Ольга Дехнель

Пыльные перья

Пролог

В городе над Волгой, в далекой-далекой стране, где, говорят, зимой ужасно холодно, жила девушка. Девушка мечтала стать переводчиком с английского и, когда думала о поступлении, представляла себе аудитории-амфитеатры, торжественную атмосферу и невероятные истории каждый день. А на выходе получила грибок на стенах, полтора занятия по фольклористике – а вы что думали, в сказку попали? – и хроническую усталость от вечерней магистратуры.

Возвращаясь домой, она едва ли успела отметить разгорающийся закат или то, какие ранние, нехарактерные для времени года, были сумерки. Когда ей встретился невысокий господин, она больше злилась на грядущий зачет и сумку с книгами, бьющую ее по ногам. Невысокий господин носил очки в медной оправе, медное кольцо – он показался ей одним из тех мерзких товарищей, что представали перед студентками со спущенными штанами на закрытом пятачке у стадиона. Когда он заговорил, его зубы в свете фонаря тоже показались медными.

– Простите, вы не подскажете, сколько времени?

Он смотрел на нее внимательно, будто пытался впитать и темные волосы, и серые глаза, будто хотел пощупать. Ей потребовалась секунда, чтобы понять: невысокий господин был слеп. И еще секунда, чтобы ответить:

– Пятнадцать минут девятого.

Так невысокий медный господин забрал ее время.

Она продолжала спешить, не замечая заката и не разбирая дороги, ей все казалось, что ветки окрестных деревьев цепляются за ее одежду и что остановка находится ужасно далеко. Когда ей встретился другой господин, она беспокоилась, что маршрутки, наверное, уже не ходят. Второй невысокий господин носил очки в серебряной оправе, серебряное кольцо – он не показался ей никем, разве что смутно знакомым, и тоже был слеп. «Как странно, – успела подумать девушка, – второй слепец за один вечер». Когда он заговорил, то в свете фонаря его зубы блеснули серебром.

– Простите, вы не подскажете, останавливается ли на той остановке восемнадцатый троллейбус?

Он смотрел на нее внимательно, будто с разочарованием, что она – «не та». Такое отношение со стороны незнакомого человека могло бы ее обидеть, но девушке было глухо, и сумка, бьющая по коленям, ее больше не беспокоила.

– Останавливается, – ответила она. И, подумав, добавила: – Кажется.

Так невысокий серебряный господин забрал ее память.

А что человек без памяти?

Девушка почти дошла до остановки, ее темные волосы растрепались, и она больше напоминала собственную испуганную тень. Она все пыталась вспомнить номер маршрутки, и внезапная забывчивость, помноженная на усталость, ее очень расстраивала. В этот момент она увидела третьего господина, он будто ее ждал. Третий невысокий господин носил очки в золотой оправе и золотое кольцо. Он тоже был слеп. Мимо них промчалась маршрутка. Девушке были смутно знакомы четки на зеркале заднего вида и водитель в сером свитере, но она даже не попыталась поднять руку, чтобы тот остановился. Когда третий господин заговорил, его зубы показались ей сделанными из чистого золота.

– Простите, вы не подскажете, куда шла эта маршрутка, кажется, она была последней?

Девушка не успела ответить, только открыла рот и набрала воздуха, но золотому господину этого оказалось достаточно. Если бы он смотрел, то заглянул бы, наверное, прямо ей в душу. На самом же деле золотой господин ограничился тем, что забрал ее дыхание.

И оставил ее смотреть бездумными пустыми глазами в темнеющее небо – ни вдохнуть, ни выдохнуть она не могла.

Пока свет фонаря, бьющий ей прямо в глаза, не перестал быть для нее проблемой.

Пока девушка не заснула. Оказалось, что навсегда.

На другом конце города над Волгой Саша Озерская открыла глаза только для того, чтобы увидеть перекошенные от беспокойства лица обитателей Центра. Саша все хватала ртом воздух – не надышаться, никак не надышаться. Собственная грудная клетка казалась слишком тесной – за себя и за неизвестную девушку все равно не надышишься. Только за кого-то одного.

Саша перевернулась на бок, прижимаясь щекой к ковру – это место не похоже на дом, но оно лучше. Это не темная улица, где незнакомцы воруют людей по крупицам.

Саша все видела тот фонарь, который больше не приносил девушке неудобств. И тем беспощаднее он мучил саму Сашу.

Саша пыталась собрать себя в кучу, закрыть глаза, чтобы больше не видеть, обнять себя за плечи, согреться, а еще лучше – надышаться. Неважно, сколько вдохов делаешь, – все равно мало. Сашу трясло.

Пусть все закончится, пусть все закончится, пожалуйста, пусть все закончится.

Глава 1

Отзови пса

– Нам обязательно ждать этих малолеток? – Голоса в темноте звучали напряженно. Говорят, к работе привыкаешь – по факту, только стервенеешь, черствеешь и стареешь до срока. Но не привыкаешь. Ни к раскрытым в последнем выкрике ртам, ни к ледяным рукам, ни к мертвым, неподвижным глазам.

Юный полицейский, допущенный к полевой работе недавно, походил на щенка спаниеля: бесконечной бестолковостью, неуклюжестью или четко идущим от него фоном – рядом с мертвой девушкой ему было некомфортно. Юный полицейский изо всех сил храбрился, то ли стараясь впечатлить старшего по званию, то ли отчаянно цепляясь за возможность не проблеваться:

– Знаю, что обязательно. Тогда следующий вопрос. Возьмут ли они с собой Озерскую?

Саша Озерская – золотая девочка Центра Парапсихологии – походила на кошку окраса шиншилла на атласной подушечке. Допустить подобное сравнение, безусловно, было первой ошибкой любого наблюдателя. Матвей Иванович это знал. Юный полицейский это знать отказывался. Болтовня мешала Матвею Ивановичу работать.

– Ждать будем столько, сколько потребуется. Климова обещала, что будут в течение часа. А Озерскую возьмут вряд ли, она трупы ненавидит. Поверь, ты с Сашей на работе пересекаться не хочешь. Она из любого задания сделает театральную постановку имени себя любимой.

Юный полицейский с сомнением хмыкнул, но счел разумным промолчать. Разумности его, как у многих из нас, как у лучших из нас, хватило ненадолго:

– И вы серьезно верите, что девчонку убила какая-то немыслимая нечисть, а не… Не знаю. Кто угодно. Но человек.

Не смотри им в глаза. Не наделяй их человеческими чертами. Ни к кому не привязывайся.

Лучше – ни к кому вообще. Люди, они ведь так недолговечны.

И многие заканчивают так же – похожими на манекены, на бесформенную кучу под покрывалом. Неловкий человекообразный конструкт. Но точно не личность, не мыслящее, теплое существо.

Матвей Иванович мог бы рассказать ему, что работает с Центром слишком давно, чтобы хоть во что-то не верить. Что в Москве или Петербурге, даже в Новосибирске, юному полицейскому так трепаться бы не позволили и едва ли его, совсем зеленого, до сверхъестественного сегмента допустили бы вообще. Видимо, дефицит кадров испытывает не только Центр. В то, что домовой действительно может жить за чьей-то печкой, поверить сейчас нереально, да и печек сейчас почти не осталось. Матвей Иванович рад до одури, что не родился зрячим – это они так тех, кто видит тонкий мир, называют.

Любое преступление с налетом мистики предусматривало вмешательство Центра Парапсихологии. Ритуальное убийство, нападение неизвестного зверя, загадочное исчезновение ребенка. Все «мистическое», «странное», «не поддающееся объяснению» вверялось не менее странным и мистическим сотрудникам Центра.

Официальный статус Центрам дали при коммунистах, советчики с «удивительными» способностями у власть имущих были всегда. Страна бежала лечиться к бабкам и только после обращалась в больницы. В Центрах, впрочем, сидели не бабки. О них Матвею Ивановичу вспоминать было не то чтобы жутко. Это знакомый холодок, рождающийся где-то в груди. Когда прикасаешься к незнакомому. Неприятному. Непонятному. Когда хочешь скорее выйти на свет, смыть с себя кошмар сегодняшней ночи, обнять жену и лечь спать.

Это случится не сейчас. Может быть, даже не сегодня. Холод, нетипичный для времени года, пополам с первобытной жутью пробирался ему под форменную куртку. Холод становится привычным соседом, когда ты постоянно живешь с тем, чего не понимаешь и знать не можешь. Привычным, но никогда не любимым.

Юный полицейский все отводил глаза от тела, оно, стынущее, перекошенное, продолжало притягивать к себе темноту переулка, как будто это было его последним назначением на этой земле.

– Господи, да где их носит, в самом деле? – Юный полицейский говорил, потому что молчать невозможно и потому что ему было стыдно, будто это первая покойница в его жизни. Подумаешь, покойница. Так отчего так гулко и так пусто? – Мне кажется, знаете, эта работа уже наложила на меня отпечаток. Сегодня снилось, будто я на свидании с девчонкой, и я ее поцеловал. А у нее полон рот змей. Как Горгона, только на язык. И они все лезли мне в рот, кусали, прогрызали щеки, проползли в самое горло. Представляете?

Матвей Иванович на секунду выпал из мрачных мыслей о Центрах и специфике их работы, об их ужасах и об их магии. Обо всем, что он не хотел знать о тонком мире и его обитателях. Рассмеялся он совершенно искренне.

– Змеи, говоришь? – Вид у его младшего сотрудника был почти обиженным, Матвею Ивановичу же было смешно. – Ну, если сон был в руку, то Озерская сегодня точно здесь будет. Змеинее не придумаешь.

Серебристый кроссовер затормозил совсем рядом, возникнув будто из ниоткуда. Матвей Иванович слышал, что это заклятье отвода глаз. С тем же успехом информация могла оказаться выдумкой. Он бы не удивился ни тому ни другому варианту, легенд о Центре Парапсихологии среди небольшого круга осведомленных гуляло достаточно.

В машине сидело трое, Матвей Иванович всегда думал о них – вчерашние дети, недавние подростки, все еще полные бестолковой юности, у нас тут мир в огне и труп явно магического толка, а они все еще хотят смеяться и танцевать. За рулем мрачно возвышался Марк Мятежный, рядом с ним беспокойной хмурой юлой вертелась светловолосая Саша Озерская. Григорий Истомин – в Центре мальчишку называли Грин, – точно сошедший с плаката смазливый азиатский идол из комнаты внучки Матвея Ивановича, по обыкновению, отказался от битвы за переднее сиденье, его лицо то и дело мелькало бледной запятой сзади. Матвей Иванович уже видел, что младшие сотрудники Центра ругались.

Молодые и гордые, наделенные сверхъестественным знанием, но при этом до сих пор эгоистично, по-юношески смотрящие внутрь себя, спешить они не собирались. Озерская ненавидела трупы, а значит, про себя Матвей Иванович желал Мятежному и Грину удачи уже в том, чтобы просто вытряхнуть ее из машины. Оттуда тем временем доносился приглушенный, полный тихой ярости голос Мятежного:

– Уговор был, что ты встанешь, выйдешь и сделаешь свою работу.

Саша смеялась с убийственным, режущим отчаяньем, которое не могли приглушить даже закрытые окна:

– Да что ты? А тяжелую моральную травму мне компенсирует кто? Ты, Мятежный?

Младшие сотрудники Центра наконец выбрались из машины, а вместе с ними затянувшаяся война, которую они с завидным упорством таскали с собой еще с подросткового возраста.

Голос Грина прозвучал неожиданно твердо, чуть хрипло, он будто успел устать еще до прибытия на место. Возможно, они действительно успели умотать его еще на подлете.

– Пожалуйста. Чем быстрее мы здесь закончим, тем быстрее вернемся.

Саша фыркнула, бросила на него быстрый взгляд, будто украдкой.

– После вас, господа. Прошу вас, убедитесь, что периметр чист, мы не можем рисковать этим телом. – Она обвела себя руками словно в подтверждение. Саша Озерская прекрасно знала, что переигрывает, но в свете неизбежной встречи с мертвой девушкой ее это волновало меньше всего. Сашу бы устроил любой расклад, кроме того, который у нее, собственно, был.

Я буду кем угодно, лишь бы не быть здесь. И почему тебе надо было именно мне явиться?

а) центры появились при советской власти, когда любое нерациональное старались рационализировать. Запихать Сказку в рамки научных понятий, стратегий и тактик, обеспечить доказательной базой. Сделать научной дисциплиной. Зрячих приглашали в Москву, собирали в отдельные батальоны, наделяли первыми званиями. Зрячие власти верили, но не слишком;

б) зрячие были всегда. Называйте их ведьмами и волхвами. Колдунами и знающими. Ведьмаками, чернокнижниками, тварями. Экстрасенсами и парапсихологами. Вспоминайте имена тех, кто шептал в ухо разным представителям власти, и как же они забрались так высоко? И как же больно было падать. Или тех, кто ворожил в деревнях. А лучше лишний раз не вспоминайте никого из них;

в) смейтесь сколько хотите, когда пугаете любимую деточку Бабой Ягой. Но не забудьте запереть двери на замок, потому что любое, даже случайно брошенное, имя имеет вес. Бабе Яге до вас дела нет. Но из темноты приходят те, кто провел во мраке и на холоде слишком много времени;

г) оставляйте угощение для домового. Серьезно. Не ходите за блуждающими огоньками. И ради всего, во что вы верите, не лезьте в лес просто так.

Саша с силой шарахнула дверцей машины, потому что…

д) если вы зрячий ребенок – вас никто не спрашивает. Центр выращивает из вас солдата, поросенка на убой, еще одного стража Сказки, и по договору вы работаете на него еще долгие пятнадцать лет;

е) вы не принадлежите себе. И ваш дар вам не принадлежит. Вы принадлежите народу или принадлежите Сказке. И как распоряжаться вашим физическим телом или его духовным содержанием, решать будете не вы. Вы идете туда, куда скажут. Подчищать хвост за очередной сверхъестественной тварью;

ж) основной задачей Центра является охрана границы между реальным миром – миром людей – и Сказкой. Чтобы ничто не входило и не выходило. Баланс. Гармония. Соблюдение древних договоров. Вы ведь не хотите, чтобы анчутки заползали в детские кроватки? Но послушайте: им же холодно;

з) не отзывайтесь на голоса по ночам, не стойте на пороге или на перекрестке, не смотрите под кровать, не принимайте угощения от незнакомых женщин. Не будите Лихо. Прежде чем войти в воду, сделайте подношение хозяину водоема. Ваши дома, кирпичные коробки, вас ни за что не спрячут.

И как же мне это ненавистно. Напомните мне еще раз, как я позволила себя в это втянуть? Ах да. Девушка пришла ко мне в видении. Мать его.

Саша двигалась мягко и намеренно держалась последней, демонстрируя свое нежелание принимать участие в мероприятии. Каждое движение сопровождалось мягким звоном золотых перышек на ее браслете, убивая всякий намек на секретность. Небо все еще было густым и темным, будто набитым мокрой ватой, – тот самый оттенок, когда очень долго стираешь не слишком хорошую тушь и она остается омерзительным черным пятном на салфетке. Саша любила эти поездки тем больше, чем сильнее ненавидела их результат. Долгий путь по полупустым ночным дорогам сквозь освещенный город – можно забыть, где ты, кто ты и куда едешь. И даже Московское шоссе, как ни посмотри – жуткое совершенно, казалось каким-то невероятным просто потому, что оно дарило ощущение движения. Или ощущение побега.

Бросать взгляды на цель поездки, застывшую в последнем ужасе под покрывалом, она всеми силами избегала.

Черт.

Спасение пришло неожиданно. Саша про себя всегда криво усмехается, спасать ее не надо, но до чего же смешно.

– Саша! – Никита, юный полицейский, едва вышедший из категории «мальчик молодой», делал все возможное, чтобы не смотреть на тело тоже. Саша ограничилась тем, что с преувеличенным энтузиазмом помахала рукой в его направлении.

Вот и чудно. Теперь нас двое.

Саша никуда не торопилась, в спешке не видела никакого смысла и уж тем более не стремилась в объятья жуткой темноты, будто сползающейся к телу со всех сторон.

– Ключи. – Сашин взгляд уперся в возвышающуюся над ней с неотвратимостью башни фигуру Мятежного. – Мятежный, ты обещал. Отдай ключи.

Саша всем существом ощущала окружающее пространство: омраченную убийством ночь, что лезла им в душу; мечущийся с нее на Мятежного, а после на Грина, всегда слегка растерянный взгляд Никиты.

И до чего любопытное трио мы собой представляем.

Если бы у Саши было время или настроение на смех, она бы рассмеялась. Присутствие Марка Мятежного всегда давящее, башенное, Саша могла ворчать и злиться сколько угодно, говорить, что он чудовище и крокодил, но Мятежный улыбался подчеркнуто вежливо и демонстрировал весь набор зубов разом. Саша злилась на него просто потому, что злилась на него всегда. Злилась на него или злилась на Валли, главу Центра, за то, что вообще здесь оказалась.

Грин перехватил ее за локоть мягко, потянул за собой к месту происшествия: это ее молчаливое «не хочу» и его деликатное «надо». Саша все это знала. Но сдаваться без боя не собиралась.

Между Марком Мятежным и Грином Истоминым – другими младшими сотрудниками Центра – Сашу почти не было видно, даже в ее замечательно розовой куртке, наброшенной на случай внезапного похолодания. На первый взгляд казалось, что высокий и на вид кусачий Мятежный был создан для войны, тонкий, воздушный Грин – для искусства, а маленькая светленькая Саша – для того, чтобы сидеть на атласной подушке и создавать настроение. Но это было бы ошибочным мнением.

– Сначала сделай работу, – Мятежный усмехался широко – явное приглашение вцепиться ему в волосы, – потом получишь ключи. Уговор был такой.

Какая удивительная особенность – из всего сделать спор. Найти повод для ругани из воздуха.

Грин бросил на них предостерегающий взгляд.

– Я переговорю с Матвеем Ивановичем, осмотритесь, пожалуйста.

Саша не нашла в себе сил с ним спорить – никогда не находила, – зато вполне нашла их для того, чтобы отойти подальше от Мятежного, подальше от тела и почти промурлыкать:

– Давай, ищейка. Ты же у нас мастер по отлову тварей. Ищи.

Вся ее поза, все ее тело – острые углы и звенящее напряжение. Саша не могла нагляднее показать, что находиться здесь она не хочет. Но все равно пыталась. Темнота лезла под розовую куртку, путалась в светлых волосах, кусала за шею и ноги – грозила проглотить. Если очень долго смотреть в темноту, что случится после?

Саша знала, что в темноте, в ее кошмарах живут жуткие обгоревшие мумии. И потому в темноте искала хотя бы компанию, если не могла найти покой.

Никитин голос, мягкий, будто уговаривающий, снова раздался рядом:

– Озерская. Гипотетическая ситуация. Скажем, моя сестра видит фей. Что делать?

Матвей Иванович говорил о чем-то с Грином вполголоса. Саша знала, что про них говорит Никитин начальник – ему приятнее всего было работать с Истоминым, он надежный. Мятежный стабилен только в том, что стихийное бедствие случается ровно там, где он находится. Озерская среди них случай клинический, потому что непредсказуемая. Сегодня обнимет, а завтра укусит.

И ради бога, не суйся ни к кому из них. Самого затянет. Так вы думаете?

Но ведь никто не спрашивает, как именно затянуло нас? Был ли у нас выбор?

В Саше все было мягким, каким-то кукольным: поворот головы и то, как волосы чуть закрывали глаза, очаровательные руки, похожие на кошачьи лапки. И железное, несокрушимое, горящее желание жить. Просто не так. Не здесь. Не в этих декорациях. И именно по этой причине Саша Озерская была способна абсолютно на все. На деликатную улыбку и на тихий голос. Или вцепиться в волосы. Когда Саша заговорила, она все еще улыбалась:

– Молиться, Никитушка.

Брови юного полицейского удивленно взлетели, Саша же продолжала с неотвратимостью удава, сворачивающегося вокруг жертвы:

– Потому что позволь рассказать тебе, что будет. Если твоя сестричка зрячая, вам придется отдать ее в Центр. Она либо научится, либо без должной подготовки сойдет с ума, потому что из каждого угла к ней будут лезть малые бесы. Будут шептаться с ней. И она совсем не будет знать, что с этим делать. А в Центре… О, вообрази только, чему она может научиться в Центре, твоя сестричка. Если ее наставницей буду я? Или, скажем, Марк? Ну, чему мы можем научить. – Саша издала легкий мелодичный смешок, похожий на звон ее браслета. – И ей там придется работать. Ты хочешь, чтобы упырь, реальный совершенно упырь, мертвый и холодный, тянул руки к твоей сестренке? Так что молись, милый, чтобы феи остались только в ее детстве. И вряд ли это феи, кстати. Но это лекция для следующего вечера. Ты не хочешь, чтобы твоя малышка была солдатом Центра. Мы там выращиваем из девочек монстров не хуже тех, о которых тебе читали в детстве.

«Но ты не монстр, – хотелось сказать ему. – Ты ведь не монстр. Ты-то красивая. Будто золотая».

Он взглянул на нее всего дважды. Саша все еще улыбалась, но улыбка не достигала ее глаз. Не задевала даже по касательной. И, наконец, пропала совсем.

Мятежный, похожий на монстра больше – так, во всяком случае, казалось Никите, – возник рядом будто из ниоткуда. Со своим огромным ростом, очаровательный красотой кладбищенского ангела, что-то среднее между мраморной статуей и трупом. С глазами чернее этой бестолковой ночи, будто забывшими, что они должны хотя бы попытаться отражать свет. Мятежный юному полицейскому не нравился, его фамилия шла впереди него.

– Озерская. Ты закончила играть с едой? Работать.

Саша скривилась, приготовившись, очевидно, сражаться. Их разница в размерах Никите показалась на секунду комичной. Ну что может сделать муха слону?

Вот только по степени плохо контролируемой ярости Мятежный и Саша совпадали на сто процентов из ста.

– Нашли что-нибудь? – Грин не улыбался и в отличие от большинства даже не пытался отводить глаза от фигуры под одеялом. Матвей Иванович уважал его за это, за тихий голос, за то, как ловко он мог управляться одновременно с разрушительным Мятежным и ядовитой до кончиков пальцев Озерской. Эти дети – Матвею Ивановичу они казались детьми все равно – вызывали у него жалость пополам с иррациональным страхом перед неизвестным. Ему было смешно и жутко, когда он всерьез ловил себя на том, что иногда по-настоящему опасался вчерашних подростков. Они не были людьми. Им в этом было будто изначально отказано.

– Нет, только само тело. Ни следов, ничего, она будто из ниоткуда материализовалась в этом дурацком углу за киоском с шаурмой и ждала, пока ее найдет случайный собачник. – Матвей Иванович внимательно наблюдал за лицом мальчишки. В корнях Грина Истомина ему виделось что-то древнее, напоминавшее о картинках из книги «Сказки мира», хотя с детьми из Центра, конечно, не разберешь. И фамилия его не выдавала никоим образом. Мальчишка был тонким, очаровательным и окруженным целым набором легенд, одна невероятнее другой. Матвей Иванович не слушал, про себя даже удивлялся: раньше такие очаровательные мальчики с нежными, как у девушек, лицами, ничего, кроме вежливой брезгливости, в нем не вызывали. Но что было действительно важным, так это то, что Грин был здесь, чтобы работать.

Сейчас он склонил голову в каком-то птичьем жесте и выглядел, как всегда, крайне сосредоточенным и смертельно усталым:

– А причина смерти?

– Установить пока не удалось, нужно вскрытие. Но на первый взгляд она будто… Замерзла в снегу в зимнюю ночь? Вот только сейчас не зима. Ты за столько лет привыкаешь узнавать всякий криминал и внезапные трагедии типа сердечных приступов. И это не тот случай. Ваш профиль?

Грин куснул нижнюю губу, задумчиво прижал пальцы к переносице.

– Профиль точно наш, просто… – Он чуть качнул головой, явно уплывая куда-то в своих мыслях. Они успели отойти от тела, предоставив работу Мятежному. Говорят, он чувствовал волшебное присутствие. Говорят, мог бежать всю ночь и не устать. Говорили еще много чего, но сходились в одном: Марк Мятежный лучше всех. И хуже всех тоже.

– Почему Климова не приехала сама?

Грин вздохнул, выражение лица у него было неуловимо виноватым.

– Валли не поехала, потому что видение с убийством было у Саши. – Он замолчал так, будто это было достаточным объяснением, но встретился с вопросительным взглядом Матвея Ивановича и продолжил: – Саша и так упиралась изо всех сил. А если бы это выглядело как приказ, да еще под наблюдением Валли, мы бы здесь пробыли до утра, пытаясь заставить ее работать. Мы бы и не заставляли. Но девушку сегодня действительно может опознать только она.

Видения, мертвые девушки, глава Центра – Валентина Климова – и голоса, звенящие от напряжения в воздухе. Боковым зрением Матвей Иванович заметил Мятежного и Озерскую, готовность к бою в их позах: Саша выглядела так, будто еще секунда – и она на него бросится, зашипев предварительно, как кошка. На лице Никиты замер почти суеверный ужас. Матвей Иванович же обернулся к Грину:

– Как вы это выносите? В Центре?

Грин усмехнулся, будто услышал старую, давно заезженную шутку. Будто эта пластинка из приглушенных злых голосов для него играла не впервые.

– Мы стараемся не вмешиваться в личные отношения обитателей Центра. Тем более что невозможно запретить ругаться людям, если им очень и очень сильно этого хочется.

Что он знал по-настоящему хорошо, так это то, что с их огромной ненавистью, с их огромной яростью, совершенно одинаковой в таких разных оболочках, проще было позволить им… быть. Просто быть. Иначе ярость пролезла бы им в кости и кровь, а вскоре полезла бы изо рта и глаз. Так Мятежному и Озерской, во всяком случае, было кого ненавидеть.

Над улицей прозвенел крик, чудовищный по сути своей, разорвал тишину легко, и тем страшнее он звучал, чем выше поднимался. Грин увидел, как глаза Матвея Ивановича раскрываются чуть шире.

– …И до сих пор?

Грин обернулся как раз вовремя, для того чтобы увидеть Мятежного, который тащил упирающуюся Сашу к телу за волосы. Голоса звенели, напряжение в воздухе росло, хотелось зажать руками уши.

– Озерская, у тебя здесь была одна работа: посмотреть на гребаный труп и сказать, эту ли ты девчонку видела в своем видении. ВСЕ. Это буквально все, что от тебя требовалось, твою мать! И здесь все вынуждены танцевать вокруг тебя. Охренеть, какой сюрприз.

Саша боролась так, как боролась бы за свою жизнь. По асфальту ее буквально везли, пока она все пыталась пнуть Мятежного в колено или хотя бы расцарапать руку так, чтобы ее выпустили.

– ОТПУСТИ. Я НЕ ХОЧУ. НА НЕЕ. СМОТРЕТЬ. ОТПУСТИ МЕНЯ. Я НЕ ХОЧУ.

Вся нежность слетела с нее ровно в ту же секунду, как Саша оказалась у него в руках. Она рвала ногти, пыталась выдрать куски кожи из Мятежного. Лицо самого Мятежного превратилось в жуткую перекошенную маску.

«Они друг друга стоят, – подумалось Матвею Ивановичу. – Они на сто процентов друг друга стоят».

– МАРК, ПУСТИ МЕНЯ.

– Сначала ты посмотришь. Прекрати орать.

Вся сцена была отвратительной ровно настолько, насколько она казалась привычной. Это случается не в первый раз и случится еще множество.

Саша ненавидела мертвецов. Пустые глаза. Тела деревянные и ледяные. Жуткие. Жуткие. Жуткие.

Саша ненавидела эту работу. Ведь что такое Сказка? Сказка – это история о мертвецах из другого мира. Грин наблюдал несколько секунд молча: намотанные на кулак золотые волосы, перекошенные лица, что он помнил особенно хорошо – кричащую Озерскую на полу в гостиной Центра всего пару часов назад, хватающую ртом воздух, бестолково и бесполезно. Когда она открыла глаза, им показалось, что они были сделаны из жидкого золота, а человеческого в ней осталось чуть. Сейчас ее глаза вернулись к привычному теплому, чайному цвету, если заварка очень крепкая. Все случилось быстро. Мятежный наконец содрал покрывало с трупа, едва не ткнув Сашу в него носом. Она замерла на секунду, выдохнула, прижала руки к лицу. Что именно она шептала, было не слышно. Но когда Саша повысила голос, то звучала она полумертво:

– Это она. Выпусти меня.

Повторять дважды Мятежному было не нужно.

Дальше было неловко и путано: Озерская, которая показательно истерила в руках у Никиты, Мятежный, обшаривший все кусты в поисках хоть малейшего намека на малого беса, который мог это сделать. Истомин, который чувствовал себя смутно виноватым. Одну из первых летних ночей хотелось забыть как страшный сон.

Она и была страшным сном.

Саша хмуро молчала, дожидаясь мальчиков. Грин подошел к ней первым, и в мерцании фонаря ей показалось, что изнутри он светится. Прозрачный. Полный внутреннего огня. Он бы мог. Этот мальчишка смог бы что угодно, будь у него больше времени. Грин проговорил негромко, сдавленно:

– Я поверить не могу, что вы всерьез сцепились над трупом.

Саше нравилось на него смотреть и именно поэтому не нравилось вовсе, сейчас она чувствовала только запах горелой резины – горели, вероятно, ее предохранители.

– Если бы ты вовремя отозвал своего пса, Гриша, ничего бы не случилось, потому что склоку начала не я, – сказала как выплюнула. Гришей она его звала очень редко, но сейчас дело было даже не в этом. Саша нырнула на заднее сиденье, швырнув в Мятежного ключами. – Если это был твой план, чтобы снова сесть за руль, то подавись. Псина.

Мятежный единственный из всех не выглядел сколько-то помятым. То же небрежное выражение на лице, те же спутанные темные волосы. Сколько-то впечатленным он не выглядел тоже, выработав иммунитет к Сашиным спектаклям еще в раннем подростковом возрасте. Он только скривился, бесконечно насмешливый, и терпеливо поднял ключи с пола. Ему все было будто смешно, он улыбался сыто, как безумный. Темнота расползалась дальше, касалась его светлой кожи.

– Ну, окей. Значит, гав.

Грин перевел взгляд с одной на другого и устроился на переднем сиденье.

– Поехали домой.

Он сделал вид, что не услышал презрительный смешок со стороны Саши. Саша честно постаралась никому не показать, насколько опасно близко к порогу королевства рыданий она стояла. Это не дом. Саша сама не знала, что мучило ее больше: события ночи или то, что они закончились. Ведь это значило возвращение в Центр.

Глава 2

Белый ландыш

Саша могла злиться на Мятежного сколько угодно, но ругаться с ним было привычно, даже комфортно. То, с какой бешеной скоростью он гнал по улицам, – это тоже привычно. Все это дарило ей волшебную возможность не думать. Саша могла притвориться, что не видела взгляда Грина в зеркале заднего вида. Или Саша могла притвориться нормальной. Максимально далекой от Центра. Ненадолго. На пару минут. Краденая маленькая жизнь обитала в машине, или в любимой чайной, или на улицах города, когда ты просто пешеход, а не еще один сотрудник Центра. Это была маленькая искусственная жизнь, но ровно такая, какой Саша хотела бы ее видеть. Без тренировок. Без тварей. Без Центров. Настоящая жизнь.

В кабинете Валли притворяться не получалось, в нем всегда пахло деревом, духами Валли, ее любимой мятой в горшочке. Центром. Запах Центра был уникален. Он будто наполовину принадлежал Сказке. Принадлежал Ржавому царству, раньше оно было Тридевятым. Жил одними только удивительными вещами. И чем шире, чем больше казался Центр, чем громче он вздыхал по ночам, совсем живой, тем отчаяннее Саше хотелось домой. Вот только дом – это где?

Валли была маленькой женщиной – еще девушкой, ей было едва за тридцать. С острыми чертами лица, тяжелой нижней челюстью, а ее зеленые глаза были еще одним напоминанием о Сказочном лесе, любимом мире, который она поклялась охранять и теперь носит с собой. Сейчас ее взгляд скользил с одного воспитанника на другого, а короткие волосы, обычно уложенные, торчали во все стороны. Верный признак того, что Валли недавно слезла с телефона, говорила, вероятно, с полицией. Или с патанатомией. Это неважно.

Валли называла их МОИ (Мятежный, Озерская, Истомин) и думала, что они не понимают, что это значит только мои, ничего кроме. Они в ответ звали ее Валли, робот из детского мультика, мягкое сокращение от Валентина Евгеньевна, которое она терпеть не могла. Так или иначе Валли физически не могла бы возвышаться над, например, Мятежным или даже Грином, но больше она сейчас напоминала маленький танк, потому возвышаться ей все-таки удавалось. Даже не вставая из кресла.

– Что вы натворили? – Она звучала чуть устало и совершенно не удивленно одновременно. – Мы получили жалобы на шум.

Саша удовлетворенно хмыкнула, вроде «а я говорила, что не нужно меня туда тащить», Грин вступил прежде, чем она или Мятежный смогли открыть рот:

– Возникло небольшое недопонимание, но мы с этим разобрались.

Взгляд Валли мазнул по Мятежному – она знала, кто стал причиной шума, – и остановился, наконец, на Саше.

– Это та девушка? Ее ты видела?

Саша уже сейчас знала, что события этой ночи отпустят ее нескоро. Она вспомнила, как пару часов назад жалась к Валли, размазывая слезы по лицу, чего не делала никогда. «Пусть это кончится, пусть это кончится». Что именно она имела в виду под «это», Саша не знала до сих пор. Она ограничилась тем, что кивнула, добавив сухое:

– Да, это она.

Валли бесила ее своей чуткостью примерно с той же силой, с которой Мятежный бесил ее самим своим существованием. Валли сделала едва заметный жест рукой, отпуская их.

– Мы обсудим это завтра. Я постараюсь пофиксить ситуацию на местах. Вы идите отдыхать. Саша, я попрошу Иглу, чтобы она принесла тебе травяной отвар, ты до сих пор нездорово бледная.

Треск. Пыль. Пожар.

Саше не нужно приглашение, ее не нужно просить дважды. Она почти успела уйти.

Саша развернулась медленно, весь мир был словно замороженный. Лицо Грина, бледное, такие лица называют ангельскими. А потом только красный цвет. И Валли. Валли. Валли.

– Сбереги свою благотворительность, Валентина, для тех, кто в ней нуждается. Мне не нужна твоя помощь. Или твоих бесов. – Саша злилась и еще больше злилась от того, как Валли абсолютно не выглядела человеком, которого застали врасплох. Она будто ждала, что Саша сейчас вскинется. Черт возьми, да она даже не ожидала от нее ничего хорошего. Никто не ожидал.

