Дженни Блэкхерст

Приемный ребенок

© Жукова М.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается моим маме и папе. Я не могла бы просить больше, чем вы мне дали.

Пролог

– Имоджен? Это вы? – Голос на другом конце телефона полон отчаяния, кажется, что звонящая мне женщина задыхается. Я мгновенно узнаю ее.

– Сара, успокойтесь, – говорю я ей. – Что случилось?

– Элли. – Я слышу, как дрожит голос Сары Джефферсон. – Она в обед ушла из школы. Я не знаю, где она.

Я вздыхаю. «Повторяй, – приказываю себе. – Не мой цирк, не мои обезьяны».

– Я больше не работаю по делу Элли, Сара. Меня от него отстранили. Ее прогулы больше меня не касаются. У меня другой круг обязанностей.

– Вы не понимаете, – теперь голос Сары звучит напряженно. – Меня беспокоит не Элли, а Лили.

Моя рука автоматически опускается на живот до того, как я вспоминаю, что ребенка там больше нет.

– Что с Лили, Сара?

Звук, который издает Сара, – нечто среднее между рыданием и воем.

– Она пропала. Элли забрала малышку.

Глава 1

Элли

Элли лежит на кровати, которая совсем не ее кровать, в комнате, которая не принадлежит никому, и слушает, как чья-то семья смотрит телевизор внизу. Большим пальцем она вдавливает острый кремень сигаретной зажигалки, которую держит в руке. Появляется оранжевое пламя. Оно исчезает, когда она прекращает давить на кремень.

Щелк, пламя.

Щелк, пламя.

Щелк, пламя.

Она проводит кончиками пальцев сквозь пламя и удивляется, что оно не обжигает. Элли пробует сделать это еще раз, оставляя пальцы в пламени немного дольше. На этот раз оно кажется горячим, но ей все равно не больно. Она опускает палец в голубую часть пламени и держит его там, пока его не пронзает боль, но все равно ощущения нельзя назвать плохими. Элли чувствует себя великолепно. Так чувствовали себя члены ее семьи? Эту боль, это освобождение? Она снова щелкает зажигалкой, на этот раз держит пламя под основанием ладони, там, где она переходит в запястье. Элли не убирает пламя и ждет боль. Когда боль приходит, она оказывается сильной, и Элли шокированно снимает палец с кремня. Сердце бьется учащенно, но она все равно повторяет… щелк, пламя.

Как раз когда до ее ноздрей доходит запах паленой кожи, открывается дверь в комнату. В дверном проеме стоит Мэри, дочь ее временных опекунов и в некотором роде ее сестра. Когда Мэри видит, чем занимается Элли, у нее округляются глаза и отвисает челюсть, как у кошки из мультфильма.

– Элли! Что это за игра? – Мэри грубо хватает ее за руку и отдергивает от пламени. – Ты спятила? Тебе же будет больно!

Внезапно ее обожженную руку пронзает острейшая боль. Элли опускает на нее глаза и видит, как на коже появляются наполненные гноем волдыри.

– Я… я не знаю, что я делала. Я просто играла. Мне даже не было больно. – Элли с интересом смотрит на свою руку. – Но сейчас больно.

Мэри нежно опускает ладонь на руку Элли.

– Пошли, я тебе помогу. Намажу ожоги кремом, забинтую, а маме мы скажем, что ты порезалась, когда помогала мне готовить обед.

Элли смотрит на волдыри на коже, рисует в своем воображении картины: они распространяются вверх по руке, покрывают ее плечи и шею.

Мэри качает головой, словно не может поверить в то, что видит.

– Я сама буду осматривать твою руку каждый день и менять повязки, а если мне покажется, что стало хуже, то мы придумаем что-нибудь новенькое. – Она по-доброму смотрит на Элли. – Зачем ты так издеваешься над собой, Элли? Неужели ты думаешь, что твоя мама обрадовалась бы, увидев, как ты себя калечишь?

– Но моя мама не может ничего увидеть, не правда ли? Моя мама умерла.

У Элли возникает ощущение, будто внутри нее все заполнено пульсирующей зеленой слизью. Это подобно апельсину, когда он гниет изнутри: оранжевая кожура остается нетронутой, а мякоть становится ядовитой. Она не такая, как Мэри, она не такая, как все здесь. Некоторые это видят – а она сама видит это в глазах людей, когда они, заметив ее на улице, переходят на другую сторону и крепче сжимают руки своих детей, на самом деле не зная почему. Хотя Элли знает почему. Они видят, что у нее внутри.

– Но она наблюдает за тобой. Ты же знаешь это, правда? – не успокаивается Мэри. – Твоя мама на небесах и видит все, что ты тут делаешь. И она хочет, чтобы ты была счастлива, она хочет, чтобы с тобой все было в порядке, чтобы ты выросла и обзавелась своей собственной семьей. Она хотела бы этого, если б была здесь, и она все равно хочет этого сейчас. Тебе нужно постараться встроиться, Элли. Я знаю, что это трудно, я знаю, что мы не твоя семья, но ты на самом деле должна попробовать.

– А что, если я не хочу пробовать? Что, если я не хочу быть частью вашей семьи?

– Я знаю, как тебе тяжело. Я видела много детей в этом доме, как они появлялись у нас, потом уезжали, много обозленных детей, которые никогда не знали любви. Но ты другая. Ты знаешь, что такое быть любимой, и ты знаешь, что такое жить в доме, полном сочувствия и тепла. Сейчас, вероятно, у тебя нет таких ощущений, но когда-нибудь у тебя все это снова будет. Ты должна помнить, что твоей вины нет ни в чем случившемся. Ты не должна себя винить, Элли, независимо от того, кто и что тебе говорит.

Элли кивает, но в глубине души она знает, что Мэри не права. Может, Мэри и старше, и думает, что знает все, но она не знает – она совсем не знает Элли. Никто не знает.

Глава 2

Имоджен

Мы едем под кронами деревьев, по дороге, ведущей в город Гонт. В тех местах, где солнце пробивается сквозь листву, на дорожном покрытии появляются яркие пятна, я прищуриваюсь из-за попадающего мне в глаза яркого солнечного света. По ощущениям мы едем по красивому туннелю к последнему месту назначения, до которого нам вообще суждено добраться. Там дорога закончится.

Томас Вулф говорил, что вернуться домой нельзя, может, мне стоило об этом вспомнить перед тем, как кликнуть по «Отправить» – и не посылать письмо с моим резюме. Но я запустила цепь событий, которая теперь ведет меня назад в мой родной город, где я не была пятнадцать лет. Может, не стоило этого делать.

Перед нами появляется Гонт – такой же мрачный и неприветливый, опустевший и зачахший, как предполагает название [1]. При виде этого места думаешь о зале с криво висящими зеркалами, где независимо от того, с какой точки ты смотришься в них, всегда кажется, что что-то не так. Окрашенные в серый цвет дома опустели и теперь разрушаются. Население сокращается.

Со стороны могло показаться, что Гонт утратил свое было великолепие: иногда встречался богатый особняк или впечатляющая скульптура, которые намекали, что некогда на этот город имелись большие планы – но планы уже давно забыты. Даже ребенком я в равной степени была очарована родным городом и испытывала к нему отвращение. То же самое магическое притяжение привлекло сюда строителей и застройщиков, и то же самое ощущение беспокойства, необъяснимого страха и ожидания чего-то нехорошего, которое витало в воздухе, погнало их отсюда прочь. При этом они говорили про землю, которую нельзя использовать, необоснованные градостроительные нормы и правила, выполнить которые невозможно. Кто же захочет признавать, что отказался от возможности развития территорий только из-за предчувствия, при этом потеряв в процессе десятки тысяч фунтов?

Я почти забыла про это чувство. Я так долго жила в безопасности в крупном городе, в дымке обычных забот, что фактически забыла свою жизнь здесь. Едва ли я могу вспомнить что-то из моей прошлой жизни, даже если плотно закрываю глаза, и от попытки вспомнить у меня начинается головная боль.

Несмотря на ослепительный солнечный свет, меня пронизывает холод. Холод висит в воздухе. «Бодрящий воздух для начала новой жизни», – как сегодня утром выразился Дэн. Хороший знак, знак, что мы поступаем правильно.

– Я не верю в знаки и приметы, – улыбнулась я.

Но, вероятно, лицо меня предало, потому что муж нежно опустил ладонь мне на локоть и сказал:

– Все будет отлично. Это как отпуск в деревне. У нас обоих будет свободное время и место, где легко дышится.

Он не произнес того, о чем думал на самом деле – об увеличении нашей семьи, и я была благодарна ему за это.

– Отпуск? Я не думала, что у писателей бывают отпуска. И его точно не будет у меня. Через четыре дня я выхожу на новую работу.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Отдых от всего этого. – Дэн показал на окно, на улицу, полную людей, которые быстро шли, не обращая внимания друг на друга и не отрывая глаз от своих телефонов. Мужчина в разноцветном плаще раздавал пустые конверты, в которых, как я знала по опыту, находились «волны позитива». Водители зло сигналили, если машина впереди ехала ниже тридцати пяти миль в час. – Отдых от людей. От давления. От ежедневной рутинной работы. Это как раз то, что нам нужно после всего того дерьма, в котором тебе пришлось вываляться.

Дерьма, в котором мне пришлось вываляться. Можно подумать, от случившегося в Лондоне можно просто отмахнуться, считая, будто мне не повезло.

В поле зрения возникают первые дома, перестроенные амбары и новые здания, которые появились, когда строительная отрасль снова встала на ноги. Когда я в последний раз была в этой части страны, здесь простирались поля. Кажется, кто-то хотел дать Гонту еще один шанс. Дэн толкает меня в бок и показывает на новые дома.

– Видишь их? После того как мы продадим дом твоей мамы, можем купить что-то подобное. Или построить свой дом.

Я улыбаюсь.

– Что ты знаешь про строительство домов? Кроме того, что строится в твоих воображаемых мирах. Это не так просто, как придумывать их для романа.

– Сказала та, которая никогда не пыталась описать замок в пустыне с точки зрения великана-людоеда. – Дэн притворяется обиженным, затем снова улыбается. – Хорошо, может, мы пока остановимся на покупке. Что-то с открытой планировкой. Большое.

– С бассейном и нашими инициалами, выбитыми в мраморном полу при входе в дом, – смеюсь я. – Думаю, ты не представляешь, сколько может стоить старый дом бабушки Тэнди. В любом случае недорого, потому что моя мать так его и не продала.

При слове «мать» у меня все сжимается внутри. «Ее больше нет, Имоджен».

Никакого стелящегося серого тумана при приближении к городу нет, нет и никакой старой ведьмы, которая вытянула вперед скрученный артритом палец и предупредила бы нас, что дальше ехать не следует. Никакой черный ворон не сидит на щите со словами «Добро пожаловать в Гонт» и не бормочет «Никогда больше». Тем не менее я чувствую, как ледяные пальцы страха сжимают мои легкие, и на мгновение становится трудно дышать. Щит старый, местами подгнивший, а буквы так выцвели, что при виде этого ты в последнюю очередь думаешь, что тебя здесь рады видеть. Щит темнеет у меня перед глазами, словно по нему растекается черная плесень, когда я на него смотрю. Поворот к дому моей матери находится всего в нескольких метрах слева. В груди все сжимается, дорога впереди плывет, все вокруг становится расфокусированным. Я вытягиваю руку и хватаю за руку Дэна.

– Не надо туда ехать.

Мой голос звучит как едва узнаваемый хрип. Дэн косится на меня, по его лицу пробегает тень обеспокоенности, он снижает скорость, и машина буквально ползет по дороге.

– С тобой все в порядке, Имоджен? Мне съехать на обочину?

Я смотрю на щит, он все так же кажется совсем не приветливым, но черной плесени больше нет. Я чувствую, как щеки снова краснеют, но теперь они горят от смущения. О чем я думала?

Гонт находится за этим щитом, наблюдает, ждет.

– Нет, со мной все в порядке, – вру ему. – Я просто подумала, что нам, возможно, следует заехать на главную улицу, чтобы взять еду навынос перед тем, как ехать к дому. А что, если электричество еще не включено?

Дэн легко кивает, но продолжает хмуриться. В эти дни он постоянно обо мне беспокоится.

– Отличная мысль, – соглашается он, оглядываясь через плечо и включая правый поворотник. – Мне самому следовало бы это предложить. Хотя нам надо заехать в магазин. Не думаю, что кухня в твоем городе будет разнообразной и найдется много мест, где можно купить еду.

– Это не мой… – открываю я рот, но затем пожимаю плечами. По крайней мере, сердце в груди больше не стучит так сильно. – В центре есть кафе, где подают рыбу с картошкой фри… по крайней мере, было раньше.

Дэн проезжает мимо поворота к дому и едет прямо, к главной улице, которая проходит меньше чем в миле от дома матери. Я помню, как мы с Пэмми бродили по длинным узким переулкам, как убеждали старших мальчиков купить нам алкоголь, обещая поделиться с ними. Я помню, как мы пытались устроиться на работу в магазин на выходные, и у нас не было никаких шансов получить эти места, на которые претендовали девушки типа Мишель Хоффман и Терезы Джонсон. Интересно, чем они занимаются сейчас. Я злобно надеюсь, что все еще работают в магазине на углу.

– Мне нравится, что мы получим лучшее из обоих миров, – объявляет Дэн, нарушая воцарившееся молчание. – Красивая тихая сельская местность и достаточно приличная главная улица совсем близко от дома. Я все еще смогу по утрам выскакивать за только что сваренным кофе и свежим хлебом…

– Все еще? – Я смеюсь, представив своего мужа в белом переднике с оборочками, покупающего в пекарне свежий хлеб. – Когда ты это делал? Должна признать: раньше я представляла, что сидящий дома муж будет в большей степени похож на домработницу, чем на подростка-переростка, который смотрит «Нетфликс» и съедает все вкусняшки.

– Не нужно было представлять ничего подобного. Я – не муж, занимающийся домашним хозяйством, я – творец.

– Так, мистер Бестселлер, пока я работаю изо всех сил, стараясь родить всех тех детей, которых ты хочешь, ты, по меньшей мере, мог бы обеспечить свежий хлеб и кофе по утрам.

Дэн широко улыбается, и я сразу жалею, что сказала это таким легким и шутливым тоном. Мне нужно помнить, что каждое подобное замечание служит искрой, от которой в Дэне загорается огонь – он хочет как можно быстрее увеличить нашу семью. Он не знает, как от слова «ребенок» у меня все сжимается внутри. Я поворачиваю голову и смотрю в окно, надеясь, что это послужит сигналом для окончания разговора.

Послеполуденное время в субботу на главной улице Гонта напоминает раннее утро в Лондоне. Я смотрю сквозь лобовое стекло, и мое внимание притягивают две девочки, которые стоят на тротуаре и смотрят друг на друга. У одной из них длинные темные волосы, закрывающие лицо. Она словно примерзла к месту. А вторая девочка, красивая блондинка, одетая так, как одеваются более старшие девочки, наклоняется ближе к первой. Может, они играют в какую-то игру, но что-то кажется мне странным в этой сцене. Я уже собираюсь обратить внимание Дэна на это, но когда мы проезжаем мимо, блондинка делает пару шагов в направлении дороги.

– Осторожно, – предупреждаю я. – Она, похоже…

Мои слова переходят в крик, и я зажмуриваюсь, когда девочка падает на дорогу прямо перед нами. Я слышу скрип тормозов и глухой удар.

Глава 3

Элли

День тянулся так долго, что по ощущениям получился дольше, чем все летние каникулы, вместе взятые. Хотя занятия в школе начались уже шесть недель назад, их только сейчас притащили в магазин, чтобы купить Мэри несколько новых блузок. Похоже, у дочери ее временных опекунов грудь выросла за одну ночь. Несомненно, Элли достанется что-то из ее старых мешковатых, посеревших вещей, которые она будет донашивать.

Сара возмущалась ценами, кажется, несколько часов. У нее с собой один из ее знаменитых списков, спланированный бюджет, и она не хочет отступать ни от одного, ни от другого, хотя несчастная молоденькая продавщица уже бессчетное количество раз повторила ей, что у них единственное складское предприятие [2] в городе и Сара не найдет ничего дешевле, даже если отправится в большой город.

Элли бьет носками туфель по одному из прилавков, Мэри время от времени сочувственно на нее посматривает, и тут заходит она. Наоми Харпер. А казалось, этот день не может стать еще хуже. Мама Наоми приветствует Сару как старую подругу, хотя Элли ни разу не видела, чтобы они в прошлом здоровались друг с другом. Они хором повторяют фразы типа «Как здорово встретить вас здесь» и «Как у вас дела?». Мама Наоми с любовью смотрит на свою дочь и объявляет, что та совершенно точно выросла за последние несколько недель. Элли думает, что мать Наоми не знает одну вещь: независимо от того, какой длины юбки она покупает, ее драгоценная дочурка закатывает их за пояс, как только выходит из дома. Мэри, которая старше их на четыре года и едва ли знает, кто такая Наоми Харпер, вопросительно смотрит на Элли, но та только безразлично пожимает плечами.

– Боже, не думала, что мне придется видеть твою страшную физиономию еще и в выходные. Будто учебных дней мало, – шипит Наоми со злобой, которая могла бы исходить от девочки гораздо старше двенадцати лет.

Элли представляет стрелу, летящую от ее плеча и пронзающую левый глаз Наоми, видит, как из пробитого глазного яблока текут гной и кровь, и молчит.

– Ты вообще когда-нибудь разговариваешь? – Наоми хмурится, не добившись от Элли никакой реакции. Она очень напоминает ребенка, тыкающего палкой в осиное гнездо и раздражающегося все больше и больше, когда оттуда никто не вылетает. – Давай, Вонючка Элли, скажи что-нибудь.

Элли чувствует, как у нее сжимаются кулаки, костяшки пальцев белеют. Она не должна позволять себе злиться, но это так трудно, когда жар поднимается к щекам, а сердце начинает учащенно биться в груди. Элли смотрит на Мэри, но независимо от того, как сильно она сосредоточивается, она не может заставить свою новую сестру развернуться и врезать Наоми кулаком в лицо. Затем Элли силой воли хочет заставить Сару заявить, что это место слишком дешевое для них, она страстно желает, чтобы ухмылка сошла с лица этой мерзкой девчонки и ее отталкивающей мамаши. Но ничего из этого не происходит.

Происходит другое. Наоми Харпер очень быстро, без всякого предупреждения выбрасывает вперед руку и сталкивает на пол весь ряд легких парусиновых туфель на резиновой подошве с ближайшей к Элли полки, и отскакивает назад до того, как кто-то заметил, что это сделала она.

– Элли! – вскрикивает Сара и бросается к образовавшейся куче. Лицо у нее становится темно-красного цвета. – Зачем ты это сделала?

Смысла возражать нет, Сара в любом случае не послушает, а Наоми с матерью переглядываются, словно Наоми говорит ей: «Разве я тебя не предупреждала?» И только Мэри с подозрением переводит взгляд с Элли на ее одноклассницу и обратно.

– Можно я подожду снаружи? – спрашивает Элли. Она знает, что происходит, если ее вывести из себя. Несмотря на то, как сильно она ненавидит Наоми, лучший способ не выпустить ситуацию из-под контроля – это удалить из нее себя.

– Я пойду с тобой, – предлагает Мэри, но Сара качает головой.

– Ты должна примерить эту блузку, Мэри. Элли достаточно большая, чтобы пять минут подождать нас на улице.

Она на самом деле достаточно большая, и если б все на этом закончилось, то и проблем бы больше не было. Если б только Наоми осталась внутри.

Но всего через несколько минут она уже стоит рядом с Элли, снова извергая свою ядовитую желчь.

– Все в школе хотят знать, почему ты такая странная. Ты в курсе?

– Иди прочь, Наоми, – предупреждает Элли.

– Но я знаю, – заявляет Наоми, не обращая внимания на слова Элли. Наоми отступает назад, предположительно потому, что понимает: то, что она собирается сказать, будет уже не тыканьем палкой в осиное гнездо. Она возьмет его обеими руками, раскроет и заглянет внутрь. – Хочешь послушать, что мне известно?

– Нет, – отвечает Элли. Ее сердцу некомфортно в груди, а по рукам бегут мурашки. Она знает, что сейчас что-то случится, и она не в силах это остановить. Она может только наблюдать, словно сторонний свидетель разворачивающейся перед ним сцены. – Заткнись.

– Ты сказала, чтобы я заткнулась? – Наоми недоверчиво смотрит на нее. Она не понимает. Пока не понимает.

– Просто прекрати это. Возвращайся в магазин, – предупреждает Элли и все это время чувствует нарастающую внутри нее злость, разворачивающуюся как маленький клубок шерсти, который становится все больше и больше, жестче и жестче.

– Ты думаешь, что испугала меня? Я выгляжу испуганной?

Элли неотрывно смотрит на Наоми, и ее темные глаза становятся жестче от ярости.

«Тебе следует меня бояться, Наоми Харпер. Следует».

– Уходи. Тебе нужно уйти. Уходи, – тихо бормочет Элли. – До того, как пострадаешь.

– Что ты делаешь? – спрашивает Наоми, и хотя она все еще говорит высокомерно и заносчиво, теперь ее голос окрашен и чем-то другим. К нему добавилась неуверенность, может, даже страх. – Боже, какая ты странная. – Она делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы толкнуть Элли в плечо.

– Уходи. Прочь, – приказывает Элли на этот раз громче, и Наоми опускает руку, едва не прикоснувшись к Элли. Та сжимает кулаки, руки свисают вдоль тела, и плотно зажмуривается. «Сдерживайся. Сдерживай свою злость».

– Что ты делаешь? – спрашивает Наоми, отступая на шаг. – Что ты бормочешь? Прекрати. Прекрати это!

Наоми делает еще шаг назад и неудачно ставит одну ногу.

Теперь слова Элли звучат громче, глаза остаются закрытыми, но губы снова и снова повторяют одно и то же:

– Уходи, уходи, уходи…

Наоми едва ли чувствует, как ее каблук соскальзывает с края тротуара, но в душе улавливает ту ужасающую секунду, когда теряет равновесие. Она машет руками, когда летит по воздуху навстречу движущимся машинам. И хотя у нее за спиной громко гудит машина, скрипят тормоза и орут люди, Наоми Харпер слышит только эти повторяющиеся слова:

– Уходи, уходи, уходи…

Глава 4

Имоджен

Когда машина тормозит, меня с силой бросает вперед. Я отвожу руки от лица, с ужасом думая, что сейчас увижу перед собой на дороге раздавленное тело девочки. Вместо этого я вижу, что она сидит с обалдевшим видом, а машина, в которую врезался Дэн, чтобы не сбить девочку, застряла на нашем переднем бампере. Я вылетаю из салона и бросаюсь к девочке, а когда опускаюсь рядом с ней на колени, из ближайшего магазина выбегают две женщины, и сразу же за ними девочка-подросток. Крик первой женщины прорезает воздух так, словно горячий нож масло.

– Наоми! – Она бросается на дорогу и прижимает ошеломленную девочку к своей груди. – «Скорую» вызовите! Что случилось, детка?

Наоми, которая все еще не отошла от шока, теперь переводит взгляд с машины на девочку на тротуаре и обратно, у нее в глазах отражаются страх и непонимание.

– Она упала перед нашей… – начинаю объяснять я, отчаянно пытаясь снять с нас какую-либо вину, но женщина на меня даже не смотрит.

– Это она сделала? – Женщина тычет пальцем в застывшую на тротуаре девочку, и Наоми кивает. Женщина поднимается на ноги и бросается к девочке, ее лицо искажает ярость. – Что ты с ней сделала?!

Вторая женщина и более старшая девочка встают перед младшей на тротуаре, пытаясь ее защитить, и эта вторая женщина – ее мать? – спрашивает очень напряженным голосом:

– Элли, что случилось? Что ты сделала с Наоми?

Элли продолжает молчать, но все так же неотрывно смотрит на Наоми. Что в этом взгляде? Злость? Страх?

– Ты же могла ее убить! – визжит мать Наоми. – Она пыталась ее убить!

– Так, подождите секундочку, – перебиваю я, вскидывая вперед руку ладонью к собравшимся, чтобы всех успокоить и разобраться с ситуацией, пока все не вышло из-под контроля. Кто эта женщина, кричащая на испуганную маленькую девочку? – Я знаю, что вы беспокоитесь за вашу дочь, но нет необходимости выкрикивать обвинения.

– Простите, а вы кто? – Мать Наоми гневно смотрит на меня, и я мгновенно понимаю, что терпеть не могу эту женщину.

– Очевидно, что я – единственный человек, который видел, что случилось на самом деле. Этой девочки – Элли, да? – Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Элли, которая до сих пор не произнесла ни слова. Ее мать кивает. – Элли не было рядом с Наоми, когда та упала. Я думаю, вам нужно просто успокоиться.

– Успокоиться? У вас есть дети? – Мать Наоми не ждет моего ответа. – Если б у вас были дети, вы бы знали, что чувствует мать, когда одного из них толкнули под колеса движущегося автомобиля.

– Ее не толкали…

– Что происходит? – Рядом со мной оказывается Дэн и обнимает за плечи, словно пытаясь защитить. – С ней все в порядке? С тобой все в порядке?

Его лицо побелело от шока. Он смотрит на Наоми, которая теперь поднялась на ноги и стоит у края тротуара.

– Мы не задели ее, Дэн. С ней все в порядке. – Я стараюсь говорить тихо и спокойно и передать ему свое спокойствие. – И со мной тоже. А с тобой? Ты не ударился? Я думаю, что кто-то позвонил в «Скорую». Может, следует вызвать полицию? Я не хочу, чтобы нас обвинили в оставлении места ДТП. – Поняв, что я несу, мгновенно закрываю рот. Это последствия пережитого шока. В первую минуту я думала, что мы врезались в эту Наоми. Я думала, что мы ее убили.

Дэн притягивает меня поближе и крепко прижимает к себе, я наслаждаюсь ощущением спокойствия у его крепкой груди.

– Я уже позвонил, – сообщает он. – И проверил человека во второй машине. Кажется, что со всеми все прекрасно, за исключением машин. У страховой компании будет истерика, черт возьми.

– Со всеми не все прекрасно, – рявкает мать Наоми, очевидно, не намереваясь успокаиваться, она просто пышет злобой. – Моя дочь…

Ее слова зависают в воздухе, потому что в эту минуту рядом с нами тормозят машины с парамедиками и полицейскими.

– О, слава богу, наконец-то.

– Мы получили сообщение, что девочку сбила машина, – объявляет парамедик, переводя взгляд с одной девочки на другую. – Мы сказали, что двигать пострадавшую нельзя.

– На самом деле машина ее не сбила, – поправляю я.

– Вон она уже стоит, – одновременно со мной говорит Дэн.

Полицейский смотрит на Дэна.

– Вы были за рулем? – Дэн кивает. Полицейский достает ручку и блокнот. – Так, вы можете мне рассказать, что здесь произошло?

– Что произошло? – Мать Наоми поворачивается к полицейскому. – Я вам расскажу, что здесь произошло. Вот она, – женщина тычет пальцем в маленькую девочку, чье лицо до сих пор остается ничего не выражающей маской. – Она пыталась убить мою дочь! Она толкнула ее…

– Минутку, – перебиваю я, чувствуя, как мое лицо краснеет от злости. – Элли и близко не было рядом с Наоми, когда та упала. Мы их видели: девочки просто здесь стояли, по крайней мере в футе [3] друг от друга, Наоми шагнула назад, не удержала равновесия и упала на дорогу.

– Она права, – говорит старшая девочка, стоящая рядом с дрожащей Элли. – Я все видела из магазина, мама. Элли к ней даже не прикоснулась. – Она придвигается поближе к Элли, обнимает ее, и та утыкается ей в плечо.

– Вы все это видели? – Полицейский смотрит на Дэна.

– Я уверен, что так и было. – Дэн смотрит на меня, словно ожидая подтверждения. – Да, я хочу сказать, что все произошло очень быстро, но я совершенно точно не видел, чтобы кто-нибудь кого-нибудь толкал.

Судя по всему, его слова вызывают возмущение у матери Наоми.

– Вы утверждаете, что моя дочь вот так взяла и упала на дорогу? Ей двенадцать лет, у нее нет проблем с равновесием. Скажи им, Наоми, скажи им то, что сказала мне.

– Я… – Наоми выглядит как выбежавший на дорогу зверь, внезапно оказавшийся в свете фар. – Я… она… я упала, – слабым голосом заканчивает она. Услышав эти слова, ее мать напоминает человека, которому только что дали сильную пощечину. Мне стыдно за то, что я чувствую радость победы и ликую. Меня словно омывает этой волной, когда у нее краснеют щеки.

– Но ты же сказала…

– Я ошиблась. Это был несчастный случай. – На лице у Наоми на мгновение промелькнул страх? Если и так, то никто, кроме меня, этого не заметил.

– Так, – выдыхает ее мать. – Как я вижу, никто здесь не собирается ничего делать. Пошли, Наоми.

Она берет дочь за руку, но парамедик вытягивает перед ними руку, останавливая обеих.

– Простите, но раз уж мы сюда приехали, мы должны проверить состояние вашей дочери.

– Но вы же слышали, что она сказала! Она просто упала! Машина ее даже не коснулась!

– На всякий случай нужно проверить. – Он виновато смотрит на нее. – Я не выполню свою работу, если этого не сделаю.

– А мне нужно записать свидетельские показания всех присутствующих, – объявляет полицейский. – Это не займет много времени. Конечно, при условии, если вы не хотите официально выдвинуть обвинение в попытке убийства?

Я получаю большое удовольствие при виде того, как лицо матери Наоми снова меняет цвет. Так ей и надо.

– Нет, не похоже, что в этом есть необходимость.

Глядя на двух девочек, трудно понять, что же произошло на самом деле между ними. Элли даже не пыталась себя защитить во время этого скандала – вероятно, ее просто ошеломил напор властной матери Наоми. Я впервые толком рассматриваю ее. У нее бледное лицо, словно с него смыли все цвета, глаза пустые, но это и неудивительно, учитывая, что ее только что вербально атаковала взрослая женщина. Я пытаюсь поймать взгляд девочки, показать ей свою поддержку, но она даже не смотрит в мою сторону.

– Мы можем подождать в машине? – спрашиваю у полицейского. Мне отчаянно хочется убраться с этого места, вызывающего у меня клаустрофобию. Он кивает.

– Если машина на ходу, переставьте ее к краю тротуара. – Он указывает Дэну на нужное место. – Если нет, то мы попросим парамедика следующим осмотреть вас.

– Не нужно, со мной все в порядке, – отвечает Дэн. – Сейчас переставлю, и мы подождем вас.

Мы возвращаемся к машине и осматриваем капот. Водитель второго автомобиля теперь уже выбрался из нее и разговаривает с полицией, а я гадаю, что он им говорит и видел ли он девочек на тротуаре. Повреждения нашей машины не кажутся такими ужасающими, как показался звук удара. Слава богу, она легко завелась. Руки Дэна на руле немного дрожат.

– Боже, это было нечто, – говорит он, опуская руку мне на бедро. Она теплая, прикосновение успокаивающее. Даже после многих лет совместной жизни я подпитываюсь от его прикосновений как суккуб, как пиявка высасываю спокойствие из его тела в свое. Дэн всегда так на меня действовал. Когда мы только познакомились, я любила лежать, положив голову ему на грудь и втягивая в себя его дыхание, теплое и успокаивающее. – Вот ведь какое возвращение получилось. С тобой все в порядке?

Я киваю с отсутствующим видом.

– Да, нечто, – тихо отвечаю я и смотрю на девочек, все еще стоящих рядом с полицейским и парамедиком, матерью, которая так быстро обвинила маленькую девочку в попытке убийства, и второй матерью, которая не предприняла никаких попыток защитить своего ребенка от обвинений.

Что это за место, в которое я вернулась и привезла мужа?

Глава 5

Имоджен

Единственное кафе, где можно съесть рыбу с картошкой фри, находится на главной улице и выделяется там, как монахиня в ночном клубе. Фасад здания покрыт хромированными металлическими панелями, вывеска со светодиодной подсветкой гласит «О, моя треска!», рядом изображена подмигивающая рыба серебристого цвета. Кафе сильно отличается от того, которое я помню. Тогда отслаивающаяся белая краска приобрела грязно-серый цвет, в местах, где она облупилась на вывеске, просматривалось дерево, и поблекшими голубыми буквами будто нехотя объявлялось: «Жареная рыба». Я задумываюсь, кто же сделал этот косметический ремонт и модный ребрендинг. Уж точно не Рой – низенький и полноватый менеджер с вялым и изможденным лицом, который заправлял тут в годы моей юности. Я улыбаюсь, представляя отвращение на его сердитом лице, когда подмигивающую рыбу поднимали на самое видное место над входом в его совершенно точно немодное заведение.

Но, к моему огромному удивлению, Рой стоит за прилавком и кажется, что он не постарел ни на день за пятнадцать лет, будто его притащили в этот мир уже полностью сформировавшимся пятидесятилетним мужчиной, и он с тех пор стоически отказывался стареть даже на день.

– Какое неприятное происшествие.

Я дергаюсь, услышав голос с одного из четырех блестящих стульев у себя за спиной. Разворачиваюсь и вижу женщину, которая кажется настолько серой, что почти полностью сливается с модно оформленной стеной от Farrow and Ball [4]. Ее волосы, лицо и одежда кажутся абсолютно лишенными цвета. Я пытаюсь улыбнуться, чтобы скрыть свое удивление.

– Все могло быть гораздо хуже, – замечает Дэн дружелюбным и веселым тоном до того, как я успеваю ответить. Он быстро сжимает мою руку. Я задумываюсь, чувствует ли он, что я все еще немного подрагиваю. – Оказалось, всего лишь немного разбито колено. И вмятина на капоте.

– Да, сынок, тебе пришлось так резко тормозить, – подключается Рой. В его голосе звучит доброта, которую я девочкой никогда не слышала. Я ее не помню! С другой стороны, я не помню особой доброты, исходившей от кого-либо здесь, за исключением Пэмми и ее семьи. – Авария могла быть гораздо серьезнее.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – объявляю я, желая положить конец этому разговору. Однако серая женщина игнорирует мой намек.

– Этой девчонке, Харпер, повезло, что за рулем были вы. Многие из живущих здесь не смогли бы так быстро отреагировать. С другой стороны, – у нее в глазах появляется стальной блеск, – едва ли можно ожидать, что девочка в таком возрасте толкнет другую на проезжую часть, не правда ли?

Дэн смотрит на меня уголком глаза, и я понимаю, что он молча просит меня не ввязываться в разговор. Не клюй на эту приманку, Имоджен. Не твой цирк.

– Она ее не толкала. – Я слышу, как мой муж тихо выдыхает. Он знал, что я не смогу устоять. – Мы же все видели, правда, Дэн?

– Да, видели, – кивает Дэн. – Она ее не толкала.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – хитро улыбается женщина. – Этой девчонке не нужно к вам прикасаться, чтобы что-то сотворить. Я сидела здесь, где сижу сейчас. И я видела, что она сделала.

Я хмурюсь.

– Я не понимаю. Вы утверждаете, что она ее толкнула, не прикасаясь к ней? Но это же безумие.

Я оглядываюсь на Роя, ожидая, что он засмеется или закатит глаза после того, что сказала старуха, может, покрутит пальцем у виска, чтобы показать, что она совсем ку-ку. Вместо этого он стоит, словно приклеенный к полу, избегая встречаться со мной глазами, и только снова и снова переворачивает рыбу на небольшой электрической плите. Я обращаюсь прямо к нему, чтобы он не смог меня проигнорировать:

– Кто эта девочка? Ее вроде бы зовут Элли? Кто она такая?

– Элли Аткинсон, – сообщает старуха со смешком. – Приемный ребенок.

– О, предполагаю, поэтому она…

Я запинаюсь, чувствуя, как Дэн сильно дергает меня за руку. Дверь в кафе раскрывается с громким звуком: на пороге стоят Элли и женщина, которая, как я теперь знаю, является ее приемной матерью. Девочка-подросток, пытавшаяся защитить Элли на улице, находится у них за спинами.

Тишину нарушает старуха, издав еще один смешок. Дэн откашливается.

– Две маленькие порции рыбы и большую картошку, пожалуйста, – заказывает он Рою. Тот кивает с таким видом, словно последних нескольких минут не было вообще.

– Пять минут, и будет готово, – тихим голосом отвечает Рой, и мы занимаем столик в противоположном углу кафе, как можно дальше от страшной старухи, от одного вида которой мурашки бегут по коже. Приемная мать Элли заказывает еду девочкам, а затем идет к нам.

– Я просто хотела вас поблагодарить за то, что дали отпор этой ужасной женщине. – Она выглядит усталой, почти деморализованной и опустошенной. Волосы мышиного цвета зачесаны назад и стянуты в неаккуратный хвост, некоторые пряди торчат под странными углами, словно это ее чуть не сбила машина. – И, очевидно, за то, что не сбили ее дочь, – добавляет женщина, словно эта запоздалая мысль только что пришла ей в голову.

– Не беспокойтесь. – Я улыбаюсь ей и надеюсь, что моя улыбка выражает заботу и сочувствие и женщина не посчитает меня помешанной. Она знает, чтó люди говорят про Элли? «Этой девчонке не нужно к вам прикасаться, чтобы что-то сотворить». – Надеюсь, с тобой все в порядке?

Я адресую вопрос Элли, которая стоит, уставившись в пол. Она не двигается. Вторая девочка толкает ее в бок, но та снова не двигается, и старшая тихо отвечает:

– Спасибо, с ней все в порядке.

Дэн фыркает, и я бросаю на него гневный взгляд. Сидевшая в углу серая женщина все это время наблюдала за нами за всеми. Она встает, шаркая ногами.

– Миссис Эванс, – Элли поднимает голову и обращается к удаляющейся спине старухи тихим голосом, четко произнося слова. Я впервые слышу, как она говорит, и ее слова звучат неестественно.

Женщина медлит, словно ей не хочется смотреть на девочку. В конце концов она поворачивается и смотрит Элли прямо в лицо.

– Вам на самом деле не следует врать. В старые времена вам бы вырезали язык.

Глава 6

Они идут по улице, между ними всего несколько футов, но это вполне могло бы быть несколько миль. Она поднимает глаза и смотрит на руку женщины, болтающуюся сбоку, и ей страшно хочется потянуться к этой руке и вставить в нее свою ладошку. Просто понять, какие при этом возникнут ощущения. Она видела, как это делали многие дети, как они ходят со своими мамами, держась за руки, словно это нечто самое естественное в мире – потянуться к человеку, которого любишь, и дотронуться до него. А Имоджен любит свою маму, хотя мама не может заставить себя любить Имоджен в ответ.

Мать – она ненавидит, когда Имоджен называет ее мамой, потому что она говорит как писклявый маленький ребенок, – смотрит вниз и, похоже, знает, о чем именно думает Имоджен, потому что резко убирает руку и засовывает глубоко в карман пальто. Вот так – теперь у Имоджен нет такой возможности.

– Шевели ногами, – рявкает Карла Тэнди, отворачиваясь от своего единственного ребенка. – У нас не так много времени.

Глава 7

Имоджен

Я стою и смотрю на дом, в котором выросла, и на какое-то мгновение возникает ощущение, будто последние двадцать лет моей жизни взяли и растаяли, будто их и не было. Тяжелую дубовую дверь окружает валлийский камень; вокруг нее змеей извивается плющ, словно чужой, пытающийся получить власть над хозяином. Звук захлопывающейся за мной двери, когда мне было пятнадцать лет, все еще звучит в ушах как удар кнута, отдается эхом выстрела из пистолета, причем так сильно, что, когда хлопает крышка багажника, я подпрыгиваю от страха, и от испытанного шока по всему телу пробегает неприятная волна. Через несколько секунд рядом со мной оказывается Дэн. Вероятно, он думает, что я все еще расстраиваюсь из-за случившегося в городе, и это отчасти так. Я думаю о том, как та женщина кричала на несчастную Элли, вспоминаю ничего не выражающее, словно замершее лицо девочки, будто она понятия не имела, что случилось. Только не из-за этого я не могу протянуть руку и вставить ключ в замок на входной двери дома, из которого я уехала, будучи подростком.

– Не торопись, – тихо произносит Дэн. – Я знаю, что для тебя это трудно.

Очевидно, он понял гораздо больше, чем я думала. Я всегда недооценивала своего мужа.

– Со мной все в порядке. – Я трясу головой, чтобы отделаться от воспоминаний. – Пошли. Давай уже зайдем.

* * *

Наконец у нас получается открыть заевшую входную дверь, и мы буквально вваливаемся в дом после приложенных усилий. Я готовлюсь к тому, что сейчас на меня нахлынут воспоминания, ударят по мне, как если б меня сбил грузовой поезд, но коридор так сильно отличается от того, который я помню, что на секунду у меня появляется мысль, а туда ли мы попали. Пахнувший плесенью ковер бабушки Тэнди с красными и золотистыми завитками сняли, теперь в коридоре отполированный деревянный пол, а ковровая дорожка с бежевыми и синими полосами ведет к лестнице. На стенах свежая светло-желтая краска вместо грязно-серой, которая тут была раньше. По ощущениям, это новый дом, очень умело притворяющийся снаружи старым, который я так хорошо помню. Но нет, несмотря на косметический ремонт, кости дома остались теми же. Новая краска не смогла скрыть небольшие трещины, которые появились из-за осадки дома. Я помню, как когда-то водила по ним пальцами вверх и вниз, сидя на лестнице и ожидая возвращения мамы. Иногда я сидела там так долго, что трещины превращались в тени, угрожавшие затащить меня внутрь. Иногда мне хотелось, чтобы они это сделали.

– Очень мило, – замечает Дэн, переступая порог и внося оба наши чемодана. – Кажется, ты говорила, тут полный отстой.

– Вероятно, она его отремонтировала, – отвечаю я.

Она – это моя мать. Одновременно я испытываю облегчение от того, что дом совсем не напоминает тот, который я помню, и раздражение от того, что она потратила силы на то, чтобы сделать дом приличным только после того, как я ушла. Все годы мы с ней жили с облезающей краской и расползающейся черной плесенью, а мать ходила по комнатам, как какой-то призрак, притворяясь, будто не видит, как разрушается наш дом и наша жизнь.

– Ну, это избавило нас от лишней работы.

Дэн улыбается и, толкая дверь, входит в гостиную. Это слишком быстро для меня. Не хочу показаться совсем иррациональной особой женского пола, но я надеялась, что смогу тут все осмотреть немного помедленнее. Может, если б я поделилась с Дэном, рассказав ему про мою прошлую жизнь здесь, он понял бы мою сдержанность. Но я не рассказала и теперь вынуждена притворяться, будто осматриваю огромную гору писем, валяющихся на деревянном полу, чтобы отложить продвижение дальше из коридора, где чувствую себя комфортно. Похоже на счета, счета и снова счета. Мама оставила достаточно денег, чтобы оплатить похороны, которые я организовала, но на которые не приехала. Чувствую укол некоего подобия стыда из-за того, что вместо прощания с женщиной, которую я никогда не интересовала и которая не попросила меня остаться, я сказала ей: «Да пошла ты».

– Ой, здесь что-то адресованное нам, – бормочу себе под нос, но Дэн уже миновал гостиную и прошел из нее в кухню. Я слышу, как он открывает шкафчики и как их дверцы с грохотом захлопываются, время от времени доносятся его бормотания по типу «И что бы это могло быть?». Учитывая, что за последние пять лет он едва ли когда-то заходил в кухню, я не удивлюсь, если плита стала для него открытием.

Адресованный нам конверт ярко-розового цвета, поэтому маловероятно, что он от адвокатов или налоговой Ее Величества. Разрываю конверт, и у меня на лице появляется улыбка, когда я вижу, от кого он.

Привет, городские пижоны! Я оставила вам посылку на заднем дворе под угольным бункером (это такая черная штуковина из олова – объясняю на тот случай, если вы так долго жили в большом задымленном городе, что забыли). Приходите в гости, как только сможете. Приносите вино. Надеюсь, все, что здесь есть, не кажется вам странным.

Пэм xx

– Как мило с ее стороны. – Дэн снова оказывается у моего плеча. – Как жаль, что у нее не было ключей, а то могла бы прийти и немного тут прибраться. Здесь все покрыто по крайней мере дюймовым [5] слоем пыли.

– Тебе как раз будет чем заняться, пока ждешь свою музу. – Я улыбаюсь и целую его в кончик носа. – Ты не против, если я тут одна пройдусь и все осмотрю? Мне трудновато с этим справиться – я вернулась, а мамы нет.

– Конечно, – кивает Дэн. – А я пока перенесу в дом все остальное из машины.

* * *

Следующий час я хожу по дому, в котором родилась. С ним связаны старые воспоминания. Здесь столько всего изменилось, и стоило мне подумать, что в общем-то мне не так трудно, как я предполагала, как внезапно я нахожу часы, которые стояли над камином в гостиной. Теперь они стоят на деревянной полке, этакая спрятанная реликвия, которая ждет, чтобы столкнуть меня назад в прошлое, перенести назад на много лет. У меня сжимается горло при виде этих часов. Я вспоминаю, как смотрела на них в ожидании возвращения матери, в равной степени с тревогой и возбуждением. Я гадала, заговорит ли она со мной, принесет ли нам на ужин рыбу с картошкой, и знала, что не будет ни того ни другого. Я смотрела на них часами!

Я беру эти старые часы и верчу в руках. Целая жизнь печали отражается на этом циферблате. Стрелки застыли – и у меня появляется странная мысль, что часы остановились как раз в ту минуту, когда умерла моя мать. «Какая чушь», – говорю сама себе, но не могу избавиться от этой мысли. Часы знали, что выполнили свою работу; больше не было необходимости отсчитывать время до возвращения моей матери. Она больше не вернется никогда.

Ставлю часы назад и несколько раз моргаю, чтобы не дать пролиться слезам, которые угрожают хлынуть потоком. Слезы никогда ничего не решают, ни одну проблему, Имоджен. Это единственный совет, который она когда-либо мне дала. Но и в этом она ошиблась. В тот день, когда я уехала, я добралась до одного из убогих студенческих общежитий, где мне удалось устроиться за очень смешную цену. И только там я позволила себе разрыдаться. Это были некрасивые громкие рыдания, и плакала я, пока не появилось ощущение, что у меня сейчас разорвет легкие. Когда я проснулась на следующее утро, у меня опухли глаза, голова болела так, будто я выпила вечером литр водки, но чувствовала себя поразительно – я словно прошла очищение. И я пообещала себе больше не пролить ни одной слезинки из-за женщины, которая ни разу за все пятнадцать лет не сказала мне, что любит меня.

Глава 8

Солнце зашло, сад погрузился во мрак, в нем стали господствовать лиловый и серый цвета, но все равно небо пока не сдавалось тьме. Сара уже давно сидит в саду, положив ноги на пластиковое садовое кресло, и просматривает «Фейсбук»[6] с телефона. Она едва ли заметила, что вокруг нее сгустились тени, дневное тепло ушло и его сменила прохлада сумерек. Появляется легкий ветерок, и она внезапно чувствует его дуновение на голых руках. Из-за этого она поднимает голову и удивленно моргает.

– Черт, – бормочет Сара. – Сколько времени-то?

Она снова бросает взгляд на телефон. Десять минут седьмого. Девочки и Билли уже должны были просить еду. Сара удивлена, что они еще не появились и не достают ее – как она знает, дети постоянно голодны. Конечно, за исключением Элли, но Элли является исключением в большинстве случаев.

А если уж она вспомнила о детях, то где они? Примерно полчаса или сорок минут назад они играли в старом домике для игр в конце сада. Не могло же пройти больше времени? Хотя она слишком долго спорила с кузиной Марка Тиной из-за статьи, которую та разместила у себя на стене. В статье говорилось, что женщине старше сорока лет эгоистично заводить детей. Ей было прекрасно известно, что Сара эту статью увидит, но все равно она написала: «Прости, дорогая, не знала, что это тебя расстроит xx», когда Сара заявила ей, что это очень оскорбительно. Глупая корова точно знала, что делает. В любом случае, даже если Сара и не видит детей, обычно она их слышит. Только сейчас в саду тихо.

– Мэри? Билли? Элли?

Тишина. Сара на всякий случай заглядывает в игровой домик и за него, но детей не находит. Она входит в дом, кричит, но в ответ опять тишина. Где они?

Пытаясь не поддаться панике, Сара быстро идет назад в сад, напряженно осматриваясь вокруг. Она в ярости. Садик небольшой: дерево, игровой домик у забора, а за ним простирается бесхозный ничем не застроенный участок.

Пустырь. Почему она сразу не сообразила проверить этот участок? Дети постоянно туда бегают, пролезая через дыру в заборе, хотя обычно она слышит их голоса, когда они ходят там среди кустов и мелколесья, смеются и кричат. Но сегодня стоит тишина.

– Мэри? – зовет Сара, приближаясь к сломанным доскам забора. – Билли? Элли?

Дыра не очень большая, но и Сара не крупная женщина, поэтому ей удается в нее протиснуться, хотя футболка зацепляется за острые части сломанной доски, а волосы запутываются в ветвях буйной живой изгороди, идущей вдоль забора.

Пустырь представляет собой небольшой участок необработанной земли, который граничит с участком, принадлежащим Саре и Марку, и еще двумя другими рядом. Там буйно разрослись кустарники и крапива. На самом деле никто точно не знает, кому он принадлежит (если у него вообще есть хозяин). Участок остается таким неухоженным и необработанным столько лет, сколько Джефферсоны живут на Акация-авеню. Для них он как бельмо на глазу, а для детей – рай и приключения.

Сара сразу же видит их: все трое стоят на коленях, расположившись треугольником, на единственном расчищенном месте, которое есть на участке. Все трое плотно зажмурили глаза, а Мэри с Билли еще и немного раскачиваются взад и вперед. Элли неподвижна как статуя, только ее губы шевелятся, причем быстро, когда она тихим голосом произносит какое-то заклинание.

Сара чувствует, как волосы у нее на затылке и шее сзади встают дыбом, она содрогается, дрожь пробегает по всему ее телу. Она нашла детей, судя по виду, они в порядке, никак не пострадали физически, так почему же у нее на руках мурашки?

– Дети?

Она подходит поближе. Они не могут ее не слышать, тем не менее ни один из них даже не шевельнулся при звуке ее голоса. Сара пробирается сквозь колючки и ветки, выходит на пустырь и встает рядом с Элли.

– Дети! – буквально кричит Сара и вытягивает руку вперед, чтобы схватить Элли за плечо. До того, как она успевает дотронуться до плеча девочки, губы той прекращают шевелиться, и три пары глаз резко и одновременно распахиваются. Позднее Сара скажет Марку, что у нее было ощущение, будто с них сняли заклятие.

– Мама, что происходит? – спрашивает Мэри, у которой округляются глаза. – Что случилось? Что ты здесь делаешь?

– Я кричала из сада, звала вас. Никто не ответил. Что вы делаете? Чем вы здесь занимаетесь, черт возьми?

– Играем, миссис Джефферсон. – Элли поднимает голову и неотрывно смотрит в лицо Саре своими темными глазами. Она – единственная из трех детей, кто не выглядит смущенной и дезориентированной. Взгляд Билли быстро мечется между Элли и самим пустырем, словно он пытается понять, как, ради всего святого, он здесь оказался.

– Билли?

– Мы просто играли, миссис Джефферсон.

– Тогда почему вы не слышали, как я кричала? Я вон там стояла.

Элли не сводит глаз с лица Сары. Она совсем не выглядит виноватой. Ее челюсть с вызовом сжата.

– Ради всего святого, это имеет какое-то значение? – рявкает Мэри, нарушая тишину. – Теперь ты нас нашла. Пошли, вы двое.

Элли и Билли поднимаются на ноги и уходят вслед за Мэри с пустыря, пролезая через дыру в заборе с гораздо большей легкостью, чем это сделала Сара.

И только после того, как они все оказываются в доме, Сара в одиночестве запирается в ванной комнате и позволяет себе разрыдаться. Она очень долго сдерживала рыдания и не позволяла дать волю ужасу, который ее охватил.

Глава 9

Имоджен

Я смотрю в огонь, наблюдая за языками пламени, как они поднимаются, а затем опускаются; слышится треск, и в разные стороны разлетаются искры. Я улыбаюсь, подняв голову и глядя на Дэна, который протягивает мне кружку с горячим шоколадом, поверх которого высится горка взбитых сливок.

– Спасибо.

– Слава богу, что есть Пэмми. Спасибо ей за ее посылку, – говорит Дэн.

Мы нашли коробку от моей старой лучшей подруги в саду за домом, и у меня сразу же улучшилось настроение при виде вина, пачки печенья, крекеров с креветками, растворимого шоколада и взбитых сливок. Также там лежал пакет дров, связка щепочек, к которой была прикреплена записка, объясняющая, что это «растопка», и коробок длинных спичек.

– Любой человек при виде этого набора подумал бы, что мы идиоты из города, – пошутил Дэн, но я видела, что на самом деле он рад – ведь за него сделали самую трудную работу. Я с нетерпением жду завтрашнего дня, когда покажу ему дровник и место, где хранится топор.

Чуть раньше я передвигалась по дому как слепая, прикасалась к стенам, мебели, пытаясь вывести на поверхность хоть какие-то чувства. Но здесь столько всего изменилось – и я сама изменилась. Я больше не чувствую себя одинокой, несчастной девочкой, которая сидела на пятках в спальне и молилась богу, в которого не верила. Я молилась, чтобы мать, которую я едва ли знала, открыла дверь и заключила меня в объятия. Самым странным из всех чувств было то, что я испытала, открыв дверь в комнату матери, где нам предстояло спать ночью. В детстве мне никогда не разрешалось туда заходить, хотя это не всегда меня останавливало, и у меня остались только весьма смутные воспоминания о том, как эта комната выглядела тогда. Стоило мне переступить через порог, как по телу пробежал холодок – я представила, в какую ярость пришла бы моя мать, застав меня здесь. «Это смешно, Имоджен. Ты больше не ребенок». Но я все равно там долго не задержалась. И еще я не смогла заставить себя открыть дверь в мою старую комнату.

– Ты такая тихая, – замечает Дэн, приподнимая один из моих локонов и заводя его за ухо. – Ты все еще думаешь о том, что сегодня произошло на дороге, или дело в другом?

– О сегодняшнем инциденте, – вру я. Эта тема для меня проще, чем разговор о том, как я все еще не смогла открыть дверь в комнату, где подростком жила Имоджен Тэнди, – из-за страха перед открыванием дверей, которые я потом не смогу закрыть. – Если честно, я все еще проигрываю это у себя в голове. Как они вели себя с этой девочкой. То есть я хочу спросить: она на самом деле похожа на человека, способного толкнуть кого-то на проезжую часть?

Но произнося эти слова, я знаю, что невозможно предсказать, кто способен на насилие. «А меньше всех ты сама, – напоминает мне гнусный голосок в голове. – С твоим-то послужным списком по этой части, правда?»

– У меня в кафе мурашки побежали по коже. Такая жуть! – говорит Дэн. – Сколько ты знаешь детей, способных пригрозить вырезать кому-то язык? И откуда она могла знать, что эта женщина про нее говорила? Ведь их же и близко к кафе не было, когда та сказала эти вещи.

Я взмахиваю рукой, словно отмахиваюсь от его слов.

– Она не грозила вырезать ее язык – она цитировала кого-то или услышала это в школе или еще где-то. И у меня создалось впечатление, будто миссис Эванс не впервые говорила эти вещи и уже неоднократно делилась с другими своими нелепыми теориями. Элли могла иметь в виду совсем другое вранье. Ее приемная мать выглядела подавленной, правда? Я не знаю, что ее смутило больше: слова Элли или твой хохот, когда ты их услышал.

– Согласен насчет миссис Эванс. Но по времени все совпало просто идеально, правда? Вероятно, мне не стоило смеяться. Но ведь таким образом удалось снять напряжение.

– Ее и близко не было рядом со второй девочкой, – задумчиво произношу я, не обращая внимания на улыбку на лице Дэна. Он готов обратить любую ситуацию в шутку, и поощрение ему не требуется. – Ты же все видел, правда? Они стояли по меньшей мере на расстоянии фута друг от друга. Мы бы заметили, если б она ее толкнула.

– На самом деле я этого не видел, – признается Дэн и на мгновение испуганно смотрит на меня. – Если честно, я на них даже внимания не обратил. Они стояли на тротуаре. Я это отметил про себя, но не смотрел, чем они занимаются.

– Но ты же сказал полиции…

– Знаю. – Дэн морщится. – Не злись на меня. Я просто согласился с тем, что сказала ты. Женщина вела себя так ужасно, и мне на самом деле хотелось тебя поддержать. Когда полицейский записывал мои показания, я сказал, что видел девочек и не видел, чтобы одна толкала другую. По сути это правда, – быстро добавляет он, когда я уже открываю рот. – Я не видел, чтобы кто-то кого-то толкал. Но я также не могу поклясться, что Элли ее не толкнула. Я не смотрел на них.

Пытаюсь вспомнить те секунды непосредственно перед скрипом тормозов и остановкой машины. Я была абсолютно уверена, что они стояли на расстоянии фута друг от друга, но тогда меня поддержал Дэн, сказав, что он видел то же самое. Могу я на самом деле поклясться, что ни на секунду не отводила взгляд от девочек? Готова ли я дать показания в суде, что Наоми упала сама? Пытаюсь воспроизвести те моменты у себя в сознании, словно снова и снова прокручиваю видеоролик, но никак не могу заставить себя визуализировать случившееся.

– Имоджен, забудь об этом. Никто не пострадал, и непохоже, что сумасшедшая баба будет предъявлять обвинения ребенку. Поэтому давай не будем портить наш первый вечер здесь.

Вот такой у меня Дэн, и это прекрасно. Мы сегодня чуть не раздавили ребенка, но мы же не хотим портить наш первый вечер здесь? Он прав, он всегда прав. Какой смысл снова и снова прокручивать это в голове? Никто не пострадал. Обе матери забрали детей домой, и это лучший выход из ситуации, на который мы могли надеяться. Так почему же мне так не по себе из-за всего случившегося?

Глава 10

Общее собрание в школе кажется идеальной возможностью. Как только она примет решение пойти на это, как только избавится от мысли, что «списывание» – это просто предоставление Ясмин наилучших шансов на сдачу экзамена, все станет довольно просто. На самом деле гораздо проще, чем их хотела заставить поверить Флоренс. Недостаток предпринимаемых директрисой мер против списывания состоял в том, что никто никогда не ожидал, что кто-то в их школе на самом деле пойдет на обман. Поэтому никто из учителей особо и не задумывается о том, как это предотвратить. Они хотят, чтобы все просто считали это невозможным – шкаф запирается, конверты заклеиваются. Но на самом деле у трех представителей администрации есть ключи от картотечного шкафа, и любой из них готов дать вам ключи от кладовки, на одном брелоке с которыми висит и ключ от шкафа. Им ни на секунду не приходит в голову, что вы можете его снять и воспользоваться чуть позже на той же неделе. И даже если они заметят пропажу ключа, первой мыслью будет, что он просто соскользнул с брелока. Никто из учителей в их школе не ворует, не врет и не жульничает. Проблема Флоренс состоит в том, что она предпочтет скорее поверить в некомпетентность ее учителей, способных потерять ключ, чем в их ум, которого хватит, чтобы его украсть.

У Ханны было по крайней мере двадцать минут до того, как дети выйдут из актового зала и начнутся уроки. Этого времени достаточно, чтобы быстро сфотографировать экзаменационные задания по математике – ее племяннице предстоит пересдача в следующем месяце. Ясмин провалила экзамен в прошлом году, и Ханна просто хочет, чтобы та повторила нужные темы. Конечно, она не скажет ей, какие точно вопросы будут на пересдаче, это было бы неправильно, но ведь если Ясмин будет знать, какие уравнения нужно порешать, и все в таком роде, это ей поможет. И это на самом деле никакой не обман и не мошенничество. У Ясмин четыре недели до экзамена – достаточно времени выучить все необходимое.

Ханна смотрит в коридоре в одну сторону, затем в другую. То и дело кто-то из учителей, кому удалось найти оправдание, чтобы не присутствовать на общем собрании, выходит из своего кабинета, или кто-то из детей, кому страшно захотелось в туалет, с безумным видом выбегает в коридор. Неважно, она не нарушает никаких правил, находясь в кладовке, а то, что ей нужно сделать, займет всего несколько секунд. Если кто-то из учеников случайно зайдет в кладовку, маловероятно, что он решит, будто она делает что-то не то – по очевидным причинам ученикам не рассказывают, где хранятся экзаменационные задания.

Кладовка тускло освещена, здесь настоящий свинарник. Сама Ханна никогда не пыталась здесь прибраться, но она знает нескольких учителей, которые потратили немало дней во время каникул, чтобы навести порядок в сложенных тут вещах. Без толку. Сама она не собирается тратить свои выходные или отпуск на то, чтобы убирать чей-то бардак. Некоторые учителя и представители администрации еще хуже, чем дети, черт возьми. Картотечный шкаф, в котором хранятся экзаменационные задания, находится в дальней части кладовки. Он такой низкий, что Ханне приходится склониться над ним. У нее не сразу получается вставить тонкий ключ, но через какое-то время, кажущееся вечностью, ей удается справиться с замком.

Экзаменационные задания обернуты термоусадочной пленкой и хранятся в алфавитном порядке, поэтому найти конверт с заданиями на пересдачу государственного экзамена по математике оказывается делом всего нескольких секунд. Термоусадочная пленка – еще одно несложное препятствие, с которым легко справиться. Ханна достает нож, который специально вчера спрятала за точилками для карандашей, и прорезает тонкую полоску в месте загиба пленки, где она собралась складками. Несмотря на то, что ранее она успокаивала себя, что все пройдет нормально, что это простая работа, которая займет не больше двух минут, ее сердце судорожно бьется в груди. «Черт побери, Ханна, успокойся», – приказывает она себе. Совсем не нужно доводить себя до сердечного приступа, чтобы потом ее обнаружили лежащей здесь с пачкой экзаменационных заданий в руках, правда? Ханна позволяет себе легкую улыбку, когда достает из пачки одно из заданий и делает пару фотографий на телефон. Боже, на первый взгляд эти задания кажутся сложнее, чем во время прошлогоднего экзамена. Слава богу, она решила взглянуть, что в них. Ясмин не стала бы повторять и половину этого материала.

Ханна убирает листы назад в конверт, а конверт в картотечный шкаф. Ее не беспокоит разрез на пленке – она сделала его в складках, поэтому, когда конверт будут вскрывать перед экзаменом, на ее разрез не должны обратить внимания. Но на всякий случай она предложит свою кандидатуру в группу пересдачи экзамена и сама лично разрежет этот конверт.

Ханна запирает картотечный шкаф и молча поздравляет себя с хорошо выполненной работой. Она не чувствует себя виноватой. Если б руководство на самом деле хотело, чтобы никто не смог узнать, что подготовлено на пересдачу, то сделало бы так, чтобы до экзаменационных заданий было бы сложнее добраться. Возможно, в половине этих конвертов есть разрезы, сделанные другими учителями, которые тоже хотели заранее узнать задания. Ханна убирает нож в одну из коробок с материалами для уроков рисования, которые валяются на полу, и поворачивается, чтобы вернуться в класс. Сердце замирает у нее в груди. В дверном проеме молча стоит Элли Аткинсон.

– Элли, – Ханна вешает на лицо улыбку, которой улыбаются маленьким детям. Но от этого ребенка не просто мурашки бегут по коже. Ханна много чего слышала про то, как родители девочки погибли в огне. Когда сгорел дом, выжила только Элли. Она уже побывала в двух приемных семьях до того, как ее взяли Джефферсоны, а женщина из «Доброго помощника», которой поручили помочь Элли обустроиться здесь, таинственно уволилась через три недели после знакомства с ней. Ханна расправляет плечи. «Она всего лишь ребенок. Что она может мне сделать?» – успокаивает себя Ханна. – Почему ты не на собрании?

Элли ничего не отвечает, только смотрит на нее своим беспристрастным взглядом, словно оценивает и находит, что женщина не обладает качествами, которые нужны, и это вызывает разочарование.

– Ты должна быть на собрании, – опять говорит Ханна, но теперь ее голос звучит менее уверенно, и она сама это слышит. Она не уверена, но ей кажется, что Элли что-то пробормотала себе под нос. – Что? Ты что-то сказала?

Молчание. У Элли глубоко посаженные глаза шоколадно-карего цвета, и они неотрывно смотрят на Ханну, которая будто примерзла к полу.

Коридор наполняется какофонией звуков, когда туда из зала выбегают дети, и эти звуки снимают заклятие, наложенное на ноги Ханны. Она фыркает с отвращением, хватает пачку линеек с полки, машет ими перед носом Элли со словами: «Я пришла за ними», после этого проходит мимо нее, задев девочку, и выходит из кладовки. Элли разворачивается и исчезает в толпе детей. Ханна остается, чтобы запереть дверь дрожащими пальцами.

Глава 11

Имоджен

– Ты выглядишь потрясающе, – Дэн тихо присвистывает и легко щиплет меня за попу. На протяжении нескольких месяцев после моего увольнения муж видел меня только в пижаме или спортивных легинсах – хотя никаким спортом я не занималась. Я почти не вставала с дивана по многу дней подряд, только меняла на нем положение, когда Дэн приносил мне еду. Очень приятно чувствовать себя больше похожей на человека. – Нервничаешь?

– Немного, – признаюсь я. – Странно вернуться сюда после такого длительного отсутствия, а теперь еще и выходить на новую работу. Хотя на этот раз я не собираюсь все испортить. Тебе не нужно беспокоиться, что случившееся в Morgan and Astley снова повторится.

– Это меня не беспокоит, – отвечает Дэн, но я все равно успеваю заметить промелькнувшее у него на лице облегчение. – Меня беспокоит то, что происходит с тобой здесь, как это место на тебя влияет. С тех пор как мы сюда приехали, ты ведешь себя очень тихо. Вчера вечером ты специально долго не ложилась, чтобы не входить в комнату твоей мамы. Знаешь, мы могли бы продать этот дом и дальше жить там, где жили.

– И сколько бы мы там продержались? Мы не могли позволить себе продолжать платить арендную плату за ту квартиру, если я сижу без работы. Мы только теряли деньги, и в больших количествах. И мне было трудно, ведь я же знала, что наши и так небольшие сбережения исчезают из-за меня. Бабушка оставила этот дом маме уже с выплаченной ипотекой. Теперь он наш. Плюс я подавала заявления об устройстве на работу примерно в сорок фирм в Лондоне, и мне везде отказали. Это был наш единственный вариант, и ты это прекрасно знаешь.

– У нас были и другие варианты, – мягко замечает он.

Я знаю, какие это были варианты.

– Я не собираюсь брать деньги твоих родителей. – Мой голос звучит резче, чем я хотела, но Дэн просто пожимает плечами.

– Им было бы все равно.

– А мне не все равно.

Я стараюсь убрать резкость из голоса. Я знаю, что его мама с папой на самом деле не возражали бы. Дэн – их единственный ребенок, и они (ну, если точнее, его мать) всегда отчаянно хотели, чтобы я осталась с ним, а не собрала вещи и не ушла вместе со своими яичниками. Его мама каждый раз приходила в гости с цветами и вином. В последний раз она заявилась с вязаным пеналом для ручек и карандашей – шерстяной трубочкой персикового цвета, но такого непристойного вида, что когда Дэн встретился со мной взглядом, мне пришлось извиниться, чтобы уйти на кухню и нахохотаться до слез. Мне даже пришлось засунуть голову в холодильник.

– Как ты и сказал, мы начинаем с чистого листа. Мы уехали из квартиры, аренду которой больше не могли себе позволить, и из-за отсутствия работы в наш собственный дом и к моей новой работе. Это важно для нас…

– Это важно для тебя, – говорит Дэн, целуя меня в волосы. – А ты важна мне. И я знаю, что ты не хочешь говорить про свою маму. – Он поднимает руки, показывая, что сдается при виде моего взгляда. – Это нормально. Ты меня знаешь, Имоджен. Я никогда не стану на тебя давить. Но когда-нибудь, я надеюсь, ты сможешь оставить в прошлом случившееся. Ради нашей семьи.

Внезапно у меня возникает ощущение, будто мой рот наполнился песком. Я киваю, а затем отворачиваюсь.

– Мне, наверное, пора, – говорю я. – Не стоит опаздывать в первый рабочий день.

Глава 12

В классе стоит тишина. Все дети выполняют задания, и Ханна достает свой айпад, чтобы по крайней мере полчаса провести в интернете. Может, она купит себе новые туфли или выберет что-то на выходные.

Спустя пять минут после того, как она дала им это задание, Элли вдруг поднимает руку. Ханна с трудом сдерживает вздох.

– Что, Элли?

– Мисс, я хотела задать вам вопрос про нравственность.

Ханна чувствует, как ее грудь сжимает страх и нехорошее предчувствие. Сразу же возникает мысль о подготовленной для нее ловушке.

– Задавай.

Элли улыбается, и от этой улыбки, легкого движения ее губ у Ханны волоски встают дыбом на руках.

– Я просто хотела узнать ваше мнение о том, что должен сделать человек, если увидел, как другой человек совершает плохой поступок?

Проклятье. Она знала, что Элли заметила ее в кладовке. Но откуда Элли могла узнать, что Ханна там делала? Если только девочка не в курсе, где хранятся экзаменационные задания (маловероятно, что это знают ученики седьмого класса и их вообще такое волнует), все должно было выглядеть так, будто Ханна искала в кладовке канцелярские принадлежности.

– Я думаю, нужно быть абсолютно уверенной в том, что ты видела, Элли.

– Но как вы считаете: рассказать кому-нибудь следует? – не унимается Элли. – Например, директору школы?

Ханна морщится.

– Я бы поостереглась, если нет доказательств. Иначе это будет выглядеть так, словно ты хочешь создать человеку проблемы. Можешь поговорить со мной об этом после урока, если хочешь.

У Элли на губах снова появляется эта улыбка.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, мисс. Спасибо.

Глава 13

Имоджен

Мой новый кабинет так сильно отличается от старого, что он вполне мог бы находиться на другой планете. Это открытый офис, письменные столы разделены перегородками, которые не закрывают полностью головы сотрудников, не создавая иллюзии уединения. Всего в офисе работают двенадцать человек. По крайней мере, мне так сказали сегодня утром, но большинство из них работают в других офисах половину недели, поэтому здесь редко бывают заполнены все рабочие места. Тем не менее офис очень сильно отличается от моего личного кабинета со стильным дизайном, и, самое главное, там я работала в тишине, а в этом помещении у меня уже создается ощущение, что мне будет трудно дышать. Сегодня присутствуют семь человек, этого достаточно, чтобы стоял постоянный гул. Этот шум, создаваемый разговорами, напоминает неисправный кондиционер.

– Отлично, что ты наконец пришла, – говорит Люси, которой дали незавидное задание все мне показать, представить всем и ввести в курс работы государственной службы. Сегодня утром она уже рассказала мне, как здесь пьют чай, собираются за тортом в дни рождения, и показала шкафчики, куда вешают одежду. Она улыбается, делая ударение на слове «наконец», и демонстрирует, что ко мне лично претензий у нее нет. – Вскоре ты сама поймешь, что это за место. Зачем что-то делать за неделю, если можно растянуть на три месяца? Мы заранее не знали, что место освобождается, но тем не менее начальству потребовался месяц, чтобы дать объявление. Поэтому и накопилось столько документов.

Она замолкает, увидев выражение моего лица.

– Так, я тебя пугаю, – продолжает Люси. – На самом деле все не так плохо. Государственная служба – и этим все сказано. Ты ведь раньше работала в частном секторе, да? Не понимаю, почему ты захотела уйти из частной фирмы и работать на государство. Да я бы все на свете отдала, только бы попасть в частную фирму.

Она смущенно хихикает, а я пытаюсь превратить свою гримасу в улыбку. Здесь все такие? Я не привыкла к такому подходу – «они и мы», и я также не привыкла к коллегам, которые рассказывают тебе свою историю жизни до того, как ты успела сесть за свой письменный стол. Я работала в Morgan and Astley шесть лет и почти ничего не знала про личную жизнь своих коллег.

Впиваюсь ногтями в кожу между большим и указательным пальцем, чтобы остановить приступ тошноты, которая поднимается у меня к горлу. Что я наделала? Я на самом деле сломала себе карьеру и оказалась здесь? Сейчас все кажется очень нелепым, словно я была пьяна и не помню, что делала, и не помню причины, почему я это делала. «Тебе повезло, что у тебя вообще есть работа, – напоминаю себе. – В особенности такая хорошая, как эта. «Добрый помощник» – отличная организация, обеспечивающая поддержку детям с душевными проблемами по всей стране. Она помогаем тем, кому нужна помощь, а не только слетевшим с катушек отпрыскам богатеньких родителей. Деткам типа… нет, не надо сейчас о нем думать».

– Шкаф с канцелярскими принадлежностями в коридоре, рядом с администрацией. Ключ у Джой, но только для того, чтобы туда не засовывали свое барахло. Я тебя к нему вскоре отведу, чтобы ты взяла все, что нужно для работы, а то у тебя совершенно пустой письменный стол. Создается такое впечатление, что его обчистили после увольнения Эмили. – Люси виновато смотрит на мой пустой стол. Он сделан из дубового шпона, в одном углу отбит приличный кусок, а с задней стороны виднеется дыра размером с чашку. Мой старый стол… Неважно. Теперь за ним работает кто-то другой. Вероятно, Жирный Мэтт – он уже много лет назад положил глаз на мой кабинет. Я морщусь при мысли о том, как он вытирает измазанные булочками с черникой руки о мой обтянутый кожей стул, а легкий запах благовоний сменяется противным запахом его тела. – Сегодня в течение дня должен прийти кто-то из айтишников, чтобы настроить твой компьютер.

«Обязательно нужно было откладывать до последней минуты», – думаю я, но вслух ничего не говорю. Они несколько недель знали, что я сегодня выхожу на работу. Но я не собираюсь начинать жаловаться в свой первый рабочий день.

Улыбающейся женщине очень походит имя Джой [7]. Она из тех людей, в присутствии которых ты сразу начинаешь чувствовать себя лучше.

– Доброе утро, дорогая, – приветствует она меня, когда Люси заводит меня в кабинет. Я чувствую себя очень странно из-за того, что меня тут представляют, как нового ученика в школе. – Очень хорошо, что ты к нам присоединилась. Люси тебя не обижала?

Она говорит это, глядя на Люси с такой нежной улыбкой, что я в еще большей степени начинаю чувствовать себя не к месту.

– Все замечательно, спасибо.

– Мы пришли за твоим тайным ключом, – заявляет ей Люси. Джой утрированно изображает ужас на лице. – Не беспокойся: мы не собираемся выбрасывать мусор в неположенном месте.

– Да мне и выбрасывать пока нечего, – улыбаюсь я. – Похоже, Эмили все забрала с собой.

Я морщусь, мгновенно жалея о намеке на то, что их бывшая коллега была воровкой.

Люси с Джой переглядываются.

– Ну, теперь мы ее за это уволить не можем, правда? – шутит Джой. – Вот ключ, берите все, что нужно.

Большую часть утра я сижу за своим новым письменным столом и смотрю, как стажер из ИТ-отдела подключает и отключает компьютер и безуспешно пытается заставить работать вход в систему при вводе моих данных. Когда он отодвигает стол от стены, на пол падает листок. Я поднимаю его. Это фотография улыбающейся молодой женщины примерно моих лет. Она обнимает симпатичного парня. Похоже, фотография сделана в отпуске: на их руках свежий загар.

– Это Эмили? – спрашиваю я, разворачиваясь на вращающемся кресле и показывая Люси фотографию. Она тоже разворачивается и вытягивает шею.

– Да, это она. Симпатичная, правда? А это Джейми, тот парень, из-за которого она уволилась. Она ушла, потому что собралась замуж. Парень то, что надо.

– Предполагаю, что богатый? – спрашиваю я и сжимаюсь от того, что говорю голосом настоящей сплетницы. Одно утро в общем офисе, и я уже разговариваю как другой человек.

Люси хмурится в недоумении.

– Не думаю. Почему ты так решила?

– Ну, кто же в наши дни увольняется с работы, чтобы выйти замуж? Если только она не переехала отсюда куда-то в другое место…

Люси качает головой.

– Она ничего не сказала. Если честно, я тоже удивилась, но у меня не было возможности ее о чем-то спросить. Она ушла на больничный и больше не вышла на работу. – Люси начинает говорить тише. – Здесь так поступает большинство людей, когда ищут новую работу. У нас стопроцентная оплата больничного в течение полугода.

Я киваю, словно это кажется естественным, хотя уже давно отказалась от попыток понять, как работает разум взрослых людей. И я никак не могу понять, почему нельзя искать новую работу, оставаясь на старой.

– А откуда ты знаешь, что она вышла замуж?

– Мне это сказали в отделе кадров. Хотя странно, что она не поменяла фамилию в Фейсбуке, и еще она удалила всех нас из списка друзей. Меня это вообще-то никак не волнует, но я думала, что у нас с ней хорошие отношения. По крайней мере, на работе.

– Готово, – объявляет стажер из ИТ-отдела и постукивает ладонью по монитору.

Я разворачиваюсь лицом к нему.

– Спасибо, – улыбаюсь парню. – Наверное, мне сейчас нужно немного поработать.

Я бросаю взгляд на часы – остается полчаса до первой встречи с моим новым начальником, поэтому сплетням придется временно подождать.

Глава 14

Элли

Наступил вечер. В доме неестественно тихо, и это нравится Элли. В этой новой жизни ей редко удается насладиться тишиной. Раньше она не понимала, как ей это нравится. Или, может, раньше ей не нравилась тишина; может, она полюбила ее только теперь, когда кругом всегда шум, яркие краски и люди. Теперь она научилась на самом деле ценить тишину.

Ее временные опекуны, Сара и Марк Джефферсоны, вместе с Вредным Билли отправились на родительское собрание, а Элли и Мэри остались дома одни. Мэри пятнадцать лет, и Элли можно оставить на ее попечении на несколько часов. По крайней мере, так говорит Сара, хотя Элли уверена, что она не станет это упоминать, когда придет социальный работник. Билли хитрый и мстительный и почти точно получит в школе отличную характеристику. Все взрослые такие глупые и не понимают, каким гнусным он может быть, когда взрослые его не видят. Люди в школе, Сара и Марк… только Элли знает, какой он на самом деле. Даже Мэри говорит, что он безобидный – запутавшийся, растерянный и грустный. Но это Мэри, которая всегда пытается разглядеть лучшее в каждом человеке.

Стук.

Стук.

Стук.

Элли не пугается, услышав резкое постукивание по оконной раме. Самое худшее, что только могло с ней случиться, уже случилось – ее почти невозможно испугать. Она представляет, что в окно ей стучат длинные искривленные когти черноглазого, покрытого чешуей демона, который выбивает ритм у нее на стекле.

