645 года, и одним из крупных событий уже в начале этого царствования стал Столбовский «вечный» мир, подписанный 27 февраля 1617 года в деревне Столбово близ Тихвина и завершивший русско-шведскую войну, начатую в 1611 году. Швеция признавала династию Романовых, возвращала России Новгород, Старую Руссу, Порхов, Ладогу, Гдов с уездами и Сумерскую волость.

В то же время за Швецией оставались Ивангород, Ям, Копорье, Орешек, Кексгольм, Ижора… И России предстояло решать в будущем немало острых проблем в том же противостоянии со шведами.

Зато наметились обнадёживающие перспективы в «польской» части российских проблем. С 1654 по 1667 год – в царствование уже Алексея Михайловича, отца Петра, продолжалась успешная для нас русско-польская война. В ходе её на проходившей 8–9 января 1654 года Переяславской раде было провозглашено воссоединение Левобережной Украины с Россией.

Отец Петра Великого воцарился на русском троне в 16 лет и правил почти треть века – до 1676 года. Его называли «Тишайшим», и – не зря. По всем свидетельствам он был действительно вполне мягким и достаточно справедливым человеком – одним, между прочим, из образованнейших в московском обществе. При этом чисто государственная его ипостась была отнюдь не слабой и безвольной… Да и нельзя было царствовать «лёжа на боку» во времена, которые современники назвали «Бунташными». В 1630–1650-х годах на территории Московского государства произошло около тридцати только городских восстаний. Именно на царствование «тишайшего» отца Петра пришлось как восстание Степана Разина, так и его подавление.

Но в целом об эпохе Алексея Михайловича мы можем говорить как о времени достаточно стабильном. Алексей Михайлович вёл вполне размеренный, дворцовый образ жизни, стоял между западниками и консерваторами, не выдвигал новых идей, не поддерживал решительно той или иной группировки.

Подводя же итоги царствования отца Петра, не мешает обратиться к мнению человека со стороны, но человека, хорошо знавшего Россию и не бывшего ей чуждым – Христофора Генриха Манштейна (1711–1757). Его отец служил ещё Петру I, а сын – полковник на русской службе с 1727 по 1744 год, позднее стал генералом прусской службы и опубликовал свои записки о России… И вот что написал Манштейн о русском народе, окидывая непредвзятым взором историческую ретроспективу:

«Некоторые писатели утверждали, что до царствования Петра I все русские вообще и каждый из них в частности были совершенно глупы и тупы, но это в полной мере ложно, и противное тому весьма легко доказать.

Тем, которые составили себе подобное понятие, стоит только прочесть русскую историю семнадцатого столетия за то время, когда… происки поляков разделили нацию на несколько партий и поставили царство на край гибели. Шведы владели Новгородом, а поляки столицею – Москвою; несмотря на эти бедствия, русские своими разумными действиями сумели избавиться от владычества двух столь могучих в то время врагов, каковы были Швеция и Польша. Менее чем в пятьдесят лет они завоевали снова все земли, отнятые у них во время этих смут, а между тем при этом у них не было ни одного министра, ни одного генерала из иностранцев. Размышляя об этих событиях, не трудно сознаться, что столь важные предприятия не могут быть задуманы и выполнены глупцами».

И разве это было не так, разве Манштейн был не прав?

Но разве не было в успехах, описанных Манштейном, огромного вклада царя Ивана Грозного, создававшего базу будущих успехов России?

Начав через двадцать лет после изгнания поляков из Кремля первую войну с Польшей, через пятьдесят лет Россия не только отвоевала обратно утраченные русские земли, но и полностью вывела Польшу из числа серьёзных угроз. Конечно, здесь России помогла и сама Польша, а точнее «государственный» строй Польши, несущий в себе самом ослабление государства и гибель государственности, но основные усилия по возврату Смоленска и Украины были совершены вооружённой русской рукой.

Через полвека после занятия шведами Новгорода были отвоёваны и многие исконные русские земли на Севере. При этом, хотя шведы были уверены в незыблемости отсечения русских от Балтики, сами русские так не считали.