– Игла – одна из наших домовых, Саша. И ты будешь относиться к ней с должным уважением. Что до моей благотворительности, то я просто пытаюсь о тебе позаботиться. Для тебя ночь действительно выдалась трудной.

Саша Озерская воспринимала только те моменты, когда их улыбки начинали давать трещины, превращаясь в уродливые зубастые провалы. Когда «дом» превращался в обугленный остов – упс, теперь и дома нет. Саша Озерская рождалась дважды. Первый раз – как все. Второй раз – в пожаре. И гореть она продолжает до сих пор. Белый ландыш в огне.

Никто не рассказал мне, что можно как-то еще. Я и не хотела.

– Валентина, брось. Просто брось это.

Это удивительная трескучая тишина со стороны Мятежного и Грина, ешь тишину ложкой и остатки складывай за пазуху, на черный день. Валли поднялась из-за стола медленно, так приближаются к дикому зверю, вот эта тварюшка сейчас откусит тебе руку.

– Я просто пытаюсь позаботиться о тебе, позволь мне?

Этот фильм Саша тоже уже видела. Он всегда заканчивается одинаково.

– Мне не нужна твоя забота.

Не приходило ли тебе в голову, Саша, что каждым отказом ты разбиваешь ей сердце? Валли действительно старается.

Нет. Не приходило.

– Саша, я знаю, что ты ненавидишь Центр. Все, что с ним связано. Все, что я пыталась сделать – сделать твое нахождение здесь хотя бы сносным. Ты мне как дочь, как младшая сестра, называй как хочешь, я хочу…

Саше, положа руку на сердце, плевать, чего хочет Валли. Валли в ее строгом костюме, Валли с ее непоколебимыми установками. Как такая маленькая женщина справляется с Центром, держит в руках всю область? О, Валли просто знает каждое слабое место, у Валли просто блестящий ум, Валли великолепный стратег, она видит вас насквозь. Саше говорили, что у Валли огромное сердце, что Центр достался ей, когда она была совсем юной, что Валли сложно. Очнись, Озерская, она любит тебя. Саша в сердца не верила.

– Скажи мне, Валентина. – Слова падают. Падают. Падают. А разбивается все равно Саша. – Отправила бы ты свою сестру или маленькую дочку посреди ночи любоваться на труп? После того, как она всего за час до этого каталась у тебя в ногах, прося о помощи? Отправила бы? Сказала бы: «Дорогая, это наша работа, мы должны сберечь смертных, мы должны найти виновника, поддержать гребаный баланс между Сказкой и нашим миром»? Я ненавижу Центр, вау, вот это новость! Да я надеюсь, что эта развалина сгинет вместе с вашей чертовой Сказкой. Я считаю дни, слышишь, дни, до момента, когда смогу закончить эту бесполезную службу. Твой Центр сожрал мою жизнь. Твою жизнь тоже. Так скажи мне, Валли. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты сделала бы со своей кровиночкой то же самое. Конвульсии кончились? Классно. Иди работать. И так каждый гребаный раз. Ты такая охренительно добрая мамуля, но сначала – сначала всегда Центр. Так не бывает. Ну? Отправила бы? Скажи мне, Валентина!

Выпад был неудачным, а битва проиграна еще до начала. Валли не покачнулась, не отступила, даже не вздрогнула. Ее лесной взгляд нашел Сашу снова. Валли не улыбалась.

– Если бы мой ребенок был зрячим, Саша, я бы поступила так же. Все мы – солдаты Центра. И мы делаем то, что должно.

Саше оставалось только рассмеяться, криво, некрасиво и неправильно, смех – сухие горошины – стучал о стены кабинета:

– Мы люди. А ты – ненормальная. Разрешите идти, мой капитан.

Из кабинета она вылетела, не дожидаясь ответа.

Они все говорят, что Сказка гниет. Сказка разлагается. А твари дичают. Но вы посмотрите на нас. Что с нами стало. На кого мы похожи? Гнилые до основания. Мы посылаем детей на войну. Мы говорим им: ваши тела, ваши души и ваши помыслы – это собственность Центра. Вы не можете ими распоряжаться. Они не врут. И мы гнилые до основания. Совсем как наша Сказка.

Это пройдет. Гниль возьмет и кончится. И этот дурацкий договор тоже. И я отсюда выберусь. Папа смог. И я смогу. Я как ты, пап. Я постараюсь.

Это не бегство и не капитуляция. Вовсе нет. Это вынужденное отползание в свою нору зализывать раны.

Во всяком случае, Саше нравилось думать о ситуации именно в таком ключе. Это знакомая дорога, один этаж вверх и лестница, знакомое же мансардное помещение. Саше пришлось поднять на уши, кажется, всех в обоих мирах, чтобы отбить себе этот мини-этаж – он будто не в Центре, и этого было достаточно. Сейчас ей хотелось только спрятаться, нелепо свернуться под пледом и сделать вид, что ее здесь нет.

Ей нравились собственные светлые стены, гирлянды-фонарики и привычная мягкая темнота. Не та, что на улице. Совершенно на нее непохожая. Саша выдохнула медленно-медленно, через нос. Это не дом. Безусловно. Не дом. Но это не улица с ее кусачей темнотой, и не кабинет Валентины, и не… Это что-то свое, насколько это возможно.

Звук, с которым появляется домовой, она знала хорошо: это не щелчок и не хлопок, это будто эхо щелчка или хлопка. Щелчок или хлопок шепотом. Сначала раздался звук, потом запахло травяным отваром, Саша могла угадать мяту и ромашку, на этом ее познания в ботанике заканчивались. Грин бы угадал больше. Грин действительно иногда слушал Валентину. Когда Саша высунула нос из-под одеяла, домовая сидела на тумбочке, сегодня она решила быть даже меньше чашки. Саша вздохнула, увидев еще и тарелку с печеньем – самое время, в самом деле. Она знала, что домовиха – Игла – прекрасно слышала и ее злое «бесы», и «мне ничего не нужно», и вот она здесь все равно.

– Сашенька, выпей, тебе станет полегче. Я знаю, поверь своей Игле, она много знает.

Игла была дочерью главного домового, хозяина Центра. Центр был так огромен, вмещал в себя так много магии, что им управляла целая семья. Хозяин Центра был похож на Валентину, глаза у него были тоже лесные, и его звали Огонь. Его жена, Заря, была неуловимо похожа на бабушку, кажется, любого из обитателей Центра. Детей у них было неприлично много, и младшую, задорно болтающую ногами на Сашиной тумбочке, почему-то называли Игла. Саша понятия не имела, по какому принципу давали имена домовым, почему, скажем, Хозяин звался Огонь, а его дочь – всего лишь Игла? Может быть, имена нарекались и менялись по мере продвижения по домовиной службе? У них была своя иерархия?

И почему я никогда ее об этом не спрашивала?

Игла с ее острой мордочкой, глазами-бусинами смотрела на Сашу выжидательно. Она была дочерью Хозяина и по меркам домовых еще маленькой. Домовой-подросток. Но при этом безнадежно старше Саши или даже Валли, жизненные циклы у них работали иначе. Может быть, она правда походила на иглу. Тоненькая, острая и длинная.

– Тебя Валли прислала? Мне ничего от нее не нужно.

Игла не выглядела сколько-то обиженной ни Сашиным мрачным голосом, ни тем, как она чуть отодвинула от себя чашку. Игла только улыбалась, демонстрируя мелкие белые зубы.

– Меня не нужно присылать. Ты моя, Сашенька. И я всегда знаю, что тебе нужно. Взгляни на это печенье, все как ты любишь. Хрустит, с шоколадной крошкой. Давай, девочка. Только попробуй мой отвар, тебе сразу станет легче. Это я, Игла, тебе говорю.

Почему ты это делаешь? Почему смотришь на меня с такой любовью? Почему всегда так ласково? Что я хорошего тебе сделала? Почему ты так мягко ведешь себя по отношению ко мне?

Саша чувствовала, как в носу щиплет. Почему, почему Игла с ней такая ласковая? Саша никогда не была никем, кроме избалованной девчонки, нацеленной только на то, чтобы сделать жизнь всех в Центре невыносимой в той же мере, в какой Центр делал невыносимой ее собственную жизнь.

Домовиха ее будто услышала:

– Потому что ты моя девочка, Сашенька, с того момента, как ты сюда приехала. Я люблю тебя как своего собственного домовенка. И твоих мальчишек тоже. Потому что ты всегда держишь комнату в чистоте и не забываешь оставить мне пару крошек.

Саша давно не была ребенком, девочкой или кем угодно из списка, в августе ей должно было исполниться двадцать, но в эту секунду она снова почувствовала себя ребенком. Бестолковым до крайности, ищущим приключений до зуда в пальцах, готовым расплакаться от того, что кто-то сделал для нее что-то хорошее.

– Иголочка. – Саша покачала головой, отломив для нее кусочек печенья, и, больно, до крови, куснув саму себя за палец, протянула домовихе руку. Игла собрала каплю в ладони, рассматривая ее чуть дольше положенного. Саша нахмурилась, собираясь спросить, когда дверь в комнату распахнулась. Ни стука, ни предупреждения.

Саша подобралась моментально, готовая зашипеть и броситься. Могла бы просто посмотреть на Иглу, которая даже не думала напрягаться, только выпила свою каплю с громким хлюпаньем и сейчас довольно зажевывала ее печеньем, хрустя так вкусно, что Саша впервые взглянула на тарелку с интересом.

Мятежный замер в дверях, небрежно опираясь о косяк. Следы бессонной ночи у него на лице были какими-то томными, а синяки под глазами обозначались даже ярче обычного. Раздражение сочилось из самых Сашиных зрачков, ее злило все: отсутствие стука, расслабленная поза, будто он ввалился к себе домой, его отвратительно высокий рост – как он не собирает люстры лбом? Его узкие бедра и его бестолковые пухлые губы – зачем ему такой рот? Саша знала зачем. И не хотела развивать эту тему, хотела бросить в него чем-нибудь.

Я злюсь на Мятежного не потому, что он оттаскал меня за волосы и ткнул мордой в труп. Нет. Я злюсь на Мятежного просто по факту.

– Я не опоздал на обмен любезностями? – Взгляд у него был ленивый, а голос если и выдавал усталость, то самую малость. И глаза не отражали свет, никогда не отражали свет.

Что ты такое? Что мы все такое?

Игла пискнула что-то недовольное и добавила:

– Маречек, проследи, чтобы она выпила отвар, у меня есть работа на кухне.

Саша наблюдала молча, с мазохистской жадностью. Это так работает: что-то бесит тебя до невозможности, и ты не можешь отвернуться. Это чешущаяся болячка, голос разума предостерегает сдирать, а ты чешешь все равно, пусть даже будет кровь и останется шрам. В конце концов, кровь и шрамы – это его вечные спутники, Мятежный в них живет и раскрывается.

– Я что, нянька ей? Максимум, Игла, я ее подержу, а ты вольешь ей отвар в рот. Подойдет?

Саша демонстративно подняла чашку, отсалютовав сначала домовой, потом Мятежному. Саша не улыбалась, выражение лица, жестокое и неприятное, стирало все прочие эмоции. Чашку Саша выпила залпом, обжигаясь и фырча, как недовольный зверек. Было тепло или было жарко, было сложно не швырнуть в него чашкой. Игла просияла и исчезла, не забыв потрепать ее по руке и шепнуть ласковое «Сашенька». Хорошая домовая всегда знает, когда ей исчезнуть. Мятежный смотрел на нее не мигая, будто с брезгливостью – Саша бы не стала себя обманывать, думая иначе. На нее он смотрел именно с брезгливостью, на Грина – как на последнюю звездочку во вселенной. Это было хорошо, это было правильно. Саша отозвалась негромко, всего лишь констатировала факт:

– Ты всегда достаешь из меня самое худшее, ты знаешь? Самое уродливое и самое мерзкое. А знаешь, что еще смешнее? Мне нравится. Я не чувствую себя виноватой. Я не чувствую себя неблагодарной сволочью. С тобой будто можно.

Это не о том даже, как она забыла поблагодарить домовиху, или не о том, какую безобразную сцену сегодня устроила. Это о том, как превращаться в зубастую и уродливую версию себя и хотеть все то, что гарантированно тебя разрушит.

Мятежный – ее собственное кривое зеркало – копировал Сашино выражение лица: полуусмешка, чуть прикрытые веки и взгляд цепкий, выдирающий куски.

– А разве это сложно? Тем более это ведь работает в обе стороны. До тебя было мерзко, после тебя и вовсе ничего святого не остается. Я, знаешь, не за разговорами по душам пришел.

Саша не отметила, в какой момент он достал сигареты, услышала только щелчок зажигалки – это всегда первая ошибка: ты смотришь ему в лицо и не смотришь за его руками или за его телом, неважно. Мятежный был идеальным орудием убийства каждым сантиметром тела, иногда он делал это медленно, позволяя рассмотреть.

– Ты всерьез вломился ко мне в комнату, ты не собираешься извиняться, и ты еще и куришь здесь? Господи, вот это самомнение. Иди на балкон. Иди на балкон, Марк!

Как смешно это работает, маленький рычажок, переключатель где-то внутри, нажимаешь чуть сильнее, и он с треском врубает режим боевого бешенства. Не помог твой отвар, Иголочка. Но есть кое-что лучше. Я знаю. Есть кое-что лучше.

Что Саше казалось важным, понятным – то, как он выкидывает едва начатую сигарету через открытый балкон, и это еще одна маленькая подлость с его стороны; как хватает ее за запястья до того, как она всерьез успевает кинуться на него с кулаками; как чуть склоняет голову – если бы Саша была наивнее, то подумала бы, что он пытается понюхать ее волосы, будто запах, давно ему знакомый и привычный, мог бы его успокоить, он не мог бы, не мог ведь?

– Извиняться перед тобой? Хрена с два, Озерская. Я не буду просить у тебя прощения. Ты на эту близкую интеракцию с трупом нарывалась. И ты ее получила. Но, может быть, сделаю кое-что еще?

Про Марка говорили, что он закончит как Курт Кобейн, Джеймс Дин – называйте кого угодно, кто умер молодым и красивым, оставив за собой змеящийся кровавый след и реки слез поклонниц. Сашу от этих высказываний тошнило, Сашу тошнило от Мятежного, от того, какие мягкие у него были губы – придурок даже не думал использовать бальзам или что-то в этом роде, природа щедро отсыпала ему все сама.

Никто из них до сих пор не умел целоваться, не по-настоящему, не друг с другом, они всегда больше кусались, чтобы кровило и болело дольше. Потому что так это было понятно, потому что так это было не страшно. Ведь если ты уже делаешь больно, делаешь это осознанно, то по-настоящему ранить будто и нельзя. Ведь если вы уже предельно мерзкие по отношению друг к другу, то это будто доверие. Это будто честность.

– Мне не нужны твои извинения, мне ничего от тебя не нужно.

В который раз за этот день. Он об этом знает, потому что ему ничего от нее не нужно тоже.

Эти дети, голодные и злые, больше похожие на дикарей, так и не научились быть друг для друга опорой, но знали, куда бить, чтобы синяк сходил недели две. Саша хохотала и пыталась отпихнуть его, на самом деле только прижимала ближе, когда Мятежный, по ощущениям, зубами пытался выдрать кусок кожи у нее на шее – так сильно укусил. Не по-настоящему. Точно не по-настоящему. Запри этих зверенышей в одной комнате и смотри, что будет: они друг другу точно испортят жизнь, залезут сначала под одежду, потом под кожу.

Ведь если не болело, то мы будто и не жили? Ведь если тебя укусить сильнее, то ты тоже будешь кровоточить? Конечно, ты будешь. И я буду тоже.

Саше он в такие моменты почти нравился, Саша в такие моменты терпеть его не могла с особой силой. От того, какой он был понятный, и того, какой он был честный. От того, какой честной могла быть она. Саша помнила каждое его движение, на самом деле – собственные затекшие запястья и воспаленную, травмированную кожу с отметками зубов. Лучше не будет – ей не хотелось лучше. В конечном итоге, Мятежный ее понимал. В конечном итоге, Мятежный ненавидел себя так же сильно, как ненавидела саму себя Саша.

Лучше всего, на самом деле, когда он уходит. Это еще один виток привычной тишины, затишье перед новой бурей. Там, где Мятежный, всегда жарко, шумно и немного больно. Всегда хорошо, когда он уходит, это не оставляет вопросов. И когда все заканчивается – это повод рычать друг на друга чуть громче на следующий день. Вот и все. Когда он уходит – это понятно.

Саше не спалось, она прислушивалась к мерному гулу Центра внизу. Центр никогда не бывал тих, но хранил бережно секреты каждого. Прятал ее и Марка, никогда не выпускал разговоры Валли дальше ее кабинета и мягко глушил бормотания домовых. У Саши был секрет: она любила подслушивать чужие тайны. Бродила ночами по коридорам, потому что по ночам она была беспокойна, ее тревожили ужасные сны. У Саши был повод – как и у всех в Центре. Иногда Саша подслушивала чужие кошмары. Это будто разделенное горе. На два или даже больше. А значит, не так страшно.

Она прокралась по лестнице вниз, маленькая, в розовой сорочке и розовом же халате – в темноте не затеряешься, ей было и не нужно. Иногда Саша думала, что весь кукольный экстерьер ей нужен, только чтобы взбесить Валли. «Саша, ты же солдат Центра» – а вот и нет. Саша – много вещей. Но никогда не солдат Центра. Или она действительно любила розовый.

Снаружи Центр был небольшим: два этажа, третий, ее этаж, мансардный с балконом-полуротондой. Изнутри же Центр был огромен, виной всему была зеркальная галерея. Два стоящих напротив зеркала создавали огромное пространство, обычный человек увидит только зеркала, зрячий – пройдет насквозь. Иногда Саше казалось, что такой огромный Центр для них четверых был велик. А иногда – что безнадежно мал. Настолько, что не оставлял пространства даже для дыхания.

Саша не любила проходить через зеркало, оно слегка кололось, или это просто она боялась застрять. Но любила слушать. За дверью Мятежного стояла звенящая тишина, у Грина тоже, гостевые комнаты стояли пустыми, зато Валли взволнованно металась по кабинету – Сашу ужалило это только что. Очевидно, что смерть девушки она восприняла как что-то личное. Было ли ей кому сказать об этом? И нет. Нет. Саша не хотела быть этим человеком. Ни сейчас. Ни когда-либо еще.

Что у них всех было общего? Любовь к библиотеке Центра. Огромная, заставленная стеллажами, она будто занимала самую большую площадь. Чтобы суметь в ней разобраться, в Центре нужно было жить и провести определенную часть своей юности среди стеллажей. Саше казалось, что путались иногда даже домовые. Но сейчас… сейчас она привычно спустилась по винтовой лестнице. Пахло книгами, теплом, чем-то вроде отвара и немного… огнем? Горячими углями? Чем-то раскаленным, чем-то, что могло исходить только от Грина.

Он нашелся здесь же: удобно свернулся на диване с книгой, дымящаяся чашка – по левую руку от него. Саша про себя в очередной раз удивилась, до чего он был тонкий, похожий на птицу с ее полыми костями. Саша, помнится, по приезде обещала себе к нему не привязываться. Потому что привязываться к чему-то настолько недолговечному – это только взять кредит на боль и выгребать ее каждый месяц с процентами. Пообещала – и обещание, конечно, не сдержала. Грин ее заметил, коротко махнул рукой, он улыбался так, что было видно, кажется, даже его зубы мудрости.

– Не спишь?

Он подвинулся, освобождая Саше место, хотя она прекрасно уместилась бы в кресле напротив, но в итоге решила принять приглашение. Грин только довольно жмурился, наблюдая за ней, все пытался убрать непослушную челку с глаз. В библиотеке горел камин, когда отблески пламени добирались до его глаз, они там и оставались, огонь находил в юноше дом. Саша, рожденная во второй раз в огромном пожаре, иногда думала, что она тянулась к нему по той же причине.

– Нет, слишком много… впечатлений. – Саша недовольно повела плечом, она знала, что на самом деле будет ждать ее в темноте – очень много мертвых глаз. – Судя по твоему выбору книг, для тебя тоже. Я не думаю, что это монстры из наших книжек. Хотя, конечно, трио и акцент на металлах наводят на соответствующие мысли, но…

Саша качнула головой: не то. Это просто интуиция, эти монстры не из книжек и справочных материалов, их голоса она до сих пор носит с собой. Вы не подскажете?..

Саша откинулась на спинку дивана – хватит, достаточно. Светлая библиотека, треск камина, пальцы Грина на плече – все это успешно отгоняло кошмар, это хорошо, это работает. Кожа у Грина всегда была нечеловечески горячей, он, по сути, и не был человеком. Не до конца. Саша перевела взгляд на его пальцы, тонкие и длинные, на аккуратные ногти. И только сейчас, как всегда запоздало, отметила, что, несмотря на свое не вполне человеческое происхождение, Грин ей казался самым человечным из них всех. С его человеческими руками, горячими пальцами, улыбками, с его вопиющей смертностью.

Грин перехватил ее взгляд, поспешно отдернул руку.

– Прости, просто заметил… – Он широко улыбнулся, моментально становясь лет на пять более юным, мальчишкой совсем. – Это смешно, если сначала смотришь на то, в каком состоянии от тебя шел Марк, и теперь…

Самообладание наконец дало трещину, а Сашины брови взлетели вверх, теперь смеялись они оба.

– А ты все видишь?

Грин пожал плечами. И то ли это его горячие пальцы, мазнувшие по шее рядом с отметиной от зубов Мятежного, то ли горячее присутствие камина в помещении, но Саше стало тепло, и это уже было ощутимо бо́льшим, чем она рассчитывала получить, выходя из комнаты. Грин улыбался, выражение лица его было хитрым до крайности.

– Вы громко думаете. Это ваша особенность, мне кажется. Думать так, чтобы вас было слышно с любого конца Центра. – Саша не удивилась бы, умей он читать еще и мысли.

– Точно думаем? – Она уточнила без задней мысли, но это только спровоцировало еще один взрыв хохота. Он мог бы быть неуместным – разве можно такой жуткой ночью смеяться? Но смеяться было легко, смеяться было правильно. Не хотелось останавливаться. Саша все никак не могла отдышаться, Грин вытирал глаза ладонью, напряжение сползало медленно, постепенно. Скоро должен был наступить рассвет, а значит, эта дурацкая ночь заканчивалась.

– С тобой так легко смеяться, Истомин. Это для меня каждый раз откровение.

Его искренность – еще одна обезоруживающая вещь, это всего лишь то, что он делает с каждым, оставляет голым и безоружным, но это не кажется сколько-то неловким. Это будто вернуться домой. Он отозвался негромко, честность и искренность, они не требуют громких слов:

– С тобой тоже.

И после паузы, чуть мягче:

– А почему ты не спишь? Нет, подожди. Это очевидно, ночь сегодня бесконечная и безумная. Но в чем именно дело? Понимаешь?

Саша прекрасно понимала, даже если говорить об этом не хотела. Или не хотела говорить пять минут назад, но вот слова уже лились сплошным потоком. Может быть, он колдует? Он ведь может немного колдовать? Она подсознательно понимала: это не колдовство, это эффект, который Грин оказывает на людей. Один из множества.

– Это… видение. Со мной такого раньше не было. И я не хочу такого больше никогда. Нормального хочу. Понимаешь? Были страшные сны. Были образы. Но чтобы упасть посреди комнаты, начать кататься, смотреть чужими глазами и быть не в состоянии вылезти из этого чудовищного транса? Такое впервые. И это жутко. Это реально жутко, я не знаю, я будто застряла в ее голове, и, когда она умерла, господи, Гриша, когда она умерла…

Саша была благодарна ему за то, что он не пытался ее утешить, не хватал за руки, не давал обещаний. Он слушал молча, глаза темные и теплые, в них жили все отблески от камина – тысячи каминов.

– Ты нас напугала ужасно. И твои глаза тогда… И мы совсем не знали, чем тебе помочь. Валли, по-моему, сегодня лет на десять постарела.

Саша мотнула головой, невеселый смешок вырвался словно из самого сердца, не удержать и не остановить.

– Знаешь, что самое жуткое? В этом видении. В этом ощущении. Тотальная обреченность. Я лежала там. И совершенно не знала, что мне делать. Знала только, что я не властна над ситуацией. Над собой. Что эта штука – она вполне может меня убить. Что я совершенно перед ней беспомощна. Что я себе не принадлежу. Ты понимаешь?

И осеклась, только теперь, как всегда с опозданием, осознавая:

Ты понимаешь.

Две вещи нужно было знать о Григории Истомине. Первая: он был сыном Огненного змея, Звездного змея, Змея Горыныча, называйте его как угодно. И получил весь набор удивительных свойств, которыми обладал его отец. Такие дети становятся змееборцами, древними героями или умирают совсем юными. Собственное происхождение – меч над их головами, высасывает жизнь по крупицам, заставляет расплачиваться за каждый вдох, за каждое маленькое волшебство. И отсюда вытекает вторая вещь, которую нужно знать о Григории Истомине: он умирает. Каждый день, неотвратимо, понемногу. Его мать так мечтала стать матерью легенды. Мать, которая сама пришла к Змею, сделав из этого публичное заявление. Вся ее жизнь как одна большая оппозиция абсолютно всему. Его отец исчез, став жертвой разрушающейся Сказки. Какова же деструктивная сила Сказки, если огромный беспощадный Змей мог просто перестать быть? Мать пережила его ненадолго, ввязавшись в очередную авантюру и так из нее и не вернувшись. А Грин остался. Но остался ненадолго. С ним осталось его пророчество, осталась его чудовищная сила, жрущая его изнутри.

И с ним ты решила говорить о заложниках ситуации? Какая сказочная глупость, Саша.

Ей казалось чудовищно несправедливым, что вот эти две вещи всегда шагали вперед него. Грин состоял из множества удивительных вещей. Но помнили его по праву рождения. И по обещанию скорой смерти.

– Знаешь что? Давай досидим тут до утра, встретим рассвет и завтра будем самыми помятыми людьми на свете? Утром будет проще, а я прослежу, чтобы видения тебя не тревожили. – Грин все улыбался, он все равно неотвратимо, невероятно ярко улыбался. Огненные отблески роились в его зрачках, будто светлячки. Огонь находил в мальчишке дом. Искал любой повод остаться.

Ты весь светишься, хотелось сказать Саше. Вместо этого она забралась с ногами на диван, отобрала у него одну из книг, оглянулась через плечо, возвращая улыбку запоздало, удивляясь сама себе. Эти ночи не для улыбок, только для умирания. Вот только…

– А давай. Но если я усну первой и ты потревожишь мой царский сон просто так, я загрызу тебя, Истомин.

Грин прищурился, огненные светлячки видны даже сквозь веки, не исчезают, не прячутся.

– О, в этом я не сомневаюсь.

Глава 3

Голодная стая

Центр заботился о своих подопечных, заключал с ними договоры, предлагал убежища. Центр обучал, давал лучшее образование, Центр берег и Центр выплачивал компенсации семьям в том случае, если что-то шло радикально не так. Последнее, к слову, происходило довольно часто, потому что выжить в условиях стремительно разрушающейся Сказки было сложно. Малые бесы дичали и становились все опаснее, Сказочный лес разросся и грозил проглотить любого неосторожного прохожего, а Тридевятое царство, некогда полное золотого великолепия, проржавело до основания. «Это гнилая работа», – говорили шепотом. «Это почетно», – заявляли вслух. Взамен Центр просил немного: годы службы. Подаренные годы жизни.

Центру в городе над Волгой не было проще. У детей в городе случился тотальный кризис веры. В результате каждый зрячий Центра был приезжим, отправленным из разных концов страны. И каждый был сиротой. Или отчаянно хотел ею казаться. Валли в свои на тот момент двадцать с небольшим вовсе не готова была воспитывать троих сирот, ей пришлось научиться.

Саша была поздним ребенком Центра. Попав сюда накануне собственного пятнадцатого дня рождения, она слишком хорошо помнила, как пахнет дом, и готова была продать душу и все Ржавое царство, лишь бы туда вернуться. Слишком хорошо помнила слова зрячего папы, который говорил, что люди в Центрах глубоко больны и что работа в Центрах грязная. Не для его дочери. Он с этой работой порвал давно. И это было хорошо, это была богатая и сытая жизнь в большом доме с ласковым папой и внимательной мамой. Пока в их красивом доме, где по выходным часто звучала музыка, не случился большой пожар. Огонь погнался за папой и догнал, огонь погнался за мамой и догнал тоже. Догнал даже уборщицу, которая имела неосторожность в тот день остаться на ночь. Не тронул только Сашу, не опалил даже волос. И когда ее нашли, бродящую на пепелище, перепачканную сажей и абсолютно невредимую, то… Никто из бывших родственников и друзей, никто в ближайшем Центре – никто ее не принял. Саше не хотелось в Центр, Саше не хотелось к родственникам, Саше хотелось домой. Дома не было. Сашин красивый папа заработал соответствующую репутацию – ты не уходишь из Центра просто так. Незамеченным. Саша ненавидела людей в Центре, считала их бездушными. Однажды в ее жизни появилась Валли и странный Центр в городе над Волгой – далеко от дома, далеко от всего, что Саша считала своим (вот только ничего своего у нее не осталось). С его шумными мальчишками и беспокойными домовыми, которые почему-то решили, что она им родная. У Саши были все причины ненавидеть Центр, она была этому обучена с рождения – Саша старалась. У Саши были все причины бояться большого огня – она так и не научилась. Но по ночам к ней приходили жуткие жженые мумии, пахли горелой плотью и тянули к ней руки. Пойдем домой, девочка. А дом – это где? Теперь и дома нет.

Мятежный и Грин бесшумно шли по самой границе Сказочного леса, что со стороны того же Мятежного, обладающего, по ощущениям, костями динозавра, было величайшим достижением. И не требовало от него ровным счетом никаких усилий.

– Валли будто помешалась, – недовольно пробормотал он. – Отлавливать и допрашивать всю когорту малых бесов на территории – не совсем то, как я представлял себе лето.

Грин хмурился, пытаясь прислушаться к тишине: то, что внешне напоминало Ботанический сад недалеко от места событий, давно перестало им быть, черта смазалась, но Грин был уверен, что они давно ее миновали. Пахло иначе, дышалось иначе, воздух был упругий, будто старался их вытолкнуть. Грин особенно четко ощущал свою чуждость здесь. И еще четче ощущал свою причастность.

Вернулся, Змееныш?

– Валли пытается найти хоть какие-то зацепки. Или подтверждения того, что колдуны не были плодом Сашиного воображения. Видения субъективны. И их нужно проверить.

Они шли по краю затянутого ряской озера, медленно, но верно превращающегося в болото. Мятежный, как всегда подчеркнуто небрежный, больше походил на собаку, готовую к прыжку. Вода, совершенно неподвижная, не подавала никаких признаков жизни. Ни уток, ни рыбы. Если прислушаться, вдалеке можно было разобрать голоса гуляющих. Доносились они будто через стенку и этому миру уже не принадлежали.

– С каких пор у Озерской вообще есть видения? – Мятежный недовольно дернул плечом и осекся, резко нырнув вниз. Бледная рука попыталась схватить его за лодыжку, и он успел перехватить эту руку раньше, выдергивая из воды невысокую черноволосую женщину. Грин про себя успел отметить, что ему бы это стоило больших усилий, а Мятежный даже не успел напрячься.

Женщина походила на бледную змею в теле человека, извивалась так, что человеческий позвоночник бы не выдержал. Кожа скользкая, бледная, отливающая зеленым, глаза черные-черные, ни одного просвета. Чернее даже, чем были у самого Мятежного. Она билась, она вырывалась, она все стремилась до него добраться, метя в глаза.

У Мятежного было две способности: он был сильнее любой твари, и заживало на нем как на собаке. В остальном он был потрясающе, вопиюще немагичен.

Грин не вмешивался, но наблюдал за бьющейся женщиной цепко, неотрывно. Наконец, она повернула к нему лицо – нечеловеческое, перекошенное. Она могла бы быть красива, и Грин понимал, почему смертные шли к ней, следуя за болотными огоньками. Тощая, одичавшая, забывшая собственное имя, иссохшаяся без подношений – люди так далеко забраться не могли. Он знал это состояние: они испытывали только голод, когда Сказка превращала их из личностей в инструменты. Это было вопросом выживания, и они выживали. Вот только никогда больше не были прежними.

Взгляд болотницы сфокусировался, она усмехалась, криво, некрасиво. Грин видел черную кровь, сочащуюся из прикушенной губы, бледный, вялый какой-то язык и набор острых зубов. А еще он видел Ее, кем она могла бы быть и кем она, безусловно, уже не будет. Грозную повелительницу болота. Она улыбалась ему как старому знакомому, изломанная, уставшая, но не растерявшая запал. Их таких было двое, Мятежный тоже уставшим не выглядел.

– Вернулся, Змееныш? Вы всегда возвращаетесь. И складываете, складываете здесь свои глупые головы. Приходи, маленький Змееныш, приходи, мы тебе рады.

Секундная заминка стоила ей победы, Мятежному не нужны были вторые шансы: жадный, неутомимый, он всегда справлялся с первого. Пистолет уперся ей в подбородок, но болотница хохотала, будто не замечая его, длинные ногти тщетно царапали кожаную поверхность куртки.

– Ты ведь знаешь, что человеческое оружие мне не страшно, мальчик?

Мальчик знал, улыбнулся широко и залился смехом, будто лаем. Она дернулась в последний раз, почти попала по глазам, Грин подался им навстречу: защищать Мятежного – это то, что стало привычным настолько, что укоренилось где-то на уровне рефлексов. Всего лишь что-то, за что не жалко умереть. Мятежный предупреждающе округлил глаза – немой приказ оставаться на месте. Он никогда не рассчитывал степень опасности, все считал себя неуязвимым или, напротив, искал смерти, всегда ввязывался в те истории, что убьют его вернее.

Грин мысленно поежился. Спятившая болотница не была принципиально новой частью их работы, но он был бы искренне благодарен, будь Мятежный хоть немного внимательнее. Это безрассудное пренебрежение собственной безопасностью Грина почти пугало. Мятежный больше рисовался, чем следил за когтями и острыми рядами зубов. Все то, что с ним могло случиться, Марка Мятежного будто волновало в последнюю очередь.

Сейчас он ограничился одним выстрелом, не в голову, рядом, чтобы деревянная пуля задела ухо, чтобы она почувствовала, чтобы зашипела, затихла на секунду.

– Видишь ли, мы не совсем люди. И оружие у нас не человеческое.

Мятежный скалился, лицо его было перепачкано безобразно черной кровью, будто нефтью. В такие моменты Грину казалось, что его другу действительно все равно, жить или умирать. Их взгляды встретились, и лицо Мятежного преобразилось, животный оскал сменила ангельская улыбка. Он на секунду был ровно тем, кем являлся по сути своей: мальчишка, восторженный, страшно довольный собой, победитель.