– Впусти меня, впусти меня, маленькая Элли, – говорит он. – Впусти меня, и я буду твоим лучшим другом. Впусти меня, и я никогда никому не позволю тебя обидеть.

– Почему я должна тебе верить?

– А кому еще ты можешь верить?

И именно тогда Элли слышит голоса и понимает, что нет никакого демона, стучащего когтями ей в окно. Она слышит звук камушков, ударяющихся в стекло. Она вылезает из кровати, пересекает комнату и отдергивает занавеску.

Под уличным фонарем на тротуаре стоят семь девочек. Сейчас темно, и Элли не узнает их лица. Она не так давно учится в новой школе; она едва ли кого-то знает, в особенности потому, что никто не желает с ней разговаривать. Но Элли знает, что эти девчонки пришли сюда не для того, чтобы с ней подружиться.

Одна из девочек поднимает голову, видит лицо Элли в окне и тычет в нее пальцем. Элли слышит сквозь стекло, как девчонка шипит:

– Вон она. Ведьма.

Остальные сразу же поднимают головы.

– Спускайся, ведьма! – кричит одна из них.

Девочки начинают смеяться и перешептываться, за исключением одной, которая неотрывно смотрит в окно. Лицо у нее ничего не выражает. Теперь Элли ее узнает. Наоми Харпер. Из всех собравшихся внизу девочек она страшнее всего, при виде нее по рукам у Элли бегут мурашки. В глазах Наоми настоящая злость, похожую, только в меньшей степени, Элли видела у Билли. Даже глядя с такого расстояния, Элли знает, что Наоми пришла сюда сегодня вечером, чтобы принести зло. Элли не станет спускаться, не даст им то, что они хотят. Но что, если девочки поднимутся наверх? Сара с Марком точно заперли двери, когда уходили на родительское собрание?

Наоми начинает монотонное пение. Вначале оно звучит очень тихо, затем все громче, и к ней подключаются другие девочки. Они все поют и смотрят на окно Элли.

– Раз, другой! Ой! Элли придет за тобой. Три, четыре! Ой! Дверь скорей плотнее закрой…

Элли узнает мелодию и слова – она слышала их в одном страшном фильме в своей прошлой жизни, когда Джессика Джордж пригласила ее к себе в гости с ночевкой и они стащили «Кошмар на улице Вязов» из коллекции DVD ее отца. Они едва ли посмотрели половину фильма – Джессика с криком вытащила DVD из дисковода и выбросила из окна в сад. Теперь кажется, что это было очень давно, а страх, который они тогда испытали, представляется детским и невинным.

Элли громко стучит в окно, чтобы девочки прекратили петь, но одна из них начинает орать так, словно ее ударили. Из-за шума из своей комнаты появляется Мэри и бежит к окну, чтобы посмотреть, что происходит на улице.

– Что случилось, Элли? – спрашивает она, выглядывая наружу. – Черт возьми!

Она быстро исчезает из комнаты, а Элли ждет и смотрит, не выйдет ли Мэри из главного входа на улицу. Она молится, чтобы Мэри не сделала какую-нибудь глупость для ее защиты. Элли предпочла бы, чтобы эти девчонки стояли тут всю ночь и пели свою дурацкую песенку, но только бы Мэри не пострадала, защищая ее. Она на целых четыре года старше Элли, но пара девчонок внизу тоже кажутся старше, и их там много.

Входная дверь не раскрывается, и Мэри не выходит на улицу. Вместо этого она возвращается в комнату Элли и тащит таз с водой, которая выплескивается через край на ковер.

– Что ты делаешь? – спрашивает Элли, очарованно глядя на Мэри.

– Собираюсь преподать им урок, – отвечает ей Мэри. – Они должны понять, что нельзя над тобой издеваться, или это будет продолжаться весь год.

Мэри ставит таз на подоконник, тот опасно покачивается, и Мэри понимает, что не может выпустить его из рук, чтобы открыть окно. Тогда она кивает на ручку.

– Открой его, Элли.

Элли берется за ручку, а затем распахивает окно так широко, как только можно. Мэри действует очень быстро, это как вспышка, раз – и вода выливается на девчонок на улице. Сразу же поднимаются крики, которые эхом разносятся по улице. Одна промокла насквозь, других забрызгало. Девочки в комнате поворачиваются друг к другу и улыбаются.

– А теперь пошли вон! – орет Мэри из окна. – Валите отсюда, или я сброшу на вас кое-что похуже воды, пугала огородные!

Девчонки разбегаются, несутся прочь и кричат через плечо: «Ведьма!» Наоми останавливается посреди улицы, поднимает голову и смотрит прямо на Элли, которая выглядывает из все еще раскрытого окна. Теперь ее лицо отражает эмоции, которые она испытывает, и видно, что Наоми в ярости.

– Все еще не закончилось, ведьма! – орет Наоми.

Элли опускает руку на холодную оконную раму. Ее лицо становится неподвижным, словно вырезанным из камня. Она неотрывно смотрит на Наоми Харпер и видит, как у той меняется выражение лица, она превращается из охотницы в дичь. У нее округляются глаза от шока, когда она, пошатываясь, отступает назад, как тогда в городе. Элли дергает головой и наклоняется вперед, словно собирается броситься на Наоми. Та разворачивается и убегает в ночь.

Мэри ставит пустой таз на пол и крепко обнимает Элли.

– Они ведут себя так ужасно, потому что ты другая, – говорит она, прижимая Элли к себе. – Ты мало говоришь, у тебя таинственное прошлое. Если нет всей полноты фактов, люди начинают их придумывать. А то, что они придумывают, обычно отличается от истины, воображение может бурно работать.

– Они говорили, что я ведьма, – сообщает Элли, ее голос звучит бесстрастно, она ведет себя так, словно слышит обрывки разговора сквозь закрытую дверь.

– В таких случаях одной дряни бывает достаточно, – поясняет Мэри. – Вот так это обычно и работает. Одна злобная маленькая сучка типа Наоми Харпер запускает слух, и получается большая игра в испорченный телефон. Они маленькие глупые идиотки. Они слышали только, что ты выжила во время пожара, а твои родители и брат погибли. Кто выживает в огне? Ведьмы. Вот такие они глупые. Им этого достаточно, чтобы сделать выводы.

– Глупые девчонки, – выплевывает Элли, и в эту минуту скорее разговаривает сама с собой, чем с Мэри. – Ведьмы не выживают в огне. Ведьмы как раз сгорают в огне, именно так их и казнили, если они не тонули.

– Вот это я и имею в виду, Элли, когда говорю, что ты другая. Обычно одиннадцатилетние дети не говорят о людях, которые сгорели заживо. Они слышали, что ты выжила во время пожара, и думают о ведьмах. Они не знают подробностей судебного процесса над салемскими ведьмами.

– Мне про них рассказывала мама, – поясняет Элли. – Она говорила, что много лет назад кого-то из наших предков сожгли на костре. Жители деревни ей не доверяли, потому что она лечила людей травами. Этого было достаточно, чтобы они посчитали ее ведьмой.

– А того, что ты такая тихая и люди почти ничего не знают про твое прошлое, достаточно, чтобы тебя теперь посчитали ведьмой. – Мэри пожимает плечами. – Ведь на самом деле немногое изменилось, правда?

Элли думает об этом, о женщинах, про которых ей рассказывала ее мама, про то, как женщин судили, обвинив в колдовстве только потому, что те отличались от других. Она и подумать не могла, что люди будут так же вести себя и в наши дни. Или о том, что судить будут ее и называть ведьмой.

Мэри гладит ее по волосам, потом берет за подбородок и поднимает его так, чтобы Элли встретилась с ней взглядом.

– Послушай меня, Элли, не нужно из-за этого волноваться. Надо надеяться, что они сейчас разойдутся по домам, они же все мокрые. Пусть задумаются о том, что произошло сегодня вечером, может, поймут, насколько глупо они себя вели. Или, по крайней мере, поймут, что ты не одна, на твоей стороне человек, который не позволит им так к тебе относиться. А если что-то про это будут говорить в школе, они от меня получат пинки под зад. Я не позволю им так себя вести с тобой, Элли. Ты теперь моя младшая сестра, и я о тебе позабочусь.

Элли пытается улыбнуться, но накопившаяся внутри злость еще не ушла.

– Да, как ты и сказала, я уверена, что в конце концов им это надоест, – тихо говорит она. – Я уверена, что они найдут еще какую-то жертву и сосредоточат свое внимание на ней.

Если, конечно, они знают, что хорошо для них.

– Ну а если не найдут, и у тебя опять возникнут проблемы, когда меня не будет рядом, просто попытайся защититься. Ты же знаешь, что можешь. Затем расскажешь обо всем мне, а я уж разберусь со всем.

– Мне рассказывать Саре о случившемся?

Мэри качает головой.

– Пока нет. Давай вначале сами попробуем разобраться с Наоми, хорошо? Когда в дело вмешиваются взрослые, все идет наперекосяк.

Когда Элли была маленькой, мама подарила ей сжирающего беспокойства монстра. Элли записывала на бумажки все, что ее беспокоило, и засовывала эти бумажки ему в пасть, а утром они исчезали. Как бы ей сейчас хотелось иметь такого сжирающего беспокойства монстра. Она представляет, как его острые фетровые зубы превращаются в блестящие клыки, и видит мысленным взором, как эти клыки впиваются в горло Наоми Харпер, и ярко-красная кровь капает из глубоких ран, оставленных клыками. Она знает, что сегодня ночью ей будет сниться Наоми.

Глава 15

Имоджен

– Имоджен, прости, что я опоздал.

Я сижу в переговорной уже десять минут, и вот наконец в комнату врывается Эдвард Тэннерс, сжимая в руках потрепанный блокнот с загнутыми кончиками листов формата А4 и кружкой чего-то горячего. У меня не было времени выпить чаю или кофе – я слишком боялась не найти нужное помещение и опоздать, если по пути загляну в столовую. Надо отдать должное Эдварду, он замечает, какой взгляд я бросила на его кружку.

– О, ты тоже хочешь? Тебе кто-нибудь столовую показал? Прости, что не смог уделить тебе внимание утром – с девяти утра бегаю по совещаниям с партнерами, идут одно за другим. Если я еще раз в ближайшее время услышу словосочетание «целевые показатели», я кого-нибудь убью.

Я вежливо улыбаюсь.

– Все в порядке, честное слово. Люси мне все показала, а айтишник настроил компьютер. Я готова приступить к работе.

– Боже, ты, наверное, знаешь какие-то волшебные слова – обычно требуется как минимум четыре или пять дней, чтобы айтишники что-то сделали. – Эдвард улыбается, но эта улыбка показывает, что это не совсем шутка. – Я рад, что Люси тебе помогает обустроиться; тебе придется работать в плотном сотрудничестве с ней и другими членами команды. Предполагается, что каждый здесь ведет свои дела, но работа отличается от частного сектора. Нас сейчас четверо, а выполнять мы должны работу шестерых, какое-то время нас было только трое. Мы должны действовать, как одна сплоченная команда. К счастью, у нас на самом деле отличный коллектив.

На этот раз он улыбается искренне, и у меня создается впечатление, что, по крайней мере, это правда. Несмотря на все отличия от моего предыдущего места работы, к которым мне придется приспосабливаться, здесь хотя бы хорошая обстановка, все ведут себя легко и расслабленно, и отношение людей друг к другу в этом коллективе станет одним из самых положительных моментов.

– Все кажется отличным. С нетерпением жду возможности поработать со всеми.

– Говоря о работе… – Эдвард открывает блокнот и ставит дату на первой странице, наверху. Я делаю то же самое. – Мы берем направления не только из Гонта, но и нескольких школ из округи. Вы с Люси будете заниматься теми, кого направляют школы, Джемма с Чарли – уязвимыми взрослыми [8], но ты должна ожидать, что придется при необходимости переключаться с одной группы на другую. Не возражаешь?

– Отлично. Как мы распределяем дела?

– Раз в две недели по вторникам мы проводим совещание, на котором обсуждаются наши планы. Там мы распределяем работу, но если между этими совещаниями появляется что-то срочное, мы обычно действуем по ситуации, в зависимости от того, кто свободен.

Насколько я понимаю, это означает «тот, кто снял трубку», и киваю.

– Понятно. Есть ли какие-то незаконченные дела, оставшиеся от моей предшественницы, которые вы хотели бы перепоручить мне?

Эдвард колеблется одну секунду.

– У нас есть пара направлений, с которыми наша группа еще не разобралась; я пошлю тебе подробности по электронной почте. Все наши сотрудники ведут дневники. Мы тебе покажем программу с папками по делам в производстве. Мы ее используем, чтобы все могли войти в курс дела, если вдруг кто-то выиграет в лотерее и уволится.

Я улыбаюсь и пытаюсь выглядеть очень заинтересованной и страстно желающей работать.

– По крайней мере, вам не нужно беспокоиться, что я сбегу, чтобы выйти замуж. – Поднимаю руку и показываю кольцо. – Я уже замужем и все равно здесь.

Эдвард вроде бы в недоумении.

– А почему замужество могло бы заставить тебя уйти с работы? – У него вытягивается лицо. – Мы здесь не возражаем против замужества.

– О, простите, – заикаясь, извиняюсь я. – Просто, насколько я поняла, Эмили ушла по этой причине. Я только пошутила…

Эдвард с готовностью кивает.

– Конечно, я понял, что ты имеешь в виду! Ха! Это кажется немного странным, правда? Я почти забыл. – Он отъезжает на стуле от стола. – Все правильно. Прости, что получилось такое короткое знакомство, но у меня вся вторая половина дня тоже расписана – сплошные совещания, приближается конец месяца. – Эдвард пожимает плечами, словно это все объясняет. – Сегодня после обеда ты встречаешься с Тэмми из отдела кадров, она расскажет тебе всю эту скукотищу про охрану здоровья и технику безопасности, а остаток недели ты будешь сопровождать Люси на запланированные у нее встречи, я уже договорился. Остальные дела я тебе перешлю, чтобы ты на них взглянула. Позвони или напиши мне на почту, если потребуется какая-то дополнительная информация или вообще возникнут вопросы.

Эдвард встает, я тоже встаю, чувствуя себя немного ошарашенной таким резким и быстрым окончанием встречи.

– Здорово, что ты к нам присоединилась, Имоджен. Мы на самом деле рады, что человек с твоим опытом, который столько всего достиг, теперь стал членом нашей команды.

– Спасибо, – говорю я в его удаляющуюся спину. – Я рада, что я здесь.

Глава 16

Имоджен

– Как прошел сегодняшний день? – спрашивает Дэн, вручая мне чашку чая и устраиваясь на диване рядом со мной. – Никто соль в чай не бросал? Липкую ленту на стульчак унитаза не приклеивал?

Я улыбаюсь.

– Я не первый день в школе, Дэн. Они все были очень милы со мной. – Притворяюсь, будто оглядываюсь через плечо. – Если только не приклеили к моей спине записку «Дай мне в зад», которую я не заметила.

– Я ее сорвал, как только ты вошла, – шутит он. – А то это предложение дать тебе в зад было очень искушающим.

Я легонько его стукаю.

– А у тебя как день прошел? Написал сегодня что-то из бестселлеров? Смена обстановки должна вдохновлять и все такое.

– Написал. – Он наклоняется, подхватывает мои ноги, кладет ступни себе на колени и начинает массировать одну из них. Я издаю стон от удовольствия – я благодарна ему и ценю заботу, и устраиваюсь поудобнее. – Ты была права насчет этого места, это на самом деле прекрасный маленький городок в сельской местности.

Я внутренне морщусь. Я уверена, что никогда не называла «прекрасным» мой родной город, когда его описывала. Я вспоминала, как часто в прошлом чувствовала себя здесь не к месту и как все время думала о том, чтобы навсегда сбежать из Гонта. А затем, когда мне наконец удалось это сделать, оказалось, что меня тянет назад, как мотылька к свету. Я говорю себе, что это была необходимость – кто платит арендную плату за квартиру, если унаследовал дом в сельской местности? Но вернувшись сюда, я задумываюсь, не было ли это чем-то большим. Например, незаконченным делом.

– И это отличное место для увеличения семьи, – добавляет Дэн, потому что я молчу. – Ты выяснила, какие они платят пособия по беременности и родам и какой предоставляют отпуск?

– Да, конечно, – отвечаю я, даже не пытаясь скрыть сарказм. – Первым делом, только оказавшись за своим столом, я распечатала целиком руководство для персонала и подчеркнула в нем льготы для матерей.

– Хорошо, я понял, это очень смешно.

Дэн немного меняет положение тела, подтягивает поближе мою вторую ступню и начинает массировать ее большим пальцем. Ощущения совершенно потрясающие, моим усталым ногам так приятно. Этот переезд меня полностью вымотал – одному богу известно, насколько сильнее я устала бы, если б все это пришлось делать, организовывая переезд целой семьи. Утром я была вся на нервах, причем психовала так, что меня даже подташнивало, и теперь я чувствую, как у меня опускаются веки, хотя сейчас всего восемь вечера.

– Может, стоит подождать недельку, а потом ты скажешь им, сколько детей собираешься родить.

Он произносит это в шутку, но внезапно у меня перед глазами возникает жуткий образ меня самой в грязном халате, в окружении семи или восьми грязных, что-то лопочущих детей, они пытаются щипаться или дать друг другу в глаз. Я непроизвольно содрогаюсь.

– Ты замерзла? – спрашивает Дэн, вставая, и комично ударяет себя в грудь. – Развести огонь?

– Нет, со мной все в порядке, спасибо. Я сейчас допью и пойду спать. Не возражаешь? Первый день на новой работе.

– Нет, конечно, нет. – Он мгновенно реагирует. – Ты хочешь, чтобы я составил тебе компанию?

Я слишком быстро качаю головой. Я знаю, что имеет в виду Дэн под «составлением мне компании», и это совсем не включает отдых для моих глаз.

– Не сегодня вечером, дорогой. Если ты так рано отправишься спать, то проснешься на рассвете. А мне нужно выспаться, чтобы завтра нормально себя чувствовать – вернуться в боевую форму.

Глава 17

Элли

Если закрыть глаза, то Элли вспоминает, как впервые оказалась здесь, в этом кабинете. На ней была чужая одежда, которая висела на ней, как на вешалке, напоминая, что одежда не ее, и у нее самой больше нет дома. После пожара ее отправили в отделение неотложной помощи. Из Франции прилетела бабушка и сидела вот за этой самой дверью, на которой написано «Без вызова не входить». Элли, сидевшая спиной к ней, слышала каждое произносимое слово: «Не самое лучшее место для ребенка… не то окружение… лучше остаться в ее родной стране… дядя и тетя… у них и так уже трое детей…»

И вот она снова сидит здесь, только на этот раз она не одна. На этот раз рядом молча сидят Билли и Мэри и напрягаются, пытаясь уловить хоть что-то из разговора, который идет за дверью.

– Она только что сказала «ноги и спирт»? – спрашивает Элли.

Мэри корчит гримасу.

– «Ноги и спирт» – это какая-то бессмыслица. – Мэри хмурится и поднимает палец вверх, призывая Элли к тишине, когда голоса начинают говорить снова. – Я считаю, что сейчас сказали «судебное дело».

Элли прижимается к стене так сильно, как только может, остается только ее проломить. Они с Билли засыпали Сару и Марка бесконечными вопросами по поводу этой встречи – почему они идут в социальную службу? Это имеет отношение к Элли? Как долго она еще будет жить у них? Но Сара и Марк упорно молчали, только иногда обменивались улыбками друг с другом и говорили: «Подождите и все узнаете». Мэри не сказала ни слова.

– Хотите попить? – спрашивает женщина, появляясь из соседнего кабинета и обращаясь к ним троим. Она высокая и худая, с резкими чертами лица, но с широкой улыбкой. Похоже, она из тех женщин, которые прилагают огромные усилия, чтобы выглядеть дружелюбными, но всегда выглядят так, словно хотели бы оказаться в другом месте.

– Я хочу, – грубо говорит Билли.

– Нет, спасибо, – отвечает Элли.

– Шшш, – шипит Мэри, полностью игнорируя женщину. – Это точно было «судебное дело». И еще «полгода». Может, ты у нас останешься еще на полгода, Элли, а может… – Она качает головой. – Нет, мне не следует это говорить. Не нужно зарождать у тебя надежды, это плохо.

– Может, речь обо мне, – перебивает Билли. – Может, я останусь. Может, твоя мама меня усыновит, Мэри.

– Знаете, вы вообще-то не должны подслушивать, – замечает женщина, кивая на закрытую дверь. – Это дела взрослых. Если б они хотели, чтобы вы знали, что они обсуждают, вас бы пригласили зайти вместе с ними.

Судя по виду Мэри, она хотела бы дать женщине пощечину.

– Возможно, они просто не понимают, в какой степени их решения влияют на остальных членов семьи, – высказывает свое мнение Мэри, гневно глядя на женщину. – Может, это и взрослые разговоры, но в конце-то концов с результатом всегда приходится жить детям.

Женщина решает не спорить с ними дальше. Она кивает, разворачивается и уходит, говоря себе под нос:

– Сейчас принесу попить.

– Что ты собиралась сказать? – спрашивает Элли у Мэри, когда женщина оказывается вне пределов слышимости.

– Я собиралась сказать, что, может, они говорят о твоем удочерении.

Элли молчит.

– Ты бы хотела этого, Элли? Ты хочешь стать частью нашей семьи навсегда?

– Она? – с неверием в голосе спрашивает Билли. – Они никогда не захотят удочерить шизанутую типа нее. Вероятно, говорят обо мне.

Мэри бросает на него такой взгляд, что он мгновенно замолкает – эффект от ее взгляда, как от удара кулаком в рот.

– Элли?

Элли пожимает плечами. Она ненавидит Гонт, ненавидит школу и всех остальных детей, но кто может сказать, будет ли ей лучше в другой школе, в другом месте? Она не видит оснований, чтобы Джефферсоны ее удочерили. Она не думает, что сильно нравится Саре, а Марк кажется безразличным. Но, по крайней мере, Сара не относится к ней плохо, она не злая, не ведет себя с ней гнусно, а Марк… Пусть лучше будет безразличен, чем как приемный отец в предыдущей семье, с алчными, голодными глазами, который следовал за ней повсюду. Он шел за ней в ванную, чтобы проверить, не нужно ли принести ей еще одно полотенце, он гладил ей лицо, когда укладывал спать, и целовал, желая спокойной ночи.

Нет, есть гораздо худшие места, чем у Джефферсонов, где она могла бы оказаться. И как там в той поговорке? Лучше известное зло, чем неизвестное. Элли не совсем уверена, что это значит. Мама обычно повторяла это, когда они ссорились с отцом. Как кажется Элли, суть в том, что лучше оставаться там, где ты живешь, а не уезжать куда-то, где будет хуже. И, по крайней мере, здесь у нее есть Мэри. Если Элли отправят куда-то еще, то она вполне может оказаться совсем одна. В школе могут заставить есть личинки насекомых, если не набираешь нужное количество баллов при тестировании, или отжиматься, если опоздала, а если забудешь домашнее задание, то на час поставят в угол на одной ноге. Одна из учительниц в ее старой школе рассказывала им про такие школы, когда они пожаловались на то, что весь класс оставили в наказание после уроков. Учительница с большим удовольствием рассказала им про все ужасные вещи, которые могут с ними случиться.

– Элли, спускайся с небес на землю. – Мэри слегка толкает ее в плечо. – Я тебя спросила: ты хочешь, чтобы мои родители тебя удочерили? Ты хочешь с нами остаться навсегда или нет? – Она берет руку Элли в свою. – Мы могли бы стать настоящими сестрами.

– Наверное, – отвечает Элли.

На самом деле она не может представить, как будет расти в этом странном месте, в окружении этих людей, когда единственным ее союзником является дочь ее временных опекунов, которая на самом деле ей не сестра, но она не может представить и как растет в каком-то другом месте. Если это не сработает, если Джефферсоны не захотят оставить ее у себя, ее все-таки отправят во Францию к бабушке? Или, может, тетю Полину заставят ее взять? И ей тогда придется переехать в Дербишир и жить вместе с тремя жуткими детьми Полины – Айком, Тристаном и Вагнером, или как их там зовут. Какие дурацкие имена! Ей придется ходить на уроки игры на фортепиано, и она превратится в маленький испорченный кусок дерьма. Именно так ее папа сказал маме, когда, как они думали, Элли их не слышала: «Эти дети – маленькие испорченные куски дерьма». Все равно ни одна из этих жизней не воспринимается как ее настоящая, она должна быть другой! Они воспринимаются как временное, преходящее существование до тех пор, пока не удастся снова найти ее настоящих маму и папу. Это все временно, пока ей не вернут родителей назад, чтобы ее жизнь шла правильно, так, как и должна, с мамой, папой и маленьким братом. Элли хочет, чтобы началась снова та жизнь.

– Тебе не нужно воспринимать это с энтузиазмом, – серьезно заявляет Мэри, выпуская руку Элли, и бьет ногой по ножке стула. Ей скучно, она в нетерпении. – В любом случае я отсюда уеду через несколько лет, – добавляет она, глядя на Элли в ожидании реакции. – Как только это можно будет сделать по возрасту. Я хочу убраться из этого города, и ничто не заставит меня сюда вернуться.

– А куда ты собираешься, Мэри? – спрашивает Билли, скатывая в шарик рекламный листок с одного из соседних столов и бросая в нее. Мэри хмурится.

– Не лезь не в свое дело.

– Ты можешь взять меня с собой? – спрашивает Элли, в груди у которой зарождается надежда.

Мэри смеется.

– А что я буду с тобой делать? Тебе тогда максимум будет пятнадцать лет. Ты не сможешь найти работу и оплачивать свой переезд. Ты все еще будешь учиться в школе. Нет. – Она напряженно изучает свои ногти. – Ты не сможешь поехать со мной туда, куда я собираюсь. Но тебе осталось ждать не так долго, примерно лет семь, и тогда ты сможешь уехать сама. Даже шесть, если у тебя все будет хорошо получаться и ты сама сможешь уже о себе позаботиться в семнадцать.

– Семь лет – это целая жизнь, – объявляет Элли. – Снова почти целая моя жизнь. Я не смогу здесь столько продержаться без тебя.

Судя по виду, Мэри собирается что-то сказать, но тут скрипит и поворачивается ручка, и дверь открывается. Билли мгновенно садится прямо и притворяется хорошим мальчиком.

– Подслушивали? – спрашивает Сара, но в голосе не слышно укора. Она широко улыбается. – Ну, что вы трое услышали?

– Ничего, – признается Мэри. – Ты объяснишь нам, что происходит?

– Заходите. – Сара жестом приглашает их в кабинет, где социальный работник все еще сидит за письменным столом, а Марк на одном из стульев напротив нее.

– Это насчет Элли? – спрашивает Мэри.

– Зайдите в кабинет, и мы вам все расскажем.

Билли оказывается внутри на одном из стульев до того, как Элли и Мэри вообще начинают шевелиться. Мэри протягивает руку и сжимает плечо Элли, затем идет в кабинет, а Элли следует за ней.

– Наверное, вы гадаете, почему вы здесь, – начинает социальный работник, сложив пальцы домиком перед собой на письменном столе, и внимательно смотрит на детей, на каждого по очереди. – У нас есть хорошие новости для вашей семьи.

– Какие? – нетерпеливо спрашивает Билли.

Элли страшно хочется, чтобы Мэри велела ему заткнуться. Она задумывается, на самом ли деле Мэри надеется на ее удочерение. Неужели она так отчаянно хочет быть ее сестрой?

– Дети, мы собирались сообщить вам новость дома, но Сандра решила, что лучше сделать это здесь, пока мы все находимся у нее в кабинете, на тот случай, если у вас возникнут вопросы или вас что-то будет беспокоить.

Сандра глубокомысленно кивает.

– Мэри, ты знаешь, сколько времени мы с твоим отцом хотели завести малышку?

Элли словно отбрасывает в сторону этим вопросом. Она не уверена, к чему приведет этот разговор… Малышку? Сара беременна? Мэри кивает, но ее радостное выражение лица сменяется непониманием.

– Нам представилась возможность взять под опеку совсем маленького ребенка. Ей примерно шесть месяцев, и мы возьмем ее под опеку с перспективой удочерения. Так что в доме скоро появится малышка. Фантастика, правда?

Сара сияет, Мэри с Элли автоматически кивают, хотя у Элли такое ощущение, будто у нее из тела выбили весь воздух. Выпустили его из посаженной на стул надувной игрушки.

– О да, просто замечательно, – выступает с комментариями Билли и морщит нос. – Орущий, какающий и писающий, уродливый сморщенный ребенок, за которым нужно постоянно приглядывать.

Сара шокированно смотрит на него. «Упс, Вредный Билли показал себя», – думает Элли.

– Мне казалось, вы собирались прекратить брать детей под опеку? – тихо произносит Мэри с вопросительной интонацией. – Я думала, после Элли…

Сара сочувственно склоняет голову набок.

– Я знаю, что тебе трудно, дорогая. Но если мы удочерим этого ребенка, больше необходимости брать кого-то под опеку не будет. Ты ведь этого хочешь, да? Стабильную семью.

– А что будет с Элли? – выплевывает Мэри. – Ее куда? Как она встраивается в нашу идеальную семью?

Саре явно некомфортно, она бросает взгляд на Марка в поисках помощи.

– Ну, Элли знает, что это только временное решение. И как я предполагаю, она в любом случае не хочет у нас оставаться. – Сара смотрит на Элли в поисках подтверждения. – Я уверена, что она тоже хочет более стабильную жизнь, чтобы ее удочерила семья, которая может обеспечить ей должную… заботу и внимание, которое она заслуживает.

– О, да, – саркастически отвечает Мэри. – Я уверена, она хочет этого больше всего на свете – чтобы ее перекидывали из одного места в другое, чтобы она нигде не могла устроиться постоянно, отсылали прочь, чтобы освободить место для чертова шестимесячного младенца. Готова поспорить: именно такая жизнь ей по душе.

У Сары округляются глаза.

– Мы не отсылаем никого прочь из-за ребенка, Мэри. Я думаю, тебе нужно изменить свое отношение к делу. Мы давно обсуждали появление в доме малыша, а Элли может у нас оставаться столько, сколько нужно. Ты, по крайней мере, можешь притвориться счастливой из-за прибавления в нашей семье. Это будет твоя новая сестра.

– И где этот маленький мешок с дерьмом? – выкрикивает Мэри.

Элли слышит, как Билли ахает, а Сара, судя по виду, может взорваться, она в ярости.

– Мэри Джефферсон, я не воспитывала тебя, чтобы ты позволяла себе подобным образом разговаривать с родителями. И если ты думаешь, что тебе это сойдет с рук, потому что мы находимся в общественном месте, то ты очень сильно ошибаешься. Ребенок появится через шесть недель – требуется пройти много официальных процедур и согласований перед тем, как ее заберут у биологической матери.

Мэри смотрит на нее в неверии.

– Шесть недель? Но у нас раньше никогда не было новорожденных! Им столько всего требуется. Когда мама Лолы родила ребенка, Лола говорила, что весь дом наполнился колясками, кроватками и качелями для новорожденных. У нас ничего этого нет.

– Такие вещи иногда происходят очень быстро, иногда даже за одну ночь, – спокойно говорит социальный работник. – Это не идеальный вариант для тех, кто впервые берет под опеку новорожденных и очень маленьких детей, но больше никого подходящего нет. Боюсь, в этом случае придется поторопиться.

– В одном вы точно правы, – фыркает Мэри. – Это не идеальный вариант. Ни для кого – и меньше всего для ребенка.

Глава 18

Имоджен

Сейчас только середина дня, но у меня уже устали глаза и болит все тело. В офисе непривычно тихо, но я уверена: они заметят, если я решу вздремнуть у себя под письменным столом. Может, следует это отложить до следующей недели. Я подавляю зевок и открываю письмо от Эдварда, которое пришло на электронную почту после нашей вчерашней встречи.

Привет, Имоджен!

Надеюсь, ты у нас обустраиваешься. Вот дела, по которым работала Эмили, когда уволилась. Если ты изучишь папки и договоришься о встречах с клиентами на следующую неделю, то тебе будет чем заняться до первого совещания, на котором во вторник будем обсуждать наши планы, где ты должна присутствовать. Если у тебя возникнут какие-то проблемы, ты можешь связаться со мной по скайпу большую часть дня завтра или в пятницу (встречи и совещания во все остальные дни – ууужас!). Если появится что-то срочное, пиши на почту – я ее проверяю, пока раскладываю пасьянс на заседаниях Высшего совета, где обсуждаются преобразования и перестройка (шучу!).

С наилучшими пожеланиями,

Тед

Я два раза кликаю по прикрепленному файлу, он в «Экселе», но защищен паролем. Как мне открыть таблицу? Я ругаюсь себе под нос. Услышав это, ко мне поворачивается Люси.

– Все в порядке?

Я киваю на экран, и Люси подкатывается ко мне на своем кресле на колесиках.

– Эдвард прислал мне дела, которые вела Эмили, чтобы я с ними разобралась, но файл защищен паролем.

– О, пароль везде одинаковый: CAMHS#22. Как я думаю, предполагалась связь с Catch‐22 [9], вроде как должно быть забавно, но никто точного смысла так и не уловил. – Люси склоняется над моей клавиатурой, вбивает пароль, и файл открывается. Она просматривает список, и у нее меняется выражение лица – становится суровым и неприятным.

– Что? Что там? – спрашиваю я, заметив, что коллега быстро сменила выражение лица на нейтральное. Она просмотрела список до конца. – Мне прислали дело, которое хотела взять ты? Я буду рада поменяться, если здесь есть что-то, чем ты хочешь заняться.

– Нет, все нормально. – Люси натянуто улыбается. – Я просто думала, что Тед сам возьмет пару этих дел, вот и все. – Она ненадолго замолкает, словно не зная, сказать вслух то, что она думает, или нет. – Если тебе потребуется помощь, если кто-то из них начнет создавать тебе проблемы, обращайся вначале ко мне, хорошо? Я помогу тебе разработать план действий.

Я чувствую, как у меня внутри все опускается.

– Мне следует что-то знать перед тем, как взяться за эти дела, Люси?

Она слишком быстро качает головой в ответ.

– Нет, не дури, я имела в виду вообще, если тебе потребуется помощь с чем-то. Я же здесь для этого, правда?

– Да, я так и поняла, – киваю и заговариваю тише: – Это имеет какое-то отношение к увольнению Эмили?

Люси краснеет.

– Эмили уволилась, чтобы выйти замуж. Послушай, я знаю, что работа у нас скучная, но если ты ищешь какие-то загадки, ты пришла не в то место.

Она откатывается от меня, разворачивается к экрану своего компьютера и больше не оборачивается.

Глава 19

Элли

Первые недели Элли в ее новой школе начались неудачно, а после случившегося в городе с Наоми все стало еще хуже. Похоже, все знают, что мать Наоми обвинила Элли в попытке убить ее дочь, и остальные дети стараются держаться от нее подальше. Элли старается не думать про новую школу, в которую она пошла бы в этом году в своей старой жизни – это была бы местная средняя школа, в которую перешли все ее подруги из начальной [10]. Они все вместе ходили бы по длинным коридорам и сидели в больших классах. Во время летних каникул ей разрешили поговорить с некоторыми из старых подруг, но, похоже, они уже закрыли страницу под названием «Элли» в своей жизни, причем то место, которое она занимала, затянулось так успешно, что она больше не станет просить связаться с кем-то из них.

– Маленькие девочки обычно очень стойкие и имеют большой запас жизненных сил, – заявила ей Сара, и нельзя сказать, что не по-доброму. – Они быстро адаптируются к переменам. Ты не должна из-за этого расстраиваться.

Но Элли не чувствует себя ни стойкой, ни гибкой, она просто ничего не чувствует, словно ее сердце заменили покрывшейся плесенью картофелиной.

Сегодня в коридоре много народа, и при этом можно сказать, что Элли здесь совершенно одна, потому что никто не обращает на нее внимания. Обычно она предпочитает оставаться незаметной, ходить по коридорам, словно призрак, прозрачный и невидимый. Однако сегодня она так страдает, что готова отдать все, что у нее есть, только бы кто-нибудь на нее посмотрел, улыбнулся, помахал рукой, поздоровался и спросил, как проходит ее день. Но она сюда не встраивается – в эту школу, в этот город, а сцена, разыгравшаяся перед домом ее временных опекунов два дня назад, все еще не забылась. Элли не по себе, когда она вспоминает, что устроили те девчонки. Ей показалось, что она заметила одну из них перед кабинетом английского языка как раз перед тем, как закончился урок. Элли видела ее сквозь стеклянное окно в двери. Но когда она вышла из класса, девочка исчезла, и Элли задумалась, на самом деле видела ее или нет.

Следующим у нее в расписании стоит урок истории, он проходит в маленьком классе под лестницей, которая ведет к классам рисования и библиотеке. Учитель истории – невысокий мужчина странного вида, который носит жилетку на два размера меньше, чем нужно, и это при его круглом животике. Через каждые два слова он произносит «гм!». Но он добрый, и в этой четверти они изучают нацистскую Германию. Эта тема одновременно вызывает у Элли беспокойство и приводит в возбуждение, причем в равной мере. На стене висит стихотворение, которое она выучила слово в слово. Его написал человек, фамилию [11] которого она не может произнести. Теперь Элли повторяет его про себя, когда идет по коридору, словно призрак.

Когда они пришли за социалистами,

Я молчал – я не был социалистом.

Когда они пришли за профсоюзными активистами,

Я молчал – я не был членом профсоюза.

Когда они пришли за евреями,

Я молчал – я не был евреем.

Когда они пришли за мной —

Уже некому было заступиться за меня.

Это стихотворение – предупреждение, оно приклеено к стене, чтобы каждый мог его видеть, хотя никто не прислушивается к этим словам. Оно напоминает происходящее с самой Элли: люди видят ее и тут же от нее отмахиваются, считая, что она не стоит их времени и внимания.

Она почти добирается до двери класса истории, когда ее желание быть замеченной исполняется. Будь осторожна со своими желаниями, Элли Аткинсон.

Перед ней оказывается Наоми Харпер, блокируя ей проход до того, как Элли успевает заметить ее приближение. Наоми появляется так внезапно, что Элли оступается и наступает на ногу Наоми.

– Аааа! – Наоми орет так, словно Элли подожгла ей волосы. – Ты специально это сделала!

– Нет, не специально. Прости.

Элли ненавидит себя за этот умоляющий тон, за то, что начинает так быстро извиняться, и ее голос звучит, как голос жертвы. Ей отчаянно хочется сказать Наоми, чтобы та валила прочь, и воткнуть острый край компаса в руку маленькой твари. Но она обещала Саре, что попробует избежать неприятностей. Если она хочет здесь остаться, то нужно вести себя правильно.

Наоми пародирует ее, шмыгая носом и скуля:

– Прости. – Звучит унизительно, причем Наоми очень хорошо копирует голос Элли.

Затем без какого-либо предупреждения и очень быстро, как она тогда смела на пол весь ряд легких парусиновых туфель на резиновой подошве с ближайшей к Элли полки в магазине, Наоми хватает Элли за руку и фактически отбрасывает в тень под лестницей, которая ведет к кабинетам рисования. Класс истории, куда нужно Элли, находится всего в нескольких шагах – если она закричит, то учитель ее точно услышит. Дверь в класс открывается, заходят другие ученики, но они даже не смотрят в ее сторону. Элли дергается и извивается, но Наоми крепко держит ее за руку.

Наоми – не единственная под лестницей. Она грубо толкает Элли в руки поджидающей другой девочки, более старшей по возрасту – одной из тех, кто стоял на улице под окнами ее комнаты, дразнил и пел. Девчонка хватает Элли за руки и шипит ей в ухо, ее дыхание кажется горячим, Элли чувствует его на своей щеке.

– Привет, Элли, помнишь нас?

Она кивает на еще одну девочку, которая тоже ждет под лестницей – именно она поджидала Элли, когда у той был урок английского всего несколько минут назад. Вероятно, ее специально отправили высматривать Элли.

– Если закричишь, я сломаю тебе твой красивый носик.

Коридор теперь пуст – Элли опоздала на урок и отчаянно хочет, чтобы учитель вышел из класса и отправился ее искать. Но дверь в класс остается предательски закрытой.

– Черт побери, Элли, ты выглядишь так, словно вот-вот описаешься, – ухмыляется Наоми, а Элли уверена, что видит, как она сама дрожит, слышит, как колотится сердце в груди, и чувствует запах пота, который начинает сбегать у нее по спине.

Три девчонки хохочут, словно это шутка для своих. Наоми смотрит на третью девочку.

– Чего ты ждешь? Давай! – рявкает Наоми.

Девчонка, которая держит Элли за руки, притягивает ее поближе к себе и сжимает сильнее, словно знает: то, что сейчас произойдет, заставит Элли сражаться. И она сражается. Она брыкается и дико извивается, но старшая девочка оказывается для нее слишком сильной.

– Что вы делаете?

– Преподаем тебе урок. Знаешь, что сделала моя мать после твоего трюка в городе? После того, как ты влезла мне в сознание? Она посадила меня под домашний арест на две недели. Мне пришлось пропустить вечеринку с ночевкой у Тани. Давай! – снова рявкает она.

На этот раз другая девчонка не медлит. Элли чувствует, как кто-то оттягивает пояс ее брюк, затем резинку трусов, действует грубо. Элли визжит, когда ей на ягодицы выливается холодная жидкость, пропитывает нижнюю часть трусов и катится дальше по ее бедрам. Резкий запах мочи наполняет коридор, ее глаза жгут слезы. Девчонка выпускает ее, и Элли падает на пол, обхватывая мокрые колени руками.

Лицо Наоми светится от одержанной победы. Другая девчонка опускает контейнер, в котором была моча, в пластиковый пакет и убирает его в школьный рюкзак.

– Поднимайся, – приказывает Наоми, и Элли понимает, что ее наказание еще не закончено, паника нарастает. Наоми не позволит ей незаметно исчезнуть из школы и с позором сбежать домой.

– Пожалуйста, – скулит Элли. Наоми пинает ее, попадая по ноге, и Элли морщится от боли.

– Вставай, – снова приказывает Наоми.

Элли опять не двигается, и старшая девочка хватает ее за руки, поднимает на ноги и толкает к Наоми.

– Фу! – визжит и смеется Наоми. – Не воняй передо мной своими описанными трусами!

Наоми хватает Элли за руку и тянет к классу истории. Старшие девчонки машут руками, словно прощаясь, когда Наоми распахивает дверь, берет Элли под ручку и втягивает в класс за собой.

– Простите, сэр, что мы опоздали, – вежливо извиняется Наоми, когда все поворачиваются к ним. – Мы собирались в туалет, но Элли не хотела опаздывать и сказала, что потерпит. О! – У Наоми округляются глаза, когда она притворяется, будто впервые замечает пятно у Элли на брюках. – Наверное, она не смогла.

Элли закрывает глаза, когда весь класс начинает хохотать и возбужденно переговариваться.

– Она описалась! – кричит кто-то из них, за этим следуют возгласы «Фу!», «Круто!» и «Боже мой!», они эхом разносятся по классу.

– О, боже праведный… – Когда Элли открывает глаза, рядом с ней оказывается мистер Харрис, выглядит он взволнованным и возбужденным. – Элли, иди и приведи себя в порядок. Хватит! – орет он впавшему в истерику классу. Наоми присоединяется к другим ученикам, зажимает нос и хохочет.

Элли не ждет повторного предложения, разворачивается ко всем спиной и выбегает из класса. Сердце яростно стучит у нее в груди.

Глава 20

Имоджен

В офисе становится темно. Я осталась одна, поэтому мне нужно часто двигаться, чтобы сработали сенсоры и уловили мое присутствие. Единственная лампа, которая горит постоянно, находится прямо над моим столом. Я провела несколько часов, изучая переданные мне дела. Некоторые из них высасывали из меня энергию как губка. Сколько несчастных, пострадавших детей – и их, вероятно, гораздо больше, чем мы знаем. На моей старой работе я трудилась детским психологом и имела дело с привилегированными детками. Ко мне в кабинет приводили претенциозных, шикарно одетых избалованных принцесс и богатеньких маменькиных сынков, за которыми преданно следовали их матери. Матери выглядели так, словно сошли со страниц модного журнала – тщательно уложенные волосы, полосатый сине-белый свитер, жилетки и сапоги, доходящие до середины икры, из коричневой кожи. Я каждый раз знала, чего ждать, когда видела в карточке имена Порша или Себастьян. Мы брали и какое-то количества, благотворительной работы, и мое последнее дело как раз походило на те, которые я рассматриваю сейчас. Нам перенаправили тот случай. Это был мой единственный шанс помочь ребенку, которому на самом деле требовалась помощь, но все пошло не так, и получилось ужасно. Но теперь такого не будет.

Я снова читаю электронное письмо от Эдварда со списком дел, которые он перепоручил мне. Одно из них выделяется особо, я отметила это и в первый раз, когда только увидела список. Имя и фамилия, возраст совпадают с данными маленькой девочки, которая предположительно толкнула свою школьную подругу на проезжую часть в мой первый день в Гонте.

Элли Аткинсон. Одиннадцать лет, в настоящее время находится под опекой после трагической смерти родителей во время пожара, когда сгорел дом, где жила семья. Я помню выражение лица ее приемной матери. Испуг и неуверенность. Все остальные матери, с которыми мне приходилось иметь дело в прошлом, пытались защитить своих детей, были готовы броситься на любого, посмевшего предположить, что их драгоценные Тайлер или Изабелла могут быть маленьким куском дерьма, рано достигшим половой зрелости. Эта женщина отличалась от них и не желала или не могла прибить свой флаг к мачте [12].

Открываю папку, которую Эмили завела несколько месяцев назад. Школа хорошо сработала, оповестив «Доброго помощника» сразу же, как только там стало известно, что Элли придет к ним учиться после летних каникул. Эмили три раза встречалась с девочкой во время посещения Гонтской средней школы. Казалось, что встречи прошли хорошо. После этого она пару раз встречалась с семьей и отметила, что с устройством Элли у Джефферсонов все в порядке – насколько этого вообще можно было ожидать. Сара и Марк Джефферсон высказывали обеспокоенность из-за того, что Элли очень замкнутая и тихая, при этом отметили несколько вспышек злобы после споров с другими детьми, которые находились у них под опекой. Эмили записала в папке, что нужно спросить Элли про ее отношения с мальчиком по имени Билли, хотя так и не написала о результатах разговора, если он состоялся.

Так как же получилось, что Элли Аткинсон, которая была излишне тихой и замкнутой, вдруг обвинили в попытке убийства на улице? Я уже знаю, что этим делом я займусь в первую очередь. Ведь оно не хуже других, так почему бы не взяться за него первым делом, правда? Очевидно, что мое желание начать с него не имеет отношения к тому, что сказала странная старуха в кафе, и затравленному взгляду на лице девочки. Могу ли я что-то на самом деле изменить в жизни этого ребенка? Элли Аткинсон – это искупление моего греха?

Кликаю по списку заинтересованных лиц и записываю телефонный номер директора школы Флоренс Максвелл. Ого. Двадцать лет назад Флоренс Максвелл закончила учебу и работала учительницей физкультуры. В двадцать с чем-то лет она выглядела свежо и улыбалась, словно главной радостью дня считала попытку заставить тридцать угрюмых подростков получать удовольствие от разных физических упражнений. Теперь она руководит школой, и я задумываюсь, продолжает ли она так же улыбаться, когда снимаю трубку и набираю ее номер.

Глава 21

Элли

Элли не вернулась в школу в тот день, когда произошел инцидент с Наоми. Вместо этого она побежала прямо к дому Джефферсонов. Там она подождала, пока Сара отправится в кабинет, где, вероятно, принялась заказывать еще какое-то барахло для младенца. Тогда Элли вошла через заднюю дверь, ступая так тихо, как только могла. Она переоделась в чистые брюки, а старые засунула в пакет, который стоял на полу у кровати. Затем она быстро побрызгалась дезодорантом, спустилась вниз и на этот раз вошла через главный вход, не скрываясь и не стараясь идти тихо. Когда Сара вышла спросить, почему она вернулась так рано, Элли расплакалась. Она это не планировала, но просто не могла сдержаться. Она вспомнила, как весь класс показывал на нее пальцем и смеялся, это зрелище жгло ей веки изнутри – и она видела это каждый раз, когда закрывала глаза.

Мэри, конечно, слышала про случившееся, хотя и не знала, что точно произошло. Все в школе, включая Мэри, теперь считали, что Элли Аткинсон писается в штаны.

– О, Элли, через несколько дней все об этом забудут, – сказала Мэри, когда вернулась домой. Затем тепло и крепко обняла ее, как могла бы мать, и Элли тут же снова расплакалась.

Но они обе знали, что так не будет. Подобные вещи питают задир. И даже хорошие дети считают уморительным, если кто-то писает в штаны.

Элли повторяла, что больше никогда не вернется в школу, – она расскажет Саре о случившемся, и той придется искать для нее новую школу, а если Сара не станет этого делать, то Элли попросит перевести ее в другую семью, к другим опекунам.

Мэри слегка сжала ее руку.

– Элли, ты на самом деле думаешь, что социальным службам нечем больше заняться, кроме как перевозить тебя по стране из одного места в другое, пока ты не найдешь школу, где станешь маленькой Мисс Популярность? Я не дрянь, я не хочу сделать тебе больно, но что, если это повторится где-то еще? – быстро добавила Мэри, когда увидела, каким жестким становится взгляд у Элли. – Ты окажешься в том же самом положении, что и сейчас, только меня у тебя там не будет. Нет, тебе нужно вернуться в школу, высоко держа голову. А если кто-то что-то скажет, просто не обращай на них внимания. Ты меня слышишь? Не расстраивайся, не убегай. Скажи что-нибудь остроумное, если сможешь придумать, хотя, когда ты попадаешь в центр внимания, очень трудно придумать что-то остроумное. Но в любом случае ты должна каким-то образом бороться, отвечать, пусть даже игнорировать их всех. Просто продержись до окончания четверти. Дети очень не любят, когда на них не реагируют. Это очень сильно раздражает, им становится скучно, и они сдаются. Тебе нужно показать им, Элли, что тебе плевать. Ты должна давать сдачи.

* * *

И именно держа эти слова в голове – «Ты должна давать сдачи» – Элли сегодня идет в школу. Сегодня день представления докладов на уроке по ЛМСЭ [13], и, хотя Элли даже не знает, что означает это сокращение, и не собирается выяснять (ей плевать), она приложила немало усилий, чтобы подготовить доклад на тему «Домашние питомцы». Элли из прошлого точно гордилась бы им. Когда она несет к доске кусок картона формата А2, она улыбается так широко, как только может, ведет себя именно так, как советовала Мэри, игнорирует смешки и ухмылки одноклассников. Она поняла, что легко может отключиться от произносимых шепотом насмешек и издевок. У нее это хорошо получается – она уже какое-то время отключается от реальной жизни.

– Я приготовила… – Хотя у себя в голове она говорит громко и четко, изо рта вылетает хрип. Несколько учеников смеются. Элли откашливается – не потому, что ей что-то мешает в горле, а потому что видела, как это делают взрослые перед тем, как выступить с важной речью. – Я приготовила доклад о пауках, – объявляет она. – Пауки – это не насекомые, как считают многие; они относятся к классу арахнид. Существует примерно тридцать восемь тысяч видов пауков, однако ученые считают…

Учительница, мисс Гилберт, улыбается ей, но улыбка натянутая, губы вытянуты в тонкую линию. Взрослые так улыбаются, когда показывают, что проявляют терпение, но на самом деле такая улыбка производит впечатление, что человек страдает запором. Мисс Гилберт ненавидит Элли. Элли ощущает это не так, как многие ученики, которые переходят в среднюю школу из почти домашней обстановки начальной школы, где детей опекают; Элли знает, что это так на самом деле. Она сама ненавидит эту учительницу. Ханна Гилберт мошенница и лгунья.

– Это очень интересно, Элли, – говорит мисс Гилберт с таким видом, будто представленные Элли факты о пауках – наименее интересная вещь на свете. – Но ведь пауки на самом деле не являются домашними питомцами, правда?

– Являются. Многие люди держат пауков дома. Девочка из моей старой школы…

– Но под «домашними питомцами» мы имеем в виду нечто другое. Ведь пауков нетипично держать дома?

– Это домашние питомцы, мисс, – заявляет один мальчик, сидящий за одной из задних парт. Элли не помнит, как его зовут. – Мой брат держит дома паука, как держат животных. Это клево.

Мисс Гилберт краснеет.

– Может, и так, Гарри, но пауки, представленные в этом докладе, – она показывает на кусок картона с собранными Элли картинками, – являются обычными пауками, которые заводятся дома, и их никто не держит как домашних питомцев, правда? Они сбегут из клетки, если их туда посадить.

В классе слышатся смешки. Элли сильно краснеет, шея у нее просто горит.

– У меня есть и другие картинки…

– Очень хорошо, Элли. Давайте перейдем к следующему докладу. О, слава богу, Эмма, попугаи – это как раз то, что надо. Это как раз те домашние питомцы, которые и имелись в виду. Я уже начала думать, что никто в вашем классе не понял простое задание.

Элли садится на свое место, ее сердце сжимается, как сжимается сдувшийся воздушный шарик. Она так старалась подготовить этот доклад, приложила столько сил. И все равно он получился недостаточно хорош.

Она слышит голос Мэри так четко, словно та сидит рядом с ней: «Ты должна давать сдачи». Элли вспоминает тот день в городе – когда она силой воли заставила Наоми Харпер упасть на проезжую часть, лишь пожелав, чтобы та ушла прочь, и понимает, что Мэри права. Она должна давать сдачи.

Глава 22

Имоджен

Я резко вдыхаю, когда замечаю дом Пэмми – великолепно перестроенный амбар, стоящий практически на дальней границе Гонта, так что его с натяжкой можно включить в состав города. Она так сбегает из Гонта? Выбрала такой вариант? Или я – единственная, кто иначе воспринимает Гонт?

Дверь открывается, и за ней стоит Пэмми с кухонным полотенцем, в легинсах и мешковатой футболке, но она все равно выглядит великолепно. Ее светлые волосы блестят, похоже, она совсем недавно делала мелирование. Я смущенно касаюсь пальцами своих неухоженных мышиных каштановых волосенок. Мне стыдно от того, как я себя запустила.

– Имми! – Пэмми практически бросается на меня, перелетая через порог. Она обнимает меня обеими руками и прижимает к себе так крепко, как мог бы медведь, если б я попалась к нему в лапы. – А я уже гадала, когда же ты наконец до меня доберешься. Дай на тебя взглянуть. Выглядишь потрясающе!

Я делаю шаг назад. Я ошеломлена ее приемом. Мы виделись всего несколько месяцев назад, вскоре после смерти матери. Пэмми приезжала в Лондон, чтобы побыть со мной. Она – единственный человек, кто знал о моих сложных отношениях с матерью, и поэтому ее присутствие рядом со мной в те дни значило гораздо больше, чем она сама когда-нибудь поймет. Конечно, Пэмми тогда решила, что я выгляжу ужасно из-за смерти матери, – она понятия не имела про мой нервный срыв. В сравнении с Имоджен, которую она видела тогда, наверное, я сейчас выгляжу гораздо лучше.

– Нет, ничего потрясающего, – отвечаю я, когда она отходит в сторонку, чтобы впустить меня в дом. – Со мной не нужно притворяться. Именно поэтому я на протяжении многих лет не выставляла свою фотографию в социальных сетях.

– Ну, я на самом деле считаю, что ты выглядишь отлично, если принять во внимание все обстоятельства. Как ты?

– Спасибо, хорошо. Здесь у тебя очень здорово, Пэм, – говорю я, уклоняясь от вопроса, хотя и знаю, что она ожидает разговора о моей матери. Я оглядываюсь вокруг. – Восхитительно! Готова поспорить: ты и подумать не могла, что будешь жить здесь.

– Ха! Я также не могла и подумать, что выйду замуж за Ричарда Льюиса. – Она улыбается. – Ты помнишь, как я его ненавидела?

– Дик-не-мужик, если не ошибаюсь? – Не могу не улыбнуться в ответ.

С Пэмми всегда было легко. Что обычно говорят про друзей? Это те люди, которые все про тебя знают, но все равно тебя любят. Хотя Пэмми всего про меня не знает – больше не знает. Когда-нибудь я расскажу ей про случившееся в Лондоне. Будет хорошо, если появится еще один человек, кроме Дэна, с которым я смогу об этом говорить, да и я знаю, что для меня будет облегчением сбросить этот груз с плеч. Но сегодня я пришла говорить не об этом. Сегодня меня беспокоит совсем другое, и мне нужно с кем-то поделиться, пока я совсем не перестала понимать происходящее.

– Давай-ка я налью тебе бокальчик вина, – предлагает Пэмми и ведет меня в огромную, абсолютно белую гостиную.

Сейчас. Скажи ей прямо сейчас.

– Как Дэн?

Дэн с Пэмми встречались всего пару раз, и я испытала облегчение от того, что они, похоже, поладили. Надеюсь, теперь наша дружба возобновится, я имею в виду настоящую дружбу, а не то, когда связываешься с человеком, только если ты в жутком состоянии или на пороге смерти. Я совсем не знаю взрослого Ричарда (надо следить за языком, чтобы не назвать его Дик-не-мужик в лицо), но если он способен мириться с Пэмми, то совершенно точно поладит с Дэном и мной.

– Он хороший, напоминает ребенка, отправившегося за приключениями. Он – настоящий городской житель, поэтому переезд сюда можно назвать подвигом. Он напоминает мне героев Энид Блайтон [14], хотя клянется, что не прочитал ни одной ее книги.

Пэмми открывает дверцу огромного серебристого холодильника. Он напоминает мне наш с льдогенератором в дверце, который стоял в нашей квартире в Лондоне. Я чувствую щемящую тоску по нашей стильной бездонной денежной яме.

– Думаю, до него еще не дошло, что мы здесь надолго, если не навсегда. Я все время ловлю его на том, как он пытается настроить центральное отопление с помощью телефона.

Пэмми хихикает.

– Я вообще-то удивлена, что в вашем доме есть центральное отопление. Вы на самом деле планируете там жить? Домик сильно отличается от вашего пентхауса.

Я толкаю ее в руку.

– У нас был не пентхаус. И он даже был не наш, если помнишь. Столько денег потрачено, и ничего нет. И да, мы какое-то время поживем в бабушкином доме, попробуем его немного отремонтировать перед тем, как продавать.

Пэмми протягивает мне бокал вина. Я качаю головой.

– Нет, для меня слишком рано.

Она пожимает плечами.

– Как хочешь. Где-то сейчас уже пять часов. – Она щедро наливает себе вина. – Чайник ставить?

– Давай я поставлю.

Я наливаю воду в прозрачный чайник из космического века.

– Он все еще пытается убедить тебя воссоздать «Уолтонов»? [15]

– Ага. У меня уже заканчиваются легкомысленные отмазки. Теперь я обычно громко включаю кран в ванной, когда достаю из упаковки противозачаточную таблетку.

Пэмми втягивает воздух сквозь зубы.

– Как же все запутано, и ведь мы сами плетем нашу паутину. – Она устраивается за кухонным островком и предлагает мне сделать то же самое. – Не позволяй ему разговаривать с Ричардом, а то мой муженек начнет ему рассказывать про свободные штаны и теплые ванны. – Пэмми улыбается, увидев, как я приподнимаю брови. – Очевидно, это хорошо для спермы. У сперматозоидов одна задача, но оказывается, они во многом как сами мужчины: им нужны подходящие условия, все должно быть правильно, или ничего не получится.

Я корчу сочувственную гримасу.

– Значит, у вас так пока ничего и не получается?

– Нет, – морщится она. – Низкий уровень сперматозоидов.

Не знаю, что тут играет роль – то, что я сижу здесь с моей лучшей подругой, как в подростковые годы, или то, как она произнесла эту фразу (будто объявила, что у нее грипп), но я ничего не могу с собой поделать. Фыркаю и мгновенно краснею.

– Боже, Пэмми, прости…

– Можешь смеяться, сучка. – Пэмми улыбается, комкает бумажное кухонное полотенце и бросает в меня. – Ричард очень болезненно относится к тому, что количество живчиков у него уменьшается.

– Пэм, прости, я не смеялась. Я просто…

– Не извиняйся. – Пэмми смеется. – Мы даже не можем произнести слово «сперма» и не поссориться. Это ужасно. Не уверена, что кто-то из нас сильно хотел детей до того, как мы выяснили, что их, вероятно, у нас не будет. А теперь даже разговоры о чужих детях приводят к скандалу.

Услышав эти слова, я чувствую укол вины – я знаю о том, что растет внутри моего тела, и эта тайна жжет меня. Как я могу отказать Дэну в семье, зная, как люди типа Пэмми и Ричарда стараются завести детей? Я снова и снова повторяла себе, что думаю о ребенке, ведь я по собственному опыту знаю, что это такое – быть нелюбимой и нежеланной. А что, если я буду так же относиться к своему ребенку, как моя мать относилась ко мне? Едва ли идеальным вариантом является ждать и надеяться на лучшее.

– Эй! – Пэмми склоняется вперед и касается моей руки. – С тобой все в порядке? У вас с Дэном все в порядке?

– Да, у нас все нормально. – Я чувствую, как начинаю закипать. Чертовы гормоны. Раньше я никогда не была такой эмоциональной. – Просто… – Я вздыхаю. В свете того, что моя лучшая подруга только что сказала мне, это последнее, что я хочу сообщать ей, но я должна с кем-то поделиться. У меня такое ощущение, будто слова разбухают внутри меня, и я задохнусь, если не дам им вырваться из горла. – Я беременна.

Пэмми с шумом выдыхает.

– Дерьмооо… Ты в порядке?

Ее вопрос срабатывает как триггер, он срывает плотину, и у меня начинают литься слезы, которые я сдерживала весь день после того, как утром сделала тест. Как я могла быть такой дурой? Я в обязательном порядке каждый вечер принимала противозачаточные таблетки, но несколько недель назад подхватила кишечную инфекцию, и неделю после этого не могла просить Дэна использовать дополнительную контрацепцию – как бы это выглядело, раз предполагается, что мы пытаемся зачать ребенка?

– Нет, думаю, что нет, – шепотом отвечаю я.

Пэмми обнимает меня, и я позволяю себе плакать, уткнувшись ей в плечо. Уже охрипнув от рыданий, я откидываюсь назад на спинку стула и вытираю глаза рукавом.

– Прости меня, – говорю я, когда Пэмми встает, чтобы снова включить чайник. – Ты мне только что рассказала, как вы с Ричардом хотите детей, а я тут рыдаю из-за того, что забеременела. Готова поспорить: ты, наверное, жалеешь, что я вернулась после всех этих лет.

– Не дури. – Она заваривает чай и вручает мне чашку. – Он без кофеина, – говорит Пэмми. – Две ложки сахара. У нас у всех свои проблемы. Моя не облегчает твою. Ты уже думала о том, что будешь делать?

– Я выяснила только сегодня утром. Всего несколько недель, не больше. У меня все это время немного кружилась голова и вроде беспричинно подташнивало. Я все списывала на стресс из-за возвращения сюда. Мы чуть машины не лишились – попали в аварию, только въехав в город… – Я отмахиваюсь от обеспокоенного взгляда Пэмми. – Оказалось, ерунда, но когда я почувствовала головокружение, то решила, что от шока. А затем несколько дней назад я поняла, что месячных не было. И мне потребовалось столько времени, чтобы набраться храбрости и сделать тест.

Пэмми опускает ладонь на мою руку, и я чувствую, как тепло разливается по всему телу. Слава богу, у меня есть она, человек, с которым я могу поговорить. Сегодня с утра после теста я сходила с ума, металась взад и вперед по дому, а Дэн в это время что-то писал на своем ноутбуке наверху, совершенно не представляя, какое изменяющее жизнь событие только что произошло. Я не уверена, что он даже знает, какой сегодня день недели, – он всегда такой, когда пишет первый набросок. Он очень удивился, когда я зашла к нему, чтобы сообщить, что отправляюсь к Пэмми. Уверена: он думал, я на работе.

– Наверное, это глупый вопрос: ты сказала Дэну?

Я смеюсь.

– Ты права: это глупый вопрос. Если б я сказала Дэну, то мы бы не увиделись: он бы замотал меня защитной пупырчатой пленкой. – Делаю глоток чая и корчу гримасу. – У чая без кофеина именно такой вкус? Серьезно? Даже нормального чая нельзя выпить, пока беременна? Чертовому ребенку еще нет десяти недель, а я уже иду на жертвы.

– Это тебе ничего не подсказывает?

– Нет, – твердо заявляю я. – Мне это ни о чем не говорит. Говорит другое. У меня есть новость, которую мой муж ждет больше года, – это то единственное, что сделает любовь моей жизни самым счастливым человеком на свете, но я лучше воткну булавки себе в глаза, чем сообщу ему об этом.

– Но ты же не можешь избавиться от ребенка? Это разобьет ему сердце.

– А он никогда не узнает, – тихо отвечаю я. – Если я решу прервать беременность, Дэн никогда, вообще никогда не должен узнать, что я была беременной. Это разобьет ему сердце, и, думаю, в таком случае нашему браку придет конец.

Чувствую себя ужасно, заявляя ей это, ведь я так открыто говорю об аборте, когда Пэмми так отчаянно хочет ребенка. Но у меня больше никого нет. Это так эгоистично.

– Но если ты будешь ему врать и избавишься от ребенка, ты сможешь с этим жить? Ваш брак выдержит такую тайну?

– Не знаю, – вздыхаю я. – А что будет, если я рожу ребенка, которого не хочу, для того, чтобы порадовать мужа? Это брак выдержит? Кажется, что любой вариант, какой бы я ни выбрала, обречен. По крайней мере, вариант с тайной не испортит жизнь несчастному ребенку.

– Вот в этом и заключается твоя проблема, Имоджен, ты считаешь, что не сможешь быть идеальной матерью. Нет идеальных матерей. Все допускают ошибки, теряют терпение, говорят вещи, которые не имеют в виду, и непреднамеренно портят жизнь детям. А что, если б все вдруг решили, что единственный способ решить эту проблему – вообще не рожать детей? Население вскоре вымерло бы.

– У большинства людей нет генетической предрасположенности портить жизнь своим отпрыскам, – возражаю я. – У большинства людей…

– Бла-бла-бла, трудное детство, бла-бла-бла, мать, которая не обращала внимания, бла-бла-бла, плохие гены. – Судя по виду, Пэмми сама сейчас может расплакаться. – Дело в том, что ты – не твоя мать. Ты делаешь свой выбор, и если ты решишь любить своего ребенка и сделаешь все, что можешь, то будешь достаточно хорошей матерью. Все могут только стараться и быть такими. Не идеальными, а достаточно хорошими.

– Ты этого не знаешь, – рявкаю я, и мне тут же становится плохо. Но она не знает, какой матерью я буду. Какую опасность я буду представлять. Потому что последний ребенок, которому я не помогла, которого я подвела, теперь мертв.

Глава 23

Имоджен

В школе пахнет точно также, как двадцать пять лет назад, и этот запах ударяет мне в лицо в ту секунду, когда я переступаю порог. Я не понимаю, как запах может держаться десятилетиями? Старые ковры заменили, новые соответствуют новому статусу – школа теперь именуется академией. Стены недавно покрасили, и тем не менее чувство страха и неадекватности, которые я всегда испытывала в этих длинных коридорах, остается неизменным. И мне сразу снова одиннадцать лет.

Я и представить не могла, что когда-нибудь снова войду в эти двери. Мне кажется, из коридора высосали весь воздух. Здесь еще хуже, чем в доме, где прошло мое детство, – я чувствую себя так, словно плыву сквозь вязкую, жидкую патоку.

Я иду к школьному секретарю, которая едва ли бросает на меня взгляд и буркает:

– Вверх по лестнице и налево.

– Я знаю, я раньше училась в этой школе, – улыбаюсь я, но это бесполезно: полная седовласая дама уже повернулась к своему компьютеру. Меня от нее отделяет стеклянная перегородка.

Это тоже нововведение – защитное стекло, как в банке, которое спасает персонал от тесного общения с посетителями, хотя эту перемену я могу понять. Обстановка в школе изменилась в сравнении с годами моего детства; теперь принимаются максимально возможные меры безопасности на тот случай, если произойдет самое худшее. Это постоянно напоминает о том, что мир, в котором мы живем, меняется, в лучшую или худшую сторону.

Я иду по лестнице, перепрыгивая через две ступени, и сглатываю тот страх, который поднимается вверх по груди. «Не дури, – говорю сама себе. – Это же смешно. Ты – взрослый человек. Профессионал, а не своенравный подросток, которого вызывают в кабинет директора».

Хотя я никогда не была своенравным подростком; улыбаюсь даже от одной этой мысли. Я поднималась по этой лестнице только, чтобы говорить о других девочках. Тех девочках, которые толкали и пихали меня, дергали за школьную форму и притворялись, что ловят падающих с меня блох, когда проходили мимо. Эта лестница ведет не только к кабинету директора, она также ведет к кабинету школьной медсестры.

Я смотрю на дверь, окрашенную в винный цвет, и собираюсь с силами, делаю глубокий вдох и опускаю ладонь на косяк, чтобы взять себя в руки. Едва ли можно ожидать, что Флоренс Максвелл поверит в мои способности, если я войду к ней в кабинет с багровым лицом на грани нервного срыва. Я считаю от десяти в обратном порядке (кстати, этому меня научила школьная медсестра), и мне становится лучше, когда я дохожу до трех. Стучу в дверь и выталкиваю из сознания образ меня самой, одиннадцатилетней, делающей то же самое.

– Заходите.

Сидящая за письменным столом женщина встает, когда я вхожу, склоняется вперед и протягивает руку.

– Флоренс Максвелл. А вы, вероятно, Имоджен.

Флоренс Максвелл совершенно не похожа на своего предшественника. Мистер Торн был таким же колючим и ершистым, как предполагает его фамилия [16], хилым и тщедушным созданием, состоящим из одних тонких линий и острых углов. Я помню, что видела его улыбающимся всего один раз – после того, как команда регбистов победила в финале в последний год моей учебы в школе. В отличие от него мисс Максвелл выглядит точно так же, как я ее помню, когда она вела у нас физкультуру. И еще она сейчас похожа на человека, который случайно оказался за директорским столом и все еще пребывает в растерянности, не понимая, как здесь оказался. Ее светлые, песочного цвета волосы коротко подстрижены, щеки имеют чуть розоватый цвет, словно она только что вернулась с пробежки, и у нее спортивная фигура. Единственное, чего не хватает, так это спортивного костюма. На ней цветастая блузка в черных и красных тонах и простые черные брюки. Эта одежда только усиливает ощущение, что ей не место в этом кабинете. Она никак не показывает, что помнит меня.

– Спасибо, что пришли. Чай, кофе? – Флоренс Максвелл кивает на блестящую кофемашину с обтекаемыми формами.

– Чашечку кофе, пожалуйста.

Похоже, проверку временем выдержали только дверь и большой письменный стол. Стены перекрасили в бледно-желтой и голубой гамме, на всех поверхностях развешаны фотографии Флоренс с другими учителями (я предполагаю, что это другие учителя), а также сертификаты, выданные Бюро стандартизации образования, работы с детьми и навыков, подтверждающие, что школа отвечает всем предъявляемым требованиям. Я нахожу это странным. Как можно гордиться тем, что объявлено эквивалентом пожимания плечами или слову «нормально»? Но, может, «удовлетворительно» означает что-то другое для Бюро стандартизации, не то, что для меня.

Флоренс передает мне чашку с кофе, от которого поднимается пар, и усаживается напротив.

– Теперь, как я предполагаю, пришла пора перейти к делу. О, подождите… У меня здесь где-то все записи.

Она открывает ящик стола и начинает в нем рыться, а я снова задумываюсь, как Флоренс оказалась на должности директора школы. Может, я несправедлива, ведь люди, занимающие руководящие должности, необязательно должны выглядеть суровыми и непреклонным, чтобы успешно работать. Да и школа еще не сгорела, поэтому она, вероятно, что-то делает правильно. Я достаю свой блокнот.

– А, вот она. Простите. – Флоренс кладет на письменный стол тонкую коричневую папку и открывает ее. В ней едва ли можно насчитать дюжину листочков. – Вот. Элли учится у нас уже несколько недель. Ее родители и маленький брат погибли во время пожара, уничтожившего дом, где жила семья. Они даже не проснулись – пожарная сигнализация не сработала, во всем доме не было ни одного исправного датчика дыма. Если б Элли не встала ночью в туалет, то тоже погибла бы. Пожарные услышали, как она кричит из окна на верхнем этаже. Ей удалось его открыть, к тому же она закрывалась занавеской от дыма.

– Уже возникли какие-то проблемы?

– Привыкание идет не так хорошо, как мы надеялись, но прошло еще совсем немного времени. К сожалению, сотрудница «Доброго помощника», которая с ней работала, так неожиданно уволилась. Мы надеемся, когда к делу подключитесь вы, интеграция будет проходить более гладко.

Я краснею.

– После смерти родителей ей была оказана психологическая помощь?

– Естественно.

– Работа с психологом продолжается?

Флоренс морщится – лицо искажает гримаса отвращения.

– Нет. Финансирование было выделено на полгода, с продолжением сеансов при необходимости. Психолог определил, что Элли справляется с ситуацией настолько хорошо, насколько можно было ожидать, и, как я понимаю, сеансы постепенно прекратились через восемь месяцев.

– А как идет учеба? Она соответствует уровню, ожидаемому от детей ее возраста?

– Об этом вам лучше расскажет мисс Гилберт. Я попросила ее уделить нам сегодня немного времени. Как раз сейчас у нее урок с классом Элли. Может, мы с вами туда прогуляемся?

Директриса ведет меня по коридорам, которые теперь кажутся мне, взрослой, гораздо меньше. Стулья, дверные проемы – в прошлом все казалось чудовищно большим. Теперь это здание выглядит как любая другая школа в любом другом городе, и я говорю себе, что со мной все будет в порядке. Я могу сюда приходить, вести себя как взрослый человек, я могу выполнять эту работу.

Приближаясь к классу, мы слышим крик.

Глава 24

Элли

Полиция приезжала в дом ее временных опекунов через неделю после неприятного инцидента, чтобы заверить Сару и Марка: Элли не будут предъявляться никакие обвинения в связи со случившимся в городе с Наоми Харпер.

– Не понимаю, зачем этот полицейский вообще приезжал сюда, чтобы это сказать, – прошипела Мэри, держа руку Элли в своей. Они тогда сидели на ступенях наверху лестницы. – Ты не сделала ничего плохого. Ведь так сказала женщина из машины – она все видела. Эта Наоми, чертова корова, заявила, что она из-за тебя свалилась на дорогу. Как будто ты могла заставить ее упасть, сказав, чтобы та убиралась прочь.

– Ты тоже все видела, – тихо ответила Элли. – Ты видела, что я ее не толкала. Ты же сама так сказала.

Мэри поморщилась.

– М-м, на самом деле я не видела, что случилось. – Она виновато посмотрела на Элли, потом обняла ее за плечи. – Я сказала это только для того, чтобы та ужасная тетка прекратила на тебя орать. На самом деле неудивительно, что Наоми такая дрянь, с такой-то мамашей.

– Так тогда откуда ты знаешь, что я ее не толкала?

– Ты шутишь? – Мэри отодвинулась от нее и посмотрела прямо в глаза. – Мне не нужно было видеть, что там происходило, потому что я и так знаю, что ты никогда бы так не сделала.

– Готова поспорить: ты такая единственная, – ответила Элли.

* * *

Мисс Гилберт садится за письменный стол и оглядывается в поисках любимого ежедневника.

– Я уверена, он лежал тут до перемены… – бормочет она себе под нос, а потом резко выдвигает ящик письменного стола.

Из рта учительницы вылетает крик, от которого кровь стынет в жилах. Дети мгновенно поднимают головы, как по сигналу тревоги, а несколько секунд спустя в классе начинается невообразимое. Элли вытягивает шею, чтобы посмотреть, что же случилось, а затем у нее на лице непроизвольно появляется злобная улыбка.

Из открытого ящика мисс Гилберт вытекает извивающаяся черная масса. Элли ликует, когда понимает, что на столе у учительницы сотни черных пауков, они пытаются сбежать из ящика, где были закрыты. Толстые черные туловища и тонкие веретенообразные лапки направляются к мисс Гилберт, тянутся к ней.

Теперь класс бьется в истерике, все орут. Мисс Гилберт замерла на месте, пока визжащие ученики забираются на стулья, словно пол кишит мышами. Девочки держатся друг за друга, а мальчики пробираются поближе к письменному столу, подбивая друг друга запустить руки в двигающуюся массу арахнид.

Один из пауков падает на пол, и вид одной твари, покинувшей письменный стол, срабатывает как переключатель: мисс Гилберт вскакивает на ноги и начинает действовать.

– Тихо! – орет она, огибая стол и не обращая внимания на пауков, которые все еще по нему бегают. – Ради всего святого, девочки, это не ядовитые змеи.

Она запинается на секунду, словно обдумывая, не могут ли они оказаться ядовитыми, затем указывает на дверь.

– Стройтесь, пойдем на обед пораньше.

Дети бегут к двери – все, за исключением Элли. Она медленно собирает вещи, прекрасно понимая, что большинство учеников класса и мисс Гилберт смотрят на нее. У нее нехорошее предчувствие – неприятные ощущения в низу живота. Каким-то образом она знает, что в случившемся обвинят ее.

– Не ты, Элли. Ты идешь со мной.

Глава 25

Имоджен

– Там не было даже ста пауков, – говорит Флоренс деловым тоном. – Но я уверена: детям показалось, что их гораздо больше. – Она трет рукой лицо и устало вздыхает. – Боюсь, мисс Гилберт вышла из себя. Она отказывается дальше учить Элли, и это нелепо и смехотворно, потому что нет никаких доказательств, указывающих на то, что это дело рук именно Элли. Но Ханна в этом уверена. Она без энтузиазма отнеслась к докладу Элли о пауках как домашних питомцах, и Элли ей отомстила, посадив пауков в ящик ее письменного стола.

– А вы что думаете? – спрашиваю, стараясь, чтобы на моем лице не отражалось неверие, когда я размышляю о том, что только что случилось.

К тому времени, как мы добрались до класса Ханны Гилберт, крики стихли, вместо них нас встретила какофония возбужденных детских голосов – ученики как раз выходили в коридор. Ханна что-то начала тихо говорить Флоренс, та кивнула, а затем подтолкнула меня в пустой класс. Я какое-то время сидела там одна и гадала, что же происходит, ради всего святого.