И всё, о чём писал Манштейн в XVIII веке, русские совершили в XVII веке сами. Иностранцы на русской службе не определяли ни общей военной политики, ни общих планов ведения военных кампаний. Совершено всё это было в царствование Алексея Михайловича усилиями деятельной руководящей группы из окружения царя. Но сама по себе эта группа из десятка-двух человек ничего сделать не смогла бы, если бы не давала нисходящие импульсы уже более массовой деятельной группе русских военачальников, русских администраторов, русских купцов и промышленников, посадских людей… А этот средний слой направлял усилия тысяч и десятков тысяч простых деятельных русских людей. В той же новой русской Восточной Сибири, дожидаясь царёвых указов, русские люди много не наработали бы…

В этом тоже сказалось положительное дальнее последействие эпохи Ивана Грозного. Не в последнюю очередь благодаря его государственной линии русский народ поздней допетровской Руси оказался в своей лучшей части талантлив, деятелен и вполне готов к цивилизационному рывку – если бы его на это подвигли «верхи» и деятельный царь.

Что и выпало на долю Петра.

Академик Роберт Юрьевич Виппер (1859–1954) в своей работе 1922 года об Иване Грозном цитировал хронику Рюссова, ярого противника вторжения русских в Ливонию. Виппер напоминал, что «лучшую похвалу услышишь от врага», и оценка Рюссова стоит того, чтобы её знать:

«…русские – работящий народ: русский в случае надобности неутомим во всякой опасной и тяжёлой работе, днём и ночью… русский с юности привык поститься и обходиться скудной пищей (здесь не мешает заметить – поститься в случае надобности. – С.К.), …а немец не может… Русские в чужих землях не могут, да и не хотят оставаться. Поэтому они держатся в крепости до последнего человека, скорее согласятся погибнуть до единого, чем идти под конвоем в чужую землю. Немцу же решительно всё равно, где бы ни жить, была бы только возможность вдоволь наедаться и напиваться…»

Так написал немец о русских людях времён Ивана Грозного… Но сами эти люди были наследниками Владимира Мономаха, укреплявшего Русь; Евпатия Коловрата, одним из первых павшего в борьбе с Батыем; Александра Невского, спасавшего Отечество в тяжкую годину; Дмитрия Ивановича и Владимира Андреевича Донских, Пересвета и Осляби – героев поля Куликова… А герои эпохи Ивана Грозного были предшественниками и предками героев эпохи Петра Великого, героев Азова, Нарвы, Лесной, Полтавы…

И это – не пропаганда, не публицистика.

Это – исторический факт!

Что же до Петра, то и он был прямым преемником и продолжателем государственного дела Ивана Грозного – русского дела. Уже в пору зрелости, в порыве хотя и горькой, но в то же время – и гордой, откровенности Пётр в беседе с двумя крупными своими сподвижниками Брюсом и Остерманом высказал явно наболевшее… И эти слова Петра привёл в одной из своих новелл (121-й) другой его соратник – Андрей Константинович Нартов, в токарной которого и случилась беседа. Нартов в своих «Достопамятных повествованиях и речах Петра Великого» пишет, что Пётр тогда с жаром воскликнул:

«Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Англинская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять. Усматривающий вред и придумывающий добро говорить может прямо мне без боязни. Свидетели тому – вы. Полезное слушать рад я и от последнего подданного, руки, ноги и язык не скованы. Доступ ко мне свободен – лишь бы не отягчали меня только бездельством и не отнимали бы времени напрасно, которого всякий час мне дорог. Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны, узда им – закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру. Не сугублю рабства чрез то, когда желаю добра, ошурство (озорство. – С.К.) упрямых исправляю, дубовые сердца хочу видеть мягкими… Когда переодеваю подданных в иное платье, завожу в войсках и в гражданстве порядок и приучаю к людскости, – не жестокосердствую! Не тиранствую, когда правосудие обвиняет злодея на смерть…»