– Ну как? Круто же получилось! Скажи, круто?

Мятежный, по-юношески тщеславный, любил, когда на него смотрели, любил невероятные задания и любил покорять новые высоты. Лишь бы за всем этим ярким набором к нему не лезли в душу. Все берите. Смотрите. А в душу не лезьте.

Грин не собирался ему отвечать, не сейчас, он знал только, что улыбка Мятежного делала этот день и это болото чуточку светлее. И что Марк Мятежный, наверное, сам забыл, в какой момент разучился улыбаться. И как редко у него это получается.

Грин обернулся к бывшему озеру, он все еще улыбался, охотно разделяя с Мятежным эту маленькую победу. Только голос его звучал неожиданно сухо и гулко. И страшно. Голос не юноши, но сына Змея.

– Теперь Хозяин Болота будет с нами говорить? У нас его жена. И подношения, если он пожелает.

Болотница не унималась: больно – это хорошо. Кроваво – еще лучше. Бесы хотели одного: веселья, первобытного и страшного. Бесы хотели, чтобы их помнили. Чтобы им не было скучно. О, как она скучала. Всего пару лет назад – или пару веков – она бы ничего им не сказала. Но безумие и сказочная одержимость вытеснили ее личность давно, заменив жутким голодом и беспощадностью, подарив блаженное забвение – она не знала, что ее перестали бояться. Не знала, что ее забыли. Не знала, что в Сказку больше никто не верит. И она, ожесточенная, скребется во все двери, силясь выдрать собственный кусок, больше похожая на умирающее животное, но продолжающая бороться все равно.

– Я готов с вами говорить, – раздался голос будто из-под воды. – Верните мне ее, она давно себя не помнит.

Невысокий старик не сводил с Мятежного и Истомина лишенных век глаз. Не издавал больше ни звука. Он помнил. Другое время, помнил свою жену могущественной Хозяйкой Болота и дрожь случайных прохожих, помнил все. И это мучило его. Его жена, все еще истекая черной, будто бы грязной, кровью, продолжала хохотать.

В конце концов, он не сказал им ничего нового, но, если вслушаться, все же дал намек. Болотник смотрел на них мрачно, Грину на секунду показалось, что скоро всякий разум потеряет и Хозяин Болота. Безумие так и не научились предсказывать, если его вообще можно предсказать. Что гораздо страшнее, безумие Сказки не научились лечить. Убивать существ не хотелось, это претило Грину и претило Валли, но все малые бесы, однажды шагнув за черту, назад уже не возвращались.

Грин думал, а голос болотника все скрипел у него в голове: «Мы не говорим с колдунами и не приближаемся к ним. Им все равно – вы, люди. Или мы, бесы. Колдуны вообще не из нашего мира. А потому они не жалеют никого».

Но кто-то же дал им эту силу? Откуда-то же она взялась?

Мятежный бодро шагал рядом, сияя расцарапанным лицом – оскорбленная болотница все же наградила его памятным подарком. Царапины, глубокие и сочащиеся кровью, украшали левую щеку и шею, исчезали даже под футболкой. Мятежного это интересовало в последнюю очередь, он довольно жмурился, подставляя лицо заходящему солнцу. Тут Грин был готов отдать ему должное – хочешь скорее прогнать малых бесов и последствия встреч с ними, иди на солнце. Благородное дерево, огонь, солнце, острые предметы и собственные таланты. Малые бесы боялись ритуалов, но обезумевшие перестали бояться чего-либо вообще. Мятежный мягко подтолкнул его локтем, вырвав наконец из мрачных мыслей.

– Если скажешь, что это было не впечатляюще, то ты начисто лишен вкуса.

Грин не заметил, что довольно ухмылялся все это время, подобные вылазки были в равной мере жуткими и подогревающими кровь.

– Тебе расцарапали все лицо, Марк. Это действительно впечатляет.

Говорить было легко, еще легче было на секунду забыть о колдунах, хотя все присутствующие прекрасно понимали, что о них забывать нельзя. Или Мятежный делал вид, что понимал.

Колдуны не из нашего мира…

Они подошли к машине. Пока Грин шарил в багажнике в поисках аптечки, Мятежный продолжал довольно ворчать что-то на предмет недавней победы, хотя это нельзя было назвать победой в полном смысле слова. Если уж на то пошло, им нельзя было даже отпускать взбесившуюся болотницу, но был уговор. Про Валли часто говорили, что она слишком много прощала своим воспитанникам или что она слишком мягка по отношению к бесам. Валли же говорила, что это мы пришли в их мир, а не они в наш. И мы должны относиться к ним с уважением.

Мятежный не был сентиментален по отношению к бесам или кому-либо еще, Грин смутно подозревал, что он бы с радостью ввязался и в драку с болотником, одержимый единым суицидальным порывом, и что единственная причина, по которой он этого не сделал, – это Грин. Потому что Грин кинулся бы его спасать. Потому что он терпеть не мог насилия. Потому что. Причин было множество, Мятежный, в свою очередь, предпочитал прикидываться нерешаемым пазлом и выкручивал каждую свою эмоцию до предела.

– Поворачивайся, приведем тебя в порядок.

Мятежный обернулся тут же, в голове у Грина прозвучали Сашины слова: как всегда, в десяточку, как всегда, выбивающие из колеи. Он только с тобой бывает послушен. Ты скажешь: прыгай. И он прыгнет. Валли подобное мастерство обращения с Мятежным и не снилось. Саша, которая наотрез отказалась ехать с ними (не в первый раз) и, скорее всего, сейчас с умным видом читала книжку, скроллила соцсети или просто гуляла по городу, лето же. Саша, которая, даже отсутствуя, умудрялась видеть их насквозь и быть правой на сто процентов.

Пока Грин обрабатывал ему лицо, Мятежный не двигался с места, стоял как влитой и даже дышал будто бы через раз. Видеть его настолько неподвижным было как минимум непривычно, как максимум обезоруживающе.

– Тебя это убьет однажды, знаешь? Пусть не болотница, но найдется противник, которого ты точно так же нелепо недооценишь. И он достанет тебя. Если не перестанешь быть настолько безрассудным. – Мятежный не дернулся, только улыбнулся шире. Ты смешным это находишь? В самом деле? Смешным? Это для Грина было почти обидно, если бы он мог тратить оставшееся ему время на пустые обиды. То, как небрежно Мятежный распоряжался своей жизнью, бросаясь в любую передрягу, когда рядом стоял он, Грин, который яростно хотел жить. Это не казалось ему честным. И потому он молчал, в этот раз и множество других. Мятежный отозвался негромко:

– В таком случае я сыграю на опережение, без тебя здесь будет невероятно скучно.

– Попробуй не убить себя хотя бы для меня, хорошо, Марк?

Мятежный, среди всего прочего списка достоинств, ненавидел останавливаться. Ты пытаешься удержать его на месте секунду, он упоенно срывается с цепи и уходит в отрыв на несколько дней. Грин его держать не пытался. Никогда. Уберечь? Помочь? Возможно. Марк Мятежный был его первым другом, не в Центре даже – в жизни. И ближе Марка у него никого не было. За что Грин ему был безмерно благодарен – Мятежный никогда не отводил глаз, даже если ему в некоторые моменты очень этого хотелось. Например, сейчас.

– Я попробую. Но ничего не обещаю.

Может быть, Валли действительно сходила с ума. Мучительно тяжело переносила убийство на вверенной ей территории. Валли до этого справлялась хорошо. Прецеденты были и раньше, но совершенно объяснимые, виновники были пойманы и наказаны. Последняя же июньская история с колдунами и мертвой девушкой висела камнем на шее Центра и его обитателей. Лето – обычно самый спокойный и самый счастливый сезон, только и нужно было, что следить за излишне рьяными купальщиками и туристами. Чтобы не взбесили леших и домовых, не спровоцировали русалок.

Лето – удивительное, самое светлое время года. И по мере того, как становилось теплее, как ночи становились короче, в области устанавливалось подобие гармонии.

Может быть, Валли и сходила с ума. Но потрясающее чутье ее никогда еще не подводило.

Область была тревожна, волновались бесы и волновались люди, все будто сжалось в ожидании чего-то большого и жуткого. Никто не говорил об этом, никто не пытался даже упоминать вслух. Но все это чувствовали.

Потому младшие сотрудники Центра и сама Валли носились как ненормальные по всей области в поисках малейшей зацепки. К делу подключили даже яростно упирающуюся Сашу, которая традиционно не желала иметь ничего общего с работой в Центре. «А можно отмотать обратно к тому золотому времени, когда мы просто собирали мусор в лесу по просьбе взбешенного лешака, который завывал на одной ноте про экологическую катастрофу и засилье пластика?..» Москва ждала внятного отчета о виноватых в трагедии, сама Валли требовала от себя внятного отчета, бесы проявляли свойственное им упрямство и категорически отказывались хоть как-то участвовать в происходящем, только твердили, что колдуны к их миру не имели отношения. Колдуны имели весьма слабое отношение и к миру человеческому, судя по всему. Откуда же они тогда взялись? И где их теперь искать?

В области исчезали животные. Людей больше никто не трогал, царила все та же густая тревожная тишина. В области появилось больше заложных мертвецов и упырей, они будто стекались откуда-то, будто что-то их звало.

Не ходите одни. Не оборачивайтесь. Не верьте голосам. Не заглядывайте под мосты или в подвалы. Даже в очень густой кустарник. Вас там непременно кто-то ждет. Кто-то очень одинокий. И очень голодный.

О том, что полевые миссии и физические нагрузки выжимают из Грина жизнь, Саша знала прекрасно, потому тем же вечером обнаружила себя на пороге его комнаты. Комната была прямым продолжением хозяина, полная воздуха и пространства, замечательно чистая. Саша делала вид, что не замечает густой лекарственный запах, и концентрировалась на парфюме, на шевелящихся перьях ловца снов. Пока большинство из них приобрели замечательный загар, Сашины волосы выгорели почти до белого, а Грин из просто бледного начал отдавать зеленым.

Когда Грин зашел в комнату, он выглядел смертельно уставшим и примерно настолько же потерянным. Он не сразу смог поймать Сашу в фокус глаз, но как только ему удалось, внутри у него будто зажглась новая лампочка. Мальчишка не умел улыбаться просто так, это было бы слишком легко. Он сиял ярче солнца.

Грин, может быть, выглядел удивленным, но не подал виду. Саше нравились прохладные и тихие летние ночи, они казались ей тем ценнее, чем больше случалось за короткие темные часы. Грин остановился рядом с ней, предусмотрительно не пересекая личных границ.

– Не можешь спать?

Саша дернула плечами.

– И это тоже. – Она усмехнулась уголками губ, только теперь встречаясь с ним глазами. Грин вглядывался ей в лицо, ожидая продолжения. Он всегда был всего лишь внимателен ко всему, что ему говорили, и потому ему было можно абсолютно все. Саша знала: он думает, что это от того, что они все его жалели. А еще лучше Саша знала, что жалко у пчелки – ему она об этом не забывала сказать тоже. Я здесь не для того, чтобы тебя жалеть.

– Только не говори мне, что ты сам спишь. Этим летом, по-моему, никто не спит. Слушай, я… – Как сказать это вслух? Есть ли адекватный способ сказать: «Мне не все равно, как ты себя чувствуешь» – и сделать это так, чтобы твои собственные слова не превратились в гадюку, не сползли вниз по пищеводу и не зажалили тебя изнутри? – Я вижу, что ты не в порядке. И я думала, ты придешь сам, но… Ты ведь сам никогда не попросишь?

Он не выглядел удивленным, и Саша злилась на него в такие моменты, злиться на него было противно, неприятно. На Мятежного – естественно. На Грина – совершенно невозможно. Неправильно.

– Мне не настолько нехорошо, Саша.

– Настолько – это когда ты свалишься с очередным приступом, перепугаешь всех присутствующих и мы не будем знать, отойдешь ты от него или отойдешь сразу в мир иной? Пожалуйста, давай не будем. Я предлагаю. Я сама предлагаю.

Саша знала эту дорожку, она ходила по ней множество раз. Знала, где у него лежит маленький ножик – подарок то ли от Валли, то ли еще даже от отца, пока он не стал призрачным концептом, как у многих семей в их огромной стране. И это было смешно, семья вроде бы необычная, но проблемы те же. Саша протянула ему нож молча, рукояткой вперед, одновременно сдвигая в сторону халат.

– Режь пониже ключицы, чтобы под одеждой было не видно. Ладно?

Если бы Валли только увидела шрамы, она бы забила тревогу, подумала, девчонка режется в собственной спальне. Саша о ней не думала вовсе, не успела заметить резкого движения ножа, скорее только почувствовала, как под нажимом разошлась кожа. Из него мог бы однажды получиться хирург. Кто угодно. Лишь бы живой. Послушай, мне совсем не больно.

Саша баюкала его, как ребенка, пока он прижимался губами к ране, совсем тонкий, бледный, он еле заметно дрожал. Саша слушала каждый звук, он сглатывал шумно, жадно тянул носом воздух. Ей было странно и почти неловко, до чего он был в этот момент беззащитным.

Саша Озерская четко помнила, как она впервые вычитала в какой-то книге, будто кровь, отданная добровольно, обладает огромной силой. Как неловко добавила, что вроде некоторые Змеи пили кровь девушек. Некоторым ее отдавали добровольно. Еще лучше помнила круглые от удивления глаза Грина: «И ты это сделаешь? Ты предлагаешь свою?» Помнила, как она пожимала плечами небрежно: подумаешь, великое дело. Тем более разве есть какой-то вред в том, чтобы попробовать? Давай, будет смешно!

Она хорошо знала эти расклады, его полупрозрачное, будто раскаленное, тело, она все думала, что он будет холодным, как лягушка, а Грин продолжал отдавать тепло – видимо, будет до тех пор, пока не раздаст все. Саша знала, как это ощущается, знала каждый свой беспомощный выдох, когда он лез языком в рану, раскрывая ее шире. Саша знала, что это сработает, придаст его лицу немного цвета. Знала, что сработает это ненадолго.

Знала, что, когда он закончит, отстранится бережно, будто может ее сломать, глаза у него будут темные, начисто лишенные зрачков. И что, когда все закончится, дрожать будут они оба.

Грин упирался лбом в ее плечо, похожий на воробья, взъерошенный, совершенно потерянный.

– Спасибо. – Его голос звучал хрипло, и Саша почти боялась спрашивать у него, что он чувствует в этот момент, что он видит. Она не отталкивала его, ей было смешно до горького, сколько людей в Центре отдали бы за него жизнь? Если бы только это сработало.

– В следующий раз я не буду тебя уговаривать, слышишь меня? Как маленький, Гриша. Тебе нужно лучше о себе заботиться. Это глупость какая-то, я бегаю за тобой по Центру и будто уговариваю таблетки выпить. Грин, милый, не желаешь ли отведать моей крови?

Теперь они смеялись, хотя было нисколько не весело, из форточки тянуло теплой летней ночью, пахло жаром и пахло кровью. Саша не заметила, в какой момент он ее обнял, держал крепко, будто цеплялся. Некоторые вещи ты не хочешь даже фиксировать, ты просто позволяешь им случиться. И это будет правильно.

– Хорошо, это просто… Странно, знаешь? И после я ощущаю себя странно. Но мне за них не стыдно.

Саша чувствовала себя положительно вымотанной. Уставшей. Ломило тело и ощутимо саднил порез, не хотелось шевелиться. Не хотелось уходить. Было тепло. Грин наконец поднял на нее глаза, его губы до сих пор были перепачканы кровью. Саша знала, что, скорее всего, успела вымазать халат, и беспокоилась об этом мало. Он никогда не резал глубоко. А я бы ему позволила? Если я допускаю это? Что бы я еще позволила?

Саша оттирала кровь с его лица, чтобы не думать хотя бы об этом, Грин пытался поймать ртом ее пальцы, Саша не помнила таких теплых ночей, таких тихих ночей. И не помнила, чтобы ей так хотелось где-то остаться.

Ты не можешь быть прежним после видений, после пережитой смерти и после таких улыбок. Ты никогда не забываешь человека, если между вами кровь, неважно, в каком качестве. Это просто происходит и переворачивает всю твою жизнь. Только последнее тебе даже нравится. Что же это выходит, не все поворотные события – это больно? Иногда это и ярко. И хорошо. И тепло так, что даже жарко.

Он улыбался, пока накладывал повязку, глаза почти вернулись в норму, на щеках, кажется, проявился румянец. Саше нравилось видеть его живым, жизнь была ему к лицу.

– Оставайся?

Она смотрела на него растерянно, про себя смеялась над собственным тотальным смущением. Саше Озерской так нравилось думать, что она взрослая. Что она разучилась смущаться. С тобой так легко смеяться.

Грин продолжал, отчаянно запинаясь:

– Не в смысле. Ну, то есть, мы не будем ничего делать? Просто ляжем спать. Я не хочу сейчас оставаться один.

Она знала это чувство хорошо, изучила его до последней трещинки, жила в нем. Я не хочу быть одна, пожалуйста, не оставляйте меня одну.

– Я уж думала, ты не попросишь. Двигайся.

Есть вещи, которые просто хороши. Кровать, в которой они без труда помещаются, но делают вид, что с этим есть какие-то проблемы, чтобы оказаться ближе. Чьи-то горячие ладони или чьи-то острые коленки, как Грин смеялся ей в волосы, еле слышно, и как Саша удивленно качала головой: «До чего ты теплый». Есть моменты, которые оглушительны в своей радостности. Даже если они будут совершенно неуместны.

– Я слышу, как у тебя сердце бьется. – Саша говорила шепотом, хотя необходимости в этом не было. Грин отвечал тоже шепотом, куда-то ей в плечо:

– Я твое слышу тоже.

Как страшно привязываться к чему-то настолько хрупкому, до чего смерть может дотянуться прямо завтра. Саша прикрыла глаза, прислушиваясь к ощущению, горячему кольцу рук, мерному дыханию рядом с ее ухом. В Центре из нас выращивают стайных животных. Замыкают друг на друге. Хотим мы этого или нет. Может быть, в нашем случае это сработало слишком хорошо. Но у меня ведь никого, кроме них, нет. Хочу я этого или нет. В Центре из нас выращивают стайных животных. Мы растем вместе и умирать будем вместе.

– Гриша? Спишь?

Он отозвался мягким смешком ей в ухо, сон не шел к Саше, и она прекрасно знала, почему он не шел к нему. Она развернулась к Грину лицом, в темноте он снова будто светился, солнечные зайчики ползли под его кожей, собирались у глаз, отражались в Сашиных зрачках.

– Я вроде устал, а уснуть не могу.

Саша не говорила ему о многих вещах – наверное, стоило бы. Потом можно не успеть. «Потом» может не случиться. Но говорить было сложно, и язык не слушался, а сна не было ни в одном глазу, сон был не нужен вовсе. Она бездумно гладила его указательным пальцем по лицу, обводила острые скулы или про себя отмечала, насколько аккуратный у него нос.

– Ты очень красивый, ты знаешь?

Он смущался ярко – смущение жило в его лице, проявлялось красными пятнами, он бы вряд ли смог покраснеть, если бы не Сашина кровь. Он краснеет смешно. Будто вишнями. Он отводил глаза, будто ему было стыдно, избегал на нее смотреть.

– Я на больного ребенка похож или, хуже, на больного птенца, и ты это знаешь.

Саша не собиралась соглашаться, под одеялом было тепло и безопасно, и не хотелось уходить. Грин будто пытался убежать – даже если одним только взглядом. Это просто, будто она уже это делала – развернуть его к себе осторожно, но не слишком, пусть осторожничают другие, он не сломается, не сегодня, и хрупкость эта была обманчива.

– Мне нравится, насколько деликатные у тебя черты. У тебя замечательный нос. И ты здорово сложен, слушай, ну кто сказал, что мужчина должен быть могуч, вонюч и волосат? Это все глупости. Мне нравится то, как твое наследие проступает у тебя на лице, и я бы в жизни не подумала, что скажу это о Сказке. Ты очень красивый. Вовсе не больной ребенок, не думай так ни минуты. – Собственная искренность однажды могла бы ее убить, колоться и кусаться было проще. Было знакомо и привычно. Но было его нежное лицо, его теплая кожа, он с каждым днем становился все легче и прозрачнее, будто собирался исчезнуть. И продолжал упрямо горячими пальцами цепляться за жизнь, а когда ее оставалось чуть – цеплялся за воздух.

– Саша, слушай…

– Подожди, пока не передумала. Тебе покажется оскорбительным этот вопрос? Можно я тебя поцелую?

Он просиял снова, жмурился, почему-то крайне собой довольный, Саше было почти страшно. Из нас в Центре выращивают стайных животных…

– Я еще на середине твоего монолога начал придумывать вежливый способ попросить тебя об этом. Пожалуйста?

Если честно, то Саша никого, кроме Мятежного, не целовала. И то это вряд ли можно было назвать поцелуями – скорее языком, на котором говорили две огромные ярости, чтобы не свести своих обладателей с ума. Но с Грином получалось по-другому, ярости не было, и потому было страшно, и было замечательно. У него были такие горячие губы, и он выдохнул потерянно, еле слышно, как только она подалась ему навстречу. Целовать Грина было все равно что пытаться поцеловать солнце – горячо и нереально, он цеплялся за ее плечи, или Саша тянула его ближе, у него тепло было такое, что проникало сразу в кости. Отстраняться не хотелось, даже когда перестало хватать воздуха. Или, может, именно потому и не хотелось.

– У тебя не только кровь вкусная. – Он совсем немножко задохнулся, упирался лбом в ее лоб, и глаза у него больше походили на две вселенные. Саше не хотелось думать о том, на кого похожа была она сама, Саше вообще не хотелось думать. Она молча провела рукой по его шее, внимательно отслеживая реакцию, а Грин продолжал: – И честно, до этого дня я думал, что ты мне язык откусишь, если я что-то такое попробую.

Саша хмыкнула, путаясь пальцами в его волосах, с каким-то торжеством наблюдая, как он жмурится и подается ближе.

– Я тоже так думала, если честно.

– Но раз уж ты его не откусила, можно вопрос? – Он не дождался, пока она ответит, выпалил тут же, обеспокоенно сверкая глазами (а Саша бы не отказала ему в ответе, даже если бы очень захотела): – Почему ты это сделала? В самый первый раз?

Она удивленно приподняла брови.

– Что? Поцеловала тебя?

– Нет, почему ты дала мне свою кровь?

Почему я дала ему свою кровь? Потому что… Потому что не могла не дать? Вопрос такой простой и такой глупый. Потому что нельзя было иначе.

– Потому что я видела достаточное количество смертей. Мне было невыносимо думать о том, что мне придется увидеть еще одну. Вот еще одна маленькая смерть, и я просто взорвусь. Понимаешь? Никто не умрет больше в мое дежурство. Все. Хватит. Она не заберет тебя, я не позволю. Я тогда подумала, что буду стоять на этом месте столько, сколько потребуется. Между тобой и смертью. Это случится нескоро. Не сегодня, никаких больше похорон. – Саша задумчиво куснула губу, и ей удалось поймать еле заметный отголосок его вкуса, она успела подумать, что не была единственным вкусным человеком в комнате – ну какая же глупость. У нас нет времени на секреты и молчание. Он смотрел на нее пристально, будто пытался заглянуть внутрь. Саша почти видела, как в глазах у него рождалось понимание. Как ты это делаешь?

– Потому что ты был первым человеком здесь, который был добр ко мне. Нет. Не так. Валли… Валли тоже была. Просто ты… не пытался делать из меня солдата. Ты просто был. Ты просто принимал меня ровно такой, какая есть. И ты будто понимал, что именно происходит. Ты никогда не хотел, чтобы я была кем-то, кроме себя самой. Ты вообще не хотел ни от кого из нас ничего, кроме честности. И эта твоя честность, твоя невыносимая доброта, они меня обезоружили просто. Ну как такое возможно, как тебе можно было просто позволить уйти? Я подумала, что с тобой уйдет что-то слишком большое и важное. Я тогда решила, что хотя бы попробую.

Ей показалось, что глаза у него на секунду заблестели, но момент случился, и случился слишком близко, и остановить его не получилось. Саша не пыталась.

– Горячее сердечко. – Грин шептал куда-то в район ее щеки, тыкался губами, как слепой котенок. «Можно я еще раз тебя поцелую?» – хотела спросить Саша, но не успела. Было не нужно. Она только прижалась к нему ближе, приоткрыла рот, пропуская, разрешая поцеловать себя снова.

Центр воспитывал нас голодными. Голодной стаей.

Есть моменты, которые ни за что не захочешь изменить. Те самые, когда не хватает дыхания, когда они, смешные и взъерошенные, отстраняются друг от друга, только чтобы была возможность продышаться. Когда они оба улыбаются как идиоты – и никто из них не хотел бы, чтобы было как-то иначе.

– Знаешь, я, честно говоря, хочу это делать постоянно. Вообще не останавливаться. – Смотреть на него было почти больно, так ярко он сиял, доверчиво утыкался губами ей в висок. – Ты вся светишься. – Саше говорили: не приближайся к огню, вся в него обломишься. И пусть. И Саше бы бояться большого огня, но она так и не научилась. Ее к нему тянули силы, существенно превосходящие даже гравитацию.

– Ты тоже. И мне тоже совершенно не хочется останавливаться.

Он все еще был красивым до невозможности, разгоряченный, с опухшими губами, они нравились друг другу именно такими. Может быть, нравились бы друг другу при любых раскладах – где бы найти время проверить. Но впервые за долгое время оба чувствовали себя живыми. Ты так приходишь в мир и в любое чувство – взъерошенным, напуганным, будто голым.

Глава 4

Разница между веснушками и звездами

Однажды далеко-далеко отсюда, у большого теплого моря, жил дом. «Как дом мог жить?» – спросите вы. Дома живут историями своих семей. И у далекого дома тоже была семья. Был красивый и добрый папа, и была золотая мама, а еще в доме жила девочка, у нее были папины карие глаза и мамины золотые волосы. По утрам папа готовил завтрак, а вечером можно было втроем прогуляться к морю. Дом и море были друзьями, хотя морям и не пристало дружить с чем-то столь скоротечным, как дома. Но дом и море дружили. А еще очень любили девочку. Тогда, в далеком доме, девочка была солнцем так щедро отмечена, что волосы у нее выгорали до белого, а лицо все было усыпано веснушками. «Благословение солнца», – смеялась мама девочки и старалась поцеловать каждую веснушку.

«Есть ли разница между веснушками и звездами?» – спрашивала себя девочка, засыпая в своей постели, в своей комнате, в своем родном доме.

В доме жила любовь и жила музыка, в доме жила семья, и у семьи был домовой, девочка вспоминала его только сейчас, с трудом, со скрипом. Его звали Колокол, и по ночам девочка слышала его гулкое, звенящее бормотание с кухни. Бом-бом-бом. Родители девочки делали вид, что его там нет, а она продолжала незаметно оставлять на кухне немного каши. Потом девочку научили, что домовые если и есть, то с ними ни в коем случае нельзя общаться. И вообще, весь тонкий, сказочный, мир – это не для приличных девочек. Девочка послушалась, ведь если папа прекратил все отношения с тем миром, значит, там действительно было ужасно. Ведь если тот мир не одобрял папин выбор жены – маму, – значит, мир действительно был отвратителен. Но старый Колокол по ночам все еще спал у нее в ногах или, осмелев, забирался в золотые волосы, когда она спала особенно крепко. Старый Колокол приходил к ней всегда – уберечь. Приходил туда, где тепло.

Однажды в дом пришел огонь, не домовой из Центра, в доме про Центры не говорили вовсе. Настоящий огонь, беспощадный. Он гудел, гудел, гудел, он слизывал со стен обои, а после взялся за сами стены. Девочка – на самом деле ей было почти пятнадцать, а это значит, ей уже выдали паспорт, она была гражданкой, почти девушкой – родилась в этом огромном пожаре.

Саша открыла глаза, страшные гул и пламя гнались за ней и не могли достать, не дотягивались до кожи, солнце Сашу любило, и загар ложился легко, Саша не знала, насколько любило ее солнце. Саша бежала через разрушающийся дом и утыкалась в закрытые двери, кругом только закрытые двери, двери, двери.

– Выпустите!

Саша знала, что случилось: огонь догнал и съел папу, огонь догнал и съел маму – она превратилась в огромный живой факел, пылающий огненный шар в гостиной. Огонь съел бедную уборщицу, даже не дав ей проснуться. Огонь добрался даже до старого Колокола – о, как Саша плакала, бродя по руинам, по оскалившемуся, обгоревшему остову дома и зовя, зовя домового по имени. Не отозвался ни старый Колокол, ни даже их дворовой. Никто не отозвался. Только старый гул пожара все еще жил в руинах того, что было ей дорого. Саша помнила все. И огонь был здесь – о нет, это вовсе не строгий домовой Центра. Саша бежала через пожар, и огонь съел всю ее одежду, но так и не дотянулся до кожи, все пытался облизать голые ноги и спину, зацепить хотя бы волосы. И не мог.

Саша видела, как кто-то бежит ей навстречу, и в голосе будто бы слышалось облегчение, разрывая гул пожара, искаженный до неузнаваемости, он не мог покинуть обожженного горла:

– Сашенька!

Саше хотелось бежать дальше, бежать сколько хватит сил, вместо этого она подняла глаза и тихо ответила:

– Папочка.

Ее красивый папа мало походил на себя. Саша видела, как шевелятся его губы, и видела, как с каждым движением с лица сползает обожженная плоть, пока не проглянула ослепительно белая кость. Скоро начала чернеть и она. В пожаре не было места белому. Он тянул к ней черные руки, уменьшался с каждой секундой, сворачивался в огне, огонь не трогал Сашу. Огонь не пощадил никого, кроме нее. Саша видела, с каким трудом ворочался у него во рту черный язык, стремясь сложить одно-единственное имя:

– Са… шень… ка…

Саша видела, как за ним тянутся другие жуткие чернеющие мумии. Старая горничная. Старый Колокол, осыпающийся пеплом… Саша не видела маму. Саша бы не выдержала.

Я вернусь, я обязательно вернусь. Я найду способ. И в этот раз все будет правильно. Я вернусь домой. А там, где его нет, я отстрою его заново, и больше не будет призраков. Там будет тепло. И никому больше не будет больно.

Когда Сашин папа – непохожий на себя и жуткий – попытался обнять ее среди оглушительного треска и гула, Саша проснулась.

Не по-настоящему. Саша была не Сашей, и на секунду ей показалось это избавлением. Она стояла в парке, и если поднять глаза, то можно было увидеть красивое здание, красное, похожее на пряничный домик. Саша его любила. И девушка его любила. Девушка была фатально потеряна, девушка едва ли узнавала красный пряничный домик и едва ли помнила саму себя. Девушка уж точно не замечала зоркое Сашино присутствие в своей голове. Саша Озерская застыла прежде, чем начать биться. Иди. Ну же. Иди! Не стой здесь. Стоять нельзя! Не стой! Девушка ее не слышала. Саша знала это ощущение. И знала, чем оно закончится. Это случилось давным-давно, в начале лета. Саша не забыла. Ни на секунду не забывала. Иди, прошу тебя!

В этот момент они увидели третьего господина, Саша знала, что их было трое, даже если она пропустила появление первых двух. Она чувствовала их отпечатки по всему телу девушки, по всей ее душе, по туманному разуму. Он будто ждал девушку. Третий невысокий господин носил очки в золотой оправе и вертел в пальцах золотую монету. Он тоже был слеп. Его собака-поводырь мало походила на собаку, тоже отливала мертвым золотом и боялась золотого господина безумно.

– Простите, вы не подскажете, есть ли где-то второй выход из парка?

Молчи и иди дальше. Прошу тебя. Молчи и иди дальше.

Но девушка открыла рот, чтобы ответить, не помня ни вдохов, ни выдохов. И тогда золотой господин забрал ее дыхание.

Саша проснулась с криком. Скорее, крик проснулся раньше Саши. Отчаянный, какой-то птичий, какой угодно, но не человеческий.

Когда Саша Озерская открыла глаза, обступившие ее люди увидели только жидкое золото, готовое вот-вот потечь из глаз вместо слез.

Саша хотела их вспомнить, хотела их узнать: встревоженного и бледного Грина, мрачного и непривычно сдержанного Мятежного. Он что же, Грина от нее закрывал?

Но продолжала кричать и плакать, и огню не было конца, и дыхание не возвращалось. Ничего не возвращалось.

Саша с трудом вспомнила, что на дворе был август, и это было удивительное время. Непохожее на все, что обычно переживал Центр летом. Это была бесконечная гонка за призраком – призраками, которые сейчас выпили жизнь девушки в парке у красного пряничного дома. Саша вспомнила, как по ночам все чаще прокрадывалась к Грину в комнату или находила его в своей – и там не было огня, почти не было огня, зато было тепло, а воздуха если и не хватало, то это было приятно. Это был удивительный август, Саша вспомнила, как плакала Валли, когда они похоронили последнего в области банника, что-то важное уходило из этой истории. Что-то серьезное. И Саша с удивлением вспомнила голос Мятежного: «Мы попросим Москву прислать новых, вдруг получится восстановить народец». Это было страшное лето, когда по ночам заложные мертвецы принимались бродить по улицам. Мертвецы искали. Кого? Это было прекрасное лето, когда улыбки были будто неуместными и оттого совершенно неизбежными, Саше хотелось впечатать их в память, надолго, навсегда. Сохранить их хотя бы там.

Это было удивительное лето, после такого ты не будешь прежним.

Возвращение дыхания было похоже на удар под дых, это с ней уже случалось, Саша жадно схватила ртом воздух. Нашарила, наконец, взглядом Валли, она выглядела будто старше, и глаза у нее были совсем лесные.

– Валли! – Саша почти сипела, как ей казалось. Саша кричала. Кричала так, как не делала никогда со времен своего прогоревшего до скелета детства. Кричала так, будто звала кого-то, как потерянный, испуганный, очнувшийся от кошмара ребенок зовет маму. – Валли! – Слезы, не золотые – соленые, человеческие – полились по щекам. – Валли, это случилось снова.

Глава 5

Не засыпай, ведьма

Пряничный домик оказался зданием драмтеатра.

Сейчас все они неслись сквозь предрассветные сумерки по тому самому парку. Саша знала, чем закончится это путешествие, и одновременно не чувствовала сил сопротивляться. И в целом себя чувствовала с трудом. Валли была рядом, настойчиво поддерживая ее за плечи и увлекая вглубь парка по темной дорожке. Саша отзывалась, вполголоса подсказывая направление, собственный голос – усилие, нужно говорить так, чтобы бегущие впереди Мятежный и Грин знали, куда им идти. Каждый шаг – усилие. Останавливаться нельзя. Они без ее помощи эту девушку не найдут. Найдут собачники или дворники, прохожие или другая нечисть. Утром. Надо идти. Каждая мысль будто вареная, ватная – усилие.