– Если честно, я не знаю, что думать. Элли пришлось столько всего пережить, что я не удивлюсь, если она так играет. – В конце предложения слышится вопросительная интонация, и это скорее вопрос, а не утверждение. – Я не хочу верить в то, что один из учеников мог такое сделать, но ведь явно же сделал. Эти пауки не сами забрались в ящик мисс Гилберт. А Элли подготовила доклад как раз про пауков. Просто все произошло в неудачное время? Совпадение? Или это что-то более зловещее? Где одиннадцатилетняя девочка могла взять столько пауков? И как она положила их в ящик таким образом, чтобы никто не заметил?

Я не уверена, мне она задает эти вопросы или себе. Я не утруждаю себя ответами на них.

– Что вы собираетесь с этим делать?

– Не имея доказательств, я мало что могу сделать. Я собираюсь поговорить со всем классом, сказать им, что случившееся сегодня недопустимо и неприемлемо, а если я поймаю кого-то за чем-то подобным в будущем, последствия будут очень серьезными. Наверное, это все, что я могу сделать. Не думаю, что стоит подключать полицию. – Флоренс качает головой. – Нет, лучше не раздувать это дело. Не нужно этого.

Она смотрит на меня, и я вижу страх в ее глазах. Флоренс Максвелл испугана, и я не знаю, боится ли она неправильно поступить в этой ситуации, или она боится чего-то гораздо худшего.

Глава 26

Имоджен

Учительница Элли, Ханна Гилберт, ходит взад и вперед по пустой учительской, когда мы заходим туда вместе с Флоренс. Она явно не может сидеть на месте. При звуке открывающейся двери она дергается и разворачивается к нам. При виде нас плечи у нее опускаются.

– Флоренс, слава богу, что ты здесь. Я не знала, что делать. – Ее рука слегка дрожит, когда она проводит ей по лицу. – Это было ужасно, казалось, они везде. А мне еще приходилось держаться перед детьми. Не знаю, как это у меня получилось, я была в ужасе. И я… – Она проглатывает рыдание.

– Ханна, пожалуйста, присядь. Это Имоджен Рид. Она из «Доброго помощника». – Флоренс опускает ладонь на руку учительницы и мягко направляет ее к одному из диванов. – Принести тебе что-нибудь?

– Кофе, пожалуйста, – отвечает Ханна.

– Воды, пожалуйста, – одновременно говорю я и усаживаюсь на диване напротив.

Мы ждем в неловком молчании, пока снова не появляется Флоренс с нашими напитками и ставит их перед нами. Наверное, ни одна из нас не ожидала, что наша первая встреча будет проходить таким образом.

– Что произошло? – спрашиваю я.

– Пауки были везде. У меня в письменном столе. Я запустила руку в ящик и дотронулась до них. – Она содрогается. – Элли Аткинсон положила их туда.

Я открываю рот, но не успеваю ничего сказать: меня опережает Флоренс.

– Откуда ты знаешь, что это Элли?

Ханна хмурится, и в одну секунду ее симпатичное лицо становится уродливым.

– Классу было задано домашнее задание – доклад о домашних питомцах. Элли приготовила доклад о пауках. – Последнее слово она буквально выплевывает и содрогается, словно снова переживает то, что испытала, когда восьмилапые существа ползли из ящика ее письменного стола, один за другим.

– Возникла какая-то проблема с докладом Элли?

– Пауки не являются домашними питомцами, – твердо заявляет мисс Гилберт. Судя по виду, она готова спорить на эту тему, если одного ее утверждения будет недостаточно, а я задумываюсь, почему она пытается защититься.

Я вздыхаю. Эта женщина идиотка, и я почти надеюсь, что Элли Аткинсон на самом деле подбросила пауков в ящик ее письменного стола. Это пойдет женщине на пользу: она, похоже, ведет себя бесцеремонно и не считается с другими. Сидя в одиночестве в классе, я прочитала папку с делом Элли и уже знаю то, что не поняла эта женщина после того, как уже несколько недель является учительницей Элли.

– А у Элли есть какое-то домашнее животное, о котором она могла бы рассказать, мисс Гилберт?

Мисс Гилберт пожимает плечами.

– Называйте меня Ханна. Откуда мне знать? Это как раз была цель задания: выяснить, как живут дети. Обычно им нравятся такие задания.

Мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы не разозлиться на эту недовольную женщину.

– Но вы же знаете, что случилось с Элли? Предположительно, вы знаете, что она живет в доме у приемных родителей, которые временно являются ее опекунами, поэтому если там и есть домашние животные, то они, скорее всего, не ее. И вы могли бы выяснить положение вещей – поскольку вся информация есть в этой папке, которую мне менее часа назад вручила миссис Максвелл. Здесь говорится, что оба домашних любимца, которые жили в семье Элли, собака и хомяк, погибли в огне, вместе со всеми членами ее семьи. Поэтому любому человеку, который, конечно, удосужился заглянуть в эту папку, должно быть понятно, что Элли не захочется выбирать традиционного семейного любимца для выполнения домашнего задания, и, конечно, у нее нет многочисленных фотографий ее собственных домашних животных. Никаких нет.

– Ну… Это не оправдывает то, что она сделала! – Ханна Гилберт заикается, когда произносит эту фразу. Ее явно нервирует моя злость, которую мне не удалось полностью скрыть. – И откуда она узнала, что я боюсь пауков? Эта девочка… – Она скрипит зубами. – Этой девочке многое известно. Она знает такие вещи, которые знать не должна.

– О, прекратите, – я качаю головой. – Давайте на мгновение предположим, что это на самом деле сделала Элли – хотя, похоже, у вас нет неопровержимых доказательств того, что именно она подбросила пауков в ящик вашего письменного стола. Но это все равно никак не доказывает, что она что-то знала про вашу фобию. Большинство людей боится или просто не любит пауков. Это едва ли является серьезным доказательством экстрасенсорных способностей, не правда ли?

Судя по виду, Ханна снова готова спорить, но тут снова вмешивается Флоренс.

– Дамы, я не думаю, что мы таким образом придем к какому-то конструктивному решению.

– Да, вы правы, – соглашаюсь я. Не хочу устраивать спор с учительницей в первый день работы по этому случаю, но иногда я ничего не могу с собой поделать. Дэн называет это страстностью. – Примите мои извинения, мисс Гилберт.

Ханна Гилберт кивает, принимая их.

– И вы меня тоже простите. Я испытала шок. Конечно, я не намекала…

Женщина запинается и не заканчивает фразу. Она явно не способна четко изложить, на что не намекала. Теперь Ханна выглядит смущенной, словно позволила себе сказать лишнее и уже сожалеет об этом. Несмотря на ее злость, я рада, что она высказалась откровенно. Таким образом я увидела, с чем Элли сталкивается в школе. Флоренс Максвелл знает о том, что произошло между Элли и Наоми в городе, о том, в чем ее обвиняла мать Наоми? А Ханна Гилберт? Я знаю, что мне следует это упомянуть. Если полиция приходила в школу, то моя фамилия есть в отчете. И если полиция приходила, то обсуждала случившееся, по крайней мере, с директрисой. Но учитывая то, что случилось только что, я не думаю, что это пойдет на пользу Элли. Она будет выглядеть некрасиво.

– Так что мы будем делать дальше? – спрашивает Флоренс. Она явно испытывает облегчение от того, что споры закончились и напряжение больше не нарастает. – Относительно Элли и ее пребывания под опекой?

– Очевидно, я хочу поговорить с самой Элли, как и было запланировано, – отвечаю я. – Но, возможно, сегодня – не лучший для этого день. Если она станет ассоциировать меня со случившимся сегодня, у нее может возникнуть ощущение, будто я здесь в качестве наказания. Я предпочла бы, чтобы наша первая встреча произошла не при таких эмоционально насыщенных обстоятельствах, если это, конечно, несложно для вас?

Флоренс кивает, соглашаясь со мной.

– Конечно, нет. Вы, вероятно, правы. Мне следует позвонить ее опекунам, чтобы кто-то из них за ней приехал, а завтра начнем все сначала?

Она смотрит на меня за подтверждением, и у меня снова появляется ощущение, что директриса понятия не имеет, как действовать в ситуации, подобной сегодняшней. И если руководствоваться тем, что происходило в этой самой школе, когда я сама в ней училась, то она на самом деле, скорее всего, этого не знает. Гонт – маленький городок, здесь очень мало проблемных детей, то, как меня задирали и травили, просто игнорировалось. Заметалось под ковер! И это четко показывает, как в городе в общем и целом относятся к возникающим проблемам. Через некоторое время я прекратила обращать внимание на то, как люди относились ко мне и к моей матери, когда мы заходили в местные магазины или шли по главной улице. Они смотрели сквозь нас, вели себя так, словно нас просто нет. Таким образом игнорируют детские приступы гнева, так притворяются, будто ничего не случилось, если кто-то испортит воздух в лифте.

– Можно вопрос? – спрашивает Ханна.

– Конечно, – отвечает Флоренс, с сочувствием глядя на учительницу. Какие у них отношения? Они близкие подруги?

– Если мы сейчас отправим Элли домой, как предлагает Имоджен, не получится ли так, что мы ее выделяем? У нас нет никаких доказательств того, что это ее рук дело, хотя я уверена, что это она, – быстро добавляет Ханна. – Но если мы хотим, чтобы она не чувствовала, будто ее подвергают несправедливым преследованиям, то, может, также и не стоит показывать, что к ней относятся не так, как к другим?

– Да, все правильно, я уловила твою мысль, – быстро кивает Флоренс. – Я подумала, ей будет некомфортно остаться в школе, но ты права, Ханна. Давайте посмотрим, как пройдет остаток дня, хорошо? Сейчас мне, наверное, лучше сходить к Элли, поговорить с ней, отправить на обед, а потом пусть возвращается к занятиям.

Ханна встает вместе с Флоренс.

– Мне можно идти? – спрашивает она и краснеет. – Я была очень резка с девочкой… это все шок… Я… я хотела бы извиниться.

Флоренс буквально сияет. Я пытаюсь не прищуриться и не дать подозрительности отразиться у меня на лице. Ханна Гилберт была в ярости, когда мы вошли в учительскую, она была абсолютно уверена, что именно Элли виновата в том, как сильно она испугалась и как глупо выглядела перед классом. Она была в такой ярости, что практически обвинила девочку в занятии колдовством, ради всего святого. А теперь эта женщина собирается незаметно исчезнуть, поджав хвост, и извиниться перед человеком, которого до сих пор считает виноватым?

– Это прекрасная мысль, Ханна. Я уверена, что Элли сразу же почувствует себя лучше, если будет знать, что между вами больше нет никаких трений.

«Ты параноик, Рид. Ханна Гилберт не леди Макбет, а Элли Аткинсон – не маленькая ведьма Сабрина». Я пытаюсь изобразить на лице теплую улыбку, чтобы прикрыть свои подозрения. Ханна кивает мне.

– Была рада познакомиться с вами, Имоджен, – говорит она. – Мне только жаль, что наше знакомство произошло при таких обстоятельствах. Надеюсь в дальнейшем работать вместе с вами.

– А я с вами, – вру я.

Когда за ней закрывается дверь, ко мне поворачивается Флоренс Максвелл.

– Мне очень жаль, что все так получилось. Ханна – не плохой человек, как раз наоборот, она хороший человек и хорошая учительница, но когда дело касается Элли Аткинсон, кажется, у нее в голове что-то щелкает. Ее просто заклинивает! Я не знаю, что еще произошло между ними. Ханна всегда придерживалась мнения, что у Элли просто дурной характер. Хотя вам, похоже, удалось до нее достучаться. Я рада.

Я очень сильно сомневаюсь, что это так, но не хочу оставить о себе плохого впечатления. В любом случае мне будет легче присматривать за Ханной Гилберт, если я буду ее подругой, а не врагом.

– Ну, мы все бурно реагируем, если испытываем шок. С ее стороны было очень мило предложить поговорить с Элли. – Я встаю. – Мне на самом деле нужно возвращаться на работу. Это моя первая неделя на новом месте, и приходится разбираться с массой вещей.

– Конечно, – кивает Флоренс и протягивает руку. – Рада была познакомиться с вами, Имоджен. Спасибо за то, что пришли. Мне написать вам на почту, чтобы организовать вашу встречу с Элли?

– Это было бы прекрасно, спасибо.

Я пытаюсь определить по лицу Флоренс, не узнала ли она во мне ту тощую, неряшливую девочку, которая когда-то прогуливала ее уроки физкультуры, но очевидно, что Имоджен Тэнди давно забыта в этой школе, возможно, во всем городе. Я чувствую укол грусти, и он меня удивляет. Я на самом деле расстроена из-за того, что город, который я ненавидела, мог меня забыть? Или это грусть из-за того, что пятнадцать лет жизни девочки так мало значат?

– О, еще один момент, – говорит Флоренс Максвелл, когда я уже нахожусь на полпути к двери. Я поворачиваюсь к ней.

– Эмили что-то рассказывала про Элли перед тем, как уволиться? Когда передавала дела? – Она явно пытается говорить легким тоном, словно о чем-то совершенно незначительном.

– Никакой передачи дел не было, – отвечаю я. – Она уже не работала в организации, когда пришла я. Насколько я поняла, она хотела уволиться побыстрее и выйти замуж. У меня есть записи, но, если честно, у меня сложилось впечатление, что ей не удалось далеко продвинуться с Элли.

У директрисы на лице на секунду промелькнуло облегчение, или мне это показалось? В любом случае его нет, когда она снова начинает говорить.

– Да, все так и есть. Надеюсь, у вас получится лучше.

– Я почти уверена в этом, – отвечаю я. Только я в эту минуту ни в чем не уверена, как и не была уверена с той минуты, как мы въехали в этот город.

Глава 27

Элли

Дверь в класс распахивается, Элли поднимает голову, и в животе у нее все сжимается, когда она видит лицо своей учительницы, мисс Гилберт, которая приближается к ней. Элли вскакивает на ноги и начинает быстро говорить, слова набегают одно на другое, она не может их сдержать.

– Это не я, понимаете? Говорю вам…

– Послушай меня, Элли. – Мисс Гилберт приближается к ней и усаживается на край одного из столов. – Я знаю, что именно ты виновата в том, что случилось сегодня. – Говорит она тихо и спокойно, словно сообщает Элли про изменения в расписании или предлагает выбрать блюда на обед. – Я не могу это доказать, поэтому никаких санкций не будет. Но ты должна знать одну вещь. Если ты еще раз устроишь что-то подобное, я добьюсь того, чтобы тебя вышвырнули из этой школы, и еще прослежу, чтобы твои опекуны отправили тебя назад в приют.

Элли выпячивает подбородок вперед.

– Говорю вам: я этого не делала. Это не моя…

– Не твоя вина? Похоже, с тобой много всего случается такого, что не является твоей виной. – Последнее предложение зависает в воздухе. Элли знает, что учительница имеет в виду. Пожар. – Только я не такая слепая и наивная, как некоторые учителя в этой школе. Наша директриса может отказываться верить, что полоса невезения, которая будто бы сопровождает тебя по жизни, – просто черная полоса и ничего больше, но я знаю правду. Плохие вещи случаются с плохими людьми, Элли, и я хочу, чтобы ты знала: меня ты не обманешь. Я не знаю, как у тебя получился этот трюк с пауками, но я буду за тобой наблюдать каждый день, пока ты здесь. И я постараюсь сделать так, чтобы твое пребывание в этой школе было как можно короче.

Элли сосредоточивает взгляд темных глаз на мисс Гилберт и добавляет всю ту ненависть, которую испытывает, к своим словам.

– Отлично, наблюдайте. Но будьте осторожны, мисс Гилберт, потому что у меня есть ощущение, что я здесь задержусь гораздо дольше, чем вы.

Глава 28

Имоджен

– Как все прошло сегодня?

– Боже, Дэн, это ужасно! Как же они относятся к этой девочке!

Я содрогаюсь только при мысли о том, что видела. Сейчас семь вечера. Я только что вошла в дом, у меня все болит. Я слышала, что первые недели беременности могут быть очень тяжелыми, можно чувствовать себя постоянно измотанной, но это же нелепо. Неужели растущий внутри тебя ребенок заставляет расплакаться от того, что в ванной закончилось мыло? Дэн вручает мне кружку с зеленым чаем, я смотрю на него, и у меня крутит живот. Сейчас я готова убить за бокал вина.

– Учительница Ханна Гилберт просто сумасшедшая, – рассказываю ему, ставя кружку с чаем на столешницу. – Создается впечатление, что у нее зуб на эту девочку. На одиннадцатилетнего ребенка! Я никогда не видела ничего подобного.

У меня перекашивает лицо, и я стараюсь не расплакаться. Я чувствую себя такой усталой.

– Эй, успокойся. Иди сюда.

Он сгребает меня в объятия, а я прячу лицо у него на теплой груди. Без предупреждения начинаю рыдать, заливая слезами его джемпер. Через несколько минут я отстраняюсь и вытираю лицо рукавом.

– Все оставленные записи в жутком беспорядке, просто набор отдельных бумаг. Эта Эмили просто ленивая корова, ей явно было на все плевать, черт ее побери. И ей сходило с рук то, что она делала самый минимум работы, меньше просто было нельзя, а потом она взяла и сбежала, чтобы выйти замуж, и оставила свою кучу дерьма другим. Кстати, все они ведут себя как-то странно, когда речь заходит об Эмили. Кто бросает работу, чтобы выйти замуж? Я думаю, ее уволили, а все просто боятся об этом говорить. Это смешно, потому что обо всем остальном они говорят. Постоянно. Я и подумать не могла, как будет сложно работать в общем зале. – Я вздыхаю. – Я допустила серьезную ошибку?

Дэн качает головой.

– Конечно, нет. Тебе просто нужно восстановить веру в себя после случившегося. Как думаешь, ты можешь помочь этому ребенку, этой Элли?

– У меня даже не было возможности встретиться с ней лично, – признаюсь я. – Но да, я, конечно, сделаю все, что смогу. Конечно, я ей помогу.

– Значит, это не ошибка, так? Если эта работа означает, что ты поможешь одному ребенку, которому раньше не помогал никто, то это просто не может быть ошибкой.

Я вспоминаю время своей учебы в школе, думаю, как могла бы сложиться моя жизнь, если б рядом оказался хотя бы один неравнодушный человек и помог мне так, как я могу помочь Элли.

– Ты прав. Ты всегда прав. – Я улыбаюсь, тянусь к Дэну и целую его. – Спасибо тебе.

– Я здесь для того, чтобы помогать тебе. Пей чай, а я потом помассирую тебе ноги. Предполагалось, что ты здесь расслабишься, а не будешь испытывать еще больший стресс, чем на твоей предыдущей работе.

У меня опускаются плечи.

– Я знаю, – вздыхаю. – Прости. Я уверена, что все будет хорошо, когда я со всем здесь разберусь и войду в рабочий ритм. Это место было вакантно какое-то время, и, судя по тому, что я вижу, никто ничего не делал. – Я поднимаю руку, когда он протягивает мне кружку с заваренной крапивой, от которой воняет мочой. – Пожалуйста, не надо, Дэн. Я не хочу пить гребаный зеленый чай. Завтра я встану и снова буду отлично работающей маленькой детской машинкой.

Дэн выглядит огорченным. Я тут же жалею, что высказалась таким резким тоном, но не могу заставить себя извиниться. Я могла бы рассказать ему об истинной причине своей раздражительности: я в таком состоянии, потому что в моем организме бушуют гормоны. Он очень обрадуется, мгновенно простит мою раздражительность, но я просто не могу заставить себя в этом признаться.

«Черт побери, Имоджен!» – ругаю себя, а Дэн просто кивает и выходит из комнаты. У меня болит голова. Как так получается, что я трачу столько времени, пытаясь решить проблемы других людей, и не могу заставить себя дать ему то, что он хочет?

Глава 29

Элли

Элли сидит на скамье в дальнем углу игрового поля и достает блокнот. Перерыв на обед – мучительное время. Возможно, даже хуже, чем уроки, когда она может, по крайней мере, попытаться убедить себя, что находится в своей старой школе со своими старыми подругами и они передают друг другу записочки с именами мальчиков, которые им нравятся, рисуют вокруг них сердечки или просто что-то бессмысленное.

Теперь она смотрит на поле, где мальчики играют в футбол. Девочки собираются группами, хихикают и смотрят на мальчиков. Почему у нее нет подруг? Почему ей так нелегко их заводить, не то что раньше? До пожара, до… всего. Может, и правда то, что про нее говорят, то, что шепчут, когда думают, что она не слышит. Может, она на самом деле опасна. Можно заставить что-то случиться, просто желая этого? А если это правда, она действительно хотела смерти своим родителям? Она злилась на них, это правда, но она никогда не представляла жизнь без них.

Мысль, что она сама каким-то образом виновата во всем случившемся, невыносима. А если это так, если она является каким-то злобным фриком, то она на протяжении всей своей жизни не сможет ни с кем сблизиться. А что, если она принесет им зло, заставит страдать даже до того, как подружится? Нет, проще держаться подальше от людей, а не дружить и уж точно никого не любить, по крайней мере, пока. Пока она со всем этим не разберется. «Может, это и не навсегда», – думает Элли, хотя понятия не имеет, сколько нужно времени, чтобы со всем разобраться, и каким образом она сможет с собой справиться.

Глава 30

Имоджен

Я смотрю сквозь одностороннее стекло в двери кабинета, отведенного Службе медико-санитарной и социальной помощи. На стуле в коридоре перед ним сидит девочка. Это совершенно точно та девочка, которую неделю назад обвинили в том, что она толкнула свою школьную подругу на проезжую часть. Она меньше, чем другие одиннадцатилетние девочки, которых я видела в школе, и выглядит более худой. Я не понимаю почему – ведь социальные службы занялись ею не из-за плохого обращения, не из-за того, что о ней не заботились и не проявляли должного внимания. Насколько я могла убедиться из тех документов, которые мне прислала Флоренс Максвелл, вопрос плохого обращения с ребенком вообще не вставал ни до пожара, ни после. У нее чистые длинные темные волосы, ногти подстрижены, нет видимых признаков того, что она не моется, но все равно ее физическая форма явно оставляет желать лучшего.

Я открываю дверь и улыбаюсь ей максимально дружелюбно.

– Элли? Теперь можешь заходить.

Судя по виду девочки, она относится к происходящему, как к визиту к стоматологу или чему-то не менее неприятному, что ее заставляют сделать. К подобному я привыкла: дети смотрят на социальных работников как на врачей, учителей или полицейских. Их нужно бояться, пока не убедишься, что к тебе нет претензий.

Я рассматриваю ее более внимательно и понимаю, почему Элли кажется маленькой: форма на ней на размер, а то и два больше, чем нужно. Одежда не слишком огромная, в первое мгновение даже не понимаешь, что размер больше, чем нужен, но на подсознательном уровне создается впечатление, будто девочка меньше своих одногодок. У меня разрывается сердце при мысли, что она в таком юном возрасте лишилась всех и всего, что любила, всего, что в ее возрасте кажется незыблемым: семьи, дома, одежды. Ни один одиннадцатилетний ребенок не ожидает, что все это будет так жестоко у него отобрано.

– Хочешь сесть на диван? Или тебе будет более комфортно у письменного стола?

Элли кивает на письменный стол, я киваю в ответ.

– Без проблем. Присаживайся. Хочешь попить?

Девочка смотрит на свои колени и молчит. Я помню, что она сказала после инцидента в городе: «Вам на самом деле не следует врать. В старые времена вам бы вырезали язык». При виде ее я вспоминаю, как в тот день у меня по спине пробежал холодок. Наливаю себе стакан воды, возвращаюсь к письменному столу и устраиваюсь напротив нее.

– Элли, ты помнишь меня? Мы виделись в тот день в городе, когда с твоей подругой произошел несчастный случай.

Элли кивает.

– Она мне не подруга.

– Как ты сейчас относишься к случившемуся тогда? С тобой все было нормально после того случая?

Молчание. Я решаю сегодня больше не поднимать этот вопрос – мы можем к нему вернуться на следующих сеансах.

– Ты знаешь, почему меня попросили сегодня поговорить с тобой?

– Из-за пауков.

– Нет, меня попросили встретиться с тобой до этого случая. Ты ведь раньше разговаривала с психологами?

Элли кивает.

– Они все хотели говорить о моих чувствах.

– Ну, я надеюсь, что в конце концов говорить будешь ты сама, – я улыбаюсь, пытаюсь смотреть на Элли ободряюще, но не вижу никакой ответной реакции. – Я хочу, чтобы ты знала: я не собираюсь заставлять тебя говорить ни о чем, что вызывает у тебя дискомфорт. Я здесь не для того, чтобы что-то у тебя выяснить, а затем передать это твоим учителям или опекунам. Эти сеансы предназначены для того, чтобы у тебя было безопасное место, где ты можешь выразить свои чувства и при этом не опасаться, что у тебя из-за этого возникнут проблемы. Никто здесь не будет обвинять тебя. Я не учительница. И не следователь, – добавляю я.

Элли смотрит на меня с ничего не выражающим лицом. Невозможно понять, верит она мне или нет. Я невозмутимо продолжаю дальше.

– Может, ты хочешь о чем-то поговорить, Элли?

Она не отвечает, не кивает, не качает головой. Я начинаю говорить еще мягче.

– Может, начнем со школы? Тебе нравится в школе?

– Раньше нравилось.

Элли говорит очень тихо, словно впервые проверяет, как звучит ее голос. Я жду несколько секунд.

– А теперь не нравится?

Она пожимает плечами. После долгой паузы говорит:

– Они меня здесь не любят.

– Дети?

– Учителя.

Я склоняюсь вперед.

– Почему ты думаешь, что они тебя не любят?

– Потому что я не такая, как другие дети-идиоты, которых они учат.

Я медленно киваю, пытаясь не показать, как шокирована. Печальная правда в том, что Элли может быть права. Часто не понимают самых умных детей.

– Ты можешь привести в пример кого-то из учителей, кто тебя не любит? Необязательно говорить мне, как его или ее зовут, скажи, как они себя ведут с тобой. Что именно заставляет тебя так думать?

– То, как она на меня смотрит. Словно я другая. Словно… – Элли запинается. – Словно она меня боится.

Я хорошо понимаю, кого описывает Элли. Я до сих пор помню страх на лице Ханны Гилберт, когда она говорила об этой девочке. И тогда же у меня появилась мысль, что она что-то недоговаривает, не хочет о чем-то рассказывать.

– Почему, по твоему мнению, учительница тебя боится?

– Люди всегда боятся того, что не могут понять. Это не моя вина, а их.

– Это правильно, Элли. Это не твоя вина, и ты должна помнить об этом. Ты можешь рассказать мне о том, что происходит дома?

Элли хмурится.

– У меня больше нет дома. Никто не захотел меня брать.

Я этого боялась. После пожара социальные службы пытались пристроить Элли к родственникам, но оказалось, что их мало в Англии, выбирать почти не из кого. Да и те, кто имелся, не пожелали получить одиннадцатилетнего ребенка, которого им пытались навязать. В живых осталась только одна бабушка, мать отца, но та живет во Франции и часто путешествует – такая жизнь не подходит для девочки, которой требуется стабильность, как она сама выразилась. Дядя живет в Новой Зеландии, у него там семья, племянницу он никогда в жизни не видел и даже на похороны сестры не приехал. У родителей Элли было много знакомых, но мало близких друзей, и никто из них не мог взять ребенка. У сестры матери трое собственных детей, и она совсем не хотела брать на себя заботы об еще одном ребенке, которого едва знала. Удивительно, как часто дети оказываются под опекой чужих людей, потому что все из ближайшего круга считают, что ответственность на себя должен взять кто-то другой.

– Я знаю, дело обстоит не совсем так, – заявляю ей. – В таких делах все гораздо сложнее, нам с тобой не понять всех деталей. – Я заговорщически склоняюсь к девочке. – Я даже не уверена, что люди, которые придумывают правила, сами их все понимают.

– Не думаю, что вы представляете, что́ понимаю я.

Заставляю себя снова улыбнуться, напоминаю себе, какой брошенной явно чувствовала себя Элли, когда никто из родственников и знакомых не захотел взять ее к себе. Какой одинокой. Неудивительно, что она настроена враждебно.

– Как обстоят дела там, где ты живешь сейчас? Как к тебе относятся твои опекуны?

– Они относятся ко мне так, как относятся к ядовитой змее, – отвечает она и неотрывно смотрит на меня своими темными глазами. Мне некомфортно под этим жестким взглядом, я ерзаю на стуле. – Словно я им интересна, но они не хотят ко мне приближаться. Как мисс Гилберт, только с меньшим количеством злобы.

Я вспоминаю, как приемная мать Элли не бросилась на ее защиту в тот день в городе. Что она тогда сказала? «Что ты сделала с Наоми?» Она не стала ее защищать, потому что считала: Элли толкнула Наоми. Это объясняет облегчение у нее на лице, когда я поклялась полицейскому, что видела, как девочки стояли в нескольких футах друг от друга перед инцидентом. А старшая девочка меня поддержала…

– Кто была та, вторая девочка, с которой я видела тебя в субботу? Это была… – Я бросаю взгляд на записи. – Мэри?

Элли кивает.

– Ты ладишь с Мэри?

– Она – единственный человек, который не относится ко мне, как к идиотке. – Элли пожимает плечами. – И она ненавидит Билли так же сильно, как я.

– Билли?

Элли морщится.

– Он тоже живет с нами, но он не брат Мэри, он как я. Его мать зря занимает пространство, и его тоже никто не хочет к себе брать. Хотя я не удивлена, потому что он ужасный.

Элле внезапно замолкает, словно поняв, что сказала то, что не должна была говорить.

– Все в порядке, – улыбаюсь я. – Не нужно беспокоиться. Как я тебе уже сказала, мне ты можешь говорить все что угодно, и я не стану это никому пересказывать. Мне запрещено – или у меня будут серьезные неприятности.

– Люди типа вас всегда говорят что-то подобное, но я знаю, что вам придется кому-то сообщить, если я признаюсь, что сделала что-то плохое.

– Так, давай разберемся с плохими вещами. Я действую по типу священника. Ты когда-нибудь встречала священника?

– Мне не разрешается заходить в церковь, – отвечает Элли. – Чтобы меня вдруг не объяло пламенем.

Я не могу не ахнуть. Затем вижу блеск в глазах Элли, и у меня отвисает челюсть.

– Элли Аткинсон, это была шутка?

Она пожимает плечами, и я вижу легкую ухмылку. Она на самом деле довольно симпатичная, когда не напряжена.

– Ну, я в некотором роде действую как священник, только я моложе и симпатичнее.

– И не лысая, – говорит Элли. Я смеюсь.

– Да, точно не лысая. И точно так же, как если б ты говорила со священником, ты можешь рассказать мне о плохих вещах, и после этого у тебя не будет никаких неприятностей. Хотя если все на самом деле очень плохо, если я решу, что кто-то мог из-за тебя пострадать или может пострадать в будущем, мне придется доложить своему начальнику. Ведь существуют вещи, которые нельзя держать в себе, потому что они очень важные. Понимаешь?

Элли ничего не отвечает. Похоже, она тщательно обдумывает то, что я сказала, прогоняет у себя в сознании, словно размышляет над контрактом, который она, возможно, захочет подписать.

– Я приведу тебе пример, – продолжаю я. – Если б ты сказала мне, что подбросила тех пауков в письменный стол мисс Гилберт…

– Я этого не делала, – с негодованием перебивает Элли.

– Это просто пример. – Я поднимаю руки вверх. – Хорошо, пусть будет… Если б ты сказала мне, что опустила вызывающий чесотку порошок в штаны мисс Гилберт…

Элли закатывает глаза.

– Или слизней в резиновые сапоги мистера Харриса…

– Ему б это, вероятно, понравилось. А если б я заменила весь сахар в учительской на соль?

Я морщусь.

– Мне нужно, чтобы ты меня об этом предупредила – я кладу сахар в чай! Хотя если ты скажешь мне про порошок в штанах мисс Гилберт, не могу обещать, что не буду хохотать, но обещаю никому не говорить. С другой стороны, если ты скажешь мне, что выкопала яму у нее в саду и прикрыла ее листьями…

– Вам придется сообщить полиции, – заканчивает за меня фразу Элли.

Я киваю.

– Или, по крайней мере, самой мисс Гилберт и ее кошке.

– Хорошо, – кивает Элли в ответ. – Я об этом подумаю.

– Я только этого и хочу: чтобы ты об этом подумала. – Я улыбаюсь. – Я могу задать тебе один вопрос перед тем, как ты вернешься в класс?

Элли снова смотрит на меня подозрительно, потом легко пожимает плечами.

– Ты говорила, что Мэри относится к тебе по-доброму. Так?

Она опять кивает.

– Я просто хотела знать: ты можешь обсуждать с Мэри происходящее в школе? Если тебе нужно будет с кем-то поговорить до нашей с тобой следующей встречи, ты можешь поговорить с ней?

– Могу, – отвечает Элли. – Но какой смысл?

– Иногда бывает нужно просто кому-то рассказать о случившемся, даже если ничего сразу не поменяется. Может, в это трудно поверить, но если ты просто говоришь кому-то о том, что чувствуешь, становится лучше.

– Я знаю, от чего мне стало бы лучше, – заявляет Элли, словно и без меня давно знала ответ. – Если бы все они понесли наказание.

Глава 31

Имоджен

Я останавливаюсь перед одноквартирным домом, составляющим часть сплошного ряда домов, имеющих общие боковые стены, и выключаю двигатель. С минуту я просто сижу в машине, смотрю на неухоженный сад перед фасадом и вижу пластиковую игрушку, которая совсем побелела, полностью утратив изначальный цвет. Она валяется под белым подоконником из НПВХ [17]. Ее там забыли. Делаю пару глубоких вдохов и пытаюсь нарисовать у себя в воображении людей, которых встречу за этими стенами. Затем собираюсь с силами, вылезаю из машины, широкими шагами иду по короткой тропинке к входной двери и громко стучу.

Несколько минут ничего не происходит, я стучу снова, затем еще раз. В конце концов дверь открывается. На пороге стоит девочка-подросток, которую я видела на главной улице в мой первый день в городе. При виде меня она улыбается. Она узнала меня, как женщину, которая заступилась за Элли в тот день? Теперь я рада, что тогда выступила, хотя Дэн постоянно говорит мне, чтобы я почаще придерживала язык.

– Привет. Тебя зовут Мэри? Меня зовут Имоджен, я пришла к твоей матери.

Девочка кивает и открывает дверь пошире.

– Да, конечно. Мама дома. Она сама бы открыла дверь, но… в общем, неважно, проходите.

Она разворачивается, чтобы показать, куда идти. Мы идем по коридору в кухню, где Сара Джефферсон яростно трет все поверхности. Она поворачивается, когда я вхожу. Женщина раскраснелась и выглядит взвинченной.

– Доброе утро. – Сара вытирает руку о джинсы спереди и пожимает протянутую мной руку. – Простите, у нас тут небольшая неприятность.

Судя по едкому запаху горелого пластика и электрики, похоже, тут произошло нечто более серьезное, чем «небольшая неприятность», но я пришла сюда не для того, чтобы кого-то осуждать. Мне никогда не приходилось растить даже одного ребенка, не то что трех (при том, что два из них должны быть проблемными), да и инциденты такого рода, как я понимаю, случаются в любой семье. Вероятно, Сара заметила, что я хмурюсь, потому что мгновенно предлагает объяснение – «Предохранитель сгорел» – и при этом вымученно улыбается.

– Меня зовут Имоджен Рид, – слабым голосом представляюсь я. Судя по виду этой несчастной женщины, последнее, что ей сейчас требуется, – это муниципальный служащий у нее в доме.

– Сара Джефферсон. – Она кивает на небольшой обеденный стол в углу. – Пожалуйста, присаживайтесь. Хотите чаю, кофе?

– Кофе было бы прекрасно. У вас случайно нет без кофеина?

Судя по выражению лица Сары, я могла бы попросить литр сидра.

– Нет, не думаю, простите. Мне послать Мэри в магазин?

Я быстро качаю головой.

– Нет, на самом деле не нужно. Чай прекрасно подойдет, если он у вас есть.

Чайник уже вскипел, и у меня создается впечатление, что Сара полностью приготовилась к визиту социального работника перед тем, как произошло то, что произошло непосредственно перед моим появлением. Она заваривает чай, а я наблюдаю за ней. Вид у нее элегантный, при этом на ней надета повседневная одежда, ногти чистые, волосы аккуратно зачесаны назад и заколоты. Если не считать свежих пятен на стене, в кухне чисто и аккуратно, все очень прилично. Выглядит как обычный дом нормальной семьи, типа того, в котором выросла Пэмми, но очень далекий от того, в котором воспитывалась я.

– Мы уже встречались раньше, – говорю я, когда Сара несет чашки с чаем к столу. – В городе. Помните? Мой муж очень удачно избежал столкновения с одной из школьных подруг Элли, вовремя вывернув руль.

На лице Сары появляется узнавание, и она краснеет.

– Конечно, простите. Я не сразу вас узнала, хотя мне показалось, что у вас знакомое лицо. Тот день был… – Она запинается в поисках подходящего слова.

– Напряженный? – подсказываю я. – Да, это так. Я ужасно себя чувствовала из-за случившегося.

– Ну, вашей вины там не было. – Сара хмурится. – Та женщина…

– Мать Наоми Харпер?

– Да, она устроила много шума из ничего, как я думаю. Полиция приезжала к нам сюда, они сообщили, что снова поговорили с Наоми и она совершенно четко заявила, что оступилась на краю тротуара. Наверняка просто дурачилась и свалилась, вы же знаете, какими бывают дети. И я подумала, что Маделина отреагировала просто ужасно. – Сара выглядит смущенной, словно не хочет, чтобы ее посчитали безразличной. – То есть я хочу сказать, что она, конечно, расстроилась. Если б ваш муж мгновенно не среагировал, бог знает, что могло бы случиться. Как я предполагаю, любая бы так отреагировала.

А я думаю, что не любая стала бы обвинять одиннадцатилетнюю девочку в попытке убийства, но просто киваю.

– Это была очень эмоционально заряженная ситуация. С Элли после этого все было в порядке?

Сара колеблется.

– Она была очень тихой. Она едва ли говорила об этом. Знаете, она вообще такая, все держит в себе, пока… Ну, она не говорит про свои чувства.

– Пока что? – давлю я. – Вы сказали, что она все держит в себе, пока…

Сара качает головой.

– Это ерунда. У нее бывают небольшие вспышки гнева, но это же ожидаемо, не правда ли, после всего того, через что ей пришлось пройти?

– Она демонстрирует склонность к насилию и жестокости?

– Нет, – быстро отвечает Сара. Я думаю, что слишком быстро. – Я ни разу не видела, чтобы она прибегала к силе.

Я отмечаю, как Сара тщательно подбирает слова, но ничего не комментирую.

– Вы знаете, почему я здесь, миссис Джефферсон? Школа посчитала, что Элли следует поговорить с кем-то из нашей организации, с профессионалом. Было несколько инцидентов…

– Пожалуйста, называйте меня Сара. Как я понимаю, вы имеете в виду тот случай с пауками? – Сара фыркает. – Просто смешно, что в этом обвиняют Элли. То есть я хочу сказать: где бы она взяла столько пауков? Ведь нельзя же просто зайти в зоомагазин и купить несколько сотен пауков. Или они думают, что она их туда заманила, как Крысолов, который, играя на дудочке, заманивал крыс в ловушку? Может, эта учительница теперь считает ее еще и заклинательницей пауков?

– Еще?

Судя по виду, Сара в затруднительном положении.

– Ну, вам следует поговорить с этой учительницей, Ханной Гилберт. Она пытается заставить всех считать Элли малолетней преступницей. Она всем в городе рассказывает, что Элли странная и что-то придумывает. Элли ни разу про нее ничего не сказала – и только одному богу известно, как она ее доставала. Элли столько пережила, и поэтому несправедливо ее выделять как проблемного ребенка в первые несколько недель.

– Как она ладит с двумя другими детьми у вас тут? Мэри и Билли, если не ошибаюсь? – Я помню, как Элли описала Билли во время нашей первой встречи: «Он ужасный»…

– Прекрасно, – отвечает Сара, затем, увидев скептицизм, который, вероятно, появился у меня на лице, она отвечает поподробнее: – Конечно, они ссорятся и ругаются, но какие дети не ссорятся и не ругаются? В таких детях это всегда проявляется наиболее ярко: они соперничают из-за внимания, и все такое в этом роде.

– В прошлом у вас было много детей под опекой?

– О да, – говорит с гордостью Сара. – За последние пять лет мы позаботились примерно о двадцати детях. Некоторые задерживаются дольше, другие меньше, но пока они живут здесь, мы относимся к ним как к собственным. И некоторые были гораздо более проблемными, чем Элли, – признается она. – Именно поэтому я немного удивилась, когда школа из-за нее обратилась в «Доброго помощника». У детей и раньше бывали вспышки гнева, и мы справлялись.

– Мы здесь не для того, чтобы разбираться со вспышками гнева, – говорю я. – Очевидно, что положение дел с Элли несколько отличается от ситуации с детьми, которых забрали у их родителей. После разговоров с учителями Элли и с ней самой у меня сложилось впечатление, что после смерти всей ее семьи она не получила достаточную психологическую помощь, которую оказывают после пережитой трагедии. Это мое личное мнение. Вашей вины здесь нет, – быстро добавляю я, увидев, какой удрученной становится Сара. – Она должна была получить дополнительную психологическую помощь задолго до того, как оказалась у вас. Я проверила ее дело. Похоже, ее просто пропустили.

Я не добавляю, что подобное случается чаще, чем кто-то может представить. Средств государственной службы здравоохранения не хватает, дыр гораздо больше, чем раньше, и в одну из них легко могла провалиться тихая маленькая девочка, которая никогда не подвергалась насилию и не привлекала к себе внимания поведенческими проблемами.

– Моя первая рекомендация: дополнительные сеансы один на один с опытным психологом, специализирующимся на помощи после пережитых трагедий.

– А вы сами не можете этим заняться?

– Технически я имею соответствующую подготовку для оказания психологической помощи, но мои должностные обязанности на нынешней работе ее не включают. Раньше я работала частным детским психологом, – добавляю я и морщусь от того, как мне важно, чтобы эта женщина знала про все мои успехи и опыт работы. «Обрати внимание: ты не объяснила ей, почему больше этим не занимаешься». – Я должна только дать рекомендации и направления. – Это звучит жалко даже в моих ушах. Мне больно осознавать, как сильно я хочу помочь этой семье. Я не хочу включать имя Элли в список тех, кому требуются дополнительные сеансы с психологом, а потом узнавать, что ее постоянно отодвигают в очереди в пользу детей, которых считают сильнее пострадавшими или представляющими угрозу. – Я проверю, чтобы она получила необходимую помощь, – добавляю я. – Обещаю.

– Но Элли сообщила нам, что уже разговаривала с вами и вы обещали поговорить с ней еще раз. Я думаю, вы ей понравились, хотя она мало что показывает.

Послушать Сару Джефферсон, так Элли не представляет опасности, и она сама видела гораздо более тяжелые случаи, но почему-то сильно хочет, чтобы Элли незамедлительно получила психологическую помощь. У меня внутри все опускается, когда я вспоминаю свое обещание снова поговорить с Элли. Я так привыкла подолгу работать с одними и теми же детьми, но моя новая роль «оператора конвейера» предполагает совсем другое, и я едва ли отметила в сознании, что дала это обещание.

«Ты прекрасно знала, что делала, – говорит зловредный тихий голосок у меня в голове. – В этой девочке есть что-то, что заставило тебя захотеть ей помочь, и ты специально дала это обещание».

– Если хотите, я обязательно еще раз поговорю с ней, – говорю вслух. – В рамках моих новых должностных обязанностей. – Я уже собрала достаточно информации, чтобы дать направления, которые требуются. Для нового разговора с Элли нет никаких причин. Но я также знаю, что никто у меня на работе не станет вопросительно поднимать брови, если я включу в свой график еще одну встречу с ней, – никто не следит, сколько встреч было проведено, чтобы закрыть дело, никто не спрашивает протоколов или даже заметок, сделанных во время или после встреч. – Но я не могу взяться за ее дело так, как на своей прошлой работе. – «На которой я напортачила так, что исправить уже ничего нельзя», – напоминаю себе.

По правде говоря, мне тяжело видеть эту сторону жизни, этих милых нормальных людей, которым очень сильно требуется дополнительная помощь, больше, чем кому-то другому. Но, вероятно, они не получат ее никогда, потому что на их банковском счету на несколько нулей меньше, чем нужно, чтобы за нее заплатить, а их дело не является приоритетным, вот если бы было несколько поджогов… С другой стороны, мы с Дэном не можем снова переезжать и снимать квартиру; именно поэтому мы здесь. Я должна выполнять эту работу.

– Это было бы отлично, – голос Сары возвращает меня назад за стол на кухне. – Если вы не будете возражать? Между нами, – она оглядывается с таким видом, словно ищет какое-то записывающее устройство, – я чувствую, что немного ее подвела. У меня были такие большие надежды, когда нам сообщили, что передадут маленькую девочку, сестру для Мэри. Мы всегда хотели маленькую девочку – и у нас она была.

Сара тянется к холодильнику за спиной и снимает с него фотографию, затем протягивает ее мне. Это фотография младенца, всего нескольких дней от роду, завернутого в розовое одеяльце.

– Это Миа, – сообщает Сара и показывает на фотографию, хотя в этом нет необходимости. – Она была нашим вторым ребенком. Она родилась, когда Мэри было три года. Мы ее потеряли через несколько дней после того, как была сделана эта фотография. Она подхватила инфекцию, а ее крошечное тельце не смогло с ней справиться.

– Мне очень жаль.

Я возвращаю фотографию назад как можно быстрее – насколько позволяют приличия, чтобы не показаться грубой и равнодушной. Еще одна семья, потерявшая то, от чего я добровольно подумываю отказаться. Называй вещи своими именами, Имоджен. Абортировать. Моя рука автоматически опускается на живот, а как только я это понимаю, резко убираю ее, надеясь, что Сара не обратила внимания на это движение.

– Сейчас ей было бы столько же, сколько Элли, – продолжает Сара грустным голосом. – Поэтому вы, возможно, поймете, почему я надеялась, что Элли станет мне второй дочерью. Но она с самого начала была такой холодной, такой отстраненной.

– Ей пришлось многое пережить, – тихо напоминаю я.

– Конечно. Я не ожидала, что это случится сразу же, – соглашается Сара. – Я просто думала, что через некоторое время… – Она вздыхает, подносит чашку к губам, чтобы допить остатки чая. – Она совсем не похожа на ту девочку, которую я представляла – я думала, Миа будет другой. Элли такая тихая, а временами странная. Иногда мне хотелось бы услышать, что она думает, но затем выражение ее лица внезапно меняется, и я рада, что не могу узнать, о чем она думает.

– Что вы имеете в виду?

Сара наклоняется вперед.

– Я имею в виду, что она меня пугает. Иногда, – быстро смягчает она сказанное. – Только иногда. У нас тут жило много детей, – повторяет Сара. – Некоторые из них были очень проблемными. Были запущенные, неполноценные, вы меня понимаете? – Она стучит по голове. – Были жестокие, со вспышками ярости, как у Билли, некоторые были озорными и немного зловредными. Их так воспитали, а большинство из них вообще не воспитывали. Сами должны были о себе заботиться, полагаться на себя самих или старших братьев и сестер – чтобы накормили и отвели в школу. Они попадают сюда и не знают, что делать в нормальном доме с нормальными родителями. Но Элли другая. Она точно знает, какой нужно быть снаружи, но внутри нет ничего. Будто она совсем пустая. А то, что она выдает… Иногда мне кажется, что она гораздо старше своих лет.

Я ободряюще киваю, но, к своему ужасу, чувствую, как мой рот наполняется слюной, а к горлу подступает тошнота. О боже, пожалуйста, сделай так, чтобы меня здесь не стошнило.

– И ее мучают ужасные кошмары, – продолжает Сара, совершенно не замечая мой дискомфорт. – Она кричит и кричит, и даже когда мы ее будим, она продолжает кричать, слово все еще видит то, что ей приснилось во сне. А затем, после этих кошмаров, все и случается.

– Что случается?

Я сглатываю, отчаянно борюсь с собой, чтобы меня не стошнило прямо здесь. Я пришла услышать именно это: не ту «линию партии», которую выставляли напоказ моей предшественнице, но то, что по сути происходит в этом доме и в школе.

– Плохие вещи. Каждый раз это что-то новое. Мертвая птица на крыльце у черного хода, иногда что-то происходит с электричеством, техника взрывается, портится. Мой фен, блендер… – Она кивает на блендер, который стоит на разделочном столе. – На прошлой неделе Билли пошел к кухонному шкафу, чтобы достать мне сковородку, а когда он ее достал, в ней оказались дождевые черви. Черви! – Сара склоняется поближе ко мне и начинает говорить тише. – Ради всего святого, как черви могли попасть в сковородку? Они не заползают в дом, чтобы устроиться у вас в шкафу, правда?

– Почему вы думаете, что Элли имела к этому отношение? Я имею в виду: если их нашел Билли… – Я пытаюсь не представлять скользких, извивающихся червей, которые спутываются в клубок друг с другом. – Простите, я… я… Можно мне воспользоваться вашей ванной комнатой?

– Наверх по лестнице.

Сара выглядит удивленной при такой внезапной перемене темы, но возможности что-то объяснить у меня нет. Я быстро отодвигаю стул и вылетаю из кухни.

Глава 32

Имоджен

Я сижу на пятках и вытираю рот рукавом. Отвожу челку с глаз, плотно зажмуриваюсь, чтобы не полились слезы. Это кошмар. Я всегда ненавидела болеть, но теперь еще и выгляжу непрофессионально, и также я, вероятно, лишилась возможности узнать, что же происходит с Элли. Саре потребовалось достаточно много времени, чтобы начать винить одиннадцатилетнюю девочку во всем, что идет не так в доме – дольше, чем потребовалось Ханне Гилберт, которая сразу же выдала свои дикие теории, но в конце концов и Сара до этого дошла. Я четко понимаю, в чем проблема, и это не Элли Аткинсон.

Встаю и проверяю, как выгляжу, в зеркале. Я пытаюсь как можно быстрее определиться со своим следующим шагом. Мне нужно, чтобы эта женщина была на моей стороне, если я хочу, чтобы меня и дальше допускали к Элли, а это означает, что нужно ее немного развеселить, заставить посмеяться, при этом пытаясь не выражать неверие, когда она заявляет, будто из-за ночных кошмаров Элли взрывается блендер. Я улыбаюсь при мысли об этом, но на самом деле это совсем не смешно. Именно такие вещи (когда люди умножают два на два и получают пять) ведут к долгосрочным проблемам, приносят вред, иногда даже приводят к насилию. Они, вероятно, решили винить Элли во всем, что пошло не так в доме, упуская тот факт, что здесь живут еще двое детей и они точно так же способны взорвать блендеры силой своего разума. Хотя я готова поставить собственные деньги на то, что дождевые черви – дело рук Билли. Обычно дети хотят оказаться рядом, чтобы видеть результаты своей напряженной работы.

Я толкаю дверь ванной и заглядываю в соседнюю с ней комнату, надеясь увидеть Элли. Вместо нее я вижу девочку, которая открыла мне дверь, – Мэри. Она сидит за письменным столом, заваленным забавными канцелярскими принадлежностями, и что-то пишет на самоклеющихся листочках в форме яблока.

– Привет, – говорю я, бросая взгляд вниз по лестнице, чтобы проверить, не идет ли Сара меня искать. – Не возражаешь, если я зайду?

Мэри поднимает голову и качает головой.

– Вы здесь из-за Элли?

– Да, – киваю я. – Твои учителя считают, что у нее проблемы с адаптацией. Похоже, ты хорошо ее знаешь. Как ты думаешь?

Мгновение Мэри выглядит шокированной из-за того, что кто-то поинтересовался ее мнением.

– Я думаю, что, если б ее оставили в покое и прекратили винить во всем, что идет не так в мире, может, она бы и стала с ними чуть побольше разговаривать.

Мне грустно, но я не удивлена, что лучше всего ситуацию понимает пятнадцатилетняя девочка. Именно она говорит по-взрослому.

– Значит, ты не думаешь, что Элли нужно винить во всем случившемся? В появлении пауков в ящике письменного стола ее учительницы? Во взрыве блендера? В червях?

Мэри фыркает.

– Если Элли и хотела отомстить Гилберт за то, что та раскритиковала ее доклад, неужели вы думаете, что она такая дура и выбрала именно тех, кому был посвящен доклад? Она совсем маленькая, но она умная. И мы все знаем, что червей принес Билли, но мы с Элли слишком хорошие, чтобы на него доносить. Мы видели его испачканным грязью в предыдущий день перед тем, как он их «нашел» в сковородке.

– А блендер?

Мэри смотрит на меня с жалостью.

– Только не говорите мне, что вы тоже считаете Элли способной взрывать электроприборы силой своего разума. Да, у нас тут сгорело несколько предохранителей, но поверьте мне: это произошло не из-за того, что Элли видела кошмарный сон. На самом деле от этого становится тошно: от всего этого перешептывания и испуганных взглядов, которыми люди провожают ее на улице. Предполагается, что они взрослые. А теперь я вижу, как к этому хору присоединилась и моя мама – рассказала вам про все проблемы с электрикой, которые у нас были на протяжении прошлого года. Ей нужно звонить психотерапевту и записываться на прием к нему, а не к социальным работникам.

Я улыбаюсь и касаюсь ее руки.

– Спасибо тебе за то, что уделила мне время. Ты очень хорошая подруга Элли, я это вижу. Ей повезло, что на ее стороне есть человек типа тебя.

Я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты, как Мэри задает мне вопрос:

– А вы? – Ее голос звучит жалобно. – Вы на ее стороне? Вы ее не бросите?

Я поворачиваюсь и смотрю на Мэри. Она в свою очередь умоляюще смотрит на меня и молчит – эта девочка видела слишком много социальных работников, слишком много государственных чиновников, которые приходили и уходили, ни разу не обернувшись.

– Нет, я никуда не денусь, – отвечаю я, надеясь, что не пожалею об этих словах.

Глава 33

Элли

Элли бежит по коридору на пределе возможностей, работает руками, школьный рюкзак мешает и бьется ей в бок. Она все еще их слышит. Смех и издевки… затем крики.

Она до сих пор не уверена, что именно случилось. Вроде только минуту назад ее дразнил Том Харрис – издевался над ее поношенной обувью со сбитыми носками и рюкзаком из секонд-хенда. В следующую минуту он оказался на полу, извиваясь в агонии. В коридоре стояла большая картина на холсте, ее прислонили к недавно окрашенной стене, чтобы повесить туда, где она висела раньше. Затем, после того, как в Элли вскипела злость и обожгла ее изнутри, картина упала на Тома. Это могла сделать она? Элли до сих пор слышит его голос: издевки, насмешки. Она вышла из себя, когда он спросил, не была ли она цыганкой до смерти мамы и папы. Она начала кричать, непрерывно кричать, получился какой-то завывающий звук, напоминающий сирену, он эхом отражался от всех стен в коридоре. Затем Элли поняла, что это не эхо ее криков – все вокруг тоже кричали.

Открыв глаза и увидев, что она наделала, Элли бросилась вон из коридора и бежала, и бежала. Теперь она врезается в стеклянные двери в конце коридора, вылетает на свежий воздух и наклоняется, положив руки на колени. Она жадно хватает воздух большими глотками. Теперь ей конец.

* * *

Элли не знает, сколько времени она сидела, сжавшись на холодной, мокрой траве под деревом. После того как она остановилась и успокоилась, она совершенно четко поняла, что идти ей некуда, от этого ей стало тошно. В конце концов она оказалась на небольшом участке земли, где ученики начальной школы собирают насекомых и древесный сок. Участок неухоженный, сильно заросший травой, но это единственное место на территории школы, где Элли чувствует себя спокойно, хотя им строго запрещается сюда ходить. Об этом ей сейчас нужно беспокоиться меньше всего.

В конце концов ее находит мисс Максвелл. Элли очень замерзла и дрожит. Она молча плачет – слезинки катятся по щекам как маленькие кусочки льда. Она не могла отсутствовать слишком долго, но по ощущениям прошла целая вечность. Директриса опускается на колени в мокрую траву рядом с ней, кладет руку ей на плечо и мягко говорит:

– Пришла пора возвращаться в школу, Элли.

Элли яростно качает головой. Больше она туда не пойдет. Никогда.

– Они меня ненавидят. Все меня ненавидят.

«А я хочу сделать им всем больно».

Мисс Максвелл качает головой.

– Никто тебя не ненавидит, Элли. – Женщина говорит медленно и тихо, словно разговаривает с маленьким ребенком. – Мы просто хотим тебе помочь.

– Я ничего не сделала Тому, – заявляет Элли, понимая, что на самом деле не знает, правда это или нет. – По крайней мере, не думаю, что сделала. Если и сделала, я не хотела этого. – Элли знает, что, говоря такие вещи, она признает свою вину. Каким нужно быть идиотом, чтобы не знать, толкнула она картину в деревянной раме на человека или нет? – Как он?

– Давай поговорим об этом в здании, – настаивает мисс Максвелл. – Пойдем, Элли, пожалуйста. Здесь холодно. Обещаю: тебе не нужно будет ни с кем встречаться, мы сразу пойдем ко мне в кабинет и поговорим там.

Элли снова качает головой, на этот раз более уверенно.

– Я не хочу с вами разговаривать. Я не хочу разговаривать ни с кем из вас. Я знаю, что вы все обо мне думаете. Я хочу поговорить с Имоджен.

Судя по виду мисс Максвелл, она испытывает облегчение.

– Если ты так хочешь, я прямо сейчас ей позвоню, только, пожалуйста, пойдем в школу. На тебе только футболка, и ты можешь так замерзнуть, что умрешь от переохлаждения.

«Замерзший ребенок в дополнение к сгоревшим родителям, – думает Элли. – Лед и огонь. Возможно, все так и должно быть». Может, у нее сердце замерзло навсегда, может, она должна лечь здесь на траву и лежать, пока за ней не придут ее умершие родители.

Но затем звенит школьный звонок, и мисс Максвелл встает.

– Пошли, Элли, пора идти внутрь. Мы пойдем через вход для персонала в задней части школы. Ты же не хочешь, чтобы другие дети видели тебя здесь, в траве?

Сердце у Элли в груди начинает бешено колотиться, и она поднимается на ноги. «Не сегодня, мама. Я знаю, что мы вскоре будем вместе, но не сегодня».

Глава 34

Имоджен

– Боюсь, дело запутанное. – Флоренс Максвелл ходит взад и вперед по своему кабинету, прикусывая щеку изнутри, и то и дело качает головой. Она выглядит более бледной, чем во время нашей последней встречи, и более измученной, если такое возможно. – Родители Тома Харриса сразу же отвезли его в отделение экстренной медицинской помощи, чтобы убедиться, все ли с ним в порядке. Опекунша Элли сейчас на пути сюда. Я на самом деле вам очень благодарна за то, что так быстро приехали. Она хочет разговаривать только с вами.

– Ничего страшного, – отвечаю я, гадая, на самом ли деле тут ничего страшного. Когда Флоренс позвонила мне на работу, я быстро выключила компьютер, схватила сумку и бросилась сюда. Я почти уверена, что Эдвард поймет, почему я убежала из офиса, чтобы оказаться здесь. Флоренс ясно дала понять, что дело не терпит отлагательств. – Что произошло?

– Трудно сказать. Дети в шоке и говорят разные вещи. Мы смогли выяснить только, что Том издевался над Элли; судя по всему, говорил он гнусные вещи, хотя никто так и не сказал мне, что именно. Затем Элли разозлилась, и картина упала на Тома. Вы знаете, как иногда бывает трудно добиться у детей четкого ответа. Некоторые клянутся, что Элли толкнула картину, другие говорят, что картина упала сама по себе. Они даже не могут определиться, где же стояла Элли. Даже те, кто убежден, что Элли толкнула картину, помнят, что она находилась в другой части коридора. В любом случае это кошмар для школы. Картину нельзя было оставлять прислоненной к стене, где она могла упасть на любого ребенка.

– Да и мальчик подумать не мог, чем для него все закончится, – замечаю себе под нос, а Флоренс все-таки выглядит смущенной.

– Нет, конечно.

Мне приходит в голову мысль.

– Надеюсь, вы вызвали меня сюда не для того, чтобы добиться признания у Элли. Знаете, это не входит в мои обязанности.

Судя по виду Флоренс, такая мысль приходила ей в голову, но она уже смирилась с тем, как я отреагировала на случившееся.

– Да, я все понимаю. Нет никаких доказательств, что это было сделано злонамеренно, поэтому я решила отнестись к делу как к несчастному случаю – при условии, что после разговора с Томом и его родителями что-то не прояснится. – Она вздыхает. – На самом деле я хочу удостовериться, что с Элли все в порядке. Хотя прямо сейчас я не уверена, о ком мне следует беспокоиться больше: о ней или о людях вокруг нее.

Глава 35

Имоджен

– Я этого не делала.

Это первое, что говорит мне Элли, когда я захожу в медицинский кабинет. Она вскочила на ноги, как только я вошла, а теперь стоит, с вызовом скрестив руки на груди. Тем не менее, несмотря на эту позу, она выглядит такой маленькой, что мне хочется ее крепко обнять. Я знаю, что чувствует ребенок, когда он много дней, недель, месяцев лишен такой простой вещи, как объятия взрослого человека. Объятий, которые нормальные дети из нормальных семей воспринимают как должное. «Все правила существуют по определенной причине, Имоджен», – предупреждает голос в голове. Но вопреки здравому смыслу, который у меня еще, может, остался (не думаю, что в больших количествах), я пересекаю кабинет и обнимаю Элли за плечи, притягиваю ее к себе и прижимаю к телу так крепко, что чувствую, как дрожит девочка.

– Я знаю, что не делала. – Теперь я держу ее на расстоянии вытянутых рук. – Это не твоя вина. Картину не должны были оставлять там. Это был несчастный случай, только и всего. Несчастный случай!

– Вы не можете это знать.

– Если ты говоришь, что ничего не делала, для меня этого достаточно. Честно, Элли. Что мне сделать, чтобы ты поняла: я тебе доверяю?

– Я просто не понимаю почему, вот и все. – Она выпячивает вперед подбородок и кого-то мне напоминает. Она напоминает мне меня саму. – Почему вы мне верите? Больше никто не верит. Может, они правы, а вы нет. Может, вам тоже не следует мне верить.

Она просто педантично проверяет, как далеко распространяется моя преданность ей. Я знаю это. Но тем не менее ее слова звучат в большей степени как угроза, а не детский каприз, и у меня от них мурашки бегут по рукам.

– Мне придется пойти на этот риск, – медленно отвечаю я, наблюдая за ее лицом. По нему не понять, что она думает. Элли смотрит на меня, не моргая, и я первой отвожу взгляд. Разворачиваюсь и иду к письменному столу, усаживаясь на краешке. Элли поворачивается и принимается изучать корешки книг на полке у себя за спиной. Говорить она начинает очень тихо и небрежно, и в первое мгновение я не улавливаю смысла того, что она говорит.

– Вам не следует рисковать в вашем положении.

Если сердце может на мгновение остановиться и пропустить удар, то мое делает именно это.

– Что ты сказала?

Элли поворачивается и смотрит прямо на меня, у нее невинное выражение лица, и я не знаю, притворяется она или нет.

– Я сказала, вам не следует рисковать, потому что у вас не та должность.

Я киваю, чувствуя себя глупо из-за того, что отреагировала так бурно. Конечно, я поняла ее неправильно. Она не могла иметь в виду мою беременность. Потому что это значило бы, что она знает про ребенка. А это невозможно.

Глава 36

Элли

Элли смотрит, как мотылек яростно бьется крылышками о стекло изнутри стакана. Интересно, он скоро умрет? К одиннадцати годам она больше сталкивалась со смертью, чем кто-либо из ее знакомых, но она ее не боится. Нет, не боится. Ее родители мертвы и сейчас не страдают, правда? Они или на небесах вместе с ее братиком, или превратились в ничто, пыль, пепел. Даже ничто предпочтительнее жизни, которую Элли ведет сейчас. В ней поднимается злость. Она чувствует себя как мотылек, бьющийся крылышками о стекло. А все за стеклом только наблюдают, им интересно, что следующее она сделает. Хотя даже она сама этого не знает.

Элли немного приподнимает стакан, чтобы впустить воздух – достаточно, чтобы мотылек мог немного подышать. Она не готова выпустить то единственное существо, которое не может от нее уйти или улететь, но она знает, что рано или поздно ей придется выпустить его на свободу. Ей будет трудно смотреть, как мотылек счастливо улетит в окно, а она сама останется здесь, застряв в этой жизни, но Элли не уверена, что может позволить ему задохнуться. В конце-то концов она никого никогда не убивала. По крайней мере, пока.

Элли вспоминает сегодняшний ужин и то, как Вредный Билли все время тыкал ее вилкой и надеялся, что она даст ему сдачи и у нее возникнут проблемы. Похоже, он бывает доволен только тогда, когда кому-то плохо. Его даже не волнует, что плохо может быть и ему самому. Он весь вечер слегка раздражал ее, как раньше раздражал Райли, когда плакал и не мог заснуть. Но когда Элли отказалась реагировать на дурацкое поведение недоразвитого мальчишки, Билли усилил попытки. Он шипел на нее – говорил, что у нее нет семьи, нет подруг, в общем, ничего хуже того, что говорили дети в школе. Мэри заломила ему руку за спину и предупреждающе зыркнула. По крайней мере, еще кто-то понимает, что он собой представляет. Сара думает, что солнце сияет у него из задницы.

Когда ужин почти закончился без каких-либо инцидентов, Билли повернулся к Саре и спросил самым сладким голосом, на который только был способен:

– Хотите, чтобы я загрузил посудомоечную машину?

Она засияла так, словно он предложил всю неделю убирать весь дом.

– Спасибо, Билли! Если б девочки помогали так, как ты. – Она засмеялась, словно шутила. Мэри повернулась к Элли и закатила глаза. Элли улыбнулась, довольная тем, что понимает шутку, и тем, что чувствует себя фактически членом семьи, пока Билли не прошипел, проходя мимо нее:

– Лучше не позволяйте Элли это делать. Если она такая же дура, как ее мать, то мы все помрем к утру.

Злость вырвалась из Элли наружу, причем с такой силой, что чуть не сбила с ног. Она и не подозревала, что можно чувствовать такую злость. Элли даже не успела подумать о том, что делает, ее тело словно принадлежало кому-то другому, когда она бросилась на мальчика, обхватила пальцами его горло и с такой силой швырнула на обеденный стол, что стол затрясся. Неважно, что она на два года младше Билли и весит в два раза меньше, даже если промочить всю ее одежду насквозь, в это мгновение она обладала силой взрослого мужчины. У Билли от страха округлились глаза, и, похоже, он понял, что зашел слишком далеко.

– Заткни свой поганый рот, – прошипела Элли, поднеся губы так близко к его лицу, что немного ее слюны попало ему на щеку. Ее голос звучал как чужой, и она ощущала себя совсем новой Элли, и эта другая Элли могла раздавить горло Билли, только подумав об этом. – До того, как кто-то заткнет его навсегда.

Секунду все сидевшие за столом ошарашенно молчали, а потом как будто резко проснулись.

– Элли, прекрати! – закричала Мэри. Сара орала, чтобы Элли отпустила Билли, а Марк бросился к ней и стал отрывать ее пальцы от шеи мальчишки. Билли рухнул на пол, тяжело дыша. В следующее мгновение рядом с ним оказалась Сара и прижала его голову к своей груди, словно он был младенцем. Элли моргнула и изумленно оглядела сцену перед собой. Что произошло? Откуда это вырвалось? Она посмотрела на свои руки, которые секунду назад были такими сильными, а теперь сильно дрожали.

– Отправляйся к себе в комнату, – заорала Сара, наступая на нее. – И не выходи оттуда до утра.

Элли вылетела из кухни, даже не обернувшись, и пробежала мимо Мэри, которая стояла в дверном проеме. На лице Мэри отражались страх и шок.

Глава 37

Билли открывает глаза и на секунду задумывается, что же его разбудило. Звук закрывающейся двери в его комнату? Вероятно, миссис Джефферсон приходила пожелать ему спокойной ночи и еще раз поцеловать перед сном. Она всегда так делает. Он считает это немного странным и не уверен, что ему это нравится. Его собственная мать никогда не делала ничего подобного, она просто уходила, а он сам отправлялся в кровать после того, как заварит чай себе и братьям. Странно, что окружающие его сейчас люди не ожидают, что он все будет делать сам. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и он знает, что долго это не продлится; хорошее никогда не длится долго. Вскоре он отсюда переедет – когда надоест этим людям.

Просто у него, похоже, не получается все делать правильно, не получается встраиваться, как у других детей. Его никогда не учили, как вести себя, как жить в нормальной семье. Он скучает по старым временам, когда они с братьями подшучивали друг над другом, а потом дрались. Это была всего лишь игра. Иногда они злились друг на друга, вели себя подло, вредничали, но на самом деле они любили друг друга и всегда знали: если кому-то из них потребуется помощь, то братья всегда придут на помощь. Странные люди, у которых его поселили, оказались милыми; они дают ему все, что нужно, – горячую пищу, удобную теплую кровать, ему никогда не приходится лежать на вонючих грязных простынях или спать на полу, если он забыл вынести мусорное ведро. Так почему же он так сильно скучает по маме? Если это идеальная жизнь, почему ему хочется домой? И он вернется домой. Если он будет вести себя ужасно, они решат, что он никому не нужен и ему лучше вернуться в родную семью. Может, его мама и бесполезна, но он ее так хорошо знает и чувствует себя в безопасности рядом с ней. Дома у него никогда не было ощущения, что он лишний.

Сколько времени? Губы у него пересохли. Они так сохнут, только когда он болеет, поэтому Билли пытается высунуть язык, чтобы их облизать. Но он не может высунуть язык и провести им по губам, язык вообще не выходит изо рта. Что-то подобное бывает, когда ты крепко спал всю ночь, а на следующее утро не сразу удается открыть глаза и рот. Только сейчас Билли вообще не может разомкнуть губы. Он пытается сделать это пальцами, морщится от боли, и у него начинается паника, когда отрываются крошечные кусочки кожи. Горячие слезы жгут его глаза. Билли выскакивает из кровати, выбегает из комнаты на лестничную площадку.

В доме стоит тишина. Доносится только тихий звук телевизора, который работает в гостиной внизу. Он отдается от стен как глухое эхо. Мистер и миссис Джефферсон еще не спят. Билли бежит к лестнице, делая глубокие вдохи через нос, но, похоже, у него не получается дышать достаточно быстро. Если в его легкие вскоре не попадет больше воздуха, он точно умрет. Билли подворачивает ногу на третьей ступени сверху, падает на попу, ударяется головой о стену – и кажется, голова раскалывается от боли. Он чувствует, как у него изо рта стекает тонкая струйка теплой крови. Дверь в гостиную резко распахивается, в дверном проеме стоит миссис Джефферсон.

– Билли! Что случилось? – кричит она, опускаясь рядом с ним на колени, и видит его испуганное лицо. – Что у тебя с губой? – Она проводит пальцем по струйке крови у него на подбородке. У нее на лице отображается ужас, когда она понимает, в чем дело. И именно это выражение лица пугает Билли больше, чем все остальное. Когда у взрослых такое выражение, это означает, что у тебя на самом деле проблемы. – Марк! – кричит миссис Джефферсон. – Марк, немедленно иди сюда! Звони в «Скорую»! Сделай что-нибудь!

Глава 38

Имоджен

Мы договорились встретиться с Сарой в единственной кофейне в городе – это был стратегический шаг с моей стороны, ведь я точно знала, что она скажет после того, как я ответила на ее звонок. Сжимаю чашку чая без кофеина, такого безвкусного, как, наверное, потрепанная пластиковая клетчатая скатерть на столе. Но я все равно сжимаю ее, как защитный амулет.

– Это сделала она, я знаю, что она. – Сара устало проводит рукой по лицу. – Вы мне не верите, да?

– Почему для вас имеет значение, верю я вам или нет? – Я смотрю в окно на двух девочек, которые с несчастным видом сидят в машине, припаркованной перед кофейней, и ждут Сару. – Если у вас есть основания считать, что это сделала Элли, вам следует поговорить с ее социальным работником и, возможно, обратиться в полицию.

Кстати, я ей не верю. Та Элли, которую я знаю, не стала бы склеивать губы мальчика суперклеем, просто не стала бы.

– Вы едва ли ее знаете, – обвиняет меня Сара. – Она ничего вам не говорила, так? Вы понятия не имеете, какая она на самом деле. Какой был смыл подключать вашу организацию? Зачем Флоренс это сделала?

Я вздыхаю. Инциденты с участием Элли теперь случаются гораздо чаще, и я знаю, что мне придется передать ее дело кому-то другому – новая претензия выходит за рамки того, чем занимается «Добрый помощник». Организация создавалась для решения других проблем. Но я обещала себе помочь Элли и пока чувствую, что еще ничего не сделала для девочки.

– Флоренс Максвелл обратилась в «Добрый помощник» по совету социального работника, который занимается Элли, чтобы обеспечить ей поддержку и консультацию, которые она больше нигде не получит.

Если Сара и замечает мою «шпильку», она никак это не комментирует. У меня создается впечатление, что она так погружена в собственные проблемы, что я вполне могла бы прямо обвинить ее в том, что она подвела Элли, а она ответила бы только «хм-м».

– Это несправедливо. С этой девочкой нужно что-то делать, а если никто из ответственных лиц, которые должны принимать решения, этого не делает… – Сара не заканчивает предложение, слова повисают в воздухе.

Я поднимаю руку.

– Пожалуйста, не говорите это мне. Не нужно заканчивать предложение. – Я снова вздыхаю. – Послушайте, миссис Джефферсон, в больнице сказали, что Билли в тот вечер, чуть ранее, играл с суперклеем. Его следы нашлись у него на руках, и мальчик сам признался, что не уверен, проводил он руками по лицу или нет. Клей мог попасть ему на губы с его собственных рук. Несмотря на то, что вам это так тяжело принять, Билли на самом деле не должен ничего делать с суперклеем без присмотра…

– Вы что, не слышали, что она ему заявила во время ужина? – Сара игнорирует намек на то, что несчастный случай с Билли, вероятнее всего, произошел из-за ее собственной невнимательности. Похоже, что бы я ни сказала, она не понимает: ей самой придется хотя бы частично взять на себя ответственность за то, что случилось две ночи назад. – Вы ее об этом спрашивали?

– Элли сказала, что возникли разногласия…

– Да – она орала на него, чтобы он заткнул свой рот до того, как кто-то заткнет его навсегда. Затем он просыпается со склеенными губами! Вы будете утверждать, что это совпадение, миссис Рид?

– Конечно, слова были выбраны неудачно…

– О, забудьте! – Сара хватает со стола свой мобильный телефон и встает так быстро, что стул, на котором она сидела, чуть не опрокидывается. Она вся красная, губы плотно сжаты и вытянуты в тонкую линию, словно старается сдержать вырывающиеся наружу слова. – Вы явно на стороне этой девчонки.

– Я ни на чьей стороне, миссис Джефферсон, – отвечаю я, на этот раз сохраняя невозмутимость. – Это вопрос не о том, чью сторону брать. Моя работа состоит в том, чтобы обеспечить Элли поддержку, которая ей требуется, и все.

– А как насчет поддержки, которая требуется нам?

– Я не стану рассказывать социальному работнику Элли ничего из того, что вы сегодня рассказали мне, – говорю я. – Для вас это определенно эмоционально насыщенное время. Однако, когда я буду писать отчет, то порекомендую перевести Элли к другим опекунам. На основании того, что вы заявили мне сегодня, у меня нет стопроцентной уверенности, что ей стоит оставаться у вас под опекой.

Сара выглядит шокированной.

– Вы утверждаете, что она у нас не в безопасности? Вы пытаетесь намекнуть, что мы можем причинить ей зло?

Я смотрю на нее ледяным взглядом.

– Вы сами заявили сегодня: «С этой девочкой нужно что-то делать, а если никто из ответственных лиц, которые должны принимать решения, этого не делает…» – Я тоже не заканчиваю предложение, и мои слова повисают в воздухе точно так же, как несколько минут назад повисли слова Сары. И они попадают в цель.

– Я не имела в виду… Я не говорила, что… – заикается она. – Очевидно, что я не причиню ей зла.

– Я думала, вы как раз обрадуетесь моей рекомендации передать Элли другим опекунам. Разве вы не этого хотите?

Если я не ошибаюсь, то вижу, как ненадолго в глазах этой женщины появляется страх.

– Дело в том, что в прошлом, когда люди ее расстраивали…

– Вы предполагаете, что если Элли передадут другим опекунам, то она может что-то сделать, чтобы причинить зло вам? Вы понимаете, насколько нелепо это звучит? Ей одиннадцать лет.

Сара тычет в меня пальцем.

– Только не говорите мне, что нелепо, а что нет, – рявкает она. – Вы сами этого не видели. Вас там не было.

Я улыбаюсь, готовясь сказать что-то снисходительное.

– Не смейте ухмыляться! – орет Сара. Несколько сидящих в кофейне людей поворачиваются к нам. – Вы здесь сидите с таким видом, как будто знаете все, все о жизни, а вы ведь только недавно под стол пешком ходили. Но когда-нибудь вы узнаете, в один прекрасный день узнаете, что она на самом деле из себя представляет, и вернетесь, чтобы извиниться передо мной. Я только надеюсь, чтобы для вас это не оказалось слишком поздно.

С этими словами Сара разворачивается и уходит, а я остаюсь сидеть за столом в одиночестве. Я сильно озадачена.

Глава 39

Элли

Элли сидит на заднем сиденье, прижав голову к холодному стеклу окна. Она видит, как ее приемная мать разговаривает в кофейне с Имоджен. Наблюдая за ними, она чувствует, как надежда, которая жила внутри нее, ускользает прочь, словно опухоль, которую из нее вырезали. Она гадает, что же Сара говорит Имоджен. Что бы это ни было, Элли знает, что ничего хорошего. Сара продолжает ее обвинять в случившемся с Билли, несмотря на то, что сказал врач в больнице.

– Теперь она мне никогда уже не поможет, – бормочет Элли себе под нос.

Мэри, сидящая на переднем месте в наушниках, поворачивается к ней.

– Ты что-то сказала, Элли? – спрашивает Мэри.

– Нет, – качает головой Элли. – Не имеет значения, – жалобно произносит она. – Ерунда.

Но это не ерунда. Когда Элли находилась с Имоджен, у нее наконец появилось чувство, что в ее жизнь возвращается какая-то надежда. Словно есть кто-то на ее стороне. Эта женщина дала ей почувствовать, что она не должна отвечать за все, что произошло в этом городе после того, как она сюда переехала, – она не творит зло, а от того, что у тебя появляются плохие мысли, ты необязательно становишься плохим человеком. А теперь благодаря Саре все это закончится, и все, кто имеет для нее какое-то значение, будут считать, что она прогнила до самого нутра. Ее снова бросят; здесь у нее не остается шансов. Злость, сидящая в ней, напоминает извивающуюся змею, которая поднимает голову.