Эти же мысли встречаются и в свидетельствах иностранных дипломатов – похоже, Пётр раз за разом оттачивал свою самооценку до точности формулы. Так, слова, приводимые в новелле Нартова, встречаются и в несколько иной редакции:

«…Говорят, что я повелеваю рабами. Это неправда: не знают всех обстоятельств… Недоброхоты мои и отечеству, конечно, мной недовольны. Невежество и упрямство всегда ополчались на меня с той поры, как задумал я ввести полезные перемены и исправить грубые нравы. Вот кто настоящие тираны, а не я. Я не усугубляю рабства, обуздывая озорство упрямых, смягчая дубовые сердца… Не жестокосердствую, переодевая подданных в новое платье, заводя порядок в войске и в гражданстве и приучая к людскости… Пускай злость клевещет: совесть моя чиста. Бог мне судья! Неправые толки в свете разносит ветер…»

В словах Петра усматривается перекличка с мыслями Ивана Грозного, высказанными в письмах последнего к Курбскому, которые Пётр наверняка читал. Собственно, Пётр и прямо проводил аналогию между собой и царём Иваном, и тому есть достоверные свидетельства. Камер-юнкер Фридрих Вильгельм фон Берхгольц приехал в Россию в 1721 году в свите Карла Фридриха, герцога Голштинского. Герцог – будущий отец Петра III, сватался к дочери Петра Анне. Прожив в России с герцогом четыре года, Берхгольц пунктуально вёл дневник, где есть и следующая показательная запись.

Желая угодить будущему тестю, герцог во время торжеств в Москве по поводу Ништадтского мира с Швецией украсил свою резиденцию в Немецкой слободе триумфальной аркой. С правой стороны она была украшена изображением Ивана Васильевича Грозного в старинной короне, «положившего основание, – как писал Берхгольц, – нынешнему величию России, с надписью «Incepit» (начал)», а с левой стороны «в такую же величину и в новой императорской короне изображён был теперешний император, возведший Россию на верх славы с надписью «Perfecit» (усовершенствовал)».

И уже другой придворный герцога, граф Брюммер (будущий воспитатель Петра III), рассказывал обрусевшему немцу Якову Штелину (1709–1785), известному деятелю русской культуры XVIII века, автору «Подлинных анекдотов о Петре Великом», о реакции Петра на выдумку будущего зятя. Пётр, «ездя в тот вечер по городу и осматривая разные изображения на иллюминациях», приехал и к герцогу и стал рассматривать «весьма пристально помянутое изображение». Герцог выскочил на улицу, благодаря императора за визит, и стал извиняться, что «за краткостью времени и по недостатку живописцев не смог сделать иллюминации лучше и достойнее его величества». Однако Пётр поцеловал герцога и заявил, указав на царя Ивана:

«Эта выдумка и это изображение самые лучшие из всех… Ваша светлость представили тут мои собственные мысли. Этот государь – мой предшественник и пример. Я всегда принимал его за образец в благоразумии и в храбрости, но не мог ещё с ним сравняться. Только глупцы, которые не знают обстоятельств его времени, свойства его народа и великих его заслуг, называют его тираном».

Так сказал император Пётр Великий о царе Иване Грозном в момент величайшего триумфа новой петровской России.

Сказал внятно, просто и точно!

Краткая хронология эпохи

1462–1505. Великое княжение Ивана III Васильевича.

Постоянное расширение пределов Русского государства за счёт присоединения ряда удельных княжеств, уральских и северо-восточных земель (Пермская земля, Югорская земля, Вятка и др.)

1471. Битва на Шелони. Разгром Новгорода, пытавшегося уйти под руку Литвы.

1477. Присоединение Новгорода к Москве.

1480. Поход хана Ахмата на Москву. «Стояние» на реке Угре. Ордынские войска не решились на конфликт с русскими войсками. ФАКТИЧЕСКАЯ ЛИКВИДАЦИЯ ОРДЫНСКОГО ИГА.

1492. Основание Иван-города на реке Нарва напротив шведской крепости.

1493–1494. Прекращение ганзейской торговли в Новгороде.

1496–1497. Война со Швецией.