Саше не хотелось здесь находиться – не было слов или не было сил. Хотелось домой. Но ее дом давно сгорел. Еще шаг. И еще.

Красный пряничный дом возвышался над ними на холме, давая восхитительный обзор. Ему, гордому представителю русского стиля, было плевать на смертных, их жизни, их дела и уж точно их смерти. Саша отвела глаза, направив взгляд на дорожку, выдохнула еле слышно:

– Сейчас.

И это были темнеющие постепенно августовские ночи, и поворот на закрывающуюся к осени детскую площадку, и воздух плотный и густой, полный запахов. Пахло сначала далеким речным духом с Волги, а после – только тленом и плесенью, сыростью. И сначала было страшно, а после стало никак, всё будто выпили, всё будто выцвело.

На открытом пятачке над застывшим изломанным телом стояли три колдуна, их губы двигались, но Саша не слышала ни звука.

Они слепы, но всё видят. Они жили и никак не могут умереть. Не бойся, потому что они чувствуют твой страх.

Колдуны обернулись одновременно, Саша, напротив, застыла, пораженная. Ее собственное чуткое зрение давало ей возможностей чуть больше, чем просто просмотр из головы человеческой девушки. Колдуны были лишены возраста и самого прикосновения жизни. Скользкие и неприятные, от них веяло разложением и холодом, будто жизнь их была слишком долгой, и тела не могли справиться с этой ношей.

Если Саша присматривалась, она видела посеревшую плоть, проглядывающую сквозь износившиеся куски кожи. Колдуны были будто небрежно и наскоро сшиты, будто отринули всякое сходство с человеком. Саша увидела желтый блеск из-под их очков, а после все исчезло.

Не верховная ли это ведьма? // Выгуливает своих ведьмят. // Выгуливает своих полукровок. // Ищет смерти. // И найдет, верно же, найдет? // НЕ СТОИЛО // ИМ // ПРИХОДИТЬ // СЮДА.

Голоса заполняли постепенно светлеющий парк, Грин молча набросил капюшон толстовки на голову. Колдуны не открывали ртов, но голоса беспощадно пролезали в уши, Саша встряхнулась первой, сжала запястье Валли.

– Они нас дурманят.

Валли знала и о дурмане, и о растущем напряжении, видела, как Мятежный нетерпеливо повел плечами, все это – скрытое приглашение на бой; терпение, как всегда, подводило его.

Валли сделала шаг вперед, она бы никогда не стала прятаться за спинами своих детей. Валли – острый росчерк пера в утреннем воздухе, маленькая и неотвратимая женщина, ее волосы – множество иголок. Она могла бы показаться трогательной, если бы не была в этот момент по-настоящему сокрушительной.

– Вы нарушили договор между миром людей и миром Сказки, более того, вы также нарушили внутренний сказочный договор, совершив убийство на вверенной Хозяину Реки территории. Мы предлагаем вам отойти от тела и сдаться.

Глупая ведьма. // Сначала мы заберем твоих ведьмят. // И их дыхание. // Мы дадим тебе посмотреть. // А потом придем за тобой. // Мы – та сила, которую нельзя удержать. // Мы отказываемся.

Саша кривилась, хотелось зажать нос – три полусгнившие фигуры создавали правильный треугольник над телом. Саша видела только пустые мертвые глаза девушки, смотрящие в небо. Хотелось забрать ее оттуда, вытащить, прекратить это.

Саша упустила момент, когда Валли выпустила ее руку.

– Хорошо, значит, вы не сделаете этого добровольно?

Мятежный небрежно поигрывал специально прихваченным для такого случая в Центре клинком – благородный металл, работает почти безотказно.

– Валли, дорогая, меня тошнит от пафосного тона этого разговора. Теперь можно?

Медный Колдун прыгнул первым, Саша помнила только блеск металлических зубов и когтей. Она стояла далеко от Мятежного, но все равно ощутила густой запах гниения, исходивший от колдуна. Саша дернулась в сторону, все еще помнила короткое распоряжение Валли: «Мы их отвлечем, ты проверь девушку».

Колдун и Мятежный катались по земле, смотреть было страшно.

Но Саша видела абсолютно все. Ничего больше не было. Только здесь и сейчас.

Был Мятежный, отражающий атаку Медного Колдуна – совершенный боевой механизм. Была Валли, на которую наседал Серебряный Колдун. И был Грин, легко уходящий от ударов Золотого, глаза обоих нехорошо сверкали, и в них не было ничего от реального мира. Этот взгляд знали все в Центре.

– Гриша! – предупреждающе выкрикнула Валли. Она вся состояла из единого посыла, единой фразы: «Вы не тронете моих детей».

Колдуны были страшны не боевыми навыками и даже не убийственным зловонием, хотя имели все шансы поразить жертву уже только этим. Колдуны не чувствовали боли и усталости, прорывались вперед равнодушно, даже если выдирали вместе с этим лоскуты своей кожи. Колдуны забыли, что такое жизнь, и им не страшно было умирать. Саша сомневалась, что такое человеческое действие им было вообще доступно.

Саша кралась мимо драки на мягких лапах, укрытая тенями, незамеченная. Как легко вы бросили девчонку, из шкуры же лезли, чтобы сожрать ее.

Саша остановилась рядом с телом, застывший взгляд покойницы упирался прямо в Сашино лицо, он уже ничего не мог разобрать. Она. Точно она. Еще одно видение – и прямо в точку.

Саша не знала ее имени, не знала, куда она шла так поздно. Она была мучительно похожа на первую: те же темные волосы, те же выразительные глаза. И как они выбирали своих жертв, будучи абсолютно слепыми?

Саша слышала жуткий лязг и хриплый хохот, ей не нужно было оборачиваться, чтобы все увидеть: клинок пронзил Медного Колдуна, а он продолжал смеяться – его хохот, рассыпающийся по асфальту, мерзкий и жуткий.

Саша слышала пораженный голос Мятежного:

– Валли, железо не действует. Им вообще плевать.

Марк Мятежный – идеальный боец, мог убить противника зубочисткой или пальцем, если потребуется. Марк Мятежный видел слабости за километр.

«Им вообще плевать».

Несколько вещей заняли долю секунды – вот только секунда длилась столько, сколько решали ее обитатели: колдуны и сотрудники Центра.

Во-первых, Саша Озерская закрыла глаза мертвой девушке, сделала это со всей нежностью, на которую была способна. И поднялась, потянувшись к пистолету, стрелявшему деревянными пулями. Крошечная игрушка, его легко было спрятать под курткой. Саша не верила, что это поможет. Не помог даже заговоренный клинок. Перышки на ее браслете оглушительно звенели в рассветном воздухе.

Во-вторых, Грину удалось отпихнуть Золотого Колдуна, Саша видела клочья травы пополам с землей у них под ногами. Слышала его дыхание. Грин сражался в полную силу.

В-третьих, Медный Колдун легко снял себя с лезвия. «Что за полусгнивший шашлык», – пришла Саше в голову совершенно неуместная мысль. Колдун, вопреки ожиданиям, бросился не на Мятежного, а на секунду исчез, чтобы появиться за спиной у Валли, которая изо всех сил пыталась сдержать Серебряного Колдуна. Ее аккуратный серебряный кинжал (какая ирония) – подарок к новому назначению – был весь облеплен кусками мертвой плоти. Колдун не был высоким, но Валли рядом с ним казалась такой крошечной, такой невероятной и уязвимо живой.

Они металлические. Господи, они металлические. Серебряный. Золотой. Медный. Конечно, металл не действует.

Колдуны зажали Валли между собой, Саша видела, как она часто-часто моргает, пытаясь сморгнуть наворачивающиеся от мерзкого запаха слезы.

– Валли, СЗАДИ! – Саша видела, как Марк бросается их наставнице на помощь.

– ОГОНЬ!

Они металлические. Саша сорвала голос еще после первого выкрика, но кричала все равно:

– НУЖЕН ОГОНЬ!

Катящийся по перепачканному землей и кровью пополам с гнилью асфальту клубок ее не слышал. Саша различала шипенье колдунов и разъяренное рычание Мятежного.

На другой стороне пятачка стоял Грин, Золотой Колдун был рядом, не решаясь напасть. Грин смотрел прямо ей в глаза, и Саша знала точно: он услышал. Полуулыбка на его губах была жестокой, незнакомой – и знакомой одновременно.

Саша успела ощутить удавку ужаса и тотальной беспомощности: даже если она очень захочет – она не успеет все равно. Он это сделает. Сейчас. Не то чтобы в этой ситуации у них действительно был выбор. Грин ее услышал и понял. И он был последним человеком, от которого Саша этого хотела.

Будь осторожен, пожалуйста.

Сашиной основной задачей было охранять тело.

В Центре она делала все возможное, лишь бы не тренироваться с остальными. Любые приказы Валли воспринимала в штыки. И теперь стояла со своим игрушечным пистолетиком посреди побоища, беленькая и хорошенькая до крайности. Неуместная. Чужая. Бесполезная. Время было таким медленным и раскормленным, неповоротливым.

Рассвет полыхнул алым. Саша не отводила взгляда от Грина, если только на секунду, встретиться глазами с Мятежным и найти там равноценное напряжение и понимание.

Григорий Истомин будто проступил ярче, каждая воздушная, эфемерная почти, черта оформилась, замерцала все тем же ослепительно алым.

Золотой Колдун с низким шипением снова попытался напасть, пока не стало слишком поздно, но Саша знала: уже было поздно.

Грин – титаническое усилие воли, Саша видела вздувшиеся вены у него на лбу и ощущала его присутствие кожей. Он не трудился быть человеком, здесь нужен был не человек. Колдун отступил на шаг, а после отлетел, как тряпичная кукла, отброшенная все той же стальной волей. Мертвое мясо и разлагающиеся кости, разве был у него шанс против такой мощи?

Змееныш. // Что ты теперь будешь делать? // Глупый мальчишка. // Нам тоже все равно, когда умирать.

И если их не взять металлом и едва ли получится пронять деревом…

Время замерло. Саша наблюдала за лицом Грина: спокойное и острое, будто его прижгли по краям. Глаза у него были нечеловеческие. Змеиные. Желтые. С вертикальными зрачками. Он вдохнул глубоко, ровно. Колдун попробовал еще раз. Мятежный дернулся навстречу, в этой бесконечной секунде все они были для Грина нестерпимо медленными.

А после Грин выдохнул огонь.

«Выдохнул» было бы не совсем верным словом, он буквально дышал огнем. Огонь можно было угадать под его кожей, медленно ползущий по венам. Они больше не выглядели синими. В мальчишке жило чистое пламя, и все люди в Центре любили время от времени забыть об этом. Иллюзия человечности, щедро подаренная им матерью Грина, давала надежду на то, что он задержится здесь еще ненадолго. Иллюзия, в которую охотно верили все, включая его самого. Оранжевый, по краям почти белый. Саше не хотелось бы стоять между столбом пламени и колдуном. Мальчишка дышал огнем, терял свою юношескую нежность с каждым градусом.

Золотой Колдун вспыхнул как спичка, Саша чуть склонила голову, впитывая момент – не забыть. Ничего не забыть. Он горел не по-человечески, скорее плавился. Растекался не золотой лужей, но уродливой черной жижей, от которой дымился асфальт. Золотой Колдун не издал ни звука, но Саше хотелось зажать уши, чтобы не слышать. Ни треск пламени, ни жуткий вой его братьев, ни сиплое горячее дыхание Грина. На пятачке было нечем дышать. Пряничный дом наблюдал за ними с высоты своего холма. Безучастно. Равнодушно.

Время запустилось снова.

Все взгляды, прикованные ранее к Грину, заметались. Саша слышала глухое потрескивание, похожее на электрические разряды, – так сталкиваются взгляды и недобрые намерения. Серебряный Колдун опомнился первым.

ГЛУПАЯ ВЕДЬМА. // Подожди, пока наш Вечный Господин доберется до вас. // Сегодня здесь не наша жатва. // Мы не получили жизнь девчонки. // Мы получим ее в другом месте. // Вечный Господин ни за что не оставит нас голодать. // Глупая ведьма.

Саша не думала, что они ощущают потерю. Что они ощущают хоть что-то. Но взгляд Серебряного Колдуна то и дело в беспомощном ужасе дергался к черной прогорающей луже. Голос Медного Колдуна подхватил голос его брата. Их слепые глаза обратились в сторону Грина.

А тебе, мальчишка, все равно не жить. // Это будем не мы. // Но это случится скоро. // Празднуй победу, пока можешь, Змееныш. // Только знай, что эта победа стоит на твоих костях.

В них не осталось ничего человеческого, даже если эти тела когда-то принадлежали людям. Колдуны зарябили, дернулись к выходу из парка; если это было и бегство, то какое-то торжественное, брошенное сотрудникам Центра в лица.

Тебе все одно, мальчишка. // Не жить. // Бойся, ведьма! // Вечный Господин скоро будет здесь. // Вечный Господин заберет вас всех. // По одному. // Он вознаградит нас за службу. // И вернет нам брата. // Не засыпай, ведьма! // И научи своих ведьмят. // Мы придем за тобой.

Они исчезли тихо, никаких спецэффектов, которые так любят жители тонкого мира. Ни звука, ни вспышки. Будто провалились сквозь землю, скрылись под дерном. Обратились пылью и падалью. Вечный Господин скоро будет здесь. Слова и мертвое тело на асфальте – все, что они после себя оставили. Исчез даже чудовищный смрад. А самих колдунов будто и не было.

Мятежный рванулся следом за ними еще на этапе первой угрозы, перепачканный кровью, бледный до мелового. Саша видела, как крепко он сжимал зубы в бессильном бешенстве. И знала, что было его причиной. Голос Грина, хриплый, еле слышный, повис в остывающем воздухе:

– Что ж, это было такое себе пророчество. Мне не понравилось. Зато посмотри, Валли, ты у нас в тонком мире, оказывается, известна как верховная ведьма.

Саша не знала, что она задерживала дыхание, но услышала собственный облегченный выдох. Услышала примерно такой же звук со стороны Валли.

Мятежный не успокаивался, взволнованный, будто напружиненный:

– Преследовать их?

Валли отрицательно покачала головой.

– Нет смысла, Марк. Они потеряли брата и отошли зализывать раны. Налегке. След сейчас будет взять невозможно. Помнишь прошлый раз? Они слишком хороши в том, чтобы быть незаметными, мы их не найдем. Сейчас нужно дождаться полицию. Боюсь, у нас очередной неприятный сюрприз для Матвея Ивановича. – Валли нашла глазами Сашу. Саша прекрасно знала, что в эту секунду ее сканируют на повреждения, и была не в состоянии возражать. Валли коротко кивнула, видимо, удовлетворенная результатом.

Саша сделала шаг в сторону от тела.

Я говорила, что никто больше не умрет. Говорила, что никто не умрет больше в мое дежурство. Смешно.

Грин подошел к луже нетвердо, будто пьяный, несколько раз повел в воздухе рукой, убирая невидимую для остальных преграду, будто паутинку перед его глазами. Его взгляд, расфокусированный, неуверенный, скользнул по останкам Золотого Колдуна без интереса.

– Все. Минус один.

Он не пытался никого впечатлить, только констатировал факты, но впечатление приготовило себе комнату в Центре с момента его первого появления. Когда занималось приготовлением его могилы. Грин наклонился, доставая что-то из лужи. Монета, крупная и тяжелая, блеснула в лучах проснувшегося солнца. Саше издалека было сложно разглядеть, что именно изображено на монете. Но она видела тонкие пальцы Грина, перепачканные черной жидкостью, будто нефтью, и золотые отблески. Грин пробормотал негромко:

– Дерево. С яблоками. – Мир снова начал замедляться. Саша поймала волну в его голосе, легкую, еле слышную. Неточность движений. Он едва не уронил монету. – Черепа, где решка. Валли, тебе это знакомо?..

В эту долгую секунду всем было плевать. И на черепа. И на яблоки. Вообще на все. Реальность была серой, малозначительной. Всего лишь декорацией. Мятежный, Валли и Саша дернулись вперед одновременно, силясь поймать, удержать, предотвратить катастрофу, прежде чем она действительно случится. Мятежный успел первым. Он бережно подхватил Грина у самой земли, спасая его от падения в черную лужу. Грин висел безвольно, будто пальто, перекинутое через руку Мятежного. Волосы липли к вискам, и глаза, уже совсем человеческие, кажется, не видели перед собой ничего. Грин походил на копию себя обычного и на тень себя в облике Змеева сына. Таял в руках, как свечка. Он содрогнулся всем телом, и его вырвало, кровь пополам с черными сгустками лилась изо рта прямо на черную лужу, заставляя ее дымиться еще больше, расползаться при соприкосновении. Будто обгоревшее нутро огненного мальчика торопилось покинуть его как можно скорее. Мятежный держал его крепко, гладил по спине до тех пор, пока волна не улеглась и обессиленный, истощенный Грин не затих у него в руках.

Глава 6

Тела-клетки

Лето, пожалуйста, останься со мной еще ненадолго. Я соберу все звезды с неба для тебя, мы еще нагуляемся под теплым дождем. Лето, пожалуйста, задержись. Я куплю тебе много-много мороженого. Мы пойдем есть сахарную вату в парке.

Саша спешила по коридорам непривычно тихого Центра. Ее сарафан, весь расписанный подсолнухами, был вопиюще здесь неуместен и именно поэтому представлялся ей единственно возможным выбором одежды. Центр был тих, надежно хранил секреты и страхи своих обитателей. В такие дни в Центре боялись одного.

Саша остановилась у двери Грина, встряхнулась, кажется, всем телом, стирая панику с лица. Она слышала негромкий голос Мятежного, а что ему отвечал Грин, она не могла разобрать, настолько тихо он говорил. Она слышала только интонацию – и это было почти нежно. Почти ласково. Будто это он пытался успокоить и утешить болеющего Мятежного, не наоборот. Почему же так тихо? Но он ведь говорил, правда? И это был хороший знак.

В этот раз полицейских осталась ждать Саша, предоставив серому от страха Мятежному и существенно более умелой Валли заниматься Грином. Она примерно представляла, что происходило в Центре в ее отсутствие. Вся жизнь Центра сжалась в комок в одной-единственной пульсирующей точке – комнате Грина. Всюду сновали домовые, Заря не отходила от его постели, лечила своего «бедного мальчика» и пела грустные детские песни, от которых Саше неизменно хотелось разрыдаться еще больше. Про волчка и про котеньку, иногда про заиньку. Открывали проход через зеркала, приглашали московскую знахарку. В Центр просто так было не попасть, но в такие моменты все запреты снимались.

Голоса смешивались в равномерный гул: Мятежный, который старался смеяться: «Истомин, ты напугал всех», Валли и ее «Гриня, выпей это, пожалуйста», тихие голоса знахарки, домовых – все превращалось в негромкое мурлыканье: «Живи, живи, живи, живи». С каждым разом это походило на прощание чуть больше. Саша знала, как это происходит, сценарий каждый раз был одинаков. Было ли ей легче? Было ли остальным легче? Конечно нет.

Саша поежилась. Двенадцать часов после инцидента, двенадцать часов бумажной волокиты и напряженного беспокойства, три больших стакана крепкого кофе. И она не находила себе места. Саша зацепила взглядом свое отражение в дверной ручке, косое и позолоченное, но ей хватило, она показала отражению язык. Все будет просто. Как дышать. Саша постучала, а после потянула дверь на себя. Испуг с лица слетел давно и прочно, Саша Озерская улыбалась.

Лето, побудь со мной еще немного, прошу тебя. Задержись. Останься с нами. Слышишь? Останься со мной навсегда.

Мятежный заметил ее первым, недовольно сжал зубы: им всем зубы сводило от страха, а она, загорелая до бронзового, в своем дурацком сарафане явилась будто на парад, притащила с собой все краски жизни разом. Из всего пытается сделать моноспектакль. Саша игнорировала его ходящие желваки, его вздувшиеся вены, его выразительный взгляд из серии «тебя здесь не ждали». Игра была дурацкая, будто она – красная тряпка, а Мятежный – взбешенный бык. Но они ведь не на корриде. Саша игнорировала и густой лекарственно-травяной запах, даже не взглянула на несколько перепачканных кровью салфеток на прикроватной тумбочке. Она была здесь не за этим.

Грин лежал в постели, цвет его лица приближался к салатовому, который хорош был бы на стенах больницы, но никак не на человеке. Но он был живой, и это единственное, что заслуживало внимания. Заметив Сашу, он даже улыбнулся, сделал мягкий жест рукой в знак приветствия, Саша следила за его пальцами, отмечала просвечивающиеся на запястьях вены.

– Марк, можно мне с ним минуточку наедине? Пожалуйста-пожалуйста? И вишенка на тортике?

Саша уже видела отказ и пару ласковых, рождающихся у него на кончике языка. Больных. Ядовитых. И злых. Мятежный не сказал ей ни слова, но уже то, как демонстративно он не обращался к ней напрямую, говорило достаточно. Ненавидь меня сколько хочешь. Но сделай это после.

– А еще здорово, если мы при этом не устроим сцену, да-да-да? Маречек, пожалуйста?

Саша веселилась. Саша включала дурочку. Саша знала, что Грин за ними наблюдает, что зрелище с их вечными перепалками его забавляет до тех пор, пока не переходит все границы. Так пусть он улыбается.

Мятежный будто не хотел на нее даже смотреть, всё те же сжатые зубы, то же отвращение. Он взглянул на Грина, немой вопрос в его глазах, Грин кивнул, соглашаясь. Он улыбался Мятежному ободряюще, будто давал обещание: «Иди, я никуда не исчезну. Я дождусь тебя здесь». Саша немного завидовала. Их вовлеченности. Немым разговорам. Пониманию. Даже их статусу лучших друзей. Ей такое даже и не снилось, и оттого было всегда немного одиноко. Не так: ей было ужасно одиноко. Мятежный скрылся за дверью, бросив на нее предостерегающий взгляд, приложив дверью напоследок о косяк так, что Саша вздрогнула.

– О, так много в пользу «не устраивай сцен», правда? – Она произнесла почти нараспев, забывая о праведном гневе Мятежного тут же.

Грин подвинулся, давая ей место на кровати, он все еще улыбался, будто наблюдал нечто крайне занимательное. Саша послушно села рядом, а после, забывшись окончательно, потянулась к нему, расцеловывая все лицо. Лето, пожалуйста, останься…

– Привет. – Привет, привет, привет, здравствуй, господи, я счастлива, что ты цел. – Я подумала, они сейчас устроят здесь траур, будут ходить с мрачными лицами и только расстроят его вконец. Нет-нет, подумала я, мне нужно немедленно пойти и устроить там небольшой праздник. Пока они не замучили его. О, они могут. Я из своей комнаты слышала, как Заря пела про котика, для нее мы всегда будем детьми, правда? Так или иначе, я пришла спасать тебя от тоски. – Саша не замолкала ни на секунду, будто если она заговорит его, если она его отвлечет, то все пройдет. Она незаметно вложила небольшой флакон ему в ладонь, понизила голос до шепота: – Смотри, что делается. Я ради тебя умудрилась сама у себя взять кровь. Не плачет ли по мне после этого медицинский?

Грин жмурился, он будто был где-то далеко, Саша потянула его за руку, настойчиво, заставляя посмотреть.

– Эй, не уплывай.

Он вздрогнул, приложил флакончик к губам, Саша успела поймать пальцем побежавшую из уголка рта каплю.

– Мне просто нравится тебя слушать. Ваши голоса – я их иногда даже во сне слышу. На твоем как на волнах качаешься. Ты же жила у моря? Помнишь?

Саша помнила каждую секунду жизни «до», даже когда помнить было невыносимо. Она только кивнула, отозвалась еле слышно, протягивая ему палец:

– Конечно помню. Это ведь… дом?

– Дом, – отозвался Грин еле слышно. Они в Центре так говорили о домах, будто это негласное табу, будто, если ты будешь говорить об этом слишком громко, о твоей боли узнают все. И тогда твоя боль станет осязаемой. И тогда твоя боль тебя догонит. И тогда ты окончательно убедишься, что дома нет. Что туда не вернуться. Не заглянуть случайно. Неважно, как сильно ты этого хотел.

Он поймал Сашу за запястье, бросил на нее задумчивый взгляд, будто ожидая, что она отвернется. Саша не отворачивалась, смотрела внимательно, ей мерещились золотые всполохи. Тогда он осторожно прижался губами к пальцу, собирая каплю, а после просто целуя кончики.

– Спасибо. – Он улыбался, он всегда улыбался, сейчас, в своей постели, вымотанный и прозрачный, он улыбался все равно. Это было удивительно, и это было невыносимо. – Мне нравится твой сарафан. Ты вообще очень хорошо выглядишь сегодня, знаешь?

Саша хмыкнула, повела рукой в воздухе, пытаясь подобрать правильное слово:

– Ты сегодня… немного зеленый. Но это ничего. Мне этот цвет не идет совершенно. Я сразу становлюсь похожа на какую-то кладбищенскую розу. Жуткое зрелище, честно говоря. Так что приятно, что кто-то может этот цвет носить с гордостью.

Он утянул Сашу на себя, она отметила, что Грин все еще горячий, а после уткнулась носом в шею, разрешила разбирать себе волосы.

Снять всю броню. Остаться голой. И остаться беззащитной. Страшно. А сразу после – удивительно.

– Приходи сегодня ночью?

Только теперь она почувствовала, насколько устала. Бесконечная ночь и бесконечный день, полный тупого страха, полиции, документов. Ей не хотелось думать, не хотелось фокусироваться на этих мыслях, ей нравились чуткие пальцы в ее волосах, знакомое даже сквозь одеяло тепло.

Саша отозвалась еле слышно, скорее урчание, чем настоящий голос:

– Мятежный сегодня будет тебя охранять, вот увидишь. Я приду еще раз, и он захочет мою голову. Он уже ее хочет. Я слышу его тяжелое дыхание за дверью. – Она мягко забрала пустой флакон у него из рук, подниматься не хотелось, хотелось лечь и уснуть, остаться, пусть это будет вечное лето и вечное уютное тепло. – И мне, наверное, пора идти, в конце концов, мы с ним договорились только о паре минут.

Грин издал негромкий смешок, признавая ее правоту.

– Я разберусь. Ты все равно приходи, ладно?

Саша уже поднималась, расправляла примявшийся сарафан, прятала флакон.

– Я приду. Ты только убереги меня от кровавой вендетты своего лучшего друга.

Грин приложил руку к груди, напротив сердца.

– Обещаю. И приходи скорее. Я буду тебя ждать.

Саша обернулась в дверях – еще одна крошечная секунда. Потому драгоценная. Он улыбался так, будто его окружают самые лучшие люди. В самом лучшем месте.

– Раз так, то я приду. Ты обязательно дождись.

А много ли нужно? Чтобы тебя просто ждали. Оказывается. Саша помахала ему рукой, выскальзывая за дверь. Есть люди, которым отказать решительно невозможно.

Возвращение Мятежного в комнату было немедленным, почти грозовым. Стоило Саше скрыться за дверью, утянув за собой отголоски лета и смеха, Мятежный вернулся на свой прежний пост у кровати Грина, вызывая у последнего дежавю. Расклад знакомый до боли: еле живой Истомин и Мятежный, дежурящий у его постели. Если бы Мятежный его слышал, он бы не согласился. Серый от беспокойства Мятежный и Грин, который пытался убедить всех в том, что это ничего, он в порядке. Это мелочь. Это и было мелочью. Но каждая мелочь могла стать для него последней. Всего лишь концом света.

Мятежный сел и вытянул ноги, Грин против воли рассеянно отметил, до чего он был высоким. Одно он знал точно: Мятежный злился на него. То, что Мятежный в своем внутреннем состоянии давно миновал точку кипения, для Грина было совершенно очевидно. Это в его обманчиво расслабленной позе, в запрокинутой голове, в том, как он выразительно не касался его руки. Они цеплялись друг за друга, как потерянные дети, за секунду до того, как Мятежный услышал Сашины шаги за дверью. Грин не мог подобрать слов, ему просто нужны были эти прикосновения, это прикосновение. Живое. Теплое. То, что уже столько лет удерживает его здесь. Грину давали месяцы, потом с удивлением дали счетчик на годы, а он прожил с того момента почти десять лет.

Он только открыл рот, приглашая друга выдать всю ценную информацию, как вспомнил, что Марку приглашение не нужно. Он не говорил, не рычал даже – выплевывал пополам с тонной яда.

– Ты знаешь, что она опрокинет тебя при первом удобном случае? Это то, как Озерская работает. Будет здесь, пока ей интересно. А потом плюнет на твой труп. Она ненавидит зрячих. И Центр ненавидит. И ты дурак, если думаешь, что что-то в ней изменилось. Если ты думаешь, что Озерская не свалит отсюда в ту же секунду, как ей представится такая возможность, строить свою нормальную жизнь. И не забыв напоследок подставить всех нас. Ты сильно ошибаешься.

Грин на секунду опешил, не зная, с чего именно лучше начать и стоит ли начинать вообще.

– Ты ревнуешь, что ли? Сашу? Я не думал, что вы… Ну. Взаимно эксклюзивны? Я бы ни за что, если бы…

Мятежный оборвал его грубо, раздраженно затряс головой. Весь состоящий из противоречий, он пытался будто сделаться меньше с каждым жестом. Ему хотелось исчезнуть. Он весь был не на месте, и тело ему казалось чужим, неумолимой сжимающейся канареечной клеткой, в которую засунули пеликана. Если бы эмоция могла выворачивать наизнанку – Мятежный бы уже потерял количеству своих выворотов счет.

– Да плевать мне на нее. Я просто знаю ее. И она гнилая маленькая тварь. Это ровно то, что она сделает.

Грин поморщился, покачал головой, не соглашаясь. Он выглядел расстроенным, еще больше – удивленным.

– Перестань. Ты сейчас просто… несправедлив. К ней. И в целом. Я сам разберусь, ладно?

Мятежный оторвался от разглядывания собственных рук, он до сих пор местами был перепачкан кровью и землей, не отходил от Грина ни на шаг с того момента, как они вернулись. Тени под его глазами были не меньше, чем у самого Грина. Может быть, удар не рассчитан был на двоих. Но принимали его все равно двое. Мятежному хотелось бы быть единственным, кто стоит на линии огня. Лучше я, чем он. Грину показалось, что его трясет. Еле заметно. Мелко. Он пытался это скрыть, сжимал руки на коленях до побелевших костяшек, а дрожь становилась только хуже. Мятежный не хотел, чтобы Грин смотрел так глубоко, только он заметил все равно. Мятежного на этой фразе, кажется, чуть не разрывало на части, легко, почти нежно, совершенно неотвратимо.

– Да просто она тебя не заслуживает. Понимаешь ты это или нет?

Что они на самом деле видели, когда смотрели на одного и того же человека?

– А кто заслуживает? – Собственный голос его подвел, Грина сегодня подводило все, и даже собственное тело было предателем. Столько времени пустого хождения по кругу, и он почти ругал себя за эту кошмарную невнимательность. Ему, конечно же, говорили не волноваться, но все впустую. Грин чувствовал собственное сердце, беспокойно, по-птичьи пытающееся проломить тесноту ребер.

– Это, так или иначе, бесполезная работа. Я не задержусь надолго.

Мятежный не говорил многих вещей. Особенно много вещей он не говорил Грину, несмотря на то что они были лучшими друзьями. Что когда он немного обжился в Центре, от него все еще несло кровью и страхом, а Валли решительно не знала, что с ним делать, появился Грин, и он был похож на печального ангела. И, наверное, Мятежному даже не стоило с ним общаться, но Грин появился, и Марк никогда больше не был один. И он теряет его, теряет каждый день понемногу. Как же страшно дорожить тем, что так легко может смять смерть в своих костлявых пальцах. И почему они должны быть костлявыми? Мятежному виделись ухоженные руки в перстнях. Похожие были у его матери. Смерти ведь достаются лучшие. Однажды она придет и за Грином.

И Мятежного трясло, Мятежного ломало. Хватит, хватит, хватит. Довольно. Ему всегда была невыносимо тесна крошечная коробка собственной головы. Он все мечтал из нее выбраться. Снял бы эту кожу и эти кости. Оставил бы на полке. Мысли несли его дальше. И каждая была невыносима. Про Марка Мятежного столько раз говорили: «Этот не жилец», а он жил все равно. Будто назло.

Грин повторил вопрос, тихо, вполголоса, Мятежному от этой интонации, просящей почти, почти нежной, почти, почти, почти, хотелось рвать на себе волосы и выйти к чертям из собственной липкой кожи, Мятежному было тесно и душно. И даже голос Грина, обычно дарящий ему покой, сегодня будто крепче сжимал железные прутья вокруг.

– Так кто?

Мятежный покачал головой, в лучшие свои моменты он занимал всю комнату со своим громким голосом, вечными выпадами, сейчас ему хотелось исчезнуть, он не говорил об этом, но исчезнуть ему хотелось почти всегда, потому что быть собой, быть в себе всегда казалось ему пытке подобным. Ему хотелось исчезнуть, потому что что-то черное и липкое заполняло его изнутри, потому что он понятия не имел, что они делали, пока его не было, – и это было не его собачье дело. Он бы собакой спал у него в ногах. Грин, чистый, понимающий, улыбчивый Грин, который почему-то решил, что вот на них с Озерской, грязных и уродливых, и нужно тратить свое оставшееся время, не делал ситуацию проще.

– Никто тебя не заслуживает. Вообще никто.

Мятежный молча поднялся и вышел за дверь, в этот раз обойдясь без спецэффектов, не дав Грину ответить. Он почему-то решил, что и так знает все, что Грин может ему сказать. Он, конечно, не имел права принимать такое решение.

Грин наблюдал за удаляющейся спиной Мятежного и удивлялся, как это каждый раз невыносимо – смотреть, как они уходят. Как уходит Мятежный. Однажды они все уйдут, пойдут дальше, проживут удивительные жизни. А он останется. Вероятнее всего, в земле. Они всегда были рядом с момента появления в Центре – он и Мятежный. И Грин представить себе не мог день, в котором Мятежного бы не было. Равно как он прекрасно знал, что однажды Грин оставит его первым. Ему это казалось бесчестным. Но смотреть на спину Мятежного было невыносимо все равно, честно или нет. Иногда Грин уставал быть честным и взвешенным. Ненадолго. Пока никто не видит.

В комнате стало тесно; когда там были только он и Грин, это было просто и понятно, но, когда туда входило сокрушительное отвращение Мятежного к себе, дышать становилось будто нечем. Мятежный думал, что Грин с его ненавистью не справится. И ошибался. Грин боялся не этого, а вот подавленных эмоций, удаляющейся спины Мятежного – очень даже.