Глава 40

Имоджен

Вокруг сгущается тьма, вместе с ней приходит и холод. Меня непроизвольно передергивает. Дрожа, я поплотнее запахиваю пальто и иду немного быстрее. Из-за растущих по обеим сторонам тропинки деревьев и кустов сумерки воспринимаются как полночь, и я уже не в первый раз сожалею, что не выбрала более светлую дорогу. Если идти по освещенной тропе, то мой путь домой будет на десять минут дольше, но там меньше шансов, что в кустах прячутся какие-то призрачные существа, а я подверну ногу и свалюсь в то, что раньше было каналом, а теперь напоминает заросшее болото. Смотрю на светящиеся зеленые водоросли на черной воде и решаю, что с этого дня не буду торопиться, чтобы как можно быстрее выпить чашку чаю и улечься, закинув ноги выше головы. После встречи с Сарой Джефферсон сегодня утром я больше, чем когда-либо в жизни, мечтаю об очень большом бокале вина. Это еще одно лишение, за которое я должна поблагодарить ребенка.

Тишина вокруг становится плотнее, а затем я слышу треск в кустах слева от меня. На мгновение останавливаюсь и украдкой смотрю в ту сторону, откуда раздался звук. Не увидев никакой непосредственно угрожающей мне опасности, продолжаю свой путь. Ноги ничего не чувствуют в непрактичных туфлях на высоком каблуке, и я силой воли заставляю их передвигаться быстрее. «Бояться нечего, – говорю сама себе. – Здесь ничего нет. Просто больше не ходи этой дорогой».

Еще один треск в кустах, и я тихо ахаю. Меня всегда поражало, как легко на человеческое сознание влияет то, что нас окружает, и я стараюсь сконцентрироваться на психологическом аспекте. Мысли об автономной реакции на страх помогают сосредоточиться и успокаивают быстро колотящееся в груди сердце. Это не помогает, когда я слышу голос:

– Имоджен.

Это тихий шепот, идущий откуда-то из-за моего левого плеча. Я резко разворачиваюсь, испытывая облегчение от того, что смогу пройти остаток пути домой с кем-то, кого знаю, но на тропинке никого нет. Сердце опять сильно колотится в груди, ударяясь о ребра, а я вглядываюсь в кусты в поисках того, кто пытается шутить со мной, но кажется, что тишина сгустилась, еще больше, чем раньше. На тропе и вокруг меня никого нет, ничто не двигается. «Глупая женщина, – ругаю сама себя. – Глупая женщина, которая слышит то, чего нет».

Тем не менее я опускаю руку в карман, сжимаю толстый пластиковый брелок с ключами от машины и жалею, что здесь нет самой машины. Я позволила Дэну высадить меня утром у кофейни и уехать на ней домой. Крепко держу в руке импровизированную заточку, разворачиваюсь и целенаправленно иду дальше. Мне стыдно из-за того, как страх гонит меня вперед.

– Помогите мне. Пожалуйста, помогите мне.

Детский голосок, доносящийся из зарослей темных деревьев сбоку от тропы, звучит робко и беспомощно. Я морщусь. У меня не все в порядке с головой? Мой страх борется с пониманием того, что если этот голос звучит в реальности, а не у меня в голове, если ребенок попал в беду, а я ничего не сделаю, то никогда себя не прощу.

Я замираю на месте, жду, чтобы этот голос сказал что-то еще, чтобы точно определить, откуда он звучит. Пока я жду, достаю мобильный телефон из кармана пальто и набираю Дэна. Держу мобильный на некотором удалении от уха, пока не звучит голос:

– Алло! Имми?

– Дэн. – Я плотно прижимаю трубку к уху и шепчу имя мужа. – Я иду домой по тропе вдоль канала…

– Черт, Имми, я же говорил тебе, чтобы ты не ходила этой дорогой. Помнишь, как у женщины там вырвали сумочку в прошлую…

– Я знаю, но я сейчас здесь, – шиплю я.

Я злюсь на саму себя за то, что решила идти этой дорогой, когда Дэн особо подчеркивал, что не стоит этого делать, но я также злюсь и на него. Если б он, как обычно, не говорил, что мне делать, то, вероятно, я сама пришла бы к выводу, что выбор этой дороги – плохая мысль. Но поскольку дела обстояли так, как обстояли, частично мое решение объяснялось желанием доказать ему, что я не ребенок. «И ты только посмотри, как все обернулось», – печально говорю себе.

– Послушай, – продолжаю я. – Я слышала среди деревьев детский голос, просящий о помощи. Мне нужно пойти и проверить, но я хочу, чтобы кто-то знал, где я…

– Ты не станешь делать ничего подобного, Имоджен. – Дэн говорит очень серьезно, и я могу представить, как раскраснелось его лицо. – Просто иди дальше. Я прямо сейчас надеваю пальто и выхожу тебе навстречу.

У меня горит лицо.

– Мне не нужно, чтобы ты меня встречал, Дэн. Мне тридцать два года. Моя мама прекратила провожать меня в школу, когда мне еще не исполнилось десять лет.

Страх, который я испытывала всего несколько минут назад, растворился при звуке голоса мужа. Теперь я испытываю только раздражение.

– Ты понимаешь, что есть банды, которые используют детей, чтобы заманивать женщин в лес, там они их грабят и… Просто иди дальше, Имоджен, пожалуйста.

Его последняя просьба звучит так отчаянно, что я не могу не смягчиться.

– Хорошо. В любом случае я сейчас больше ничего не слышу. Вероятно, это местные дети играли в прятки или что-то в этом роде.

Даже говоря это, я понимаю, что подобное маловероятно. Дети играют шумно и возбужденно, кричат, топают, ветки трещали бы вокруг. Они не умоляют тихим голосом. Тем не менее, когда Дэн мне отвечает, в его голосе звучит такое облегчение, что я понимаю: я правильно делаю, что не отправляюсь вглубь леса.

– Спасибо. Мне все равно тебя встретить? По пути назад можем купить ужин в уличном кафе, которое торгует едой навынос.

– М-м-м, звучит заманчиво. – Я иду дальше. Голос Дэна звучит успокаивающе у меня в ухе.

– Выхожу из дома. Как далеко ты прошла вдоль канала?

Я оглядываюсь вокруг.

– Мимо старой скамьи. Сейчас подхожу к…

Слова застревают у меня в горле, когда меня со всей силы бьют по спине. Удар отдается в груди, я теряю равновесие и падаю в грязную холодную воду канала, которым давно никто не пользуется.

Глава 41

Имоджен

Я сильно кашляю и пытаюсь вытолкнуть себя вверх. Мои легкие горят, и я борюсь, чтобы ухватить ртом немного свежего воздуха, но я тону в стоячей грязной воде. Водоросли пытаются забраться мне в глотку, оборачиваются вокруг горла и тянут меня вниз. Я не могу открыть глаза; они набиты густой, липкой коричневой грязью, я отчаянно тру пальцами лицо, чтобы избавиться от нее. Но каждый раз, когда я стираю слой грязи, новая порция занимает его место. Я чувствую, как остатки воздуха вылетают из моих губ, и в это мгновение понимаю: это конец, я умираю. Мое тело сражается, используя последние крупицы силы, и тут я слышу голос, тот самый голос, который хотел заманить меня в гущу леса, голос маленькой девочки.

– Мне только требовалась помощь, – нараспев произносит голос, и я уже не понимаю, девочка это или мальчик. Тот самый мальчик?.. – Мне просто требовалась чья-то помощь…

– Имоджен!

Сильные руки хватают меня за плечи и крепко сжимают. Я снова кашляю. Мои пальцы протягиваются к рукам, которые держат меня. Я хватаюсь за них, чтобы меня не затянуло вниз, в мерзкие глубины неиспользуемого канала.

Только я больше не мокрая. Мои глаза не залеплены грязью. Легкие все еще горят, но они не наполнены водой, они наполнены воздухом, свежим воздухом.

– Имоджен, ты меня слышишь?

Я открываю глаза, затем снова резко закрываю, когда яркий белый свет ударяет по сетчатке. Я прячу голову на груди у Дэна и позволяю ему нежно меня укачивать, пока пульсирование за глазами не смягчается, а дыхание не замедляется. Через несколько минут говорит другой голос, на этот раз женский.

– Имоджен? Меня зовут доктор Хардинг. Вы меня слышите? Вы можете открыть глаза, Имоджен?

Глава 42

Имоджен

Я ворочаюсь в кровати, пытаясь устроиться поудобнее. Взбиваю подушку, бью ее кулаком посередине, затем погружаю голову в эту ямку. Закрываю глаза и пытаюсь абстрагироваться, расфокусировать сознание, чтобы мысли не находились так близко к его поверхности. Но как только они начинают погружаться вниз, растворяясь и растекаясь, и превращаются в унылый гул, слова проскальзывают сквозь сознание: «Мне просто требовалась чья-то помощь…» Я не сплю, я снова в напряжении, я слышу их так отчетливо, как если бы кто-то прошептал их мне в ухо. Но в комнате нет никого, кроме меня, я знаю это; и также знаю, что эти слова впечатались мне в подсознание вместе с другим ощущением – как густая грязная вода забивает горло. Вода – это просто воспоминание. Но тем не менее я готова поклясться: я чувствую холодную мокрую грязь и водоросли, чувствую, как они змеями пробираются в мое горло, оборачиваются вокруг моих легких, пока я не задыхаюсь.

Выбрасываю ноги из-под теплого одеяла, встаю и надеваю халат. Я чувствую, как моя грудь немного расслабляется, а дыхание возвращается в норму. Я шлепаю по коридору, по пути включая свет.

Часы внизу показывают пятнадцать минут десятого – значит, мне удалось поспать пару часов, но я понятия не имею, что же заставило меня так резко проснуться. Дэн ушел в семь вечера, чтобы встретиться с редактором местной газеты и пропустить по стаканчику в пабе. Дэн связался с ним, чтобы обсудить то, о чем давно думал, – он хотел бы вести колонку в газете, регулярно рассказывая о гламурной жизни писателя. Оказалось, что редактор прочитал пару книг Дэна и считает себя его поклонником.

– Я думала, нам не нужно беспокоиться о деньгах, раз я опять работаю, – заметила я, когда Дэн чуть раньше упомянул об этом. Я не возражаю, чтобы он работал над другими проектами – отлично, если есть что-то еще, на чем он может сосредоточиться, да и это может открыть перед ним новые двери, но у меня все холодеет внутри при мысли, что придется остаться одной дома после того, как я свалилась в канал.

– Дело не в деньгах, малыш, просто… Ну, мне здесь немного скучно, когда я весь день в одиночестве сижу дома, а ты в это время ходишь на работу. – Он выглядел робко и сконфуженно, словно признание в том, что ему хочется общаться с людьми, говорит о глупой слабости. – Я подумал, что таким образом время от времени у меня получится общаться с живыми людьми.

Я почувствовала себя отвратительно, почувствовала себя эгоисткой, когда Дэн быстро добавил, что если я хочу, чтобы он остался дома, то он, конечно, останется. Статья не так важна, как я, – может подождать до следующего раза. Однако я достаточно знаю про мир журналистики, чтобы понимать: «до следующего раза» может означать «когда-нибудь» или «в неопределенном будущем».

– Конечно, ты должен пойти, – ответила я с улыбкой, которая, надеюсь, не выглядела такой фальшивой, как мои чувства. – Со мной все в порядке. Через пару дней я вернусь на работу, а когда меня не будет дома и суетиться вокруг меня не придется, тебе нужно будет на чем-то сосредоточиться.

Должна признать, из моего мужа получилась бы великолепная медсестра. Он неустанно заботился обо мне после того, как меня выписали из больницы наутро после падения в канал. Они продержали меня ночь – сказали, нужно понаблюдать, но я знала, что дело, скорее, было в том, что в ночное время некому подписать свидетельство о выписке. На следующее утро врачи объявили, что мое состояние позволяет мне вернуться домой, если там есть кому обо мне позаботиться. Дэн взялся за это дело так, словно подписал клятву кровью, и чуть не задушил меня своей заботой. Слава богу, он вышел из палаты, чтобы позвонить, когда мне сообщили, что с ребенком все в порядке.

Включаю свет в кухне, затем оглядываюсь и моргаю. Все нормально, все вещи стоят на тех же местах, где я их оставила, когда отправилась наверх вздремнуть. Так почему же мне не по себе? Я не нахожу здесь ничего, что могло меня разбудить, ничего очевидного – ни одна тарелка не соскользнула в мойку, пакет с отходами, приготовленными на переработку, не свалился. Мне некомфортно думать, что меня, вероятно, разбудили собственные кошмарные сны.

Я стоически игнорирую кромешную тьму за кухонным окном и молча напоминаю себе, что при первой же возможности нужно купить шторы. Открываю дверцу холодильника и достаю коробку апельсинового сока, которую Дэн специально для меня купил в магазине. «В нем много витамина С», – с гордостью заявил он. Я делаю глоток прямо из коробки и хихикаю из-за того, что не подчиняюсь указаниям мужа – Дэн бы содрогнулся даже при мысли о том, что так можно пить. Если я собираюсь отдыхать наверху, нужно налить сок в стакан, чтобы меня потом не отчитали.

Я закрываю дверцу холодильника локтем и поднимаю глаза. Коробка выпадает у меня из руки. Холодный липкий апельсиновый сок расплескивается по полу, разливается по моим ступням, но я едва ли это чувствую. У меня из горла вылетает душераздирающий крик – я вижу бледное лицо, прижатое к кухонному окну.

Глава 43

Имоджен

Лицо исчезает и направляется к большим дверям, ведущим во дворик позади дома. Я опять ору и хватаюсь за ручку двери черного хода в задней части дома – заперта. Бегу в столовую, где находятся двойные стеклянные двери. Они закрыты занавесками. Понятия не имею, запер Дэн эти двери, когда уходил, или нет, но я не могу заставить себя раздвинуть занавески и посмотреть, кто стоит с другой стороны. Хватаю сумку, в которой лежит мобильный телефон, с обеденного стола в столовой, и закрываю за собой дверь в эту комнату. Теперь я стою в гостиной в передней части дома и осматриваюсь в поисках того, чем можно было бы забаррикадировать дверь в столовую. Даже если стеклянные двери, ведущие во внутренний двор, открыты, я не могу позволить этому человеку разгуливать по дому. Я могу его остановить!

Кто там? Я пытаюсь воспроизвести в своем сознании лицо, которое видела в окне, – бледное, обескровленное, с впалыми темными глазами, хотя этот образ вполне могло создать мое воображение, или это могло быть отражение в стекле. Я подпрыгиваю, когда слышу стук в ведущую во дворик дверь. Сердце бешено колотится в груди, когда я пытаюсь подтащить огромный комод из красного дерева к двери в столовую, но он не поддается, потому что забит старыми бабушкиными безделушками. По крайней мере, если в те двери стучат, это означает, что они заперты. Когда стук прекращается, я проверяю входную дверь – она тоже заперта.

Снаружи тишина, а это хуже, чем стук по стеклу. Не слыша никаких звуков, я не знаю, где находится человек, вторгшийся на мою территорию, а поэтому не знаю, где должна быть я. Достаю из сумки мобильный телефон, просматриваю недавние вызовы, пока не нахожу Дэна, и запускаю набор номера. У меня внутри все опускается, когда включается автоответчик и женский голос предлагает оставить сообщение после сигнала.

– Дэн, это я. Не пугайся, но, пожалуйста, позвони мне, как только услышишь это сообщение.

Я отключаюсь и тупо смотрю на телефон в руке. Мне позвонить в полицию?

И что я им скажу? Кто-то стучит мне в дверь? Могу себе представить унижение, если полиция подъедет к главному входу в дом и увидит там Дэна, который забыл ключи и стоит с севшим аккумулятором телефона. Или Пэмми, или Люси с работы, которая возвращает мою сумочку или мой кардиган, или что-то такое, не менее безобидное. Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, зная, что мне придется выяснить, кто же находится перед домом, перед тем как просить о помощи. Теперь я чувствую себя дурой даже из-за звонка Дэну. Я вела себя, как беспомощный подросток в фильме ужасов. Собираю волю в кулак и толкаю дверь в столовую, в какой-то степени ожидая застать кого-то с другой стороны с большим кухонным ножом.

«Ты посмотрела слишком много страшных фильмов, идиотка».

Да, если б я сейчас смотрела фильм с моим собственным участием, то кричала бы сама себе, чтобы звонила в полицию, а не открывала гребаные занавески.

Но это не фильм ужасов, и даже я должна признать, что шансы быть разрезанной на куски в собственном доме очень малы.

В столовой никого нет. Перед тем, как отдернуть занавески и посмотреть на того, кто находится снаружи, я осторожно возвращаюсь в кухню (избегая смотреть в не закрытое шторами окно) и вынимаю нож из подставки. Я рискую взглянуть в сторону окна, но не вижу ничего, кроме чернильного квадрата и отражения собственного лица, которое смотрит на меня в ответ. Возвращаюсь с ножом в столовую, по пути выключаю везде свет. Не вижу смысла показывать себя тому, кто заглядывал в дом – если он все еще там.

Делаю еще пару глубоких вдохов, затем, держа перед собой нож, резко отдергиваю занавески, закрывающие двойные стеклянные двери, ведущие во внутренний дворик.

Сад позади дома пуст. Снаружи никого нет – вообще никаких признаков чьего-либо присутствия. Прижимаюсь к стеклу и осматриваю тьму, пытаясь уловить хоть какое-то движение, но ничего нет. Я выдыхаю воздух, потому что все это время задерживала дыхание, и опускаю занавеску. Тот, кто там находился, ушел.

Продолжая сжимать в руке нож, я возвращаюсь в гостиную в передней части дома. Мобильный телефон так и лежит на комоде из красного дерева. Новых сообщений и пропущенных звонков нет – вероятно, Дэн пока не прослушал мою просьбу. Когда я собираюсь опуститься на диван, раздается стук во входную дверь.

Я оказываюсь рядом с ней мгновение спустя. К этому времени я уже устала бояться – я просто хочу выяснить, кто шляется вокруг моего дома в такое позднее время. Какие-то дети пытаются меня напугать? Я вожусь с дверной цепочкой. Через минуту ее конец встает в нужное место, я чуть приоткрываю входную дверь и отступаю назад, чтобы посмотреть, кто стоит на крыльце.

– Миссис Рид? – Из тени появляется Ханна Гилберт. – Простите, я вас напугала. Мне не следовало подходить к окну кухни, но я стучала во входную дверь, никто не открыл, и я… Простите.

Чувствую, как замедляется пульс. Учительница не представляет никакой угрозы, и я чувствую себя немного глупо, когда закрываю дверь, снимаю цепочку и снова открываю дверь, на этот раз пошире. В это мгновение я понимаю, что все еще сжимаю в руке нож. Ханна Гилберт видит нож до того, как я успеваю его спрятать.

– О боже, я на самом деле вас напугала, – говорит она, прижимая руку к груди. – Простите.

– Не извиняйтесь, – отвечаю я, убирая нож в тумбочку, которая стоит за входной дверью. – Новый дом, фактически в сельской местности – я до сих пор не привыкла, вот и дергаюсь. Для меня привычнее жить в городе. Что-то случилось?

Ханна смотрит через мое плечо в коридор.

– Я, м-м-м… надеялась с вами поговорить. Не будете возражать, если я войду?

– Пожалуйста, проходите.

Я полностью раскрываю входную дверь и жестом приглашаю ее войти, хотя не могу не выглянуть в темноту за ее спиной – просто на всякий случай.

Уже в доме, заперев входную дверь, я вижу, как Ханна Гилберт нервничает. Она вся дерганая! Неудивительно, что ее лицо так меня напугало – она выглядит бледной даже в тусклом свете в коридоре, под глазами у нее образовались темные круги. Два дня назад я едва избежала смерти в канале. Я чуть не утонула, но Ханна выглядит так, будто и она совсем недавно чуть не померла.

– Хотите выпить чего-нибудь горяченького? – предлагаю я, пытаясь снять напряжение и неловкость. Похоже, оказавшись в доме, Ханна понятия не имеет, что сказать. – Чай? Кофе? Может, вина?

Ханна кивает.

– Было бы прекрасно выпить бокал вина. Спасибо.

Я веду ее в кухню и наливаю бокал белого вина, а себе стакан воды. Обращаю внимание на то, как дрожит ее рука, когда она берет бокал.

– Вы не будете вино? – спрашивает учительница, поднося бокал к губам и делая большой глоток.

Я качаю головой.

– Болеутоляющие, – говорю я в виде объяснения.

– Да, я слышала, что случилось у старого канала. Вы в порядке?

Я киваю, гадая, кто еще слышал про мое постыдное падение в воду.

– Да, спасибо. Глупый несчастный случай, – отвечаю я.

– Хм-м, – тянет Ханна, но подробно меня не расспрашивает.

Мы идем в гостиную, и я жестом предлагаю ей присесть.

– Вашего мужа нет дома?

– У него рабочая встреча. О чем вы хотели со мной поговорить?

Теперь, полностью завладев моим вниманием, Ханна, похоже, так смущается, что не может говорить вообще.

– На самом деле я не уверена, как об этом сказать, – начинает она.

– Давайте говорить открыто, Ханна – если вы не возражаете, чтобы я называла вас Ханной? – Она кивает. – И, пожалуйста, называйте меня Имоджен. Давайте забудем о рабочих проблемах, и вы просто расскажете, что вас так сильно беспокоит, раз вы решили прийти ко мне домой поздно вечером.

Она задумывается над моими словами, потом опять легко кивает.

– Да, хорошо. Я пришла, потому что услышала о том, что с вами приключилось. И я слышала про ваш… м-м-м… разговор с Сарой Джефферсон в кофейне всего за несколько часов до инцидента.

– М-да, новости в этом городе распространяются на самом деле очень быстро. – Я стараюсь говорить так, чтобы слова не прозвучали как колкость. Это одна из тех вещей, с которыми я так и не смогла смириться в Гонте, – твое личное дело интересует всех. В Лондоне все совсем не так – можно застрелить человека на крыльце перед его входной дверью, и если кровь не забрызгает соседские окна, то никто не обратит внимания на это.

Ханна выглядит смущенной, у нее достаточно тактичности для этого.

– У меня много знакомых.

Когда она произносит эту фразу, у меня появляется ощущение, что она таким образом не только реагирует на мое замечание. Мне едва ли нужно напоминать, что Ханна знает в этом городе больше людей, чем я, – даже те, с кем я общалась или пересекалась раньше, не в курсе, что я вернулась, а если они и знают, то им на это плевать.

– Какое отношение разговор с Сарой Джефферсон имеет к моему падению в канал?

Ханна делает глоток вина, явно готовясь к тому, что собирается сказать. После паузы, во время которой нарастает напряжение, она спрашивает:

– Вы уверены, что упали сами?

Я ожидала подобного, но все равно краснею. Я шокирована прямотой этой женщины.

– С моей стороны было глупо идти одной в темноте. Я плохо знаю местность и не осознавала, насколько близко к тропе находится канал. Он зарос травой и сорняками…

– Вы знаете, сколько людей случайно упали в этот канал за последние восемь лет? Один. Это был ребенок, который на спор пытался через него перепрыгнуть. А вы пытаетесь убедить себя, что совершенно случайно, абсолютно трезвая упали в него в тот же день, когда поругались с опекуншей Элли Аткинсон?

– Вы намекаете, что меня в канал столкнула Сара Джефферсон? Подкралась ко мне сзади так, что я ничего не увидела и не услышала, и толкнула меня, потому что я отказалась признавать находящуюся у нее под опекой девочку сумасшедшей?

– Не Сара, нет. – Тусклые карие глаза Ханны впиваются в мои. Говорит она уверенно.

– И кто тогда? – насмешливо спрашиваю я. – Элли? Она теперь может становиться невидимой в дополнение к чтению чужих мыслей?

Я ничего не говорю про голос, который слышала перед тем, как упасть, хотя могу поклясться, что слышала его. Позже, когда я восстанавливалась в больнице, а затем здесь, я поняла, что говорить о подобном смехотворно. Это сознание так подшутило надо мной. Этим незнакомым тихим голосом со мной говорил мой страх.

– Я знаю, что вам нравится Элли, – продолжает Ханна, не обращая внимания на мои насмешливые слова. – Но даже вы должны признать, что с людьми, которые делают то, что ей не нравится, случается что-то плохое. Я подумала, что после того, как вы испытали это на личном опыте, поймете…

– Пойму что? Что в нее вселяется какой-то дух? Дьявол? А вы-то понимаете, как нелепо это звучит? Элли одиннадцать лет! Что вы с ней делаете, за кого вы ее принимаете? Это бесчеловечно! – Я испытываю злость и раздражение уже много недель. Эти эмоции нарастали и нарастали во мне, а теперь они встают на дыбы и взбрыкивают. – Да, Элли нужно спасать, но не от нее самой, а ото всех вас! Я никогда не видела в жизни ничего подобного.

Ханна встает, ставит бокал на стол с излишне громким звуком, у нее горят щеки, то ли от злости, то ли от унижения, и я гадаю, не набросится ли она сейчас на меня. Пусть только попробует, и я разобью ей лицо.

– Я вижу, что ни одной из нас это не приносит пользы, – заявляет она, явно прилагая большие усилия, чтобы говорить ровным тоном. – Я надеялась, мы сможем поговорить цивилизованно. Что после пережитого вами вы будете открыты для новых идей – в достаточной мере, чтобы рассмотреть еще одну возможность: вы можете ошибаться. Вы можете ошибаться насчет этой девочки. Но нет, ничего такого не произошло. – Теперь она повышает голос, проигрывая битву с собственными эмоциями. – Вы слепы, вы слишком невежественны и слишком высокомерны, чтобы увидеть: в этом городе могут происходить вещи, которые не понять разумом и не доказать. Они находятся за пределами разумного. Их можно только почувствовать и поверить в них, если вы готовы чувствовать и верить. Должна признаться, я ожидала от вас большего, миссис Рид. К сожалению, я ошибалась.

Ханна пересекает комнату широкими шагами, продолжая говорить, и оказывается у входной двери, когда звонить, мой телефон, лежащий на комоде. Я не обращаю на него внимания и иду за ней.

– К сожалению, ошиблись? – кричу я. – Да, все правильно, черт возьми, вы очень серьезно ошиблись, если думали, что я присоединюсь к вашей охоте на ведьм, где целью является маленькая девочка, которая уже прошла через ад! Меня тошнит от людей типа вас, и я сделаю все возможное, чтобы Элли оказалась в безопасности и люди типа вас не могли ей угрожать.

Ханна Гилберт останавливается на середине подъездной дорожки, поворачивается и смотрит мне в лицо, гравий трещит у нее под каблуками. Она возвращается и останавливается только когда ее лицо оказывается всего в нескольких дюймах от моего собственного. Я отказываюсь уходить, я даже не отодвигаюсь от нее. Мое сердце судорожно колотится в груди, когда она снова начинает говорить сквозь стиснутые зубы.

– Мне жаль вас, миссис Рид. Мне жаль вас и узость вашего мировоззрения. Я пришла сюда предупредить вас, что никто не находится в безопасности, все могут пострадать от того, на что способна эта девчонка. Но я вижу, что мое беспокойство не находит отклика. Вы настолько невежественны, что не слышите меня. Вы ничего не понимаете. Позвольте сказать вам следующее: вам нужно быть очень осторожной. Вам нужно постоянно оглядываться, а самое главное – не расстраивайте Элли Аткинсон. Потому что когда вы это сделаете (именно когда, а не если), ваше невежество и ваш отказ рассматривать варианты за пределами вашего обычного мирка сыграют с вами плохую шутку. Надейтесь, что вам удастся прожить достаточно долго, чтобы пожалеть о вашем нежелании меня слушать.

И до того, как я успеваю сформулировать хоть какой-то ответ, Ханна Гилберт исчезает в ночи.

Глава 44

Элли

Элли видит, как Мэри суетится и беспокоится. Она перемещается с пола на кровать, с кровати на стул и снова на пол, берет в руки фотографию, на которой она снята вместе со своими родителями, переставляет ее с одного края письменного стола на другой без какой-то видимой цели. В комнате у Мэри чистота и порядок, все лежит на своих местах, и фотография в рамке выглядит странно на новом месте.

– Что с тобой? – в конце концов спрашивает Элли, обращая внимание на то, как Мэри морщится, когда голос внезапно нарушает тишину. – Ты ведешь себя, как будто спятила.

У Мэри из горла вылетает какой-то скрипучий звук, словно она не может поверить, что Элли назвала ее сумасшедшей.

– Ничего, – хрипит Мэри. – Все в порядке.

Элли слышала это и раньше: ее мама использовала такой же сдавленный тон, когда отец говорил что-то бесполезное. «Со мной все в порядке. Все нормально. Прекрати это, Мартин». Ее отец знал, что тему лучше в таком случае не развивать. Элли знает, после того, как они еще немного посидят в напряженной тишине, словно в сгустившемся тумане, Мэри сама начнет говорить. Слова напоминают капли, которые капают в раковину с забитым сливным отверстием, и в конце концов, если его никто не прочищает, вода выливается через край. И именно так и происходит – слова начинают вылетать из Мэри.

– Я слышала, как мама говорила про женщину из социальной службы. – Слова, как и вода, не прекращают литься, и воду нельзя вернуть в раковину, а слова в рот. – Про ту, которая приходила к нам домой, Имоджен. С ней произошел несчастный случай.

Элли выпрямляется на кровати, словно проглотив кочергу. Значит, вот почему Мэри такая дерганая сегодня вечером.

– Какой несчастный случай? Когда?

Теперь Мэри поворачивается к ней лицом, как будто ей трудно сделать то, что она хочет, и приходится собираться с силами. Она впивается взглядом в глаза Элли так, словно к ним присоединены лазеры, а слова звучат совсем нетипично для Мэри. Так говорят мисс Гилберт и Сара, когда думают, что их никто не слышит.

– Тебе снова снились эти сны, Элли? Тебе снилась Имоджен?

– Нет.

Слово вылетает из Элли до того, как она успевает обдумать, ложь это или нет. Если честно, она не помнит свои сны. Она просыпается в холодном поту, у нее вздымается грудь и из горла вылетают хрипы после того, как она боролась за каждый вдох в дыму в окружении огня, но иногда она видит и другое. Иногда сквозь языки пламени пробиваются лица знакомых ей людей, тех, кто расстроил ее или плохо к ней относится, тех, кого она рада видеть страдающими в своих снах. Но в реальной жизни? Она даже мотылька не смогла убить. Она плакала, когда открыла окно, а потом смотрела, как мотылек летит к свободе, едва шевеля крылышками.

Глава 45

Она не видит языков пламени, но это не значит, что она в безопасности. Густой дым дерет горло и разъедает глаза, словно намеревается объявить о своих притязаниях на нее, завладеть ею. Она пытается кричать, позвать маму, чтобы та ей помогла, но звук застревает у нее в горле. Воздух вокруг очень горячий, даже обжигающий, и по ощущениям каждый дюйм ее тела уже в огне, словно она сама горит.

Где все? Они все сбежали? Мама, папа, Райли и Плюм? Ее родители хоть попытались ее найти? Или они думали только о себе и младенце, которого так сильно любят?

Теперь она больше ничего не видит. Ни кровать, покрытую бирюзово-розово-лиловым покрывалом, ни письменный стол, который папа отшлифовал и покрасил в белый цвет. Все скрыто в дыму. Хитро спрятано, словно кто-то взял в руку серый маркер и все им окрасил. Пошатываясь, она идет вперед, вытягивает руку, чтобы не свалиться, и хватается за ткань. Ткань у нее между пальцев. Окно! Она добралась до окна! Она дергает занавески, разводит их в стороны и смотрит в сад позади дома, который погружен во тьму. Все выглядит абсолютно нормальным, все темное и неподвижное, как на рисунке. Как такое может быть? Как все может оставаться таким обычным, когда внутри дома всему приходит конец?

Элли стучит по окну и знает, что это бесполезно. На заднем дворе никого нет, там не собралась толпа зевак, наблюдающая за происходящим, нет пожарных, которые приехали их спасать. Она чувствует себя как последний человек на земле.

Дым становится еще гуще, его еще больше. Он наполняет ее легкие, попадая в них с каждым вдохом, который она пытается делать. Если б ей как-то удалось заткнуть себе рот… Вскоре все внутри нее наполнится горячим воздухом и не останется места для воздуха, которым можно дышать. Она умная девочка; в одиннадцать лет она знает, что происходит, когда человек не может дышать. Элли срывает занавеску, держит ее перед носом и ртом, чтобы не позволить дыму пробраться внутрь, и колотит по окну.

Она не знает, сколько сейчас времени. Она проснулась среди ночи, чтобы сходить в туалет, и не поняла, почему в комнате так жарко. Затем она увидела тоненькие завитки дыма, которые, извиваясь, пробирались в комнату в проем между дверью и полом. Первой мыслью было открыть дверь и посмотреть, откуда идет дым, но мысль, что, открыв дверь, она увидит адские оранжевые языки пламени, привела ее в такой ужас, что Элли, пошатываясь, отступила назад, подвернула ногу и упала на кровать. Теперь уже слишком поздно. Дверь полностью скрыта дымом, окно ее единственная надежда.

Руки у нее скользкие от пота, и они соскальзывают с оконной ручки, когда она пытается повернуть ее вверх. Элли не выпускает ручку и предпринимает еще одну попытку, но с ужасом понимает, что окно заперто. Ее мать держит все окна запертыми: она боится, что ее дети заберутся на подоконник, выпадут в окно и убьются. А теперь получается, что ее убьет закрытое окно. При мысли о маме из горла Элли вылетает рыдание, затем крик. Почему они не идут за ней? Почему они ее бросили?

Она ставит одну ногу на книжную полку и лезет вверх к маленькой форточке, находящейся в верхней части окна. Мама открывает форточки, когда хочет впустить немного свежего воздуха в комнаты. Форточки маленькие, даже ребенок в них не пролезет, но их редко запирают, и сегодняшняя ночь не исключение. У Элли чуть не начинается истерика, когда форточка открывается, и она подтягивается повыше, чтобы жадно вдохнуть свежего воздуха, который попадает в комнату. Только теперь возникает ощущение, будто ее легкие уменьшились в размерах: их занял плохой воздух, и в них стало меньше места для хорошего воздуха. У нее дерет горло, и вылетающий крик звучит как хрип. Пальцы соскальзывают с пластиковой рамы, за край которой она держится. Она может вот-вот свалиться назад в наполненную дымом комнату.

Элли слышит вдали вой сирен. Они едут! Наверное, мама с папой сбежали из дома и подняли тревогу, и пожарные спешат, чтобы спасти ее. Она не позволяет себе задуматься, почему родители просто не открыли дверь в ее комнату, не забрали ее, не помогли спуститься вниз, или почему она не слышала их криков или как они зовут ее по имени. Все будет хорошо, когда она снова окажется в объятиях мамы. Все объяснят в больнице, когда они проверят ее и заменят плохой воздух хорошим.

Теперь сирены воют прямо перед ее домом, кажется, мир снова очнулся, началась жизнь. В домах вокруг включают свет, соседи раздвигают занавески, чтобы посмотреть, что происходит. Через несколько секунд сирены прекращают выть, трещит входная дверь, на лестнице слышатся приглушенные голоса. Элли хочется бежать к двери, распахнуть ее, но она боится оставить единственный источник свежего воздуха.

У нее дрожат пальцы, которыми она держится за оконную раму, угрожают ее предать, но она все равно держится. Маленькая форточка – ее единственная связь с реальным миром, именно она спасет ее от того кошмара, который захватил весь дом. Когда в комнату врывается мужчина в черной куртке и желтых штанах, с маской на лице, ему приходится приложить немало сил, чтобы оторвать ее, кричащую, от этой спасительной нити, связывающей ее с жизнью. Наконец Элли падает ему на грудь и плотно зажмуривает глаза, чтобы не видеть ад за дверью ее спальни.

Глава 46

Ханна дрожит от холода и натягивает рукава на кисти рук, которые стали холодными как лед. Почему она, черт побери, не надела перчатки? Она так спешила сбежать из дома, подальше от мужа и его вопросов, которые ее достали. К счастью, она не забыла надеть пальто. Но можно не беспокоиться: вскоре она попадет в дом, а в квартире есть масляный обогреватель – и другие способы согреться.

Ханна содрогается еще раз, но на этот раз дрожь совсем другая – от предвкушения, а не от ветра, который проникает под пальто и пиджак, которые на ней надеты. То, что между ними (Ханна терпеть не может выражение «любовная связь», оно звучит так осуждающе), продолжается всего пару месяцев, и каждая их встреча приносит столько радости и так бодрит, что необходимость забираться в заброшенное здание среди ночи (что она никогда не подумала бы делать с мужем) нисколько ее не беспокоит. На самом деле это дико возбуждает. Она чувствует укол вины из-за того, что если б была готова побольше экспериментировать с Сэмом, то этого могло и не случиться, но она его игнорирует. Она не хочет, чтобы муж портил ей удовольствие.

Ханна отводит в сторону черный мусорный пакет, который приклеен к разбитому окну скотчем. Кусок скотча оторвался из-за порывов ветра и бьется о грязный, когда-то белый пластиковый подоконник. Ханна заглядывает в темную комнату. Когда она впервые пришла сюда, то поставила ногу на кусок разбитой водосточной трубы, оперлась на нее и залезла на подоконник. Она боялась, что подоконник треснет, она сломает ногу, или, что еще хуже, ее найдут застрявшей в окне, с одной ногой внутри комнаты и второй снаружи, напоминающей гротескную балерину. Теперь Ханна уже набралась большого опыта, и даже при скользком от дождя и грязи подоконнике умудряется подтянуться и перебраться в комнату, почти не прилагая усилий. Один раз у нее проскользнула нога, и она очень сильно ударилась коленом о раму. Теперь Ханна морщится при одном воспоминании об острой боли, за которой последовала тупая ноющая боль, которая мучила ее много дней. С другой стороны окна стоит пыльный пуфик – идея поставить его там появилась после того, как ей в первый раз пришлось спрыгивать с подоконника на пол. Здесь вообще многое появилось путем проб и ошибок. Сейчас она чувствует облегчение, когда ее ступня касается пуфика. Еще одно усилие – она перекидывает вторую ногу через подоконник, а затем спускается на пол.

Но есть и то, к чему Ханна так и не смогла приспособиться во время этих ночных встреч, – это абсолютная темнота, которая встречает ее в заброшенной квартире. Если Эван приходит раньше нее, то обычно включает светодиодные свечи на батарейках, которые расставлены так, чтобы осветить путь. Но если первой приходит она, то включает фонарик. Она приносит с собой самый яркий из имеющихся дома. Сегодня как раз такая ночь, и она включает фонарик и обводит им помещение в поисках светодиодных свечей. Ханна включает их одну за другой и с любовью вспоминает, как подшучивала над разумным подходом Эвана к освещению с соблюдением требований пожарной безопасности. Но когда Эван их включил и они замерцали, как настоящие свечи, она признала, что получилось романтично. Однако теперь, к ее большому раздражению, работали только три из десяти.

– Черт, – бормочет она себе под нос, вся сентиментальность испарилась. Ну, в любом случае Эван придет с фонариком, а если освещение наверху работает, то Ханне без разницы, освещен путь здесь или нет.

Когда Эван впервые показал ей заброшенный многоквартирный дом, на Ханну произвела впечатление его смелость, да еще и немного удивила. Она едва ли ожидала чего-то настолько нестандартного от робкого неуклюжего учителя математики. Его глаза горели, когда он рассказывал ей, как этому дому вынесли приговор и всех жильцов выселили за одну ночь. Большинству было некуда идти и, соответственно, невозможно перевезти куда-то или отправить на хранение свои вещи. И теперь здесь стоит эта «Мария Целеста» [18], мрачное и зловещее напоминание о жизни, которую люди вели в этом маленьком, похожем на трущобы здании.

Ханна идет к двери комнаты, ругаясь себе под нос, когда задевает ногой кружку, оставленную на полу рядом с диваном. Кружка катится по покрытому ламинатом полу. В тишине звук кажется грохотом.

Ханна подпрыгивает, услышав какой-то глухой удар в коридоре.

– Эван? – Ханна стоит в дверном проеме квартиры. Ей не хочется выходить на холодную пустую лестницу. Она смотрит вверх. – Эй, привет!

По лестничному пролету эхом проносится звук еще одного, более тихого глухого удара, вроде бы так закрывается дверь. Значит, он здесь. Ханна хмурится. Эван никогда не казался ей человеком, любящим играть в игры, но, с другой стороны, она также никогда не думала, что он занимается обследованием заброшенных зданий.

– Идиот, – бормочет она себе под нос, но быстро улыбается и направляется к лестнице.

Большинство дверей в другие квартиры все еще заперты, хотя одна или две открыты – замки выбила местная молодежь, чтобы устраивать вечеринки, а судя по тому, что валяется на полу, тут балуются всякими веществами. Именно поэтому они с Эваном используют одну из квартир на верхнем этаже – никто больше просто не станет так высоко подниматься. Однажды, когда они находились в квартире, услышали, как группа детей лезет в дом через то же окно, которым они сами воспользовались час назад. Они замерли на местах от страха – если б их тут обнаружили, на кон было бы поставлено не только чувство собственного достоинства. Мисс Гилберт и мистер Эван прячутся в заброшенном многоквартирном доме? Ханна содрогнулась при мысли о городской сплетне, которая тут же возникла бы в таком небольшом и сплоченном сообществе, как их город. Они оба потеряли бы работу, и, вероятно, их супруги развелись бы с ними. Им тогда пришлось ждать два часа, пока дети (она узнала многие голоса) шумели все больше, а в один момент отправились исследовать квартиру прямо под той, в которой находились они. Эван не исключал, что придется выброситься из окна – для него это было предпочтительнее обнаружения.

Выход на лестницу по ощущениям напоминает проход сквозь стену льда. Как так может быть, что внутри холоднее, чем снаружи? Здесь не такая густая тьма – проникает лунный свет, и в этих полосках на стене виднеется пыль. Ханна поднимается по лестнице, и тьма становится гуще с каждым пролетом.

У нее перехватывает дыхание, когда она слышит звук шагов на ступенях прямо над собой.

– Хватит дурить, Эван, – кричит она в тишину. – Я уже готова развернуться и идти домой.

Она надеется, что говорит уверенно, словно именно это и имеет в виду, даже если это не так. Ханна слышит звук, напоминающий хихиканье или фырканье, может, даже покашливание, и останавливается впервые после того, как залезла в окно. А если наверху не Эван? Что, если такое поведение кажется ей непохожим на него, потому что это не он? В конце-то концов, светодиодные свечи не горели, и теперь, на самом деле задумавшись о происходящем, она понимает, что не хватает и другого. Запаха Эвана. В этих пыльных, заплесневевших и затхлых коридорах запах Эвана, когда он здесь находится, заполняет каждый дюйм, указывает на путь, которым он прошел. Словно след из хлебных крошек. Сегодня вечером Ханна вообще не улавливает его запах.

– Эван? – Ее голос напоминает скорее громкий шепот, чем крик. Ответом ей служит тишина, и она ощупью находит перила, чтобы спуститься, но как только она поворачивается, сверху слышится четкий голос, который повторяет эхом:

– Ханна.

Она замирает на месте. Вот ведь свинья! Ханна улыбается и, посмеиваясь над своей трусостью, продолжает путь наверх, где ждет он. Как же она испугалась всего несколько секунд назад! О чем она думала? Больше никто не знает, что она сегодня ночью находится здесь, а если б квартиры заняли сквоттеры [19], то скорее разместились бы на одном из нижних этажей. Кто же видел сквоттеров, которые любят подниматься по лестнице?

На верхнем этаже тихо, как в могиле, ничто не двигается. Семнадцатая квартира ждет ее: дверь приоткрыта наполовину, точно так же, как в первый раз, когда Эван показывал ей здание. Он рассказал ей, что ему пришлось сюда вломиться, хотя мысль о том, что ее любовник выбил плечом дверь, вызывает такой же смех, как мысль о группе сквоттеров, одетых в эластан и бегающих по лестнице, чтобы согреться.

– Ладно, теперь можешь выходить.

Ханна готовится к тому, что Эван сейчас выпрыгнет и сильно ее удивит. Было бы стыдно, если б он увидел, как она подпрыгивает, испугавшись тени. Она секунду стоит перед дверью в квартиру, затем делает глубокий вдох и толкает ее.

– Ха! – кричит она в пустой коридор. – О, ради всего святого, Эван, – произносит она гораздо тише. К этому времени игра ей страшно надоела. У нее всего несколько часов, потом Сэм начнет задаваться вопросом, где она была, и Эвану это прекрасно известно. Зачем терять драгоценное время, играя в прятки? Она уверена, что Эмма ее прикроет, если Сэм о чем-то спросит, хотя ей не хотелось бы проверять на практике эту теорию.

Ханна резко дергается при звуке голосов из гостиной. Нет, это не голоса, а музыка. Это радио, которое Эван принес сюда, когда электричество наконец отключили во время их второго посещения дома. До тех пор встречи здесь напоминали свидания в грязном хостеле. По крайней мере, тут включался свет, но не было телевизора, но они приходили сюда не для того, чтобы смотреть сериалы. Музыка, вылетающая из маленького радио, звучит тихо, к звукам добавляется какой-то металлический отзвук, но это лучше, чем тишина. Ханна направляется к гостиной, но когда заходит в нее, комната оказывается пустой. Только радио проигрывает протяжную песню. Ханна пересекает комнату и выключает радио. Поворачиваясь, чтобы покинуть квартиру, она сопротивляется желанию оглянуться. Она возвращается домой – сегодня вечером Эван может снимать излишки напряжения без нее. Она уже собирается закрыть за собой дверь, как вдруг слышит, что музыка внезапно включается вновь.

Глава 47

Имоджен

Я вытираю уголки рта и убираю волосы с глаз. Опускаю руки под холодную воду и умываю лицо, затем вытираю его теплым полотенцем, которое висит на полотенцесушителе с подогревом. Прислоняюсь к стене в ванной. Мне нужна эта минута, чтобы собраться с силами перед тем, как я снова присоединюсь к Дэну в гостиной. Огонь ярко пылает – Дэн быстро приспосабливается к жизни в сельской местности. Но от этого жара у меня перехватывает дыхание.

– Ты в порядке? – спрашивает Дэн, когда я устраиваюсь на диване рядом с ним и стараюсь выглядеть нормально.

– Да, здесь просто слишком жарко. Я привыкла носить одежду в несколько слоев в нашей старой квартире.

– Я знаю, – с гордостью улыбается он. – Но в этом году наш счет за отопление будет совсем маленьким. Хотя я могу привыкнуть к этой жизни, а ты?

– Придется, – с отсутствующим видом отвечаю я. – Теперь я работаю здесь. И нам придется пригласить оценщика, выяснить, на какую сумму потянет этот дом.

«Может, именно это и не так со мной», – думаю я, глядя на Дэна, который берет в руку пульт и переключает каналы. Может, я просто в стрессе из-за того, что думаю о продаже дома, и от постоянных переездов. Я вижу, как Дэн прекрасно приспособился к жизни тут, и мне придется принять, что это больше не пробный опыт. Ему здесь нравится, и он хочет здесь остаться. Может, я в стрессе из-за беременности, о которой не могу рассказать мужу. Может, именно поэтому слышу голоса и падаю в каналы.

Мы оба подпрыгиваем, когда слышим звонок где-то в глубине дома.

– Это наш телефон? Немного поздновато для кол-центров, ты не находишь? Ты давала этот номер коллегам на работе?

– Я даже не помню номер, – отвечаю я, вставая с дивана. – Я не знаю, где стоит этот гребаный телефон. Где он звонит?

– Похоже, что в коридоре.

Я распахиваю дверь в коридор и вспоминаю, что телефонная розетка находится в кладовке под лестницей. У меня портится настроение.

* * *

У меня в доме есть кладовка под лестницей. Туда проведено электричество, но лампочка маломощная и покрыта толстым слоем пыли, поэтому от нее исходит лишь тусклое свечение. Также там есть две потрепанные подушки, которые я нашла в мусорном контейнере, стоящем через один дом от нашего, четыре книги и толстое вязаное одеяло, которое мне дала мама. Но самая лучшая вещь в моем любимом укромном местечке – это фотография.

Они сидят на старой деревянной скамье, когда-то голубая краска стерлась или отваливается кусками. Он небрежно закинул руку ей на плечо, и я едва ли могу поверить, что это та женщина, которая дергается и вздрагивает от одного прикосновения дочери. Они в легкой одежде: на обоих шорты, на ней топ лососевого цвета, на нем белая рубашка поло. Они держат в руках два больших мороженых, которые возвышаются над трубочками, и из них, словно миниатюрные флагштоки, торчат крекеры. Каждый раз, когда я смотрю на эту фотографию, почти чувствую солнце у меня на спине, вдыхаю морской воздух, пробую на вкус это мороженое. Легкий ветерок немного растрепал волосы моей матери, но она или не заметила этого, или ей на это плевать, потому что она улыбается – нет, она буквально сияет! – и именно поэтому фотография и является самым ценным для меня сокровищем. Даже в юном возрасте мне было грустно от того, что моя самая любимая вещь в мире даже не моя, я нашла ее среди разного барахла в одной из коробок в шкафу у матери и не смогла удержаться. Пальцы словно сами по себе схватили ее и засунули за резинку брюк.

* * *

– Алло!

В трубке молчат. Я проклинаю гребаные кол-центры и их устройства, позволяющие одновременно звонить большому количеству абонентов. Рука все еще дрожит от воспоминаний о тех временах, когда я была маленькой девочкой и пряталась под лестницей. Но теперь, когда мне пришлось снова скорчиться здесь, я чувствую слабость в ногах. Я уже собираюсь повесить трубку, но тут внезапно слышу, как тихий голос, напоминающий поскуливание, спрашивает:

– Имоджен?

Мое сердце начинает гулко стучать в груди.

– Да? Алло! Кто это? – Но по неизвестной мне причине я знаю, что это Элли Аткинсон. Я не могу этого объяснить, но знаю. – Элли?

– Девушка. Она бежит. Она боится, очень боится. – Голос у нее хриплый, она говорит короткими отрывистыми фразами, этакая пулеметная очередь из слов.

– Кто бежит, Элли? Ты видишь этого человека? Где ты?

Я не спрашиваю, как она раздобыла мой номер или почему звонит мне, а не в полицию. Эти вопросы я задам потом. Меня пугает то, что я слышу в ее голосе, – так говорят, когда действовать нужно срочно.

– Мужчина в маске. Он преследует ее. Я вижу лестницу, но она не думает, что у нее получится сбежать. Она умрет. Она умрет!

– Кто, Элли? Кто думает, что умрет? Ты где?

Я не знаю, что делать. Я не могу повесить трубку, но поскольку это стационарный телефон, я также не могу бежать на поиски Элли. Мне нужно успокоить девочку, отправить ее в безопасное место перед тем, как отключить связь и заниматься ее поисками.

– Я на улице. Ее здесь нет, она где-то в другом месте. Там темно. Я не вижу лица. Мне страшно.

В другом месте?

– Как ты можешь ее видеть, Элли? Где ты?

– Не знаю. Это дом. Я вижу ее у себя в голове.

Теперь она говорит спокойнее. Голос монотонный, словно она в трансе. Я чувствую, как мое сердцебиение начинает успокаиваться. Ей снится плохой сон? Она проснулась после кошмара?

– С тобой кто-то есть, Элли? Есть кто-то рядом, кто может тебе помочь?

– Мне нужно идти домой, – произносит Элли нараспев, и я слышу по ее голосу, что она озадачена и растеряна. – Мне нужно возвращаться, уходить отсюда.

– Хорошо, – говорю я одобряющим голосом. – Где ты сейчас находишься? Рядом с домом?

– Здесь дерево. Я в саду позади дома, кажется. Дома Сары. Все нормально, они придут и заберут меня. Они дома.

– Ты все еще видишь девушку? Мужчину в маске?

– Нет. – Она делает паузу, словно оглядывается вокруг. – Я думаю, они исчезли. Вероятно, в этот раз я справилась.

– В этот раз? Ты видела ее раньше?

– Думаю, да. Думаю, да.

Я слышу голос на заднем плане, слышу, как кто-то зовет Элли по имени. Это голос девочки – Мэри? Я чувствую облегчение, волна которого пробегает по всему телу. Если Мэри там, она доставит Элли в безопасное место.

– Мне нужно идти, – шепчет Элли. – Не говорите им, что я видела девушку. Они посчитают меня сумасшедшей. Они уже считают меня сумасшедшей.

– Ты не сумасшедшая, Элли. Ты должна сказать Саре, что ты видела. Я тебе помогу. И они тебе помогут.

На том конце провода пауза, секунду мне кажется, что Элли то ли отложила телефон, то ли отключилась. Затем она снова начинает говорить.

– Мне не нужна помощь. У меня есть вы.

После этого она отключается.

Глава 48

Ханна слышит тихие шаги у себя за спиной, они слишком легкие для взрослого мужчины. Она резко разворачивается и успевает заметить, как мелькает фигура человека, бегущего по коридору. Чертовы дети! Она бросается к двери, надеясь увидеть, кто спускается по лестнице, но на площадке пусто. Да пошло оно все, она больше не останется здесь ни на секунду. Еще не хватало, чтобы из нее делали дуру. Это может преподать Эвану урок – чтобы больше не играл с ней в глупые игры в будущем.

Она стоит на верхней площадке лестницы и слышит тихое шипение, идущее из одного из дверных проемов у нее за спиной. До того, как Ханна успевает повернуться, кто-то врезается в нее плечом, прямо в середину спины, и она летит вниз. Она ударяется головой о последнюю ступеньку, боль простреливает ей голову. Ханна лежит на холодной лестничной площадке, в ушах стучит кровь, но она не может подняться на ноги. «Двигайся, – настойчиво приказывает она себе. – Двигайся, твою мать». Тот, кто находится наверху, хочет не просто ее испугать, он хочет причинить ей боль.

Ханна опирается на ступеньки, чтобы подняться на ноги, ее пошатывает; она хватается за перила, руки у нее скользкие от пота. Сейчас все нормально – у нее за спиной никого нет (в любом случае никто не хочет рисковать и показывать свое лицо), поэтому она, пошатываясь, спускается на несколько ступенек и оказывается на следующей лестничной площадке. На этом этаже тоже есть квартиры. Они никем не используются. От внезапно появившейся мысли у нее внутри все сжимается – а если здесь не один человек, если их больше? А что, если на этом этаже ее тоже кто-то поджидает?

Ханну покачивает, она опирается о стену, делает еще несколько шагов. Здесь кромешная тьма; все двери в квартиры закрыты, нет даже проблеска лунного света, чтобы осветить ей путь. На этот раз Ханна даже не слышит преследователя у себя за спиной; она просто чувствует, как ей на плечи опускаются руки и толкают ее вперед. Она задевает ступней край лестницы и летит вперед. Она не может остановиться – вес собственного тела тянет ее вниз. Ханна выворачивает руку, чтобы схватиться за перила, которые, как она знает, находятся рядом. Ей удается коснуться кистью гладкой поверхности перил, но она падает слишком быстро и не успевает за них ухватиться. Ханна ударяется о каждую ступеньку, плечом, голенью, лицом. У нее появляется ощущение, что ее нос взрывается, когда она бьется им о край ступеньки. Она ломает руку, когда та выворачивается под неестественным углом под ней.

На секунду Ханне кажется, что падение прекратилось, ноги во что-то уперлись, и она вроде бы снова встает. У нее все болит, ей нужна помощь, но она жива! На мгновение Ханна замирает, время останавливается, и в это мгновение она чувствует уверенность, что все будет в порядке, но тут ее спину пронзает резкая боль. Ханна не знала, что боль может быть настолько сильной. Она не смотрит вниз и не видит медную трубу, торчащую у нее из груди. С конца трубы капает густая, окрашенная ржавчиной кровь и собирается в лужицу у ее ступней, которые повисли в дюйме от пола. Рот заполняется кровью, которая струйкой течет вниз по подбородку Ханны; глаза у нее стекленеют, конечности обмякают.

Три минуты тело Ханны Гилберт находится в состоянии шока, в течение следующих двухсот секунд ее сердце прекращает выталкивать кровь на пол. На то, чтобы тридцать семь лет жизни закончились, уходит всего шесть минут и двадцать секунд.

Глава 49

Имоджен

Я успеваю надеть пальто до того, как возвращаюсь в гостиную. Когда я вхожу, Дэн поднимает голову и хмурится, увидев, что на мне надето.

– Куда ты собралась? – спрашивает он и встает. – Кто звонил?

Я пересказываю телефонный разговор так быстро, как только могу, и в процессе натягиваю сапоги.

– Ты туда собралась?

– Конечно, собралась, – отвечаю я. Он специально притворяется тупым? Он не слышал, что я только что сказала? – Как я могу не поехать?

– Так, давай посмотрим. Одиннадцатилетняя Кэрри Уайт [20] звонит тебе поздно вечером и говорит, что видит, как некий мужчина преследует девушку у нее в голове, и ты считаешь, что тебе необходимо нестись к ней домой? – Дэн хватает меня за руку. – Повторяй за мной: не мой цирк, не мои обезьяны.

Я раздраженно вырываю свою руку.

– Она говорила испуганно, Дэн, и она на улице. А что, если я ей не помогу, и что-то случится? А что, если она не вернется домой, куда-то уйдет и потеряется? Как это все будет выглядеть у меня на работе? И как я сама смогу с этим жить?

– Ладно, – вздыхает Дэн и широкими шагами идет к двери. – Но я поеду с тобой. И каким образом она вообще раздобыла этот номер? Ты ей его давала?

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Не от меня. Думаю, что могла найти в интернете или в телефонном справочнике, но я никогда не говорила ей, где мы живем.

Произнося эти слова, я вспоминаю слова Ханны Гилберт и содрогаюсь: «Этой девочке многое известно. Она знает такие вещи, которые знать не должна…»

– Пошли, – зову я, доставая ключи от машины до того, как Дэн начнет со мной спорить или попытается убедить, что ехать не следует. – Если настаиваешь на том, чтобы меня сопровождать, можешь сесть за руль.

Глава 50

Элли

Когда Элли открывает глаза, все ее тело замирает от страха. Она не чувствует ни ног, ни рук; если б она не видела их очертаний в чернильной тьме, то подумала бы, что они отвалились. Она снова плотно зажмуривает глаза, чтобы не видеть образы, которые внезапно заполняют ее сознание, но она не может полностью изгнать их из своей головы. Она также не может заткнуть уши, чтобы не слышать крики, которые эхом отдаются в них. Ее крики? Или чьи-то еще?

Где она? Элли прижимается спиной к чему-то грубому и дрожит от холода. Она шевелит пальцами, пытается их размять. Внезапно они хватаются за мокрую траву, соскальзывают во влажную грязь. Она находится на улице, и когда Элли заставляет себя открыть глаза во второй раз, никаких образов больше нет, их сменил ряд огней из светящихся окон домов. Глаза приспосабливаются к темноте, и Элли понимает, что находится во дворе позади дома своих опекунов. Только она понятия не имеет, как тут оказалась. На ней штаны от спортивного костюма и топик, поверх него не подходящий по размеру худи – все это было на ней, когда она заснула чуть ранее вечером, лежа поверх покрывала. У нее в кармане мобильный телефон. Когда она в последний раз выглядывала из окна своей комнаты, еще только-только начинало темнеть. Вероятно, это было несколько часов назад, но она ничего не помнит о том, что происходило между выглядыванием из окна и этой минутой. В голове чернота. Она с кем-то разговаривала? Элли почти помнит звук своего голоса.

Ей нужно встать и вернуться в дом, где тепло и безопасно, но ноги у нее так замерзли, что ей не собраться с силами, чтобы встать, и, если честно, мотивации спасать себя у нее нет. Элли думает о том, чтобы остаться здесь и позволить себе проскользнуть в ничто. Может, никто не найдет ее, пока не будет слишком поздно, пока ее тело не погрузится в грязь, а душа покинет его. Как раз когда она думает, что хочет именно этого, хочет, чтобы ее существование прекратилось и чтобы уход из этого мира был легким, и собирается лежать здесь, пока все не закончится, она слышит тихий щелчок двери черного хода.

– Элли? – Голос Мэри прорезает тишину, но Элли не отвечает. Ей не спрятаться, Мэри вскоре ее найдет, но, может, этого времени окажется достаточно, чтобы у нее остановилось сердце. Может, Мэри вернется назад в дом, если она ей не ответит. – Элли, что ты здесь делаешь? – Голос Мэри теперь приближается к ней, в нем слышится паника. Она опускается на корточки рядом с Элли и кладет теплую кисть ей на руку. Элли поворачивает голову и смотрит на Мэри. – Что происходит? Что случилось?

– Не знаю, – шепчет Элли, у нее дерет горло от усилий, которых требует речь. – Не знаю, Мэри. – Из горла вырывается всхлип. – Я не знаю, почему пришла сюда. Я не помню. Мне страшно.

Мэри обнимает ее обеими руками и притягивает к себе.

– Пойдем со мной? Нужно вернуться в дом, пока ты не подхватила воспаление легких.

– Я хочу остаться здесь. За мной придут мои мама и папа. Они сказали мне, чтобы я ждала их здесь. Если я уйду, они могут и не найти меня.

Даже в темноте Элли видит, что Мэри в тупике. Она не понимает, и Элли ее не винит. Как она может понять, если ее родители здесь, в жизни у нее все идет так, как надо, все там, где и должно быть.

– Послушай, тебе нужно вернуться в дом. Твои мама и папа… – Мэри запинается. – Они все равно будут знать, где ты. Помнишь? Они теперь постоянно могут тебя видеть. А если ты останешься здесь, мне придется сходить за моей мамой, а она, вероятно, отвезет тебя в больницу. Ты же не хочешь этого, Элли? Не хочешь в больницу?

Элли качает головой. Она провела достаточно времени в больнице после пожара, чтобы постараться больше никогда в жизни, до самой смерти не попадать ни в какие больницы.

– Не нужно говорить твоей маме, – шепчет Элли. – Возвращайся в кровать и забудь, что ты меня видела. Оставь меня здесь, Мэри. Я не боюсь. И тебе не нужно чувствовать себя виноватой – я хочу этого.

Мэри встает, и на секунду душа Элли ликует. Мэри понимает! Элли закрывает глаза и снова сползает вниз, прижимаясь спиной к стволу дерева, пока не слышит, как Мэри говорит:

– Я иду за мамой.

– Нет! – Глаза у Элли резко раскрываются, а Мэри поворачивается к ней.

– Значит, ты сейчас встанешь и пойдешь со мной. Я отведу тебя в свою комнату, там ты переоденешься, согреешься и будешь сегодня спать у меня вместе со мной. А если я услышу от тебя хоть одно возражение, то позову маму, а она отвезет тебя прямо в больницу.

Элли вздыхает и кивает. Она устала и испугана, она потерпела поражение, но у нее на сердце стало теплее от того, какую заботу о ней демонстрирует Мэри. Элли вытягивает руку, и Мэри берет ее в свою. Ладонь Мэри чуть крупнее, чем у самой Элли, но рука кажется сильной, когда Мэри поднимает Элли на ноги. Ноги держат ее, и они вместе возвращаются в дом.

Глава 51

Имоджен

Мы едем по петляющим сельским дорогам в напряженной тишине, впереди видно всего несколько метров, освещаемых фарами. Я вижу, как Дэн раздражен из-за того, что его вытянули из нашего милого теплого дома так поздно вечером, потому что, как он пробурчал себе под нос, «какой-то ребенок решил над тобой подшутить». Но он не будет долго держать в душе обиду – вероятно, он оттает до того, как мы вернемся домой, потому что он и подумать не мог, чтобы отпустить меня одну.

Одна из черт мужа, которая меня раздражает, – это уход от конфликтов, словно он переговорщик, пытающийся спасти заложников. Я в отличие от него время от времени люблю поспорить. Но Дэн – один из самых сдержанных людей, которых я когда-либо встречала. Когда мы только сошлись, меня поражало, как успокаивающе он на меня действует. Практически невозможно спорить с человеком, который отказывается с тобой спорить. И вместо того, чтобы проверять, как далеко я могу с ним зайти, как я делала в предыдущих отношениях, я начала под него подстраиваться, и горящий во мне огонь был не столько потушен, сколько перенаправлен. Я направила свою страстность и эмоциональность в работу – я не кричу дома, никого не обзываю, не произношу колкие резкие слова, которые нельзя забрать назад после того, как они были произнесены. По правде говоря, хоть муж совсем не понимает, зачем мне нужно спасать Элли Аткинсон, он и не осуждает меня, и не пытается остановить. Дэн даже не скажет: «А я тебя предупреждал», если все пойдет наперекосяк. Как не сделал этого в прошлый раз.

«Но здесь нет ничего подобного прошлому разу, – говорю сама себе. – Это совсем не похоже на прошлый раз». Мне позвонила Элли, попросила о помощи. С моей стороны было бы преступной халатностью не отреагировать на этот телефонный звонок. Даже повторяя эти слова, я задумываюсь, не пытаюсь ли убедить себя, или тренируюсь – как я буду убеждать Эдварда, если об этом ночном путешествии когда-то станет известно на работе.

– Здесь налево, – показываю я на приближающийся поворот, и через пять минут по обеим сторонам дороги уже горят фонари, освещая Акация-авеню. – И снова налево.

– А здесь не так уж плохо. – Судя по голосу, Дэн удивлен, словно ожидал, что Элли с приемными родителями должны жить в каком-то разрушенном районе, типичном для неблагополучных семей.

– Элли – хорошая девочка, – говорю я немного тверже, чем собиралась. Я все еще не отошла от замечания Дэна про Кэрри Уайт. Я не рассказывала ему про то, как Ханна Гилберт заявилась к нам домой, про ее дикие заявления насчет Элли. Когда Дэн спросил меня про паническое сообщение, оставленное на голосовой почте, я сказала, что слышала звуки в саду позади дома, а это оказалась кошка. Интересно, повез бы он меня к дому Джефферсонов, если б я сказала ему правду? – Последний дом, вон тот.

Когда мы останавливаемся в конце подъездной дорожки, я поднимаю голову и смотрю на окно маленькой комнаты в фасадной части дома, в которой, как я знаю, живет Элли. Джефферсоны расширили свой дом, сделав надстройку над гаражом. Как я понимаю, во всех остальных домах на этой улице по три спальни, а у них четыре. У Элли задернуты занавески, свет выключен, но в комнате Мэри над гаражом сквозь занавески пробивается свет небольшой лампы. Во рту такое ощущение, будто бы я долго держала в нем рис, и он полностью пересох, поэтому я сглатываю и пытаюсь дождаться слюноотделения. Теперь, оказавшись здесь, я понятия не имею, что сказать. Вероятно, Сара все еще злится на меня после нашей встречи в кофейне. У Элли возникнут проблемы, если я постучу во входную дверь и скажу, что она мне звонила? Сара позвонит моему начальнику, обвинит меня в непрофессионализме?

– С тобой все в порядке? – спрашивает Дэн, и, несмотря на раздражение, причиной которого являюсь я, он протягивает руку и сжимает мое плечо. – Решай сама. Я могу развернуться, и мы уедем…

– Нет. – Я отстегиваю ремень безопасности. – Если что-то случилось с Элли, как я могу…

Я не заканчиваю фразу, мгновение молчу, потом толкаю дверцу машины. Что бы это ни означало для моей невероятно короткой карьеры в «Добром помощнике», Элли решила мне позвонить, потянуться ко мне. Я не могу ее подвести.

Выйдя из машины, я чувствую, сколько влаги в воздухе, и надеюсь, что Элли находится дома, в безопасности, лежит в кровати, а ее недавний кошмар сменился мыслями о мальчиках из ее класса или бойз-бэндах, постеры с изображением которых девочки развешивают на стенах в своих спальнях.

Коридор за входной дверью погружен во тьму; свет не пробивается из-за занавесок в гостиной. Кроме небольшого светового пятна от лампы в комнате Мэри, никаких признаков жизни нигде нет. Я достаю телефон и включаю экран: двадцать пять минут одиннадцатого. Все спят? Девочки точно должны быть в кроватях, но, может, Сара с Марком тоже спят. Это не имеет значения. Я приехала так далеко и не собираюсь возвращаться домой, не проверив, все ли в порядке с Элли.

Я собираюсь с силами, делаю глубокий вдох, стучу во входную дверь и жду. Ничего не происходит. Что мне делать теперь? Дом остается погруженным во тьму, но я стучу снова, на этот раз сильнее и более настойчиво. После недолгой паузы в верхней части лестнице зажигается свет, и я слышу звук шагов в глубине дома. Они становятся громче по мере приближения человека к двери.

Включается свет внизу, и сквозь матовое стекло виднеются очертания фигуры.

– Имоджен. – Сара приветствует меня с фальшивой радостью – не сомневаюсь, что радость напускная. Как кто-то может испытывать положительные эмоции при виде кого-то из группы психиатров у себя на пороге после десяти вечера? В особенности после скандала, которым закончился наш последний разговор. Я только молюсь, чтобы она на самом деле желала Элли только всего самого лучшего. – Что-то случилось?

Я вешаю на лицо улыбку, мое выражение можно описать как «мне-очень-жаль-что-так-получилось».

– Нет, по крайней мере, я так не думаю, но мне позвонила Элли, примерно сорок минут назад. Я думаю, она звонила с мобильного телефона. Похоже, ей приснился кошмарный сон, но связь оборвалась. Я бы позвонила вам домой, но все папки у меня на работе, и вашего домашнего номера у меня нет. Если честно, я не знала, что делать, в особенности после нашей встречи в кофейне, но я не смогла бы заснуть, не удостоверившись, что с ней все в порядке.

Сара выглядит смущенной.

– О боже, простите, как неудобно! Вам пришлось ехать сюда. Элли в комнате Мэри. Я слышала, как они там болтают, когда спускалась вниз, чтобы открыть дверь. Иногда они так делают – ходят друг к другу в спальни. Я это не пресекаю, потому что Мэри не возражает, а Элли есть с кем поболтать. Они…

– Вы можете проверить? – перебиваю я. – Простите, что прошу, но я не смогу спокойно спать, если не буду знать, что сделала все, что могла.

– Конечно, – кивает Сара. – Нет проблем. Вы хотите подняться вместе со мной и поговорить с ней?

– Нет, – быстро отвечаю я. – Я предпочту, чтобы она не знала, что я приезжала. Не хочу, чтобы она считала, что я ее предала. Элли же доверилась мне.

– Да, все правильно. Я понимаю, что вы имеете в виду. Я сейчас только загляну к ним и спрошу, все ли с ней в порядке. Хотя она могла увидеть вашу машину или услышать, как я открыла дверь.

Сара разворачивается и бежит вверх через две ступеньки. Я слышу, как она тихо стучит в дверь Мэри, потом слышатся приглушенные голоса.

Я осматриваю коридор перед дверью и вижу две пары детских кроссовок, подошвы обеих пар покрыты еще не высохшей грязью. Это кроссовки Элли и Мэри? Если бы грязь попала на них днем, она все еще оставалась бы мокрой? Или они запачкали кроссовки сегодня вечером?

Снова появляется Сара.

– Они обе в комнате Мэри. Похоже, с обеими все в порядке. Я сказала, что мне показалось, будто я услышала стук в дверь, и захотела проверить, легли ли они. У Элли мокрые волосы, а когда я спросила почему, она ответила, что мылась в душе. Мэри одними губами сказала, что Элли описалась в кровати. Они поменяли постельное белье.

– Такое часто случается?

Сара качает головой.

– С детьми, которые у нас жили, случалось, но с Элли никогда раньше. Элли сидела тихо, я не хотела на нее давить. Или нужно было прямо спрашивать, не звонила ли она вам…

– Нет, не надо, – быстро говорю я. – Все в порядке, ей, вероятно, приснился кошмарный сон. Когда она позвонила, голос звучал как-то отстраненно. Вероятно, она тогда только что проснулась.

Сара хмурится и снова смотрит на верх лестницы.

– Вы давали ей свой телефон?

– Нет, – качаю головой я. – И я не знаю, откуда она его взяла. Но она звонила на городской номер. Наверное, его не так уж и сложно найти. Я не упоминала, где живу, но в то же время это не является тайной, и городок у нас маленький.

Сара кивает.

– Я приношу извинения за ваши неудобства, ведь вам пришлось приехать сюда в такое время.

– На самом деле это не так страшно, – заверяю ее. Теперь, зная, что Элли дома и в безопасности, мне хочется только побыстрее уехать. Я практически слышу голос Дэна у себя в голове: «Вспомни, что случилось в последний раз, когда ты слишком увлеклась». И еще голос Пэмми, которая выражается более прямо и грубо: «Вали оттуда, черт тебя дери, и подумай о своей работе, идиотка».

– Все равно спасибо. Наверное, нелегко работать с такими детьми. – Сара невесело усмехается. – Я лучше кого-либо это понимаю. Я ценю то, что вы приехали проверить. И я хотела извиниться за то, что произошло в кофейне. Я вышла за рамки.

– Не беспокойтесь об этом. Эмоции били через край и все такое. Ну, больше не буду отнимать ваше время, – говорю я и поворачиваюсь к двери. Когда я кладу руку на ручку, Сара снова обращается ко мне.

– Вам не придется никому об этом рассказывать? – Ее голос слегка дрожит.

– Нет. – Произнося это слово, я задумываюсь, не придется ли мне об этом пожалеть. – Если Элли в безопасности, а вы будете за ней приглядывать в свете этой ситуации с кошмарными снами и тем, что она стала писаться в кровати, не думаю, что кому-то нужно знать о ее звонке мне сегодня вечером и о том, что я сюда приезжала. Она говорила несколько путанно, но находилась дома, и ей не угрожала никакая опасность.

Я открываю дверь, и Дэн заводит двигатель.

– Спасибо, – благодарит Сара, а я киваю, стараясь на пути к выходу не смотреть на заляпанные грязью кроссовки.

Глава 52

Элли

Они слышат щелчок входной двери, а потом снова шаги Сары на лестнице. Элли вздыхает с облегчением, потому что она боялась дышать все это время.

– Где ты была, Элли? – мягко спрашивает Мэри, одновременно вытирая волосы Элли полотенцем. Мэри помогла Элли переодеться в мягкую и теплую пижаму, а сверху надела на нее халат. Они сидят на кровати Мэри. Элли качает головой.

– Я не знаю. Я не знаю, сколько времени находилась на улице и как я там оказалась. Похоже, что я ходила во сне или что-то в этом роде. А как ты узнала, что меня нет?

– Я тебе вон это принесла. – Мэри кивает на кружку горячего шоколада на прикроватной тумбочке. Шоколад давно остыл. – Но тебя не оказалось в твоей комнате. Я поискала в доме, затем оделась и вышла в сад позади дома. Там тебя тоже не оказалось. Я снова вернулась в дом, но тут над крыльцом черного хода загорелось аварийное освещение. Я снова вышла на улицу – и оказалось, что ты сидишь под деревом. Я так испугалась.

– Почему ты испугалась?

– Я подумала, что ты как-то пострадала. Я подумала, что с тобой… – Она запинается и не заканчивает предложение. – Когда я до тебя добралась, то увидела, что глаза у тебя открыты, но выглядела ты так, словно находилась не здесь, не в этом мире. Ты выглядела так, словно пребывала в каком-то совсем другом месте.

– Я думаю, что так и было, – отвечает Элли, но не знает сама, что имеет в виду. Она испугана; ее испугали крики, которые ее и разбудили. Теперь она знает, что эти крики звучали у нее в голове. Ей страшно от того, что она куда-то ходила, и от того, что она не может вспомнить, как вставала с кровати. И еще она боится того, что могла натворить.

Глава 53

Имоджен

Над головой висит грязно-серое небо, вот-вот должен пойти дождь. Воздух наполнен влагой, из-за этого лица прощающихся покрыты не только слезами. Люди, одетые в черное, стоят группами, женщины покачиваются и переступают с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть. В воздухе висит страх, он отражается и на лицах собравшихся посторонних людей, и на лицах паствы. То, что людям страшно, можно понять по их тихим голосам – если люди вообще разговаривают, то очень тихо. Все в городе знают, что чувствовала Ханна; все знают, в чем она обвиняла Элли. Они думают, что это сделала Элли? Совсем необязательно, что они считают ее виновной в физическом участии в смерти Ханны, но, как я предполагаю, они также не верят и в несчастный случай.

Эван Хокер, учитель математики, с которым Ханна крутила роман, сообщил про их встречи в этом многоквартирном доме, как только узнал про ее смерть, но он яростно отрицает, что посылал ей сообщение о встрече в тот вечер. Полиция продолжает расследование, но у Ханны в телефоне не нашли никакой информации, как и в дупле дерева на территории школы, где они оставляли записки друг другу. Тем не менее, по словам Эвана, Ханна ни по какой другой причине не отправилась бы в этот заброшенный дом. Ее смерть разделила жителей города на две части. Людей шокировала новость про ее любовную связь, и Эван не смог показаться на похоронах. Только одно наличие у нее любовника уже плохо, но к этому добавляется ужасная, вводящая в дрожь смерть, – два скандала, связанные с одним человеком, одновременно! – и люди просто не могут это переварить. Флоренс Максвелл попросила меня взять дополнительные смены в школе, чтобы проследить, как дети справляются с потерей учительницы, и помочь им. Эдвард с радостью освободил меня от работы по другим делам, по крайней мере, временно.

Большинству одиннадцатиклассников, у которых преподавала Ханна, разрешили сегодня прийти на похороны, но младших детей обеспокоенные родители не пустили. Угрюмые подростки стоят у бордюра, пиная ногами камушки, и смотрят на свои ботинки. Для разнообразия никто из них не шутит и не обсуждает свою половую жизнь. Они выглядят печальными и почтительными, но тем не менее я задумываюсь… Кто на самом деле виноват в смерти Ханны Гилберт? Ее любовник? Муж? Кто-то из учеников? Я знаю, что будут говорить некоторые люди: Ханна неправильно вела себя с Элли и поэтому заплатила самую высокую из возможных цену. Конечно, все это нелепо и смехотворно. Элли находилась дома, когда Ханна отправилась в заброшенный дом. Никто не видел, чтобы Элли выходила из дома; нет оснований считать, что она была в другом месте. Я сама приезжала в дом Джефферсонов вскоре после того, как была убита Ханна (время смерти установлено). Прошло слишком мало времени – Элли не успела бы вернуться из заброшенного дома. Я только надеюсь, что ее не сделают козой отпущения из-за подобной ментальности маленького городка, который охватили паранойя и страх.