1496–1497. Первое русское посольство в Стамбул к султану Баязету II.

1497. Издание Судебника Ивана III.

1503. Полемика между «нестяжателем» Нилом Сорским и «иосифлянином» Иосифом Волоцким.

1503. Перемирие на 10 лет между Иваном III и великим князем Литовским Александром Казимировичем. За Московским государством закрепляются Чернигов, Брянск, Путивль, Гомель и часть Смоленской земли.

1505–1533. Великое княжение Василия III.

1505–1516. Итальянский зодчий Алевиз Фрязин (Новый) строит Архангельский собор и укрепления Московского Кремля.

1507. Первый набег крымских татар на Москву.

1510. Присоединение Пскова к Москве.

1514. Взятие Смоленска войсками Василия III. Присоединение Смоленска к Московскому государству.

1514, 8 сентября. Разгром русских войск под Оршей.

1516. Договор Василия III с Данией о военном союзе против Швеции и Польши.

1519. Военный союз Василия III с крымским ханом Мухаммед-Гиреем против Польши, Литвы и Казанского ханства.

1521, июнь – август. Нашествие Мухаммед-Гирея и казанского хана Сагиб-Гирея на Москву.

1521. Присоединение Рязанского княжества к Московскому государству.

1529. Первый литовский статут.

1533–1584. Великое княжение (с 1547 года – царствование) Ивана IV Васильевича Грозного.

1547. Венчание Ивана IV Васильевича на царство.

1547–1558. Среди первых крупных деяний царя:

– три похода на Казань и присоединение Казанского ханства к России;

– созыв Земского собора;

– административные реформы с учреждением новых приказов;

– издание нового Судебника Ивана IV;

– военная реформа и учреждение стрелецкого войска;

– основание Макарьевской ярмарки на Волге;

– Стоглавый собор русской церкви;

– присоединение Чувашии и Башкирии;

– установление политических и торговых связей с Англией и набор специалистов для Руси там;

– московское строительство, в частности – строительство Покровского собора (храма Василия Блаженного);

– признание сибирским ханом вассальной зависимости от Москвы;

– поход на Астрахань и присоединение Астраханского ханства.

1558–1583. Ливонская война Ивана Грозного – вначале с Ливонским орденом (в 1561 году– распад Ливонского ордена) и Польшей, с 1577 года – со Швецией. Русские войска доходят до Риги.

1565–1572. Опричнина.

1569. Люблинская уния, образование Речи Посполитой, враждебной Москве.

1570. Каперская флотилия Ивана Грозного под рукой Карстена Роде на датском острове Борнхольм. Арест Роде датчанами.

1581. Походы Стефана Батория на Россию во главе антирусской европейской коалиции, осада Пскова.

1582. Ям-Запольский мир с Речью Посполитой.

1583. Плюсское перемирие со Швецией.

1584. Основание Архангельска.

1584. Смерть Ивана Грозного.

1584–1598. Царствование Фёдора Иоанновича.

В 1590 году возобновление Годуновым войны с Швецией за возвращение Нарвы и других русских земель на Балтике, захваченных шведами в Ливонскую войну.

1595. Тявзинский вечный мир со Швецией (не ратифицирован Россией). Заключён в Тявзино северо-западнее Новгорода. Возврат России Яма, Корелы (Приозёрска), Ивангорода, Копорья, крепости Ниеншанц в устье Невы, Орешка. Эстония с Нарвой оставались за Швецией, Кольский полуостров и Карелия – за Россией.

1598—1605. Царствование Бориса Годунова.

1606–1613. Русская Смута.

1606–1610. Царствование Василия Шуйского.

1609–1618. Польско-шведское вторжение в Россию.

1610–1613. Правление «семибоярщины» во главе с князем Мстиславским.

1610, сентябрь. Вступление в Москву польских войск.

1611, январь-март. Формирование первого ополчения против польских войск.

1611. Восстание в Москве против поляков.

1611, июль. Распад первого ополчения.

1611, сентябрь-октябрь. Формирование в Нижнем Новгороде второго ополчения во главе с Кузьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским.