Валли заглянула ровно через три минуты – долгие три минуты, когда Грин ненавидел собственное бессилие. Он не мог встать. Не мог ничего сделать. Не мог догнать ни одного из них.

– Гриша, как ты? – Валли улыбалась, и Грин знал одно: она любила их. Каждого из них. Любила с их колючками и с их болью. Понятия не имела, как любить их правильно и можно ли. Но старалась.

Он ответил:

– Лучше, спасибо. Ты будешь мучить меня новым отваром Зари, да? – Грин улыбался. В голове пульсировало и стучало. Разливалось ватной слабостью дальше, не очередной приступ, далеко нет. Скорее, тупое всепоглощающее отчаянье.

Мне за ними не угнаться. Ни за одним из них. Мне за ними не успеть, неважно, как сильно я пытаюсь. Меня держит, изнутри выламывает сама моя суть. Не в них дело. Во мне. Мое тело – клетка.

Саша спешила, до ночи нужно было успеть множество вещей, и однажды у них у всех будут проблемы. Но это будет не сейчас. Саша спешила потому, что ей казалось, что если она сейчас ускорится, то время потянется за ней, ускорится тоже – и ночь наступит скорее. Саша в своем сиянии была заразительна. В своей радости. Приступ был малый. И он миновал. А значит, мы все будем. И будем жить.

Ее перехватили за запястье, грубо и привычно, она знала прикосновение этих пальцев, жесткое и твердое, он чаще держал оружие, чем прикасался к чему-то мягкому. Саша Озерская знала эти руки и потому не думала сопротивляться. Пока не стало страшно.

Мятежный впечатал ее в стену с такой силой, что Саша на секунду задохнулась – воздух из нее просто выбили. Саша была перед ним как на ладони: большие влажные испуганные глаза. Приоткрытый рот. Не первый раз за сегодняшний день ей было трудно дышать, был гниющий смрад колдунов и была стена, о которую ее, казалось, вот-вот раздавят. Было ощущение схваченности, которое она ненавидела, будто тело маленькое, крошечное совсем, беспомощное. И ей одной не справиться. Сколько птичка ни бейся в тесной клетке – дверцу никто не откроет.

Мятежный держал крепко, прижимал к стене всем телом, захочешь – не вырвешься. Саша застыла, ожидая продолжения, рассматривала его и не узнавала вовсе. С ним что-то было не так. Он весь был какой-то маятный, лихорадочный. Будто оставил в комнате Грина последние кусочки рассудочности. Мятежный. Его фамилия всегда шла впереди него. Оставляла за собой тревожный, звенящий шлейф.

Важным Сашиным секретом было то, что она никогда его не боялась. В какой-то вывернутой, нелепой форме она ему даже доверяла. Она знала, что Мятежный никогда не сделает ей больнее, чем она сама захочет. Но он был здесь, и взгляд у него был дикий, и захват железный. И она этого человека совсем не знала, как после стольких лет такое возможно? Она не узнавала перекошенного лица, другим был даже оскал. Он не задирать ее пришел, не сегодня. Ты это всерьез? В самом деле? Впервые в жизни Саша слышала настойчивый стук крови в ушах. Не играй. Спасайся. Беги. Сейчас.

Мятежный почти шипел ей в лицо:

– Держись от него подальше. Ты меня слышишь? Держись. От него. Подальше.

В эту секунду все имело смысл. Прозрачный. Как стекло. Саша моргнула, не веря, что он решился это озвучить. Говорят, если что-то в себе давить очень долго – оно разорвет тебя. Саша слышала, как чувство раздирает его по шву. Мятежный встряхнул ее с силой, она услышала глухое «бом» – собственный затылок, ударившийся о стену. Мятежный шипел. Он рычал. Он не находил себе места. Бесимся, бесимся, бесимся.

– Если я еще раз тебя рядом с ним увижу, Озерская, я не шучу. Я убью тебя к чертовой матери. Мне плевать. Мне терять особо нечего. Слышишь, дрянь? Я тебя просто убью.

Саша слышала. Саша смотрела ему в глаза, почти не моргая. Никогда. Никогда он не говорил с ней так. Было много разного. Было обидно, до слез обидно. Но все это было шуткой, злой игрой, правила которой понимали они оба. Сегодня Мятежный с ней не играл и Саша не знала правил, сегодня этот незнакомый раненый человек пришел сделать ей больно. Саша его слушать не хотела, мотала головой, запястья горели. Выпусти. Она все слышала все равно. Слышала, кажется, гораздо больше, чем Марк Мятежный, бледный от злости, которую он даже не думал сдерживать, хотел ей сказать. Он, наверное, ждал от нее чего угодно, но не этого. Марк Мятежный – ее кривое зеркало. Даже сейчас. До последнего. И, может быть, он правда ждал, что она послушает. Подожмет хвост и убежит в кусты, как послушная собачка. Но алло, Земля вызывает Мятежного, прием-прием, Мятежный, ответьте Земле! И Саша почти поверила, что в Центре, в этом дурацком, гнилом до основания месте, может быть нормально. Совсем как у людей. Что здесь может выстроиться что-то почти человеческое. Какая глупая мысль глупой девочки. Нормально не будет. Хорошо – тем более. Саша была множеством удивительных, странных, подчас совершенно нелепых вещей в крошечном теле, он мог переломить ее как соломинку. Утопить как котенка в собственной ванной, ему хватало фантазии иногда вломиться и туда, от него несло чужой кровью. И это было неважно. В своих расчетах Мятежный не учел одну существенную деталь. Саша была кем угодно, но не послушной собачкой. Ей бы сжаться, отступить. А она расхохоталась. Громко, в полный голос, со всем отчаяньем, со всей равноценной злостью. Прямо ему в лицо.

Чтобы не плакать, я смеялась. Так?

– Ну, нет, Марк. Это не так работает. – Вот тебе ответное, вот тебе, получи, тонешь сам – топи другого, так? – Не дождешься. Это не тебе решать. Выпусти меня, придурок.

Саша рванула руки, пытаясь освободиться, и столкнулась с той же мыслью, с которой, наверное, сталкивался каждый, кто хоть раз на них с Мятежным смотрел. Что может сделать муха слону? Саша, впрочем, и не думала сдаваться, брыкалась и сопротивлялась так, будто ее здесь и сейчас убивали. Выражение лица Мятежного говорило ей о том, что еще немного, и свою угрозу он попробует исполнить.

– И я тебе скажу, как это работает. Вместо того чтобы налетать с нелепыми угрозами на меня, мог бы, наконец, сказать Грину о своих переживаниях. Вообрази, некоторые люди так и поступают, это, блин, вот так работает, Марк. Пусти меня!

Захват стал только сильнее, Саша в этот момент четко знала: если он захочет – он ее просто расплющит, раздавит эти косточки, и до чего нелепый получится финал – канарейку перемололо прутьями собственной клетки. О таком ты мечтала?

Вот вам основное отличие Центра от Дома. Дома, если это настоящий Дом, с большой буквы, где тепло и где вас любят, люди хотя бы пытаются говорить друг с другом, прежде чем начать убивать. Здесь это работает немного иначе.

Саше иногда до смешного хотелось вернуться домой. До нелепого. Постоянно. Туда, где тепло. Сказать Мятежному о том, насколько схоже, насколько знакомо ощущалось присутствие Грина? Насколько похоже на Сашин дом? Не было ровным счетом никакого смысла. Может быть, он знал это сам.

Весь мир, крошечный полузадушенный мир – это Мятежный, когда он продолжает давить, усмехается нехорошо; она уже не просто сопротивляется, а, по ощущениям, начинает бороться за жизнь. Мятежный шипел Саше в ухо, и, господи, никто из них никогда не заботился о том, чтобы сделать это красивым, но сегодня они будто вышли на новый уровень липкой грязи.

– Ты думаешь, ты такая охренительно умная. Ты все просчитала. Все про всех знаешь. О, я Александра Озерская, и я лучше, чем все вы, отребья из Центра. Скажи ему хоть слово. Слышишь? Хоть одно лишнее слово. И я сверну тебе шею. Никто не будет болтать. Никто не будет выделываться. Никто не будет мотать нервы. Тупая шлюха, ты всегда думаешь только о себе. Всегда всё только о тебе и для тебя. Ты не заслуживаешь в одном помещении с ним находиться, змея. Одним воздухом дышать. Скажи ему хоть слово, Озерская. Ты пожалеешь.

Видимо, была некая черта, и ее ни в коем случае нельзя было пересекать. Но рассказать об этом ей или Грину – да хоть кому-то, – кажется, забыли.

– Чем ты лучше меня? – Саша отозвалась еле слышно, извернулась в очередной раз, чтобы тут же броситься. Они были похожи во множестве вещей. Чего Саша не собиралась делать точно – просто так сдаваться. Теперь шипели оба: – Посмотри на себя, какое гребаное отчаянье. ПОСМОТРИ. НА. СЕБЯ. Ты не посмеешь. Во-первых. Во-вторых, как ты смеешь меня судить? Ты ни черта не знаешь. Ни про меня, ни про то, что между нами с Грином происходит, думай обо мне что хочешь, Марк. Но не смей осуждать за то, чего я не делала.

И, может быть, она все-таки не зря посетила те тренировки, на которые пинками буквально ее загоняла Валли, но Саше удалось высвободить руку. Или это просто Мятежный ослабил хватку. Так или иначе, Саша с силой впечатала кулак ему в грудь, от чистой злости, просто чтобы ему было хоть чуточку больно, хоть немного, пусть их таких будет двое.

– Я не скажу Грину ни слова. Если, – Саша улыбалась нехорошо, с жестоким, победным каким-то удовольствием, – если ты соберешь остатки мужества в кулак и начнешь объясняться со своим лучшим другом сам. Я скажу тебе почему. Потому что Истомин заслужил чуть больше, чем этот дешевый цирк. Разве я неправа? А сейчас пусти меня, мне больно.

Он отступил на шаг, и Саша знала: враг бежит. Он тянул носом воздух, все пытался взять себя в руки, и ничего у него не получалось. Саша успела подумать, что давно его таким не видела. Настолько потерянным. Настолько катастрофически одиноким. Ярость сползла с лица, оставляя за собой только детскую растерянность. Рядом всегда был Грин, готовый сгладить острые углы. Рядом всегда была она сама, в конце концов, и они говорили на одном языке, для Саши становиться улучшенной версией себя было не нужно.

Сейчас он казался оторванным от реальности, от жизни Центра, а Мятежный, в отличие от Саши, Центру принадлежал всецело. Возможно, из них всех он был лучшим. Лучший из худших. Из бедных сирот и полукровок. Саша не улыбалась больше. Он сжимал и разжимал кулаки, не зная, за что схватиться – хорошо бы за ее шею. И долю секунды она честно ждала удара. Это ледяная змейка, поселившаяся в животе. Саша вернется к ней позже.

И кто его таким сделал? Таким большим и таким нелепым?

Саша добавила тихо, осторожно, почва у нее под ногами была топкая, а обвалиться всем телом, незащищенным и ободранным, в пожар под названием Марк Мятежный, ей совсем не хотелось:

– Я ни за что. Понимаешь? Ни за что. Не сделаю ему больно. Да, я ненавижу Центр и не хочу провести свою жизнь, колдуя над входом в Сказочный мир. Но у Грина нет этой жизни. И вот ты, ты сделаешь ему больно, если продолжишь в том же духе. Марк, пожалуйста. Пойдем. Тебе надо успокоиться.

Когда она протянула к нему руку, он не отпрянул, не дернулся, он про себя попытался удивиться, какие сильные у нее пальцы, когда они сомкнулись у него на запястье. Саша тянула его за собой с бешеным упорством, когда он отозвался, наконец, хотя сил будто не было. И бешенства не было тоже. Было пусто и больно. Обеим сторонам.

– Но если ты его ранишь – ты знаешь, что будет.

Она покивала, светлые волосы падали на лицо, и он видел, где у нее на плечах и на запястьях наливаются синяки. Мятежный не хотел слишком напряженно думать, как она будет объяснять это Валли. Всегда находила способ. Найдет и сегодня.

– Знаю конечно, – отозвалась негромко. – Ты меня убьешь. Только раньше ты себя убьешь. Если так продолжишь.

Как живут люди, если не закапывают себя в горячих углях собственной боли?

Марк не стал с ней спорить, не стал продолжать разговор. Только сжал зубы и отвернулся, ушел, не разбирая дороги, дальше по коридору. Саша задумчиво смотрела в спину торопливо уходящему по коридору Мятежному. И вот это действительно было похоже на бегство.

Сколько еще боли сможет жить под этой крышей?

Дети Центра привезли с собой мало вещей и много боли. Выросли дети, выросла и их боль.

Интермедия

Золотое перышко

(Когда в Центре в городе над Волгой появилась девочка)

Пропало перышко…

Мамина шкатулка, а особенно мамин браслет, были Сашиной гордостью, маленьким кусочком дома где-то среди волчьей стаи. Всем, что у нее осталось, потому что ту часть наследства, что лежала в банке, Саша получит только в день совершеннолетия. И даже тогда оно не станет материальным, не будет помнить родительские прикосновения и руки. Шкатулка не сгорела в огне, а украшения даже будто стали сверкать ярче. Мамины любимые серьги, ее кольца, Саше тогда они были великоваты.

Саше Озерской было пятнадцать лет, в Центре она прожила всего месяц и все еще пахла домом, парфюмом, даже морем: ее дом стоял рядом с ним. Маленькая жертва большого огня привезла с собой немного: мамину шкатулку, собственную ненависть и новообретенное сиротство. Браслет тоже должен был быть велик, Саша готовилась подвязывать его или найти любой другой способ, лишь бы он всегда был с ней. Вот только когда Саша попробовала надеть его, браслет оказался впору. Можно было бы притвориться, будто мама рядом. Ее красивая мама, золотые волосы, россыпь веснушек и глаза с золотыми крапинками. Браслет – мягкое мамино прикосновение к руке, два колокольчика по краям – напоминание о мамином смехе. Саша любила представлять, что где-то далеко мама еще смеется. Что мама ждет ее домой. И если она будет достаточно несносной девочкой, из мерзкого Центра ее выгонят, и мама с папой возьмут ее обратно. Саше было пятнадцать, и, конечно, она знала, что никуда не денется, была скорее злым подростком, она шипела и кусалась. Никому не шла в руки. А мамы с папой не было. Их сожрал большой огонь.

Двадцать семь маленьких золотых перышек на браслете звенели при ходьбе, их легко было снять, но они никогда не терялись сами. «Механизм надежный», – говорила Саше мама. Саша пересчитала перышки еще раз. И снова. Перышек получалось двадцать шесть. Хоть что ты с ними делай. Двадцать шесть, и все.

Саша обшарила всю комнату. Саша заглянула в каждую щелку. Исползала все на животе. Саша почти плакала, когда пошла искать двадцать седьмое перышко по всему Центру. Спрашивая у всех, кто попадался ей навстречу: «Вы не видели мое перышко? Пожалуйста, у меня пропало перышко. Я нигде не могу его найти».

И это было самое вежливое и самое мягкое высказывание, что стены Центра слышали от Саши Озерской.

Все это ровно до того момента, пока над ухом не раздался голос Мятежного: «Все скулишь, бедная дурочка? Перышко пропало?»

Мятежный не был к ней добр, хотя его очень просили. Саша не слышала речи Валли, но примерно представляла, как она инструктирует своих подопечных, вроде: новая девочка недавно потеряла родителей, ведите себя прилично. Валли выглядела именно таким человеком. Марк Мятежный был ее первым, самым первым ребенком – выжившим на границе со Сказкой. Сейчас этот ребенок – уже в пятнадцать лет жутко высокий, похожий на башенный кран – стоял рядом, и усмешка у него была настолько победная, настолько злая, что хотелось стереть ее с лица, хотелось его ударить. Саша бы в жизни до такой высоты не допрыгнула, но ничего. Это неважно.

– МЯТЕЖНЫЙ. Ты! Ты взял мое перышко! Верни немедленно. Верни, ты что. Это же… Это мое перышко, Марк, отдай!

Это все было неважно, потому что у Мятежного было ее перышко – мамино перышко. И, конечно, он не послушал Валли, он не был к ней добр. И слава богу. Доброты она вынести просто не могла. Она ему была за это почти благодарна. До этого момента.

– Верни! Я сказала: ВЕРНИ. Это не твое, ты не имел права его брать!

Саша пряталась у себя в комнате – потому что рыдать нужно было именно у себя в комнате, чтобы эти злые волки, эти жестокие люди, ничего не увидели. Чтобы Мятежный не думал даже о том, что она доставит ему такое удовольствие.

Конечно, Саша подняла оба мира своим криком. И сказочный, и реальный, слышно ее, наверное, было даже Кощею в его Ржавом царстве, так она кричала, билась, требовала, налетала на Мятежного с кулаками. Конечно, попробовала вмешаться Валли: «Марк, ты правда его взял? Это не твое, верни, пожалуйста». Мятежный продолжал скалиться, зубы у него были белые-белые, резало глаза. И говорил, что никакого перышка он не видел, а этой истеричке нужно лучше следить за своими вещами. Наверное, уронила в ванну, когда плескалась, ее вечно по два часа нет. Саша бы никогда не потеряла перышко. Оно мамино. Точка.

И потому она сбежала, чтобы не разрыдаться, чтобы никто не видел, потому что перышко, мамино золотое перышко было потеряно, потому что этот придурок куда-то его запрятал, ему было смешно! Потому что он теперь точно его не отдаст.

Саша не плакала после пожара. Но сейчас ревела, как глупая пятилетка. И считала свои перышки, считала, считала. Ей всегда становилось легче. Но сейчас, когда доходила до двадцать шестого, ей казалось, что ее ополовинили.

Снова.

Я хочу домой, пожалуйста, пожалуйста, пусть все кончится. Пусть я проснусь дома. Я так хочу домой. Лучше бы я сгорела тоже. Зато осталась с мамой и папой. Лучше бы я тоже сгорела.

В дверь постучали, и Озерская дернулась к ней, готовая к атаке. Ей никогда не справиться с Мятежным. Никогда. Но на ее стороне огромная ярость. Она попробует все равно. Саша в открытую дверь зарычала, будто голодный звереныш:

– Если ты пришел дальше надо мной издеваться, то…

В дверях стоял Грин. Саша поспешно бросилась вытирать заплаканные глаза, надеясь, что он не заметит. Тогда он был менее бледным, тогда румянец у него был свой собственный. Тогда он был чуть больше здесь. Но все это в ту секунду Сашу занимало мало, ведь на ладони у него лежало ее перышко.

– О боже! – Саша схватила его, еще теплое, согретое его кожей – почему у него такие горячие руки, почему?.. Это неважно, перышко, перышко, мамино перышко! Саша торопливо прикрепила его к браслету, и Грин заговорил осторожно:

– Ты была права. Его Марк взял. Ты… не переживай. Я с ним поговорил. Он больше не будет брать твои вещи. Он вообще не имел права трогать что-то твое. Особенно… это. Это твоей мамы, правда? Это из твоего дома?

Он был самый красивый инопланетянин на свете. Инопланетянин – потому что никто в Центре не спрашивал про дом. Не уважал вещи, привезенные оттуда. Никто не говорил Саше о ее маме. Никто не…

– Да, это мамино. Только… Мятежный ведь твой друг. Я думала, ты такой же. Ты будешь… так же?

Грин покачал головой, у него была непослушная челка, все пыталась закрыть левый глаз.

– Нет, этот разговор ему был даже нужнее, понимаешь? – И Саша понимала. – Тем более это дом. Марк этого не понимает. Для него дом… это немного другое. Для него, скорее, Центр является всем тем, чем был для тебя дом.

Саша недовольно дернула плечом.

– Твой Марк вообще ничего не понимает.

Она почти испугалась, что мальчишка обидится, но он просиял, рассмеялся даже, будто Саша сказала что-то смешное. Она растерянно улыбнулась в ответ, Грин это заметил, и в какой-то момент они оба застыли, нелепо улыбаясь друг другу. Как дети. Они и были детьми. Это был будто сигнал. «Тебе можно».

– Тут ты права. Но он старается, он не такой жуткий, как тебе кажется. Потому постарайся, пожалуйста, в ближайшее время его не убить. По неведомым мне самому причинам он мне нужен. Просто он… не очень пока понимает, что с тобой делать. Мне поговорить с ним, чтобы он тебя не так задирал?

Саша поспешно замотала головой, раздраженно фыркнула:

– Я сама могу справиться с Мятежным! Это просто сегодня… Сегодня он слишком далеко зашел. Поэтому у меня не получилось.

Грин кивнул, принимая к сведению, и повернулся, явно собираясь уходить.

– Я пойду тогда? – Он смотрел на нее с вопросом, он все еще улыбался. Саша тогда никак не могла понять, почему он был с ней так добр, пока до нее не дошло, что это ровно то, как он устроен.

– Подожди! Спасибо. Правда, спасибо! Ты не представляешь, как для меня это важно. Это… – Саша запуталась окончательно, сбилась, и, чтобы не стоять молча, торжественно сопя, она поспешно протянула ему руку для пожатия. – Спасибо еще раз.

Перышки мягко касались ее запястья. Двадцать семь. Мама говорила, пусть их всегда будет двадцать семь. Двадцать семь золотых перышек.

Прикосновение Грина к ладони застало ее врасплох, Саша не удержалась:

– Я всегда думала, что ты холодный. Как лягушка. А ты… а ты горячий совсем. Еще чуть-чуть, и трогать будет больно.

Он смотрел на нее чуточку расфокусированно, пока снова не начал улыбаться, в этот раз заметно смутившись. Саша видела его неправильные клыки и искорки в глазах, видела, как к нему тянулся свет в коридоре.

– Насколько я помню, я точно не квакаю. А температура… Прости? Это побочный эффект моего происхождения.

Саша покачала головой, выпустила наконец его руку, тепло все еще жило на ладони и на кончиках пальцев, ей казалось, что оно задержится там на долгое время после его ухода.

– Мне нравится.

Угловатый и чуточку нелепый, с торчащими темными волосами, с его непослушной челкой и самыми горячими ладонями, он уже тогда улыбался так, будто зажигал в комнате дополнительное солнце.

– Увидимся?

Саша поспешно кивнула и исчезла в комнате, не забыв помахать ему, мягкий звон перышек на браслете сопровождал каждое движение.

– До завтра, Гриша.

Перышек снова было двадцать семь.

Глава 7

Мои

Кругляшок лимона плавал на поверхности, игнорируя всякие попытки утопить его в чае. Желтый, солнечный и жизнерадостный, он действовал Саше на нервы. Посреди стола золотой точкой светилась монета Колдуна. Саша то и дело бросала на нее мрачные взгляды, ожидая, пока мерзкая безделушка попытается их всех сожрать. Монета не двигалась, была такой же мертвой, как ее хозяева.

В библиотеке было тихо, и Саша бы не вспомнила, сколько времени они просидели над книгами в поисках информации о монетах, колдунах, ритуальных убийствах в три этапа и прочих замечательных особенностях сказочного мира. Какое-то время Саша незаметно листала под столом ленту в соцсети, но скоро ей надоело и это. Валли, сидящая напротив, бросала на нее выразительные взгляды, но ничего не говорила. Что ж, это явно новая ступень в наших отношениях.

Саша не то чтобы пряталась. Не то чтобы обижалась. Просто не хотела никого видеть. Не знала, что сказать. Тишина библиотеки была уютной, успокаивающей. Мир за ее пределами был далеко не так милосерден и внимателен к ее душевным метаниям. Начиналась осень, Мятежного и Грина не бывало в Центре сутками, они пытались найти в городе зловонный след колдунов. Для чего-то настолько отвратительного – Саша все еще помнила слепые, будто вареные, подернутые пленкой глаза и жуткий смрад – колдуны были фантастически скрытны. Валли проводила часы на телефоне, обсуждая ситуацию с Москвой, с полицией, с Ягой даже, кажется, со своим знакомым волхвом, жонглируя кучей диалогов и заданий сразу. Саше казалось, что она перестала спать вовсе и скоро свалится от усталости прямо за завтраком. Саша молчала.

Поговорил с ним Мятежный? У него ведь было время. Ничего он, наверное, не сказал. Столько молчал, с чего вдруг ему сейчас заговорить? Потому что я попросила? Потому что он не может больше с этим жить спокойно, не бросаясь на людей? Ха. Да для Мятежного бросаться на людей – разновидность нормы.

Синяки с последнего их столкновения почти сошли, болело и саднило что-то другое. Что-то, с чем Саша иметь дело не хотела. Что-то, что скулило жалобно и испуганно где-то очень далеко, внутри ее головы. Голос Валли звучал ближе, но все равно будто сквозь подушку:

– Нашла! Подобными монетами когда-то пользовались для оплаты прохода в Ржавое, прости, тогда оно еще было Золотым, царство. Она отдавалась Змею, оплата, в общем-то, могла быть любой, но такие монеты – это… вроде местной валюты. У случайного человека ее быть не могло, она значила, что со Сказкой этот человек соприкасался раньше. Согласно Альманаху Сказочной Истории, на монете изображено мировое древо, а череп – отметка самого Кощея. У него в то время было весьма мрачное чувство юмора. Не знаю, как сейчас, его давно никто не видел. В общем. Монета была пропускным билетом, знаменитые сокровища Змея состояли из таких. Потом порядок поменялся, Змея нужно было победить, стать героем – ты знаешь формулу. Потом в ход пошли «сказка только для дворян и их ближних», потом она стала коллективным достоянием. И прочие вехи истории. Короче. Валюта оказалась забыта. Сейчас такие найти невозможно.

Что сам Грин думает по этому поводу? И почему, блин, меня это так тревожит? Я чувствую себя так, будто что-то непростительное сделала. Тронула то, что трогать было ни в коем случае нельзя. Будто… Черт!

– Саша, ты меня слушаешь?

Желтый кружок лимона в кружке продолжал вращаться, книга на столе перед Сашей была решительно и необратимо бесполезна, а зеленые, неизменно напоминающие о лесе глаза Валли смотрели Саше, кажется, прямо в душу. Она не нашлась даже, что ответить. Слушает ли она? В данный момент скорее чувствует себя ничтожеством, не заслуживающим дышать в чьем-либо присутствии. Саше хотелось быть злой. Жестокой. Как-то оправдать собственные ощущения. Или просто спрятаться. Она не сделала ничего из этого, только кивнула.

Валли, о, Валли никогда не знала, где нужно просто отпустить тему и отступить.

– Ты переживаешь за Гришу? Вы просто… в последнее время часто вместе. И последний приступ. С ним все будет хорошо, Марк его подстрахует.

– В прошлый раз Марк его подстраховал? – негромко отозвалась Саша. Господи, как сильно ей хотелось злиться на Мятежного. Как сильно ей хотелось сомневаться в каждом его шаге. Потому что, если Мятежный облажается где-то еще, значит, и то, что он сказал о ней, неправда? Может, он так не думает вовсе? Так? Так ведь? – Господи, Валли. Я разберусь. Не нужно этого задушевного разговора и игры в «дочки-матери». Хорошо. Марк его страхует. Классно.

– Ты прекрасно знаешь, что я сейчас не могу оставить Центр, нас просто разорвут звонками и сообщениями, я должна постоянно быть с ними на связи. С полицией. С Москвой. С нашим начальством. Ты отказываешься от любой полевой работы. Если уж на то пошло, от всего, что я тебе предлагаю. Я удивлена, что в библиотеку тебя не пришлось тащить за ухо. Так что, да, Саша, Марк страхует Гришу, и это ровно все, что мы имеем.

Саша довольно усмехнулась: а, у тебя тоже нервишки шалят. Как занимательно. Валли эту усмешку, конечно, разглядела. Саша без интереса скользила взглядом по ее пиджаку, светлой блузке, когда Валли добавила своим самым капитанским, приказным почти тоном:

– Так что будь добра, сиди и слушай. И постарайся быть полезной. Хоть раз в жизни, Александра, хотя бы попытайся.

– Да ладно? – Саша подскочила, отталкивая книгу и тем самым задавая начало цепной реакции. Раздался звон, сразу за ним – плеск, кружочек лимона поплыл по столу – единственная лодочка в чайной реке – ровно по направлению к монете.

– Дерьмо! – воскликнули они хором, пытаясь спасти книги.

Работали молча. В тишине. Саша ожидала, что это спровоцирует новый виток скандала, но Валли смотрела на нее как-то невыразимо грустно, задумчиво кусая нижнюю губу.

– Что мне с тобой делать?

Саша вздохнула. Не знаешь, что делать? Не хочешь задушевных разговоров? Крутись. И Саша крутилась. Как юла. Как пластинка. Как угодно.

– Получается, отец Грина был своего рода недобитым Хароном того времени? Брал деньги за переправу в Сказку? А Кощей Бессмертный в этом раскладе кто, Аид?

Валли смотрела на нее достаточно долго, чтобы Саша ощутила себя клинической идиоткой. Сказочный мир. Потусторонний. Дорожка для мертвых. Действительно.

– О… Точно.

Валли вздохнула, выкладывая последнюю пострадавшую книгу для просушки. Саша по ее лицу видела, что Валли сейчас сомневается в своих способностях преподавателя, как никогда в жизни, но Валли все же ответила:

– Это не был конкретно отец Грина. Змей тоже был не один. Скажем так… его предыдущая версия в цикле перерождений. Помнишь, как это работает? Архетипы Сказки вроде Кощея и Яги живут вечно. Остальные герои находятся в вечном цикле перерождений, вспоминают себя каждый раз заново и каждый раз повторяют один и тот же сценарий.

– Спасибо за еще один экскурс в Сказку, Валли. – Саша щурилась, задумчиво стучала пальцами по столу, пытаясь добраться до сути, Валли продолжала рассуждать вслух. Саша знала за ней эту привычку: Валли долго проговаривала, пока не доходила до истины, Саша часто слышала, как она негромко бормочет что-то за закрытой дверью кабинета.

– Но Змея уже давно нет. Гриша его едва помнит. Выходит, он не мог поделиться с колдунами остатками своих сокровищ. Да и зачем? И… Помнишь? Вечный Господин. Они что-то говорили про Вечного Господина, когда призывали всевозможные кары на мою голову. Вечный равно Бессмертный?

Саша повернула в пальцах опустевшую чашку, движение сопровождалось звоном перышек на браслете. Мне бы только не думать, не думать. Еще хоть минуточку не думать. Ни о чем.

– А зачем Кощею связываться с этой падалью? Особенно с учетом того, что у него под началом вся Сказка. Я имею в виду, да, они теряют силу, и они наполовину безумны. Но опускаться так низко? И тем более, насколько я помню, Кощей девушек похищал, а не убивал. Да еще так…

Валли хмурилась, что-то не давало ей покоя – возможно, просто весь ослепительный набор бессонных ночей, возможно, то, как она ненавидела терять контроль над ситуацией. В ее области всегда было спокойно. Никаких больших имен не упоминалось даже случайно, и вот они здесь, роют, кажется, туда, где их явно не слишком ждут.

– Я не знаю, Саша. Серьезно. Я понятия не имею.

Саша проснулась посреди ночи от того, что ее бережно укутывают в плед, и это был далеко не самый худший способ проснуться, по ее мнению. Она узнала его по запаху: так пахнут солнечные дни и так пахнет Грин. Если прислушаться, то пахло костром, раскаленной чешуей, лесом. Чистотой. Его парфюмом. Саша хотела уже потянуться, открыть глаза, провалиться в момент, он был действительно замечательным. Особенно когда душа, нежная и размягченная, только что вернувшаяся из страны снов, своих бед не помнит. К реальности ее вернул голос Мятежного:

– Грин, ускоряйся, я тебе точно говорю, она бы не умерла без этого.

Саше не нужно было открывать глаза, она, кажется, изучила обоих достаточно, чтобы представить Мятежного, небрежно опирающегося о стеллаж. Чтобы увидеть, как Грин пожимает плечами, и жест снова показался бы ей птичьим, если бы она успела его разглядеть.

Саша замерла. Показалась себе непроходимой трусихой. И почти не дышала все равно, понимая, что она совершенно не способна иметь дело сейчас ни с одним из них.

Не хочу. Не буду. И что вы мне сделаете?

В пледе было тепло, и, если достаточно сильно попытаться, можно уснуть обратно. Она ощутила прикосновение к волосам, еле заметное, он убирал выбившуюся прядь. Я от тебя все вынесу, мне кажется, кроме вот этой невероятной нежности. Саша не знала даже, не представляла, насколько быть злым проще, чем быть ласковым. Насколько резало ее это ощущение. Насколько проявления доброты со стороны Грина были близки к тому, чтобы заставить ее плакать. Он отозвался негромко:

– И все же укрытым спать приятнее, как думаешь, Марк?

Мятежный только фыркнул, его интонация сказала достаточно. Читать его было просто, он был прозрачен как стекло. А в душу влезть не получалось. Дети Центра свои души хранили спрятанными за сотней замков, будто в отдельной комнате, а сундуки охраняли три пса – они сами. Однажды Грин решил, что душа должна жить и дышать, и это было смело. Мятежному и Саше такое и не снилось.

– Ты закончил с ней возиться? Пойдем.

Саше хотелось рассмеяться. А ты не мог ведь злиться еще громче? Вот только Мятежного, огромного и в своих чувствах совершенно беспощадного (или беспомощного?), она знала достаточно, чтобы понять. Этот мог бы.

В темноте, надежно защищенная собственными опущенными веками, Саша слушала, как Грин поднимается, различала его шаги, все они могли двигаться совершенно бесшумно – их этому научили. Она не видела, что именно происходит, – различала шорох одежды. Голос Грина звучал теперь дальше, бесконечно усталый и такой же бесконечно ласковый. Саша не помнила его не усталым.

– Тебе обязательно получать по лицу, Марк? Каждый раз возвращаемся с новым приобретением. Тебе повезло, что твоя регенерация работает так, как она работает.

Марк отзывался негромко, слегка ворчливо, но, как всегда в присутствии Грина, знакомой ярости не было.

– Честно? Мне плевать, в каком состоянии мое лицо. – Его задача – нервировать присутствующих. Повреждения тут даже на руку.

Грин издал недовольный кошачий звук, Саша продолжала подглядывать и подслушивать, и ей было чуточку стыдно, а еще ей казалось, что здесь происходит что-то важное. Они понижали голоса, чтобы не разбудить ее, и Саша была готова им подыграть.

– Ты дурак, Марк. И мне на твое лицо не плевать, так что пойдем, приведем его в порядок.