Я поворачиваюсь на звук, создаваемый едущими по гравию колесами. В ворота крематория медленно въезжает катафалк, люди подходят, чтобы занять свои места в очереди. Я задумываюсь, была ли хотя бы половина собравшихся здесь лично знакома с Ханной, нравилась ли она им. Я осматриваю толпу и вижу знакомые лица, включая Флоренс Максвелл, которая стоит с группой других учителей.

Катафалк останавливается перед крематорием. За ним подъезжает еще одна машина, потом третья. Мужчины в цилиндрах и фраках подходят к машинам, чтобы открыть дверцы для людей, которые в них сидят. Муж Ханны Сэм и молоденькая девушка, вероятно, ее дочь, выходят из второй машины. Рука Сэма лежит у девушки чуть ниже спины, словно он ее поддерживает, чтобы не упала. Он выглядит испуганным, словно беспокоит его нечто большее, чем горе. Он видит Флоренс Максвелл и направляет дочь к ней, девушка падает в объятия директрисы.

Из третьей машины выходит хрупкая старушка. Такого не должно быть никогда – мать не должна хоронить свою дочь. Я чувствую скорбь. Независимо от того, как я относилась к Ханне Гилберт при жизни, смерть меняет все. И Ханна не заслуживала такой судьбы. Женщина средних лет (возможно, сестра Ханны) ведет хрупкую старушку в самое начало очереди, ей помогает Флоренс Максвелл. Вероятно, Флоренс и Ханна были близки, раз директриса занимает место вместе с членами семьи. И на самом деле тот факт, что Флоренс обнимала дочь Ханны, показывает, что они очень хорошо друг друга знали.

Почему Ханна Гилберт так сильно ненавидела Элли? И почему она столько говорила про зло? Несмотря на все свои недостатки, Ханна на самом деле верила в то, что говорила. Я нацелена выяснить, почему она так считала. Хотя не сегодня и не сейчас. Сегодня нам нужно похоронить человека.

Глава 54

Имоджен

– Я хочу поговорить с тобой о том, что случилось с твоей учительницей, – медленно произношу я, наблюдая за Элли, чтобы оценить ее реакцию. Она не поднимает голову, смотрит в землю у себя под ногами. Мы идем по тропинке вдоль канала, того самого канала, в который я свалилась, как кажется, целую жизнь назад. Сейчас день, и это место совершенно меня не пугает, хотя я больше не рисковала возвращаться этим путем домой по вечерам после своего неудачного купания.

– О чем там говорить? – спрашивает Элли, не встречаясь со мной взглядом. – Я не знаю, что случилось.

– Я уверена, что знаешь, – мягко говорю я. – Это маленький городок, люди обсуждают случившееся, в особенности в школе. Я подумала, не говорил ли кто-то что-то тебе?

– Никто мне никогда ничего не говорит, – угрюмо отвечает Элли. – Со мной вообще почти не разговаривают в школе, ну, если только обзываются. Однако это не означает, что я сама ничего не слышу, – добавляет она. – Я слышу больше, чем люди подозревают.

У меня появляется нехорошее предчувствие.

– И что ты слышала?

Элли поднимает голову и смотрит на меня.

– Мисс Гилберт и мистер Хокер крутили роман. Занимались сексом за спиной у всех.

Я не в первый раз слышу нечто подобное от ребенка, другие дети мне тоже это говорили, но никто не выражался так прямо.

Элли поддевает ногой камушек, попавшийся на тропе, и откидывает его в сторону.

– Если они предавали людей, с которыми состояли в браке, то, может, один из них и убил ее. Чтобы наказать.

Я останавливаюсь, и Элли наконец смотрит мне прямо в глаза.

– Что?

– Никто не убивал мисс Гилберт, Элли. Это был несчастный случай.

– Это не несчастный случай. Ей проткнули грудь…

– Достаточно.

Мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Откуда дети берут эту информацию? И как так получается, что они знают все поразительно точно? Я знаю детали смерти Ханны Гилберт благодаря моим рабочим контактам. Я говорила себе, что мне это нужно не из-за любопытства, а чтобы помочь детям справиться со случившимся. Мне нужно знать детали, чтобы меня не шокировало то, что я могу услышать. Однако очевидно, что это не сработало – я все равно шокирована, услышав такие вещи, вылетающие изо рта такой юной девочки, как Элли.

– Прости, – мягко произношу я, чтобы сгладить резкость своего тона в предыдущий раз. – Просто об этом не очень приятно говорить. Дети в школе не знают деталей, они просто приукрашивают историю, чтобы та получилась захватывающей.

– Вы на самом деле считаете случившееся с мисс Гилберт несчастным случаем?

Теперь мы приближаемся к городу: я вижу верхушки зданий над деревьями, растущими вдоль канала. Тропа заворачивает в огромный парк, в этом месте канал соединяется с рекой. Я помню, как летом тут собиралось невероятное количество подростков, они загорали и устраивали пикники. И я задумывалась, куда же они все деваются в зимние месяцы, мне казалось, что в Гонте и окружающих его деревнях нет достаточного количества домов, чтобы вместить всех этих детей. Раз в год в городе устраивали ярмарку, и мы с Пэмми украдкой сбегали из дома, чтобы отправиться в парк после наступления темноты. Ну, то есть Пэмми украдкой сбегала из дома, моей матери было плевать на то, как я провожу любую часть дня. Даже теперь, по прошествии всех этих лет, заворачивая за угол и выходя на широченное зеленое поле, я могу поклясться, что чувствую запах бургеров и донатов. Запах пота смешивается с запахом солнцезащитного крема, я слышу музыку и крики людей, танцующих вальс и твист.

– Прости, что ты сказала?

– Мисс Гилберт, – нетерпеливо повторяет Элли. – Вы на самом деле считаете, что это был несчастный случай? Что это не было сделано преднамеренно?

– Да, считаю, – твердо говорю я. – Нет никаких доказательств, подтверждающих, что кто-то находился там вместе с ней.

– Доказательств нет – это правда. Значит, вы не думаете, что кто-то мог это сделать, не зная, что делает?

Я смотрю на нее с любопытством.

– Ты спрашиваешь очень странную вещь, Элли Аткинсон. Как можно погубить человека и не знать, что ты это сделал?

– Ну, может, если человек был в трансе или что-то в этом роде.

– Ты имеешь в виду под гипнозом? Знаешь, Элли, тебе с таким воображением нужно стать писательницей. Так, давай вот здесь срежем путь.

Я показываю на траву. Таким образом мы здорово сократим себе путь – или придется обходить парк с внешней стороны. Трава мокрая, но грязи тут нет, мы оставляем следы в росе.

– Нет, не под гипнозом. Может, человек ходил во сне?

Я смеюсь.

– Мы все еще обсуждаем эту тему? Нет, никто не убивал мисс Гилберт, зная или не зная об этом, – твердо говорю я, глядя ей прямо в глаза. – Она упала. Все. Хочешь поговорить о своих чувствах из-за того, что ее больше нет?

– Помните, как вы говорили, что это не сеанс? – Элли показывает на меня пальцем. – Вы сказали, что сейчас выходные, и мне не нужно говорить о чувствах.

– Не нужно, – отвечаю я. – Я просто уточнила.

Она права. Когда я вчера вечером позвонила Саре и Марку Джефферсон и спросила, не будут ли они возражать, если я свожу Элли пообедать, Сара согласилась практически мгновенно, и в ее голосе слышалось явное облегчение. Она даже не поинтересовалась, допустимо ли мне брать на целый день кого-то из детей, чьи дела я веду (это недопустимо), и знает ли об этом мое начальство (не знает). Сара просто крикнула Элли, которая согласилась так же быстро, как Сара, при условии, что от нее не потребуется говорить «про все эти чувства».

Следующий час мы ходим по магазинам, Элли мерит одежду и украшения, я с радостью наблюдаю, как она кружится в них, как вбегает в примерочные и выбегает из них. Она выглядит такой счастливой в одном модном наряде, который примеряет, что я импульсивно прошу продавщицу отнести его на кассу после того, как Элли снимает одежду.

– Вы уверены? – спрашивает Элли, глаза у нее блестят, радость бьет из нее фонтаном.

Я улыбаюсь и киваю.

– Нельзя оставить в магазине такую прекрасную вещь. Как насчет того, чтобы подобрать к ней ожерелье?

Я знаю, что мне не следует этого делать – я нарушаю все неписаные правила, внесенные в несуществующий свод правил у меня на работе, но выражение лица Элли и то, как она бросается ко мне с объятиями, стоит тех проблем, с которыми я могу столкнуться, если Эдвард об этом узнает.

– Я буду выглядеть, как другие девочки в школе, – заявляет Элли, и у меня сжимается сердце от того, что я слышу в ее голосе. Дело в том, что Элли совсем не такая, как большинство девочек в этой школе; а от того, что она так отчаянно пытается встроиться, разрывается сердце.

Глава 55

Элли

Если и есть что-то хорошее во всем этом дерьме, связанном с удочерением младенца, так это то, что через несколько недель Билли навсегда уедет из дома Джефферсонов. Они говорят, что дело не в младенце – Билли возвращается к своей матери; только эти слова кажутся Элли ножом в сердце. Как так получается, что такой монстр как Билли возвращается домой к своей маме, а Элли не вернется никогда? Стоило им услышать новость, как Сара отправилась в его комнату делать замеры – она собирается ставить туда детскую кроватку, которая пока стоит упакованная и несобранная в столовой.

– Я тебе говорила, что это случится, – с несчастным видом заявляет Мэри, когда они втроем сидят на старых заржавевших качелях в саду позади дома и неспешно качаются. С этого места они видят, как Сара то заходит в комнату Билли, то выходит, переносит туда мебель. У нее на лице глупая улыбка.

– На самом деле ты говорила, что они избавятся от меня, – напоминает Элли. – По крайней мере, это не сбылось. А Билли хочет вернуться к своей маме, правда?

– Это лучше, чем оставаться здесь с вами, – отвечает Билли. Элли высовывает язык, но ей плевать. Он съезжает, а больше ничего не имеет значения. – Подожди, ты будешь следующей, – добавляет он тихим и зловещим голосом.

– Наверное, он прав, – соглашается Мэри. – Говорю вам: они бы и меня отправили прочь, если бы могли забить весь дом младенцами. У нее эта навязчивая идея уже много лет. – Она кивает на Сару, которая стоит у окна, а заметив их, машет им рукой со счастливым видом. – С тех пор, как умерла моя маленькая сестра.

– У тебя была сестра, которая умерла? – спрашивает Элли.

– Да, но я почти ее не помню. Я сама была маленькой, когда она родилась, и она умерла вскоре после рождения. Мама сломалась, и создается впечатление, что с тех пор она пытается ее кем-то заменить. Она словно собирает пазл, и одного кусочка не хватает, а она думает, что может взять другой пазл, вытащить оттуда кусочек и вставить его на место отсутствующего.

Мэри говорит это деловым тоном, но для Элли это многое объясняет в поведении Сары после того, как она оказалась в этом доме. Словно у Сары в голове был написан сценарий, а Элли неправильно играла свою роль, потому что даже не видела сценарий. Билли вообще не играл никакой роли: ведь Сара пыталась заменить маленькую девочку.

– Бедный ребенок, – шепчет Элли.

– Ты чего? – хмурится Мэри. – Этот бедный ребенок получит все, что только захочет. На твоем месте я не стала бы ее жалеть.

– Ей всю жизнь придется соответствовать ожиданиям – быть такой, как ребенок, который прожил совсем немного и поэтому считается идеальным, – говорит Элли, глядя в окно.

– Об этом я как-то не подумала, – отвечает Мэри, следуя за взглядом Элли. – Похоже, в конце концов у нас с Лили будет кое-что общее.

Глава 56

Имоджен

Я смеюсь, наблюдая за тем, как Элли засовывает в рот половину огромного мороженого с мятой и кусочками шоколада. Целую гору мороженого! Когда мороженое наконец оказывается у нее во рту, я спрашиваю:

– Как дела в школе?

Она корчит гримасу, ее рот забит сладким и липким мороженым.

– Мммм-ммм-ммммм, – с серьезным видом отвечает она и зарабатывает этим ответом мой восторженный смех. Она проглатывает мороженое и улыбается. – Вы это специально сделали, – заявляет она. Верхняя губа и кончик ее носа измазаны мороженым.

– Да неужели? – улыбаюсь я.

Мне радостно видеть эту сторону Элли. Похоже, что напряженность, которая словно жгла ее изнутри во время наших предыдущих встреч, растаяла, и мне открылась умненькая, забавная девочка, на существование которой я всегда надеялась. Она была права, сказав, что таких девочек, как она, я не встречала никогда раньше. И Ханна тоже была права, когда говорила, что Элли знает такие вещи, которые знать не должна. Но я уверена, что Ханна ошибалась, когда говорила про зло в ее сердце. Элли многое знает просто потому, что ее по большому счету игнорируют, она будто прозрачная, и люди ее не замечают. И люди раскрываются, когда рядом находятся такие дети-призраки, как она; они позволяют соскользнуть своим маскам, пусть и чуть-чуть. Добавьте к этому ее недюжинный ум – и она неизбежно заметит и поймет больше, чем обычный ребенок ее возраста.

– Но если серьезно, дела в школе идут лучше?

Элли кивает.

– Немного. После того, как мы начали с вами разговаривать, я не чувствую себя так по-дурацки, как раньше. Больше я так сильно не выделяюсь, да и, как я думаю, им надоело цепляться ко мне, в особенности теперь, когда я не выхожу из себя и не поджигаю людей. – Она смеется при виде шока на моем лице. Я упоминала ее весьма странное чувство юмора? Говоришь с ней – и думаешь, что она в два раза старше, чем есть на самом деле. – Но если серьезно, то с тех пор, как я стала сдерживаться и не срываюсь, я им больше не интересна. Не поразвлекаешься! И я смотрю те видеоролики на «Ютубе», которые вы мне показали.

Я хмурюсь.

– Я показывала их тебе не для того, чтобы ты сама использовала все то, чему там учат, – укоризненно говорю я, вспоминая, как Элли сказала мне, что хочет быть похожей на меня. Ей очень хотелось знать, как краситься и красиво одеваться. Я призналась ей, что сама ничего этого не умела, пока моя подруга Пэмми не рассказала мне, что на «Ютубе» есть видеоролики, где всему этому учат. Я провела много часов, тренируясь правильно наносить тональный крем и румяна, правильно использовать кисти. Я также узнала, какая прическа лучше подходит к форме моего лица. Я пыталась объяснить Элли, что подобные знания не приходят сами по себе, они не врожденные. Никто не бывает «крутым» по природе, даже если человек и притворяется таким. Но Элли убедила меня показать ей, чтó именно я имела в виду, а я по глупости так и сделала.

– Не беспокойтесь. Саре плевать, красимся мы или нет, если только не выглядим как клоуны. Она так занята подготовкой к появлению младенца, что не обратила бы внимания, даже если бы я выглядела как Ру Пол [21], когда уходила из дома.

Я хмыкаю.

– А откуда одиннадцатилетняя девочка знает, кто такой Ру Пол?

Элли пожимает плечами.

– Я слышала, как моя мама один раз про него говорила, поэтому я его погуглила. На самом деле тогда мама говорила про тетю Эбигейл – на ней было столько косметики, что она выглядела скорее как Ру Пол, чем как Синди Кроуфорд. И мама была права, – озорно добавляет Элли.

– А дома как дела?

Мне страшновато это спрашивать. Про мой разговор с Сарой в кофейне в городе, похоже, забыли все, кроме меня. Когда я пересказала его начальнику, он выглядел обеспокоенным, но заявил мне, что мы – не социальные службы, и вторгаться в систему опеки и усыновления – не наше дело, только если мы не подозреваем насилие и жестокое обращение. «Знаешь ли, опекунов найти не так-то просто», – добавил тогда он.

– Сара пребывает в возбужденном состоянии из-за скорого появления младенца? – спрашиваю я, когда Элли не отвечает.

Моя рука подсознательно тянется к животу и касается его. Я уверена, что на прошлой неделе живот начал расти; по ощущениям он стал более твердым, чем раньше, хотя, вероятно, для всего этого еще слишком рано, и у меня просто паранойя. Дэну я сказала, что у меня периодически бывает вздутие живота, – на тот случай, если он что-то заметил, а на работу я стала носить более свободную одежду. Каждый день я слышу, как у меня в голове тикают часы. Я знаю, что мне нужно принять решение по поводу растущей во мне жизни. Скажи это, Имоджен: «Твоего ребенка». Но каждый день я говорю себе, что приму решение завтра.

– Угу. Она только об этом и говорит. – Элли спрыгивает со спинки скамейки, на которой сидела, и выбрасывает остатки мороженого в урну. Я хлопаю по месту на скамье рядом со мной, и Элли усаживается на нее боком, лицом ко мне, подтягивает ноги на сиденье так, что колени оказываются у ее груди. Кажется, я никогда не видела ее такой расслабленной. – Мэри в ярости.

– Почему?

– Она не хочет младенца в доме, – по-деловому отвечает Элли. – Повторяет, что они только плачут, а у Сары больше не останется времени ни на кого из нас.

– Вполне понятно, почему она так к этому относится. Ей и так уже приходится делить с кем-то своих родителей, а младенец – это совсем другое дело. Тебя это тоже беспокоит?

– Нет, – качает головой Элли. – На самом деле я не хочу, чтобы Сара обращала на меня внимание. Понимаете? Я знаю, что не останусь там навсегда, хотя мне хотелось бы, чтобы Мэри осталась в каком-то роде моей сестрой. По ощущениям это не дом. Я чувствую себя там гостьей. – Элли пожимает плечами. – И, наверное, я и есть гостья.

– Как ты думаешь, может, ты просто не хочешь там обживаться? Чтобы потом не было тяжело переезжать?

Элли подозрительно смотрит на меня.

– Вы опять говорите со мной как психотерапевт.

Я улыбаюсь.

– Так ведь и предполагается, что я буду именно так с тобой разговаривать, Элли Аткинсон. Тебе не удастся соскочить с крючка и не говорить о чувствах только потому, что ты покупаешь мне мороженое.

– Это вы купили мороженое, – напоминает мне Элли. – И теперь я понимаю почему. – На лице появляется притворно суровое выражение. – Да, вы, вероятно, правы. Я не знаю. Просто я чувствую, что дом, в который я перееду навсегда, будет другим. Я мгновенно почувствую, что это он. Что там все, как и должно быть. Как я чувствую, когда провожу время с вами.

У меня внутри все сжимается. Я боялась этого. Слабенький голосок в голове предупреждал меня, что я подпускаю Элли слишком близко к себе, я слишком сильно к ней привязываюсь. Я отмахивалась от него, потому что была уверена, что поступаю хорошо. У Элли такой прогресс, но меня преследует страх, что я опять что-то испорчу.

– Но, Элли, ты же знаешь…

– О да, – перебивает меня Элли, спасая от необходимости подбирать правильные слова, чтобы мягко ей отказать. – Я знаю, что вы не можете стать моей новой мамой. У вас и без меня проблем хватает.

Я уже собираюсь спросить, что она имеет в виду, но тут вижу, как у нее напрягается лицо. Я поворачиваюсь в том направлении, куда смотрит Элли, и вижу, как к скамейке, на которой мы сидим, направляется Наоми Харпер вместе с двумя девочками. Похоже, они еще не заметили нас.

– Это та девочка, которая обвинила тебя в том, что ты столкнула ее на проезжую часть? – тихо спрашиваю я.

Элли кивает.

– Хочешь уйти? Можем пойти вон туда. – Я показываю на пересекающую парк дорожку. Если мы пойдем тем путем, то не встретимся с девочками, они могут даже не заметить, как мы ушли.

– Нет, – уверенно качает головой Элли. – Я ее не боюсь.

Я не знаю, гордиться ею или бояться за нее. Я сама не боюсь такого маленького куска дерьма, как Наоми, и очень сомневаюсь, что она попытается что-то выкинуть, когда я нахожусь рядом. Но тем не менее мое сердце начинает учащенно биться, когда я наблюдаю за приближающимися девочками.

Заметив нас, Наоми вначале искренне удивляется. Она впивается взглядом в глаза Элли, ее лицо мрачнеет.

– Здравствуйте, мисс, привет, Элли. Сегодня прекрасный день для сеанса психотерапии на свежем воздухе.

– Да, именно так, – отвечает Элли, и в ее голосе слышатся легкие нотки вызова. Судя по виду Наоми, та собирается что-то сказать, но тут замечает холщовую сумку Элли, которая лежит на скамейке рядом.

– Это «Лимитлесс»? Я не думала, что они нравятся кому-то еще. – В голосе Наоми звучит искреннее удивление и, может, еще и немного уважения? – Никто из моих знакомых о них даже не слышал.

– О, э-э… – Элли застали врасплох, словно она готовилась к едким замечаниям или даже к тому, что Наоми на нее набросится. – Да. Моя мама знала отца одного из участников, поэтому мы иногда ходили на их концерты.

– Это на самом деле круто, – говорит Наоми. У нее на губах играет легкая улыбка, но она искренняя. – Возможно, я ошибалась на твой счет. Волосы у тебя сегодня хорошо лежат. На самом деле, когда ты не в одежде на три размера больше, ты выглядишь симпатичной.

Элли пожимает плечами, выражая благодарность, ведет себя спокойно, и хотя слова Наоми были бестактными, у меня создалось впечатление, что она не хотела ими ужалить. И это все правда. Я сама обратила внимание при первой встрече с Элли, что доставшиеся ей от кого-то вещи и взъерошенные волосы выделяют ее среди других девочек. Сегодня на ней то, что ей купила я, а волосы у нее гладкие и прямые. На ней даже немного косметики, хотя, конечно, рядом с Ру Полом она и близко не стояла.

Может, эта Наоми и не такая плохая девочка, как мне показалось при нашей первой встрече. В конце-то концов она тогда свалилась под машину. Кроме того, именно ее мать устроила кошмар в тот день; сама Наоми едва ли произнесла хоть слово.

– Ну, увидимся в школе. – Наоми поднимает руку, прощаясь, и жестом предлагает подружкам идти дальше. Элли выглядит так, словно ее только что назвали королевой выпускного бала.

– Похоже, она вполне нормальная, – высказываю свое мнение я, когда Наоми отходит достаточно далеко и уже не может нас слышать.

– На самом деле она очень недоброжелательно ко мне относится, – заявляет Элли, глядя, как удаляются девочки. – Но она права: в школьной форме я выгляжу как неудачница. Я не удивлена, что так сильно выделяюсь. А после случившегося в городе…

– Что тогда случилось, Элли? – рискую спросить я. Я никогда не расспрашивала ее про тот день, решив довериться тому, что видела собственными глазами (я уверена, что видела), но сегодня кажется, что Элли в настроении открыться.

– Я ее не толкала. Я вам это уже говорила. А вы говорили, что видели это. – Она говорит резким и обвиняющим тоном, мгновенно на поверхность выходит Элли, которую я видела в свой первый день в городе.

– Я знаю, что ты ее не толкала, – быстро отступаю я. – Давай обо всем этом забудем. Твоя мама на самом деле знала родителей одного из этих парней?

Элли улыбается, все забыто. Меня поражают такие быстрые переходы: то она дико напряжена, затем становится нормальной, и опять ощетинивается. Какая Элли настоящая?

– Нет. Я это придумала. Но похоже, что это впечатлило Наоми. Я могу ей раздобыть подписанную футболку или что-то в этом роде. Может, это как-то компенсирует необходимость носить клоунскую школьную форму, – добавляет она с мрачным видом.

– Так, пошли со мной, – говорю я, вставая. – Посмотрим, может, подберем тебе новую рубашку и брюки для школы, комплект, который не придется закалывать на талии. Но учти: тебе самой придется содержать форму в чистоте, носить аккуратно, – предупреждаю я, и Элли с готовностью кивает, лицо у нее светится благодарностью.

Когда мы отправляемся в город, я не желаю слушать тихий голосок у себя в голове, который говорит мне, что это плохая мысль.

Глава 57

Имоджен

– Ты сегодня кажешься веселой и жизнерадостной, – замечает Дэн, подходя ко мне сзади и целуя в щеку. – Я слышал, как ты тихо напевала? Или это у тебя бурлило в животе?

Я брызгаю ему в лицо губкой, которой мою посуду, он быстро отклоняется и игриво покусывает мне шею. Я визжу и отталкиваю его.

– Отвали, – говорю с улыбкой. – Неужели я все время такая недовольная, что мурлыканье себе под нос становится большим событием?

Мой муж поджимает губы и показательно отворачивается. Эта пантомима означает: «Я ничего не говорю».

– О боже, прости, Дэн. – Я бросаю губку в мойку, вытираю мыльные руки о джинсы и поворачиваюсь к нему лицом. – Предполагалось, что мы начнем здесь новую жизнь и тебе больше не придется ухаживать за женой, у которой хрупкое психическое здоровье.

– Ты одна из самых психически сильных женщин, которых я знаю. – Дэн обнимает меня обеими руками и притягивает к своему плечу. – Случившееся не имело никакого отношения к твоему душевному состоянию. Это произошло, потому что ты все принимаешь слишком близко к сердцу, слишком сильно заботишься о других. Именно поэтому я и начал немного беспокоиться из-за твоей заботы об этой девочке, Элли.

Он отклоняется назад, чтобы увидеть мою реакцию, один глаз у него прикрыт – он все еще дурачится. Я улыбаюсь.

– На самом деле тебе не о чем беспокоиться, – заверяю его, высвобождаясь из объятий. – Элли прогрессирует семимильными шагами. Сегодня я практически…

– Сегодня? – хмурится Дэн. – Ты же говорила, что сегодня просто ненадолго заскочишь в город. – У него мрачнеет лицо. – Имоджен?

– Это было спонтанно, – быстро вру я. – Я решила заглянуть к ним и спросила, не хочет ли она прогуляться и съесть мороженое. Ее приемная мать сказала, что не возражает.

Я понимаю, что говорю так, словно защищаюсь, но это правда. Сара Джефферсон явно думала о чем-то другом (судя по тому, что говорила Элли, о предстоящем появлении младенца) и мгновенно согласилась. А судя по тому, как она взглянула на Билли, ей, вероятно, хотелось, чтобы я и его забрала. Я отмечаю про себя проверить в офисе, пользуется ли Сара услугой временного замещения, чтобы немного отдохнуть [22].

– Ну, если она согласилась, то тогда, наверное, это вреда не принесет. Ты считаешь, что у девочки заметные улучшения?

– О да, – отвечаю я с радостным видом. – И мы еще встретили пару девочек из ее класса. Одна из них сказала, что у Элли красиво лежат волосы, и Элли страшно была довольна! Я думаю, что прогресс просто потрясающий. – Я не упоминаю новую форму, которую купила Элли, не говорю, как девочка меня обнимала, когда я высаживала ее у дома. Она так крепко прижалась ко мне и прошептала в ухо: «Мне так хотелось бы, чтобы вы стали моей приемной мамой». Я не рассказываю про ощущения от того, что благодаря мне в чьей-то жизни на самом деле что-то меняется.

По пути домой с утренней встречи с Элли я приняла решение. Мне не нужно бояться того существа, которое растет внутри меня. Я совсем не такая, как моя мать. Я буду хорошей матерью. Я сделаю так, чтобы мой ребенок никогда не ходил в школу в одной и той же форме две недели подряд и не был таким голодным, чтобы ждать у черного входа, когда из кухни вынесут остатки завтрака. Я пришла к выводу, что мое детство как раз научило меня, какой матерью нужно быть, показало мне, что на самом деле важно. Не новейшие гаджеты и не лучшие телевизоры, а чтобы тебе поправляли одеяло и целовали перед сном. Или наполняли тебе ванну теплой водой с пузырьками, намазывали крекеры плавленым сыром, когда ты возвращаешься из школы. Нужно быть мамой, которая заставляет делать домашнее задание перед тем, как разрешить играть на компьютере, или наказывает, если ты вела себя грубо или жестоко, потому что ее волнует, каким человеком ты вырастешь. И я все это могу обеспечить, я уверена в этом. Когда ты выросла без любви, появляется ощущение, что она нарастает внутри тебя, тебе некуда ее направить, но она все равно там, ждет, чтобы ее кому-то отдали. Именно поэтому у меня и возникла навязчивая идея помочь тому мальчику, именно поэтому я так привязалась к Элли. Я люблю Дэна, но этого недостаточно. Мне нужно отдавать свою любовь ребенку. Я рожу ребенка от Дэна.

Сегодня вечером я ему сообщу эту новость. Когда я поняла, чего мне не хватает в жизни, я решила, что лучше сделать это поскорее – до того, как я отговорю себя или меня снова охватит страх. Я прошла лишние четыре мили до супермаркета, который мне совсем не по пути, чтобы купить к ужину все, что любит Дэн, и тест на беременность. Если я собираюсь ему сообщить, то не хочу, чтобы он знал, что я скрывала от него новость даже одну минуту. Я собираюсь сказать ему за ужином, что у меня задержка, а потом мы вместе сделаем тест.

Глава 58

Имоджен

Еда на плите, я иду наверх, чтобы поправить макияж. Я раскраснелась, лицо пошло пятнами из-за нервов, и я открывала и закрывала ящик, в котором лежит тест на беременность, по крайней мере четыре или пять раз на протяжении дня. Если такое вообще возможно, то я сейчас нервничаю больше, чем когда делала тест в первый раз.

– Выглядит восхитительно, – объявляет Дэн, усаживаясь за стол. – И ты тоже. – Он хмурится. – Погоди-ка. Я забыл, что, сегодня какая-то дата?

Я улыбаюсь.

– Если бы ты во второй раз подряд забыл дату нашей свадьбы, то этот ужин был бы уже на тебе.

– Тогда что мы празднуем? Тебя уже повысили в должности? Или пришла какая-то плохая новость? Ты пытаешься меня умаслить перед тем, как сообщить, что тебя уволили?

Я смеюсь.

– Я притворюсь, что не оскорблена намеком. Можно подумать, что я готова приготовить тебе вкусный ужин и нанести блеск для губ только в том случае, если меня уволили.

Я наливаю ему бокал вина, а себе стакан апельсинового сока и гадаю, не будет ли это для него подсказкой. После того как я долго мучилась и наконец приняла решение оставить ребенка и сообщить Дэну, я не ожидала, что буду так нервничать. У меня даже голова кружится. Я была так уверена раньше, но сейчас мне предстоит пописать на полоску теста, и я чувствую, как снова всплывают мои старые опасения. После того как я произнесу слова вслух, пути назад не будет.

– Сегодня звонил Майк, – врываются в мои мысли слова Дэна.

– Майк?

– Из газеты. Насчет колонки.

Я киваю, жуя курицу под соусом терияки.

– Ммм, я помню. – Я проглатываю кусок. – И что он сказал?

– Он представил идею колонки коллективу и… – Когда Дэн улыбается, у него сияют глаза. – Я получил работу.

– Дэн, это великолепно! Я помню, как ты говорил, что нам не нужны деньги, но здорово, что тебе удастся хотя бы ненадолго выбираться из дома.

Дэн смеется.

– Вообще-то это газетная колонка, поэтому я буду готовить ее в своем кабинете дома. Но это означает, что у меня немного расширился круг контактов, и это другая работа, и все это великолепно.

– Да, это на самом деле здорово. – А у меня есть еще более великолепная новость. Просто скажи это вслух, Имоджен.

В кладовке под лестницей звонит телефон. Я издаю стон и поднимаюсь на ноги. Дэн хватает меня за руку.

– Позволь мне. Вероятно, нам опять пытаются что-то продать. Я пошлю их подальше, а ты будешь вежливо разговаривать.

Вскоре он возвращается.

– Спрашивают тебя. Я думаю, что это та девочка.

Я замираю на месте. Дэн может иметь в виду только одну девочку. В последний раз, когда Элли звонила мне домой, умерла Ханна Гилберт. «Что за чушь? – говорю я сама себе. – С Элли сейчас все в порядке. Все это в прошлом».

– Алло?

– Имоджен? Простите… – Голос Элли срывается, я слышу, как она пытается сдержать рыдания.

– Почему ты звонишь, моя сладкая? Что случилось? Что ты натворила?

– Натворила? – Судя по голосу, Элли в замешательстве. – Ничего. Я извинялась, потому что звоню вам домой. Я нашла номер в телефонном справочнике…

– Что случилось, дорогая? – Я мысленно даю себе пинок, потому что предположила, что Элли звонит из-за того, что сделала что-то не так. А я должна показывать, что доверяю ей.

– Дело в Мэри. Мы поругались.

– Из-за чего?

«С Мэри все в порядке? Она жива?»

– Наоми включила меня в список контактов в «Снэпчате», а Мэри сказала, что я дура, если хочу с ней дружить. Мэри сказала, что Наоми только хочет подобраться ко мне поближе, чтобы потом сделать что-то гнусное и ужасное. Но это же неправда? Может, это Мэри ведет себя ужасно? Она ревнует и не хочет, чтобы у меня были подруги. Я хочу приехать к вам и жить у вас.

У меня внутри все опускается. Этого я боялась больше всего. Я знала, что подпускаю Элли слишком близко, и все время беспокоилась, что однажды мне придется столкнуться с чем-то подобным. И как мне сказать ей, что Мэри, вероятно, права? Наоми Харпер – это человек, приносящий неприятности, такие девочки, как она, редко что-то делают только потому, что по-доброму относятся к странному новому ребенку. Я понимаю, почему Мэри предупреждает Элли, почему говорит, чтобы проявляла осторожность. Мэри пытается ее защитить так, как только может пятнадцатилетняя девочка, – грубовато и неуклюже, но действует она от чистого сердца.

– Элли, дорогая, ты же знаешь, что это невозможно. Люди на ответственных должностях этого не допустят. Нельзя усыновлять детей только потому, что они тебе нравятся; есть целая система, правила, которым необходимо следовать. Это не обсуждается. Нельзя сбегать из семьи после каждой ссоры. Нужно разобраться с Мэри. Она тебя любит.

– Нет, она меня не любит. – Элли говорит угрюмо и недовольно.

– Ты знаешь, что это неправда, – уговариваю я ее. – Она очень о тебе заботится, она была и остается для тебя великолепной сестрой. А сестры иногда ругаются.

– У вас есть сестра?

– Нет. – Я вспоминаю, сколько раз мечтала о том, чтобы у меня были брат или сестра, друг, понимающий мою жизнь в детстве. Кто-то еще, кто вместе со мной мог бы нести груз, живя с постоянной депрессией матери и ее болезненным безразличием ко мне. Кто-то, с кем можно было бы поговорить. – Но мне всегда хотелось иметь сестру. И иногда я заставляла себя поверить, что у меня есть сестра, с которой мы устраивали вылазки.

– Какую вылазку?

– Не знаешь? – улыбаюсь я. – Тайное приключение, только вы вдвоем. Для этого и существуют сестры – для совместных приключений. И для того, чтобы быть лучшими подругами. Поэтому я думаю, что тебе следует найти Мэри и помириться с ней. Я уверена, что она уже сожалеет о том, что сказала.

Надеюсь, что так и есть. Мэри кажется достаточно умной, чтобы понять: она была неправа в том или другом. Надо надеяться, что сейчас они обе остыли и ничего плохого с Мэри не случится.

«Тебе нужно прекратить так думать, Имоджен Рид. Ты ничуть не лучше Ханны Гилберт».

– Хорошо. Но Мэри неправа насчет Наоми. Она хочет быть моей подругой, я знаю, что хочет.

– Я уверена, что так и есть, дорогая.

О боже, я надеюсь, что так и есть.

Глава 59

Элли

– Я раздобыла ее для тебя. – Элли робко протягивает футболку, готовясь, что небольшая группа девочек сейчас будет над ней смеяться. Наоми берет футболку, секунду тупо смотрит на нее, кажется поставленной в тупик.

«Вот как оно получилось, – думает Элли. – Она сейчас притворится, будто никогда не слышала про «Лимитлесс». А я из-за нее буду выглядеть дурой перед ее подругами».

– Ты это для меня раздобыла? – переспрашивает Наоми, выглядят при этом глупо. Элли же так и сказала, так почему же Наоми так озадачена? – Но я… я была… – Ее рот открывается и закрывается, как у выброшенной на берег рыбы. – Спасибо, Элли, это на самом деле очень мило с твоей стороны.

Элли сияет. Она знала, что была права насчет Наоми, и знала, что Мэри ошибается.

– Она подписана, – подсказывает Элли и показывает на футболку. Она знает, что ей нужно довольствоваться услышанной благодарностью и уходить, но ей хочется немного подольше покупаться в этом счастливом моменте. Тепло улыбки Наоми – это что-то из разряда тысячи солнц.

– Вау, спасибо! Ты на самом деле крутая, ты знаешь это?

У Элли такое ощущение, что ее лицо может треснуть от широты улыбки. Вчера вечером она провела несколько часов, тренируясь расписываться, как каждый член группы. Она нашла их подписи в Интернете, для начала перенесла карандашом на бумагу, потом тренировалась ручкой и наконец решилась расписаться на футболке. Выглядят не очень, но Элли решила, что подписи на футболке в любом случае будут выглядеть не совсем так, как на бумаге. Именно из-за этого они и поругались с Мэри – Мэри увидела Элли, когда она тренировалась подписываться, как парни из группы, и спросила, зачем ей это. Когда Элли объяснила, как она по глупости сказала Наоми Харпер, что знает кое-кого из группы, и сейчас подделывает автографы, чтобы подарить футболку Наоми, Мэри отреагировала слишком бурно, посчитав это нелепостью и заявив Элли, что не следует делать никаких подарков человеку, который сделал ей столько гадостей. Мэри сказала, что Элли всегда будет позволять вытирать об себя ноги, если не научится защищаться, а Наоми никогда не изменится, и доверять ей нельзя. Элли расстроилась и одновременно пришла в ярость. Как Мэри смеет быть такой жестокой? Она понятия не имеет, что это такое, когда ты каждый день одна и чувствуешь себя отверженной. У Мэри полно подруг, так кто она такая, чтобы что-то говорить Элли? Чтобы не прилагала усилий, пытаясь найти подруг?

– Ерунда. – Элли пожимает плечами, боясь показаться слишком желающей угодить и одновременно боясь показаться равнодушной. – Просто я почти не знаю людей, которым нравится эта группа, поэтому подумала, что тебе придется по душе футболка.

– Мне она очень нравится. – Наоми кивает на пустое место за столом. – Хочешь к нам?

Элли больше всего на свете хочется сидеть с ними за одним столом; ей хочется встроиться, смеяться и хихикать, как делают настоящие подруги. Но она боится. Это дело с футболкой прошло идеально, точно так, как она вчера вечером проигрывала у себя в голове, снова и снова. Она представляла лучший из возможных сценариев, а иногда и худший (тут она ничего не могла с собой поделать). И она боится, что чем дольше тут остается, тем больше шансов, что она ляпнет какую-нибудь глупость и потеряет все. Вместо этого Элли изображает на лице глубокое сожаление и качает головой.

– Прости, – говорит она равнодушно – настолько, насколько у нее это получается. – Но я должна в большую перемену идти в кабинет к Жирноголовому. Он думает, что это я запустила лягушек в кабинет биологии.

– А это ты? – спрашивает Наоми, судя по виду которой новость произвела на нее впечатление, пусть и не очень большое.

Элли пожимает плечами.

– Я ни в чем не признаюсь. – На самом деле это была не она.

Наоми улыбается.

– Ну, спасибо за футболку. Может, ты сможешь сесть за наш стол после того, как перестанешь быть бунтаркой.

Элли улыбается в ответ. Теперь ей нужно отвернуться, или она расплачется.

Глава 60

Имоджен

– Я на самом деле не знаю, что и сказать. – Флоренс сияет. – Элли феноменально изменилась после того, как вы стали с ней работать. А та дополнительная работа, которую вы ведете с детьми после того, как мы потеряли Ханну… – Она не заканчивает предложение, и слова виснут в воздухе.

– Это было трудное время для всех, кто ее знал, – мягко говорю я. – Но я рада, что оказалась здесь и смогла помочь. Есть какая-то информация про Эвана? Когда он…

Флоренс качает головой.

– Я не уверена, что он вообще когда-нибудь вернется, если быть абсолютно честной. В этом городе люди все долго помнят, да и переубедить их в чем-либо очень сложно. Ученики, родители… Давайте скажем так: я получила уже несколько жалоб на то, что его до сих пор не уволили из школы.

Я хмурюсь.

– А за что именно вы собираетесь его уволить?

Флоренс вздыхает и качает головой.

– Не думаю, что их вообще волнует «за что» и «для чего». Они видят несправедливость и ожидают, что вопрос будет решен и все будет улажено. Ханна встречалась с Эваном за спиной мужа, и этот факт у нас очень долго не забудут. Ее винить невозможно, ее нет, поэтому боюсь, что основная тяжесть последствий ляжет на плечи Эвана, и нести ему этот груз придется столько времени, сколько он здесь живет. А я сомневаюсь, что он надолго здесь останется, – делится она со мной своим мнением, приподняв брови.

– Они с женой не разошлись?

– Понятия не имею. Он не связывался со мной после того, как уведомил, что какое-то время не будет ходить на работу – врач выписал ему больничный, а я сказала, что пусть отдыхает столько, сколько нужно. Да еще и месяца не прошло! Я не ожидаю его возвращения в скором времени, как я уже сказала – если он вообще вернется.

– Флоренс…

Я не знаю, следует ли мне спрашивать о возможном участии Эвана в смерти Ханны – я все еще очень плохо знаю Флоренс Максвелл, а последнее, что я хочу после того, как она всего несколько минут назад так меня расхваливала, – это лишиться ее доверия и показаться сплетницей. Но я уже давно хотела с ней нормально поговорить, фактически сразу после смерти Ханны, и другого шанса мне может просто не представиться. Похоже, Флоренс почувствовала, что я собираюсь спросить, и кивнула на диванчики в углу кабинета.

– Давайте присядем. – Она жестом приглашает меня к ней присоединиться. – Если мы собираемся говорить серьезно, нам следует вначале устроиться поудобнее. Кофе?

– Чай, пожалуйста.

Просьба вылетает из меня автоматически, и мне приходится себя останавливать, чтобы не дотронуться до живота. Вечером я испугалась и ничего не сказала Дэну, поэтому не могу допустить, чтобы кто-то догадался, что я в положении, пока снова не найду подходящее время для разговора с мужем. Я хочу, чтобы все прошло идеально. Я хочу как-то компенсировать то, что так долго скрывала от него новость.

Я устраиваюсь на диване, Флоренс приносит мне чашку чая.

– Мне он нравится, – говорю я, касаясь пальцем маленькой статуи Будды на кофейном столике между нами. – Не думаю, что видела его здесь раньше.

– Он стоял вон там. – Флоренс показывает на полки слева от входа в кабинет. – Пару дней назад я его сняла, чтобы посмотреть поближе. Мне его подарила Ханна.

Флоренс выглядит так, словно старается не сломаться.

– Мне так жаль, что это случилось, – тихо говорю я. – Я вижу, как вы с ней были близки.

– Мы живем в маленьком городке. Мы вместе работали, мы общались, встречались. Я предложила ей работу, и мы стали близкими подругами. Хотя недостаточно близкими, чтобы она рассказала мне…

– Про Эвана?

Флоренс смотрит мимо меня, ее глаза сфокусированы на точке не стене. Классическая стратегия выживания в эмоционально насыщенных ситуациях. Она винит себя? Она подозревает Эвана Хокера?

– Я и понятия не имела, что это происходит. Тем не менее уже после случившегося я узнала, насколько дерзко они себя вели. Вы знаете, что они оставляли записки друг другу в дупле дерева на территории школы?

– Я слышала про это, – признаюсь я.

– Как вы считаете: это очень рискованно? Ведь в школах же полно любопытных, причем самых любопытных людей из всех, какие только могут быть, – подростков. Оставлять записки буквально у всех на виду… Они словно хотели, чтобы их застукали.

– Тайная любовная связь приводит в гораздо большее возбуждение, чем отношения, про которые все знают, именно из-за страха быть пойманными. Люди идут на невероятные риски. Я уверена, что Ханна и Эван находили для себя оправдание: говорили себе, что дупло находится слишком высоко и никто там ничего не увидит. Или считали, что никто не поймет, кто таким образом переписывается, даже если записки и обнаружат. В любом случае их поведение скорее типично для подростков – и если бы кто-то обнаружил переписку, ее вполне можно было бы списать на учеников.

– Но ведь кто-то ее обнаружил, правда? – тихим голосом спрашивает Флоренс. – Ведь Ханну заманили в то здание. Очевидно, Эван сообщил полиции, что они с Ханной регулярно встречались в определенной квартире, но он в тот вечер не оставлял ей записку и не приглашал на встречу. Единственная причина ее появления там – это записка. Кто-то пригласил ее туда вместо Эвана.

– А если она встречалась там с кем-то еще?

Судя по виду, Флоренс в ужасе.

– Не может быть. Ханна и Эван – ну, с трудом, но могу поверить. Теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю, что они всегда немного флиртовали друг с другом. Но мне все равно трудно поверить, что такой застенчивый и стеснительный мужчина, как Эван Хокер, смог заманить в постель одну женщину, а тут одновременно получились две! Нет, Ханна, вероятно, убедила себя, что влюблена в Эвана, чтобы оправдать измену мужу. Но она точно не могла изменять ему с несколькими партнерами.

Ну, если она так считает. Ханне удавалось обманывать подруг, свою семью и мужа, так кто может сказать, не было ли у нее вообще склонности к изменам? Хотя если бы она встречалась с кем-то еще, то к этому времени кто-то что-то должен был бы уже сказать. Любой, с кем она была связана, становился подозреваемым.

– Если она ни с кем не договорилась о встрече там и они с Эваном были уверены, что никто не раскусил их систему обмена посланиями, то остается только один человек, который мог знать, что Ханна в тот вечер отправится в ту квартиру.

– Вы имеете в виду Эвана?

– А кого еще, Флоренс? Я знаю, что вы хотите думать о вашей коллеге и подруге только хорошее, но…

– Сэм мог узнать. Или Вероника.

– Жена Эвана? Вы считаете, что кто-то из них способен на убийство?

– Нет, – качает головой Флоренс. – Но я не думаю, что и Эван способен.

– А это мог быть несчастный случай? У нее могла подвернуться нога? Она могла оступиться и свалиться с лестницы?

– Именно так решила полиция, – отвечает Флоренс. – Признала несчастным случаем. Но никто не может объяснить, почему она вообще туда пошла. Что, черт побери, она делала в том доме в ту ночь?

Я пожимаю плечами.

– Нам, вероятно, придется жить с тем фактом, что никто об этом никогда не узнает. Эта информация умерла вместе с Ханной.

– Я в это не верю, – убежденно отвечает Флоренс. – Кто-то знает. – Она показательно вздыхает, встает и ставит кофейную чашку на столик. – В любом случае простите, что нагрузила вас всем этим. Я пригласила вас не для того, чтобы обсуждать случившееся с Ханной. Я хочу вам сообщить, что собираюсь просить назначить вас правозащитницей в нашу школу, если вы не возражаете.

– Правозащитницей в школу? – хмурюсь я.

– Боже, простите, я забыла, что вы еще совсем недавно работаете в этой системе. – Она показательно хлопает себя по голове, говоря: «Какая же я глупая», и это совершенно ей не идет. – Мы довольно часто обращаемся в «Доброго помощника». Бюджет нашей школы не позволяет нанять штатного психолога, но для детей важна стабильность, и я хочу обратиться с просьбой к вашему начальству – отправлять к нам в первую очередь вас, когда мы в дальнейшем будем пользоваться услугами «Доброго помощника». Это обычная практика.

Я не знаю, что сказать. После случившегося в Лондоне эта маленькая победа кажется сбывшейся мечтой.

– Я… это честь для меня. – Я прикасаюсь рукой к груди. – Вы не представляете, что это для меня значит – я же получила от вас вотум доверия! Это прекрасно, спасибо.

– Не надо меня благодарить. – Флоренс сияет и тепло смотрит на меня после моих чрезмерных проявлений благодарности. – Вы столько сделали для школы, причем не только то, что входит в рамки ваших обязанностей. Нам здесь нужны люди типа вас, Имоджен. Вы даже представить себе не можете, как вы нам нужны.

Глава 61

Элли

– Ты не поверишь, что сегодня со мной произошло. – Элли толкает дверь в комнату Мэри, не постучавшись, и та подпрыгивает – она сидела на полу, а тут вскочила с виноватым выражением на лице. – Что ты делаешь?

– Ничего, – рявкает Мэри, и Элли задумывается, не продолжает ли Мэри на нее злиться после того, как они поругались два вечера назад. – Ты должна стучаться перед тем, как врываться в чью-то комнату. А что, если бы я была голой?

Элли мгновенно краснеет – Мэри никогда раньше не говорила с ней так резко. Но даже дурное настроение Мэри не портит ее собственное.

– Прости. Попробуешь догадаться?

– Томми Росс пригласил тебя на танец, – говорит Мэри, в голосе которой слышится ухмылка.

– Что? – Элли хмурится.

Мэри нетерпеливо качает головой.

– Не бери в голову. Так что же произошло?

– Я подарила Наоми ту футболку, и она сказала, что я крутая. Я! Да обо мне так никто никогда не говорил, и со мной вообще никто не разговаривал после того, как я пришла в эту школу, ну, только если чтобы поиздеваться. И она пригласила меня за свой стол в столовой. Сесть. Рядом. С. Ней. Ты понимаешь, какой это прорыв?

Элли замолкает, чтобы перевести дыхание, и видит удрученное выражение лица Мэри.

– Что такое?

Мэри вздыхает и проводит рукой по лицу. На секунду кажется, что она гораздо младше пятнадцати лет. Элли никогда не видела ее такой уязвимой, как сейчас.

– Что такое? – снова спрашивает Элли, начиная впадать в панику. – Что, Мэри?

– Ничего, Элли. Просто обещай мне одну вещь, хорошо?

– Ты не собираешься все это испортить? Пожалуйста, не говори мне, что единственный человек, который дружелюбно ко мне отнесся после того, как я сюда переехала, собирается меня обмануть и подвести, потому что я тебе не поверю.

Глаза Мэри наполняются слезами.

– Единственный человек, который дружелюбно к тебе отнесся? А я не относилась к тебе по-дружески? Я не была тебе лучшей подругой после того, как ты появилась здесь? Я же о тебе заботилась – я сейчас о тебе забочусь! Единственное, о чем я тебя прошу, – не подпускай Наоми Харпер слишком близко к себе. Пожалуйста, Элли! Ей нельзя доверять. Я даже не прошу тебя не дружить с ней. Я хочу, чтобы у тебя были подруги. Я только говорю: оставайся настороже.

Но Элли всего одиннадцать лет, и хотя иногда она чувствует себя на несколько десятков лет старше, она больше всего на свете хочет иметь возможность заводить подруг и не быть все время настороже. Она хочет расслабиться.

– Прости. Конечно, ты самая лучшая подруга, которая у меня здесь есть. Была и есть. Ты лучшая сестра, о которой я могла мечтать. Но ты не учишься в моем классе, ты старше, и нельзя выжить в школе всего с одной подругой. Иногда мне так одиноко, что я помогаю работницам столовой наводить порядок, чтобы хоть с кем-то поговорить. И теперь, возможно, мне больше не потребуется это делать. – Слезы катятся у нее по щекам и оставляют следы. – Мне так хочется быть нормальной.

Мэри пересекает комнату, сбросив полудюжину учебников с кровати на пол, обнимает Элли обеими руками и прижимает к груди. Элли опускает голову на плечо Мэри и плачет в ее школьный свитер. Мэри гладит ее по волосам и шепчет ей на ухо:

– Шшш, шш, все нормально. Все нормально, Элли. Глупышка! Я просто пыталась о тебе заботиться, но я вижу, что ты считаешь Наоми хорошим человеком. Ты хочешь ей верить, отбросить сомнения. Может, я и ошибалась насчет нее.

Элли улыбается сквозь слезы.

– Давай я тебе помогу тут прибраться.

Элли наклоняется, чтобы поднять книги, валяющиеся у кровати, но Мэри подпрыгивает так, словно получила электрический шок.

– Нет! – кричит она, и Элли отдергивает руку. Из-под кровати Мэри торчит пачка бумаг, и Элли достает их.

– Что это?

Судя по виду, Мэри в отчаянии, когда Элли просматривает листы бумаги формата А4. Они смяты, сверху и снизу к ним приклеен скотч. Похоже, их сорвали с тех мест, где они были приклеены. Элли понимает чтó на них написано и нарисовано, и внутри у нее все сжимается при виде грубого рисунка маленькой девочки, у ног которой собралась лужа, и надписи в нижней части: «От Вонючки Элли воняет мочой».

– Мэри?

Мэри вздыхает и опускается на пол рядом с Элли, обнимая ее за плечи.

– Я сорвала их с автобусной остановки – до того, как ты вышла из класса. Я сорвала все, которые нашла. Я не думаю, что их многие видели.

Элли считает листы в пачке; всего их десять, все – копии первого.

– Ты думаешь, что это сделала Наоми?

– Я так считала, – признается Мэри. – Но после того, как ты рассказала, как она была с тобой мила, я думаю, что это не она. Я не хотела, чтобы ты их видела, Элли. Мне очень жаль.

Элли сидит молча, уставившись на рисунок, не может отвести от него взгляд. Рисунок детский, но это совершенно точно Элли, да и, конечно, ее имя есть в подписи под рисунком. Тот, кто это написал, нарисовал крошечные сердечки над буквами «i» вместо точек, и Элли их узнает. Это фирменная фишка Наоми. Элли видела бессмысленные рисунки в блокнотах Наоми и помнит, как еще подумала, что рисование таких сердечек сильно замедляет письмо. И одновременно она подумала, что ей тоже хотелось бы писать подобным образом, быть достаточно крутой, чтобы использовать какую-то подобную фишку. Хотя это ничего не значит: любой человек может добавить сердечки вместо точек над буквами «i», и будет казаться, что картинку нарисовала Наоми. Но у себя в сознании Элли видит, как одна из подружек Наоми крепко ее держит, а вторая выливает мочу ей в брюки. Элли думает о том, что это было запланировано заранее: ведь требовалось принести контейнер, сходить в туалет, где одна из них в него написала. Элли представляет, как они хихикали, когда все это делали, и говорили про Вонючку Элли, воняющую мочой. Как она могла быть такой дурой? Почему пары добрых слов хватило, чтобы стереть эти образы и воспоминания у нее из памяти, пусть и временно?

– Это была она, – шепчет Элли и точно знает это – она никогда ни в чем не была так уверена. Элли задумывается, что бы могло с ней случиться, если бы она во время обеда уселась за один стол с Наоми. Благодаря своей трусости она неосознанно избежала еще одной порции шуток в свой адрес? Было глупо думать, что у нее когда-нибудь появятся подруги в месте типа Гонта, в городе, который пережевывает пришельцев и выплевывает их в канаву. Этот город объявил, что она – злодейка, но при этом обладает самым злым и жестоким сердцем, которое Элли когда-либо встречала. – Она не хочет быть моей подругой, – тихо произносит Элли себе под нос. – И никогда не хотела. Никто не хочет.

Мэри сжимает ее плечо.

– У тебя еще появятся подруги, Элли, я обещаю. Тебе просто нужно быть более осторожной, не доверять кому попало. Ты такая милая, ты хочешь думать только хорошее обо всех людях, но нужно быть немного пожестче. Ты должна им показать, что так нельзя относиться к людям, или это будет продолжаться столько времени, сколько ты живешь здесь.

– Я не стану спускать ей это с рук, – клянется Элли, говоря натянутым и почти неузнаваемым голосом. – Я покажу ей, что так к людям относиться нельзя. Я покажу ей, Мэри. Я всем им покажу.

Глава 62

Элли

Как и всегда, Элли приходит в класс первой. Ей это нравится: это означает, что она может спокойно посидеть и почитать книгу, и только потом придут другие. Они будут заходить в класс и не обращать на нее внимания, словно ее и не существует. Сегодняшний день – не исключение.

Класс начинает заполняться, дети заходят по двое и по трое, обсуждают, что делали вчера вечером, что смотрели по телевизору, кто кому писал сообщения и что говорилось в этих сообщениях. Вскоре гул переходит в шум, но к Элли так никто и не подходит.

Наоми Харпер приходит одной из последних. Волосы у нее растрепаны, словно она только что встала с кровати и не успела причесаться, но это такой стиль. Вероятно, она потратила час на то, чтобы волосы лежали идеально. На красивое лицо наложен легкий макияж. Она несет школьный рюкзак, совсем не сутулясь, Она несет его как дорогую сумочку и ожидает каждым своим шагом привлечь внимание. Другие дети приветствуют ее как знаменитость. Элли сдается и поднимает голову, случайно встречаясь с Наоми взглядом. Наоми легко улыбается ей. Еще вчера на сердце у Элли потеплело бы от этой улыбки и у нее зародилась бы новая надежда, но сегодня она испытывает только легкое недовольство, и в животе у нее сжимается небольшой узел.

Наоми занимает свое обычное место в передней части класса и, как обычно, сразу же поворачивается, чтобы поболтать с двумя девочками, сидящими за ней. Элли наблюдает за ней, стараясь не привлекать к себе внимания.

«Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ».

Наоми потряхивает волосами и кокетливо хихикает. Она достает что-то из рюкзака, и Элли видит, что это та футболка, которую она ей вчера подарила. До того, как она узнала, что собой представляет Наоми. Девочки вокруг Наоми ахают и притворяются заинтересованными, берут футболку из рук Наоми, расправляют, поднимают, передают дальше. Наоми улыбается, что-то говорит и показывает на Элли. Все девочки поворачиваются и смотрят на нее. Наоми приветственно поднимает руку, Элли отводит взгляд, притворяясь, будто этого не видит.

«ТЫ ПОЛУЧИШЬ ТО, ЧТО ЗАСЛУЖИЛА, НАОМИ ХАРПЕР».

Глава 63

Элли

Наоми больше не предлагает Элли сесть за ее стол во время обеда, и Элли устраивается за одним из столов неподалеку. Она не видела ни одного из нарисованных Наоми постеров вокруг школы, хотя и искала их специально – вероятно, те, которые Мэри сняла на автобусной остановке, были единственными, но Элли в этом сомневается. Они где-то ждут и вскоре появятся на стенах библиотеки или спортзала, в каком-то месте, куда одновременно зайдет весь класс и увидит их. Каждый раз, представляя в своем воображении эту сцену. Элли чувствует, как кровь буквально закипает под поверхностью ее кожи. И она представляет это и теперь. Наоми начинает смеяться и показывать пальцем, весь класс смотрит на Элли и сгибается пополам от приступов смеха – до тех пор, пока постеры не начинают сами отклеиваться от стен, рвется скотч, удерживающий их на месте, Они летят к Наоми и ее хихикающим подружкам, оборачиваются вокруг их лиц, сжимаются в шарики, и эти шарики залетают в глотки этих моральных уродов – глупых подхалимок Харпер и их злой королевы.

Теперь у Элли горит все тело. Кровь, пульсирующая у нее по венам, – это густая лава, выбивающая ритм в ушах. Бах, бах, бах – и она больше не слышит хихиканье глупых девчонок, непрекращающуюся болтовню и гиканье мальчишек, крики учителей, которые приказывают сесть прямо или подобающе себя вести. Все звуки исчезают или становятся приглушенными, слышен звук разряда статического электричества.

Свет в столовой мигает, и все погружается во тьму.

Глава 64

Элли

В столовой кричат. У Элли закрыты глаза, чтобы не видеть тьму, но она чувствует, что происходит что-то плохое, хотя она не боится. Это плохое пришло не за ней. Плохое проходит сквозь тьму, становится сильнее и сильнее. Элли очень хорошо его ощущает, словно это и есть она, хотя вполне может быть и так. Может, это плохое – часть ее. Она сосредоточивает все силы, которые есть в ней, на том, чтобы отправить это плохое в Наоми Харпер и ее подруг.

Учителя кричат, убеждают детей успокоиться. Элли открывает глаза и видит, как учителя дергают за шнурки, чтобы раздвинуть тяжелые шторы, закрывающие высокие окна в столовой. Они и раньше были задернуты? Или она и это сделала? Когда Элли пытается вспомнить, как выглядела столовая перед тем, как начались крики, она видит только яркий искусственный свет. Кто-то обратил бы внимание, если бы шторы закрывали дневной свет? Иногда учителя их задергивают, если идет репетиция спектаклей, чтобы проверить освещение сцены. Может, кто-то просто забыл их раскрыть.

Никто ничего не забыл. Это сделала ты. Ты знала, что это случится…

Тяжелые шторы медленно расходятся в стороны, и в столовую попадает дневной свет. К этому времени крики уже прекратились, в помещении стоит гул, все возбуждены. Слышатся голоса учителей, пытающихся успокоить возбужденных подростков, собравшихся в столовой. Помещение полно людей. Ничего подобного никогда не случалось в Гонтской средней школе. Элли слышит, как вокруг нее все обсуждают, что же случилось с электричеством, почему погасли все лампы, почему были задернуты шторы, но ее глаза неотрывно смотрят на один стол, единственный стол, где продолжаются крики.

– Мисс! Миииисссс!

Одна из подружек Наоми вскочила на ноги и отчаянно машет группе учителей. Две другие сидят на корточках рядом с кем-то, лежащим на паркетном полу.

Через несколько секунд их окружают учителя, но Элли успевает заметить, что на полу лежит Наоми, лежит спокойно, словно решила вздремнуть.

Мисс Максвелл словно чувствует взгляд Элли на Наоми и на окружающем хаосе, потому что впивается в глаза Элли, а не кого-то из других детей, наблюдающих за происходящим. Элли не кричит, не бьется в истерике, а внимательно наблюдает. Лицо директрисы мрачнеет, на нем появляется страх, а затем она резко начинает действовать.

– Выведите детей отсюда, – рявкает она, обращаясь к одной из учительниц. Это учительница рисования, и Элли не знает, как ее зовут. – И вызовите «Скорую».

Одна из подружек Наоми плачет, это громкие, некрасивые рыдания, полные излишнего драматизма, который бывает свойственен девочкам младшего подросткового возраста. Еще одна подружка что-то бормочет себе под нос, снова и снова. Элли напрягает слух, чтобы ее услышать, наслаждаясь удовольствием при виде всего этого безумия. Она буквально подпитывается им. Разве она не говорила, что они заплатят? Разве она не обещала Мэри, что Наоми Харпер будет страдать? И вот они все здесь, орут, рыдают и боятся, а ей практически ничего не пришлось делать. Она просто все это представила. Да, отдать должное, получилось не так весело, как она представляла – никакие листы бумаги не плясали в воздухе, не душили Наоми и ее подхалимок, но все равно Элли добилась того, чего хотела.

Она все еще не слышит слов девочки, но может прочитать у нее по губам.

– Ее волосы, – говорит подружка Наоми. – Что случилось с ее волосами?

И как раз в последнюю минуту перед тем, как учительница рисования, имя которой не имеет значения, выводит Элли из столовой. Она успевает заметить волосы Наоми Харпер на полу. Теперь они лежат отдельно, отрезанные так, что остались только короткие пучки, торчащие под странными углами к ее черепу.

«Очень впечатляюще, – с улыбкой думает Элли. – На самом деле очень впечатляюще».

* * *

Учителя не знают, что с ними делать. Вся школа гудит, обсуждая случившееся в столовой, ученики полностью вышли из-под контроля, они неуправляемы. Никто не знает, жива Наоми или мертва, и как это произошло, и почему. Но Элли знает как, и Элли знает почему, и когда она выскальзывает из пребывающей в замешательстве толпы, никто не замечает, что она ушла. Как и всегда.

Она открывает свой рюкзак и заглядывает внутрь, улыбаясь, когда видит именно то, что ожидала. Поверх ее учебников лежат ножницы, их блеск напоминает злобное подмигивание. Они словно говорят: «Мы это сделали, Элли, ты и я. Мы ей отомстили».

Она уходит быстро и целенаправленно, у нее уже готово оправдание на тот случай, если кто-то поймает ее на территории школы. «Я испугалась, – скажет она. – Я испугалась, что тот, кто убил мисс Гилберт, пришел убить нас всех». В этом оправдании есть восхитительная ирония – что бы там ни убило Ханну Гилберт, оно на самом деле идет за ними за всеми, и Элли – единственная, кто об этом знает.

Когда Элли добирается до цели, она опускает руку в рюкзак, достает ножницы, быстро вытирает их о рукав и бросает сквозь решетку, закрывающую сточную канаву.

Глава 65

Имоджен

Я смотрю на таблицу, и мне кажется, что каждый квадратик увеличивается в размере, когда я их рассматриваю. Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… С моей последней менструации прошло девять недель. Это означает, что через три недели мне нужно делать первое УЗИ, а я все так и не сказала Дэну про ребенка. Один раз я подошла так близко к тому, чтобы признаться, но тут зазвонил телефон, и я словно вышла из транса. Тогда я стояла в кладовке, и вернулись все мои прошлые страхи и неуверенность, а когда Дэн снова спросил, в честь чего у нас устроен такой ужин, я, заикаясь, ответила, что просто потому, что его люблю. Может, все всегда будет так: я буду метаться между отчаянным желанием иметь собственного ребенка, которого буду любить, и страхом перед тем, что я не смогу обезопасить маленького человечка и не смогу не испортить ему жизнь безвозвратно. Каждая беременная женщина испытывает такие страхи? Тогда удивительно, что человеческая раса давно не вымерла.

– Я готов. – В мои мысли врывается голос Эдварда, и я рада, что он меня отвлек.

Вчера мне позвонила Флоренс Максвелл и попросила о помощи после жуткого инцидента в школе. Они вызвали полицию, одного ребенка отправили в больницу. Я даже не удивилась, услышав имя девочки: Наоми Харпер. Я понеслась в школу, чтобы поговорить с пострадавшими детьми – конечно, кроме Наоми, которую продолжали лечить в связи с травмами головы. Но Элли не оказалось в списке тех, кому требовалась помощь. У меня даже не нашлось времени между сеансами, чтобы ее поискать, хотя я увидела Мэри, когда выходила из кабинета, чтобы сбегать в туалет.

– Мэри!

Услышав мой голос, она подпрыгнула и резко повернулась.

– О, это вы.

– Ты видела Элли? С ней все в порядке?

Мэри нахмурилась.

– Она в классе. Почему с ней что-то должно быть не в порядке? Она же… – Мэри закрыла рот.

– Что она, Мэри? Ты утверждаешь, что она имела какое-то отношение к случившемуся?

Мэри посмотрела на меня с разочарованием на своем юном лице.

– Я собиралась сказать, что она – единственный человек, о котором нам сегодня не нужно беспокоиться. Не потому, что она это сделала, а потому, что для разнообразия все те, кто ее третирует, держатся от нее подальше. – Мэри внимательно посмотрела на меня. – Я думала, что вы на ее стороне. Я думала, что вы в нее верите?

– Так и есть. – Я проклинаю себя за глупость. Одно дело – самой испытывать сомнения, и совсем другое – показывать их детям. – Просто, когда знаешь, что Наоми… а Элли такая хрупкая… Может, Наоми на этот раз зашла слишком далеко, и Элли не выдержала. Я просто не знаю.

– Наоми получила то, что заслужила. А если Элли и сделала что-то, я лично ни в чем ее обвинять не буду.

Я впервые услышала, что Мэри допускает, будто Элли могла участвовать в чем-то из случившегося, пусть и частично, но тогда у меня просто не было времени с этим разбираться. Теперь я задумываюсь, не стоило ли это сделать.

– Имоджен? – Голос Эдварда снова возвращает меня в маленький кабинет. – Я хотел поподробнее узнать про случившееся вчера в школе. У меня назначена встреча с директором, но нам пришлось ее несколько раз переносить. Я слышал про то, что произошло, в общем и целом. Там все в порядке?

Я вспомнила разговор с Флоренс Максвелл в ее кабинете, который состоялся всего несколько дней назад – когда она сказала мне, что с моим появлением в школе многое изменилось в лучшую сторону и она хочет, чтобы я была их правозащитницей. Она до сих пор так считает после случившегося вчера? С моей стороны глупо было думать, что это в какой-то степени и моя вина – «Добрый помощник» помогает ученикам высказаться, при необходимости оказывает поддержку, но не может за один день искоренить все случаи насилия и третирования. Тем не менее я не могу отделаться от чувства, что мне следовало это предвидеть, может, мой затуманенный взгляд на Элли сыграл свою роль в случившемся с Наоми.

Я нервно сглатываю. Я не могу обуздать свое воображение. То, чем все закончилось в предыдущий раз, когда я оказалась не права, давит на меня и затуманивает оценку этого случая. Элли Аткинсон такая же дьяволица, как я мать Тереза. Когда шторы в столовой раздвинули, она сидела на том же месте, где и несколько минут назад. Она не имела к случившемуся никакого отношения – очевидно, что в этом году Наоми расстроила больше чем одного человека.

– Насколько мне известно, Флоренс на самом деле довольна моей работой в школе. Вчера был особый случай, никак не связанный с делом, которым я занимаюсь. Похоже, все идет прекрасно. Не думаю, что есть поводы для беспокойства.

Глава 66

Элли

Элли быстро идет по лесу, иногда вытягивает руку, чтобы удержаться на ногах. В таких случаях она касается холодной коры толстых дубов. Свет здесь тусклый, над головой густо растут ветки, хотя теперь на них почти не осталось листьев. Она одна, идет на встречу с Мэри, но не боится. У нее под ногами хрустят прутики, время от времени она слышит, как птицы садятся на деревья у нее над головой. Ноги не двигаются так быстро, как ей хотелось бы, ей кажется, что поляна находится на миллион миль дальше, чем в последний раз, когда Мэри приводила ее сюда.

Мэри хочет ей что-то показать. Что-то интересное. Элли не видела ее целый день, хотя ждала встречи с тех самых пор, как во время обеда получила СМС, и после того, как занятия закончились, сразу же побежала сюда. Она точно знает, какую поляну имела в виду Мэри: в прошлом они дюжину раз приходили сюда. В середине поляны растет самое большое, самое крепкое дерево в лесу, и кажется, что здесь светлее.

Мэри еще нет, но ничего страшного, она всегда опаздывает. Однако дерево сейчас выглядит по-другому: вокруг него у корней выложены веточки, прутики и еще какая-то дрянь. Элли пытается вспомнить, что же ей это напоминает, но ее сознание отказывается создать картинку, которую хочет показать мозг. С одной стороны большого дерева есть пень, и Элли садится на него, достает телефон из кармана и пишет СМС Мэри:

«Ты где?»

Однако это не имеет значения, нет оснований бояться. Элли любит эту поляну: здесь тихо и спокойно, и никто их не беспокоит, когда они сюда приходят. Иногда эта поляна кажется их особым местом; возникает ощущение, что они – два человека во всем мире, которые знают о ее существовании. Деревья на этой поляне, похоже, не растут специально: они оставили открытое место для Элли и Мэри. Они окружают их, скрывают их, закрывают от мира.

Наконец она слышит шум из-под деревьев! Сердце начинает биться быстрее от возбуждения и предвкушения. Что же ей собралась показать Мэри? Элли очень нравится мысль о том, что есть что-то особенное, только для них двоих. Ей нравится быть особенной для кого-то, больше всего – для Мэри.

Из-под окружающих ее деревьев начинают появляться дети, один за другим, и внезапно Элли становится на самом деле страшно. Некоторых она знает, она видела их в школе, других не видела никогда в жизни. Создается впечатление, что они выходят на поляну как единое целое, вытекают как жидкость. И все они смотрят на нее, все и каждый по отдельности. Элли смотрит на них, потом переводит взгляд на огромное дерево и теперь понимает, что оно ей напоминает. То, как веточки и прутики разложены вокруг, по краю… Похоже на то, что здесь собираются разводить костер.

Одна девочка выходит вперед, и одну секунду Элли думает, что это Мэри, и радуется, что ей нечего бояться, потому что Мэри здесь, и эти люди пришли сюда, чтобы тоже посмотреть секрет. Но это не Мэри. Это Наоми Харпер.

Наоми не выглядит разозленной и не выглядит так, словно собирается баловаться и шутить. Ее волосы подстригли везде, очевидно, это лучшее, что смогла сделать парикмахер ее мамы. При виде просвечивающей в одном месте кожи головы Элли испытывает легкое радостное возбуждение. Наоми Харпер понятия не имеет, во что ввязывается.

– Что происходит? – Голос Элли не дрожит. Она знает, чтó случится, если она этого захочет. Она знает, что несмотря на уверенность на лице Наоми, именно Элли контролирует ситуацию. – Пошла вон.

Наоми делает еще один шаг вперед и показывает на Элли:

– Хватайте ее.

Два мальчика шагают вперед. Элли узнает одного из них, он одного с ней года рождения. Ему всего одиннадцать лет, и он мухи не обидит, в классе ведет себя очень робко. Элли оглядывается, узнает и другие лица. Сколько здесь детей? Сорок? Пятьдесят? Достаточно, чтобы все происходящее показалось очень реальным и очень страшным. «Держись, Элли, они не могут ничего с тобой сделать».

– Не прикасайтесь ко мне! – рявкает она, но они продолжают к ней идти. Один из мальчиков грубо хватает ее за руку, заставляя подняться на ноги.

– Веревки у кого?

В толпе заметно движение, и кто-то дает Наоми моток веревки.

Элли сосредоточивает всю свою злость на двух мальчиках, которые ее держат, представляет, как они отлетают от нее спинами вперед, приземляются у дерева, ударившись о него с глухим звуком. Или их охватывает огонь, и они, крича, несутся по лесу. Ничего не происходит. «Сосредоточься сильнее».

– Что вы собираетесь делать? – спрашивает Элли, частично испытывая страх и частично любопытство. Она никогда раньше не видела, чтобы дети так себя вели. Часть ее хочет знать, на самом ли деле они собираются пойти на то, что она думает.

– Мы знаем, что это ты набросилась на меня в школе на днях. И мы знаем, что это ты убила мисс Гилберт.

– Я этого не делала, – отвечает Элли. – Я к тебе не прикасалась. А мисс Гилберт упала. Все знают, что она упала.

– Ее толкнули, – заявляет Наоми. – Ты ее толкнула.

– Да я и близко к ней не подходила! Я близко не подходила к тому месту. Я находилась… – Элли запинается. Она не знает, где она тогда находилась. Она помнит только крики, ужасные крики, а потом она проснулась в саду. Она убила Ханну Гилберт? Кто-то из этих детей ее видел? Именно поэтому они и пришли сюда, мстить?

– Видишь? Ты не можешь этого отрицать. – Наоми показывает на нее пальцем. – Мы все знаем, кто ты, Элли Аткинсон. Мы все знаем, что ты ведьма. Тебе не нужно было находиться рядом с мисс Гилберт, чтобы ее убить. – Наоми подходит ближе, достаточно близко, чтобы прикоснуться к Элли, затем выбрасывает руку вперед и хватает Элли за волосы, сжимая их в кулаке. Один из мальчиков, который стоит сбоку от Элли, выпускает ее руку, и Наоми тянет ее вперед. Элли оступается, у нее подворачивается нога, и она падает на колени. Боль пронзает голову; Наоми все еще держит ее за волосы. Она толкает Элли лицом в грязь, склоняется к ней поближе и шипит в ухо: – Ты знаешь, что делают с ведьмами, Элли? Их сжигают на костре.

Элли открывает рот, чтобы закричать, но второй мальчик грубо закрывает ей рот рукой.

– Даже не думай об этом. – Он улыбается ей. – Никто тебя не услышит.

Кажется, что наблюдающая за ними группа находится в неком подобии транса. Двигаются только Наоми и два мальчика, которые грубо поднимают Элли на ноги и тащат к большому дереву. Один из мальчиков толкает ее, и она чувствует, как жесткая кора впивается ей в руки и спину. Она рисует у себя в сознании картину: веревки спадают с нее, словно ее сознание – это нож, который их разрезает, но опять ничего не происходит. Сила ушла? Она стала обычной девочкой? Обычной и беззащитной?

– Вот. – Наоми бросает что-то одному из мальчиков, он ловит этот предмет, и у него округляются глаза.

– Зачем это?

– Конечно, для того, чтобы она молчала. Ты дурак?

Наоми начинает перебирать пальцами веревку, ищет ее конец, а мальчик медленно качает головой.

– Не знаю, Наоми, – говорит он. – Это вообще-то ужасно. То есть мы это вставим ей в рот?

– Ради всего святого, просто подержи ее, чтобы не дергалась. Я сама все сделаю.

Она выхватывает предмет из руки мальчика и идет к дереву, у которого стоит Элли. Ноги у нее дрожат.

– Открывай, – грубо приказывает она.

Элли тупо смотрит на нее.

– Что открывать?

Наоми фыркает.

– Открывай свой поганый рот.

Теперь Элли видит, что в руке у Наоми: теннисный мячик с дыркой посередине, в которую продернут кусок ткани. Элли плотно закрывает рот и качает головой. Наоми грубо сжимает ей нос и держит, пока Элли отчаянно пытается не задохнуться. Ей так нужен воздух, что кажется, будто у нее сейчас взорвется голова. И когда Элли наконец открывает рот, чтобы вдохнуть так необходимого ей воздуха, Наоми мгновенно использует эту возможность и грубо вставляет теннисный мячик Элли в рот, а продернутую через дырку в середине ткань завязывает у Элли на затылке. Толпа детей ахает в ужасе.

– Наоми, ты уверена? Она же не говорила, что… – кричит кто-то, Элли не уверена, кто именно.

– Заткнись, – рявкает Наоми. – Она набросилась на меня! Она убила мисс Гилберт. Мы все это спустим ей с рук? Если никто из взрослых не собирается ничего предпринимать, то мы сами должны ее остановить. Мы не можем допустить, чтобы в Гонте жили ведьмы.

– Она права, – кричит еще один ребенок. – Моя мама говорила, что в ней есть что-то странное. Моя мама говорила, что она имела отношение к тому, что мисс Гилберт вообще оказалась в том доме.

Смысла спорить нет, да и в любом случае Элли может только качать головой. Да и если бы она могла говорить, они все равно не хотят ее слушать. У нее внутри растет страх, но и что-то еще… злость. Здесь случится что-то плохое.

Элли с трудом дышит из-за теннисного мячика, который Наоми засунула ей в рот. Из глаз Элли все еще текут слезы, а нос уже заложило. Если она быстро не прекратит плакать, то задохнется. Она пытается вытолкнуть теннисный мячик языком, но ничего не получается; он вставлен очень плотно.

– Привяжите ее к дереву, – приказывает Наоми.

Элли начинает кричать и сопротивляться, когда два мальчика пытаются выполнить приказ, дико извивается.

– Кто-нибудь, помогите им, черт побери, – орет Наоми, вытаскивает из толпы еще одного мальчика и толкает в их сторону.

Элли сразу же узнает его. Это Том Харрис. Она смотрит на него снизу вверх, умоляя его глазами это прекратить. Но Том смотрит на нее в страхе, и еще он злится, затем качает головой и поднимает веревки.