1612, 26 октября. Вступление войск второго ополчения в Москву. Капитуляция польского гарнизона в Кремле.

1613, январь. Созыв Земского собора в Москве.

1613. Основание династии Романовых. 21 февраля 1613 года на царство был избран Михаил – первый Романов, дед Петра Великого.

1613–1645. Царствование Михаила Фёдоровича.

1617. Столбовский «вечный» мир, подписан 27 февраля 1617 года в деревне Столбово близ Тихвина. Завершил русско-шведскую войну, фактически начатую в 1611 году. Швеция признавала династию Романовых, возвращала России Новгород, Старую Руссу, Порхов. Ладогу, Гдов с уездами и Сумерскую волость. Территории, возвращённые России по Тявзинскому договору, оставались за Швецией (Ивангород, Ям, Копорье, Орешек, Кексгольм, Ижора).

1645–1676. Царствование Алексея Михайловича, отца Петра.

1654–1667. Русско-польская война.

1654, 8–9 января. Переяславская рада. Воссоединение Украины с Россией.

1656–1661. Русско-шведская война. В ходе войны главные силы русской армии двигались к Риге по Западной Двине (Даугаве) на 1400 стругах и барках. Тогда были взяты с боем Динабург (ныне – Даугавпилс) и Кокенхаузен (ныне – Кокнесе), расположенные в нижнем течении Западной Двины. Они были переименованы в Борисоглебов и Царевичев-Дмитриев.

По инициативе выдающегося государственного деятеля воеводы Ордина-Нащокина в Царевичеве-Дмитриеве – примерно в ста с лишним километрах от Риги – началось строительство кораблей для Балтики.

1661. Кардисский договор. Заключён в местечке Кардис (ныне городок Кярде в Эстонии). Завершил «вечным миром» русско-шведскую войну 1656–58 годов. Восстанавливал границу по Столбовскому договору, то есть Россия была вновь полностью отрезана от Балтийского моря. Царевичев-Дмитриев возвращён Швеции. Корабли сожжены.

1670–1671. Крестьянско-казацкое восстание под предводительством Степана Разина (казнён 16.5.1671 г.).

1672. Родился Пётр.

Content

Сергей Кремлёв
Иван Грозный: царь, отвергнутый царизмом

Царь, отвергнутый царизмом. Предисловие

Глава 1 О русской истории до царя Ивана

Глава 2 Нелёгкое детство на крови…

Глава 3 Коронация при отсветах пожара и первые реформы

Глава 4 Волга становится русской рекой до Каспия…

Глава 5 Новгородский «гвоздь» в московском «сапоге»

Глава 6 «Большой чертёж» Русского государства

Глава 7 «Опричная» империя Строгановых – уральский форпост царя Ивана

Глава 8 Ренегат «невозвращенец» Курбский versus патриота Грозного

Глава 9 Не злодействующий тиран, а титан мысли и духа…

Глава 10 Война на четыре фронта: Крымский, Польский, Шведский, Ливонский…

Глава 11 Ливонская война – анфас и в профиль

Глава 12 Люблинская уния – заговор против России и Украины

Глава 13 Карстен Роде – балтийский капер «московитского» царя и принц Магнус – ливонский «буфер» Москвы

Глава 14 Новые проблемы: ДевлетГирей в Крыму, Стефан Баторий в Варшаве

Глава 15 Европейские каверзы и «балтийская торговля»

Глава 16 Иезуит Баторий – предтеча Наполеона и Гитлера

Глава 17 «Ливонский» финал: Европа versus России

Глава 18 Русское «окно в Европу», забитое Европой

Глава 19 Средневековые Геббельсы versus царя Ивана и России

Глава 20 Алексей Толстой и Валентин Костылев versus либерала Дмитрия Лихачёва

Глава 21 Иван Грозный – плоть от плоти России

Глава 22 «Дело Шлитте» – «момент истины» для Европы

Послесловие Наследие Ивана: через испытания русской Смуты к триумфам Петра Великого

Краткая хронология эпохи