Саша торопливо закрыла глаза, прилагая все усилия, чтобы изобразить достойную спящую, все еще не готовая к разговору, все еще иррационально перепуганная, под плед захотелось залезть сразу с головой. И именно поэтому она не заметила, что именно сделал Грин, и, может быть, ей бы хотелось знать. Так ты лучше готов. Так ты лучше понимаешь. Когда видишь все в настоящих цветах. Но голос Мятежного был почти рычащим, с ней он был бы злым, а сейчас – почти отчаянным:

– Ну что она может такого, что можно все остальное оставить за спиной?

В предложении не было ни одной буквы «р», он умудрялся рычать все равно.

«Ничего, – про себя отозвалась Саша, чувствуя, как сердце сбивается с привычного ритма, как холодно становилось даже под пледом. – Совершенно ничего. В этом и дело. Потому и страшно. Ничего».

Грин несколько секунд молчал, но вот его голос – и откуда в мальчишке столько любви к людям, как он находит для них место? Для них, искалеченных, уродливых, обожженных, измученных…

– Марк, что ты говоришь?..

И от всех нас он держит поводки. От всех нас. Ключи. И поводки. Не потому, что хочет ограничить нашу свободу, и даже не потому, что думает, что мы не умеем себя вести. Хотя стоило бы. Потому, что мы сами их ему вручили. Потому, что мы с Мятежным не хуже того лиса из сказки французского летчика. Мы очень хотели, чтобы нас приручили.

Мятежный звучал словно потерянный щенок, Саша снова рискнула приоткрыть глаза, чтобы тут же зажмуриться накрепко: это не для нее. Не для нее выражение на лице, будто он увидел нечто невыразимо ценное. И не ей смотреть, как у него едва заметно дрожат руки, как Мятежный утыкается в него лицом – по-собачьи. Мы оба спали бы у тебя в ногах. Но ты ведь не там нас хочешь видеть, Гриша?

– Нас всегда было двое, знаешь. Ты и я. Идеальная боевая единица. И вдруг появился кто-то третий, злой и насмешливый. Ей под силу все испортить. Ее нужно защищать. Я не хочу, чтобы эта защита стоила тебе жизни. И не хочу, чтобы это стоило нашей дружбы.

Саша все думала, что это ужасно глупо. И ужасно трогательно. И что Мятежный сказал так много, не сказав ничего. Марк говорил «наша дружба», а имел в виду «в моей жизни никого, кроме тебя, не было, я не хочу снова быть один, не поступай так со мной. Не бросай меня». Ведь «не бросай меня» – это про уязвимость.

– Мне нужно, чтобы ты понял, Марк. Саша – это Саша. А ты – это ты. И вы оба. Оба. Имеете значение. Наличие Саши в моей жизни не умаляет твоей значимости. – Он замолчал, потому что – это было понятно абсолютно всем – еще пара ласковых слов, и злая собака, чудовище и крокодил Марк Мятежный просто сломается. Саша не разобрала, что именно ответил Марк, но, будь она на его месте – на его месте представить себя всегда было существенно проще, – она бы сказала: «Ты всегда будешь значить больше». И не ошиблась бы.

– Пойдем. Пойдем, Марк, мы ее разбудим.

Мятежный позволил себя увести, будто успокоенный: никто не собирался красть у него Грина, никто бы не смог. Грина было так невозможно мало в этом мире, но на них каким-то образом хватало. Только с тобой он бывает послушен. Саша успела заметить, что они ушли, держась за руки.

Может быть, у нас и не было никогда другого выбора, как искать покой или отдушину друг в друге? Может быть, мы только здесь и могли оказаться? Мы – голодные и одинокие одиночества. Может, теперь будет легче? Может, я теперь вспомню, что хотела отсюда уйти? Как можно скорее и как можно дальше. А не все причины, по которым мне вдруг захотелось остаться.

За завтраком Саша слышала звон, она этот звук знала хорошо: это золотая струна, натянутая, надежно спрятанная внутри каждого. Звучащая только в самые лучшие моменты. Они завтракали, как всегда, вчетвером – это пережиток той эпохи, когда Валли отчаянно пыталась воспитать в них семью, а они так же отчаянно сопротивлялись. Семьи не вышло, а привычка по возможности есть вместе осталась. И это было почти забавно. Потому что Сашу невозможно было дождаться к завтраку, она часто просыпала. Потому что Грин очень часто не мог есть вообще, но все равно сидел здесь, пытался улыбаться, пил свой травяной чай. И, конечно, порой совершенно отвратительные комментарии Мятежного грозили превратить любой завтрак-обед-ужин в фарс. Но они собирались в столовой во флигеле все равно. Саше нравился мягкий ковер на полу и легкие шторы. Нравилось, что флигель, как и ее комната, – это будто не совсем Центр. Это будто выбраться ненадолго. И оттого было легче дышать.

Мы делаем это для Валли? Для себя? Больше, чем есть в одиночестве, я ненавижу только в одиночестве спать.

Но сегодня за завтраком была слышна золотая струна, и Мятежный улыбался так, будто прямо сейчас слышал хор ангелов, он даже мурлыкал себе под нос. Мятежный. Мурлыкал. Не рычал. Не плевался ядом. Мурлыкал. Саша прислушалась, и, кажется – кажется, – эта мелодия ей была знакома, она еле сдержалась, чтобы не фыркнуть, ситуация начинала действовать ей на нервы.

– Серьезно? Total eclipse of the heart так рано утром?

Саша ожидала чего угодно, но Мятежный только продолжал улыбаться – она не знала, что он это умеет, более того, она давно его не видела таким… трезвым? Таким спокойным? Почти торжественным. Будто в нем что-то важное сдвинулось, и Саша знала, что Грин может творить чудеса, но даже у него должен быть предел. Сам Грин, к слову, пытался или не пытался поймать ее взгляд. Саша, в свою очередь, делала все возможное, чтобы ни в коем случае не выяснить этого точно. Ей было стыдно, казалось, что она поступает нечестно, да черт знает, что ей еще казалось. Это не тот поворот жизненного сюжета, к которому она была готова прямо сейчас. Позже. И тут же злая пчелка тревоги или здравого смысла жалила ее под лопатку: а у нас есть это время? Сколько ему осталось?

Мятежный же выглядел оскорбленным в лучших чувствах.

– Бонни Тайлер – королева, Озерская. Имей уважение.

Саша чувствовала на себе взгляды, Валли ела в молчании, запах черного кофе плыл из чашки, для Верховной Ведьмы – кличка все же приклеилась – кофе варил всегда лично домовой Огонь.

Валли была готова вмешаться и пресечь конфликт. Саша бросила на нее взгляд. Валли казалась совершенно расслабленной, вот только все присутствующие помнили, как первый год вместе они ели как на поминках – без единого колющего и режущего предмета, ложками. Потому что Мятежный вполне способен был прикончить вилкой, а Саша за вилку схватилась бы и ринулась в бой против Мятежного просто потому, что была начисто лишена страха.

– Королева, Маречек, – это Глория Гейнор. И я надеюсь, что I will survive – твое полное отсутствие музыкального образования. А пока передай, пожалуйста, варенье.

Это был скорейший способ получить прекрасную лужу варенья на голову. В давящей тишине Мятежный передал блюдце и добавил:

– Конечно, держи.

Для Саши вопрос был открытым, кто из них удивился больше, но часто заморгала даже Валли. Саше не то чтобы хотелось все утро вымывать варенье из волос, но кто этот человек и что он сделал с Мятежным? И ровно в эту секунду это чувство подняло голову. Не детская обида и даже не хрустнувший переломанный позвоночник доверия между ними, не отвращение – черт знает что. Смотреть на чувство Саше не хотелось, но оно успело свить себе гнездо внутри.

Покладистый, участливый, вы взгляните на него, совершенно на себя непохожий. Марк Мятежный и не Марк Мятежный вовсе. И что для этого потребовалось? Немного заверений в вечной дружбе со стороны Грина? «Братву на сиськи не меняют»? Серьезно? Господи, как же мерзко. Я все думала, что я тебя знаю, я все думала, что понимаю, из чего ты сделан. НО КАК ЖЕ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ, ОТВРАТИТЕЛЬНО, МЯТЕЖНЫЙ. Это не ты! Прекрати, прекрати, прекрати, прекрати!

Она случайно столкнулась взглядами с Грином, это было похоже на резкое перекрытие кислорода, Саше было почти страшно. Или почти больно. Но она только нелепо схватила воздух ртом, когда была спасена Валли:

– Надеюсь, вы закончили препираться, потому что у меня важные и, боюсь, не слишком радостные новости.

Впервые Саша была благодарна Валли, ее большим проблемам родом из другого мира, ее командному голосу. Маленькая Валли, все больше напоминающая пчелу, и ее умение все, абсолютно все в этом мире делать вовремя. От комментариев Саша, впрочем, не удержалась:

– Валли, что ты. Мы вовсе не препирались. Тем более я думала, ты любишь старую музыку.

Валли фыркнула, провела рукой по волосам – ее непослушные волосы-иголки, она всегда была немножко бунтарь, и за вечными официальными костюмами скрывалась революционерка. Протестовали против законов гравитации даже ее волосы. Саша видела, что она волнуется. Это было уже радикально ново, Валли делала все возможное, чтобы всегда оставаться невозмутимой. Спокойной. Господи, да Валли даже почти никогда не повышала голос, хотя Саша знала точно: она этого заслуживала, как никто.

– Саша, дай мне закончить. К нам едет ревизор.

Это потребовало от Саши всего имеющегося у нее самообладания, чтобы проглотить рвущуюся наружу ремарку про Гоголя, но вид у Валли был достаточно убитый и без ее комментариев. Раз в пятилетку Саша Озерская действительно сочла, что лучшим решением будет просто промолчать.

Видимо, лица присутствующих и звенящая уже совсем не по причине «пьяный от эйфории Мятежный» тишина сказали управляющей Центра в городе над Волгой достаточно. Валли вздохнула, Саша только что заметила, что к еде она почти не притронулась.

– Москва считает, что я потеряла контроль над ситуацией. Второй труп, явно ритуальный. Колдуны. И полное отсутствие проработанной версии или локации колдунов. Потому они решили прислать ревизора, чтобы он оценил ситуацию, возможно, оказал нам помощь на местах и… м-м… оценил мои способности к управлению Центром. Возможно, они рассмотрят другую кандидатуру.

Младшие сотрудники Центра подали голоса одновременно.

Мятежный в состоянии боевой ярости, между настроениями он всегда переключался легко, буквально по щелчку, ему от ярости до радости нужна была всего одна секунда.

– Они охренели? Ревизор? Что сделала Москва, чтобы хоть как-то тебе помочь, когда было совершенно очевидно, что это какое-то серьезное дерьмо? Реально, что сделала Москва, чтобы сейчас сомневаться в том, способна ли ты управлять Центром? Не говоря уже о том, что нам удалось вывести из строя одного колдуна. И мы работаем над версией!

Озерская хмурилась, ее вилка мерно, нервно, отсутствующе стучала по тарелке, и Валли хотела бы раздражаться или хоть как-то отреагировать, но не чувствовала в себе внутреннего ресурса даже на это. У Саши могли быть свои разногласия с Валли, но от мысли о каком-то левом уроде непонятного происхождения в Центре ей делалось дурно.

– По какому праву? И кто принял решение? Нужна комиссия? Нужно официальное уведомление? Да черт, Валли, они должны были пригласить тебя и дать возможность как-то себя защитить.

Истомин был непривычно краток, внимателен до невозможности, его взгляд упирался прямо Валли в лицо:

– Кого они отправляют?

Валли смотрела на них молча. МОИ походили на тех колючих подростков, которыми они сюда приехали, уже чуть меньше. Теперь это были молодые взрослые, порывистые, яростные, и, может быть, ей удалось помочь им стать неплохими людьми. Во всяком случае, одного взгляда на них Валли бывало достаточно для того, чтобы понять, что она вообще забыла в этой далекой области и почему она здесь настолько на своем месте.

Валли сегодня сомневалась во всем на свете, в своей квалификации – в первую очередь. Но все имело смысл. Валли вздохнула и погрузилась в утренний разбор полетов, ее подопечные заслужили свои ответы.

Глава 8

Часы сошли с ума

Приезд ревизора был назначен на первое октября, потому последующие две недели Центр шумел и гудел и каждый сантиметр Центра приводился в порядок. Домовые и Валли работали, кажется, круглосуточно. Саша слышала голоса с кухни и шаги Валли по кабинету, шелест бумаг. Центр от волнения превращался в сплошной набор шумов и звуков, Саша от перспектив злилась. Все это усиленное напомаживание Центра действовало ей на нервы. Может быть, Центр Парапсихологии в городе над Волгой был не в ослепительном первозданном блеске, но он был хорош. Саша знала, о чем говорила, в период ее новообретенного сиротства Центры перекидывали ее между собой, как мячик. Она успела посмотреть много Центров, пока не случилась огромная Волга и маленькая Валли с ее лесными глазами. Саша знала, что Валли просто не оставили выбора. Но даже если так, она никогда не позволила себе об этом упомянуть. Сашу злила перспектива московского выскочки, который будет совать свой красивый столичный нос во все дела. Что они могут знать в своей столице, откуда Сказка давно ушла, вытесненная бесконечным жилым массивом?.. Смотрите, а может, проведем метро прямо в Сказку?

Саша не любила Центр. И не считала его домом. Но четко помнила, куда отправили ее остальные. Как на нее смотрели другие зрячие. Саша Озерская – сплошной порыв, шипящая недовольная кошка – могла быть абсолютно несносной, но она не была глупа.

Я знаю, что новый управляющий может значить для всех нас. Нам живо укажут наше место. Он не будет знать, как помочь Грину. Он не будет знать, как разговаривать с Марком, Марк к Валли привязан почти болезненно, хотя с ним никогда не разберешься. И я прекрасно знаю, чем новый управляющий грозит мне, помимо новой серии пинков и презрительных взглядов. Больше тренировок. Больше полевой работы. Больше сказочных тварей, пытающихся пролезть мне в рот и в глазницы. Я не сомневаюсь, что это будет Он. Застрявшие в своей узколобости мерзкие деды, они там, в своей Москве, до сих пор играют в страну сильных мужчин. Им всегда было как кость в горле то, что Валли – женщина. Будто не они сами ее сюда отправили, чтобы со своими безумными идеями не действовала им на нервы в столице. Скоты.

Центр Парапсихологии в городе над Волгой не отрастил колючки и не запер дверь на засов, только гудел по ночам громче, будто угрожающе, чаще хлопал окнами, стараясь уберечь, закрыть, спрятать своих обитателей. Центр Парапсихологии вроде бы ничем не выражал враждебности, никоим образом, ждал дорогих гостей из Москвы с нетерпением. Но это читалось в каждой трещинке, это жило в его старых стенах и в тревожном перезвоне зеркал в галерее – ждали не друзей.

Имя ревизора им тоже сообщили не сразу, наслаждаясь эффектом внезапности. Это стало бы сюрпризом, не будь Мятежный рядом, когда Валли проверяла почту, и не вытряси он из нее детали. Они говорили: «Виктор Воронич», а имели в виду плохие новости. Виктор Воронич, его монохромный гардероб, его строгие линии, его невероятные скулы – проведешь рукой, и можно порезаться. Виктор – второй после Кощея, они говорили: «Виктор», а подразумевали «Ворон Воронович».

Саша уже сейчас видела черных, огромных, лоснящихся воронов на деревьях по всему городу. С Виктором не бывало просто так, ревизия началась с той секунды, как его имя прозвучало под крышей Центра. Перед линейным, каким-то стерильным Виктором покорно гнули спины даже мертвые, хотя, казалось бы, чего бояться им?

«Да это просто несправедливо!» – помнила собственное восклицание Саша, и это правда было несправедливо, потому что о давно забытом, оставшемся в Москве романе Виктора и Валли, кажется, говорили до сих пор, и одна сплетня, как водится, была отвратительнее другой. Не говоря уже о том, что красивый Виктор, его правильное, совершенно нечитаемое лицо, были в конечном итоге причиной, по которой Валли оказалась так далеко от столицы, в убитом провинциальном Центре. История была грязная, а грозила стать еще грязнее. В конце официального письма они вежливо уведомили Валли, что Виктора будет сопровождать сам Иван (Царевич, не думайте даже называть его Дураком, сейчас его знали как Ивана Ахматова), он, видите ли, предложил свою помощь в расследовании.

«Какая охренительная честь», – скалился Мятежный. Саша этот вечер помнила прекрасно, потому что ей хотелось выцарапать кому-нибудь глаза, потому что Тайная Организация Зрячих в Москве честно работать не умела, потому что перед Виктором на коленях стояла вся Москва и вся Сказка, потому что он был совершенно беспощаден. Виктор – это значило никаких вторых шансов. Удивила всех Валли, которая при упоминании Виктора будто поникла, попыталась слиться со стеной, и это было так непохоже на их Валли. Пусть она никогда не кричала, но ее танковое неотвратимое присутствие ощущалось всегда.

Саша помнила четко, как Валли поднялась, глаза у нее нехорошо сверкали, в них будто шумел и злился весь Сказочный лес, а черты лица проступили еще ярче, чем обычно. В эту секунду она была почти страшной. Если бы не улыбалась, тоже зубасто, прикус у нее был неправильный, и это отчего-то придавало ей сходство с подростком.

«А мы везем даже Иванушку с собой. Я смотрю, они там всерьез намерены меня сместить. Что ж. Пусть приходят». Валли снова было двадцать с хвостиком, и она была той девушкой, которой дали в руки тонущий корабль Центра в городе над Волгой, будто утешительный приз для дочери знаменитого московского зрячего, с которым, говорят, советовался Сам. Не ссылка, вовсе нет. Важное задание. Валли была девушкой, которая знала, что ее наказывают, потому что она всегда была чуточку «больше, чем…» Больше, чем дочка знаменитого папы. Больше, чем столичная штучка. Больше, чем хорошая студентка. Московские зрячие очень не любили девушек, которые много думают, и еще больше не любили девушек, которые озвучивают свои опасные идеи и предлагают новые порядки, где им, унылым престарелым сухарям, места больше не было.

Валли была штормовой. Центр был ее старшим ребенком, она поднимала его из руин после предыдущего, впавшего в беспробудный маразм управляющего. Долго, своими собственными руками. Еще дольше договаривалась с местными малыми бесами. Область была образцовой до появления пришлых колдунов. Валли свою ошибку понимала. Понимала, что эту дрянь на свою территорию допустила она сама. И потому горела каждую секунду, желая эту ошибку исправить. Горела слишком сильно, до почти полного выгорания, Саша отмечала это, украдкой глядя на нее. Но у Валли ничего, кроме этого Центра, не было. Разве что репутация взбалмошной бунтарки, верящей в Сказку, бывшей любовницы Виктора и весь груз воспоминаний, оставленный в Москве? Для нее Центр был домом, который она выстроила для себя сама. Грин наблюдал за ними молча, огоньки плясали у него в глазах, и один, самый маленький и самый жаркий, будто поселился между пальцев. Огонь находит в тебе дом.

«Пусть попробуют».

Недели пролетели как в тумане, не поймать, не уцепиться. Это были, наверное, самые быстрые и самые напряженные две недели в жизни Центра. Не слышно было даже привычной ругани Мятежного и Саши. Это были самые страшные две недели в жизни Центра, потому что каждый пытался защитить свое, которое наверняка попытаются отобрать. Совсем скоро. Это не дом. Впервые за все время, кажется, Саша думала в этом ключе. Но может быть хуже. Это не Дом, но в их силах сделать так, что дома уже никогда и не будет. Что они меня отсюда не выпустят, я знаю эти штрафы и бесконечные продления контрактов. А этого я хочу меньше всего. Это не дом. Но это все равно нужно защитить.

Двадцать девятого сентября все часы в Центре попытались сойти с ума. Пока обитатели Центра старались сохранить его, Центр силился уберечь их в ответ. Все часы пошли в обратную сторону. Пусть октябрь никогда не наступит, мы останемся в этой временной петле навечно, и никто нас здесь не достанет. Мы будем здесь – будто скрипел им в уши старый Центр.

Валли смеялась:

– Благодарю тебя, мой старый ворчливый друг, за помощь. Но гостей мы все же встретим. Саша, ты переведешь часы?

Саша фыркнула, растеряв львиную долю неприятия, она все еще оставалась несломленной в своем нежелании выполнять лишнюю работу.

– Валли, если ты хочешь, чтобы я не путалась у тебя под ногами, так и скажи. У нас все часы висят на уровне Мятежного. То есть под потолком. Но хорошо. Я попробую. Только из любви к часам.

Часы каждую минуту, каждую секунду говорили ей, что скоро все закончится. Что скоро можно будет вернуться домой. Где бы дом ни был.

Саше было смешно: на них с неотвратимостью айсберга надвигался Виктор. Надвигался Иван. Они в этом раскладе были даже не «Титаником». Они в этом раскладе были что тот же маленький катерок из мультфильма. Саша помнила, что в детстве над этим мультиком почему-то всегда плакала. Так или иначе, Центр в очередной раз грозил улететь к чертям, и вот она – лазает по стенам, пытаясь перевести все часы. И откуда в Центре столько часов?

Она скорее заглянула проверить оружейную, чем действительно надеялась обнаружить там часы. Обнаружила только Грина, он молча задумчиво пересчитывал колья, укладывал их по местам. Услышав – скорее, даже почувствовав – Сашу в дверях, он обернулся, и она точно знала, что вот теперь бежать некуда. И деваться некуда.

И в оружейной нет часов.

Последние две недели полного хаоса были удобны, были по-своему умиротворенными. Никто никого не избегал и уж точно никто ни с кем не ругался, их просто поглотила рутина, и в этом не было ничего противоестественного, ведь дел становилось больше с каждым днем. Грин оправился от последнего приступа, выглядел на порядок лучше. Сейчас смотрел на нее напряженно. Встревоженно.

У него был этот замечательный взгляд, который методично, очень ловко, змейкой пролезает в душу и поселяется там, а ты четко знаешь, что он видит тебя насквозь.

– Саша? Слушай… – Даже если он встревожен – нет, даже если он потерян, катастрофически, – он все равно улыбался ей так, будто перед ним был самый лучший человек в мире. Или один из них. Саша впервые не знала, что с ним делать, и ненавидела ощущать с ним хоть какую-то неловкость. Сказать ему, что все это время скучала? Сказать, что она видела их в библиотеке? Или что даже никакая сцена в библиотеке не была нужна, чтобы догадаться, что у них с Мятежным воцарился мир? Неясно только, что этот мир значит для нее. И Саша почему-то в свою очередь делала все, чтобы ее невозможно было удержать лишнюю секунду.

Желание бежать какое-то глупое, иррациональное. Ты хочешь уйти. И еще больше хочешь остаться. И совершенно не знаешь, что ждет тебя впереди, потому со своим будущим ты предпочитаешь не встречаться. Очень разумно. Очень по-взрослому.

Она отозвалась так же негромко, будто многочисленное разномастное оружие может их здесь услышать:

– Я часы перевожу.

В оружейной не было часов, и экран его телефона на столе был черным, а значит, в оружейной времени не было вовсе. Время двадцать девятого сентября нарушило все свои законы.

Грин подошел ближе, осторожно, будто боялся ее спугнуть. Она действительно была напугана: это волнение, ежик в желудке, учащенное дыхание. Грин выглядел испуганным тоже, Саша видела свое отражение у него в глазах, и ей казалось, что она немного рябит, неровная, дерганая. Грин спрашивал мягко:

– Ты на меня злишься?

Как я могу на тебя злиться?

Грин дотронулся до ее запястья, будто пробуя почву, а почва была нетвердой, тот же зыбучий песок. Она не смогла удержаться – напряжение, легкое, едва заметное, совершенно достаточное для того, чтобы он успел его заметить и так же осторожно убрать руку. Ну до чего глупо.

– Я не на тебя злюсь. – Поспеши, скорее, говори, убеди его. В конце концов, это не будет даже неправдой. – Если это имеет значение, я злюсь на Мятежного.

С Марком Мятежным они не сказали друг другу ни слова, помимо официального «передай, пожалуйста, книгу» и прочей бытовой ерунды в этом духе с того самого памятного разговора. Мятежному стоило сказать ей спасибо. Хотя былое великолепие счастливого пса с него и слетело. Он с каждым днем будто становился все более побитым, будто понятия не имел, что делать со свалившимся на его голову счастьем. Или черт знает, что еще его беспокоило, Саша не собиралась снова лезть в его голову. Синяки давно сошли, а некоторые – видимо, внутренние – остались. И ныли.

– Что снова натворил Марк?

Вот уж этого Саша точно не собиралась ему рассказывать, замотала головой с такой энергией, что волосы посыпались ей на лицо. Нет уж. Грин почти улыбался, наблюдая за ней.

– Вы как кошка с собакой, знаешь?

Саша собралась. Ей было что сказать и на это. Было очень странно. Стоять здесь и не прикасаться к нему. В небольшом пространстве между ними воздух нагрелся, и если шагнуть в него сейчас, сократить дистанцию, то тепло, наверное, будет так, что станет жарко. Саша поежилась, подняла на него глаза. Она так и не научилась смотреть на Грина так, чтобы не застывать от изумления его красотой. Или не застывать под его взглядом, он будто разглядывал нечто удивительное. И это глупое чувство, когда щиплет в носу, а к глазам подступает что-то мокрое, Саше хотелось убежать, если бы она не знала, что догнать ее сил хватит. А я по тебе скучаю сильнее, чем думала. Есть это чувство, беспощадное почти, когда ломит руки, ломит грудную клетку, ломит даже кончики пальцев от того, как хочется коснуться. Саша помнила, как это ощущается, они совпадали всего лишь идеально. Грин заслужил чуть больше, чем нелепые прятки по всему Центру под предлогом работы. Не так. Он заслужил всего на свете. Саша едва нашла свой голос:

– Ты же знаешь, как это работает. Я всегда злюсь на Марка. Пожалуйста, не ищи ему оправданий на этот раз. Он не хотел как лучше, за этим не было никаких благородных порывов. Иногда мерзкий поступок – всего лишь мерзкий поступок. Без подтекста.

Грин покачал головой, чуть нахмурился, выглядел растерянным или опасно близким к тому, чтобы понять, что именно здесь происходит, когда Саша сама еще не успела в этом разобраться.

– Я ничего такого не хотел сказать, серьезно. Но, может, зайдешь сегодня? Или я? Я по тебе…

Если ты скажешь, что скучаешь, я точно разревусь. Не надо. Саша перебила его мягко, будто вопрос не давал ей покоя:

– Ты точно хочешь?

Она видела, как брови у него недоуменно ползут вверх.

– Ну конечно. Ландыш, ты что. Конечно хочу. Почему нет?

Можно было хотя бы попытаться объяснить это колючее чувство, или это облегчение, или вспыхнувшее с новой силой желание глупо и по-детски расплакаться, и просто остаться здесь.

– Как ты меня назвал?

Если бы он мог – он бы покраснел. Он бы, несомненно, покраснел. Но у него давно не получалось, осталось только горящее смущение в глазах, и Саше он таким нравился безумно.

– Ты просто… Похожа?

Белый ландыш, рожденный в огромном пожаре. История старая, и образ почти забытый, живущий глубоко у нее на подкорке, являющийся во сне. Там, где огонь белых цветов коснуться не может. И в реальности, где огонь потянулся к коже, погнался за Сашей. И так и не достал.

Голос Валли нарушил секундное молчание, она открыла дверь, вид у нее был где-то между «крайне удивленный» и «взбешенный»:

– Вот вы где. Вы не поверите, но я снова с новостями. И клянусь, Гриня, Саша, когда новости у меня будут хорошими, ради разнообразия я напьюсь.

Саша не заметила, как они взялись за руки. От неожиданности, по привычке. Жест машинальный. Знакомый. Возможно, так же она до сих пор, пять лет спустя, смогла бы найти дорогу к дому. Легко, не напрягаясь. Грин мягко поглаживал ее пальцем по ладони, и она оба не сводили напряженных взглядов с наставницы.

Валли, конечно, не из-за часов здесь была. И не из-за оружия. У нее в руках был конверт: сплошная позолота, чей-то безупречный почерк. Саша не сдержалась, фыркнула:

– Какой декаданс.

На запястье у Валли сверкнули кислотно-зеленым ремешком новые смарт-часы, на экране было слегка после полудня.

А после снова 12:00, Центр снова говорил им: «И нечего вам там делать вовсе».

Валли бросила на нее быстрый взгляд и отозвалась мрачным смешком:

– Сейчас увидишь настоящий декаданс. Нас вызывают в «Лотте». Сам золотой сказочный мальчик. Я бы на вашем месте поторопилась, тон письма в самых вежливых и доброжелательных красках подразумевает, что мы должны были быть там еще вчера.

Голос Грина был холоднее будто на десять градусов сразу, он крепче сжал Сашину руку, и она вернула пожатие, чувствуя, как внутри что-то начинает кипеть, а голос Грина звучал резко, режуще:

– Но сегодня ведь только двадцать девятое.

– Скажи это ему, Гриша. – Голос Валли звучал так, будто ей хотелось то ли лечь и сдохнуть, то ли плюнуть Ивану в лицо. – Он, видишь ли, решил ознакомиться с городом, прежде чем приступить к работе. По официальной версии, он гений стрит-арта и они с Виктором делают подарок городу. Так или иначе, ускоряйтесь, нас ожидают в течение часа.

Подождет, гений недоделанный – хотелось сказать Саше, но ладонь Грина сжалась будто предупреждающе, и, может быть, все переговоры между ней и Валли стоило поручить вести ему, потому что Саша прикусила язык и молча потянула его за собой на выход из оружейной.

За одно Саша была Ивану почти благодарна. Кажется, он только что спас ее от максимально неловкого вечернего объяснения. Впрочем, злилась она на него ровно по той же причине. Часы на стене в розовой гостиной Центра, которые она перевела только что, снова упорно вышагивали назад. Бросьте дурное, дети, оставайтесь дома, дома с вами ничего не случится. С тем, кто не выходит за порог, ничего плохого не случается. Вот только ничего хорошего – тоже. Саша укоризненно посмотрела на часы, циферблат виновато дрогнул, и стрелка настырно поползла вперед в гонке за украденным для них временем.

Глава 9

Зеленый луч

Отель «Лотте» был хорош всем: от расположения в историческом центре города до золоченых холлов, высоких потолков и сверкающих улыбок персонала. Саша и все остальные чувствовали себя не на месте. Мятежный мрачно качал головой, держась поближе к Валли, будто ее сейчас посреди этого сверкающего новизной шедевра дизайнерской мысли кто-нибудь непременно атакует. Грин, как всегда замечательно нейтральный, успокоенный, шел рядом с Сашей.

Она была занята наблюдением – все вокруг казалось ей незнакомым. Посторонним. Люди вокруг, их человеческие дела, и что они будут делать дальше? Куда пойдут? На работу? Встречу? Саша пропустила и финальный инструктаж Валли, направленный на «не подведите меня. Не доверяйте им. И даже не пытайтесь играть с ними. Они вас раскусят, и вы проиграете. Потому что эти люди – они древнее самого мира».

Мира, о котором я ничего не знаю. Вот это – это я понимаю. Виктор, генерал Кощеевой армии мертвецов. Это мне хорошо знакомо. Мертвецы Кощея не очень-то жалуют, потому что думают, что их смерть – его вина. Иван и его бесконечный цикл перерождений. Мы говорим о нем, а неизменно вспоминаем солнце. Закаты и восходы. Иван знает, что такое умирать, может быть, это делает его чуточку человечнее? Его уязвимая смертность? Я ничего не знаю о девушке за стойкой, например. Не представляю, как она работает и кто делает ей кофе по утрам. Едва ли домовой. Я так хочу этой жизни, до щекочущего, до смешного. Но я ничего. О них. Не знаю. Знала раньше. Знаю лучше Грина или лучше Марка. Но я здесь чужая.

Саша вцепилась в лямку розового кожаного рюкзачка, плюшевая, мягкая брелок-кошка размером с хорошую игрушку задорно качалась из стороны в сторону, и Саша тупо таращилась на ее отражение в зеркале. Вправо. Влево. Котенок был подарком Иглы, которого Саша с ее безобразным поведением, конечно, не заслужила, но получила все равно. Браслет был на своем привычном месте, и перышки на нем тоже качались с тихим звоном. Вправо. Влево. Валли просила ее быть серьезнее, не брать хотя бы котенка, Саша только смеялась: «Я не иду туда, чтобы быть приличной, а если двух крутых сказочных товарищей можно смутить девочкой и кошечкой, то не такие уж они крутые, да?»

Валли продолжала говорить, и они были почти на месте, их отражения тоже качнулись. Вправо. Влево. Саша ощутила руку Мятежного, которая стабилизировала ее немедленно, и тут же пропала, будто обжегшись.

Ты едешь на встречу, встречу, которая может значить конец всего и сразу. Вокруг тебя два мира. Огромных. А ты вдруг совершенно четко понимаешь, что ты чужой в каждом из них.

Где мне есть место?

Саша ждала чего угодно. Например, что дверь им откроют Двое из ларца – говорят, ларец давно перестал быть под деструктивной силой Сказки. Или отряд домовых. Может быть, из джакузи королевского люкса выползет и побудет швейцаром у золотого мальчика Сказки само Чудо-Юдо? Дверь открыл молодой мужчина, он казался едва старше тридцати и при этом не имел возраста вовсе. Гладкая, лишенная трещинок маска – спутник любого вечного жителя Сказки. Это не дичающие малые бесы. Это – совсем другая история. Высшие чины. Саше не нужно было даже спрашивать: «А это Иван?» Это не Иван. Лицо, о которое можно порезаться, такая возмутительная четкость линий, туманное дыхание сказочного леса и противоестественный холод. Саша против воли вспомнила всегда горячую кожу Грина. Сказка что, вся состоит из бесконечной игры температур?..

Две верхние пуговицы на его белой рубашке были расстегнуты, и это, наверное, единственное, что в нем было неформального и нелинейного.

– Виктор, – негромко проговорила Валли, достаточно четко и достаточно холодно, чтобы Саше пришлось давить искушение поежиться. Ей было интересно, улыбнется ли монохромный сказочный господин, она не уверена была, что он умел. И была права. Саша была удивительно хороша в том, чтобы замечать мелкие детали. Электрическое напряжение в воздухе. Смерть, такая быстрая и такая жуткая.

– Валентина. – И он не улыбался. Молча отошел в номер, пропуская их. Тени остались, безжизненные и послушные. Саша ждала запаха или ощущения, но Виктор не пах ничем. Ни стерильностью, ни даже кожей. В номере пахло солнцем и теплом, дорогим парфюмом, но не Виктором, он не оставлял за собой ничего. Будто его и не было. Вот только он был и пережил их на множество сотен жизней. И какой смысл был в запахе и вкусе, в таких теплых руках и улыбках, если в конечном итоге мы всего лишь прах? И наши тела неуклюжи. Неловки. И, господи, что это за… существо, которое вытаскивает всю черноту наизнанку, едва появившись на горизонте? Сашу мало интересовал окружающий интерьер, она знала только, что весь псевдонеформальный тон встречи был рассчитан на то, чтобы их смутить. Чтобы вытянуть их с родной территории, поставить в тупик.