– Ты сама виновата, Элли. Почему ты не могла оставить мисс Гилберт в покое? – шипит он, протягивая конец веревки одному из мальчиков, который держит Элли, затем обходит вокруг дерева, обматывая веревку вокруг ее тела, пока Элли не оказывается плотно прижатой к стволу.

– Узел завяжи, – приказывает Наоми.

– Как завязать? – спрашивает Том, который, похоже, злится. – Я не бойскаут.

На одну секунду у Элли появляется мысль, что они откажутся от этой затеи. То, что никто не в состоянии завязать нормальный узел, может положить конец этой нелепости. Затем Наоми качает головой и вырывает конец веревки из рук Тома. Элли смотрит, как ловко Наоми обматывает ее, пропуская между другими рядами, завязывает узлы, и с каждым узлом веревка все крепче и крепче привязывает ее к стволу. Закончив работу, Наоми ухмыляется, глядя на мальчиков, затем делает шаг вперед и обращается к толпе.

– Вот эта девочка, – начинает Наоми, показывая на Элли, которая застыла на месте – застыла из-за страха и веревок, которые ее удерживают. Элли не может открыть рот и не может защититься; она не может прекратить плакать, хотя у нее заложен нос, и она вполне может задохнуться из-за этого. – Эта девочка убила одну из наших учительниц, и если мы сейчас с ней не разберемся, она не остановится никогда, не остановится до тех пор, пока не умрут все, кто когда-либо поступил с ней неправильно, по ее мнению. – Наоми поворачивается к ней. – Элли Аткинсон, пусть это будет для тебя предупреждением: нам в Гонте ведьмы не нравятся. Мы не станем терпеть здесь зло.

Она достает из рюкзака кусок материи и грубо завязывает им глаза Элли. Теперь Элли ничего не видит, но это не означает, что она не может слышать. Она слышит аханье толпы, когда Наоми снова роется у себя в рюкзаке. Элли слышит, как одна из маленьких девочек визжит, затем еще один звук, тот, который она так хорошо знает. Звук щелчка зажигалки. Щелк, пламя, щелк, пламя, щелк, пламя.

Они собираются сжечь ее заживо.

Глава 67

Имоджен

– Имоджен?

Я отрываю взгляд от компьютера и моргаю. Кажется, я уже несколько часов ни с кем не разговаривала. Я так глубоко погрузилась в эти отчеты – нужно их все закончить, чтобы еще дольше не задерживать сдачу. Я и так сильно выбилась из графика.

– Да?

Женщина, позвавшая меня по имени, склоняет голову в направлении двери.

– К вам пришли. Какая-то девочка.

– Спасибо. – Я запинаюсь, понимая, что даже не знаю, как зовут эту женщину. Я говорю себе, что нужно приложить усилия и начать ближе знакомиться с людьми. Действовать так, словно я намереваюсь остаться в этом городе. – Выйду через секундочку.

Девочка в приемной? Вероятно, это Элли. Никакая другая девочка не стала бы приходить ко мне на работу. Я плохо знаю всех остальных детей, по делам которых работаю, не общаюсь с ними вне служебных обязанностей и удивлюсь, если половина из них знают, как меня зовут.

Что Элли здесь делает? Мы на сегодня не договаривались встречаться.

Я встаю со стула, выхожу в коридор, а оттуда в приемную. Но там меня ждет не Элли, а Мэри. У нее покрасневшие и припухшие глаза, лицо мокрое от слез.

– Мэри, что случилось? Что происходит?

– Не знаю! – Она с такой силой хватает меня за руку, что я дергаюсь, и пытается утянуть к двери. – Вы должны поехать со мной, вы должны мне помочь. Я не знаю, что они с ней делают!

– Успокойся. – Я опускаю ладонь ей на руку, стараюсь говорить мягким голосом. – Подожди секундочку, не торопись. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что не знаешь, что они с ней делают? Что происходит, Мэри?

Мэри делает глубокий вдох.

– Что-то с Элли, – говорит она, совершенно точно пытаясь справиться со своим нетерпением. – Я сегодня потеряла телефон в школе. А когда я его нашла, там было вот это. – Она достает телефон из рюкзака и протягивает мне. – Я не знаю, кто это отправил, но знаю, что они имеют в виду. Я не могу связаться с Сарой, поэтому мне нужно, чтобы мне помогли вы. Я не могу отправиться туда одна.

Я смотрю на текст СМС-сообщения на экране: «Встреться со мной сегодня на поляне, сразу после школы».

– На поляне?

Мэри кивает.

– Мы туда иногда ходим, Элли и я. Она в лесу Пэрри-Вудс. Там совсем не опасно, – добавляет она, словно пытаясь защищаться.

– Тогда почему ты беспокоишься?

– Потому что я не посылала ей это сообщение. А если я не посылала, то кто пытается заманить Элли в лес? И почему они для этого использовали мой телефон?

Я киваю.

– Да, выглядит подозрительно. Сейчас я схожу за своей сумкой.

Я возвращаюсь в общий зал, гадая, что мне сказать коллегам. Когда я захожу, Люси вопросительно приподнимает брови.

– Дома возникла непредвиденная ситуация. – Ложь получается не очень гладкая, но и натянуто тоже не звучит. Вероятно, Люси мне не верит, но кивает.

– Не беспокойся, Тед в любом случае уже ушел. Надеюсь, что все будет в порядке. Увидимся утром.

Я киваю в ответ, чувствуя облегчение от того, как легко все получилось.

– Спасибо.

Я возвращаюсь в приемную, где Мэри нетерпеливо ходит взад и вперед.

– Пойдемте!

Она снова пытается схватить меня за руку, но я отступаю в сторону.

– Успокойся. Я уверена, что все в порядке.

– Зачем кому-то нужно, чтобы Элли пошла в лес после школы?

– Откуда мне знать? – спрашиваю я. – Ты хотя бы примерно представляешь, кто мог забрать твой телефон? Кстати, как идут дела в школе в последнее время?

Мэри качает головой.

– Он исчез где-то в районе обеда, и я нигде не могла его найти, поэтому отправилась в наш «стол находок», но его и там не оказалось. Затем, после математики, телефон вдруг появился у меня в рюкзаке.

– Значит, это дело рук кого-то из твоего класса?

– Совсем необязательно. Его могли опустить в мой рюкзак и в коридоре. Он оказался сверху, как будто все время там лежал.

– Элли ответила?

– Да. Написала просто: «Окей, увидимся там». – Мэри издает тихий стон. – Если с ней что-то случится, то это будет моя вина. Я практически привела ее туда.

– Не говори глупостей. – Я киваю на дверцу моей машины, и Мэри забирается в салон. – Ты не отправляла это сообщение, даже если Элли и думает, что отправляла. Другие дети ее изводят?

Мэри кивает.

– Многие говорят, что она имела какое-то отношение к смерти мисс Гилберт. Мисс Гилберт в школе любили – она была молодая и ладила с большинством. Это смехотворно. – Мэри начинает теребить сухой кусочек кожи у ногтя большого пальца. – Элли не имеет никакого отношения к случившемуся с мисс Гилберт – к тому, что она отправилась в тот дом, или к тому, что там с ней произошло. Ей одиннадцать лет, ради всего святого. Она не убийца.

– Конечно, нет.

У меня все переворачивается внутри. Мне казалось, что с этим вопросом мы разобрались. Я думала, что дела идут лучше. Я опять катастрофически ошиблась?

Еще несколько минут проходят в молчании, пока я инстинктивно еду к Пэрри-Вудс. Я сама сотни раз ходила туда вместе с Пэмми, когда мы были детьми, не старше Мэри. Я только не знаю, кто мог позвать туда Элли и зачем. Что они сейчас с ней делают? Мне следовало позвонить в полицию?

– Попробуй еще раз позвонить Саре, – инструктирую я Мэри. – А затем нам, наверное, следует позвонить в полицию.

Мэри качает головой.

– Тогда у меня возникнут проблемы. Предполагается, что я присматриваю за Элли. А что, если полиция решит, что это СМС отправила я?

– В полиции работают не дураки, Мэри. Если бы его на самом деле отправила ты, то зачем бы тебе было прибегать ко мне на работу и пытаться уговорить поехать с тобой в лес?

– Вы можете ехать быстрее? – подгоняет меня Мэри. – В любом случае мы туда доберемся быстрее, чем полиция.

Мы уже проезжаем мимо школы. От школы до моей работы идти пятнадцать минут, а Мэри отправилась за мной только после того, как увидела СМС у себя в телефоне. До леса Пэрри-Вудс идти двадцать минут в противоположном направлении. Это означает, что Элли уже находится там минут десять с тем, кто ее там ждал.

– Мы почти приехали, – говорю я, протягиваю руку и опускаю на колено Мэри. – Не беспокойся, ничего с ней не случится. Я прослежу, чтобы все было в порядке.

– Я просто не могу понять, кто отправил это сообщение, – признается Мэри. – Я знаю, что люди здесь не любят Элли. Они почему-то решили, что она – воплощение зла. Странная, безумная теория! Но воплощение зла – это не Элли. Это само место.

– Что ты имеешь в виду?

Мэри смотрит на меня.

– Только не говорите мне, что вы этого не чувствуете! Не говорите мне, что не чувствуете, как зло тут распространяется во все стороны, как плесень. Я не знаю, почему здесь кто-то живет. Как только я стану достаточно взрослой, я уеду отсюда и заберу Элли с собой.

– Так здесь было всегда, – тихо говорю я себе под нос. – Здесь всегда были такие ощущения.

– Что вы хотите этим сказать? Почему вы говорите «всегда»? – спрашивает Мэри. – Я думала, что вы только недавно сюда переехали.

Я готова лягнуть себя за глупость.

– Я жила здесь в детстве, – признаюсь я. – Я выросла в Гонте.

У Мэри округляются глаза.

– Вы здесь жили? И уехали? Зачем же, черт побери, вы сюда вернулись?

Я качаю головой.

– У меня умерла мать, и я унаследовала ее дом. Затем я потеряла работу, поэтому переезд сюда показался вполне логичным решением. – Я не знаю, почему все это рассказываю пятнадцатилетней девочке. – Но дело не только в этом. Ты права: это место каким-то образом отличается от других, и что-то тянет тебя назад, даже если ты на самом деле не хочешь тут жить.

– Мои соболезнования в связи со смертью вашей мамы.

– Спасибо. Мы очень долго не разговаривали. Я даже не приехала на похороны. Она не вела себя как настоящая мать. Она была совсем не как твоя.

– Что? Вы считаете, что моя – идеальная мать? – Мэри фыркает. – Вы считаете, из-за того, что она тянет в дом всяких бродяжек, она святая?

– Она явно лучше, чем та, которая была у меня. – Мне не следовало об этом говорить, не следовало обсуждать мое прошлое с подростком. Я машу рукой вперед, показывая на появившийся в поле зрения лес. – Где вы с Элли в него заходите?

Мэри показывает:

– Вот там, справа. Там есть небольшая дыра в заборе. Обычно мы пролезаем сквозь нее.

Я еду медленно по узкой дороге, пока не вижу дыру, про которую говорит Мэри. Я останавливаюсь, как можно ближе к краю леса и открываю дверцу.

– Пошли.

Мэри колеблется.

– Мне нужно идти с вами?

– Я понятия не имею, где находится эта поляна. – Я делаю паузу. Мне не следует тащить подростка в лес после школы. Хотя чисто технически эта она тащит меня. – Наверное, лучше позвонить в полицию.

– Нет! – буквально кричит Мэри. – Они же будут сюда добираться целую вечность. А мы уже здесь, нам просто нужно туда пойти и забрать ее.

Мы у забора, собираемся пробраться сквозь небольшой лаз, и тут слышим крик.

Глава 68

Элли

Она чувствует запах горящих веточек и начинает кричать. Треск, дым, все, как тогда. Только на этот раз спасать ее некому. На этот раз она умрет.

На поляне стало тихо, или, может, это Элли не в состоянии ничего слышать из-за собственного крика. Где они? Они бросили ее здесь? Или они собираются смотреть, как она горит – как сжигали ведьм, которой ее считают? Она думает про своих маму, папу и брата и надеется, что все закончится быстро. Надеется, что вскоре снова с ними увидится. Но кроме желания быть с ними, кроме желания снова их увидеть, она не может не пытаться высвободиться, разорвать веревки, которыми привязана к стволу дерева. Она не может не кричать, когда жар усиливается, и она гадает, когда же станет больно. Почему же ее сила сейчас ушла? Ее страх не дает ей разорвать веревки?

У нее по щекам текут слезы, падают на тряпку, закрывающую рот. Из носа текут сопли, и Элли надеется, что задохнется, лучше быстро задохнуться, чем сгореть. Она боится, сейчас ей страшнее, чем было дома, она боится сильнее, чем когда-либо в жизни. Мочевой пузырь не выдерживает и опорожняется – и теплая жидкость течет по ногам и брюкам. Теперь она на самом деле вонючка Элли, которой они ее и считали. Но боль все еще не приходит.

Затем она слышит голос. Голос ангела, который зовет ее по имени, но это не ее мама. Этот голос она хорошо знает, это голос Мэри. Мэри пришла ее спасти! Затем звучит еще один голос – Имоджен! Конечно, они ее спасут, не дадут сгореть заживо! Но голоса еще недостаточно близко, они не успеют добраться до нее вовремя. Дым наполняет ей легкие, и Элли не может дышать.

Чьи-то пальцы хватают ее за руки. Наоми? Один из мальчишек? Но нет, голос Имоджен звучит рядом с ее ухом, Имоджен говорит, что все нормально, мы нашли тебя, Элли. Веревки, которыми она обмотана, веревки, которыми она привязана к дереву, теперь не врезаются в ее тело, как раньше, Элли может шевелить руками, и она падает, отделяется от дерева. Ноги больше не держат ее, по ощущениям они напоминают желе. Они бесполезны. Но ее крепко держат сильные руки. Ей кажется, что вернулась ее мама и держит ее так, как не держали очень долгое время.

Ловкие пальцы вынимают теннисный мячик у нее изо рта, развязывают тряпку у нее на затылке. Тряпка падает с глаз, но они наполнены слезами, которые жгут, и Элли ничего не видит. Но голос продолжает шептать ей в ухо, что все в порядке, я тебя нашла. Голос Имоджен.

Тело Элли сотрясают рыдания. Когда слезы начинают литься, она не может их остановить. Она плачет громко, шумно, кажется, что поток слез не прекратится никогда. Но она жива, и с ней все будет в порядке. Потому что ее спасла Имоджен.

Глава 69

Имоджен

Я поднимаюсь по лестнице, не удосуживаясь что-то спросить в приемной. Добравшись до верха, я громко стучу в оказавшуюся перед моим носом дверь. Она раскрывается, и передо мной появляется Флоренс Максвелл с обеспокоенным выражением лица.

– Имоджен, все в порядке?

– Нет, не в порядке. – Я прорываюсь мимо нее в кабинет, не дожидаясь приглашения. Она идет следом за мной.

– В чем дело? Что я могу для вас сделать? Что случилось?

– Вчера вечером мне пришлось доставить бьющуюся в истерике девочку к ее приемным родителям, – сообщаю я ей, с каждым словом во мне все больше и больше нарастает ярость. Эта ярость бурлила во мне весь вечер, она же заставила меня написать СМС Люси и попросить прикрыть меня утром, чтобы я могла прямо поехать в школу.

– Элли? – уточняет Флоренс и жестом предлагает мне присаживаться, но я продолжаю стоять, потому что таким образом лучше контролирую ситуацию. Хотя должна сказать, что контроль в настоящий момент нельзя назвать моей сильной стороной. Я в такой ярости, черт побери, что возникает ощущение, будто все кровеносные сосуды в моем теле вот-вот взорвутся, и на том месте, где я сейчас стою, останется куча кожи и река крови. – Что с ней случилось?

– Группа учеников вашей школы привязала эту девочку к дереву и притворилась, будто собирается заживо сжечь ее на костре, потому что она ведьма.

– О боже. – Флоренс бледнеет. – С ней все в порядке?

– А как вы думаете? – Я тычу пальцем на директрису, и она отступает назад. – Конечно, с ней не все в порядке! Она пережила сильную психологическую травму. К счастью, никаких физических повреждений нет: они ее не подожгли, только несколько прутиков в футе от нее. Они хотели, чтобы она думала, что ее сожгут заживо. Какие злые маленькие ублюдки! Они обвинили ее в том, что она изуродовала Наоми и убила Ханну Гилберт.

Флоренс качает головой, она явно очень взволнована.

– Могу заверить вас…

– В чем вы можете меня заверить? – перебиваю я ее. – Вы не можете заверить меня в том, что это не повторится. Вы не можете заверить меня в том, что с ними разберутся и накажут. Элли в жутком состоянии, она отказывается говорить, кто все это затеял. Она говорит, что не знает.

– Я поговорю с ними со всеми. Я вызову их к себе сюда по одному… Я проведу собрание… Я…

Она понятия не имеет, что будет делать. Флоренс Максвелл на самом деле не может решить этот вопрос, а все теплые чувства, которые я к ней испытывала, испаряются. А мне ведь нравилась ее неуверенность и неумелость, я даже считала их очаровательными.

– Вам повезло, что сюда не приезжала полиция. Вам повезло, что они сейчас не рыскают по всей вашей школе, – говорю я. – Вчера вечером Сара Джефферсон хотела вызвать полицию. Элли упросила ее этого не делать: она сказала, что из-за этого ей будет еще хуже. Она дико боится этих детей. Это совершенно точно можно квалифицировать как угрозу действием, а то и нападение с применением насилия. Совершенно точно здесь есть состав преступления.

Флоренс издает стон.

– Как до этого дошло, черт побери? Что я должна сделать?

– Что бы вы ни сделали, действовать нужно быстро. Потому что если случится что-то еще, если кто-то еще просто скажет что-то не то этой девочке, я сама пойду в полицию. Мне плевать на то, что говорит Элли.

– Конечно, конечно, – кивает Флоренс. – Я поговорю с учителями. Я прикажу им получше присматривать за Элли. Посмотрим, может, нам удастся выяснить, что происходит и кто в этом участвовал.

– Мэри сообщила, что несколько недель назад к дому Джефферсонов приходила группа девочек. Они орали под окном Элли, называли ее ведьмой. Это продолжается уже какое-то время. Я думаю, что вы знаете, как это все началось.

– Ханна? – Флоренс проводит рукой по лицу. – Но Ханна мертва.

– Я не утверждаю, что она имела какое-то отношение к случившемуся вчера вечером, очевидно, что нет. Но ясно, что ее отношение к Элли передалось и другим. Весь город об этом говорит. О том, что Элли другая, она несет зло – все то, что Ханна Гилберт говорила мне за несколько дней до своей смерти.

У Флоренс от шока округляются глаза.

– Когда она это говорила? Я понятия не имела, что все так плохо…

– Она приходила ко мне домой, утверждала, что с людьми, которые расстроили Элли, случается что-то плохое. И очевидно, что ее мнение не умерло вместе с ней. Теперь эстафетную палочку подхватили дети и целой бандой выступают против несчастной девочки, пытаясь превратить ее жизнь в ад.

– А вы не думаете…?

– Не думаю что? – рявкаю я, бросая ей вызов: пусть скажет то, что, как я знаю, должно последовать.

– Вы не думаете, что слова Ханны могли на чем-то основываться? Может, в них что-то есть?

Я в отчаянии качаю головой.

– Семья Элли погибла в огне. – Я делаю ударение на каждом слове и смотрю, как Флоренс дергается. – А теперь люди, которые вроде должны о ней заботиться, люди, которые должны обеспечивать ее безопасность, заставляют ее чувствовать себя чудовищем. Скажите мне, Флоренс: вы сами не вели бы себя немного странно, если бы это происходило с вами?

Флоренс пожимая плечами.

– Я не могу это объяснить.

– Нет, вы не можете это объяснить, потому что это нелепо, черт побери. Если вы не найдете способа все это остановить, я отправлю подробный и честный отчет совету школы с заявлением о том, что Элли находится в опасности, пока остается у вас.

Я не жду ее ответа. Я не хочу больше ничего слышать про то, что Элли сама виновата, или о том, что она отличается от других, или что она странная. Я не хочу видеть, как взрослые люди ведут себя, словно маленькие дети, и поддаются массовой истерии. То, как они себя ведут, предосудительно. А мне уже всего этого хватило по горло.

Глава 70

Имоджен

Когда я на следующее утро захожу в офис, то сразу же понимаю, что что-то не так. Там слишком тихо, словно люди только что разговаривали и прекратили в ту секунду, когда появилась я. Когда я здороваюсь, мне отвечают, но все напряженно смотрят в свои мониторы, словно там только что появились выигрышные номера еженедельной лотереи. По утрам у нас обычно шумно, – целая какофония звуков, которые превращаются в тихий гул только после того, как все заварили утренний кофе и полностью обсудили то, что вчера вечером показывали по телевизору. Иногда относительная тишина наступает только без пятнадцати десять, когда сотрудники начинают расходиться по совещаниям и отправляться в семьи, которые должны посетить. Мне потребовалось какое-то время, чтобы к этому приспособиться – на моей старой работе я тратила не больше десяти минут на то, чтобы поздороваться с коллегами в кухне перед тем, как закрыть дверь в свой кабинет, где стояла полная тишина. Но теперь мне больше нравится это оживленное место, где много общения и шумная обстановка.

Мне становится не по себе от резкого контраста между обычным оживлением и напряженной, вызывающей дискомфорт тишиной. Включая компьютер и просматривая письма, пришедшие на электронную почту, я словно ощущаю надвигающиеся неприятности, и меня охватывает ужас. Я быстро просматриваю входящие и не нахожу в них подсказки – что же могло стать причиной такой напряженной атмосферы? Не пришло никаких писем из отдела кадров с уведомлением о лишних работниках или урезании бюджета. Может, стоит посмотреть новости – местная газета часто знает о сокращении рабочих мест до того, как об этом узнают сотрудники. Я поднимаю глаза от экрана. Люси, которая обычно последней берется за работу, очень сосредоточенно смотрит в свой монитор.

– Люси, – шиплю я. Она не могла меня не услышать, даже Тим, который сидит через несколько столов от нас, поднимает голову. Но она упрямо пялится в монитор. – Люси! – снова шиплю я, на этот раз громче. Я уверена, что она морщится. Люси медленно поворачивает ко мне голову, и я спрашиваю одними губами: – Что происходит?

Люси легко качает головой и снова смотрит в экран. Однако через несколько секунд мне приходит письмо:

«Вчера во второй половине дня Тед вызывал нас всех к себе по одному. Не могу говорить об этом здесь. Он хотел поговорить о тебе».

Я чувствую, как внутри все сжимается. Что Эдвард спрашивал обо мне? И, самое важное, что ему сказали люди? Одну ужасную секунду мне кажется, что он знает про ребенка. Я думаю только об этом.

Но это нелепо. Для начала, подобное было бы очень серьезным процессуальным нарушением – это же очень личная тема, которую не обсуждают с коллегами по работе, а Эдвард не похож на человека, который стал бы это делать. Ему не нужны такие проблемы. Во-вторых, мои коллеги ничего не знают про мою беременность – мне хорошо удается скрывать тошноту, а изменений в фигуре никто из них заметить не мог, потому что еще слишком рано, да и знают они меня совсем недолго. Нет, что бы это ни было, это точно не касается ребенка.

В таком случае он знает о случившемся в Лондоне. О боже!

Я пишу ответ: «Что именно обо мне????» и морщусь, когда компьютер Люси издает сигнал, оповещая о приходе письма по электронной почте. Я не сомневаюсь: все поймут, что мы обмениваемся сообщениями. Я нервничаю, как подросток, который ждет, когда его любовь напишет ему ответное сообщение, и кликаю по иконке, чтобы приглушить звук на моем компьютере. Когда на экране появляется ответ от Люси, я судорожно два раза кликаю по нему, и мне все равно кажется, что делаю это слишком медленно.

«Он интересовался, не просила ли ты прикрывать тебя и заменять на каких-то встречах. Мне пришлось сказать ему про вчера. Похоже, он уже про это знал и просто проверял меня. ПРОСТИ:-(»

У меня к лицу приливает кровь от смущения и страха. Очевидно, что Эдварда интересует, как я работаю в мои первые несколько недель в организации. Они все думают, что меня уволят? Я отправляю ответ Люси: «Не беспокойся об этом. Надеюсь, что у тебя из-за меня не будет проблем». После этого я откидываюсь на спинку стула. Когда у меня на экране появляется следующее письмо по электронной почте, оно уже не от Люси, оно от самого Эдварда.

Я кликаю по сообщению, почти желая, чтобы мне не пришлось этого делать, но лучше знать, чтó происходит на самом деле, чем видеть, как все обсуждают происходящее у меня за спиной. Это официальное приглашение Эдварда к нему в кабинет, когда у меня появится минутка. Судя по письму Люси, очевидно, он знает, как она меня вчера прикрыла и ходила на встречу, когда я отправилась к Флоренс, но неужели это на самом деле то прегрешение, за которое увольняют? После моего устройства на работу сюда я уже видела, как другие делали подобное бессчетное количество раз. Да я сама ходила на совещание с группой по вопросам безопасности и здоровья вместо Эдварда. Так что еще я сделала не так? Я знаю, что задержала кое-какие отчеты, мне надо заняться бумажной работой, и еще я совершенно забыла про отчет по вопросам безопасности в школе. Еще один раз Чазу пришлось за меня извиняться, когда я пропустила вторую встречу с миссис Бетнал из местного Комитета здравоохранения, где мы должны были обсуждать уже проделанную работу…

Я сжимаю голову руками и смахиваю челку с лица. Если подумать, было еще несколько случаев, когда я что-то забыла или пропустила – по сути, коллеги беспрерывно меня прикрывали после моего устройства на работу. Если быть более точной – после того, как я начала проводить сеансы с Элли Аткинсон.

Я делаю глубокий вдох, поправляю прическу и встаю, готовясь к худшему. Я беру блокнот для записей, хотя маловероятно, что он мне потребуется. В него не нужно записывать «Нам жаль с вами расставаться», чтобы об этом не забыть. Но в некотором роде блокнот воспринимается как спасательный жилет, как щит, чтобы прикрыться от моих провалов. Что мы теперь будем делать? Мне потребовалось столько времени, чтобы найти эту работу. Мне никогда не найти другую поблизости от нашего нового дома. Может, это и к лучшему. Мы продадим дом за какие-то гроши, но, по крайней мере, сможем снять квартиру где-то еще хотя бы на какое-то время. Но можем ли мы позволить себе ребенка?

Когда я иду по общему залу, никто не поднимает голову. Похоже, все упрямо нацелены не встречаться со мной глазами, словно я заразная, и если посмотреть в мою сторону, то других людей тоже ждет что-то ужасное.

Я завариваю себе чашку чая в кухне, чтобы с ней пойти в кабинет Эдварда. Так здесь принято: мы носим с собой блокноты и горячие напитки в качестве аксессуаров. Пока жду, когда вскипит чайник, гадаю, не саботировала ли я эту работу специально, пусть и подсознательно. Я хочу, чтобы меня уволили, чтобы я могла себе говорить: я попробовала, но этот город отверг меня и бросил снова, как и когда я была ребенком? Когда мы с Дэном въезжали в город, я задумывалась, не является ли возвращение в Гонт самой худшей ошибкой, которую я только могу совершить. Может, так и оказалось.

Глава 71

Имоджен

– Заходи. – Тед жестом предлагает мне присаживаться за маленький круглый стол, который стоит у него в кабинете. – Хочешь что-нибудь попить? – Я поднимаю свою чашку, а Эдвард берется за свою собственную. – Не возражаешь, если я схожу на кухню? Минутку подождешь?

Он блокирует компьютер, экран гаснет. Я усаживаюсь за стол и рассматриваю различные постеры с информацией о психическом здоровье, а также белую магнитно-маркерную доску, где прикреплено множество написанных каракулями записок от руководителей разных рангов, неразборчивых блок-схем и нацарапанных напоминалок о встречах. На самом верху висит записка кривыми каракулями Ким: «Тед, звонила Флоренс из школы. Срочно позвони ей: 07345 879092».

Тед возвращается в кабинет с чашкой кофе в одной руке и пакетиком крекеров и шоколадным батончиком в другой. Он ставит кофе на стол рядом со мной, открывает ящик письменного стола и засовывает туда крекеры и шоколадный батончик.

– Я без обеда, – пожимает плечами он в виде объяснения. Я пытаюсь улыбнуться, но уверена, что у меня на лице появляется гримаса. Похоже, Эдвард видит, как я напряжена, и устраивается напротив меня, готовый сразу перейти к делу. Я собираюсь с силами. – Так. – Он делает глубокий вдох. – Я не собираюсь дольше тянуть, Имоджен. Я вызвал тебя сюда, потому что на тебя поступила жалоба.

О, проклятье. На самом деле жалоба. Кто-то из коллектива? Я снова бросаю взгляд на магнитно-маркерную доску, где висит нацарапанное Ким сообщение.

– Жалоба?

– Да, наверное, это слишком сильно сказано. Скорее, была высказана обеспокоенность.

– Кем-то здесь?

Я не уверена, что хуже: мысль о том, что кто-то из моих коллег отправился к начальству, или мысль о том, что все это имеет отношение к сообщению, которое висит на доске.

– Нет. Я разговаривал с твоими коллегами. – Эдвард улыбается, словно улыбка может смягчить удар, который он готовится вот-вот нанести. – Я хотел разобраться, имеем ли мы дело с настоящей проблемой. Все сказали, что ты напряженно работаешь, ты добросовестная и аккуратная. И именно это меня и волнует в связи с высказанной обеспокоенностью. Может, ты временами бываешь слишком добросовестной.

– Я не понимаю, как это…

– Дело в Элли Аткинсон.

Я этого ожидала, но все равно воспринимаю слова как нож в сердце «Молчи. Ничего не говори. Не испорти». Именно из-за этого я и провалилась в предыдущий раз: из-за моей страстности. Из-за моей непоколебимой веры в собственную непогрешимость.

– Позвонивший мне человек сказал, что они не хотят никаких проблем.

Я словно слышу самодовольный голос Флоренс Максвелл. Очевидно, она стала звонить Эдварду, как только я вышла из ее кабинета, пригрозив, что пожалуюсь на нее. Теперь, что бы я ни сказала, это будет звучать как моя обида. Прекрасно сыграно, Флоренс, на самом деле прекрасно.

Эдвард продолжает говорить.

– Звонивший мне человек посчитал, что мне следует знать про твои укрепляющиеся отношения с Элли Аткинсон. Она… этот человек обеспокоен, что ты выходишь за границы профессиональных обязанностей, и если честно, то так думаю и я после разговора с твоими коллегами.

Я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы напомнить себе: нельзя реагировать, не подумав, нельзя выходить из себя, только не в этот раз. Мне следовало надеть эластичный браслет на запястье, как советовал психиатр как раз перед тем, как выписать мне кучу лекарств, чтобы справиться с нервным срывом. Дело в том, что все, сказанное Эдвардом, правильно. Я могу только попытаться минимизировать урон, представить слишком бурной реакцию Флоренс Максвелл.

– Я просто пыталась выполнять свою работу, – говорю я тихим голосом. – Вероятно, я дольше занималась этим делом, чем требуется обычно, но это только из-за того, что, по моему мнению, Элли не получила необходимую ей помощь достаточно быстро.

Я не упоминаю свою странную привязанность к девочке; не говорю о том, что несмотря на другие дела, и их немало, я все равно день и ночь думаю именно об этом.

– Мы это ценим, – заявляет Эдвард, а я задумываюсь, кого он имеет в виду под «мы». Себя и Флоренс Максвелл? – Если честно, то нашей команде не помешало бы побольше таких людей, как ты. Но дело в том, что их у нас нет. У нас даже нет пяти положенных по штатному расписанию сотрудников, работающих полный рабочий день, чтобы разбираться с проблемами многочисленных детей и взрослых, которых к нам направляют. К сожалению, это означает, что иногда мы просто не можем посвятить все то время, которое мы бы хотели, отдельным случаям. Мы должны делать то, что можем, а затем перенаправлять их в другие организации, которые обеспечат им положенную помощь – не выходя за рамки протокола. – Эдвард подчеркивает последнее слово и одновременно приподнимает брови. Значит, он знает про походы по магазинам.

Но как мне все объяснить? Как я могу объяснить свое ощущение, словно мне было приказано свыше вернуться сюда, в Гонт; что все случившееся за последний год привело к тому, что я стала помогать одной маленькой девочке? Никто из других людей в списках дел не играет для меня никакой роли – я даже половину имен сейчас не вспомню.

– Но ее нельзя оставить там, где она сейчас живет, под опекой этих людей. Вы знаете, что случилось два дня назад? Вы знаете, что сделали дети? Что говорят взрослые, которым мы платим за заботу о ней?

Эдвард вздыхает, трет рукой лицо.

– Имоджен, я надеялся, что это не всплывет. Я надеялся, что ты просто согласишься держаться подальше от этого дела и на этом вопрос будет исчерпан. Но я в курсе диких обвинений, которые ты выдвинула против Флоренс Максвелл и учителей ее школы, одна из которых, к сожалению, умерла несколько недель назад.

Я чувствую себя так, словно он только что дал мне пощечину.

– Обвинений, которые я выдвинула?

– Да. Дети в лесу, колдовство и все такое. Я разговаривал с Флоренс Максвелл, она была очень мила, с большим пониманием отнеслась к делу. Она знает, как ты привязалась к Элли, и уверена, что ты считаешь, будто действуешь в интересах девочки. Однако необходимо прекратить обвинения ее учеников и учителей.

– А вы с самой Элли разговаривали? С Сарой Джефферсон? Она была дома, когда я привела Элли. Сара хотела звонить в полицию и позвонила бы, если бы Элли не упросила ее этого не делать.

– Я разговаривал с Сарой Джефферсон сегодня утром. – Теперь голос Эдварда звучит резче, он теряет терпение. – Она сказала, что дети просто устроили игру в лесу. Элли развлекалась вместе с друзьями, когда внезапно появилась ты и потащила ее домой, представив это так, словно ты ее спасаешь. Сара призналась, что на самом деле хотела звонить в полицию, но Элли умоляла ее этого не делать, чтобы у тебя, Имоджен, не возникло проблем. Теперь я… – Эдвард видит выражение моего лица и продолжает говорить дальше. – Я не сомневаюсь, что ты верила, будто действуешь в интересах Элли, когда сбежала с работы (должен добавить, что объяснив это личными проблемами), чтобы броситься ее искать. Но ты должна понимать: ты не можешь бегать за каждой одиннадцатилетней девочкой, которая после школы не пошла прямо домой. Для начала, если ты считала, что ей угрожает опасность, ты должна была позвонить в полицию и не лезть в дело сама.

Я открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыба. Как мне защититься от потока этой лжи? Почему так поступает Сара? Она видела, в каком состоянии была Элли, когда я привела ее домой. Флоренс с ней встречалась? Я качаю головой. Я совершенно точно недооценила вроде бы кроткую и мягкую директрису.

– Значит, ты понимаешь мою позицию? – спрашивает Эдвард уже не таким резким тоном.

– Понимаю. – Я беру свой блокнот и наполовину выпитую чашку. – Я пойду собирать вещи. Спасибо, что предоставили мне возможность…

– Какие вещи? – спрашивает Эдвард и хмурится.

Я на мгновение выведена из равновесия.

– Вообще-то их у меня совсем немного – пальто, кружка, фотография, которую я прикрепила рядом с моим рабочим местом…

– Я… я думаю, что ты не поняла. Я не увольняю тебя! Я даже выговор тебе не выношу. Пожалуйста, садись обратно. – Он кивает на кресло, с которого я только что встала, и я чувствую облегчение. Эдвард вздыхает, словно внезапно понимает, все пошло не так. – Прости, если из-за меня у тебя сложилось впечатление, будто это нечто большее, чем неофициальный разговор. Честно говоря, то, что я сказал раньше, – истинная правда. Нам повезло, что ты у нас работаешь. Я знаю, что у тебя большой опыт, который позволяет делать для людей, чьи дела попадают к тебе, гораздо больше, чем можем мы здесь с нашим финансированием и за то время, которое нам выделяется на каждый случай. Но дело в том, что мы ограничены в наших возможностях. Мы не все можем сделать!

Он вздыхает.

– А раз уж мы обсуждаем обеспокоенность, которая была высказана (не смотри на меня так; ты знаешь, что я не могу раскрыть детали и сказать, кто это сделал), я тоже считаю, что ты слишком привязалась к Элли Аткинсон. Я спишу это на то, что эта работа для тебя в новинку и ты очень хочешь помочь девочке, которой ужасно не повезло в жизни. Конечно, это вызывает восхищение, но мы не можем так продолжать работать дальше. Это дело мешает твоей работе. Например, я знаю, что Люси вчера вместо тебя ходила на региональное совещание и ей за тебя пришлось дописывать отчет, который ты должна была подготовить для Агентства защиты здоровья. Мне нужно, чтобы ты перенаправила Элли в соответствующие организации и занялась другими своими делами. Я не сомневаюсь, что в нашем отделе дела у тебя пойдут прекрасно после того, как ты приспособишься к работе регионального правительства, и больше у нас не возникнет необходимости для бесед подобного рода.

Последнее предложение звучит скорее как предупреждение, чем уточнение моей позиции, но я в любом случае киваю, ощущение у меня такое, словно мне удалось уклониться от пули.

– Спасибо, – тихо говорю я.

– Не за что. – Эдвард поворачивается, чтобы разблокировать свой компьютер, и таким образом показывает, что разговор окончен. – Я больше не хочу отрывать тебя от работы. Увидимся на совещании, когда будем обсуждать планы на неделю.

Я встаю, но мне в голову ударяет мысль, которая заставляет остановиться. Мне не хочется спугнуть удачу, но…

– Эдвард?

Он снова поворачивается ко мне, выглядит настороженно.

– Да?

– Я на самом деле ценю, что вы ограничились только беседой, и я понимаю все, что вы сказали про Элли. Я перенаправлю ее дальше, как вы и сказали, но не будете ли вы возражать против последней встречи с ней? Чтобы объснить ей, что происходит? Ее столько раз подводили, что я не хочу, чтобы она считала, будто я взяла и просто ее бросила.

Лицо Эдварда смягчается.

– Конечно, встреться с ней, – отвечает он. – Не вижу здесь никакой проблемы. Только дай ей четко понять, что это ваша последняя встреча. Мы не можем спасти всех, и один человек тем более не может, – говорит он, его слова звучат по-доброму. – Несмотря на то, что нам может этого очень хотеться. Не забудь представить подробный отчет со своими рекомендациями.

Я киваю и выхожу из кабинета. У меня такое ощущение, будто я только что участвовала в сражении, хотя почти ничего не говорила. Я знала, что наступит день, когда мне придется отпустить Элли. И теперь мне нужно надеяться, что несчастная девочка поймет, почему я это делаю.

Глава 72

Элли

Элли не понимает. Она считала, что Имоджен ей помогает. У них установились такие прекрасные отношения, все шло так хорошо! Имоджен – единственный человек, кроме Мэри, который не считает ее каким-то чудовищем. Элли же видит, как все остальные на нее смотрят – с благоговейным страхом, словно боятся, что якобы живущий в ней демон может в любой момент разорвать ее кожу и вырваться наружу. Имоджен никогда так на нее не смотрела. Конечно, она ее жалеет – Элли даже сейчас видит эту смесь жалости и беспомощности в глазах женщины, но ее это особо не волнует: она большую часть времени сама себя жалеет. Так почему же хотя бы одному взрослому тоже не испытывать к ней те же чувства? Нет, жалость гораздо лучше, чем страх и недоверие. Жалость можно использовать.

Имоджен всегда относилась к ней так, как взрослые в прошлой жизни, – она ребенок, о котором нужно заботиться, за которым нужно присматривать и защищать от плохого. Иногда Имоджен даже разговаривает с ней, как со взрослой, и немного балует, как это делала мама. А теперь она говорит Элли, что все это должно закончиться, раз – и все. Она бросает ее, как это сделали все остальные.

– Но вы же обещали, – говорит Элли и ненавидит себя за то, что ее голос звучит очень по-детски и напоминает поскуливание. Она снова пытается что-то сказать, добавить немного злости в свои слова, защититься, как ей всегда советует Мэри. – Вы говорили, что поможете мне.

– И я считаю, что помогла, – говорит Имоджен и опускает ладонь на руку Элли. Элли отпрыгивает назад, словно ее обожгли, и даже в свои одиннадцать лет видит боль и обиду на лице Имоджен, но ее это не волнует. Почему Элли должно это волновать, когда этой женщине явно плевать на нее. – Элли, пожалуйста.

– Элли, пожалуйста, – издевательски и язвительно повторяет она голосом, который кажется ей не своим. Элли самой это все не нравится, но она не может остановиться, точно так же, как она не может остановить злость, которая растекается по всему ее телу, заполняет его, словно кто-то оставил у нее в мозгу открытый кран. А теперь злость заполнила ее всю, выплескиваясь через край. Горячая первобытная злость несется в ее руки и ноги, заполняет грудь, и, как и в случае воды, она не поддается контролю – наводнение остановить нельзя, нельзя зачерпнуть воду и отправить туда, откуда она притекла. Злость живет своей жизнью, из-за нее у Элли пульсирует вся голова. В ней осталось достаточно старой Элли, чтобы бояться того, что она может сказать или сделать с этой густой черной злобой, пульсирующей по всему телу. Но старой Элли недостаточно, чтобы остановить слова, вылетающие из ее губ.

Она кричит и чувствует, как ее лицо краснеет и становится страшным, и чувствует, как демон внутри нее, про которого говорила мисс Гилберт, становится на дыбы.

– Вы такая же, как и все остальные! Только хуже, потому что вы притворялись другой, вы притворялись, будто заботитесь обо мне, будто вам не все равно! Все говорят, что я плохая, что я делаю плохие вещи, но, может, все это случилось с ними, потому что они плохие люди, и, может, плохое случится и с вами, а мне плевать, если случится!

Теперь у нее по щекам текут слезы, словно черная вода заполнила ее до краев, и больше этой воде никуда не уйти. Злобно стирая слезы с лица, Элли не хочет смотреть на свой рукав на тот случай, если это не прозрачные слезы нормальной девочки, а густые, липкие, черные слезы чудовища.

– Элли, ты же не имеешь это в виду. – Имоджен ломает руки, словно испытывает муку и боль или молится. Элли не может определить, что именно. Имоджен следует молиться, чтобы то, что шепчут люди в этом городе, когда думают, что Элли их не слышит, не оказалось правдой. – Ты не плохая, ты замечательная маленькая девочка, и мне так хотелось бы, чтобы мы могли работать вместе, и я могла бы тебе помочь. Я молилась богу об этом! Но у меня есть работа, и я сделала все, что позволено сделать в рамках моих обязанностей.

– Да пошла ваша работа! – орет Элли, и это не шокирует и не пугает ее. Она знает, что плохое сидит внутри нее, ждет, чтобы вырваться наружу, а мгновение спустя злость охватывает ее всю, овладевает ею, и ей уже плевать на то, что она делает. – Я вам доверяла!

– И я очень рада, что доверяла; я надеюсь, что доверяешь до сих пор. И поверь, что люди, к которым я тебя перенаправлю…

– Именно это все только и делают! – Элли старается говорить поспокойнее, но ее слова все еще наполнены необузданным сарказмом. – Меня к кому-то направляют, перемещают. Слишком много проблем для вас? Слишком тяжелая работа? Прекрасно, отправьте ее куда-нибудь, перенесите в чей-то еще список, сделайте ее чьей-то еще проблемой. Вы знаете, что мне хотелось, чтобы вы были моей мамой? – Рыдания угрожают вырваться наружу, и тогда ее слов будет не разобрать. – Я лежала в кровати и молилась богу, в которого даже не верю, чтобы вы стали моей новой мамой, заботились обо мне, и мы бы уехали из этого ужасного города и были счастливы вместе.

Имоджен качает головой, ей грустно, и она в отчаянии.

– Элли, это я виновата. Мне не следовало зарождать у тебя надежду, мне никогда не следовало…

– Не надо портить это еще больше! – орет Элли. – Не надо мне говорить, что это было ошибкой! Я была с вами счастлива!

Ей хочется что-нибудь бросить в Имоджен, сделать ей больно, как ей самой больно сейчас.

– Я рада, что вы не моя мама. – Элли выплевывает эти слова, они напоминают пулеметную очередь, и каждый патрон попадает в цель. – Потому что моя настоящая мама никогда не отказалась бы от меня, как отказываетесь вы. Вы не заслуживаете быть матерью, вы не заслуживаете того, кто сейчас растет внутри вас. Для него лучше умереть.

И до того, как Имоджен успевает отреагировать, Элли вскакивает на ноги, выбегает из комнаты и бросается в объятия своей опекунши, которая прижимает к себе худое маленькое тельце.

Имоджен

Я стою в кабинете одна, закрыв лицо руками и пытаясь не плакать. Все пошло не так. Мне следовало бы знать, что Элли так болезненно отнесется к этому ужасному предательству. Эдвард был прав, Флоренс Максвелл была права – именно так и бывает, если подойдешь слишком близко. Точно так же было и в прошлый раз. И посмотрите, как все закончилось.

Глава 73

Элли

Мэри проводит рукой по длинным темным волосам Элли, гладит ее, потом берет за подбородок одной рукой и поднимает его, чтобы Элли посмотрела ей в глаза.

– Все в порядке, Элли. Пожалуйста, не плачь. Я очень не люблю, когда ты грустишь.

– Ты ее не видела, Мэри. – Элли сглатывает рыдание; она готова сделать все что угодно, только бы порадовать единственного человека, который у нее остался. – Ей как будто на все наплевать. Я наговорила ей ужасных вещей – все самое худшее, что только можно сказать человеку. Я чувствую себя ужасно, у меня живот крутит и такое ощущение, что все внутренности связались в миллиард узлов.

– Я уверена, что ей не наплевать, Элли. – Мэри наклоняет голову, чтобы ее глаза оказались на одном уровне с глазами Элли. – Просто она взрослая тетя. А ты же знаешь, какие взрослые, правда? Мы же с тобой уже говорили об этом раньше. Они забыли, каково это – чувствовать себя совсем одной, чувствовать, что тебе совершенно не на кого положиться в этом мире. Их очень беспокоит собственная работа, семья, их личная жизнь, и они забывают, что чувствуют дети, которых они динамят. – Она убирает один из локонов Элли с ее лица – локон промок от слез и прилип к скуле, затем Мэри нежно вытирает слезы из-под глаза Элли большим пальцем. – Но я не забуду.

– Мэри, ты меня не бросишь? Даже если меня перевезут в другую семью, ты все равно останешься моей подругой. Да?

– Конечно, останусь, дуреха, – обещает Мэри. – Мы ведь больше, чем подруги, правда? Мы сестры. Это у нас не забрать, даже если ты захочешь. Я не хочу. – При виде выражения лица Элли Мэри поднимает мизинец. – Клянусь на мизинчике!

– Я ей сказала, что она не заслуживает своего ребенка. Я сказала, что для него лучше умереть. – Элли произносит эти слова, хныкая, она уверена, что Мэри испытает отвращение. – Я жалею, что я это сказала.

Мэри пожимает плечами, хотя Элли уверена, что она успела заметить быстро промелькнувший на лице Мэри ужас.

– Это не имеет значения, Элли. Это просто слова. Слова не могут никого убить, правда?

У Элли такое ощущение, будто все ее тело сжимается, она чувствует себя несчастной – маленькой грустной девочкой, которой и является на самом деле. Мэри крепко обнимает ее.

– Но если ты хочешь заставить ее заплатить за то, что она с тобой сделала, за ту боль, которую она принесла тебе, за предательство, ты же знаешь, что можешь это сделать? Ты знаешь, на что способна.

У Элли округляются глаза при виде выражения лица Мэри. Значит, она все-таки знает. Про злость, про сны, демонов, и все равно ее любит. А когда Мэри ободряюще улыбается ей, Элли легко кивает. Потому что Элли на самом деле не хочет приносить боль Имоджен Рид. Но она также не хочет и подводить Мэри.

Глава 74

Имоджен

В этот день я пораньше ухожу с работы. Это предложил Эдвард после того, как увидел мое лицо, когда я вернулась в офис.

– На этой неделе ты несколько часов работала сверхурочно, – говорит он, нежно опуская руку мне на плечо. – И тебе пришлось принять трудные решения. Отдохни вторую половину дня и возвращайся завтра бодрой и посвежевшей.

«Трудные решения? – с горечью думаю я. – Только не я сама принимала эти решения, не правда ли?»

Стоит мне только войти в дом и бросить сумку на пол, как на верхней ступени лестницы появляется Дэн.

– Как прошло? – спрашивает он. На его добром лице отражается искреннее сочувствие.

– Это было ужасно.

Я иду в гостиную, я не знаю, что делать. Мне хочется позвонить Саре Джефферсон, объяснить, что случилось с Элли, проверить, в порядке ли она, но я знаю, что не могу это сделать. Теперь мне нужно отступить, позволить семье самой разбираться с демонами Элли, как мне и следовало сделать изначально.

Я даже не замечаю, как Дэн оказывается позади меня, пока его руки не опускаются мне на шею, он начинает нежно разминать мне плечи. Боже, как это приятно.

Я делаю глубокий выдох, мои мышцы расслабляются. Сильные руки моего мужа обнимают меня за талию.

– Это не твоя вина, – успокаивающе говорит он. – Это было не твое решение.

Я вздыхаю.

– Ты не видел ее лицо, Дэн. Она была в отчаянии. Она разозлилась и расстроилась, и я не могу ее винить. Кроме меня у нее никого нет. – Я сбрасываю руки Дэна и начинаю раздраженно мерить шагами комнату. – Эта чертова дрянь! И все из-за того, что она толком не выполняет свою работу, поэтому решила дискредитировать меня до того, как у меня появится возможность рассказать людям, насколько она бесполезна.

– Но если Эдвард считает, что Элли следует куда-то перенаправить, то, возможно, это и к лучшему, – говорит Дэн спокойно и рассудительно. – Это новая работа, и тебе нужно думать о других вещах. И нам вместе нужно думать о других вещах.

– Что ты имеешь в виду? – Я поворачиваюсь к нему, мне отчаянно хочется выместить на ком-то злость. Это несправедливо и неправильно, но я в ярости и отчаянии, а он может только переводить разговор на то, что хочется ему самому. – Из-за того, что ты хочешь, чтобы я забеременела, я не могу хорошо выполнять свою работу? Я должна думать только об этом, и все?

Он не говорил ничего подобного, и я это знаю, но, по правде говоря, я боюсь, что ребенок, о котором Дэн даже не знает, уже сводит меня с ума. Именно так случилось с моей мамой? Именно поэтому отец и бросил ее вскоре после моего рождения? Потому что она спятила? В конце-то концов, душевные болезни являются наследственными. Почему бы мне не стать такой, как она?

Дэн отступает, поднимает руки вверх – защищается.

– Я не говорил этого, и ты это знаешь. Я никогда не буду ставить под вопрос твою способность выполнять свою работу. У тебя хорошо получается работать с детьми; ты будешь хорошей матерью нашему ребенку. И я думал, что мы оба этого хотим?

Я отворачиваюсь от его обиженного лица, мне хочется орать от безысходности и подавленности. Теперь я рада, что не сказала ему про беременность. Если он сейчас такой, как бы он себя повел, если бы знал? Он, вероятно, надеется, что если на тесте появятся две полоски, я сразу же брошу работу и начну вязать пинетки. Я слышу, как слова Элли пульсируют у меня в сознании: «Вы не заслуживаете быть матерью».

– Хотим, – отвечаю я. – Только я не понимаю, почему все и всегда сводится к нам и нашей семье. Это моя работа, Дэн. А то, чем я занималась с Элли, было важно для меня. К нам это совсем не относится.

– А если относится? – Дэн мрачнеет. – А что, если ты не сможешь на том же уровне заботиться об этих детях после того, как сама родишь ребенка? Что это будет означать для нашего ребенка? Ты так сближаешься с этими детьми. Ты должна научиться отступать. Мы вообще-то изначально из-за этого сюда переехали.

Отступать? Он на самом деле это сказал? Он обо мне вообще хоть что-нибудь знает?

– Мне не нужны сейчас эти разговоры, Дэн.

– Тогда когда ты будешь готова об этом говорить?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и вижу, что он разозлен. Я много месяцев отказываю ему в исполнении его самого заветного желания и таким образом все дальше и дальше отталкиваю его от себя. Меня пронзает чувство вины. Я знаю, что внутри меня находится то, чего он хочет на самом деле, то, что сделает его самым счастливым человеком на земле, но при этом я все равно не могу заставить себя сообщить ему новость. Ведь тогда все для меня закончится – у меня отберут возможность выбора. Я чувствую себя жестокой эгоисткой, но прямо сейчас, в эту минуту, не хочу делать его счастливым, потому что несчастлива я.

– Когда нам поговорить, если не сейчас? После того, как мы проживем здесь целый год? Когда ты получишь повышение по службе, ты скажешь: прости, Дэн, сейчас неподходящее время? Если честно, Имоджен, то я начинаю думать, что ты предпочтешь говорить о чем угодно, только не о том, чтобы родить от меня ребенка. А мне придется сказать, что я все понимаю, не хочу на тебя давить, я не хочу детей, пока ты не будешь готова. Но последний год ты заверяла меня, что хочешь семью, и после того, как у тебя будет работа, не требующая такой отдачи, дом в сельской местности и исчезнут те непреодолимые барьеры, которые ты только могла придумать, мы заведем ребенка. И я со всем этим соглашался, я давал тебе все, что ты просила, а ты все равно не хочешь увеличения семьи. Скажи мне, в чем дело, Имоджен. Скажи мне, что происходит у тебя в голове?

– А тебе в голову никогда не приходило, что я могу и не хотеть отказываться от карьеры, тела, моей жизни? В твоем мире все так просто, да? Тебе жертвовать ничем не придется; ты продолжишь делать то, что делаешь сейчас, только появится миленький маленький младенец, с которым можно играть, а я буду толстой, усталой, и мне придется в час ночи менять подгузники и…

– Я тебе буду помогать со всем этим, Имоджен, ты же знаешь, что буду. Я работаю дома, я же не ухожу на много часов, и я хочу заниматься ночными кормлениями и…

– О, прекрати, черт побери, все решать! Как у тебя все легко и просто! – ору я. – Прекрати пытаться убедить меня, уговаривать и упрашивать сделать то, что Я НЕ ХОЧУ ДЕЛАТЬ, и это совершенно очевидно любому, у кого есть хотя бы половина мозга. Ты ведешь себя как продавец подержанных товаров!

Дэн отступает назад, его красивое лицо омрачает шок, а мне хочется забрать назад свои слова, обнять его за шею и сказать, что я ношу в себе его ребенка, но слова отказываются вылетать у меня изо рта. Жестокая эгоистичная часть меня, которая всегда знала, что мне нельзя стать матерью, очень успешно сдерживает меня, словно является отдельным человеком, более сильным, чем Имоджен, которая любит своего мужа и хочет сделать его счастливым больше, чем что-либо еще на свете. Злой близнец так часто растаптывал и перешагивал через эту Имоджен, что я не уверена, осталось ли у нее право голоса или нет.

– Я просто думал… ты всегда говорила… – Он запинается, не заканчивая предложение. Эти новые, неизведанные воды нашего брака кажутся слишком черными и опасными, и их страшно исследовать.

– Ну, теперь ты знаешь. Я не дам тебе то, чего ты хочешь, Дэн; ты вполне можешь собрать вещи и уехать.

Я прохожу мимо него в коридор, стою у нижней ступеньки лестницы и плотно зажмуриваю глаза, чтобы избавиться от оставшегося в памяти образа: отчаяние на лице моего мужа. Я жду одну, две, три секунды, но он даже не пытается последовать за мной.

Глава 75

Имоджен

Звук бегущей воды заглушает все шумы в остальной части дома, поэтому я не слышу, воспользовался Дэн моим жутким предложением или нет. Я заперла дверь в ванную, чтобы полежать в ванне, но это не имеет значения. Он не пошел меня искать, не стал легко стучать в дверь и просить, чтобы мы все обсудили, как делал обычно. На этот раз я зашла слишком далеко. Я отталкивала его и отталкивала, пока стена, которую я выстроила вокруг себя, не стала непреодолимой, а теперь я его потеряю. Так почему я не могу заставить себя просто пойти к нему и извиниться? Потому что я не могу показать свою слабость. Это расстраивает Дэна больше всего. Он всегда извиняется сам, всегда сдается первым. Я упрямая, и я всегда защищаюсь, меня в раннем возрасте научили, что признать свою неправоту, извиниться, сказать, что ты сожалеешь о сделанном, означает показать свою слабость. Даже сейчас, когда я из-за этого могу лишиться того единственного человека, без которого не могу жить, я не могу избавиться от этой привычки.

Я склоняюсь вперед, чтобы включить холодную воду, и тут мой живот пронзает невыносимая боль, она такая сильная, что я сгибаюсь пополам. В агонии хватаюсь за живот и ору, зову Дэна. Я не могу дышать; я больше не могу кричать. Я умираю, я знаю, что умираю. Я была такой дрянью, а теперь я не смогу перед ним извиниться. Боль пульсирует у меня в животе, накатывает все новыми и новыми волнами, я вытягиваю руку, чтобы за что-то ухватиться и удержаться на ногах. Моя рука задевает раковину, я пытаюсь схватиться за нее, но рука мокрая и соскальзывает по блестящей эмалированной поверхности, а я сама с грохотом падаю на пол.

Я никогда не испытывала такую боль. Что происходит? Мысль кристаллизуется у меня в голове – ребенок. Я лежу на полу в агонии и рыдаю, я слышу, как Дэн что-то кричит сквозь запертую дверь, но я едва ли могу заскулить в ответ. В моей голове снова и снова эхом повторяются слова Элли, я зацикливаюсь на этом пророчестве: «Вы не заслуживаете быть матерью, вы не заслуживаете того, кто сейчас растет внутри вас. Для него лучше умереть».

Глава 76

Имоджен

У меня так болят глаза, что я не могу их открыть, но даже не глядя я знаю, что нахожусь в больнице. Я больше не лежу на полу в ванной, но при этом кровать недостаточно удобная, а значит, не моя, рука прижимается к холодному пластику. Рука пульсирует. Катетер. Жуткой, невыносимой боли, которая мучила меня до того, как я отключилась, больше нет. Вместо нее в голове легкий теплый туман, но кроме этого, ничего нет. Оцепенение. Я медленно открываю глаза, больничные лампы ярко и неприятно светят надо мной. Я успеваю заметить Дэна, который сидит на стуле рядом с кроватью, до того, как снова зажмуриваюсь. Он – единственный человек, который мне нужен, и при этом последний человек, которого я хочу видеть, задавая волнующий меня вопрос.

– Ребенок. – Из меня вылетает хрип, горло дерет.

Пауза. Затем звучит точно так же натянутый голос моего мужа.

– Нет, ребенок не выжил, – шепчет он.

Мои плечи сжимаются на жестком матрасе. Я даже не понимала, как напряглась от страха. Ребенок не выжил. Ребенок мертв. Мой ребенок. Ребенок Дэна.

– Сколько времени ты знала?

Этот вопрос задал Дэн, но слова прозвучали так, словно вырвались не из его рта. Они прозвучали совсем по-другому. Я открываю глаза. На его лице такая боль, что мне хочется потянуться к нему и обнять. Мы должны справляться с этим вместе, не должно быть так, как есть – но тем не менее все так, и это из-за меня. Потому что я так никогда и не сказала ему про ребенка, а мой инстинктивно вырвавшийся после пробуждения вопрос не позволяет мне говорить, что я про него не знала.

– Пару недель.

Дэн морщится, словно я дала ему пощечину.

– Ты не собиралась мне говорить.

– Собиралась, – вру я. Правда? Я думала, что собираюсь, я планировала, но теперь никогда не узнаю, какое решение я приняла бы. Решение было принято за меня. Мне следовало бы чувствовать облегчение, но я его не чувствую. – Я ждала подходящего момента.

– После нашего сегодняшнего разговора, как я думаю, мы оба знаем, что это неправда. Скажи мне, Имоджен: ты уже записалась на прерывание беременности? Ты планировала абортировать моего ребенка, даже не сообщив мне о его существовании?

– Ты не понимаешь. Тебя послушать, так получается, что все неправильно.

Но он говорит все правильно, на самом деле правильно. Он говорит все именно так, как есть, как было. Из-за моего эгоизма он так и не испытал радости от новости, что станет отцом.

– Мне очень жаль.

– Правда? Ты получила именно то, что хотела, и никакого чувства вины. Ты должна быть в экстазе, черт побери. А может, ты уже радуешься – у меня ощущение, что я больше не знаю, о чем ты думаешь.

Это кажется несправедливым – муж, который поддерживал каждый мой выбор, поддерживал меня во все трудные периоды моей жизни, во время каждой проблемы в течение последнего года, так холоден теперь, когда он мне нужен больше всего. «Ты это сделала», – напоминаю себе. Я взяла любящего, терпеливого, доброго мужчину и разорвала его на мелкие кусочки, и у него остался только один способ снова собрать себя вместе – превратиться в камень.

– Мне очень жаль, – повторяю я. Я слишком измотана, слишком сильно сломлена, чтобы сказать что-то еще.

– Я позвонил Пэмми, – говорит Дэн вместо ответа. – Она приедет примерно через час. Я останусь с тобой до ее приезда, затем вернусь домой, соберу для тебя кое-какие вещи. Они хотят подержать тебя в больнице, по крайней мере, сегодняшнюю ночь. Я позвонил на работу, сказал, что у тебя аппендицит и тебя не будет пару недель. Врачи сказали, что тебе нужно отдохнуть, а после того, как тебе станет лучше, нужно сдать кое-какие анализы, пройти обследование, чтобы определить, почему… почему это случилось. Но иногда такое просто случается. Иногда нет никаких объяснений.

– Дэн… – Слово повисает в воздухе, я не знаю, что еще сказать. Дэн сидит на стуле, не глядя на меня.

– Тебе следует поспать.

Я опускаю голову на подушку, закрываю глаза и думаю про крошечное живое существо, которое всего несколько часов назад росло внутри меня. Про крошечное живое существо, которое исчезло с болью и кровью.

Глава 77

Имоджен сонно открывает глаза и на какую-то долю секунды впадает в панику из-за окружающей ее тьмы. Она ослепла? Почему так темно? Когда ее глаза приспосабливаются к темноте и начинают появляться очертания окружающих ее вещей, возвращаются и воспоминания. Она находилась в своем укрытии, в миллионный раз читала «Джейн Эйр», пока веки не стали тяжелыми, и она их закрыла, всего на минутку.

Живот крутит от паники. Сколько сейчас времени? Она всегда выбирается из своего укрытия ко времени возвращения матери домой, убирает одеяла и подушки в старую коробку из-под счетчика, книги за неиспользуемую гладильную доску, фотографию…

Из нее вылетает что-то среднее между рыданием и аханьем. Фотография мамы и папы больше не лежит у нее на коленях, где она лежала до того, как Имоджен заснула. Она уверена, что она там лежала. Имоджен ощупывает все вокруг в темноте, маленькие пальчики находят какие-то пыльные безделушки и кипы старых журналов, но фотографии нет. У нее очень тяжело на сердце, оно кажется выточенным из камня. Она встает на ноги и толкает дверь.

Мать сидит на диване и смотрит на дверь кладовки, когда из нее выходит Имоджен. Мать сжимает пальцами фотографию.

– Я иду спать, – заикаясь, говорит Имоджен. Мать не отвечает, и Имоджен поворачивается к двери в гостиную.

– Подойди сюда, – приказывает мать тихим голосом. Имоджен медленно поворачивается, зная, что у нее пепельно-серое лицо. Она с трудом ставит одну ногу перед другой, словно каждый шаг приносит ей невыносимую боль, но делает, как велели, и останавливается перед диваном.

– Сядь.

Имоджен знает, что лучше не спорить.

– Эта фотография была сделана за пару месяцев до того, как я забеременела тобой. – Мать поднимает фотографию (ту самую фотографию, которой так дорожит Имоджен) и трясет ею перед носом девочки. – Ты видишь, какие мы счастливые?

Имоджен молча кивает, пытаясь остановить слезы, которые уже появились в уголках ее глаз. Конечно, она видит; это одна из причин, объясняющих, почему она так любит эту фотографию – на ней показана та сторона ее матери, которую она ни разу не видела за всю свою короткую жизнь.

– Мы так любили друг друга, – продолжает ее мать так, словно Имоджен нет рядом. – Твой отец был прекрасным мужем, я о таком и мечтать не могла.

Теперь Имоджен напряженно слушает. Раньше мать никогда не говорила про отца, и она боится показать свое нетерпение на тот случай, если ее нетерпение и страстное желание узнать побольше заставят мать замолчать.

– Он был заботливым и внимательным, он любил меня. И больше всего на свете он хотел детей. Двух, даже трех. Я не была так уверена; мы не так долго были вместе, и я считала, что нам какое-то время следует сосредоточиться друг на друге. Но он настаивал. Он долбал и долбал меня, пока я не согласилась. Я подумала, что если он будет счастлив, то и я тоже.

Сердце у Имоджен в груди буквально крутится от радости. Ее отец хотел ее! Она была желанной! Но она знает, что эта история не может закончиться хорошо. Что сделала ее мать? Почему папа с фотографии (тот мужчина, который так ее хотел) сейчас не вместе с ней?

– Он сиял, когда я забеременела тобой, – продолжает мать. – Беременность была тяжелой; но он был рядом, массировал мне ноги, отводил волосы с лица, когда меня тошнило. – У матери блестят глаза, она смотрит куда-то вдаль. Минуту она молчит, затем качает головой и смотрит на Имоджен так, словно только что поняла, что дочь находится здесь. – Вот и все, – резким тоном заканчивает мать. – А теперь иди спать.

Имоджен ощущает себя сдутым воздушным шариком.

– Что случилось? – спрашивает она, забыв о своих обычных страхах. Она уже очень давно не задавала матери вопросов, с тех пор, как была маленькой девочкой и пока не поняла, что матери лучше не докучать и ни о чем не спрашивать.

– Я сказала: иди спать.

– Но, мама…

– Хорошо! – В это мгновение Имоджен понимает, что зашла слишком далеко, слишком надавила на мать, но уже поздно. – Ты хочешь знать, что было дальше? Ты появилась. – Глаза матери горят от ярости и ненависти, и десятилетняя Имоджен Тэнди отшатывается назад. – Родилась ты и только и делала, что плакала и ела, плакала и писалась. Ты забирала все мое время и всю мою любовь, пока не осталось больше никакого времени и любви, а твой отец этого не выдержал! Он не смог справиться с тем, что перестал быть центром моей вселенной, поэтому ушел. Он оставил меня одну с орущим, эгоистичным, неблагодарным ребенком, который заходит ко мне в спальню, обворовывает меня и требует, чтобы я рассказала о мужчине, который ПЛЕВАТЬ ХОТЕЛ НА НАС ДЕСЯТЬ ЛЕТ!

Мать орет громче, чем когда-либо раньше, по ее лицу текут злые слезы. Она поднимает фотографию и в ярости разрывает ее на две части, затем бросает куски в холодный неиспользуемый камин. Имоджен вскакивает на ноги, они так сильно дрожат, что она не уверена, устоит ли на них, выбегает из комнаты, несется вверх по лестнице в свою комнату и захлопывает за собой дверь.

Глава 78

Имоджен

Рядом с кроватью сидит Пэмми и смотрит на меня, даже не пытаясь скрыть беспокойство. Она спросила, как я себя чувствую, как только вошла, едва ли обратив внимание на Дэна, когда он проходил мимо нее, волоча ноги и бормоча под нос какие-то извинения, которые было не разобрать. Я не знала, что ответить, поэтому ничего не сказала.

– У тебя когда-то бывало так, Пэм, что ты не знала, что хочешь что-то, пока это у тебя не отобрали? – в конце концов спрашиваю я.

Пэмми тянется ко мне и опускает руку на мою ногу.

– Нет, со мной такого не бывало. Я всегда точно знала, чего хочу, – отвечает она с печальной улыбкой. – Но я знаю такого мужчину.

– Ричард?

Она кивает.

– Он не хотел иметь детей или, по крайней мере, не торопился с этим. Они не занимали верхних строчек в списке его приоритетов. Как я предполагаю, он всегда считал, что у него для этого полно времени. Он на самом деле согласился попытаться только ради меня, а когда мы выяснили, что в нашем случае это не так просто, как у здоровых людей нашего возраста, это стало у него навязчивой идеей. Я не знаю, посчитал ли он, что таким образом ставится под вопрос его мужская сила, или просто не осознавал, как сильно хочет детей, до того, как нам заявили, что их, возможно, у нас не будет.

– Он начал попытки только ради тебя? Потому что ты хотела? А он что хотел?

Я и подумать не могла, что слова прозвучат жестоко, но Пэмми морщится.

– Я не пыталась на него давить, то есть нельзя сказать, что он совсем не хотел детей, просто не торопился, как я. У меня стали тикать часики, и я стала думать только об этом.

Я киваю и откидываюсь на подушки, беспокойно ерзая. Почему мне никак не устроиться в этой чертовой кровати? Мне здесь очень не нравится, я же лежу в окружении мамочек и их орущих младенцев. Меня положили в отдельную палату в самом конце родильного отделения, совершенно точно, чтобы пощадить мои чувства, но я чувствую себя как прокаженная – не подхожу для того, чтобы находиться рядом с нормальными, хорошими матерями. С теми, кто оберегает и любит своих детей. Как мне объяснить Дэну, что это было неизбежно? Раньше или позже я бы все равно что-нибудь испортила – у меня это в ДНК. Конечно, лучше, что это случилось сейчас. А если это правда, почему я ощущаю зияющую дыру в том месте, где когда-то было мое сердце?

– Ты пытаешься сказать, что хотела ребенка? – спрашивает Пэмми, склоняясь ко мне поближе. – Конечно, совершенно нормально чувствовать страх и неуверенность. Может, ты его хотела все это время, просто не знала об этом.

– Думаю, что знала, – признаюсь я. Я испытываю облегчение от того, что мне есть с кем поговорить – с человеком, отстраненным от сложившейся ситуации, хотя я и осознаю, что Пэмми страшно хочет собственного ребенка, и мне больно от всего этого. Эгоистка Имоджен всегда думает о том, чего хочет она, что нужно ей. – Я убедила себя, что не хочу ребенка, потому что была уверена: ребенок испортит мои отношения с Дэном, и в результате я его возненавижу…

– Как твоя мать, – завершает за меня предложение Пэмми. Именно поэтому мне и требовалась Пэмми здесь. Она знает, как я росла. Она знает все про это место и про то, что оно делает с людьми, о том, какую власть оно имеет над жителями. Я просто удивлена, что она сама решила рожать здесь. – Ты, Имоджен Рид, совершенно не похожа на свою мать. И я знаю, как ты относишься к Гонту, но ничто из этого не имеет никакого отношения к тому, какой матерью ты будешь. Это внутри тебя; не в ДНК, а у тебя в сердце. А если ты расскажешь кому-нибудь, что я сказала нечто такое душещипательное, то тебе придется забронировать в этой больнице еще одну кровать.

Я пытаюсь улыбнуться, но у меня ничего не получается. Мое лицо словно забыло, как улыбаются.

– Спасибо. Хотя я думаю, что больше это не имеет значения – я почти уверена, что моему браку конец.

Пэмми вздыхает.

– Для такого умного человека, ты иногда бываешь поразительно тупой. Твой муж тебя любит, это увидит любой человек, даже если у него один глаз стеклянный! И несмотря на то, что ты очень постаралась его оттолкнуть, он только что весь вечер просидел рядом с твоей кроватью перед тем, как понестись домой, чтобы там собрать вещи, которые могут тебе понадобиться. Не надо мне ничего говорить! – Она поднимает руку, пресекая мои возражения. – Он не должен ничего этого делать. Если ты от него откажешься и отпустишь, Имоджен… Ну, нет таблеток, которые могли бы вылечить такую глупость.

Я даже не пытаюсь во второй раз улыбнуться.

– Не уверена, что у меня есть силы хоть на что-нибудь, Пэм. По ощущениям, я могла бы проспать тысячу лет.

– Ну, я не удивлена, учитывая, через что ты прошла. – Она начинает говорить тише, хотя нас не может никто услышать. – Врачи объяснили, почему это случилось?

Я качаю головой, и при одной мысли о случившемся у меня кровь начинает стучать в голове.

– Они запланировали какие-то анализы и обследования.

– Я хочу, чтобы ты знала: я всегда готова тебя поддержать. – Пэмми мнет пододеяльник в руке, и у меня создается впечатление, что она нервничает. Не уверена, что я когда-либо раньше видела, чтобы Пэмми нервничала. – Я была на твоем месте.

– О боже, Пэмми, мне очень жаль! Почему ты мне никогда об этом не говорила?

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Наверное, просто не хотела тебя грузить. Ты была так далеко, жила своей идеальной жизнью в большом городе, у тебя была головокружительная карьера, идеальная квартира, а я не хотела вываливать на тебя всю фигню из моего маленького городка.

– Сейчас это совсем не кажется фигней из маленького городка.

Пэмми морщится.

– Проклятье, я не это имела в виду. У меня просто не получается нормально выражаться.

– Все у тебя получается. Мне очень жаль, что ты посчитала, что не можешь всем со мной поделиться. – Я делаю глубокий вдох. – Может, сейчас как раз самое подходящее время, чтобы я рассказала тебе правду про мою идеальную жизнь. – Я с отсутствующим видом дергаю кусочек кожи у ногтя большого пальца. – С моего последнего места работы я была вынуждена уйти, потому что на меня поступила жалоба. Это истинная причина. Мне предложили уйти самой до того, как меня уволят.

Пэмми внимательно смотрит на меня, а я не могу встретиться с ней взглядом. У меня от стыда горят щеки. Она молчит, и я продолжаю свой рассказ.

– Ко мне привели мальчика. Он был немного старше Элли; на самом деле ему только что исполнилось двенадцать лет. Его к нам перенаправили из больницы – у нас в клинике велась и благотворительная работа. Мальчик… – Я опять делаю глубокий вдох. – Боже, я почти год не произносила его имя вслух. Даже во время расследования не могла заставить себя произнести его.

Пэмми сжимает мою ногу.

– Ему только что исполнилось двенадцать. Его родители привели его ко мне, потому что он наносил себе увечья. Он был весь в синяках, и они заявили, что он бьет себя по рукам, бьется голенями о мебель, царапает сам себя и бьет по лицу, если он разозлен или расстроен. Мы с ним долго работали, и я… У меня возникло ощущение, что я очень хорошо его знаю. Он был добрым, забавным и очень умным для своих лет. Но во время всего периода нашей работы он ни разу не заговаривал про случаи членовредительства. Было ощущение, что он вообще не хочет затрагивать эту тему.

Затем однажды он пришел ко мне с рукой на перевязи и кистью в гипсе. Его мать заявила, что он бросился вниз с лестницы в припадке ярости, сломал запястье, и еще у него трещина в кости в районе локтя. Когда я попросила его рассказать о случившемся, он пожал плечами и ответил, что не уверен в том, как все получилось. Судя по виду, он нервничал, я видела, что ему некомфортно из-за случившегося, но мне не хотелось спускать это на тормозах – как я обычно делала, когда спрашивала его о травмах и следах на теле. К тому времени у меня уже зародились подозрения, и мне хотелось, чтобы он их подтвердил. Поэтому я прямо спросила у него: «Ты сам наносишь себе увечья или это делает кто-то другой? Ты кого-то защищаешь?»

Он не ответил мне сразу же, просто молча сидел за столом. Затем, после того как, прошла целая вечность, у него по щекам потекли слезы. Я сказала ему, что бояться не нужно и все, что он говорит мне во время сеансов, останется между нами. Я это сказала, хотя знала: если увечья ему наносит кто-то другой, мне придется об этом сообщить. Я понимала, что, вру ему. Но тогда, сидя в кабинете, глядя на печального маленького мальчика, мне хотелось только докопаться до правды. Поэтому я соврала. Я нарушила одно из моих собственных правил и соврала пациенту.

Он еще какое-то время сидел молча, а затем наконец кивнул. Это был совсем легкий кивок, и вот тогда я уже знала, что думала правильно. Я знала, что он кого-то защищает, вероятно, своих родителей, и знала, что в этом деле все гораздо сложнее. Поэтому я поклялась, что помогу ему, и я именно это и собиралась сделать. Мы вместе прошлись по всем его травмам, и я подбадривала его, чтобы рассказал мне, как он на самом деле их получил. Мы вместе рисовали картинки: отец толкает его, а он ударяется рукой о туалетный столик. Его мать стоит наверху лестницы, пока он катится по ступеням вниз. Мы подбирали к словам пары, то есть я спрашивала, какие ассоциации у него вызывает то или иное слово, и каждый раз, когда я произносила слова «опекун», «родитель», «воспитатель», «мать», он писал слова страх, обида, боль, непонимание.

Через несколько сеансов я почувствовала, что у меня достаточно материала, чтобы идти к начальнику. Мы вместе прошлись по всем сеансам, прослушали пленки, проанализировали рисунки. Увидев и услышав те доказательства, которые видела и слышала я, начальник решил, что этого недостаточно для обращения в социальные службы. Он заявил, что я задавала наводящие вопросы, способствовала тому, чтобы мальчик давал те ответы, которые я хотела услышать, поощряла его за истории против родителей. Я пришла в ярость. Я однозначно верила в то, что мальчик говорил мне. Дело было не только в услышанном на сеансах и не в том, что можно увидеть на рисунках, это ощущение сложилось в результате общения с ним. Это было интуитивное чувство, инстинктивное. Но подобное не доказать, получалось только мое и его слово против родителей.

Мой начальник и совет директоров решили, что против родителей не будет предпринято никаких действий. Мы не можем ничего сделать, если мальчик не решит сам на них пожаловаться. Я была раздражена, взбешена и одновременно была в замешательстве и недоумении. Мы же слышали столько историй про то, как детей забирали у родителей из-за одного синяка на ноге, а тут мальчик рассказывает про жестокое обращение с ним, и мое начальство собирается просто это игнорировать. Мне приказали оставить дело, а его родителям сказали, что им нужно найти другого психолога. Но я не могла оставить это дело. Я не могла оставить ребенка одного с этими людьми, зная, что они с ним творят, зная, что с ним может случиться, если я не стану ничего делать. И я пошла в полицию.

Пэмми закрывает рот рукой, словно таким образом пытается не дать себе меня перебить. А я знаю, что если сейчас не расскажу все до конца, то просто закрою рот и больше никогда не подниму эту тему. Но я хочу кому-то рассказать об этом, поэтому продолжаю дальше, до того, как она успевает произнести хоть слово.