Виктор обернулся через плечо, он не пытался быть небрежен, просто человеческие птенцы интересовали его мало, они были крошечные и желторотые. Это несерьезно, это не заслуживало траты его ресурсов.

– Меня зовут Виктор Воронич, располагайтесь, Иван сейчас будет. Не трудитесь, ваши имена мне известны.

О, а я была готова к иголкам под ногти и поливанию ледяной водой в попытках эти самые имена из нас вытянуть. Прошу вас, Виктор, я все скажу.

Страшно? Неловко? Не на месте? Обесценивай ситуацию. Пусть станет смешно и просто. Саша понятия не имела, может ли Виктор слышать мысли, но его взгляд мазнул по ней, задержавшись всего на секунду, будто принимая к сведению. После задержался на Валли. И Саша впервые подумала о том, что в Валли есть на что посмотреть. Ее каштановые волосы, ее зеленые, лесные глаза, ее угловатое лицо, будто принадлежащее подростку даже в ее тридцать с хвостиком. Валли не была классически красивой. Но Саша понимала, что в ней может нравиться. И не понимала, что может нравиться в Викторе, потому что с его стороны было холодно. Будто уснул в зимнюю ночь и уже знаешь, что не проснешься. Он не трудился быть человеком. Стоял неподвижно. Даже дышал будто через раз. Это красота мраморной статуи во дворце Ржавого царства. Даже находясь с ними в одной комнате, он был от них безнадежно далек.

Напряжение можно было есть ложкой, кто-то осторожно попытался задать вопрос о сроках и деталях ревизии, на что получил такой же равнодушный ответ, что детальную информацию им дадут в день начала ревизии. Сегодня у них неформальная встреча, так давайте не будем нарушать ее тон. Напряжение можно было разбивать на куски и добавлять в чай, когда в дверях появился Иван.

Вот черт. Это ли не самый красивый мальчик на этой дискотеке?

Он не потрудился даже одеться: только красный шелковый халат с золотым узором, наброшенный нарочито небрежно, едва подвязанный. Волосы все еще влажные на кончиках, и сам он был будто отлит из чистейшего золота. Саша таких красивых людей еще не видела – а она видела достаточно. Но полиции красоты Ивана нужно было бы объявить вне закона. С его бледной кожей, он светился изнутри при каждом шаге, с его золотыми волосами, с его зелеными глазами, не лесными, как у Валли, – скорее, изумрудными. Саша знала, как это работает, потому что сама проворачивала эту штуку сотню раз. Он прекрасно знал о том, какое впечатление производит, он прекрасно чувствовал себя в собственном юном теле. Иван знал, что взгляды всех присутствующих скрестились в одной точке пространства, знал и о том, что он владел комнатой с той самой секунды, как вошел в нее. Красота, яркая настолько, что почти резала глаза. Если он когда-то, пусть даже в самом первом своем рождении, был человеком, он бы об этом уже не помнил. Отринул свою человечность как лишний, бесполезный концепт, просто потому, что она не шла ему.

Саша почти ругала себя за глупость. Наивно было ждать от него человечности просто потому, что он смертен. Это только делало его еще более голодным. Еще более нетерпеливым, жадным до момента. Он весь был будто напружинен, двигался так, словно охотится или танцует (а это не одно и то же?). Все дети Сказки так или иначе рождались голодными и оставались такими до самого конца. Сейчас Иван улыбался, белозубо, как-то невыносимо вкусно, этот рот – только целовать. Он развел руки в приглашающем жесте.

– Простите, что заставил вас ждать.

Его голос не сделал проще, волшебство не рассыпалось. Волшебство превратилось в мед, густой и тягучий, набился им в носы, потек в легкие. В одном помещении с Иваном находиться было сложно. Валли прорезала это напряжение, поднялась на ноги, пересекла комнату в несколько быстрых шагов. Ее резкие движения, ее отсутствие улыбки – Валли, кажется, единственная помнила, зачем она здесь. Валли едва доставала ему до плеча, казалась на его фоне особенно маленькой. Саша наблюдала, как она протянула ему руку.

– Валентина Климова, управляющая Центром. Мы рады видеть вас.

Иван руку принял, Саше было интересно, какие у него ладони, и одновременно ей не хотелось его трогать. Сказка не просто была рядом с ним, она была им, и Саша была уверена: если его порезать – он будет кровоточить золотом. Сколько еще можно употребить слово «золото» в отношении одного человека? Бесконечное множество раз.

– Жаль только, что повод настолько печальный, Валентина. Не представите мне своих подопечных?

Они разомкнули рукопожатие, и Саша мысленно выдохнула: Валли не превратилась в золотую статую. Представления Саша слушала равнодушно, Валли не нервничала, была подчеркнуто нейтральна. И как ей это удавалось? Саша рассматривала ее расправленные плечи и прямую спину, надежно зажатая на диване между Мятежным и Грином. Когда услышала собственное имя – Александра Озерская, – Саша вздрогнула, наполнив комнату звоном перышек. Изумрудные глаза сфокусировались на ее лице, Саша наконец подняла взгляд. Будь как Валли. Не дрогни.

Когда их взгляды встретились, Саша была готова. Она улыбалась, она почти удивилась: он смотрел пристально, будто считывал лицо, будто узнавал.

– Мы могли встречаться?

Саша издала негромкий смешок, провела рукой по волосам, перышки звенели. Иван ловил звук, будто он тоже казался ему знакомым. Сашу застало врасплох, насколько мягко и вкрадчиво звучал ее голос, она ждала, что будет тотально растерянна, но игра почему-то ее забавляла. Высокие потолки его королевского люкса, внимательный взгляд (она чувствовала еще один, скальпирующий – вероятно, принадлежащий Виктору). Он упирался ровно ей в висок. И все это было безумно весело, это было ново, и это не было Центром. Пахло иначе.

– Если только я окажусь вашей потерянной сестрой. – Саша потянула себя за прядь волос, указывая на очевидную схожесть в цвете. – В остальном, к сожалению, маловероятно.

Если Саша была до конца честной с собой, то она не была уверена, что ей жаль. Ровно в эту секунду она ощутила прикосновение чьей-то ладони к спине – жест простой, но якорный, призванный удержать ее. Она не посмела обернуться, но момент развалился на кубики, чужое прикосновение было знакомым. Было своим. Было отсюда. Зрительный контакт был разорван, и Саша была благодарна Грину – она почему-то решила, что это Грин – за своевременное спасение.

– Потрясающая смена, Валентина. – Он сам едва ли был многим старше их, на вид в районе двадцати пяти, но это то, как они работали. Перерождались заново в схожих декорациях, вырастали, постепенно вспоминали себя и на каком-то этапе повторяли ровно тот же сценарий. Сказка была записана путем множества повторений на самой земной тверди. Иван проходил этот путь множество раз, и все они были для него, да и для Виктора тоже, всего лишь декорацией. Жизнь скольких людей, простых людей, смертных людей, не застрахованных бесконечным циклом, гарантирующим их душе и их разуму, даже их памяти своеобразное бессмертие, он изменил необратимо? И даже не заметил.

Иван занял кресло напротив них, Виктор замер рядом, его рука легко, естественно легла на край спинки: он обозначал присутствие, не более. Саша прищурилась, Виктор тем временем произнес негромко:

– Валентина, не введешь нас в курс дела? Вне протокола, разумеется. – И, черт возьми, он мог покрыть инеем их ресницы, если бы стоял ближе. Саша за это была почти благодарна, потому что дышать золотым медом было невыносимо.

Мятежный рядом фыркнул, громко, с вызовом. Саша в очередной раз восхитилась отчаянному суицидальному порыву, вот Виктор – и от одного взгляда на него мороз по коже, Виктор и армия мертвецов за его спиной. И вот Мятежный, у которого ничего нет, кроме невероятной силы и способности быстро восстанавливаться. Жилистые руки, узкие бедра, широкие плечи и глаза чернее самой ночи. Невероятно смертный Мятежный. В присутствии Виктора он ощущался почти хрупким.

– Вне протокола? Кажется, вы сами заявили, что сегодня мы не будем говорить о ревизии.

Виктор повернул к нему голову, ему не нужно было даже угрожать: он сам был сплошной угрозой, последним дыханием. Любой бы побежал, достаточно было поворота головы – даже не взгляда. Мятежный остался сидеть, напряженный, будто тетива.

«А я могу заставить его бежать, – совершенно неуместно подумала Саша, обнаружив себя лихорадочно сжимающей его бедро, прикрыв жест рюкзаком, плюшевым котенком – чем угодно. – Помолчи. Пусть они скажут. Давай узнаем. Помолчи».

– Друзья мои, давайте не будем ссориться. Мы все знаем, зачем мы здесь собрались. Сейчас нам нужна неформальная беседа, чтобы обсудить… ситуацию. – Бархатный голос, даже там Саше слышались мелкие частички золота, жидкие, они не царапали вовсе. Иван улыбался, будто делал им всем комплимент, будто слова не резали – но резали, конечно же, резали. Беспощадно и горячо. – Мы имеем два трупа и не имеем никаких ответов. Имеем трех, простите, двух колдунов. И ноль ответов снова. Мы знаем, что им почти удалось вывести вас из строя, если бы не своевременное вмешательство наследия Григория. И его же счастливое наитие.

Грин негромко возразил, качая головой:

– Это была Сашина идея. – И когда все взгляды снова обратились к ней, Саша повела плечами, будто сбрасывая комментарий. Лавры мастера военного дела ей не были нужны.

Иван продолжил невозмутимо, откинувшись на спинку кресла, Виктор не убрал руку, никто из них не сбился:

– Валентине доверили эту область как пришедшее в упадок место, нуждающееся в восстановлении, в то время как могли осудить за революционные настроения и лишить всяческих привилегий вообще. И вы, моя дорогая, проделали феноменальную работу, навели здесь порядок. Видимо, ровно на этом этапе что-то пошло не так, и нечисть впустили сюда тоже вы. Эта область – я помню ее из прошлых жизней, помню ее даже в то время, когда территория нашего славного государства сюда не распространялась, – она всегда была тихим местом. Малые бесы. Соседство с территориями Великих Змеев, Григорий здесь оказался не просто так. Но откровенной падали здесь не было. Потому мне – лично мне – безумно любопытно, что могло произойти такого, что низшие существа вроде этих колдунов, явно заложивших свои души, оказались на территории этой тихой области. Что должно было произойти, какой запрет должен был быть нарушен? Кто впустил их? Это ведь никогда не случается просто так.

В словах его мед – и в словах его яд. Саша слушала, не пропуская ни звука, не сводила взгляда с его лица. Она чувствовала, что Грин рядом делает то же самое. Мятежный, несмотря на то что Саша наверняка оставила на его ноге синяк, заговорил снова:

– Встречный вопрос в таком случае. Где была Москва, когда Валли… Валентина запросила дополнительных зрячих для отлова колдунов? Москва ограничилась тем, что дождалась, пока ситуация достигнет масштабов катастрофы, и только после этого предприняла какие-то действия. И какие? Вместо помощи Москва прислала ревизию. Как вышло, что Москва не в курсе, что это за твари и как с ними бороться, откуда они могли взяться? Когда мы просили доступ к вашим архивам и вашей информации, Москва тянула до тех пор, пока ситуация не стала критической. Вы отрезали нас от всех ресурсов и после этого ответили на все сообщения и призывы о помощи ревизией.

Виктор все еще стоял, злые слова Мятежного от него отскакивали, едва касаясь кожи, смерзаясь еще на подлете. В комнате было тихо и холодно, будто умерло все живое, даже удушающий золотой мед Ивана на секунду отступил, пока не осталось совсем ничего. То самое ничего, когда в темноте ты видишь монстров. То самое ничего, которого ты так боишься. Боишься, что, если смотреть в него слишком долго, оно заглянет в тебя в ответ.

– Не испытывай мое терпение, мальчик. Как видишь, Москва здесь. И мы готовы оказать вам всяческое содействие. А заодно провести детальную инспекцию работы Центра. Так или иначе, а проход для тварей открыла не Москва. И следи за языком. В следующий раз я не буду так снисходителен. Теперь, Валентина, мы выслушаем тебя.

Валли не улыбалась, в эту секунду она была чуть больше похожа на Виктора. И Сашу это беспокоило, на инстинктивном каком-то уровне. Она не хотела видеть Валли такой. Она ее такой не знала.

– Марк приносит свои извинения, ему не следовало говорить с вами в таком тоне. Верно, Марк? – Мятежный ограничился судорожным кивком, Саша запоздало заметила, что он не дышал. Вздувшиеся вены на его шее, сжатые кулаки – он все пытался сделать вдох, но не мог, видеть его таким беспомощным было жутко. Мятежный мог снести стену на силе чистой молодости и чистой ярости, а им играли, как котенком. Он даже не поморщился, бровью не повел. Стоит как ни в чем не бывало и выжимает из Мятежного жизнь. Как же это возможно? Марк бы свалился здесь замертво, а мы бы не заметили. Я всю жизнь думала, что магия – это об осознанном волевом усилии. А он и есть магия. Он и есть смерть. В любой из ее форм. Сегодня смерть выбрала форму господина в белой рубашке.

Перед глазами полыхнуло, это секунда всего, маленькая раскаленная секунда, Саша чувствовала на себе два взгляда: заинтересованный Ивана и предупреждающий Валли. Молчи, я сама. Валли продолжила:

– Но, Виктор, вас я тоже прошу сменить тон, вы находитесь на вверенной мне территории, применения силы здесь регулируются теми же законами. Это мои подчиненные. И я отвечаю за них. Если увижу прямую угрозу сотрудникам Центра, я вынуждена буду принять меры. Даже по отношению к вам, даже если мне придется дойти до самого Царя Ржавого царства. – Она перешла на «вы», Саша чувствовала ее ледяную сокрушительную ярость. Не тронь моих детей. Не смей. Трогать. Моих. Детей. Валли не боялась смерти. Валли, когда дело касалось их, вообще ничего не боялась. При упоминании Кощея – Царя – Иван еле заметно поморщился, но в остальном наблюдал конфликт с бесконечным любопытством, ему было будто смешно, в глазах сверкали веселые зеленые искорки.

Саша почувствовала, как Мятежный под рюкзаком накрыл ее руку своей, размыкая ее захват на его бедре, осторожно, деликатно почти, она в эту секунду его не узнала.

Он дышал ровно, Саша все еще наблюдала за лицом Ивана, и собственный рюкзак с плюшевым котенком казались ей глупой защитой. Иван видел их насквозь. Саша улыбнулась в ответ, бессовестно, не думая даже скрываться. Хорошо, смотри. Мятежный осторожно сжал ее руку, на его языке это могло значить: «Я в порядке, не дергайся», – и выпустил.

Почему с тобой разговаривать проще без слов? Как только один из нас открывает рот, все обязательно портится.

Саша прижала руку к себе и сконцентрировалась на Валли: она стояла где-то между ними и Иваном с Виктором, живой щит, четко и мерно перетягивая на себя все внимание. Маленькая, несгибаемая и совершенно бесстрашная Валли.

– Мы начали не с той ноты, предлагаю оставить этот конфликт позади. А теперь позвольте ввести вас в курс дела. Как вы помните, все началось с видения…

И так по кругу до бесконечности:

«Александра, не могли бы в деталях описать видение? Что вы чувствовали в это время? Откуда наблюдали? А после, на поляне, как вам пришла идея бороться с колдунами огнем?

Григорий, вам было нехорошо до того, как вы дотронулись до останков колдуна, или после?

Марк, я слышал, вам удалось найти зацепки в городе…»

Мятежный вздохнул и в стотысячный раз повторил:

– Малые бесы беспокоятся. В городе неспокойно тоже, но я с уверенностью могу сказать, что кормятся они не в черте города. Их присутствие некомфортно для бесов, и они бы их уже выдали. Бесы боятся колдунов. Но они уже видели, что мы справились с одним из них, значит, в теории можем очистить город полностью, и потому они их выдадут. Колдуны охренеть как хороши в том, чтобы быть незаметными, но даже невидимка оставляет невидимый след, город же чист. Это все, что я могу сказать. Но мы над этим работаем.

Вот куда они постоянно пропадают… Мысленно Саша была почти благодарна Валли за то, что та раз в жизни прислушалась к ее нежеланию участвовать в полевой работе и выдала непослушной подопечной кипу бумажек, вместо того чтобы отправить ее вместе с мальчиками общаться с бесами и искать следы по всем улицам, чердакам, а также подвалам этого большого бестолкового города.

– Плюс, – осторожно ввернул Грин, Саша прислушивалась к нему и про себя восхищалась, как он взвешивал каждое слово, – пропадают животные. Мы обнаружили даже большую пропажу в одном из местных приютов. Можно предположить, что постоянные человеческие жертвы, чтобы существовать, им не нужны. Мы отслеживаем статистику по покойникам, ничего похожего больше не встречалось. Зато бродячих и даже свободно гуляющих животных в области стало существенно меньше.

Саша не хотела вспоминать, но вспомнила. Темные волосы, выразительные глаза, каждый раз светлые, бездумно пялящиеся в небо. Средний рост. Деликатные черты. Девушки не были похожи в целом, но имели массу общих черт. Если им не нужны были постоянные человеческие жертвы, то зачем? Выходит, это не просто так? Это не убийство ради самой тривиальной цели многих представителей нечисти – пожрать повкуснее?

Но если они жрут котиков и песиков, то что они делают с девушками?

Саша кожей чувствовала, что Грин думает о том же самом. Возможно, обсуждал те же расклады с Мятежным. И совершенно не торопился раскрывать все карты Сказочной элите.

Из всех присутствующих Грин Истомин, наверное, был к ним ближе всех, хотя они никогда не назвали бы его равным. Несчастный полукровка. Не более. Они не трудились относиться как к равному хоть к кому-то из Центра. Иван и Виктор с момента первого столкновения были только безукоризненно вежливы. Саша про себя усмехалась, ведь дьявол, говорят, тоже всегда был джентльменом, пусть это и история из другой сказки. Вот только им ни на секунду не давали расслабиться, не давали забыть, что они не принадлежали ни этой истории, ни этому кругу. Положа руку на сердце, расслабляться и чувствовать себя комфортно в их присутствии Саше хотелось в последнюю очередь. Это как минимум было бы невероятно глупо. А они не глупые. И очень хорошо, если все здесь присутствующие ненадолго об этом забудут. Потому про себя она благодарила Грина за эту тишину, толковать ее можно было как угодно.

И еще один круг. Саша сползла на Грина, удобно устроив голову у него на плече – к черту протоколы, тем более беседа же идет вне его, правда? Она игнорировала предупреждающий взгляд Валли, вроде: «Возьми себя в руки».

Я не буду брать себя в руки, просто вообрази, такие допросы будут теперь ежедневным аттракционом. И если так, то я лучше прилягу. Она чувствовала руку Грина, жест по-настоящему защитный, когда он приобнял ее за талию. Вроде ничего особенного, но он был будто готов схватить всех присутствующих обитателей Центра и вылететь сразу в окно. Он не менялся в лице, не переставал вежливо улыбаться. Саша догадалась только по той причине, что успела хорошо изучить, как он работает. От Грина пахло знакомо, привычно, и от него было тепло. Она раньше не замечала, если честно, сколько в нем было воздуха. Что его происхождение – это не только об огне, оказывается, это об ощущении полета.

Голос Ивана прозвучал неожиданно, Саша ощутила смену интонации:

– Но мы, верно, вас утомили. Благодарим за встречу и за согласие посодействовать и встретиться в неформальной обстановке. Поверьте, нам бы очень хотелось, чтобы результаты ревизии были положительными. – В этот момент он бросил выразительный взгляд на Мятежного, который даже не потрудился скрыть то, как его перекосило. Иван продолжал: – В знак наших добрых намерений примите эти приглашения. – Он протянул Валли четыре сразу, Саша снова отметила позолоту и безупречный почерк, Мятежный уже стоял за плечом наставницы и негромко хмыкнул:

– Не успели приехать, а уже погружаете город в атмосферу декаданса и московских буржуазных тусовок?

Иван усмехался, широко, крайне удовлетворенно, и даже в его усмешке можно было утонуть. Кто сказал, что это будет менее неотвратимо, чем была его улыбка?

– Именно. Я бы даже сказал, что это будет в сказочных традициях, Москва вам бы тоже быстро наскучила. И да, это будет маскарад, советую выбрать нечто… экстраординарное.

Саша отзеркалила его усмешку, поднимаясь и утягивая за собой Грина – прочь отсюда, прочь на воздух, на настоящий воздух, здесь все пропитано Сказкой и все ненастоящее.

– О, разве Марк недостаточно экстраординарен ровно такой, как он есть?

Самый красивый мальчик на этой дискотеке, золотой сказочный герой улыбался, глядя ей в спину.

– Безусловно, ваш Марк – это отрада для моих глаз. Как и все вы!

Саша не знала, как на это реагировать, более того, ей не хотелось на это реагировать, они терпеливо дождались, пока Валли попрощается, тоже всецело по протоколу. Виктор не прощался вовсе, что-то подсказывало, что прощание в его исполнении – это нечто окончательное. Саша первой вылетела из номера. Было душно, и горели щеки, и она в самом деле никогда не видела таких красивых людей, но, может быть, их лучше и не видеть, потому что они не люди вовсе и пахнут ладаном, чем-то сладким и Сказкой. И слова у них – тот же золотистый ядовитый мед.

Возвращение в Центр, как всегда, было шумным, Мятежный и Озерская переругивались, если в номере Ивана и произошли какие-то уникальные моменты единства, они были забыты, едва все вышли на свежий воздух. Оттрепать друг друга за холки – это было привычнее и понятнее. А все то, что случилось наверху, – это неясно. И это страшно. И черт знает, что это было. Но ведь стая уцелела? А значит, мы все сделали правильно. Саша чувствовала, как бешено вращаются шестеренки у нее в голове, пытаясь привести все к единому заключению. Валли отпирала двери – ключ у нее был всего один, и он был совершенно бесполезен, если находился хоть в чьих-то руках, кроме ее собственных. В Центр без его главы попасть было невозможно.

Валли молчала всю дорогу, изредка сдержанно улыбалась их комментариям и шуткам, но ее разум был где-то очень далеко. И Саша на секунду задумалась, насколько же сильно Валли им доверяла, если позволяла телу оставаться неприкрытым, а себе уходить в глухую задумчивость, просто зная, что они рядом и, если что, они справятся. Саша так часто упрекала ее в том, что она до сих пор обращается с ними как с детьми. Вот только детьми они не были уже давно. И Валли это прекрасно знала.

В какой момент ты на самом деле перестаешь быть ребенком?

– А Озерская, стоило увидеть нашего нового всеобщего краша, тут же уплыла. – Мятежный усмехался, пропуская ее перед собой, следующий ядовитый комментарий летел ей в спину: – Мне пришлось тебя встряхнуть, чтобы ты перестала смотреть ему в рот. – Он продолжил, очень похоже изображая Сашину манеру говорить, копируя ее выражение лица: – «Если только я окажусь вашей потерянной сестрой», вашу мать, если бы не общий официально-пафосный тон этой встречи, я бы от смеха умер.

Саша пораженно к нему развернулась. «Встряхнуть тебя»? В смысле? Саша еще раз прокрутила воспоминание, вспомнила ладонь у себя на спине, надежный якорь. Глаза у нее чуть расширились.

– О, Маречек, пожалуйста, пожалуйста, мне так идут черные вуали. Но подожди, это был ты? – И тут же недовольно затрясла головой, отфыркиваясь как кошка. – Я уплыла? Ты сам вел себя как глупый подросток. «Буржуазные московские тусовки». Не так смешно, а?

Грин вмешался мягко, развел их по разным сторонам:

– Давайте согласимся, что вы оба вели себя как животные, и какое счастье, что там был бедный Гриша, которому пришлось все выслушивать за вас. – Видимо, он заметил вытянувшиеся лица Мятежного и Озерской, потому что выглядеть серьезным у него перестало получаться, в глазах плясали искорки. И в эту секунду остатки медового дурмана будто отпустили, дышать стало будто легче.

Саша возмущенно воскликнула:

– Но ты любишь нас!

Грин вздохнул, печально покивал, а непослушная челка упала ему на глаза. У Саши кончики пальцев ныли, так хотелось до него дотронуться, и она точно знала, что их таких здесь как минимум двое.

– Вы, к сожалению, любови моей жизни. Иногда я еще вспоминаю то время, когда вы умели общаться как люди… Слышу ваши голоса…

Они смеялись, ровно в эту секунду было легко смеяться и было хорошо там, где они были, потому что липкое ощущение отпускало и потому что все они были здесь. И обижаться друг на друга было в эту секунду просто бесполезно. Сейчас можно забыться. А завтра мы посмотрим.

Валли прервала их негромко, мягко ввинтившись в разговор:

– Рада, что вы в хорошем настроении. У меня на сегодня еще есть работа, я буду у себя. А вот вы свободны. – Уголки ее губ дрогнули, когда она на них смотрела. Валли пришлось привстать, а Мятежному – чуть наклониться, чтобы она могла взлохматить ему волосы. Это потом он сделал недовольное лицо, это потом он беззлобно отпихнул ее руку в сторону, но момент, когда он наклонился, Саша застать успела. Валли невозмутимо продолжала: – И да, Гриша прав. Вы двое сегодня вели себя безобразно, но я вам это прощу, потому что не вы это начали. – Валли усмехнулась, добавив еле слышно, себе под нос: – Кто вообще встречает гостей в халате?

Она двинулась вверх по лестнице первой, Саша терпеливо дождалась, пока ее шаги затихнут наверху, обернулась на Мятежного и Грина и заявила:

– Сейчас я иду в душ, мне нужно смыть эту тонну меда, такое количество вредно для кожи. А после мы с вами поговорим. Вам, уверена, тоже есть чем поделиться. Так что за мной, господа.

Мятежный и Грин переглянулись чуть растерянно, будто спрашивая друг у друга, про какой именно мед она говорит. Так и не обнаружив достойного ответа, они молча двинулись по лестнице вверх. Саша маленькой розовой запятой с плюшевым котенком мелькала впереди и вид имела крайне воинственный.

Старый Центр будто вздыхал с облегчением, приветствуя их дома.

Говорить она начала еще в ванной, через открытую дверь. К вопросу «смывания меда» Саша действительно подошла ответственно: одурительно пахнущая апельсином и корицей шапка пены едва помещалась в ванну. Грина можно было разглядеть лежащим у нее на кровати, Мятежный сидел там же – у него в ногах. И прежде всего они в любом случае остаются друзьями. Как это работает?

– Во-первых, я не оправдываюсь, Марк, но мне нужно это обозначить. Я понимаю, почему вся Сказка стояла перед ним на задних лапках. Да и стоит. Я не уплыла, в плане… Господи, как это объяснить? Есть момент, когда человек тебе нравится? Как мне нравится Грин, например. – Мятежный громко и демонстративно фыркнул. Саша оценивающе оглядела батарею флакончиков рядом с ванной, будто прикидывая, чем удобнее будет в него запустить, но вместо этого подчеркнуто ровным тоном продолжила: – А есть такие люди, как Иван. Точнее, не так. Опять. Таких людей нет. Он ни разу не человек. Эта его черта реально жуткая. Но он гипнотический, ты сразу чувствуешь с ним какую-то связь. Ты на него смотришь, как бандерлоги на мудрого Каа. Марк, ты неужели сам этого не ощутил?

В ответ он издал довольный смешок:

– Признаешь, значит, что ты обезьяна, наконец? – Саша закатила глаза настолько, что начала всерьез опасаться, что они там и останутся, но Мятежный уже успел отпустить эту тему. Он поморщился, Саша слышала это в его голосе, хотя и не могла разглядеть в эту минуту его лица, ей достаточно сказала одна только интонация. – Я ощутил, что он огромная заноза в заднице. И что он прекрасно осведомлен об эффекте, который оказывает на людей, и ловко этим пользуется. – Мятежный помолчал несколько секунд, будто решаясь. – Но я сделаю тебе скидку. Я тоже это ощутил. Возможно, чутка слабее. Но это как раз легко объяснить. У меня толер буквально ко всему, помнишь? Я быстрее лечусь, хуже поддаюсь воздействию, ментальному в том числе. Так что то, что ваш Иван не сбил меня с ног, – это, вероятно, большое спасибо моим личным особенностям. Истомин, не спи, ты что думаешь? Как для тебя это ощущалось?

Грин издал довольный звук, судя по всему, он потягивался. Саша задумчиво качнула ногой в ванне, ожидая ответа.

– Я не сплю, я вас слушаю. А если серьезно, его воздействие или нет… Но вы разве не заметили? Сплошная демонстрация силы. Они недвусмысленно дали нам понять, что теперь будут лезть в дела Центра с той интенсивностью, с которой сами пожелают. И мы ровным счетом ничего не сможем с этим сделать. Какая перспектива? Вроде мы, конечно, договоры со Сказкой уважаем, но вы что-то сделали не так, а значит, будете отвечать. Помните, как он выспрашивал про нарушение запретов?

Саша не услышала, что ответил Мятежный, включила душ, чтобы окончательно избавиться от липкого ощущения. Несмотря на туманность сознания, это она заметить успела. Они будут лезть в дела Центра. И будут лезть в них бесцеремонно. Им даже статус ревизора для Виктора не нужен был. Саша хотела сказать, что ей не было дела до Центра со всем его содержимым. Но перед Центром у нее были обязательства, а значит, порядки, которые здесь наведет Виктор, – это ее головная боль. Медовый голос Ивана – это ее головная боль. И честное слово, сказочный золотой мальчик Иван Ахматов был последним, о ком она хотела думать в душе.

Саша, надежно завернутая в халат, появилась в дверях ванной через десять минут, как раз чтобы успеть застать кусок разговора про грядущий маскарад.

– Еще одна вещь мне никак не дает покоя, знаете?

Взгляды немедленно обратились в ее сторону, Саша задумчиво провела рукой по лицу, пытаясь припомнить последние события. Грин протянул к ней руку, предлагая сесть рядом. Саша, конечно, руку поймала, ей казалось это почти забавным, но события недавнего разговора уже успели забыться. Ты входишь в Ржавое царство и возвращаешься через двадцать лет, а кажется, что через двадцать секунд. Или кажется, что не уходил вообще. А было ли оно? Они ведь даже не коснулись самого царства.

– Не знаю, заметили ли вы. Но я практически уверена, что Виктор и Иван не просто коллеги, их связь явно крепче. Я, честно говоря, понятия не имею, чем это грозит лично нам. Но деталь-то важная, верно?

Саша всем существом чувствовала буравящий взгляд Мятежного, он не потрудился быть сколько-то терпимым, и Саша успела вспомнить, что они в ссоре. О причинах ее тоже вспомнила, оттого его комментарий показался особенно хлестким:

– А тебе обязательно превратить все в дурацкую комедию, да? Ну какое тебе дело, какие у них отношения?

Грин осторожно подтолкнул его локтем, тактично, но настойчиво призывая к молчанию. Взгляд Грина искал Сашины глаза, и до нее дошло только что: он ни на секунду не позволял себе ослабить бдительность, пока Мятежный валял дурака, пока она плескалась в ванне, пытаясь утопить призрак Ивана. Грин думал. Возможно, им бы тоже стоило.

– С чего ты взяла?

Саша не могла дать внятного объяснения, эти вещи для нее были очевидны, висели в воздухе – собирай да рассматривай под лупой. Правда, в этом случае у нее был шанс наблюдать его дольше. Саша задумчиво куснула губу, все еще чувствовала пальцы Грина на запястье, он вел указательным по вене вверх и вниз, слушал пульсирующий там ток крови и казался ей настоящим путешественником.

– Это… Я не могу объяснить. Просто то, как он стоит, его положение в пространстве относительно Ивана. То, насколько Виктор доверяет его присутствию, вы же видели, Иван динамичный очень, Виктор ни разу не передвинул руки. И у него лицо, знаете… было такое, будто он готов исполнить любой приказ Ивана. Это просто… Черт. Ну неужели вы не заметили? Иногда между людьми в воздухе есть напряжение. И оно там было.

Мятежный все еще смотрел на нее с зашкаливающим скептицизмом, чем медленно, но верно приводил Сашу в состояние пылающей спички.

– Виктор для него? Не наоборот? Это ведь Иван потащился в эту глушь, разве нет?

Саша снова покачала головой, хотя понимала, почему такая логика была Мятежному ближе.

– Он его… пропускает. Неважно, принц всей сказки Иван или нет. Но Виктор командует мертвецами. Виктор вечен. Ревизия предписана именно ему. И он разрешает Ивану вести переговоры. Мне как-то было интересно, что там произошло у них с Валли, я решила покопаться, что за кадр наш генерал Ржавого царства. Он… результатер. Он деятель. Он не даст кому-то делать работу за себя, и он редко приходит миловать и вести пустые беседы. Он идет за чем-то. Так что нет, под нож бросится Виктор. Разве все эти божки подземелий не готовы убить за живое, горячее и теплое? Разве не так это работает?

Ответом ей стали сплошные знаки вопроса у них в глазах. Саша рассчитывала на более развернутый ответ и осторожно продолжила:

– Ну… Кощей ведь этих девушек не просто так похищал? Сказка всегда тянулась к жизни. А Иван… Иван – сама жизнь. Рядом с ним дышать сложно, настолько он живой. Честное слово, я думала, деревянный стол перед нами расцветет. В нем жизни столько, что любая другая жизнь рядом с ним кажется какой-то неполной. Меня это тревожит. Грин, да даже твои отец с матерью! Прости, что говорю об этом, но… Она ведь была зрячей, не творением Сказки. Ты должен понимать.

Грин задумчиво повел плечами, и, может быть, говорить о домах и семьях в таком контексте неправильно, но Саше нужно было. Саше было просто необходимо быть услышанной, и если эти мальчишки со сплошной лобной костью вместо мозгов не хотят ее слушать…

– Мама этот выбор сделала сама. Мы потому настолько… противоречивые фигуры. Мама предложила ему себя сама. Это, знаешь… ее публичное заявление. Вроде никто не будет диктовать мне мою судьбу, никто не скажет мне, что делать. Сначала это. После мама решила родить героя, получился я… Я это к чему. Это необязательно о притяжении к теплу, просто…

Саша молчала несколько секунд, ожидая, что он соберется, что он продолжит, давая ему эту возможность, но Грин молчал, и тогда она закончила за него:

– Но он согласился. Сказка всегда тянулась к жизни. Может, он и не тепла искал, Великий Огненный Змей. Но одно, Гриша, я знаю точно. Им скучно. Им всегда одуреть как скучно: такая долгая жизнь, такие одинаковые сценарии, дорожка протоптанная, и каждый раз ступаешь за самим собой след в след. И предложение твоей матери – это с ума сойти как забавно. Это что-то новое. И он согласился. Они всегда голодны, и они всегда скучают. А мы, смертные, со своими крошечными короткими жизнями, знамениты своей порывистостью и безрассудными поступками. Иван – первый из нас. Лучший из нас. Вот и все.