– Я показала им все: рисунки, высказывания. Я провела много часов в маленькой серой комнате, перечисляя все травмы, которые получил мальчик, все нападки, все проявления жестокости в отношении ребенка, все, что, по моему мнению, сделали родители.

Теперь я говорю быстрее, при этих воспоминаниях слезы текут у меня по щекам. Я все еще вижу лицо мальчика, оно стоит у меня перед глазами – он был поставлен в тупик, считал себя преданным, когда полиция вместе со мной появилась у него дома.

– Полиция забрала родителей мальчика, их допрашивали часами. Его тоже забрали. Но он ничего не сказал. Он отказался делать какие-то заявления против родителей, а когда ему дали прослушать записи, сделанные во время наших сеансов, заявил, что я заставляла его говорить эти вещи. Он говорил так, чтобы порадовать меня, потому что знал: я хочу услышать именно это. Он сказал, пока запись не велась, я заявила ему, что сам он такие увечья себе нанести не мог, в этом виноват кто-то другой. Он сказал, что я давила на него, снова и снова, и в конце концов он просто согласился со мной, чтобы я отстала от него.

Я вытираю теплые слезы со щек и стряхиваю руку Пэмми, которую она опускает на мое плечо. Мне не нужна ее жалость, мне нужно, чтобы она поняла.

– В конце концов полиции пришлось отпустить родителей. Никаких доказательств не было. Без показаний мальчика у полиции ничего не было на родителей. Я ждала в дежурной части, в отделении полиции на тот случай, если я им потребуюсь, если буду нужна мальчику. Я думала, что после такого испытания ему захочется с кем-то поговорить. Вместо этого мне пришлось встретиться с родителями. Когда они проходили мимо меня, мама обнимала мальчика и прижимала его к себе покрепче. Перед тем, как выйти из отделения, она повернулась ко мне, стала дико орать, обвиняла в том, что я пытаюсь разрушить им жизнь и отобрать у них ребенка. Она назвала меня лгуньей, сказала, что я запугивала и третировала их ребенка, требовала, чтобы я оставила их в покое и больше никогда с ними не разговаривала. Мальчик на меня ни разу не взглянул.

Я делаю глубокий вдох.

– Когда я вернулась на работу, меня к себе вызвал начальник. Он был в ярости из-за того, что я поступила не так, как хотели в клинике, я раскрыла конфиденциальные записи без их разрешения. Сказал, что родители мальчика подали на меня жалобу, будет проведено расследование, и если жалобу признают обоснованной, то клинику оштрафуют на значительную сумму. Родители заявили, что подают в суд, и добьются лишения лицензии, и не только моей, но и моего начальника. Единственным способом для клиники решить этот вопрос во внесудебном порядке – это мне самой оправдываться перед Генеральным медицинским советом. Я пришла в ужас от того, что дело станет публичным, – не из-за себя, из-за мальчика. Он был несовершеннолетним, значит, газеты не смогут упоминать его имя и фамилию, но я боялась, что люди все равно узнают, о ком речь, а от этого его жизнь станет еще тяжелее. Поэтому я уволилась. Я ушла не только с той работы, но и вообще прекратила заниматься психологией. Я сказала начальнику, что тихо уйду, не потребуется никакое длительное расследование, а к клинике не прилипнет дурная слава. Я умоляла дать мне рекомендации, чтобы я могла куда-то уехать и найти новую работу. Мой начальник согласился, но сказал, что рекомендательное письмо я получу только при том условии, что больше никогда не буду работать психологом.

Я вздыхаю и продолжаю говорить дальше.

– Что было самое худшее во всем этом? Самое худшее состояло в том, что я продолжала считать что была права. Я до сих пор уверена, что мы отправили этого мальчика к его родителям, зная, что они с ним сделали, какой урон ему нанесли, а я сама ничего сделать с этим не могла. После того, как я ушла с работы, то поехала к его дому, я сидела перед ним в своей машине. Я хотела только удостовериться, что с ним все в порядке, но меня увидела его мать. Вероятно, она следила за мной больше часа, записывала на свой телефон, хотя я этого не знала, пока не приехала полиция. Мне сказали, что если я не прекращу сталкинг (они использовали именно это слово: сталкинг!), семья будет настаивать на возбуждении дела против меня. Я должна прекратить звонить им домой, хотя я звонила всего раз или два, чтобы поговорить с мальчиком. Я больше не должна ему ничего писать. Я понятия не имела, что мать нашла записку, которую я передала через одного из одноклассников. Я умоляла его сказать правду, объясняла, что только тогда смогу ему помочь. Полиция позвонила Дэну, чтобы он за мной приехал, и я была вынуждена рассказать ему, что сделала.

– О, Имоджен! – выдыхает Пэмми. – И что он сказал?

– Дэн вел себя типично для него, – отвечаю я, вспоминая, как он возвращал меня к жизни, заботясь как о больном ребенке. – Он обо мне беспокоился, суетился вокруг, пытался заставить меня обратиться к врачу. Он вел себя как идеальный муж, при этом не понимая ничего.

– А чего ты ожидала? Как он мог понять, Имоджен? Ты ожидаешь, что он поймет причину твоего отчаянного желания спасти мальчика от жестокого обращения и пренебрежения, не зная, что никто не спас тебя? Все видели, какой была твоя мать, и никто ничего не сделал, черт побери, чтобы что-то изменить. Все потому, что ты знаешь, какая это жизнь, да? И ты прекрасно понимаешь, что происходит с этой маленькой девочкой. Ты отчаянно хочешь сделать для них то, чего никто не сделал для тебя. Но твое прошлое мешает тебе четко мыслить. Я хочу сказать, что все понимаю, на самом деле понимаю, и ты знаешь, что я люблю тебя как сестру, но твой приход в школу? Записки его друзьям? – Пэмми качает головой. – Ты самый глупый умный человек, которого я знаю.

Я издаю стон.

– Я знаю. Неужели ты думаешь, что я не знаю? После того, как я выключилась из всего этого, я четко увидела, как безумно себя вела. Я была так уверена, я не сомневалась, что права.

– Как и в случае с Элли? – мягко спрашивает Пэмми. – Ты думаешь, что так глубоко погрузилась в это дело потому, что не смогла помочь тому маленькому мальчику?

– Может быть, – отвечаю я. – И что, если так? Это означает, что я не права? Одна ошибка означает, что я должна полностью отказаться от своих убеждений?

– Это означает, что тебе следует быть более осторожной, – советует Пэмми. – Это означает, что тебе не следует так увлекаться, что ты сходишь с ума. Это означает, что ты во второй раз не можешь рушить свою жизнь. А сейчас тебе угрожает именно эта опасность.

– Это еще не все. – Раз уж я столько рассказала Пэмми, то должна признаться и в остальном. Я должна сказать ей истинную причину моей неуверенности – рожать ли Дэну ребенка, которого он так хочет, или не рожать, истинную причину моего возвращения в Гонт при первой же подвернувшейся возможности. То, от чего именно я сбежала. – О мальчике, про которого я тебе рассказала, писали все газеты. Это Каллум Уолтерс.

У Пэмми округляются глаза, и я понимаю, что она знает, о ком я говорю.

– Тот самый, который…

– Тот самый, который совершил самоубийство после того, как его родителей ложно обвинили в жестоком обращении.

Глава 79

Элли

– Это твоих рук дело?

Мэри хватает Элли за руку, она возбуждена, у нее горят глаза. Она странно смотрела на Элли на протяжении всего ужина, а теперь, как только они остались одни и она наступает на нее.

– Что именно? – тихо спрашивает Элли. – Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Об этом все говорят, – трагическим голосом заявляет Мэри. – Про эту женщину, которая сюда приходила и работала с тобой. Про Имоджен Рид.

– И что с ней? – перебивает Элли.

– Она несколько дней не ходит на работу. Ее увезли в больницу. Мама Мейзи Кинг пересекается с ней по работе, она из социальной службы. Говорит, что Имоджен потеряла ребенка.

Элли резко вдыхает воздух и вспоминает лицо Имоджен, когда она сама во время их последней встречи выплюнула те слова ей в лицо:

«Вы не заслуживаете быть матерью, вы не заслуживаете того, кто сейчас растет внутри вас. Для него лучше умереть».

– Так это твоих рук дело? – спрашивает Мэри, эхом повторяя мысли Элли так, словно смогла их прочитать. – Это ты сделала? Чтобы проучить ее, как мы и говорили?

– Конечно, нет. Это ужасно. Я никогда не сделала бы ничего подобного. – Ее голос звучит гораздо резче, чем она намеревалась, и Мэри прищуривается.

– Но ты можешь сделать подобное, да, Элли? – Мэри неотрывно смотрит на нее. – Может, ты сделала это случайно, непреднамеренно.

– Я уже сказала тебе, что я этого не делала, – рявкает Элли. – Я иду спать.

Она встает и задвигает стул, на котором сидела, под стол, морщится, когда ножки со скрипом едут по полу. Из кухни появляется Сара.

– Куда ты собралась, Элли? Еще будет пудинг.

– Я не голодна, – врет Элли. – Я хотела подняться к себе в комнату и немного почитать.

– Ну… – Сара оглядывается на Марка, который стоит в кухне. – Ладно, если ты уверена…

И тут Элли понимает истинную причину, почему Сара весь день не оставляла ее одну, почему она постоянно предлагала что-то сделать вместе, провести время вместе как семья. Она знает про Имоджен и хочет, чтобы Элли находилась там, где она может ее видеть.

– Я тоже, мама, – говорит Мэри, выпрыгивает из-за стола и задвигает свой стул. – У нас куча домашних заданий в этом году.

Но когда они поднимаются наверх, Мэри не идет в свою комнату, она следует за Элли в ее комнату.

– Так как ты это сделала? – спрашивает Мэри, усаживаясь на кровать Элли.

– Говорю тебе: я этого не делала, – настаивает Элли сквозь стиснутые зубы.

Впервые с тех пор, как она оказалась у Джефферсонов, ей хочется, чтобы Мэри ушла. Мэри – единственный человек, который был рад ее тут видеть, она помогала ей, заступалась за нее в школе, она делилась с Элли своей одеждой и косметикой, но сейчас Элли хочет остаться одна.

– Это так круто, – говорит Мэри, поджимая под себя ноги. – Как бы мне хотелось быть способной на такое. Как бы мне хотелось, чтобы ты меня этому научила. Чтобы можно было заставить страдать любого человека, любого, кто тебя расстроил или довел до бешенства. Я знаю несколько человек, с которыми я бы это провернула.

– Это работает по-другому, – настаивает Элли. – Я ничего из этого не делаю специально. Я даже не знаю, что делаю. Кажется, что оно… просто происходит.

– Хорошо, – вроде бы соглашается Мэри, но Элли видит, что она ей не верит. – Но почему ты думаешь, что не можешь научиться управлять этой силой? Ты не думаешь, что, если бы ты на самом деле постаралась вместо того, чтобы сопротивляться, ты могла бы обуздать эту силу и использовать ее, когда нужно? Ты могла бы получить все, что захочешь. Представь, что в конце концов тебя сделают премьер-министром или что-то в этом роде.

– Или посадят в клетку в зоопарке, – отвечает Элли, которая считает этот вариант более вероятным. Она видела серию фильмов «Люди Икс», и никто там не спешил ставить их во главе страны. – Или отправят в сумасшедший дом.

– Интересно, эта женщина… Имоджен… интересно, она знает, что это твоих рук дело? Наверное, она не сможет это доказать, даже если и подозревает, что это ты. – Мэри скорее разговаривает сама с собой, чем с ней.

Элли гадает, когда же это случилось, когда Имоджен потеряла ребенка. Эта целая цепь событий, которая была запущена? Что послужило причиной для этих ужасных вещей? Может, если Элли удастся это определить, то она сможет этим управлять, как и сказала Мэри.

Причиной послужили ее слова? Все ужасные события запустились, когда она фактически это произнесла: «Вы не заслуживаете быть матерью, вы не заслуживаете того, кто сейчас растет внутри вас»? Или все произошло из-за всех тех мыслей, которые крутились у нее в голове, набегали одна на другую, сталкивались, боролись за место у нее в мозгу? Это были злобные, ужасные мысли, которые вообще не должны были появляться. Может, тогда все и решилось. Потому что позднее в тот вечер, когда Элли отправилась спать, она совершенно точно успокоилась, почти полностью успокоилась. Может, все произошло во сне, как и в случае с мисс Гилберт. Элли не помнит, снилось ли ей что-то в ту ночь после ссоры с Имоджен, но это не значит, что она ничего не натворила во сне. Сны ведь призрачные и ускользающие. Когда просыпаешься, почти нет шансов их вспомнить, если они сами не хотят, чтобы их вспоминали. Может, тогда все и случилось.

– Мы можем провести эксперимент, – предлагает Мэри, нарушая тишину. У Элли снова создается впечатление, что Мэри удалось прочитать ее мысли. Или, может, Элли просто такая прозрачная. – Я имею в виду, чтобы посмотреть, как ты это делаешь. Как это срабатывает.

– Мне не хочется… Я думаю… Мне страшно, – признается Элли. А что, если они докажут, что у нее есть эта сила? Что это будет означать для нее? Она больше не сможет обманывать себя, что происходившее – это просто случайные совпадения.

– Я понимаю, что тебе должно быть страшно – не знать, на что ты способна, не знать, как управлять живущей внутри тебя злостью или тем, что она делает с людьми, поэтому я здесь. Я здесь, чтобы помочь тебе. Но я не могу помочь тебе управлять этой силой, пока мы не узнаем о ней побольше, – мягко говорит Мэри, хлопая Элли по руке. – И в любом случае нам нужны доказательства.

Доказательства. Доказательства, что Элли склеила губы Билли. Доказательства, что она отправила тысячи пауков в ящик письменного стола мисс Гилберт только одной своей ненавистью. Доказательства, что она убила мисс Гилберт и ребенка Имоджен.

– Зачем? – спрашивает Элли. – Зачем нам доказательства?

Мэри улыбается, такую улыбку Элли у нее на лице никогда раньше не видела. Элли представляет, что так улыбаются демоны в книгах, которые она читала, или плохие парни в фильмах, которые они иногда смотрят. Улыбка немного кривая.

– Конечно, нам нужны доказательства, дурочка, – отвечает Мэри, продолжая улыбаться. – Без доказательств мы никогда не заставим никого тебя бояться. Без доказательств люди и дальше будут относиться к тебе так, как и относились. Но ты же не хочешь, чтобы к тебе и дальше так относились, Элли?

Нет, нет, она не хочет.

– Хорошо, – говорит Элли и один раз резко кивает. – Я это сделаю.

Глава 80

Имоджен

– Пока я буду спать в пустующей комнате, – говорит Дэн тихим голосом, открывая передо мной дверцу машины. – Дам тебе немного отдохнуть.

«Я не хочу отдыхать, – кричит мое сознание. – Я хочу вернуть своего мужа». Но, конечно, я этого не говорю; у него есть полное право злиться на меня. Мне только хотелось бы знать, сколько времени он будет злиться – шесть дней или три часа. Если бы я знала временные рамки, мне было бы легче это выдержать. И еще есть часть меня, которая гадает, простит ли Дэн меня когда-либо, или случившееся станет тем клином, который оказался вбит между нами и разведет нас навсегда. Я знаю, что поступила неправильно, но я понятия не имела, что закончится это таким образом. Я думала, что у меня еще есть время сообщить ему новость, когда я буду готова.

Он такой любезный, что мне хочется орать. Я хочу, чтобы он орал. Я хочу, чтобы он сказал мне, какая я сука и тварь, и что он меня ненавидит. Я бы отдала все на свете ради того, чтобы мой муж, с которым мы прожили пять лет, запустил бы мне чем-нибудь в голову, ради всего святого, но только не терпеть это холодное безразличие. Я знаю, что как только пойду на поправку, он соберет чемоданы и бросит меня. Это только вопрос времени. И всегда было понятно, что такой любящий, заботливый, терпеливый человек, как Дэн, может терпеть такую неудачницу, которая может испортить все, как я, только до определенного предела. Я чувствую себя в миллион раз лучше после того, как рассказала Пэмми про Каллума, после того, как проговорила это вслух – я представила свою версию этой истории и словно сорвала болячку и дала течь крови. В газетах не называли мои имя и фамилию: и клиника, в которой я работала, и Британское психологическое общество, и даже полиция предоставляли только самый минимум информации, не желая, чтобы дело муссировалось в прессе. Меня попросили уволиться из «Морган-энд-Эстли» к тому моменту, как это попало в прессу, история о самоубийстве Каллума перекрыла обвинения, выдвинутые мне, и только наименее заслуживающие доверия газетенки о них сообщили. Тем не менее я все равно помню то дело, я вспоминала о нем каждый раз, когда задумывалась о том, рожать мне детей или нет, каждый раз, когда думала о том, брать мне новое дело в «Добром помощнике» или нет. По большей части я сказала правду, когда нанималась к ним на работу, – я пошла против своего начальника, не стала выполнять его указания, потому что считала, что действую в интересах пациента, так, как, по моему мнению, было лучше для него. Я никогда не рассказывала в «Добром помощнике» о том, что случилось потом, и если не возникнет необходимости, то не скажу никогда.

Дэн сейчас наверху, и я слышу, как он открывает дверь моей старой спальни – единственного места, куда мне еще предстоит войти. Я не знала, что хуже – если я зайду в эту комнату, и окажется, что в ней все переделано, как в остальной части дома, или увижу, что мать оставила там все, как было. Хотя сейчас это, похоже, не имеет значения. По ощущениям все мои чувства, связанные с жизнью здесь вместе с матерью, даже с Каллумом, оказались под стеклянным колпаком. Я вижу их, я помню их, но не могу до них добраться. Я завариваю нам обоим чай. Чай без кофеина мне больше пить не нужно, но я автоматически выбираю его, затем несу обе чашки наверх.

– Вот что я тебе принесла. – Я протягиваю ему чай как белый флаг.

– Спасибо. – Дэн делает широкий жест рукой, словно обводя комнату. – Отсюда все убрано.

Я робко шагаю через порог и оглядываюсь.

– Нет, все как было.

Комната выглядит точно так же, как в тот день, когда я ушла из дома. Стены приглушенного персикового цвета; остались следы липких кнопок, которыми я прикрепляла постеры. Я их сняла, а оставшиеся куски липких кнопок затвердели за эти годы и выглядят как миниатюрные камушки, прилипшие к краске. В углу стоит письменный стол, рядом шкаф, покрытый парусиной. Я пересекаю комнату, провожу пальцем по толстому слою пыли и паутине на письменном столе.

– Я сказала бы, что она ни разу сюда не заходила с тех пор, как я уехала.

– Но это же безумие. – Дэн оглядывается вокруг. Он встречается со мной взглядом, и я вижу, что он ищет следы боли. Прости, Дэн, но все пролитые здесь слезы уже высохли. – Ты так жила, Имоджен?

– Ну, это, конечно, не отель «Риц». Это видно.

– Это не смешно. Именно поэтому ты с ней никогда не разговаривала? Никакой ссоры не было? Ты уехала, потому что у тебя изначально не было дома.

– У меня была крыша над головой. – Не знаю, почему я ее сейчас защищаю после всех тех лет, когда ненавидела ее и ее холодное сердце. – У некоторых детей и этого нет.

– Прекрати, Имоджен, даже я знаю, что это неправильно. Моя мама вязала всем моим друзьям мягкие пеналы-мешочки в подарок.

Я представляю благопристойную маму Дэна, как она сидит в кружке вязания, вяжет мягкие пеналы персикового цвета, совершенно не понимая, что они могут восприниматься, как неприличная вещь. Я ничего не могу с собой поделать и улыбаюсь. И это не та слабая улыбка, с которой я уверяла людей в последние несколько дней, что у меня нет нервного срыва, а настоящая улыбка. Дэн встречается со мной взглядом и улыбается мне в ответ, и на мгновение кажется, что все в порядке. Он опять осматривается, и я вижу, что он вспоминает собственную комнату в доме его родителей. Она напоминает святилище мальчика, которым он был: множество полок с книгами, которые (я уверена) его мама каждый вечер читала ему перед сном, призы за победы в различных спортивных соревнованиях и другие памятные вещи о счастливом детстве.

– Ну, что есть то есть.

У него меняется выражение лица – на нем только жалость, одна жалость.

– Именно поэтому…? Мне хотелось бы, чтобы ты со мной говорила обо всем, Имоджен. Если бы я знал, если бы я понимал…

Он опускает ладонь на мою руку, и я для разнообразия не сбрасываю ее и не отхожу. Его прикосновение успокаивает меня, я даю ему это сделать и начинаю плакать.

Глава 81

Имоджен

Я столько времени уже смотрю на эти четыре стены, что могу поклясться: я чувствую, как они сжимаются, приближаются друг к другу медленно и неслышно, всего по дюйму каждый раз. Дэн оказался идеальной медсестрой, он приносит мне еду, питье и таблетки, кладет их на прикроватную тумбочку и спрашивает, что мне еще нужно. В наших отношениях за последние два дня произошли небольшие изменения – после того, как я рыдала у него в объятиях в моей старой комнате. Теперь становится менее вероятным, что он не сможет меня простить за то, что я сделала. Скорее, он дает мне время и не мешает смириться со всем случившимся. Я чувствую облегчение от того, что он оттаивает, очевидно, что он оттаивает, но я не уверена, что он когда-то поймет несправедливость всего этого. Что я такого сделала, чтобы это заслужить? Я всегда старалась сделать все, что только могу, для Элли. Если я и виновата в чем-либо, то только в том, что старалась слишком сильно, слишком сблизилась не с тем человеком. Снова.

Я пытаюсь отдохнуть (в конце-то концов так велел врач), но каждый раз, когда закрываю глаза и начинаю погружаться в сон, мое сознание наполняется образами Ханны Гилберт, я вижу ее лицо, покрытое коркой из запекшейся крови, грязные, покрытые какой-то мерзостью пальцы, которые тянутся ко мне. Ханна шепчет: «Разве я тебя не предупреждала?» И еще я вижу детей, множество детей в черных одеяниях с капюшонами, они все несут мертвых младенцев и по очереди сбрасывают в яму. Элли Аткинсон стоит впереди и держит моего ребенка. Она поднимает его высоко над головой, смотрит мне прямо в глаза, ее собственные глаза стали красными и горят, как адские огни. Она бросает моего неподвижного ребенка в яму и спокойно говорит мне: «Вы не заслуживаете быть матерью». Я кричу, но я словно примерзла к месту, я только зрительница и не могу остановить этот убийственный шабаш. Затем картинка меняется, и я снова в канале, моя голова погружается в грязную холодную воду, только на этот раз я чувствую, как меня хватают за волосы крошечные ручки и держат мою голову под поверхностью, пока не появляется уверенность, что я умираю.

Я просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух, я чувствую, как грязная вода уходит вниз по моему горлу, отступает. Жуткий образ маячит где-то на грани моего сознания. Элли удовлетворится убийством моего ребенка или теперь она придет еще и за мной, будет тянуться ко мне через сны? Как они это объяснят, если найдут меня утонувшей в собственной кровати? Конечно, будет уже поздно; больше никто не сможет связать мою смерть с Элли. Может, Сара Джефферсон все поймет, но она очень испугается и даже не попытается никому сказать правду. Она испугается, что никто не станет ее слушать. Она и так очень боится чудовища, которое живет с ней под одной крышей. Если бы я только послушала Ханну Гилберт, если бы только мое сознание не было таким затуманенным, если бы я только не была так уверена, черт побери, в моей абсолютной правоте. Если бы я только удосужилась уделить ей время, то сейчас, возможно, я лежала бы здесь рядом с мужем, а его рука нежно поглаживала бы мой живот, и мы обсуждали бы, как назвать нашего малыша и в какие цвета покрасить детскую.

«Но ведь ты же не хотела этого ребенка, не правда ли? – спрашивает голосок у меня в голове. – До тех пор, пока его не стало».

«Мне не предоставили выбора, – молча отвечаю я. – Она забрала его у меня. Я не знаю, как она это сделала, но собираюсь это выяснить».

Я заставляю себя вылезти из кровати, морщась от боли. Мои ноги категорически возражают. Мне плевать на то, что говорят врачи и Дэн, я по горло сыта отдыхом. Мне нужно исправить то, в чем я так сильно напортачила, и сделать так, чтобы подобное никогда не случилось ни с кем другим.

Я достаю свой айпад из ящика, вместе с ним иду в мягкое кресло, которое стоит в углу комнаты. Я открываю Гугл, набираю слово «телекинез» и жду, пока загрузится страница.

Мне кажется нелепым даже впечатывать это слово в поисковик. Телекинез. Тем не менее я только о нем и думаю с тех пор, как проснулась без ребенка, растущего у меня в теле. Та ночь, когда у меня случился выкидыш, остается черной дырой в моем сознании. Я превратилась из замужней будущей матери, набирающей себе ванну, в женщину, которая вскоре станет разведенкой, той, ребенок которой никогда не сделает свой первый вдох. Но при всем этом я помню только одно из этих изменивших мою жизнь событий – громкий и четкий голос Элли, который так и звучит у меня в сознании: «Вы не заслуживаете быть матерью, вы не заслуживаете того, кто сейчас растет внутри вас. Для него лучше умереть». Это не могло быть совпадением. Не еще одним совпадением. Не после Тома Харриса и Наоми Харпер. Не после Ханны Гилберт. Если бы я к ней прислушалась, она до сих пор была бы жива?

У меня сильно сводит живот, я закрываю глаза, откидываю голову назад и пытаюсь правильно дышать, несмотря на боль. В уголках глаз появляются слезы, я сжимаю кулаки и тру ими глазные яблоки, пока передо мной не начинают плясать искорки света. Когда я снова открываю глаза, интернет-страница уже загрузилась.

Психокинез (от греч. ψυχή – «душа» и κίνησις – «движение») или телекинез (от τῆλε – «далеко» и κίνησις – «движение») – это предполагаемая экстрасенсорная способность человека одним только усилием мысли воздействовать на физические объекты без непосредственного физического контакта.

Вот оно. За этим объяснением следуют многочисленные страницы с «доказательствами» и анекдоты от людей, которые верят, что лично становились свидетелями этого феномена. Я кликаю по одной статье за другой, просматриваю рассказы о детях, способных заставить предметы двигаться, воздействовать на электричество и влиять на какие-то вещи силой своей мысли. Слова Дэна, в шутку сказанные про Кэрри Уайт, всплывают из памяти.

Тогда можно было над ними посмеяться и отмахнуться, отмахнуться от самой идеи о том, что эта невинно выглядящая одиннадцатилетняя девочка мстит окружающим ее людям, используя только силу своей мысли. Но то было раньше; до того, как я испытала на себе ее злость и жестокость. До того, как она сказала мне все те вещи – о том, как она хочет наказать всех, кто к ней плохо относился. Я снова вспоминаю тот вечер, когда убили Ханну Гилберт. В тот вечер мне позвонила Элли, судя по голосу, она была испугана и говорила про крик. Она слышала, как кричала Ханна Гилберт? Она знала, что с той случилось, потому что находилась рядом, может, не физически, не тело ее там было, а сознание?

Я кликаю по иконке «домой» на своем айпаде и с отвращением бросаю его на кровать. «Это смехотворно, нелепо, – думаю я. – Я веду себя как полная идиотка, черт побери, как одна из тех безумных теток в шляпах из фольги, которых поздно ночью показывают по телевизору, а не как разумная тридцатидвухлетняя женщина».

Но когда час спустя я снова беру в руки айпад, интернет-страница все еще открыта, и я опять прокручиваю один рассказ за другим. Читая одно сообщение, датированное 1978 годом, я чувствую, как сердце начинает судорожно биться у меня в груди.

Абигейл Сампсон, которой было десять лет и четыре месяца, получила тяжелые травмы в результате автомобильной аварии, в которой погибли ее родители, а она осталась сиротой. Ее взяла бабушка со стороны матери, которая вскоре уведомила социальные службы о том, что не может больше жить с ребенком, потому что девочка странная и опасная. Слова женщины не приняли всерьез: ее просто посчитали старой и страдающей деменцией, а поэтому неспособной обеспечить уход десятилетнему ребенку. Абигейл передали в семью опекунов, которые несколько недель говорили, что она счастливый ребенок, который легко встраивается в новую жизнь. Через некоторое время они взяли под опеку второго ребенка, пятилетнюю девочку, и стали отмечать, что поведение Абигейл изменилось. Она стала молчаливой, ушла в себя, появились вспышки ярости. При этих вспышках ярости в доме отмечались аномальности с электричеством. То свет начинал мигать, то телевизор включался, потом сам выключался. Один раз, после особенно неприятной ссоры с приемной матерью, загорелась микроволновая печь.

Я опускаю руку на грудь, вспоминая, как пришла в дом Джефферсонов, а Сара убиралась в кухне после того, как что-то случилось с электрическим блендером. Я до сих пор чувствую запах сгоревших проводов. Она в тот день поругалась с Элли? Она каким-то образом разозлила ребенка? И что бы я тогда сказала, если бы Сара заявила мне, что блендер взорвался из-за Элли, которая воздействовала на него силой своей мысли? Я знаю, что сказала бы. Я засмеялась бы и, возможно, написала отчет, в котором указала бы, что Сара Джефферсон психически не совсем здорова и не подходит на роль опекунши. А я сейчас психически здорова? Кто-то поверит мне, если я скажу о чем думаю, или меня просто посчитают пострадавшей женщиной, которая пытается таким образом смириться с трагедией?

Члены семьи стали отмечать другие странности, имевшие место, если рядом находилась Абигейл. В частности, много всего происходило с пятилетней девочкой, которую взяли под опеку, появление которой в семье и стало триггерным событием для изменения поведения Абигейл. Однажды маленькая девочка скатилась с лестницы, пока Абигейл вместе с приемной матерью находилась в кухне. Девочка зажимала в руке одну из игрушек Абигейл, которые она таскала из ее комнаты. Когда женщина закричала, найдя малышку у нижней ступени лестницы, Абигейл спокойно сказала: «Ей просто не следует воровать мои вещи».

Приемные родители Абигейл боялись, что им никто не поверит, и просто отдали обеих девочек назад в социальные службы. О том, что они пережили с Абигейл, они рассказали только через много лет, после того, как другие опекуны поделились подобными историями о ее поведении. «Мы пытались найти рациональные объяснения происходившего, – сказала приемная мать. – Но было слишком много случаев, при разных обстоятельствах. Никто не хотел произносить эти слова вслух, никто не хотел говорить «зло» и «ведьма», но именно это думали мы все». Об ее предполагаемых экстрасенсорных способностях стало известно только после того, как один из домов, где Абигейл находилась под опекой, чуть не сгорел дотла вместе с приемной семьей.

Пожар. Я рисую у себя в воображении языки пламени, пожирающие дом Аткинсонов. Пожар, убивший родителей Элли, начался из-за нее?

Как много вопросов, требующих ответов. Я пробегаю глазами еще несколько статей, в них во всех говорится примерно одно и то же. Проблемы с электричеством, таинственные необъяснимые происшествия, люди беспокоятся, что им не поверят. А затем на одной из страниц я нахожу телефонный номер врача в Брайтоне, который утверждает, что лично наблюдал проявление экстрасенсорных способностей. Он говорит, что у него есть реальные доказательства, и просит всех, у кого тоже есть доказательства, с ним связаться.

Статья написана три года назад. Маловероятно, что номер еще подключен. Я плотно закрываю дверь в спальню, чтобы Дэн не мог меня услышать, набираю указанный на сайте номер и удивляюсь, когда мне отвечают после четвертого гудка.

– Алло?

– Это доктор Бенсон? – Я прикрываю глаза, не совсем веря в то, что я все-таки позвонила.

– Кто это? – Голос резкий и неприветливый.

– Меня зовут Имоджен Рид. Я звоню, потому что мне требуется ваша помощь…

Глава 82

Имоджен

Я приезжаю в «Гринакр» рано утром на следующий день. Воздух холодный и бодрящий, а когда я выхожу из машины, то вижу, как у меня изо рта идет пар. После разговора с доктором Джорджем Бенсоном я нашла это место в интернете, поэтому огромный, вытянутый в длину величественный дом в окружении изумрудно-зеленых полей меня не удивляет. Он скорее выглядит как гостиница, а не психиатрическая лечебница. Ему не более шести лет, он построен из светлого кирпича, высокие колонны сразу показывают, где вход. Здание окружают голые деревья, но благодаря фотографиям в интернете я знаю, что в сезон они покрываются листвой разных оттенков зеленого и выглядят потрясающе.

На подъездной дорожке нет других машин. Служебная парковка находится слева, парковка для посетителей справа, о чем сообщается на указателях. Я оглядываюсь – доктора Бенсона пока не видно, поэтому я открываю в Фейсбуке страницу, которую нашла вчера.

Эмили Мюррей – симпатичная девушка примерно двадцати пяти лет, у нее смоляные волосы и поразительные голубые глаза. На ее странице нет никаких свадебных фотографий. Я снова смотрю на письмо, которое составила вчера.

Здравствуйте, Эмили!

Надеюсь, что Вы не посчитаете мое обращение некорректным, но я работаю на Вашей должности в «Добром помощнике», в частности, с Элли Аткинсон и семей Джефферсонов. Возможно, Вам мой вопрос покажется странным, но я хотела бы узнать, почему Вы уволились. Пожалуйста, простите меня за такую бесцеремонность, но, похоже, для меня это может оказаться очень важным.

Надеюсь, что у Вас все складывается хорошо.

С наилучшими пожеланиями,

Имоджен Рид

Я стараюсь не задумываться обо всем этом и нажимаю на «Отправить». Так, все сделано.

– Вы, вероятно, миссис Рид?

Я подпрыгиваю. Передо мной стоит пожилой мужчина. Ему за шестьдесят, волосы густые и белые, у него несколько лишних фунтов веса, на лбу много морщин, похоже, он часто хмурится. У него белые густые брови, нос красный, на нем выделяются вены. Признак алкогольной зависимости? Он не захотел говорить, почему больше не является практикующим врачом, когда я вчера разговаривала с ним по телефону. Но у него добрые глаза, и я вижу, что ему подходила роль врача, по крайней мере, когда-то. Теперь на нем надеты ботинки и пальто, которые явно видели лучшие времена.

Я киваю и протягиваю руку.

– А вы, вероятно, доктор Бенсон?

– Ну да, но теперь я больше себя так не называю, потому что не занимаюсь врачебной практикой.

– Но я думала, что и вышедшие на пенсию врачи все еще используют «доктор» со своей фамилией.

Бенсон выглядит сконфуженно.

– Ну, технически я на пенсии, но… – Он качает головой. – Давайте пройдем внутрь. Там знают, что мы придем. Я попросил выделить нам комнату для встреч.

Я иду рядом с ним к главному входу, потом поднимаюсь по ступеням к двери. Хотя здание проектировали так, чтобы оно выглядело старинным, здесь установлена современная система видеонаблюдения, и когда доктор Бенсон нажимает пальцем на звонок, к нам поворачивается вмонтированная в стену камера.

– У них видеомониторы, – поясняет Бенсон. – Все самое лучшее, что только есть в сфере безопасности.

Из переговорного устройства звучит металлический голос:

– Доброе утро, Джордж.

Слышится сигнал, сообщающий, что дверь открыта, Бенсон толкает ее ладонью. Я чувствую себя немного настороженно, когда следую за ним в большую приемную, где за письменным столом сидит женщина с дружелюбным лицом.

– Доброе утро, Патриция, – тепло здоровается с ней Бенсон. – Сегодня довольно прохладно.

– А то я не знаю! У нас все утро отопление включено на полную мощность, но я так и не могу согреться.

Я вижу почему. Несмотря на все современные системы, «Гринакр» выглядит так, словно в нем всегда будет прохладно.

– Хетти сказала, что вам нужна комната? – Патриция кивает на дверь за зоной приема посетителей. – Сегодня свободна только «Буковая». Надеюсь, она подойдет?

Бенсон кивает.

– Конечно, подойдет. Отлично. Очень мило с вашей стороны оказать такую любезность.

– Все, что угодно для нашего любимого посетителя, – Патриция сияет. – Будьте добры, подпишитесь вот здесь оба… – Она показывает на большой журнал для посетителей, открытый на столе. – Я принесу вам чай или кофе.

– Нет, не беспокойтесь, Патриция. – Бенсон поднимает руку. – Я сам прекрасно знаю, где находятся торговые автоматы. Мы сходим к ним и сами все возьмем.

Патриция колеблется, затем слегка кивает.

– Да, конечно, вы же бывали здесь много раз. Можете все сделать сами. Только, пожалуйста, много не ходите по зданию. Большинство пациентов все еще спит.

Бенсон записывает нас обоих в журнал посещений, берет меня под локоть и уводит из приемной, пока Патриция не передумала.

– Технически я не могу тут сейчас свободно перемещаться и делать то, что хочу, – признается он. – Теперь я сам тут только посетитель, но я знаю часть персонала уже много лет, и они все тут нормальные люди. Не бюрократы, которых часто встречаешь в подобных местах. – Он начинает говорить тише. – Я предложил сам сходить за чаем и кофе, потому что хочу вам тут кое-что показать.

Внутри «Гринакр» больше напоминает школу, чем старинный величественный дом, как снаружи. Я заглядываю в двери, мимо которых мы проходим, и вижу классы, оформленные в ярких тонах, с дисплеями, произведениями искусства и ободряющими лозунгами на стенах. В некоторых комнатах стоят только удобные кресла, а когда мы проходим закрытую дверь, Бенсон кивает на нее и говорит:

– Это комната персонала. Сотрудники проводят там большую часть времени между сменами и когда они не требуются. На самом деле это жилое помещение.

– То есть обслуживание здесь круглосуточное, семь дней в неделю?

Бенсон смеется.

– Да, конечно. Это очень уязвимые дети, за ними нужно постоянно присматривать. А некоторые из них могут быть… опасными. Хотя обычно угрожают они только самим себе.

– А Джемма? Она опасна? – спрашиваю я.

Бенсон оглядывается вокруг, словно кто-то может нас подслушать.

– Об этом поговорим через минутку. Давайте я покажу вам, что это за место.

Он ведет меня сквозь двойные двери в помещение, которое напоминает большую столовую. Хотя оно не похоже ни на одну столовую, которые я видела в школах. Здесь есть зона отдыха с удобными диванчиками, бескаркасными креслами-мешками, телевизором с широким экраном и стопкой DVD рядом с ним. Также есть кухонная зона и пара торговых автоматов. Стены украшены постерами с артистами и певцами подросткового возраста.

– Эта общая комната, – поясняет он, хотя в этом нет необходимости. – Видите: здесь на самом деле очень мило. Не похоже на больницу.

Я гадаю, почему он пытается оправдать это заведение в моих глазах. И зачем для меня проводится эта экскурсия.

– Да, выглядит очень мило, – отвечаю я, потому что знаю: он этого ожидает. По правде говоря, никакое количество удобных диванчиков и постеров не способно скрыть тот факт, что эти дети находятся не в модном хостеле или на туристской базе. На стенах шкафов висят замки, отсутствуют острые углы, камеры слежения в углу каждого помещения выдают, что это за место.

Мы наливаем себе кофе из автомата после того, как Бенсон извлекает из кармана несколько жетонов и бросает пару в один из них.

– Посетители могут купить жетоны для торговых автоматов; детям их раздают. Им ни в чем не отказывают, – быстро добавляет он.

Я это вижу.

На мгновение Бенсон выглядит смущенным.

– Пойдемте, нам лучше вернуться и пойти в выделенную нам комнату, или Патриция отправит за нами поисковую группу.

Он ведет меня назад к приемной, Патриция на самом деле немного нервничает. При виде нас она улыбается, и облегчение явно слышится в ее голосе.

– А, очень хорошо, что вы вернулись. Сейчас вы можете пройти… – Она не заканчивает фразу.

В комнате для встреч доктор Бенсон усаживается и расстегивает несколько пуговиц на пальто, но не снимает его.

Я снимаю пальто, устраиваюсь напротив него и кладу руки на стол.

– По телефону вы сказали, что, возможно, сможете мне помочь.

– Ну… – Бенсон теперь выглядит робко и сконфуженно. – Я не уверен, в какой степени я на самом деле могу помочь. Понимаете, как я вам уже сказал на автостоянке, я больше не являюсь практикующим врачом. Я… уволился сам до того, как меня уволили.

– Понятно, – произношу я ровным тоном, несмотря на испытанный шок. – Могу ли я спросить, почему вы не посчитали нужным сказать мне это вчера?

По крайней мере, ему хватает такта выглядеть смущенным.

– Я хотел получить возможность полностью объяснить положение вещей, лично. Должен признаться, я пришел в немалое возбуждение от того, что услышал от вас. Я подумал, что вы, возможно, откажетесь со мной встречаться, если будете знать все.

Я тут же падаю духом. Врун и шарлатан, как я и опасалась. Но он прав: я здесь и вполне могу выслушать все, что ему есть сказать.

– Продолжайте, – предлагаю я, делая маленький глоток кофе. – Я слушаю.

Бенсон улыбается и кивает.

– Итак. Как вам уже известно, я врач… был врачом. На самом деле психиатром. Давно. Я работал с детьми, занимался широким кругом проблем, от расстройств пищевого поведения до шизофрении. Во многом так, как занимаются в этом месте. Но меня всегда интересовали паранормальные явления. Это звучит странно, я знаю. Врач, ученый, который верит в призраков и вампиров. Эти две части меня всегда плохо сочетались друг с другом. Мое образование, моя работа боролись с любопытством к неизведанному, к тому, что наука не может объяснить. Я никогда не обсуждал эти вещи с моими коллегами. Они все были учеными, и никто из них не захотел бы участвовать в подобных дебатах. И кто мог их винить? Масса людей признаются в своей вере в паранормальное, если им задают прямой вопрос, но обычно люди просто смеются, а иногда и глумятся над всем, что не могут объяснить, всем, что они не видели своими собственными глазами и не почувствовали сами. Даже если им предоставляют неопровержимые доказательства, они качают головами и заявляют, что должно быть какое-то другое объяснение – даже если они сами не могут его дать! Меня раздражает зашоренность, закостенелость, а ведь люди часто бывают такими.

Я ерзаю на своем стуле, мне не по себе. Я вспоминаю, как сама подсмеивалась над мисс Гилберт, когда она сидела у меня в гостиной, умоляя меня взглянуть на ситуацию широко раскрытыми глазами, непредубежденно.

– Но вы, конечно, понимаете, почему люди проявляют такой скептицизм? Ведь существует так мало доказательств паранормального.

– Ага! – Бенсон ударяет ладонью по столу, а затем радостно показывает на меня пальцем, словно я только что доказала его слова. – Вот в этом-то все и дело! Есть доказательства, всегда были доказательства, но люди отказываются их видеть. Они предполагают, что они сфальсифицированы или что есть какие-то рациональные объяснения, словно для них невыносима мысль о том, что в этом мире есть вещи, которые не может объяснить наука. Тем не менее, несмотря на все насмешки и отрицание, мы как раса очарованы паранормальным. Вы только посмотрите программы, которые показывают по телевизору, наши фильмы. Нас интригует то, что мы не можем объяснить, и тем не менее мы отказываемся верить, что подобные вещи могут происходить в реальной жизни.

По мере того, как Бенсон говорит, его лицо становится все более красным, а голос все громче и громче. Очевидно, что он страстно увлечен этой темой, и несмотря на тот факт, что его вынудили уйти из психиатрии, я начинаю в него верить – и надеяться, что он поверит мне.

– Итак, – он откидывается на спинку стула и откашливается, – я продолжал увлекаться паранормальными явлениями, хотя и держал свой интерес в тайне. До тех пор, пока мне не предложили заняться Джеммой Эндрюс.

Я бросаю взгляд в угол комнаты, ожидая увидеть одну из многочисленных камер системы видеонаблюдения, которая сфокусируется на нас после упоминания имени и фамилии одной из пациенток. Бенсон видит, куда я смотрю.

– Не беспокойтесь, – говорит он мне. – Это комната для личных встреч. Она звуконепроницаемая, нас здесь никто не услышит.

Я киваю.

– Вы можете рассказать мне про Джемму?

Он опускает глаза в стол.

– Должен признать, что это не лучший случай в моей медицинской практике. Мне даже стыдно из-за того, как все получилось. Как вы, вероятно, догадались, я ушел из психиатрии именно из-за Джеммы. А случившееся – это причина моих еженедельных приходов сюда. Я ее навещаю.

Я молчу, жду, когда он нарушит тишину. Бенсон должен знать про этот трюк, он же психиатр, но он все равно срабатывает.

– Родители Джеммы связались со мной весной 2009 года. Их беспокоило ее поведение после автомобильной аварии, которая случилась за год до этого. Тогда погибла ее младшая сестра.

«Потеря и травма, как и у Элли», – думаю я, но не решаюсь его прервать.

– Продолжайте, – вместо этого подбадриваю я.

– У Джеммы появилась склонность к вспышкам злобы. Она несколько раз в ярости громила свою комнату. Подобное поведение было совершенно для нее нетипично. Девяносто процентов времени она была спокойной, прилежной, вежливой, хорошо воспитанной девочкой. До потери сестры у нее никогда не возникало проблем в школе, да она едва ли когда-то произнесла грубое слово.

– Но, несомненно, что-то подобное следует ожидать после такой утраты? – замечаю я. – Мне это кажется одной из стадий принятия горя, как по учебнику. Чувство вины переходит в гнев. Она чувствует себя виноватой из-за того, что осталась жива, пропускает это через себя, а потом гнев требует выхода.

– Именно так я и подумал вначале, – кивает Бенсон. – И я согласился поработать с Джеммой, помочь ей справиться с горем, и помочь ее семье обеспечить приемлемые выходы для выплескивания гнева. К сожалению, я с самого начала не имел полной информации. И только во время третьего сеанса с Джеммой я понял, что, вполне возможно, имею дело с совсем другим случаем, а не стандартным циклом скорби.

Он замолкает, погружается в воспоминания, а я задумываюсь, не проигрывает ли он сейчас в сознании тот сеанс, не пытается ли определить место, где он мог бы поступить по-другому. Я прекрасно понимаю, что он чувствует. Я сама бессчетное количество раз так делала.

– Дело было в том, что Джемма сказала во время третьего сеанса, – продолжает Бенсон через некоторое время. – Мы говорили про один случай, когда она разгромила свою комнату, и она призналась мне, что даже не помнит, как чего-то касалась в помещении. По ощущениям, она впала в дикую ярость, а вещи летали вокруг будто сами по себе.

Он поднимает руку ладонью ко мне до того, как я успеваю что-то сказать.

– Я знаю, что вы думаете, – говорит он. – И, по правде говоря, вы правы. У меня есть только слова Джеммы о том, что с ней случилось. Именно поэтому мы и начали тестирование.

Мои брови лезут на лоб сами по себе, когда Бенсон продолжает описывать различные методы, которые он использовал для проверки экстрасенсорных способностей Джеммы. Когда все они не дали результата, он усилил давление на девочку, оказывая на нее негативное влияние до тех пор, пока она не оказалась на грани нервного срыва. В конце концов она устроила дома пожар на кухне, проводя свои собственные эксперименты. Она хотела доказать Бенсону, что она особенная – по крайней мере, она так заявила полиции.

– Она устроила его силой своей мысли? – в неверии спрашиваю я.

– Нет, – качает головой Бенсон. – Следователь, выяснявший причины пожара, нашел взорвавшуюся зажигалку и ускоритель горения [23] в кухне. Джемма чуть не сожгла весь дом и всех, кто в нем находился, только чтобы доказать мне свои способности. В результате ее отправили сюда, а не в тюрьму, а я с позором ушел из медицины.

– Подождите. Вы пригласили меня сюда, чтобы сказать, что вы так никогда и не нашли никаких доказательств паранормальных явлений? Но на вашем сайте…

– Он не обновлялся с тех пор, как я узнал правду. А сюда я вас пригласил для того, чтобы показать вам, что происходит, если лезть в детское сознание. Я пригласил вас сюда, чтобы вы не превратились в меня.

Глава 83

Элли

Мэри мягко сжимает руку Элли, когда выводит ее в сад.

– Что мы делаем? – спрашивает Элли.

Мэри странно ведет себя с тех пор, как они ушли из школы. Она одновременно нервничает и пребывает в радостном возбуждении. Теперь она улыбается.

– Не бойся, – говорит она, легко хлопая Элли по плечу. – Все будет, как я и сказала: проведем несколько экспериментов. Поможем тебе контролировать твою силу, чтобы ты могла ее правильно использовать.

Правильно использовать? Что, по мнению Мэри, она пытается сделать? Но злость в ней нарастает с каждым днем, и виноваты в этом люди, которые живут здесь, их отношение. Элли думает с ненавистью, ей снятся кошмары. Теперь они снятся каждую ночь: мисс Гилберт и ребенок Имоджен, они кричат и кричат. Чаще всего она слышит ребенка: он все плачет и плачет, а она ничего не может сделать, чтобы заставить его замолчать. В кошмарных снах она видит, как Наоми падает на проезжую часть, как лицо Билли всплывает перед ней, его губы больше не склеены клеем, а сшиты толстой черной ниткой, стежки проходят сквозь обе его губы. Он пытается что-то ей промычать, но не может, и пока он пытается говорить, стежки начинают разрываться, из оставшихся дырок течет густая красная кровь.

– Ты кому-то про это рассказывала?

Мэри качает головой, ее лицо внезапно заметно бледнеет, и Элли видит страх в ее глазах. Хорошо. Ей следует немного бояться. Она понятия не имеет, с чем Элли приходится сталкиваться. Элли не рассказывала ей про свои последние видения. Она считает, что их еще какое-то время следует держать при себе.

Элли кивает и спрашивает:

– Что мне делать? Что ты хочешь?

Мэри показывает на низкую стену, которая проходит между травой и внутренним двориком.

– Видишь там банки из-под колы? Я их поставила заранее. Нужно подойти немного поближе. – Она опускает руку на плечо Элли и направляет ее к стене. Элли тут же понимает, что происходит. – Да, вот так, все правильно. А теперь я хочу, чтобы ты сбила одну из них.

– Каким образом? Чего ты от меня ждешь?

Мэри нетерпеливо вздыхает.

– Откуда мне знать? Это у тебя такие вещи получаются, ты у нас обладаешь особой силой. Может, стоит просто подумать о том, как она падает, – что-то в таком духе.

Подумать о том, как банка падает? О боже!

Элли плотно зажмуривается и еще что-то тихо бормочет себе под нос для большего эффекта. Она задумывается, не помахать ли руками в воздухе, но это, наверное, будет уже слишком. Минуту спустя она открывает глаза, и они обе выжидательно смотрят на банки на стене. Ни одна из них не шелохнулась. Удивительно.

– Мне кажется, что это работает не так, Мэри. Подумать о том, как что-то случается, – и это случится? Нет, не так.

– Но тогда как у тебя это получается?

– Я уже говорила тебе, – отвечает Элли, пытаясь сохранять спокойствие. – Когда меня кто-то расстраивает, я думаю об этом человеке плохие вещи, и тогда что-то случается.

– Ты можешь подумать что-то плохое про банки? – резким тоном спрашивает Мэри. Элли ухмыляется.

– Ну… банки вообще-то никогда не делали мне ничего плохого…

– Ради всего святого, Элли! – взрывается Мэри, она сильно раздражена. У Элли удивленно округляются глаза.

– Прости. – Мэри делает шаг назад и трет лицо одной рукой. – Я не хотела на тебя огрызаться. Я просто думала, что ты лучше представляешь, как все происходит. – Судя по виду, она на самом деле чувствует себя виноватой. – Давай попробуем по-другому?

Элли пожимает плечами; то, что Мэри потеряла контроль над собой, ее раздражает. В конце концов они все показывают свое истинное лицо – подруги, учителя, родители.

– А что если ты представишь, что эти банки – люди? – предлагает Мэри. – Представь, что это люди, которые расстраивали тебя в прошлом. Представь, что вот эта банка – Наоми Харпер, и она говорит тебе все те гнусные вещи, которые говорила Наоми. – Сама Мэри начинает говорить тише. – Представь, как она тебе шепчет: «Ты фрик, Элли Аткинсон, никто тебя не любит, у тебя нет подруг, твои мама и папа, вероятно, рады, что они…»

Элли кричит. Одна из банок слетает со стены, словно кто-то выстрелил по ней из пневматического пистолета.

– Вау! – Мэри ошарашена. – Как ты это сделала?

Элли притворяется, будто не знает, что здесь происходит. Пока лучше так. Она приподнимает одну бровь.

– Круто, да?

– Круто? – повторяет за ней обалдевшая Мэри. – Это было больше, чем круто. Если ты научишься брать эту силу под контроль, если ты поймешь, как ты это делаешь… Ты только представь… Тебя никто никогда больше не сможет обидеть.

Слова просачиваются сквозь ее сознание, как шелковый шарфик сквозь пальцы. «Никто никогда больше не сможет обидеть…» Мэри даже не понимает, насколько она права.

– Хочешь еще разок попробовать? – предлагает Мэри. – Или ты очень устала? Это отнимает много сил? Какие у тебя ощущения?

Элли качает головой, пытается выглядеть юной и уязвимой. В конце-то концов, именно этого ожидает от нее Мэри.

– Нет, я не устала, я прекрасно себя чувствую. Может, немного странно. Я не уверена, почему – из-за того, что нервничаю, или из-за того, что испугалась. В животе странные ощущения, немного подташнивает.

– Тебе что-нибудь принести? – тут же спрашивает Мэри.

– Нет, спасибо. Все в порядке. Ты еще что-то придумала?

– Ну, если ты уверена…

– Уверена, – отвечает Элли и показывает, что готова угодить. «Не переусердствуй, Элли». – Со мной все в порядке, Мэри, честно.

– Ну, тогда ладно.

Мэри хватает ее за руку, и тянет Элли к дереву – к тому самому, под которым сидела Элли в тот вечер, когда умерла мисс Гилберт. С тех пор она избегала этого дерева. Когда то находится рядом с ним, она слышит только крик.

Вероятно, Мэри заметила, что она побледнела.

– Ты уверена, что ты в порядке, Элли? – Она протягивает руку и гладит Элли по лицу. – Выглядишь ты не очень.

Элли раздраженно качает головой.

– Я же сказала, что со мной все в порядке, да? – Она кивает на дерево. – Что ты хочешь, чтобы я там сделала?

Мэри показывает на прутик, который свисает на куске веревки с нижней ветки дерева.

– Я это сегодня сделала, чуть раньше, – поясняет Мэри. – Я подумала: ты можешь заставить его крутиться, ну или что-то в этом роде? Ветра нет, поэтому, если он начнет двигаться, то мы будем знать, что это ты его заставила.

Элли кивает, Мэри хлопает в ладоши и отправляется к стволу дерева.

– Давай!

Элли неотрывно смотрит на прутик, немного округляет глаза и пытается выглядеть так, словно сильно сосредоточивается на задаче. Прутик не двигается.

– Не получается, – вздыхает она. – Я не знаю, почему так происходит. Я не знаю, как управлять этой силой.

– Когда вон там слетела банка, ты выглядела такой злющей, будто вот-вот взорвешься, – Мэри показывает на валяющуюся у основания стены банку. – Может, в этом все дело? Может, тебе просто нужно по-настоящему разозлиться. Это случилось, когда я упомянула твоих родителей…

Она запинается, очевидно, она не уверена, стоит ли снова упоминать родителей Элли, она боится ее расстроить. Но именно это и нужно Элли: чтобы сделать что-то необычное, она должна на самом деле сильно разозлиться. Недостаточно просто представлять лица детей, которые ее обижали. Нужна злость.

– Я тебя ненавижу, – бормочет Элли, обращаясь к прутику. Она пытается снова, представляя всех, кто ее обзывал, смеялся над ней. – Я вас ненавижу, я хочу, чтобы вы все сдохли, я хочу, чтобы вам было больно, по-настоящему больно. Я хочу, чтобы вы узнали, каково это, когда над тобой смеются, тебя ненавидят и не обращают внимания…

Мэри ахает. Вначале Элли думает, что она ахает, услышав, какие слова вылетают изо рта милой, странной маленькой Элли Аткинсон. А затем она смотрит на прутик и видит, что он крутится, причем бесконтрольно. У нее отказывают ноги, и она падает на землю, острые камни царапают ей колени, рука сгибается у нее за спиной. Мэри бросается к ней и встает рядом на колени.

– Элли, ты в порядке? Что с тобой?

– Никто никогда больше не сможет меня обидеть, – бормочет Элли. – Ты так сказала, да, Мэри? Не смогут они меня снова обидеть.

А затем все погружается в черноту.

Глава 84

Имоджен

Я стучу в дверь, украдкой посматривая в одну и другую сторону. Я уверена, что слышу голоса, доносящиеся откуда-то из глубины дома. И на подъездной дорожке стоит машина. Они должны быть дома.

Я знаю, что мне не следует здесь находиться. Но я не знаю никакого другого способа остановить Элли. После моей провальной встречи с доктором Бенсоном я чувствую себя еще более одинокой, чем когда-либо. Я не осознавала, какие надежды я на него возлагала. Я вижу ироничность ситуации: когда-то ко мне вот таким же образом пришла Ханна Гилберт, просила о помощи, а я отправила ее прочь. Теперь я сама собираюсь обратиться к Саре.

Когда никто не подходит к двери, я стучу снова, на этот раз немного громче. Я молюсь, чтобы не Элли открывала дверь, чтобы мне не пришлось столкнуться с ней лицом к лицу. Я прихожу в ужас от мысли, что мне придется смотреть в эти холодные темные глаза.

Как раз когда я собираюсь постучать еще раз, на этот раз сильнее, дверь приоткрывается на половину дюйма.

– Что вы хотите? – За дверью стоит Сара Джефферсон и использует ее в виде щита, чтобы защититься от меня.

– Я здесь не для того, чтобы устраивать сцену, – обещаю я. – Я просто хочу с вами поговорить с глазу на глаз. Пожалуйста.

– Сейчас не самое лучшее время.

Она уже собирается закрыть дверь, но я не даю ей это сделать, вставив ногу.

– Пожалуйста, Сара, всего несколько минут. Я долго не задержусь, обещаю, а если вы попросите меня уйти, я сразу же встану и уйду.

Она вздыхает за дверью.

– Хорошо, – говорит она. – Но только на пару минут. Это на самом деле неудачное время. Сейчас цепочку сниму.

Я убираю ногу, дверь закрывается, затем открывается снова. Сара выглядит изможденной. Я задумываюсь, не стали ли дела еще хуже.

– Выглядите ужасно, – говорю я, когда она впускает меня в дом.

– Спасибо, – невесело усмехается она. – Я про вас могу сказать то же самое.

Она ведет меня в пустую кухню.

– Где Элли? – тихо спрашиваю я.

– В саду вместе с Мэри, – отвечает Сара и кивает на окно, выходящее в задний двор. – В чем дело? Я думала, что вам велели держаться подальше от Элли.

– Так и есть, и я буду держаться от нее подальше, – обещаю я. – Просто… Я хочу поговорить о том, что вы сказали в кофейне.

Она качает головой.

– Забудьте об этом. Я тогда плохо соображала, – быстро заверяет она меня. – Я разозлилась и испугалась. Я просто вела себя как дура.

– Тогда вы казались очень уверенной, – напоминаю я ей. – Не сбитой с толку, не смущенной, а именно уверенной.

Сара выглядит так, словно ей больно.

– Пожалуйста, не повторяйте никому то, что я тогда говорила. Просто забудьте это. Я не могу допустить… – Она замолкает, словно понимая, что уже сказала слишком много.

– Что? Что вы не можете допустить? – спрашиваю я.

Она смотрит сквозь дверной проем, ведущий из кухни в коридор, словно ожидает появления кого-то в любую минуту. Затем она оглядывается и смотрит в окно на двух девочек в саду.

– Я не могу допустить, чтобы кто-то решил, будто у нас тут были проблемы. Что я могла что-то сделать или сказать во вред Элли.

– Вы до сих пор ее боитесь?

Сара качает головой.

– Нет, дело не в этом. Просто… С Элли все в порядке, пока… пока с ней все в порядке. Если мы ее не расстраиваем, не злим. И положение дел немного изменилось…

– Вы слышали, что со мной произошло? – Я чувствую себя отвратительно из-за того, что таким образом использую своего ребенка.

– Да, – кивает Сара. – И мне очень жаль. Но неужели вы думаете, что Элли…

– Все, как вы и сказали, – отвечаю я. – Все идет нормально, пока мы ее не злим. Вы, вероятно, слышали, что она мне сказала в тот день, когда мы расстались?

– Нет, я ничего не слышала, – качает головой она. – К тому времени, как Элли открыла дверь, вы уже замолчали. Что она сказала?

Я сглатываю. Хотя эти слова уже звучат у меня в голове целую неделю, снова и снова, мне все равно трудно произнести их вслух. Но если я хочу убедить Сару Джефферсон, что Элли опасна, она должна знать правду. Всю правду.

– Она заявила мне, что я не заслуживаю своего ребенка. Для него лучше умереть.

Сара ахает.

– Но откуда она узнала? Вы ей говорили? Неужели вы на самом деле думаете…

Я молчу.

– Это безумие, – говорит Сара. – Как она смогла бы…

– А как она смогла сделать все то, в чем ее обвиняли? Вы знаете, что она другая, Сара, она отличается от других детей. Именно поэтому вы и пришли ко мне в тот день.

– Нет, то есть да, – отвечает Сара. – Я думала, что она имеет отношение к случившемуся с Билли. И были и другие вещи… Но не то, о чем вы говорите. Не такое. Она никак не могла… – Сара запинается, словно не может это даже сказать. «Убить вашего ребенка».

– А что если она это сделала? – Я отворачиваюсь и смотрю в окно на двух девочек, играющих с жестяными банками. – Я знаю, что звучит это безумно, Сара, но есть один человек, его зовут доктор Бенсон… Я с ним встречалась… Он специализируется как раз по таким вещам. Психокинезу.

Я решаю не сообщать Саре про предупреждение, которое доктор Бенсон дал мне в конце разговора, и про то, что он больше не практикующий врач.

Сара опять ахает.

– Вы сошли с ума!

– А Ханна Гилберт тоже была сумасшедшей? Она ведь думала то же самое. Она приходила ко мне незадолго до своей смерти, а я ей сказала примерно то, что вы говорите мне сейчас. Я больше никогда ее не видела. Ее убили.

Сара отступает от меня на пару шагов, у нее на лице написан ужас.

– Неужели вы предполагаете…

– Элли звонила мне в тот вечер, когда умерла Ханна, – продолжаю я. – Говорила, что слышит крики у себя в голове. А если они звучали не у нее в голове? А что если она слышала крики, потому что на самом деле кричали. Ханна Гилберт кричала.

Сара идет к двери в кухню и открывает ее пошире.

– Вам лучше уйти.

Я не шевелюсь.

– Именно это сделала я, – сообщаю я. – Я разозлилась на Ханну и велела ей уйти. Сказала ей, что она сумасшедшая. Я… – Меня перебивает крик младенца из соседней комнаты. У меня округляются глаза. – Что это было? Ребенок уже здесь?

Сара быстро выходит в коридор.

– Это временно, пробный визит, пока она еще сюда не переехала. Я это и имела в виду, когда говорила, что положение дел изменилось. Мы с Марком с самого начала хотели взять младенца. Именно поэтому мы и стали брать детей под опеку. А теперь я не могу допустить, чтобы что-то из того, что я делала или говорила, восприняли неправильно.

– Но это же…

– Вам на самом деле пора. – Сара тянет меня за руку. – Если Элли вас услышит, она расстроится, а мне нужно заняться Лили.

– Но это же все меняет! – кричу я. – Неужели вы не понимаете? Теперь в опасности не только вы. У вас в доме теперь еще находится маленький ребенок.

– Ничто из этого не должно вас волновать, – уверенно заявляет Сара. – Неужели вы думаете, что я допущу, чтобы что-то случилось с Лили? И неужели вы на самом деле думаете, что Элли, девочка, которую вы столько времени защищали, принесет зло беспомощному шестимесячному ребенку?

Очень сильное нехорошее предчувствие омывает меня, словно волной. Что мне теперь делать? Если раньше я могла уйти, если раньше я могла позволить Саре Джефферсон самой управлять ситуацией, то теперь я точно не могу это сделать. Не тогда, когда в доме появился невинный младенец. Мне придется самой остановить Элли.

Глава 85

Имоджен

– Ты знаешь, что говоришь, как полная идиотка? – Пэмми облизывает мороженое со всех сторон и корчит гримасу. – Ты в ступоре. Знаешь, как будто мозг замерз. Но не беспокойся, с тобой все будет в порядке. С теми, у кого нет мозгов, обычно все в порядке.

Я издаю стон.

– Пожалуйста, Пэм, не надо. Ты – буквально единственный человек, с которым я могу об этом говорить. Я чувствую себя, как героиня дерьмовых фильмов ужасов, которые мы когда-то смотрели в твоей комнате. Героиня отчаянно пытается убедить своих друзей, что она не сумасшедшая, а потом злой дух разрывает их всех на части, отрывая конечности одну за другой.

Пэмми содрогается.

– Хорошо, я не хочу, чтобы мне отрывали конечности. Спасибо, что выразилась так образно.

– Пожалуйста, представь, что все, что я тебе сказала, так и есть. Можешь? Просто для того, чтобы мы могли продолжить этот разговор. А потом ты можешь снова смотреть на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

Пэмми показывает на меня своей трубочкой мороженого.

– Ты путаешься в своих метафорах. Ты только что угрожала мне потерей конечностей; теперь ты говоришь про отращивание новых частей тела. Ты уж как-то определись.

Я хмурюсь.

– Это не смешно. Даже отдаленно не смешно.

Когда я позвонила Пэмми и напросилась на разговор, я была практически уверена, что она не ожидала услышать то, что я ей только что рассказала. Я начала с самого начала, с моего первого дня в городе, когда Наоми Харпер упала на проезжую часть без видимой причины; тогда я впервые увидела Элли Аткинсон, которая выглядела испуганной и сконфуженной. Тогда Элли понимала, какой силой обладает? Или тогда все получилось случайно, и в ней только проснулась сила, которую она не может контролировать? Судя по тому, что говорили в школе и сообщала Сара Джефферсон, и раньше случались подобные инциденты. Но как давно это началось? Сколько времени Элли уже творит ужасы? Она имела отношение к смерти родителей? Или все началось еще раньше?

Пэмми ничего не сказала, только купила мороженое в передвижной лавке, стоящей у парка, в который мы забрели. Она молча слушала, пока я не закончила рассказ потерей ребенка, и тогда она и выдала свой суровый вердикт. Я – полная идиотка.

– Я не смеюсь, серьезно, Имоджен. Тебя послушать – и кажется, что ты потеряла связь с реальностью. Ты встречаешься с какими-то парапсихологами, черт побери, говоришь про одиннадцатилетнюю девочку с экстрасенсорными способностями, которая убивает своих учителей и мстит своим одноклассникам. Ты меня беспокоишь. И беспокоишь потому, что, как я понимаю, ты это все говоришь серьезно. Ты на самом деле веришь, что у тебя случился выкидыш из-за того, что ты поссорилась с каким-то ребенком. Я думаю, что тебе требуется психотерапия, дорогая. Ты страдаешь, а я была бы дерьмовой подругой, если бы со всем этим согласилась, чтобы просто тебя порадовать.

Я вздыхаю, смотрю вдаль, обводя глазами парк. Я вижу, как молодая мать одной рукой строчит в телефоне, а другой толкает коляску с сидящим в ней карапузом. Не стоило сюда приходить – мы не планировали оказаться в месте, где собираются дети. Нас просто притянуло сюда, как когда нам было по пятнадцать лет.

– Может, ты и права. И разумно считать, что права. Я точно так же думала, когда только начинала с ней работать. Я приходила в ярость, когда люди относились к ней со страхом и подозрительностью. Я думала, что Ханна Гилберт – сумасшедшая сука, которая несправедливо имеет зуб на маленькую девочку, в силу возраста неспособную заслужить к себе такое отношение. Я защищала Элли, но я все время знала, что что-то идет не так, по ощущениям не так. Затем…

– Затем что-то с тобой случилось, и ты в таком горе, что не можешь четко мыслить, – перебивает Пэмми, говорит добрым голосом. – Тебе нужно кого-то обвинить. И вместо того, чтобы принять случившееся, пусть ужасное, но совершенно естественное, ты направляешь злость и раздражение на уязвимого проблемного ребенка. Тебе требуется помощь, Имоджен. И я говорю тебе это как подруга, потому что я знаю тебя с тех пор, как ты сама была уязвимым проблемным ребенком.

– А что если я права? Я знаю, что права.

– Как в случае мальчика на твоей старой работе? Ты была тогда так уверена в своей правоте, что это стоило тебе работы. А что если то же самое случится здесь? Ты сможешь все это пережить во второй раз?

– Это несправедливо, – спорю я. – Там была совершенно другая ситуация.

– Правда? Ты на самом деле можешь сказать, что это не два примера одного и того же? Случившееся с тем маленьким мальчиком и твоя вовлеченность в дело этой девочки? Речь идет о твоей попытке спасти потерянного ребенка, которым ты сама была двадцать лет назад, и если ты этого не осознаешь, то я не понимаю, как ты вообще получила диплом психолога.

– Может, так и было раньше, – признаю я. – Но неужели ты не видишь, что я больше не пытаюсь никого спасать? Я не пытаюсь спасть Элли; я пытаюсь найти способ ее остановить.

– Спасти ее, остановить ее. – Пэмми пожимает плечами. – Это все одно и то же. Это все о том, что ты пытаешься доказать: ты больше не невидимая Имоджен Тэнди, которая была никем. В противном случае ты бы просто от всего этого отстранилась. Почему ты не попросила перевести тебя в другую школу, почему ты не забудешь, что когда-то слышала про Джефферсонов и Элли Аткинсон? Пусть полиция выясняет, что случилось с Ханной Гилберт, а ты сосредоточься на спасении своего брака.

– Тебя послушать, так все кажется так просто, – буркаю я себе под нос.

– Потому что это на самом деле просто, Имоджен. Нельзя всегда спасать мир. Иногда нужно ограничиться спасением себя самой.

Глава 86

Элли

Путь домой на машине проходит в молчании. Мэри не произнесла ни слова, и Элли не уверена, Сара с Марком просто расстроены или боятся, что если что-то скажут, то могут вызвать у дочери очередную вспышку ярости. Наконец это случилось – они везут младенца домой, на этот раз навсегда.

Теперь они находятся дома уже целый час, младенец начал кричать, как только они внесли переноску в дом, словно малышка откуда-то узнала, что попала в незнакомую обстановку. Что это не то место, где она должна быть. Элли точно знает эти ощущения. Сара с Марком внизу, пытаются успокоить кричащего ребенка, а Мэри с Элли наверху, в комнате Мэри. Мэри ведет себя беспокойно, ходит взад и вперед, а у Элли такое ощущение, что ее голова расколется на части, если крики не прекратятся. Она закрывает глаза и пытается успокоиться – она чувствует, как внутри нее нарастает беспокойство. В последний раз, когда она чувствовала такое же напоминающее сжатую пружину беспокойство, умер человек. Она должна что-то сделать. Она должна научиться контролировать эту силу, пока она не убила кого-то еще.

Глава 87

Имоджен

Скамья холодная, сидеть на ней некомфортно, и каждый раз, когда на меня налетает порыв ветра, возникает ощущение, что в меня вонзаются крошечные ледяные иголочки, но даже это лучше, чем сидеть дома. Я не хожу на работу уже вторую неделю после выкидыша. Я хотела вернуться после первых нескольких дней отдыха – для меня было пыткой находиться дома, не зная, что сказать мужу, с которым мы прожили пять лет, но начальница отдела кадров мягко предложила отдохнуть, по крайней мере, две недели – смириться со случившимся и полностью восстановиться.

Я смотрю на темную реку, и у меня возникает ощущение, будто меня подхватывают и переносят из моей нынешней жизни на двадцать лет назад. На эту самую скамью, которая уже тогда стояла здесь, но не в опасной близости к берегу. Тогда берега были шире, и она находилась дальше от темной неподвижной воды. Я сбегала сюда, когда моя жизнь становилась совершенно невыносимой. Я нашла эту скамью, когда мне было девять лет. Моя мать никогда не спрашивала, куда я исчезала на несколько часов после школы. Я не уверена, замечала ли она, в какое время я тихо проскальзывала назад в холодный, погруженный в тишину дом и прямо шла в свою комнату. В детстве я чувствовала отчаяние, сейчас река кажется безопасной и знакомой. А со всем тем, что происходит в моей жизни, мне нужно чувствовать себя в безопасности.

Я могу сказать, что Дэн хочет простить меня – он всегда ненавидел долгие ссоры, – но я также знаю, что его долго не проходящие злость и разочарование означают, что на этот раз я на самом деле все испортила. Если оглянуться на неделю назад (как недавно это было!), я искренне не понимаю, почему я так не хотела говорить ему про ребенка. Теперь я только и думаю об этом: о том, как я хочу подержать на руках нашего ребенка, о том, как я хочу вдыхать запах его мягкой кожи, как я хочу, чтобы он смотрел на меня полными любви и обожания глазками. Для этого крошечного существа сыграло бы хоть какую-то роль отношение моей матери ко мне, то, что я ее так мало заботила? То, что дом всегда был грязным, и я не могла приглашать подруг, хотя у меня их и не было – моя купленная в секонд-хенде школьная форма всегда выглядела неряшливо и пусть и немного, но пахла чужим телом. Я не верю, что нас такими, как мы есть, делает биология. Мы – результат воспитания, а не то, что сделала природа.

Мне придется рассказать Дэну все, если я хочу, чтобы наш брак не распался. Все про мое детство в Гонте, про людей, которые смотрели в другую сторону, когда мы с мамой заходили в магазин или шли по улице. Про стеганое одеяло, которое пожертвовала одна из моих учительниц, молодая женщина, мисс Роджерс, приносившая мне бутерброды и пакетики с крекерами, потому что она знала: мне мало что достанется, кроме школьного обеда.

Однажды нам в школе дали домашнее задание: нарисовать дом своей мечты. В то время, как другие дети рисовали водные горки, по которым можно съехать из окон их комнат, и машины по приготовлению мороженого в кухне, я нарисовала самые толстые, самые мягкие матрас и одеяло, которые только могла представить, стены с книжными полками и телевизор у меня в комнате – это было самое большое излишество, которое я могла придумать. Мисс Роджерс посмотрела на мой рисунок, и у нее в глазах заблестели слезы. В семь лет я подумала, что причина в том, что мой рисунок не так хорош, как рисунки других детей. У меня плохое воображение и исполнение не дотягивает. Через несколько лет я поняла, что она не смогла сдержать грусть из-за того, что моя мечта – это то, что люди считают нормальным, самым обычным домом.

Я плотно зажмуриваю глаза, пытаюсь перезагрузить образы и воспоминания у себя в сознании. Я пришла сюда думать не об этом. Я сбежала от душащей тишины дома и отправилась на холодную скамью, потому что должна подумать о том, что мне, черт побери, делать с Элли Аткинсон. Неважно, что я должна держаться подальше от девчонки, это я прекрасно знаю (и кто будет меня в этом винить после того, что со мной случилось?), но я также знаю, что у меня есть долг перед ребенком, которого Джефферсоны вот-вот должны взять в дом для постоянного проживания. Как я смогу жить, если через несколько недель до меня дойдет новость, что что-то случилось с малышкой? Это будет ужасно.

Мне нужно с кем-то поговорить, с кем-то, имеющим влияние, с тем, кто сможет переместить Элли в другое место, где она в свою очередь не сможет никому принести зло. Но куда? Если ее передадут в другую семью, то нет никакой гарантии, что там нет других детей. И если они даже не возьмут, как мне защитить детей, вместе с которыми Элли ходит в школу, ее учителей? У меня в сознании опять появляется образ Ханны Гилберт, стоящей в дверном проеме: «Надейтесь, что вам удастся прожить достаточно долго, чтобы пожалеть о вашем нежелании меня слушать».

Знания не помогли Ханне. Она подозревала (а может, и точно знала), что из себя представляет Элли. Тем не менее она умерла в одиночестве в заброшенном многоквартирном доме. Заключение: несчастный случай.

Но что если всплывут новые доказательства, подтверждающие ее убийство? Я прокручиваю возможности в голове. А что если полиция найдет на месте смерти доказательства, связывающие Элли с этой смертью? Рискованно: мне придется снова попасть в дом Джефферсонов, украсть какую-то вещь Элли и отнести ее туда, причем я на всех этапах рискую, меня могут поймать. Могу я как-то заманить ее в эти квартиры, чтобы она оставила там свои отпечатки пальцев? Мне будет легко снова переманить ее на свою сторону – нужно просто извиниться и обещать никогда больше не подводить ее. Но если она поймет, что я пытаюсь сделать… может, она уже это поняла. Она знает разные вещи.

В какой степени в ней развита эта сила? Как далеко простираются ее возможности? Хоть кто-нибудь останется в безопасности, даже если ее посадят в тюрьму? Даже если она во всем признается и…

– Да! – вылетает из меня шипение. Если я смогу заставить ее признаться, мне нужно постараться записать это на пленку.

Я содрогаюсь. «Ты только послушай себя, – говорю я сама себе. – Ты сходишь с ума».

Я поплотнее запахиваю пальто Дэна большого размера. Река такая спокойная и неподвижная, а вокруг стоит полная тишина, поэтому я подпрыгиваю на месте, услышав покашливание у себя за спиной. Сердце начинает судорожно биться в груди.

В нескольких ярдах от скамейки стоит мужчина. Он одет в темно-синюю стеганую куртку, которая прекрасно защищает его от утренней прохлады, она такая толстая, что невозможно определить, какой размер одежды он носит обычно. На голове у него черная шапка, на шее черный шарф, и поэтому невозможно увидеть какие-то отличительные черты. Я вижу только рот, нос и глаза.

– Простите, я не хотел вас пугать. – Он поднимает руку. – Я сейчас уйду.

Я понимаю, что это один из тех случаев, когда мне, вероятно, ничего не следует говорить и просто дать ему уйти, но вместо этого я отвечаю:

– Нет, не нужно. Вы можете ко мне присоединиться.

В его голосе, во всем его поведении есть что-то, показывающее, что он не представляет никакой угрозы. Он кажется таким же сломленным внутри, как и я.

Судя по виду, он обдумывает мое приглашение. Он явно планировал побыть в одиночестве в этом месте, которое, как я предполагаю, является для него таким же особым, как и для меня.

– Я не стану с вами разговаривать, если вы этого не хотите, – добавляю я.

Мужчина легко улыбается, то есть это наполовину улыбка и наполовину гримаса, затем присоединяется ко мне на скамейке, устраиваясь как можно дальше от меня, на другом конце. Я пытаюсь улыбнуться.

– Здесь хорошо, правда?

Он не смотрит на меня, вместо этого он смотрит на воду так, будто у нее есть ответы на все его незаданные вопросы.

– Простите, – извиняюсь, сгорая от стыда из-за того, что сразу же нарушила свое обещание.

Пять минут мы сидим, молча глядя на реку. Наконец он начинает говорить.

– Раньше я часто приходил сюда. Прекратил на какое-то время. Может, думал, что мне это не нужно. По ощущениям это напоминает церковь. Люди приходят в подобные места только если им чего-то не хватает. Может ли место быть хорошим, если оно только забирает отрицательную энергию?

– Я думаю, что оно напоминает дерево, – отвечаю я. Мужчина поворачивается ко мне и хмурится. – Деревья поглощают углекислый газ, который вреден для нас, превращают его в кислород, который жизненно важен для нас. То есть они забирают у нас яд, чтобы мы продолжали жить дальше. А мы даже не замечаем, как это происходит. Я думаю, что это место действует подобным образом. Оно забирает нашу отрицательную энергию, чтобы мы могли оставить ее здесь и вернуться к нашей обычной жизни без этого груза. По крайней мере, я так говорила себе, когда я была ребенком.

Он на минуту задумывается над моими словами.

– Похоже, вы были умным ребенком.

– Была, – печально улыбаюсь я. – Иногда я задумываюсь, почему в результате оказалась такой дурой.

– Такое случается с самыми лучшими из нас. – Он смеется, но ему явно невесело. – Я не знал, что вы здесь жили в детстве. Я думал, что вы только недавно впервые приехали в город.

Теперь моя очередь удивленно смотреть на него.

– Вы работаете в «Добром помощнике», да? Меня зовут Эван Хокер. – Он замолкает на секунду, чтобы я это осознала. – Да, тот самый Эван Хокер.

Глава 88

Сара уже много дней чувствует себя изможденной. У нее такое ощущение, что голова вот-вот отвалится сама по себе, болят глаза – в них не проходит жжение. Начали появляться прыщи, словно ей снова шестнадцать лет, волосы у нее постоянно зачесаны назад и стянуты в тощий сальный хвост. Она не помнит, чтобы ей было так тяжело с Мэри, хотя Мэри родилась пятнадцать лет назад, а время великолепно умеет окрашивать воспоминания в розовый цвет, и помнишь только своего красивого, гукающего, ласкового младенца. Бессонные ночи и скопившиеся в животе газы легко стираются из памяти, словно нажимаешь и удерживаешь кнопку Delete.

Сейчас дети вернулись из школы, и у нее нет возможности отправиться наверх и немного поспать. Лили спит в качелях для новорожденных в гостиной, а Сара в кухне размышляет о самом быстром способе попадания кофеина в кровоток. Мэри в саду позади дома, собирает жестяные банки, в которые играли они с Элли. Она поднимает их по очереди и осматривает с таким видом, словно они могут рассказать о смысле жизни. Сара не может понять свою дочь. Она так прониклась к Элли, стала ее защищать, словно настоящую сестру, так почему же она ведет себя так холодно после появления Лили? Сара уже заверила Мэри, что Элли от них не уедет раньше времени из-за появления Лили, и Мэри не придется отдавать свою комнату или идти еще на какие-то жертвы. Да, Сара могла намекать, что они больше не будут никого брать, не после всех проблем с Элли, но даже она, похоже, немного успокоилась после того, что случилось в лесу. Сара переживает из-за того, что сказала, будто это была ерунда, когда начальник Имоджен приходил к ним в дом. Но она на самом деле не может допустить, чтобы люди думали, будто кто-то из детей, находящихся у нее под опекой, в опасности. Да ведь Элли и не пострадала, не правда ли? Дети просто безобразничали. Это была шалость, которая зашла слишком далеко.

Она осматривает сад в поисках Элли, но ее там нет. Вероятно, у себя в комнате, читает или еще чем-то занимается. Какая странная девочка, как странно она смотрит – будто слышит твои мысли. Сара не будет сожалеть, когда этой девочке найдут постоянный дом, это точно. Сара хочет достать из кармана смартфон, чтобы быстро посмотреть Фейсбук, но понимает, что оставила его в гостиной. Проклятье, вероятно, звук не отключен, и если позвонит Марк, то разбудит Лили. Сара быстро, но тихо идет в гостиную – так умеют ходить только женщины, у которых спят дети. И только добравшись до двери в гостиную, она слышит голос. Звучит он тихо, но это совершенно точно голос Элли.

– Его здесь больше нет, – говорит Элли. – Он умер. Мои родители толком не выполняли свои обязанности. Они не удосужились спасти никого из нас. Он был очень маленьким и не мог дотянуться до ручки двери. Это они должны были его вытащить.

Сара знает, что она устала и слишком эмоциональна, но у нее на глаза наворачиваются слезы. Может, Элли и странная девочка, но она все еще слишком маленькая и верит, что ее родители должны были обеспечить безопасность своих детей. Она не понимает, что они могли задохнуться от дыма даже до того, как проснулись, и если бы она сама не добралась до окна, то и ее бы здесь не было.

– Это вечная проблема со взрослыми: большую часть времени они рассеянные. Они понятия не имеют, где реальная опасность. А если они не видят опасность, как они могут тебя защитить? – Голос Элли становится жестче. – Они не могут. Сара не может защищать тебя все время. Никто не может. Ты сама по себе…

Сара опускает дрожащую руку на ручку двери, и тут дверь открывается изнутри. В дверном проеме стоит Элли. Она не подпрыгивает, не отводит взгляд, ни в коей мере не выглядит удивленной или виноватой.

– Привет, Сара!

Элли легко взмахивает рукой и проходит мимо нее в коридор. У Сары перехватывает дыхание, она не может вымолвить ни слова. Все дело в том, что слова Элли не звучали как невинная детская болтовня. На самом деле неделю спустя она поклянется полиции, что они звучали как угроза.

Глава 89

Имоджен

Я так шокирована, что молчу. Здесь, на скамье рядом со мной сидит и смотрит на реку человек, которого многие считают способным на убийство. А я пригласила его присаживаться и, можно сказать, наточить мачете. В мое оправдание можно сказать, что сейчас он не выглядит способным на убийство. Судя по виду, он в жутком состоянии. Вблизи я вижу, что он не брился, и грубая щетина смотрится как тень на лице. Это не модная небритость, сделанная мастером парикмахерского искусства, а та, которая говорит, что человек так погружен в свои мысли, что забывает следить за собой. Не до того ему! На лице у него печаль, под глазами темные круги, которые говорят не об одной бессонной ночи.

– С моей стороны будет глупо спрашивать, как вы справляетесь? – тихо говорю я. Не знаю, что еще сказать. Внезапно я понимаю, почему почти не слышала похожих слов от окружавших меня в этом городе людей после потери ребенка. Я понимаю, почему Дэну тяжело смотреть мне в глаза. Что сказать человеку, жизнь которого испорчена потерей? Ведь советы и банальности покажутся пустыми и неискренними. Ведь человек хочет только повернуть время назад и иметь шанс сделать что-то по-другому, и ничего больше.

Эван фыркает.

– С моей стороны будет глупо спрашивать то же самое?

И вот мы сидим тут, два человека, объединенные худшим из возможных сценариев. Если бы я могла найти с Эваном Хокером что-то другое общее…

– Как вы думаете, со временем становится менее дерьмово? – спрашиваю я вместо ответа.

– Нет, – качает головой он и водит ногой по грунту. На меня не смотрит. – То, что есть сейчас, эти вещи определяют оставшуюся часть вашей жизни. Я всегда буду человеком, виновным в смерти моей любовницы.

Виновным. Он имеет в виду, что Ханна до сих пор была бы жива, если бы у них не случилось романа? Или он имеет в виду что-то в буквальном смысле?

– Вы не должны чувствовать себя виноватым, – говорю я после небольшой паузы. – Это был несчастный случай.

Услышав это, он смотрит на меня, его глаза подернуты пеленой горя.

– Вы на самом деле в это верите? Вы верите, что она свалилась с той лестницы?

– Значит, можно предположить, что вы не верите?

– Нет. Мы много раз встречались в том месте до того, как она туда отправилась в тот вечер. Ханна прекрасно там ориентировалась, она ни разу даже ногу там не подвернула. И даже если это был несчастный случай, зачем она тогда туда пошла?

– Может… может она встречалась с кем-то еще? – робко предполагаю я.

Эван печально улыбается.

– Это невозможно. Я понимаю, что это звучит лицемерно, учитывая, что у нас обоих семьи, но мы с Ханной любили друг друга. Она не стала бы мне изменять.

То же самое сказала Флоренс Максвелл – то есть так думают два человека, которые, похоже, лучше всех знали Ханну.

– Так что же она, по-вашему, там делала?

Эван пожимает плечами.

– Думала, что встречается со мной.

Я представляю, как Ханна Гилберт готовится к полуночному свиданию с тайным любовником, наводит макияж, надевает лучшее нижнее белье, а на самом деле идет к разочарованию и смерти.

– Флоренс рассказала мне про записки внутри дерева.

– Глупо, – Эван вздыхает. – Глупо и самонадеянно с нашей стороны было верить, что никто ничего не заподозрит. Мы знали, что их могут найти, такую возможность исключать было нельзя – дети исследует все места, где можно спрятать сигареты. Но Ханна говорила, что даже если их кто-то и найдет случайно, то не догадается, что они наши. Даже после той записки, которую она нашла.

– Какой записки?

– Кто-то положил в дупло записку со словами: «Я знаю, что вы делаете» на самоклеющемся листочке в форме яблока. Ханна знала, кто это написал: она видела такие самоклеющиеся листочки в рюкзаке одной из учениц. Она сказала, что сама решит этот вопрос.

– Она считала, что это дело рук Элли, да?

Эван кивает.

– Иронично, правда? Ведь Элли – единственный человек, который не мог убить Ханну.

– Почему нет? Потому что она такая юная и выглядит такой милой?

Эван смеется.

– Имоджен, прошу вас! Я же учитель математики. Вы на самом деле думаете, что меня может обдурить юная девица, которая выглядит милой? Нет, Элли Аткинсон нельзя в этом винить, потому что она находилась со мной, когда умерла Ханна.

У меня такое ощущение, будто я получила удар кулаком в живот.

– С вами? – глупо повторяю я. – Что вы имеете в виду?

– Я живу на соседней улице с Джефферсонами. В тот вечер Элли появилась у меня примерно без десяти десять, выглядела смущенной и потерянной. Я услышал шум на улице, и оказалось, что она стоит в саду и смотрит на мой дом, просто стоит и смотрит. Когда я вышел на улицу, чтобы узнать, что происходит, она выглядела так, словно только что проснулась и поняла, что ходила во сне или что-то в этом роде. Она не могла вспомнить, как оказалась у моего дома и почему, но думала, что у нее есть для меня какое-то важное сообщение. Я завел ее в дом, моя жена дала ей выпить что-то горячее, потом я проводил ее до дома. Она умоляла меня не звонить в звонок и вошла через боковую калитку. Я подождал примерно десять минут, не выйдет ли она снова. Я всю ночь думал об этом – что мне стоило позвонить в звонок и удостовериться, что все в порядке. Ну а потом это случилось с Ханной, и я начисто забыл про Элли, пока полиция не стала спрашивать, что я делал в тот вечер.

– Она выглядела странно?

Эван фыркает.

– Кроме того, что она как лунатик пришла среди ночи в дом учителя?

– Она злилась? Выглядела рассерженной?

– Нет, только смущенной, ничего не понимающей.

– Но ее сестра сказала мне, что Элли находилась вместе с ней всю ночь. Зачем ей было так говорить? Зачем врать?

Эван пожимает плечами.

– Может, Элли не сказала Мэри, где была. Может, Мэри подумала, что Элли на самом деле имела отношение к случившемуся с Ханной. Вероятно, она посчитала, что так соврав, она ее защищает.

– М-м, – произношу я себе под нос. Что Элли пыталась сказать Эвану в тот вечер? Она пыталась спасти жизнь Ханны, или она как раз виновата в ее смерти? Она чудовище или жертва?

Глава 90

Имоджен

В городке типа Гонта вывеска «Хирургия» является очень сильным преувеличением. Два врача общей практики работают в доме, который можно только описать как «негабаритная хижина», которая видела и лучшие времена, но я совершенно точно их не помню. Врачебные кабинеты очень скудно обставлены, лишних денег на ремонт не тратили, и если вы посмотрите на плинтусы, как я сейчас, то увидите, что некоторые из них даже не полностью покрыли лаком. Несмотря на то, что Дэн так и не простил меня за то, что не сказала ему про нашего ребенка, муж сжимает мою руку так, словно мы находимся на спасательном плоту, а он тонет. Я не уверена, кто нервничает больше, хотя, судя по бледному лицу и застывшему нейтральному выражению на нем, – Дэн.

Мы пришли сюда, чтобы узнать результаты анализов, которые у меня взяли в больнице. По ним должны определить причину выкидыша. Почему ребенок продержался всего десять недель? Меня уже предупредили, что ничего необычного в этом нет: у массы женщин происходит выкидыш именно на этом сроке беременности, и они даже не знают, что были беременны! Вероятно, некоторые даже не понимают, что произошел выкидыш, и списывают спазмы в животе и сильное кровотечение на просто нетипичную менструацию. В больнице даже не хотели проводить обследование. У меня было ощущение, что работавший со мной врач пытался прикусить язык, чтобы не сказать «так бывает, обычное дело». Если бы Дэн не настаивал, я сама не стала бы. И не в малой степени потому, что мне не нужны анализы, чтобы сказать, почему не выжил мой ребенок. Я знаю причину, и ее нельзя представить работникам сферы здравоохранения. Я просто надеюсь, что Дэн не впадет в отчаяние, когда врач скажет, что никакой логической причины смерти нашего ребенка нет.

– Как вы, вероятно, понимаете, мы пригласили вас, потому что получили результаты ваших анализов.

Врач – молодой, довольно симпатичный мужчина с густыми темными вьющимися волосами, в джинсах и светло-розовой рубашке в тонкую полоску. Я понимаю, что чувствовала бы себя гораздо комфортнее, обсуждая такие интимные детали, если бы он был старым и седым, в очках с металлической проволочной оправой. От этой мысли я слегка дергаюсь и чувствую себя виноватой.

– Мы, конечно, надеемся, что у вас для нас не плохие новости, – отвечает Дэн.

Врач слегка хмурится.

– Но, боюсь, что они и не совсем хорошие. Обычно в таких случаях есть очень мало указателей на причину потери плода. Однако в вашем случае, миссис Рид, – он смотрит на меня, и я уверена, что этот взгляд должен означать сочувствие, – анализы показали, что у вас эндометриоз. При этом состоянии клетки, подобные тем, которые устилают стенки матки, разрастаются и за пределами матки. Обследование показало, что часть таких клеток находится вокруг вашего мочеиспускательного канала и яичников, и именно это является наиболее вероятной причиной выкидыша.

У меня в голове пусто. Я была так уверена, что обследование и анализы вообще ничего не дадут, что мне даже в голову не приходило, как я буду себя чувствовать, если окажется, что со мной на самом деле что-то не в порядке.

– Что-то можно сделать? – спрашивает Дэн надтреснутым голосом, а я знаю, что он думает. У нас никогда не будет настоящей семьи. Он захочет и дальше оставаться со мной, если я не могу родить ему ребенка? Я усиленно размышляла, хочу ли я иметь детей, но мне ни разу не приходило в голову, что у меня просто может не быть возможности их иметь.

– Возможно, необходимости что-то делать нет, – отвечает доктор Ричардсон. – Поскольку вы не замечали никаких симптомов, трудно сказать, сколько времени уже у вас эндометриоз…

– То есть он мог появиться недавно? – перебиваю я.

Врач качает головой.

– Судя по количеству обнаруженной ткани, он совершенно точно появился не недавно, хотя невозможно сказать, когда. Что касается лечения, если нет никаких симптомов, влияющих на вашу обычную жизнь…

– Потеря ребенка, конечно, классифицируется как событие, влияющее на нашу жизнь? – зло перебивает Дэн. – Вы хотите сказать, что бюджетное финансирование урезано так сильно, что моя жена каждый день должна быть в агонии, и только тогда вы начнете лечение?

Не знаю, чем объясняется этот взрыв – негодованием из-за меня или страхом, что его идеальная семейная жизнь от него ускользает. Врач выглядит смущенным.

– Простите, мистер Рид. Я точно не имел в виду, что потеря ребенка не влияет на вашу жизнь. Я собирался сказать, что иногда лечение этого состояния может оказаться более инвазивным, чем само состояние. В трех из десяти случаев эндометриоза улучшение наступает само по себе, но никакого известного метода лечения нет. Лечение зависит от множества факторов, один из них – ваша фертильность, миссис Рид. Мы можем прописать лечение гормонами от боли. Однако это может не дать вам забеременеть, потому что вы будете получать блокаторы эстрогена. Я рекомендую продолжать попытки зачать ребенка естественным образом, по крайней мере, в течение года, после этого мы можем проверить ваш уровень фертильности и обсудить возможные для вас методы лечения.

Я киваю, но Дэн выглядит рассерженным.

– Вы хотите, чтобы мы ждали и смотрели? – Лицо у Дэна краснеет, челюсть плотно сжата. Я вытягиваю руку, которую он не сжимает (так сильно, что чуть не ломает мне пальцы), и касаюсь его предплечья.

– Врач знает, о чем говорит, Дэн, – тихо обращаюсь я к нему.

Он смотрит на меня так, как никогда не стал бы смотреть при обычных обстоятельствах. Этот взгляд говорит: «Не заставляй меня говорить то, о чем я пожалею потом».

– А что врач знает про то, каково это – потерять ребенка, о существовании которого вы даже не знали? – Дэн говорит сдавленно, голос дрожит. Я с ужасом понимаю, что он старается не расплакаться.

– Я не знаю и не буду притворяться, что знаю, – отвечает доктор Ричардсон. – Я могу только сказать, что при таких обстоятельствах зачатие у миссис Рид один раз произошло естественным образом, и очень возможно, что это случится снова. Ваша жена не бесплодна, что показало зачатие, и последнее, что я хочу сейчас – это рекомендовать виды лечения, которые могут это изменить. Если бы она постоянно испытывала боль, если бы были сильные кровотечения, я дал бы другие рекомендации. Сейчас еще прошло очень мало времени, ее тело подверглось серьезным испытаниям. Попытки провести какое-то хирургическое лечение на этом этапе не пойдут ей на пользу.

Дэн опускает глаза в пол, пришел его черед смущаться.

– Конечно, – говорит он себе под нос. – Простите. Я хочу того, что лучше для Имоджен.

– В извинениях нет необходимости, – по-доброму говорит врач. – Я на самом деле хочу помочь вам обоим, и есть много, на самом деле много вещей, которые мы можем попробовать сделать. Год кажется очень долгим сроком, но даже для абсолютно здоровых пар, без подобных осложнений, считается нормальным беременеть только по прошествии этого срока. Если почувствуете какие-то изменения, начнут мучить боли или появится сильное кровотечение, пожалуйста, сразу же приходите, и мы проведем новые обследования. А пока… – Он отрывает листок от стопки склеенных между собой по верху специальным клеем одинаковых листков на письменном столе. – Вот тут перечислены сайты в интернете, которые могут помочь вам понять, что с вами происходит. Если есть вопросы, задавайте.

Мы благодарим его и молча уходим. Я знаю, что мне следует быть благодарной за хоть какое-то объяснение случившегося, но я могу думать только о том, как я чудовищно ошибалась. Элли никак не может быть виновата в заболевании, которое у меня развилось до того, как мы с ней впервые встретились. Я чувствую себя в унизительном положении, стыд сжигает меня изнутри. Я ведь сказала Пэмми, я заявила гребаной Саре Джефферсон, что потеряла ребенка из-за Элли. Я нисколько не лучше тех людей, на которых я сама кричала всего несколько дней назад, которым я говорила, что им должно быть стыдно. Стыдиться нужно мне самой. И я стыжусь.

А если Элли не виновата в гибели моего ребенка, то вся моя злость на девочку, мой страх и недоверие были направлены не туда. И поэтому у меня остается один вопрос обо всем том, что случилось после моего переезда сюда, – что, черт побери, происходит в Гонте?

Глава 91

Имоджен

Дом Харперов больше и лучше, чем тот, в котором живут Элли и Джефферсоны. Очевидно, что их привлекла сельская местность: дом стоит в стороне от проторенных дорог, в конце длинного петляющего переулка, и я чуть не пропустила поворот. Сердце начинает учащенно биться у меня в груди только при мысли о том, какой прием меня здесь ждет. После единственной встречи с Маделиной Харпер я почти уверена, что меня не пригласят в дом, чтобы выпить горячего шоколада. Но все равно мне требуются ответы, и я вполне могу получить хоть какие-то, только если она сразу же не позвонит в полицию, увидев меня на пороге.

Я поднимаюсь на крыльцо, какое-то время собираюсь с силами, затем звоню в звонок. Через несколько минут я слышу, как ключ поворачивается в замке, дверь распахивается.

– Да?

Маделина Харпер могла бы быть привлекательной женщиной, если бы не выражение лица – она выглядит так, словно жует осу. Я все знаю про таких женщин, а Пэмми называет их лица «мордами отдыхающих сук». Такие женщины просто не могут не выглядеть несчастными, даже когда нейтрально относятся к происходящему.

– Меня зовут Имоджен Рид. Мы когда-то виделись с вами и недолго общались на главной улице, когда ваша дочь упала перед нашей машиной.

Судя по изменившемуся на мгновение выражению лица, Маделина меня узнала.

– Наоми говорила мне, что вы работаете в ее школе, – сообщает она.

Пока все идет неплохо – она не держит в руке мобильный телефон, чтобы вызвать полицию.

– Да, я работаю с Элли Аткинсон. Я хотела узнать, могу ли я поговорить с Наоми, если она дома?

– Что бы та девчонка ни сказала, это все вранье. Вы знаете, что она набросилась на Наоми в школе? В школе говорят, что у них нет никаких доказательств, указывающих на нее, но Наоми говорит, что она, и для меня этого достаточно. Ее нужно посадить под замок!

– Именно поэтому я здесь и нахожусь, – быстро объясняю я. – В школе произошло несколько инцидентов, в которых, как я считаю, могла участвовать Элли. Я хотела выяснить, что про это известно Наоми – про участие Элли.

Я знаю, что стоит мне только упомянуть, что руки Наоми могут тоже быть запачканы – и у меня перед носом захлопнут дверь. Судя по виду Маделины, она пытается решить, могу ли я представлять какую-либо угрозу ее драгоценной дочери. До того, как она успевает сказать мне, чтобы валила прочь, из коридора у нее за спиной слышится голос:

– Мама, впусти ее, я с ней поговорю.

На лице Маделины отражается неуверенность, затем она бросает взгляд на дочь, та кивает. Маделина широко раскрывает дверь и вздыхает.

– Я не хочу никаких проблем, – предупреждает она, когда я прохожу мимо нее в коридор. – Я знаю, что вы в школе все время защищаете эту девчонку, но если я услышу, что вы расстроили мою Наоми…

Она не заканчивает предложение, но я ее прекрасно понимаю. Я киваю, и она жестом предлагает мне пройти в кухню.

Наоми совсем не похожа на ту привлекательную, уверенную в себе девушку, которую я в свой первый день в городе видела вместе с Элли. Длинных волос больше нет, их сменила короткая стрижка, которая, как кажется, ей совершенно не идет. Она усаживается и застенчиво теребит остатки своих волос. Я опускаюсь на стул напротив нее, хотя мне и не предлагали.

– Что вы хотите знать? – спрашивает она без каких-либо вступлений.

Я откашливаюсь и стараюсь, чтобы моя нервозность не звучала в голосе.

– Я знаю, что вы с Элли не всегда ладили. Я пришла не для того, чтобы свалить на кого-то вину или показывать пальцем. Я просто хочу узнать, как все началось.

– Она толкнула Наоми под вашу машину, – заявляет Маделина до того, как ее дочь успевает произнести хоть слово. – Наоми была в таком ужасном состоянии, что не сказала полицейскому…

– Мама, можешь оставить нас вдвоем? – перебивает Наоми. – Пожалуйста. Я сама хочу поговорить с Имоджен.

Если такое вообще возможно, Маделина в еще большей степени выглядит так, словно вступила в какое-то дерьмо, но резко кивает.

– Я буду в гостиной, если понадоблюсь. – Она разворачивается, чтобы уйти, но перед этим бросает на меня взгляд – предупреждает меня.

– Элли не толкала меня под вашу машину. Я на самом деле оступилась, – тихо говорит Наоми. – Я тогда была в недоумении – она что-то бормотала себе под нос и выглядела очень странно. Я думала, что она пытается меня околдовать – наложить какое-то заклятие. Я попятилась, чтобы уйти от нее подальше, и у меня соскользнула нога.

Наконец-то. Я знала, что именно это и видела в тот день.

– Почему ты решила, что она хочет наложить на тебя заклятие? Это очень странное предположение, да еще и только на основании того, что она что-то бормотала себе под нос.

– Но ведьмы же как раз этим и занимаются, правда? Они колдуют, произносят заклинания. Самое смешное в том, что я уже начала думать, будто ошибалась насчет нее. Я начала считать ее милой и прикольной девчонкой – до того случая в столовой.

– Ты уверена, что на тебя набросилась Элли?

Наоми кивает.

– Должна была быть она. В любом случае, кто бы это ни был, этот человек появился словно из ниоткуда. Никто его не видел, даже я. Это должна была быть Элли – на такое способна только ведьма.

– Хорошо. – Я не напоминаю, что в помещении было темно, и дети в истерике кричали, спрыгивали со своих мест после того, как внезапно выключился свет. На Наоми мог наброситься кто угодно. – А почему ты подумала, что Элли ведьма? – мягко спрашиваю я. – Из-за того, что она выжила во время пожара, во время которого погибла вся ее семья?

– Нет, – отвечает Наоми и смотрит на меня как на дуру. – И я не думала, что она ведьма, я знала это. Мне так сказали.

«Да будь проклята Ханна Гилберт», – думаю я. Она все это начала. Я краснею при мысли о том, как я сама, потеряв ребенка, легко поверила в то, что Элли опасна.

– Что бы там твоя учительница ни говорила тебе, Наоми, боюсь, что она ошиблась. Мисс Гилберт…

– Это была не мисс Гилберт. – Судя по виду, Наоми поставлена в тупик. – Учителям не разрешается говорить такие вещи про детей. Мне об этом сказала сестра Элли. Я узнала об этом от Мэри.

Глава 92

Элли

– Ты знаешь план? – шипит Мэри, обращаясь к Элли, когда они стоят у школьных ворот. Элли оглядывается, проверяя, нет ли рядом учителей, и кивает.

– Просто я не понимаю, как в таком случае у меня не возникнет проблем с…

– У тебя не возникало проблем ни из-за чего, что ты делала раньше, так? – Мэри взмахивает рукой. – Ты же убивала, черт побери, Элли! Если у тебя даже после этого не возникло проблем, то не возникнет не из-за чего. Ты неприкосновенная.

Глава 93

Имоджен

Когда я выхожу из дома Харперов, у меня кружится голова от полученной информации. «Я узнала об этом от Мэри». Мэри, единственная подруга Элли, единственный человек, которому она доверяла, запустила слух, что Элли ведьма, слух, из-за которого и начались все проблемы Элли в школе. Зачем она это сделала?

Как раз, когда я открываю дверцу машины, у меня в сумке начинает звонить телефон.

– Алло?

– Имоджен? Это вы? – Голос на другом конце провода полон отчаяния, кажется, что звонящая мне женщина задыхается. Я мгновенно узнаю ее.

– Сара, успокойтесь, – говорю я ей. – Что случилось?

– Элли. – Я слышу, как дрожит голос Сары Джефферсон. – Она в обед ушла из школы. Я не знаю, где она.

Я вздыхаю. «Повторяй, – приказываю я себе. – Не мой цирк, не мои обезьяны».

– Я больше не работаю по делу Элли, Сара. Меня от него отстранили. Ее прогулы больше меня не касаются. У меня другой круг обязанностей.

– Вы не понимаете, – теперь голос Сары звучит напряженно. – Меня беспокоит не Элли, а Лили.

Моя рука автоматически опускается на живот до того, как я вспоминаю, что ребенка там больше нет.

– Что с Лили, Сара?

Звук, который издает Сара, – это нечто среднее между рыданием и воем.

– Она пропала. Элли забрала малышку.

Глава 94

Имоджен

Я еду к дому Джефферсонов, молясь, чтобы местной полиции было чем заняться сегодня вечером, кроме как дежурить у обочины дороги и ловить превысивших скорость водителей, и все это время напряженно думаю. Зачем Мэри говорила детям в школе, что Элли ведьма? Мэри – единственный человек, который поддерживал Элли, выступал на ее стороне, настаивая, что Элли невиновна, а взрослые идиоты. Она все это время меня обманывала, играла со мной?

Я думаю обо всех местах, куда Элли могла отнести ребенка. Гонт внезапно кажется очень большим, а я одна. Сара Джефферсон уже позвонила в полицию. Я знаю, что они отправят весь личный состав на поиски пропавшего ребенка. Мне не нужно взваливать это себе на плечи. Так почему же я тогда считаю себя виноватой в случившемся?

Сара уже ждет меня и открывает дверь, пока я еще иду по тропинке. В одной руке она держит трубку мобильного телефона, во второй городского.

– Марк уехал их искать, – сообщает она мне. – А я должна оставаться дома, ждать полицию.

– Сара, а откуда вы узнали, что именно Элли забрала ребенка?

– Соседка видела, как она уходила, больше часа назад. Лили спала, поэтому я тоже легла на диван и на минутку прикрыла глаза. А затем вдруг поняла, что прошло уже полтора часа, а Лили нет. Когда я выбежала на улицу, Джун из соседнего дома сказала, что видела, как Элли вынесла ее на прогулку. Она подумала, что это я ей разрешила.

– Она не могла уйти далеко пешком, – говорю я, обнимая Сару и прижимая ее к себе. Я не могу представить, что она сейчас чувствует. Затем я отвожу ее на расстояние вытянутых рук. – Мы ее найдем. Давайте вы сейчас, до приезда полиции, найдете в Гугле карту окрестной? Мы отметим, как далеко она могла уйти за час. Таким образом они получат уже готовый круг для поисков.

Я знаю, что в полиции уже сами догадались это сделать и отправили сотрудников на поиски до того, как ехать сюда, но Сару нужно чем-то занять, нужно, чтобы она чувствовала, что делает что-то полезное.

– Можно мне заглянуть в комнату Элли? – спрашиваю я. Сара уже устроилась за своим компьютером и взялась за выполнение задания.

– Конечно. Делайте все, что, по вашему мнению, может помочь, – отвечает она.

Но поднявшись на верхнюю площадку, я иду не в комнату Элли, а в комнату Мэри. Сказанное Наоми все еще сильно давит на меня. Мэри врала ради Элли, но, может, она это делала, чтобы обеспечить себе алиби на ту ночь, когда Ханну Гилберт столкнули с лестницы?

Я открываю дверь в комнату Мэри. Это типичное убежище подростка, хотя Мэри не нравятся ярко-розовые стены и постеры с бойз-бэндами. Ей нравятся темно-пурпурные тона и звезды рэпа. Письменный стол завален различными канцелярскими принадлежностями, как и в первый раз, когда я здесь была.

Я роюсь в горах бумаг, не зная, что ищу, и внезапно нахожу их. Самоклеющиеся листочки в форме яблока. Я видела их здесь и раньше, в первый раз, когда была в комнате Мэри, – как я могла об этом забыть? Я резко дергаюсь, вспоминая разговор с Эваном на берегу реки, и понимаю: это Мэри послала Ханне записку про любовную связь с Эваном. Она также послала ей и последнюю записку, которую Ханна получила в своей жизни?

Я проверяю другие части комнаты, когда мой телефон издает сигнал, информируя о приходе сообщения. Оно приходит в Фейсбук-мессенджер, на фотографии в профиле Эмили Мюррей.

«Я не могу сообщить вам причины моего ухода из «Доброго помощника», но причины были личные и не имели никакого отношения к делам, которые я вела. Что касается работы с Элли Аткинсон, вам следует быть осторожнее. Эта девочка меня пугает».

Я нажимаю на «Ответить»: «Почему? Что вам сделала Элли?», после этого засовываю телефон в карман и открываю дверцу платяного шкафа. В самом низу лежит пластиковый пакет, полный всякого дерьма: жестяные банки, прутики. Я достаю из пакета одну банку: вокруг ее верхней части обмотана почти невидимая рыболовная леска. Прутик привязан к куску толстой веревки, но и к нему тоже подсоединена леска. У меня нет времени разбираться с тем, что все это значит, и я засовываю пакет назад в нижнюю часть шкафа. Я здесь и так достаточно долго; я не хочу, чтобы Сара застала меня копающейся в вещах Мэри.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, я вижу блокнот на письменном столе Мэри. Под обложку засунут сложенный листок бумаги. Я достаю его за уголок, разворачиваю и вижу сделанные карандашом наполовину законченные рисунки маленькой девочки. Под последним рисунком нацарапано: «От Вонючки Элли воняет мочой».

Телефон у меня в кармане снова издает сигнал, и я достаю его. Это снова Эмили. Но до того, как я успеваю прочесть сообщение, я слышу голос:

– Что вы делаете в моей комнате?

Глава 95

Элли

Элли проталкивает ребенка внутрь и забирается вслед за ним. Все получается так легко, как и говорила Мэри. Даже есть место, куда можно положить ребенка, – ее мама называла такие вещи пуфиками. Она зажигает свечу, которую дала ей Мэри, и ставит ее в пустой грязный стакан на столешнице. Она подхватывает ребенка и несет к лестнице, но не замечает, как искра падает на край стопки газет, и огонек начинает ползти по ней вверх.

Глава 96

Имоджен

– Я… – Я не нахожу слов. Меня застукали, смысла лгать нет. – Я пыталась найти подсказку, где искать Элли.

– И вы подумали, что можете ее найти в моей комнате?

– Я нашла вот это. – Я показываю на один рисунков. – Почему они у тебя?

– Я нашла их в рюкзаке у Наоми.

– Ты врешь. – Теперь я показываю на самоклеющиеся листочки в форме яблока. – Вот на таких листочках поступали угрозы Ханне Гилберт.

– Это была не угроза, – рявкает Мэри и краснеет, поняв, что сболтнула. – Их писала Элли. Она мне рассказывала, что там говорилось.

– Чушь собачья, – отвечаю я. – Они были написаны твоим почерком. И они уже у полиции.

Это смелая ложь, но Мэри всего пятнадцать лет, и она срабатывает.

– И что? – Она с вызовом выпячивает челюсть. – Это едва ли что-то докажет.

– У них также есть записка, которую ты отправила мисс Гилберт, притворяясь мистером Хокером и предлагая ей пойти в ту ночь в многоквартирный дом.

– Ха! Вот тут вы сплоховали, Имоджен. Я забрала эту записку, и она никак не может находиться в полиции.

– Ты не могла ее забрать, если не находилась в том доме, когда умерла Ханна, – отвечаю я, и у меня к горлу подступает желчь, когда я думаю, что это означает. Эта девочка – настоящая злодейка. Не Элли, а дочь ее опекунов Мэри.

У Мэри на глаза наворачиваются слезы, но меня этим не пробьешь. Не получится это у девочки, которая только что почти призналась в убийстве.

– Где Элли? – спрашиваю я таким уверенным голосом, что сама удивляюсь.

У Мэри блестят глаза.

– Откуда мне знать?

– Полиция приедет сюда в любую минуту, чтобы поговорить с твоей матерью о том, куда Элли могла отнести Лили. Предлагаю тебе начать думать.

Мэри разворачивается, чтобы выйти из комнаты, но я хватаю ее за руку.

– Не думаю, что тебе следует уходить.

– Я откажусь что-либо говорить, – угрожает Мэри. – Если вы меня не отпустите, я не открою рта, и вы не сможете найти ее вовремя.

Проклятье. Я верю, что она именно так и сделает, а один или оба пропавших ребенка находятся в опасности.

– Отведи меня к ним, – требую я. – Отведи меня к ним, и тогда я не скажу полиции то, что знаю про Ханну Гилберт.

Кажется, что Мэри обдумывает мое предложение, затем кивает.

– Хорошо, – соглашается она. – Поехали.

Глава 97

Имоджен

– Все началось не так, как вы думаете, – заявляет мне Мэри.

Мы в моей машине. Мы сбежали из дома, не сказав ни слова Саре, которая все еще сидит в кухне у компьютера. В конце дороги мы проезжаем мимо полицейской машины, которая как раз заворачивает туда, откуда едем мы. Мэри едва ли бросает на нее взгляд.

– Я не планировала, чтобы все зашло так далеко. Никогда. Если вам нужен кто-то, на кого свалить вину, валите ее на взрослых. – Она гневно смотрит на меня.

– О, я так и делаю, – отвечаю я с мрачным видом. – И включаю в этот список себя саму. Но я хочу знать, как именно тебе в голову пришла мысль убедить весь город в том, что одиннадцатилетняя девочка способна на колдовство.

Судя по виду маленькой сучки, она собой гордится.

– Я просто хотела создать ряд проблем, заставить маму с папой понять, что делает с нашей семьей бесконечный поток сломленных детей. – Она пожимает плечами. – Вначале я даже кое-что пыталась повесить на Билли, но мама вбила себе в голову, что все это делает Элли, потому что она такая тихая и странная. Я думаю, что она в некотором роде боялась Элли из-за ее странностей. Потом я отправила эти записки мисс Гилберт и засунула листочки в рюкзак Элли – вот тогда это все на самом деле и началось. Гилберт пришла к нам домой, говорила маме, что Элли знает такие вещи, которые ей знать не следует, орала что-то про то, как Элли ей угрожала, – что-то там было, связанное с экзаменом. Если подумать, это глупость несусветная. То есть я хочу сказать, что я все знала про них с мистером Хокером, а я не обладаю никакими сверхъестественными способностями. Люди думают, что мы глупые, раз мы еще носим школьную форму, но мы подростки, и мы не слепые.

– Как Элли узнала про мою беременность?

– Я ей сказала. Вас тошнило, когда вы в тот день пришли к нам домой, и еще я увидела у вас в сумке поливитамины с фолиевой кислотой. Мама их постоянно принимает, хотя знает, что бесплодна.

Я содрогаюсь от этих бессердечных слов. Я помню тот день. Я даже не осознавала, что Мэри обращает на меня внимание, и сама думала, что оцениваю ее. А таблетки я носила в сумке только чтобы радовать Дэна.

– В любом случае после того, что сказала Гилберт, мама слетела с катушек, – продолжает Мэри, напоминая распускающего хвост павлина. – Говорила она убедительно – о том, что Элли странная, отличается от других, может, даже опасная. Я догадалась, что она пытается подготовить почву на тот случай, если Элли начнет болтать про них с Хокером, но это послужило мне подсказкой. Если мама с папой решат, что приемные дети опасны, может, они придут к выводу, что от них слишком много проблем, и не стоит больше никого брать.

– Значит, именно тогда ты стала стараться, чтобы все выглядело так, будто Элли все это делает специально? Словно она обладает какой-то властью над людьми?

Мэри смеется.

– Да, хотя никогда не думала, что это сработает. – Она показывает налево. – Здесь поверните. С пауками классно получилось. Я знала, что у Гилберт фобия – я видела, как она однажды стала сама не своя в столовой, поэтому я убедила Элли, что будет неплохо подготовить доклад о нетипичном домашнем питомце. Говорила ей, что таким образом она выделится, и все увидят, как она напряженно трудилась. А она именно этого и хотела, бедная Элли. – Мэри ухмыляется, а мне никогда в жизни так не хотелось никому врезать. – Она очень сильно старалась встроиться.

– Значит, ты с самого начала планировала подложить пауков в письменный стол Ханны?

– Угу. Вначале я сама их ловила, как раз, когда Элли начала работать над заданием. Я считала, что у меня есть пара недель. Но маленькие негодники все время убегали – или убегали, или пожирали друг друга. За раз у меня бывало только по десять штук, а я знала, что этого недостаточно. Тогда я стала искать в Реддите [24] и нашла парня, который ими торгует. В наше время появилось столько психов. Я перевела деньги с маминого счета PayPal – она так занята, что даже не замечает, когда исчезают деньги. Я так и не спросила у него, что он делает, чтобы они не пожирали друг друга. – Мэри выглядит задумчивой. – Жаль, что не спросила. Я заказала пятьдесят штук, затем еще добавила в следующий день. В ящик письменного стола я в результате высыпала около семидесяти. Некоторые к тому времени уже померли, но это не имело особого значения. Гилберт все равно испугалась. Дети из класса говорили, что там были тысячи. – Она усмехается. – И Гилберт явно подумала, что это дело рук Элли.

– А то, что случилось с Томом Харрисом? Это тоже твоих рук дело?

Мэри нетерпеливо пыхтит.

– Это все я. Разве вы еще не поняли? Но не я обвиняла Элли. Я никогда не пыталась свалить на нее вину. И в этом-то и заключается вся прелесть! Мне никогда не приходилось прилагать усилий, чтобы обустроить все таким образом, будто это виновата она. Люди автоматически предполагали, что это ее рук дело. Даже когда она ну никак не могла сделать то, что происходило. Например, когда отключился свет, она сидела в том помещении с кучей свидетелей вокруг. Мне просто страшно повезло – дьявольская удача! – что они не раздвинули шторы. Мне самой было до них не добраться. – Она опять становится задумчивой. – Я не думала, что так сильно ударила Наоми, не знаю, как так получилось. О… – Она щелкает пальцами, словно в эту секунду что-то вспомнила. – Я соврала насчет попыток подставить Элли, я совсем забыла. Я бросила ножницы ей в рюкзак – те, которыми я обрезала волосы Наоми. И тут получается самый интересный момент. Она от них избавилась. Понимаете: не только взрослые верили, что Элли может творить такие вещи, – я заставила ее саму в это поверить. Мы даже проводили эксперимент – вы же нашли пакет с банками и другим барахлом у меня в комнате. Несколько кусков лески, привязанных к банкам, – и даже такая умная девочка, как Элли, думает, что обладает силой мысли, позволяющей сбрасывать банки. Наверное, вы как психолог находите это очень любопытным, правда? Потрясающе получилось!

Я буквально не могу поверить в то, что слышу. Ей пятнадцать лет, она едва ли может осознавать последствия того, что натворила, то, какой урон принесла. Но она сидит здесь рядом со мной и болтает о психологии манипулирования и массовой истерии. Создается ощущение, что часть ее мозга, отвечающая за эмпатию, захвачена той частью, которая хочет проводить эксперименты на живых объектах. Я задумываюсь, не разговариваю ли я сейчас с настоящей психопаткой, причем впервые в жизни.

– А что с Ханной Гилберт? – тихо спрашиваю я, игнорируя вопрос Мэри. Потому что ответ на ее вопрос – да, я нахожу это любопытным и удивительным, и еще меня от этого тошнит. Удивительно, что такая юная девушка могла манипулировать таким количеством взрослых людей. И мне дурно от того, что я оказалась одной из них.

У Мэри округляются глаза.

– Я не планировала ее падение. Да, я заманила ее туда. Я просто хотела ее немного попугать, заставить думать, что по тому дому бегает Элли, а она ее не видит. Я включала запись – Элли произносит имя Ханны шепотом, причем делала это в трех разных местах, на моем старом айпаде и на телефоне. Это было весело. Я включила радио, позабавилась с ней немного. Затем она испугалась, и с головой у нее что-то стало не то. Сознание помутилось? Я на самом деле этого не ожидала. В дальнейшем я поняла, что у нее слишком буйное воображение, то есть я хочу сказать, что это она придумала, будто Элли – злобное дьявольское отродье. Поэтому, вероятно, мне следовало этого ожидать.

Она пожимает плечами, словно смерть ее учительницы – это мелкое неудобство и ничего больше.

– Но ты ее не толкала?

– Нет! За кого вы меня принимаете? Она стала вести себя странно, начала бегать по дому, как ненормальная, даже когда меня и рядом не было. Она подвернула на лестнице ногу и все равно пыталась сбежать. Совершенно чокнутая! Хуже, чем беличье дерьмо, как выразился бы мой папа.

Я чувствую, как у меня к горлу подступает тошнота. В висках стучит, причем все сильнее, и это мешает мне четко мыслить. Мне хочется только закрыть глаза и заснуть. Хотя я не думаю, что теперь когда-нибудь смогу спать нормально.

– И что теперь? – спрашиваю я с усталым вздохом. – Что должно произойти теперь, Мэри? Какой у тебя план?

Она пожимает плечами и какую-то минуту выглядит как пятнадцатилетняя девочка, какой и является.

– Не знаю. Вы врали, что никому об этом не расскажете, так? Я не могу обещать, что это не повторится, мы можем обо всем забыть и спокойно жить дальше.

– Да, ты права, – соглашаюсь я.

– Меня посадят в тюрьму?

У нее по лицу пробегает тень страха, и на какую-то долю секунды мне становится ее жаль. Она хотя бы понимала, насколько на самом деле ужасно все то, что она делала? Или она убедила себя, как пыталась убедить меня, что это вина всех других людей?

– Я не знаю, что с тобой будет, – честно отвечаю я. Кроме смерти Ханны, которая, как Мэри клянется, была несчастным случаем, все остальное можно считать мелочью, пусть и относительно. То, что она сделала с Наоми, вероятно, можно классифицировать как нанесение тяжких телесных повреждений – но это ее слово против моего, а любой хороший адвокат предупредит ее, что не нужно говорить. Дело в том, что ей, вероятно, все сойдет с рук, все страдания, которые она принесла людям. Я прижимаю руку к голове, пытаясь прекратить боль. – Я отвезу тебя домой и поговорю с твоей мамой обо всем этом. Затем мы решим, что делать.

– А что будет с Элли? – Тон Мэри изменился, сейчас она говорит как невинный сторонний свидетель, и у меня в груди замирает сердце.

– Что ты имеешь в виду, Мэри?

– Что с ней будет? Если она навредит ребенку?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не показать мой страх.

– Ты же только что сказала, что Элли не имела никакого отношения к происходящему. Зачем ей как-то вредить ребенку?

Мэри улыбается, и у меня от этой улыбки кровь стынет в венах.

– Потому что я ей так сказала.

Глава 98

Имоджен

– Где она, Мэри? Ты хотя бы знаешь это?

Слушая ее исповедь, я почти забыла, куда мы едем и почему. Теперь меня пронзает мысль о том, что необходимо срочно найти Элли и ребенка.

– Она в том доме. В том, где умерла Гилберт.

Глава 99

Имоджен

Первое, что я вижу, когда останавливаю машину у заброшенного многоквартирного дома, где умерла Ханна Гилберт, – это языки пламени.

– Звони пожарным! – кричу я Мэри, которая так и сидит на переднем месте, только теперь она замерла в страхе. – Немедленно звони, или Элли умрет!

Я несусь по газону, но, как кажется, не могу передвигаться достаточно быстро. Это похоже на один из моих снов, где я пытаюсь убежать от плохого парня, но ноги не двигаются. Но я все равно продолжаю бежать к дому, который – я уверена – собирается забрать еще одну жизнь.

Огонь прорывается сквозь этот многоквартирный дом с ничем не сдерживаемой яростью дикого животного, монстра. Жар практически невыносимый, черный дым попадает мне в горло и легкие, царапает их изнутри, а везде вокруг меня бушуют языки пламени, я слышу стук в ушах, это ревет огонь. Если я пойду дальше, то точно умру. Не бывает так, что люди забегают в горящее здание и остаются в живых – люди убегают из горящих зданий, если хотят жить. Но мысль о том, что я оставлю Элли одну, испуганную и брошенную всеми, гораздо хуже, чем мысль о смерти здесь. Может, я и приехала в Гонт для того, чтобы это сделать. Умереть рядом с несчастной и грустной Элли Аткинсон.

Наверху я падаю на колени и ползу по коридору. Дым здесь менее густой, но мои легкие все равно горят из-за прилагаемых усилий. Мне приходится останавливаться не один раз и прижиматься головой к стене, чтобы отдохнуть. Когда я добираюсь до квартиры, которую мне описала Мэри по пути сюда, той самой, в которой встречались Ханна и Эван Хокер, когда у них была порочная связь, я хватаюсь за ручку двери, молясь, чтобы это оказалась та квартира, которая нужна, и толкаю ее со всей силы. Я падаю в коридор, распластавшись на полу, быстро поднимаюсь, чтобы захлопнуть дверь у меня за спиной. Здесь меньше дыма; я вижу всю квартиру с открытой планировкой. Она пуста.

– Элли?

Изо рта у меня вылетает только хрип. Я ползу в спальню – пусто. А затем я вижу его – единственное достаточно большое место, чтобы в нем мог спрятаться ребенок. Я собираю последние силы и бросаюсь к платяному шкафу, хватаюсь за ручку и распахиваю дверцу. Маленькая девочка сидит, сжавшись, в самом низу, она кажется еще меньше, чем когда-либо раньше, словно она частично вросла в шкаф. У нее плотно зажмурены глаза, по щекам текут слезы. Я пытаюсь ее поднять, но она кажется очень тяжелой, как бывает мертвое тело, и мы обе падаем в низ шкафа и лежим там.

– Элли? – Я трясу девочку за руки, но не получаю никакой ответной реакции. Она в ступоре. – Элли, послушай меня, нам нужно отсюда выбираться. Где ребенок? Где Лили?

Услышав мои слова, она медленно открывает глаза, словно только что осознала мое присутствие.

– Мы не можем отсюда выбраться, – говорит она странным голосом. – Мы здесь умрем. Как и они. Как моя семья.

– Нет, Элли, – очень эмоционально говорю я. – Я не хочу здесь умирать. Я еще не готова умирать, как и ты. Твои родители не хотели бы этого. Нам нужно найти Лили и выбираться отсюда.

Она так внимательно смотрит мне в глаза, так глубоко заглядывает внутрь меня, словно читает саму мою душу.

– Простите, – наконец говорит она. – Простите, это я во всем виновата, это была я.

– Это была не ты, Элли. Ничто из случившегося не сделала ты.

Она уныло и подавленно качает головой.

– Нет, это я. Это все я.

– Ты это точно знаешь? – спрашиваю я. – Ты на самом деле все это сделала? Ты на самом деле начала этот пожар? Или у тебя просто такое ощущение, что ты это сделала? Просто потому, что у тебя иногда появлялись такие мысли, совсем не означает, что ты заставила что-то случиться. У тебя нет сил и способностей сделать такое, Элли. Ты просто маленькая девочка.

– А ваш ребенок? – спрашивает Элли. – Вы же думаете, что виновата я.

– Нет, не думаю. Это не твоя вина.

– Вы просто так говорите, чтобы заставить меня пойти с вами. Спасти Лили.

– Клянусь тебе, Элли, что нет, – я говорю умоляющим голосом. – Я всегда в тебя верила. Я всегда верила, что ты не способна на такие вещи. Только я на какое-то время запуталась, и мне очень жаль, что так получилось.

Элли обводит глазами комнату, словно только сейчас приходит в себя.

– Если это правда, если то, что вы говорите, правда, и не я стала причиной всего случившегося, то кто это сделал?

У меня нет времени на объяснения, и я не думаю, что Элли мне поверит, даже если я и попытаюсь.

– Это сейчас не имеет значения; мы обо всем поговорим позднее. Сейчас нам нужно вынести отсюда ребенка. Нам нужно выжить, чтобы обязательно сказать всем, что тебя не в чем винить. Нам нужно удостовериться, что все это знают. Если ты спасешь ребенка, то станешь героиней.

Элли качает головой.

– Мне плевать на то, что они думают, это не имеет значения. Меня волнует только, что думаете вы. Вы – единственная, кто в меня верил, а если вы прекратите верить в меня, то больше ни в чем нет смысла. Больше на моей стороне никого нет.

– Я на твоей стороне, Элли, – говорю я. Я не хочу здесь и сейчас объяснять про Мэри – новость о том, как она манипулировала Элли, только еще больше расстроит девочку. Если мы отсюда не выберемся, то это здание вскоре все сгорит вместе с нами, а я до сих пор понятия не имею, где ребенок. – Как ты думаешь: зачем я приехала сюда? Как ты думаешь: почему я полезла за тобой в горящее здание? Я не стала бы этого делать, если бы считала тебя злодейкой.

– Слишком поздно, – шепчет Элли. – Для нас всех уже слишком поздно.

Я с досадой качаю головой, а внутри у меня все опускается, когда я вижу, как Элли расплывается у меня перед глазами. Дым становится гуще.

Мне нужно сделать выбор. Единственный шанс спасти ребенка – это если Элли скажет мне, где она. Если не скажет, то мы все трое умрем. Я не думала, что у меня столько сил, но они откуда-то берутся, и я подхватываю одиннадцатилетнюю девочку и тащу ее через комнату, прикрывая ей глаза и нос от дыма свободной рукой.

– Что вы делаете? – хрипит Элли, кашляет, и у нее изо рта вылетает дым. – Я не могу дышать. Куда вы меня тащите?

– Мы уходим отсюда, – уверенно заявляю я.

– Нет! – Она явно хотела закричать, но из горла вырвался только громкий шепот. – Лили. Она на балконе. Я не хотела, чтобы до нее добрался дым.

Балкон. Почему, черт побери, я о нем не подумала? Эти квартиры считаются снабженными роскошными местами для отдыха на свежем воздухе, но на самом деле это только жалкие выступы. Я видела, как на них выходят жильцы в халатах, чтобы выкурить сигаретку, когда утром ехала в школу. Я тащу Элли к большим двустворчатым дверям, скрытым за толстой подгнившей шторой.

Ребенок лежит в дальнем углу крошечного балкона. Я практически выбрасываю Элли за дверь и сама жадно хватаю ртом свежий воздух. Когда ноги снова позволяют мне нормально встать, я подхватываю Лили с подушки, на которую ее положила Элли, и прижимаю к своей груди. Ночь прорезает вой сирен, и я снова опускаюсь на пол, колени у меня подкашиваются от облегчения. Нас спасут. Если мы останемся здесь, они смогут до нас добраться.

Элли, которая неподвижно стояла в центре балкона, словно примерзнув к нему, при звуке сирен резко качается, на ее лице появляется неописуемый ужас. Она делает пару неуверенных шагов назад и прижимается спиной к подгнившим перилам. Перила не выдерживают, издают громкий скрежет и складываются, как бумажная гармошка. Девочка летит вниз, а я отчаянно кричу.

Глава 100

ПЛ: Допрос Мэри Джефферсон. Десять пятьдесят четыре утра. Присутствуют инспектор полиции Петра Лей, инспектор полиции Карл Юнис, Максин Эрскин, адвокат, оказывающая бесплатную юридическую помощь, Тони Вайн из социальной службы и Мэри Джефферсон.

ПЛ: Мэри, ты знаешь, почему ты сегодня здесь находишься?

ПЛ: Для записи: Мэри пожала плечами. Значит, тебе не объяснили, почему тебя сюда привезли?

МДж: Вы хотите спросить меня о том, что случилось с мисс Гилберт.

ПЛ: Хорошо. Ты можешь нам сказать, где ты находилась в ту ночь, когда умерла мисс Гилберт?

КЮ: Мэри снова пожимает плечами. Понимаешь, Мэри, мы разговаривали с Имоджен Рид, и она рассказала нам, как ты призналась в том, что заманила свою учительницу в дом, где она умерла, и ты сама находилась там, когда это случилось. Это правда?

МДж: Неслышно.

ПЛ: Ты можешь говорить погромче? Идет запись.

МДж: Я сказала «да».

КЮ: Спасибо. Можешь ли ты объяснить нам, почему ты оставила мисс Гилберт записку, приглашая в тот дом в тот вечер?

МДж: Это была просто шутка. Шалость.

КЮ: А какой был смысл в этой шутке или шалости? Смутить ее? Поставить в неудобное положение? Шантажировать?

МДж: Мне просто хотелось ее испугать. Вывести из себя.

ПЛ: Значит, ты отправилась туда не для того, чтобы сказать мисс Гилберт, что ты знаешь про ее любовную связь с учителем математики, мистером Хокером? Для записи: Мэри качает головой.

МДж: Нет, я даже не собиралась ей показываться. Я хотела, чтобы она считала, что это Элли ее туда заманила.

ПЛ: Ты имеешь в виду Элли Аткинсон, приемного ребенка в доме твоих родителей? Для за…

МДж: Да, мою в некотором роде сестру. Для записи. Мисс Гилберт ее уже ненавидела, а я хотела обеспечить ей побольше неприятностей.

КЮ: Почему ты хотела, чтобы у Элли были неприятности, Мэри?

МДж: Потому что я хотела от нее избавиться. Я хотела, чтобы они больше не брали никаких детей.

ПЛ: Ты хотела от нее избавиться. Именно поэтому ты делала и все остальное? Все то, что происходило в школе?

МЭ: Если вы просите Мэри признаться в чем-то, что в дальнейшем может быть ей предъявлено в качестве обвинения, вы должны задавать более конкретные вопросы.

ПЛ: Ты поэтому набросилась на Наоми Харпер в столовой?

МДж: Я не знаю, что тогда произошло.

ПЛ: Что ты имеешь в виду? Как ты можешь не знать, что произошло? Ты набросилась на Наоми, не так ли? Имоджен Рид заявила…

МДж: Я знаю, что заявила Имоджен. Да, я на самом деле врезала Наоми и отрезала клок ее волос, но я не била ее так сильно, чтобы отправить в больницу. И я отрезала только прядь, а не половину головы.

ПЛ: Ты предлагаешь нам поверить в то, что кто-то еще бил Наоми в одно время с тобой?

МДж: Я ничего не предлагаю. Я просто говорю, что так сильно ее не била. Я не Энтони Джошуа [25].

КЮ: А в ту ночь, когда умерла мисс Гилберт, ты, Мэри, ее убила, но не так сильно?

МЭ: Инспектор! Мэри, инспектор так неуместно пошутил. Ты не должна отвечать на этот вопрос.

КЮ: Прости, Мэри, миссис Эрскин права. Но ответь мне вот на какой вопрос: ты столкнула мисс Гилберт с лестницы?

МДж: Нет.

ПЛ: Ты говоришь очень уверенно. Ты абсолютно уверена, что случайно не врезалась в нее?

МДж: Нет, я к ней не прикасалась.

ПЛ: И вы с ней не ругались, когда она поймала тебя в том доме? Может, ты пригрозила рассказать ее мужу про ее любовный роман, и вы подрались? Может, ты просто защищалась?

МЭ: Я уверена, что Мэри четко дала понять, что у нее не было физического контакта с Ханной Гилберт.

ПЛ: Да, конечно. Мэри, ты видела, как Ханна падала?

МДж: В некотором роде.

ПЛ: Что ты имеешь в виду под «в некотором роде»?

МДж: Я производила разные звуки – шаги и все остальное. Я включила в квартире радио, она пошла к нему и выключила, но, вероятно, что-то сделала неправильно, потому что оно практически сразу же снова включилось. После этого она очень испугалась – словно за ней кто-то гнался. Затем я услышала, как она упала.

ПЛ: Но ты не находилась рядом с ней, когда она упала?

МДж: Нет! Клянусь. Она будто спятила. Я и подумать не могла, что она так испугается.

ПЛ: А что с Имоджен Рид? Она утверждает, что ее столкнули в канал…

МДж: Я не сталкивала Имоджен в канал. Меня там даже не было. Нам запрещают туда ходить, потому что там грабят людей.

КЮ: Значит, ты утверждаешь, что Имоджен сама свалилась в канал?

МЭ: Ты не обязана отвечать на этот вопрос, Мэри. Она только что сказала вам, что ее там не было, поэтому вы не можете строить предположения о том, что случилось с Имоджен Рид.

ПЛ: Значит, ты на самом деле ожидаешь, что мы поверим в том, что ты не имела никакого отношения к падению Ханны Гилберт с лестницы, несмотря на то, что находилась там, когда она упала, и признание в том, что ты ее туда и заманила, и что ты не виновата в травмах Наоми Харпер, несмотря на то, что… «врезала» ей?

МДж: Да, ожидаю. Я не знаю, что случилось с Гилберт или Наоми, я говорю вам…

КЮ: Мэри, сядь, пожалуйста.

МДж: Но я говорю вам, а вы отказываетесь слушать! Это была не я! Я не пыталась их травмировать, причинить им боль, я просто… я просто… я ее не толкала, вот и все. Я не знаю, что случилось. Не знаю.

ТВ: Я думаю, что на сегодня достаточно. Совершенно очевидно, что Мэри устала и находится в подавленном состоянии. К тому же она ответила на ваши вопросы. Нужно сделать перерыв.

МДж: Но я этого не делала! Вы должны заставить их понять! Это… Я никого не убивала, понимаете?

ПЛ: Допрос закончен в одиннадцать двадцать три.

Эпилог

Полгода спустя

Девочка сидит, повернувшись к нам спиной, в нижней части сада. Она в электрическом инвалидном кресле, у нее на коленях лежит большой альбом для рисования, причем лежит криво, рискуя в любую минуту свалиться. Похоже, она полностью сосредоточена на том, что рисует.

– Как она? – спрашиваю я, отворачиваясь от кухонного окна и делая маленький глоток кофе. Пэмми улыбается.

– Она большой молодец. Врачи говорят, что очень скоро начнет нормально ходить. Она борец. Она уже сейчас не постоянно пользуется инвалидным креслом. Половину дня без него! Не пойми меня неправильно. Она очень умная девочка, при этом иногда ведет себя как строптивый подросток, но пока никого не превратила в лягушку и не прокляла нас, чтобы жили вечно в виде чайного сервиза. Вот так… – пожимает она плечами. – Пока все хорошо.

Из меня вылетает смешок, но ощущения хорошие.

– Очень смешно.

– О, только не спрашивай меня, как, но у нее получается разжечь огонь в камине за несколько минут. У меня час уходит на то, чтобы только высечь искру.

– Ладно, прекращай. – Я пересекаю кухню и присоединяюсь к подруге, которая сидит на кухонном столе. – Я так рада, что вы с Ричардом ее взяли, Пэм. Я боялась, что после случившегося люди здесь вообще не захотят ее больше видеть, потребуют убрать ее отсюда.

Меня до сих пор мучают кошмары – я вижу, как Элли летит вниз, но вместо того, чтобы приземлиться на балконе, как получилось в тот день, в моих кошмарных снах она продолжает падать, и падает, падает…

– Люди здесь не такие уж и плохие, – говорит Пэмми тихим голосом, и возвращает меня назад в кухню. – Да, если ты не отсюда, то может получиться что-то типа «Лиги выдающихся джентльменов». И да, до того, как ты успела это сказать – я прекрасно помню, что ты здесь выросла, но за все годы твоего отсутствия ты забыла, что это место может быть и хорошим. Несмотря на все их специфические особенности…

– О, это ты так называешь обвинение ребенка в колдовстве?

Пэмми не обращает на меня внимания и, отдать ей должное, не упоминает и те несколько сумасшедших дней, когда я, можно сказать, спятила сама.

– Несмотря на все их специфические особенности, люди здесь поддерживают друг друга, стоят друг за друга, если дело серьезное. Посмотри, что случилось после того, как Мэри съехала с катушек. Тебе нужно тут пожить немного подольше. Продай дом своей матери, купи что-то новое, начни все сначала.

– Не уверена, что стоит это делать, Пэм. Мы здесь живем почти год, и что у нас есть? Только плохие воспоминания. Ребенок, пожар…

По крайней мере, с работой все хорошо. Когда я вернулась после пожара, меня ждали два огромных букета цветов, Люси пригласила меня на обед, во время которого рассказала про роман Эмили с Эдвардом – истинную причину ее поспешного увольнения. Похоже, что для того, чтобы тебя приняли во внутренний круг, нужно чуть не умереть.

– Ты не можешь и дальше сбегать каждый раз, когда что-то идет не так. Да и она будет по тебе скучать, – Пэмми кивает в ту сторону, где сидит Элли, увлеченная своим занятием. – Ты – единственный человек, кто в нее верил. Ты спасла ей жизнь. Разве это не хорошее воспоминание?

– Мне не следовало до этого доводить. Мне следовало раньше понять, что делает Мэри. Когда возникла ситуация, требующая немедленного решения, я относилась к Элли, как все остальные. Я тоже была готова распять ее на кресте, хотя, слава богу, она об этом не знает. Я не горжусь собой – тем человеком, которым была после переезда сюда. Я в долгу перед Дэном, и еще ребенок… Я должна стать лучше.

– Ты?.. – кричит Пэмми.

– Нет, пока нет, – качаю головой я. – Но мы пытаемся. Врачи говорят, что беременность может никогда больше не повториться, и мы должны быть к этому готовы. Однако я думаю, что в случившемся есть и один положительный момент: мы с Дэном никогда не были так близки. Наконец я ему все рассказала: про мать, про мою жизнь здесь. Не уверена, что он понял, почему я из-за этого так боюсь иметь детей – по его мнению, я как раз на своем опыте знаю, как не нужно к ним относиться. Но, по крайней мере, теперь, если я испугаюсь, он будет знать почему.

– Я ведь пыталась до тебя донести, что нужно быть честной с несчастным мужиком. А раз мы сейчас говорим про детей и честность…

Она берет две пустые чашки из-под кофе, несет в мойку и оказывается спиной ко мне. Я понимаю, к чему она клонит, и резко хватаю ртом воздух.

– Ты? Правда? Как здорово!

Пэмми резко поворачивается, на ее лице появляется широкая улыбка и словно освещает его.

– Да. Восемь недель. Ты – первая, кому я это сказала, конечно, не считая Ричарда, – быстро добавляет она, увидев, как я начинаю хмуриться. – Первое УЗИ будет через три с половиной недели. Я боюсь – медвежья болезнь. В буквальном смысле – во время беременности на самом деле начинаешь чаще ходить по большому?

Я смеюсь, но тут же у меня появляется тяжесть в животе.

– А что будет с Элли? Я знаю, что предполагалась только временная опека, но я так надеялась…

– Мы в самое ближайшее время начнем процедуру удочерения, – отвечает Пэмми. Она смотрит через плечо туда, где сидит Элли. Девочка прекратила рисовать и смотрит вдаль на поля, которые простираются за садом. – Конечно, если она захочет, чтобы мы ее удочерили. Я думала, что она захочет навсегда уехать из Гонта, но, похоже, ей здесь нравится, а мы ее любим. На следующей неделе у нас встреча с представителями социальных служб, хотя Элли пока об этом не знает. Мы хотим понять, считают ли они это возможным, и сколько времени должно пройти перед тем, как говорить с ней об этом.

– Пэмми, это великолепно.

Я крепко обнимаю подругу. Хотя я искренне рада за нее, я не могу отделаться от крошечного укола ревности, нет, скорее печали из-за своего собственного положения. Это чувство разрастается у меня внутри. Врачи предупредили нас с Дэном, что мне будет очень трудно выносить ребенка; нас ждет очень непростое время. И я знаю, что ожидала Элли: она хотела, чтобы именно я подала запрос после пожара, чтобы именно я заботилась о ней. Но несмотря на то, что я знаю, что она совсем не виновата в случившемся после нашего переезда в Гонт, я не могу не ассоциировать ее с разбитым сердцем и смертью. Я знаю, что это несправедливо, но каждый раз, когда я смотрю на нее, на меня накатывают все эти тяжелые воспоминания. Я чувствовала себя невероятно счастливой, когда Пэмми предложила пройти все необходимые курсы и проверки, чтобы все службы удостоверились: Элли попадает в безопасную среду, где ей будет спокойно жить.

– Спасибо. Мне было не по себе, когда я думала, как тебе сообщить, потому что… ну, ты сама знаешь…

– Что за глупости? – восклицаю я. – Это замечательная новость. И Элли очень обрадуется. У нее снова будет семья.

– Надеюсь, – отвечает Пэмми, глядя на свою будущую дочь. – Мы просто хотим, чтобы она была здесь счастлива.

* * *

Элли сидит, положив альбом для рисования на колени, картина почти закончена. Она уверена, что картина – лучшая из всех, которые она уже успела нарисовать. Жаль, что она не может ее никому показать. Лилово-розовый мотылек пытается улететь прочь на фоне неба василькового цвета. Яркие оранжевые и красные языки пламени окружают его крылышки, пепел, падающий с горящего мотылька, летит за ним по воздуху, а насекомое пока не понимает, что до смерти остались какие-то секунды… На этот раз ей удалось все это запечатлеть на бумаге.

Все думали, что она захочет уехать после пожара, начать жизнь где-то в другом месте. Имоджен, социальные работники, они все были готовы отправить ее куда-то подальше, в какое-то совершенно новое место, пока она сама не спросила, не могут ли они найти ей приемную семью где-то здесь, где она находится сейчас. Они не понимают, сколько усилий она приложила, сколько всего и как сильно изменилось после ее приезда сюда. Она не хочет все начинать снова где-то в другом месте.

И еще есть Пэмми и Ричард. Она были так добры к ней, они взяли ее к себе, когда отказалась Имоджен, стали относиться как к своей настоящей дочери. Элли смотрит на зажигалку в своей руке, нажимает большим пальцем на кремень.

Щелк, пламя. Щелк, пламя. Щелк, пламя.

А теперь Пэмми взяла и забеременела. Они думают, что она не знает про ребенка, о том, как они радуются, что у них наконец будет по-настоящему свой ребенок. Элли гадает, сколько времени пройдет до того, как они отправят ее прочь, как планировали Джефферсоны. Но ведь они больше не берут никаких детей, правда? Полиция думает, что Мэри столкнула Ханну с лестницы, а Элли оказалась просто невинной жертвой. Все получилось гораздо лучше, чем она планировала. А теперь ее заменят на младенца, как сделали ее мама и папа, как сделали Джефферсоны.

Она убирает большой палец с кремня, но пламя продолжает само выскакивать из зажигалки.

Щелк, пламя. Щелк, пламя. Пламя, пламя, пламя.

Она не может допустить это снова.

Благодарности

В создании книги участвует миллион человек, и на этом этапе я страшно боюсь, что забуду поблагодарить кого-то из них. Поэтому, пожалуйста, не сомневайтесь: если вы как-то помогли мне с этой книгой – пусть и считая, что это была мизерная помощь, – я всегда буду вам благодарна.

Но некоторых людей я должна поблагодарить персонально. Как и всегда, я благодарю своего замечательного агента Летицию Резерфорд. Я понятия не имею, как ты меня терпишь на некоторых этапах работы. Я могу только предположить, что теперь ты вносишь в свой ежедневник мои нервные срывы. Также спасибо Меган и всей команде «Уотсон Литтл». Вы супер!

Я благодарю всю команду издательства «Хедлайн», но в особенности моего редактора Кейт Стефенсон. А также Милли, Джоу, Эллу и Шивон. Работать с такими прекрасными женщинами – настоящее удовольствие для меня.

Я могу только представить, каким кошмаром я была для моих коллег на дневной работе, поэтому огромное спасибо вам всем, кто трудится в Шропширской пожарно-спасательной службе. Я знаю, что вы придете в ярость, прочитав, какие вольности я допустила при обращении с огнем и последствиями пожара (теперь вы знаете, почему я уволилась до выхода книги!). Мне повезло с двумя поразительными начальницами, Максин и Ивонной, и мне будет очень сильно не хватать всего коллектива Шропширской пожарно-спасательной службы. Также спасибо Пэмми за то, что я смогла воспользоваться ее именем и очень колоритным языком.

Спасибо мистеру Максвеллу с женой Флоренс за их щедрость на благотворительном аукционе, а также Ники Блэк. Мои книги помогают собрать деньги на достойные цели, и это радует меня больше всего в том, что связано с изданием книг.

Спасибо всем моим друзьям, моей семье и веселым писателям-детективщикам, работающим вместе со мной в этом жанре. Благодаря вам всем я сохраняю здравый рассудок. В большей или меньшей степени. Больше всего мне хочется поблагодарить моих маму и папу, которым посвящена эта книга. Вы замечательные люди, самые замечательные для меня, и мне очень повезло, что вы у меня есть, и я могу на вас положиться.

Эш. Тебе приходится мириться с женой-писательницей, терпеть гораздо больше, чем я считаю возможным. С писательницей (адским созданием!) сложно вместе жить, а у тебя великолепно получается не воспользоваться ни одним из способов убийства жены и уничтожения доказательств, которым я так необдуманно тебя научила. Ты и наши мальчики – это весь мой мир, и если бы это было возможно, мне хотелось бы, чтобы так было всегда. Коннору и Финлею я обещаю купить гору конфет после того, как полностью закончится работа над этой книгой.

И, конечно, для меня важнее всего поблагодарить вас, замечательные покупатели книг. Поблагодарить блогеров, которые постоянно поддерживают авторов и не получают за это материального вознаграждения. Я благодарю случайных читателей, которым книга попалась на глаза летом, и тех, кто жадно их поглощает, тех, кто пристрастился к аудиокнигам, и тех, кто вообще впервые взял книгу в руки. Без вас мои книги были бы не больше, чем крик в пропасть. Надеюсь, что вам понравится эта.

Примечания

1

Слово gaunt означает «изнуренный, исхудавший, изможденный, угрюмый, мрачный». (Прим. пер.)

2

Имеется в виду торговая фирма, которой производитель товаров дает льготные условия покупки в обмен на обязательство поддерживать определенный уровень запасов товара.

3

1 фут = 30,48 см.

4

Farrow and Ball – название фирмы-производителя настенных покрытий и красок высочайшего качества.

5

1 дюйм = 2,54 см.

6

21 марта 2022 года деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

7

Английское слово joy означает «радость».

8

Уязвимые взрослые – люди в возрасте 18 лет и старше, которые нуждаются в уходе и/или поддержке в силу личных или внешних обстоятельств.

9

Catch‐22 – дословно «Уловка‐22», термин появился после выхода одноименного романа Джозефа Хеллера, где герой во время войны пытается обойти абсурдные бюрократические ограничения. Термин прижился в английском языке и означает коллизию, при которой попытка соблюдения какого-то правила сама по себе является его нарушением. В Великобритании появилось еще одно значение: «социальный бизнес, некоммерческий бизнес с социальной миссией». Вероятно, автор имеет в виду и то, и другое значение, подразумевая, что работник социальных служб, подпадая под действие установленных норм, не может всегда вести себя целесообразно.

10

Дети в Великобритании начинают учебу в школе в пять лет, начальное образование длится до 11 лет. Следующая ступень – средняя школа до 16 лет. После этого можно продолжить обучение на следующем уровне или пойти работать.

11

Автор – немецкий пастор Мартин Нимеллер. Он таким образом пытался объяснить бездействие немецких интеллектуалов и их непротивление нацистам.

12

Имеется в виду старая морская традиция: если флаг поднят или прибит к мачте, это означает, что капитан не собирается сдаваться.

13

PHSE – Personal, Health, Social and Economic Education – «Воспитание личности, санитарно-медицинское, социальное и экономическое просвещение» – один из необычных предметов в ряде школ Великобритании.

14

Энид Мэри Блайтон (1897–1968 гг.) – британская детская писательница, автор серий о детях-детективах, приключенческой детской и подростковой литературы с элементами фэнтези и магии.

15

«Уолтоны» – сериал о большой семье, которую хочет иметь Дэн.

16

Слово «thorne» означает «колючее растение, колючка».

17

НПВХ – непластифицированный поливинилхлорид.

18

«Мария Целеста» – обнаруженный пустой корабль, экипаж которого бесследно исчез.

19

Сквоттеры – люди, которые самовольно заселяются в покинутом здании, на незанятой земле и т. д., не являясь собственниками, арендаторами, не имеющие никаких разрешений на использование земли или помещений.

20

Кэрри Уайт – главная героиня романа Стивена Кинга «Кэрри».

21

Ру Пол – американский актер, телеведущий, автор-исполнитель.

22

Социальные службы предоставляют услугу кратковременного ухода за ребенком, пожилым человеком или инвалидом вместо лица, осуществляющего уход на постоянной основе, чтобы это лицо могло съездить на какую-то встречу или просто отдохнуть.

23

Ускоритель горения, акселерант или интенсификатор горения – любое вещество, которое может быть использовано для поджога. Они могут использоваться сами по себе и в составе смесей.

24

Reddit – социальная сеть.

25

Энтони Джошуа – британский боксер-профессионал, выступающий в тяжелой весовой категории. (Прим. переводчика.)

Content

Дженни Блэкхерст
Приемный ребенок

Пролог

Глава 1

Элли

Глава 2

Имоджен

Глава 3

Элли

Глава 4

Имоджен

Глава 5

Имоджен

Глава 6

Глава 7

Имоджен

Глава 8

Глава 9

Имоджен

Глава 10

Глава 11

Имоджен

Глава 12

Глава 13

Имоджен

Глава 14

Элли

Глава 15

Имоджен

Глава 16

Имоджен

Глава 17

Элли

Глава 18

Имоджен

Глава 19

Элли

Глава 20

Имоджен

Глава 21

Элли

Глава 22

Имоджен

Глава 23

Имоджен

Глава 24

Элли

Глава 25

Имоджен

Глава 26

Имоджен

Глава 27

Элли

Глава 28

Имоджен

Глава 29

Элли

Глава 30

Имоджен

Глава 31

Имоджен

Глава 32

Имоджен

Глава 33

Элли

Глава 34

Имоджен

Глава 35

Имоджен

Глава 36

Элли

Глава 37

Глава 38

Имоджен

Глава 39

Элли

Глава 40

Имоджен

Глава 41

Имоджен

Глава 42

Имоджен

Глава 43

Имоджен

Глава 44

Элли

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Имоджен

Глава 48

Глава 49

Имоджен

Глава 50

Элли

Глава 51

Имоджен

Глава 52

Элли

Глава 53

Имоджен

Глава 54

Имоджен

Глава 55

Элли

Глава 56

Имоджен

Глава 57

Имоджен

Глава 58

Имоджен

Глава 59

Элли

Глава 60

Имоджен

Глава 61

Элли

Глава 62

Элли

Глава 63

Элли

Глава 64

Элли

Глава 65

Имоджен

Глава 66

Элли

Глава 67

Имоджен

Глава 68

Элли

Глава 69

Имоджен

Глава 70

Имоджен

Глава 71

Имоджен

Глава 72

Элли

Имоджен

Глава 73

Элли

Глава 74

Имоджен

Глава 75

Имоджен

Глава 76

Имоджен

Глава 77

Глава 78

Имоджен

Глава 79

Элли

Глава 80

Имоджен

Глава 81

Имоджен

Глава 82

Имоджен

Глава 83

Элли

Глава 84

Имоджен

Глава 85

Имоджен

Глава 86

Элли

Глава 87

Имоджен

Глава 88

Глава 89

Имоджен

Глава 90

Имоджен

Глава 91

Имоджен

Глава 92

Элли

Глава 93

Имоджен

Глава 94

Имоджен

Глава 95

Элли

Глава 96

Имоджен

Глава 97

Имоджен

Глава 98

Имоджен

Глава 99

Имоджен

Глава 100

Эпилог

Полгода спустя

Благодарности

Примечания