Саша поднялась, взволнованно прошла по комнате, густой белый ковер надежно съедал звуки ее шагов, в голове все продолжало гореть.

– Наконец, если вы мне не верите, посмотрите на Валли. У нее нет твоего толера, Марк. Но Иван ее бесит, прямо под шкуру лезет. Мы не знаем, из-за чего Валли и Виктор расстались. Так? А может, все-таки знаем? Служба в очередной раз вытеснила личную жизнь?

Мятежный поднял руки в побежденном жесте, Саша заметила это давно – в последние дни он избегал на нее смотреть, будто она была живым напоминанием. Будто ему было стыдно. Будто он сожалел. И Саша бы почти ему поверила. Во всяком случае, ей жутко, до больного хотелось в это верить. Вот только Саша Озерская, может быть, и была мечтательницей, но мечты с реальностью не путала никогда. Мятежный не смотрел на нее, говорил в пространство:

– Хорошо. Допустим. Они не только коллеги, у них есть некая духовная связь. Что это дает?

Грин издал негромкий звук, будто наконец уловив ее ход мыслей.

– Только то, что это личное. Убийства – это, безусловно, отвратительный инцидент. Но он не требует ревизии всей сказочной верхушкой. И особенно он не требует лишнего столкновения Виктора и Валли. Марк, мы здесь столько лет, ты такое помнишь?

Мятежный снова несогласно мотнул головой: по неведомым причинам абсолютно все, что связано с Виктором и Иваном, он воспринимал в штыки. Саша это кожей чувствовала: он бы лучше вцепился им в глотки.

– Может, присутствие друг друга им зачем-то нужно.

Саша взорвалась, раздраженная без причины то ли его несогласием, то ли его неприятием, то ли тем, как глупо он избегает взгляда:

– Именно! И убери этот пренебрежительный тон. Он – Виктор, мать его, Воронич. Он – древний как мир генерал Сказки. И если бы для работы ему нужно было оставить нашего золотого мальчика в Москве – он бы это сделал. Что я пытаюсь сказать, так это, что здесь всё не просто так!

Саша слышала треск, и Саша слышала волнения в воздухе, она отвернулась к окну, разозленная и почти обиженная, безуспешно пытаясь отдышаться. Лишь бы не видеть его глупое лицо. Но треск стал громче, ощутимее. Треск звал ее прямо из окна, и когда она отодвинула плотную штору, то замерла на секунду, а после с силой дернула на себя дверь балкона.

– Одуреть. Просто. Охренеть. Идите сюда. Быстро идите сюда!

Она выскочила на балкон первой, маленькая и легкая, и в эту секунду была безумно благодарна мальчикам просто за то, что в этот раз они не заставили просить себя дважды. Нарастающий шок в ее голосе был достаточным поводом исполнить просьбу немедленно.

Она чувствовала их у себя за спиной и одновременно чувствовала себя такой крошечной перед огромным черным гигантом неба. По нему неотвратимо, яростно змеился зеленый луч. Казался совершенно живым, он трещал, будто пытался достучаться до них, и на секунду Саша забыла, как дышать, забыла, чья рука крепко сжимает ее локоть.

– Aurora Borealis…

Грин выдохнул завороженно рядом с ее ухом, и на секунду дышать перестали они все.

Саша Озерская видела людей, высыпающих на балконы дома напротив, видела любопытные носы, прилипшие к окнам. А после это перестало быть значительным, потому что зеленые волны в небе походили на море или не походили ни на что вовсе, что она за свою недлинную жизнь видела. Саше казалось, что она видит там чьи-то лица, или, может быть, это были их собственные отражения. Небо на фоне казалось чернильным, а звуки города на секунду умерли, зеленое зарево в небе было невозможным, и город внизу замолчал, не в силах вынести его восхитительной мощи. В городе над Волгой не бывает северных сияний. Они на то и северные, что случаются бесконечно далеко отсюда, и завтра они найдут этому дурацкий научный обоснуй. В городе над Волгой не бывает северных сияний, но город над Волгой, а вместе с ним и весь мир, забыл, что Сказка живет, и сделал ее дикой, сделал ее голодной и непокорной. Сказка пришла за ними, пробив себе путь.

С балкона Сашиной комнаты, если очень постараться, было видно кусочек реки. С Волги всегда дул холодный ветер, особенно в октябре, и Саша ежилась, а Волга, огромная и неповторимая сила, окрасилась в зеленый, отражая зарево и делая его по-настоящему бесконечным, существующим вне пространства и времени. Этот вечер приветствовал кого-то, или этот вечер грозил перевернуть все с ног на голову.

– Так просто не бывает… Это невозможно, – еле слышно выдохнула Саша, не сводя глаз с неба. И даже если это зрелище сейчас их убьет, уже одним тем фактом, что дышать было невозможно – невозможно вспомнить, как же это делать, – то Саша была не против уйти именно так. Грин, завороженный, отозвался рядом, точно так же задохнувшись:

– Кажется, теперь бывает. И мне в этом какой-то… не знаю, перелом видится? Разве возможно быть прежним, увидев нечто подобное? И посреди нашего города. В одном ты права точно: это невозможно. Но мы все это видим. И с ума сойти. Как красиво.

Зеленый змей разгорался в небе все ярче, находился в постоянном движении, умножал свои силы, прикасаясь к реке. МОИ были крошечной точкой в пространстве, впитывая великолепие зрачками и душами, всем своим существом, четко зная, что вот этот момент в памяти останется и они в нем останутся тоже. Зеленый змей говорил с ними, равнодушно пожирал темноту неба, и Саша не понимала его слов. Может быть, он был дальним родственником Грина. Бессмертным прадедом. Может быть, Грин понимал его гул и его треск лучше? И если все так, то дай нам еще немного времени. Прошу тебя.

Зеленое зарево – момент, растянутый до размеров бесконечности, когда весь город замер у своих окон, забыл о работающих ноутбуках и забыл, как дышать, потому что больше это было не нужно. Когда весь город столпился у окон, пораженный, восторженный. Когда весь город над Волгой верил в чудо и верил в Сказку. Именно в тот момент, когда город уже забыл, как это – верить.

Глава 10

Бесы

Октябрь едва успел заявить о своих правах, с Волги едва успело потянуть влажным, пронизывающим холодом, по утрам только-только начала появляться серая дымка – а малые бесы уже радовались. Мокро, темно, влажно и загадочно – это всегда их сезон. Легче путать, легче морочить, легче заговаривать и дурить головы. Бесов в городе осталось немного, сотрудники всех знали в лицо, по области их было больше, но суть от этого не менялась. Город стал шире, начал дышать глубже, а о недавнем чуде говорить почти перестали, отвлекшись на более свежие события и новые сплетни. Северному сиянию над Волгой нашли скучное научное обоснование, которому Саша, конечно, не поверила. Гордо провозгласили аномалией. У нее была масса причин сомневаться – вся ее жизнь, в частности. Иглу в рамки научного подхода вписать не получалось, например. С ее чудесами, с ее талантом к смене личин. Никого из них не получалось.

Октябрь дышал в лица прохладой, швырял мокрые листья, в воздухе повисло предвкушение Самайна, сладкое от размокшей листвы, от собранного урожая, от дыма от костров. Самайн, может быть, и был чужим праздником, но Сказке было все равно, ведь граница становилась тоненькой такой, что миры почти соприкасались. Можно было встать ночью перед зеркалом или заглянуть в озеро – и увидеть коридор прямо в Сказку.

Дети Центра раньше отмечали любой праздник, Валли учила их разным вещам и говорила о зрячих в других странах. До Саши, как всегда с запозданием, дошло, что все костры, которые они жгли на Самайн, были для того, чтобы сделать их ближе. Костры не вернули бы ей души родителей, хотя Саша любила представлять их теплые прикосновения, будто крылышком задели. Но Валли старалась всем им дать новые воспоминания. Костры были долгими и были забавными, и после ими пахли одежда и волосы. Саше бы бояться большого свободного огня, но она даже взгляд отводить не научилась, всегда тянула к костру руки и никогда не обжигалась.

Центр тоже дышал октябрем, домовые чаще разжигали камины, и уходить от них не хотелось. Все бы ничего, но начало октября и каминов ознаменовало и начало ревизии. Виктор возникал здесь с самого утра мрачной тенью, подолгу закрывался с Валли в кабинете. Заглянул, казалось бы, в каждую щелочку. Опрашивал домовых, несколько раз сопровождал мальчиков в город и опрашивал бесов там. Никто не удивился бы, даже обнаружив Виктора в ванной или под кроватью. Было неприятно. Словно уже и не отмоешься. И было бы от чего! Ведь честно работают. Центр и все его обитатели ждали одного: вердикта. И чтобы все это наконец закончилось.

Саша Озерская в одном халате, с наполовину уложенными волосами в один прыжок пролетела через зеркальную стену в другую часть галереи. Если преодолевать это место рывком, то будто ничего и не происходило. Маленькие иголочки едва касались щиколоток и тут же исчезали. Саша бежала, и почему-то ей хотелось смеяться, сегодня Центр ей почти нравился. Нравилось тепло натопленных комнат, нравилось, как внезапно стало шумно и празднично. Виктор сегодня не пришел, а Центр будто погрузился в атмосферу бала, хотя сам Центр имел к балу весьма отдаленное отношение. Им там нужно быть внимательными, для них это будет та же работа, пусть. Это было чуточку праздником. Саша любила эти вещи, они пахли домом, когда они с мамой подолгу выбирали, что надеть, и мама красиво заплетала ей волосы, и все казалось таким искрящим и торжественным. Но прежде чем провалиться в краденый праздник, Саша помнила, что у нее есть одно дело. О котором забывать было просто опасно.

Она колотила в дверь Грина, и это больше походило на барабанную дробь, Саша ждать не умела и не хотела. Он появился в дверях, как всегда, расслабленный: волосы мокрые после душа, серые пижамные штаны – и ничего больше. Саша могла бы быть цивилизованной, но чувствовала конфетно-шампанский вкус праздника на языке и отказывалась запихивать себя в рамки придуманной кем-то другим цивилизованности. Не хочу. Не буду. Не желаю. Потому вид у нее был крайне удовлетворенный, она разглядывала Грина, чуть ли не облизываясь, и он оставался по-птичьи тонким и все таким же красивым.

– Привет. – От бега у Саши немножко сбилось дыхание, и они рассматривали друг друга с равноценным интересом. – Если ты думал, что я тебя туда пущу без всякой подстраховки, это было опрометчиво.

С этими словами она втолкнула Грина в комнату, прикрывая за ними дверь. Это сложно – думать, когда ты сразу попадаешь в руки, которые тебя очень ждали. Конечно, они так и не поговорили. И, конечно, вопрос висел в воздухе, но он смотрел на нее, растрепанную и румяную, сияющую, и не мог скрыть улыбки или не мог даже вспомнить причину их разногласий, все это было малозначительным. Грин расцеловывал ей порозовевшие щеки и смеющийся рот. Праздник, даже краденый, тем и хорош, что он был заразителен.

Грин смеялся тоже:

– Разве положено видеть девушку перед маскарадом?

Саша все пыталась вывернуться у него из рук, хрупкость Грина была обманчивой, он держал крепко, и ей только и удалось, что изловчиться и слегка прихватить его зубами за нос, но тут же выпустить.

– Ты дурак, Гриша. Это перед свадьбой нельзя. А мы вроде не женимся. Все, не сбивай меня с мысли.

Саша огляделась, торопливо собирая и знакомый ножик, и перевязочные материалы. Грин наблюдал за ней, чуть прикрыв глаза.

– Ты сегодня такая живая, ты знаешь? Искришь просто.

Саша просияла, заканчивая со сборами, и обернулась к нему с лицом победительницы.

– Может, Валли нужно чаще устраивать для нас праздники, как думаешь? Тогда у нее будет отдых хотя бы от меня. Атмосфера праздника влияет на меня благотворно, а я готова передавать хорошее настроение дальше, да-да-да!

Она очень убедительно изображала динозаврика из мультика про Землю до начала времен и заливисто хохотала, запрокинув голову. Огоньки, жившие в комнате Грина и будто даже у него под кожей, всегда к ней тянулись. Она выглядела совершенно счастливой, катаясь у него по кровати, и он ее такой, может быть, и помнил, но готов был поклясться, что он в Центре был единственным.

– Иди сюда. – Саша звала мягко, а улыбалась все шире, будто улыбка в ней не помещалась и так и лезла наружу, забыв спросить разрешения. – Резать будешь вот здесь. – Она развязала халат, не смущаясь нисколько. Иногда ей казалось, что смущение она оставила там же, где Иван оставил свою человечность. Отказалась от него, потому что оно ей не шло. Саша показывала на ногу, чуть повыше колена. – Потом крепко перевяжем, у костюма еще будут чулки, так что мешать оно не будет и, я надеюсь, ничего не испачкает. И никто ничего не заметит. Только неглубоко режь!

Грин вопросительно приподнял брови.

– К чему такие меры, думаешь, что-то случится? Это же вип-персоны, я уверен, это сегодня самое безопасное место в городе. Не думаю, что нам придется реально с кем-то сражаться. Нагрузки не будет, кровь не нужна.

Саша им любовалась. Лицо бледное, будто фарфоровое, в полумраке комнаты он светился изнутри. Ей нравилось, как это работает. Возможно, это она никому в жизни так не доверяла. Тот самый момент, когда вкладываешь нож в чью-то руку и знаешь, что будет больно. А еще знаешь, зачем будет больно. И что это того стоит. Знаешь, что больнее, чем ты позволишь, не будет. Знаешь, что достаточно будет шипения, чтобы он остановился. Знаешь, что потом увидишь румянец на его щеках. И вы переживете еще один день. Может быть. Загадывать с Центром, конечно, глупо.

– Это маскарад, полный нечисти. – Она привычным жестом протянула ему нож, вперед рукояткой, села удобнее. – А значит, случиться может что угодно.

Грин опустился перед ней на колени, осторожно ощупывал пальцами ногу, будто прикидывая.

– Господь, Истомин, это дурит девочке голову, я серьезно. Твой коленопреклоненный вид. Я, конечно, думала снова насобирать ее в бутылочку, но мне кажется, от свежей эффект лучше. Клянусь, это не было предлогом увидеть тебя на коленях. Чуть-чуть. Может быть. – Саша показала на пальцах возможные размеры этого чуть-чуть, изо всех сил стараясь быть убедительной. Ладонь у него была такая горячая, и пальцы такие внимательные, что думать было сложно.

– В следующий раз можешь просто сказать: «Хотелось бы мне, чтобы у нас было чуть больше времени, мне здесь нравится. – Он потерся носом о ее колено, осторожно прикоснулся губами, и лицо у него было беззащитное. Есть зрелища величественные, например, северное сияние над Волгой, а есть что-то комнатное: мальчик с фарфоровым лицом, глаза закрыты, и веки еле заметно подрагивают; он будто слушал музыку или ток ее крови. Возможно, это было одним и тем же. Голос у Грина был чуточку хриплый, он прижимался к ее колену щекой и никуда не спешил, ловил каждую секунду. – Мне бы хотелось, правда, чтобы это происходило при других обстоятельствах, ты красивая такая. Готова?

Саша только кивнула, отозвалась еле слышно:

– Готова, конечно. Давай.

Когда ты кому-то доверяешь – ты забываешь бояться боли. И вообще забываешь бояться.

Саша отметила сам момент надреза и издала негромкий жалобный звук, когда почувствовала прикосновение губ к ране. Она ощущала себя не менее беззащитной, человеком без кожи или улиткой без раковины. И это было удивительно. И это было замечательно.

Грин оторвался через некоторое время, она все не могла открыть глаза, слышала, как он накладывает повязку, чувствовала быстрые прикосновения пальцев. У него были умные руки, и эти руки ее знали, эти руки были к ней привычны, берегли ее, как ее берег их хозяин.

– Саша, ты как? Можно я тебя спрошу кое о чем? Только пообещай не убегать, хорошо? Я тебя уже почти месяц по всему Центру не могу поймать. Обещаешь?

Она знала, что действительно бегает от него и что ведет себя глупо. И сама хотела начать этот разговор около сотни раз. Но оттягивать его было легче. Почему мы так боимся говорить о простых вещах? Грин успел подняться, пытался поймать ее взгляд, пытался ее поймать, и Саше было не по себе, хотелось… Хотелось бежать. Но только чем быстрее ты бежишь, тем скорее собственное прошлое и собственные решения настигнут тебя.

– Обещаешь? – повторил он терпеливо, а у Саши во рту было сухо – он простит ей и это. Голова плыла. Совсем немножко. То ли от незначительной кровопотери, то ли от дурацкого комка в горле.

– Обещаю.

Она бы доверила ему вот этим маленьким ножичком вскрыть себя от ключиц и до низа живота, перебрать все бестолковые органы, поставить на места – и быть после этого сверхновой.

А сейчас… Сейчас не по себе. Сейчас боязно.

– Саша, ты злишься, что мы с Марком помирились? Но это будто нелепо. И непохоже на тебя.

Как я могу на тебя злиться? Единственное, за что она реально злилась на него – часто злилась, – так это за то, что никогда не могла разозлиться по-настоящему. Любую бурю в Центре он мог распогодить одной своей улыбкой. Значит ли это, что, когда его не будет, всегда будет пасмурно? В детстве мама говорила ей: «Тучи на небе оттого, что на небе дракон. А когда гремит гром – это значит, что дракон злится».

Маленькая Сашенька верила. И не боялась дракона. Ведь дожди бывали чаще, чем грозы. А значит, дракон плакал. Отчего ему было так грустно? Маленькая Сашенька подолгу смотрела на тучи. Может быть, ему было одиноко? Сын Великого Змея сидел перед ней и представлял собой сплошное напряжение, не знал, что с ней делать – Саша хотела бы знать это сама. А знала только, что, когда на небе было солнце и так тепло – это дракон был счастлив.

– Это было вопросом времени, Грин. Так что я абсолютно не удивлена этому раскладу, серьезно.

Он издал шипящий, кошачий звук, и Саша заметила, что зрачки у него все еще были огромные, еще пара минут – и они вернутся в норму, после крови он всегда был чуточку пьяный. Он говорил отчаянно, с непривычным запалом, голос слегка подрагивал:

– Это не то, что я спросил. Ты же знаешь.

Саша знала, и Саша помнила библиотеку. А еще Саша помнила слова Мятежного. И иногда, вот в такие мучительные минуты, ей казалось, что он прав и она даже находиться в одной комнате с ним не имеет права. Слишком грязная для его очищающего огня.

– Хорошо. Я не злюсь из-за вас с Марком. Такая формулировка яснее. Но. Я злюсь на Марка. Потому что он тебя узурпирует. И потому что я ему не доверяю. А Марк злится на меня. Это то, как мы работаем. Да черт возьми, я просто хочу знать, когда он этим джемом снова в меня швырнет, когда эффект твоего волшебства закончится. Я…

Грин покачал головой. И почему, почему ему всегда нужно было смотреть сразу в душу, почему нужно было все знать?

– Он просто не знает, что с тобой делать. Что-то изменилось, так?

Изменилось все. И глупый таймер твоей жизни продолжает тикать, а мы расходуем это время впустую. Так что еще имеет значение? Что мое сердце для тебя недостаточно честное? Что Марк, может быть, прав и я тебя не заслужила? И я скажу об этом вот так, сейчас? Я не скажу тебе ни слова.

– Марк никогда не знал, что со мной делать. И я с ним. Потому мы делали то, что умели лучше всего. Злили и злились. В какой-то момент этого перестало быть достаточно. И я рада, что до него наконец дошло, что он способен на большее.

И так высокомерно уверен, что на них не способна я.

Сколько сил, сколько терпения уходит на то, чтобы просто держать лицо. Не сжать зубы. Не заплакать.

Крошечное одинокое сердечко. Но кто мы все, чтобы быть настолько беспечными с сердцами друг друга? Я жалею о каждой фразе того диалога. Мне не стоило толкать его, даже если исход превзошел все ожидания. Я вот только не думаю, что Марк жалеет тоже.

– Грин, ты здесь?

Помяни черта.

Голос Мятежного за дверью был последним, к чему были готовы они оба. Саша подлетела так, будто за ней гнались, лихорадочно одергивая халат. Взгляд загнанный, перепуганный, метнулся в сторону ножа, да так там и остался.

– Дерьмо. Быстро. Прячь все.

Мятежный не готов это услышать. Или мы не готовы в этом признаться.

Марку ведь нужна была цель, и это ровно то, чем для него стал Грин. Найти выход, поддержать, удержать утекающую жизнь.

Его фраза, брошенная однажды, она до сих пор здесь, я все помню. «И кого ты, идиотка, пытаешься задеть, называя меня его псом? Да я был бы счастлив быть его собакой».

Грину давали месяцы – он прожил годы. Марк верит в чудо и в исцеление. Не в нелепые связи и не в то, что кровь крепка. И воля тоже. Грин говорил: «Марк – мой якорь».

И это работало в обе стороны, а мой маленький секрет пусть секретом и останется.

Я не буду тем человеком, который ему скажет.

Саша собрала испачканные салфетки с бешеной скоростью, и Мятежный открыл дверь – пять секунд спустя. Правило пяти секунд – правило терпения Марка Мятежного. Его хватает ровно на пять секунд. Он посмотрел на них чуть удивленно.

– Был уверен, что ты сейчас перед зеркалом.

Саша ему подмигнула, голос бодрый, и кажется, что вот еще секунда – и она примется танцевать. Если бы можно было только танцевать, всю жизнь танцевать: в золотом конфетти, под дождем и на заснеженной площади – танцевать, танцевать, танцевать.

И не думать больше никогда ни о большой лжи, ни о маленьких сердцах.

– У Грина зеркало лучше, я пришла сравнить. Не опаздывай, Маречек.

Саша скользнула за дверь змейкой, Мятежный тоже был не в костюме, тоже пришел за чем-то, Саша не слушала приглушенных голосов за дверью.

Центр собирает детские сердца и выращивает из их обладателей солдат. Разбивает на миллионы осколков, превращает в пыль. Сердца вам не нужны. И мы врем, мы колдуем, мы стережем границы – мы верные псы и знаем только руку хозяина. И стекольно-сердечная пыль все хрустит у нас под ногами. Мы знаем, что ходим по собственным сердцам.

Пусть мое сердце будет из алмаза или из гранита. Пусть оно будет двулико. Но будет со мной. И я сама решу, кому его отдать, тяжелое, почти неподъемное. Но мое.

Чтобы не думать о мальчиках, Саша думала о маскараде. Или о сиянии. Или о колдунах. О колдунах думать было достаточно мерзко, чтобы они занимали все мысли и не оставляли никакого пространства для маневра. Игла вилась вокруг нее, похожая на осу, так же беспокойно не жужжала даже – гудела, плела волосы настолько хитро, что Саша оставила всякие попытки отследить, запомнить и повторить прическу позже. Но волосы ложились золотой короной вокруг ее головы, открывали шею, и Саша своим отражением любовалась.

Игла любовалась ей тоже.

– Как Игла тобой гордится, девочка. Моя Сашенька будет самой красивой звездочкой на маскараде. Настоящей принцессой.

Саша задумчиво постучала пальцами по столу.

– Игла, скажи. А ты раньше видела зеленый луч? Сияние? Там, где его не должно было быть?

Домовая довольно захихикала, чуть потянула Сашу за волосы и ласково кольнула шпилькой шею. Саша прикосновения почти не ощутила, но шикнула просто потому, что Игла любила, когда на нее ворчат. Вкусы домовых были так же специфичны, как и их имена. И в этот момент Саше подумалось, что действительно: Игла с острыми предметами была совершенно беспощадна.

– Девочка моя, северному сиянию место на севере. Потому что там, говорят знающие, ближе всего к царству мертвых. Ой-ой. К Ржавому царству. Граница тоненькая. Маленькая. Но протискиваться в нее все равно приходится, будто… в игольное ушко. – Крайне довольная собственной шуткой, Игла даже захрюкала.

Саша недовольно потянула ее за «игольное ушко» и добавила в голос строгости:

– Отвлекаешься.

Домовая пискнула, вывернувшись из ее захвата, и невозмутимо продолжила:

– Ты вредная девочка, Сашенька. Но ты с утра оставила мне каши, а потому я тебе скажу. Северное сияние – это значит только то, что два царства, ваше и наше, Ржавое, столкнулись.

Саша уставилась на нее в шоке.

– Здесь? Вот прямо здесь? У Волги?

Игла заправила последнюю шпильку ей в волосы и отошла, удовлетворенно разглядывая результат.

– Моя девочка – самая красивая девочка. Неважно, на маскараде или нет. – Она подпрыгнула, звонко и слюняво чмокнула Сашу в щеку. Оставалось только побежденно вздохнуть и не вытереть щеку: разговор окончен не был, и она ждала от домовой ответа. – Ржавое царство откроется там, где пожелает. Если воля крепка. И если вера крепка. А этот город сейчас удивительно окреп, не находишь?

Саша фыркнула, из отражения на нее смотрела искрящаяся золотая девочка, достойная дочь Сказки. Но дочери Сказки – Елены, Василисы и Марьи, Аленушки и Настеньки.

Я такой не буду. Не стану. И в терем запереть себя не дам. Если уж выбирать, я, пожалуй, постою рядом с Александром Македонским, тезки – это всегда так захватывающе. А вот Иванушку проведать все же придется.

– Однажды, Иголочка, ты ответишь прямо на мой вопрос, и это тебя если не убьет, то в лягушку превратит точно, правда?

Игла снова захихикала – звук тоненький, он ввинчивался Саше в уши, – а с приготовлениями они почти закончили. И значит, нужно было действовать быстрее. Все это кипело у нее в голове, не давало покоя: дикая гремучая смесь из колдунов, маскарадов и золотого меда, золотой же монеты – Саше казалось, что она до этого года и не видела такого количества золота.

– Думаешь, зеленый луч, недавнее бешенство часов – все это с Иваном связано? – Саша обращалась к отражению Иглы в зеркале. – Сначала колдуны и эти девушки. Потом колдуны с монетами Кощея. Ревизия. Приезд Ивана. Он… не похож ни на кого из них вообще. А от Виктора у меня просто мурашки, как можно быть настолько возмутительно неживым?

Саша понятия не имела, зачем разоткровенничалась с домовой, а может быть, дело в том, что Игла была ближе всех к тому, чтобы назвать ее подружкой, – из всех в Центре. Мятежный и Грин при массе других достоинств на подружек походили мало и в первую очередь всегда были несносными мальчишками. Валли? С Валли было сложно.

– Это ведь личное? Одно упоминание Кощея. Крошечная деталь. И Иван уже здесь. Так? Это же не бывает просто так? Я одного не понимаю. Кощею это зачем?

Игла оценивающе рассматривала ее прическу, придирчиво, пальцы у нее были неестественно длинные, она вся – сплошные булавки и иголки, торчащие под немыслимыми углами.

– Сашенька, ты не понимаешь, как мы работаем. Мы бесы. Большие и малые. Нас вы называете бесами. Ивана, Кощея – всех их равняли с богами. Но я укажу суть. Вопросы всегда одни и те же. Что делать с голодом? Что делать со скукой? Твоя Игла счастлива: дети в Центре внимательные и не забывают про подношения. А весь мир забыл. И нам голодно. И мы дичаем. И пробираемся на задворки мира в поисках хоть чего-нибудь, и, если мы это «что-нибудь» найдем, назад оно уже не вернется. Или вернется совсем-совсем другим: мы изменим его душу. Мы бесы, и мы не знаем насыщения. Мы всегда тянемся туда, где невероятно. Туда, где интересно. Туда, где дух захватывает. И я лучше буду болеть, Сашенька, лучше я буду дичать, поверь мне, девочка! Чем не чувствовать ничего. – Игла хмыкнула, и впервые Саше стало не по себе, что-то холодное поползло вниз по спине. Беспокойство? Игла знала явно чуть больше, чем привыкла показывать. – Я ведь чувствую свежую кровь, Сашенька. И ты, моя девочка, тоже интересная. Ты хуже любого бесенка. И тоже не выносишь скуки. Вот только ты себя бережешь. Спасаешь молодого господина. Боишься его боли и той боли, которая последует, когда он уйдет. Меняешь малую боль на великую. И послушай, девочка. Каждая боль чему-то учит. Но десяток малых уроков не заменят одного большого.

Саша резко развернулась, так, что домовая почти упала. Саша удержала ее машинально, привычно, глаза у нее сердито сверкали.

– Может быть, мне стоило тебя отпустить, чтобы ты шлепнулась на задницу и перестала говорить ерунду? Я на вас не похожа. Совершенно. И ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, как мы, люди, работаем. Я спасаю его не потому, что боюсь боли, а потому, что Грин – он один такой. Потому что если не Грин заслуживает жизни, то кто? Потому что это естественно. У нас одна жизнь. Коротенькая. И я дам ему столько, сколько смогу. Мы, люди, чувствуем так много, мы никак не можем перестать. И если бы у меня была кнопка «выключить», я бы на нее нажала! Это слишком много? Марк и его глупости, и Грин, неважно, что я делаю, он все равно умрет! И эти чертовы стены, трупы, ваша идиотская Сказка! Я меняю малую боль на великую? Это называется «выживать». Если мне станет еще больнее, еще страшнее, я просто не выдержу!

– Слышишь, как ты полыхаешь, девочка? В этот пожар только дров подкидывай. И ты все равно будешь просить еще.

Саша сжала руку крепче, Игла негромко пискнула.

– Ну все. – С этим она отпустила домовую, и та с громким звуком плюхнулась на пол. Сашу еле заметно трясло, она смотрела на свои руки, на свое тело так, будто бы они были чужими. Она почти успела попросить прощения, она почти успела пожалеть о том, что сделала.

– Вредная, вредная девочка. Мы с тобой еще помиримся, правда? А пока послушай. В Сказке, а уж особенно когда замешаны Вечная Смерть и Вечная Жизнь, Кощей и Иван, это всегда личное. В Сказке не бывает неличного. Вопросы ведь одни и те же. Вот тебе еще ответ. Это всегда личное. Никому и никогда не верь, кроме тех, на кого указывает твое сердечко. Потому что оно зрячее. Вот кто вы такие.

Домовая заглянула ей в глаза со значением, будто уколола, она всегда кололась и оправдывала этим свое имя в полной мере. Насладившись эффектом, наевшись Сашиных эмоций до отвала, она пропала с громким хлопком.

Саша зарычала, в сердцах ударила рукой стол. Долбаное бессилие.

– Дерьмо!

Чертовы бесы, чертова нежить, всегда лезут под кожу, а потом еще дальше, будто что-то о тебе знают. Хоть что-то. Но что они, в самом деле, могут знать?

Дверь открылась без стука, Валли вошла в комнату, и Саша обернулась на нее, возможно, резче, чем стоило, с немым невыветрившимся раздражением. Валли, кажется, изображала всех страждущих романтических героев разом, мужской костюм старого образца ей шел, шли белые перчатки и трость. Валли не нужно было быть никем, кроме себя самой. Валли внутри себя не путалась никогда. В эту минуту Саша ей почти завидовала.

– Что за крики у тебя из комнаты? Слышно было на втором этаже. – Валли не улыбалась, но и не нападала, Валли с момента начала ревизионных волнений улыбалась редко.

– Твоих домовых нужно призвать к порядку, болтают лишнего. Вот и все. – Саша раздраженно дернула плечами, злая в эту секунду на весь мир. Бесенок. Слово резалось, пролезало все глубже внутрь. Ядовитое. Чужеродное. Пыталось остаться, отвоевать себе небольшой кусочек пространства в ее грудной клетке, чтобы вырасти в огромное чудовище, которое сожрет ее непременно. – Чей костюм на тебе сегодня?

Валли коротко хохотнула:

– О, это? Это все герои Эдгара Аллана По разом, было у них что-то схожее, нет? Разве недостаточно у меня мрачный вид? Пока стою рядом с тобой, буду изображать брата бедной Береники.

Саша фыркнула, поднимаясь со стула, торопливо поправляя халат и радуясь до крайности, что белье и чулки уже были на ней, значит, есть хотя бы призрачная надежда, что повязку Валли не заметит. Быть почти пойманными дважды за один день – это уже перебор.

– Я не собираюсь отдавать тебе свои зубы, если что. Особая тяга к инфернальщине – это причина, по которой вы с Виктором были вместе? Сидели вдвоем на кладбище и каркали:

– Nevermore!..

Она запоздало осознала, что вела себя мерзко и что в этом не было ничего нового. Но отчего тогда такое тяжелое ощущение в груди? Саше почти захотелось забрать злые слова назад. Может быть, ей было по-настоящему интересно. Она правда не понимала. Валли. Сильная Валли. Отчаянная Валли. Крепкая Валли. Безумно теплая Валли. И этот возмутительно неживой, холодный… не человек вовсе. Ворон Воронович. Виктор Воронич. Больше птица и легенда, генерал Ржавого царства. Не живой мужчина.

– Прости, я не на тебя злюсь. На Иглу. Но если серьезно, то почему? В плане… Что вас могло с Виктором связывать?

Валли молча подняла вешалку с белым платьем.

– Как невеста. – Она хмыкнула негромко, и Саша недовольно качнула головой, вроде: «Не уходи с темы». Они никогда не говорили – вот так. И Саша не была уверена, что им стоило начинать. Валли выразительно качнула вешалкой.

– Пойдем, помогу одеться.

Неловко. Слишком близко к дому. Последний раз это для нее делала мама. Но это было давно. Это было будто уже неправдой. За окном больше не шептало море и…

Саша молча поднялась, ныряя в платье, думая, что Валли соскочила с темы, и прикидывая, хочет ли она давить на наставницу.

– С Виктором для меня сбывалась Сказка.

Саша замерла, пораженная. Одна фраза. Коротенькая. Но почему так…

– Мне хотелось, чтобы меня заметили. Мир казался мне нелогичным, несправедливым и ужасно тесным, среди стариков в верхах мне просто не хватало места. Это было той данностью, которую мне хотелось изменить. Виктор меня видел и поддерживал эти перемены. Сейчас я думаю, что ему, как многим бессмертным, было просто любопытно. Что я сделаю с этим миром? Как использую предоставленные возможности? Тогда мне казалось, что мы с Виктором были одни против всего мира. Он был не только любовником и не столько любовником – партнером, соучастником. И учителем. Вместе мы делали невероятные вещи. Мне казалось, что вместе мы можем все.

Валли усмехнулась. Криво и горько. Она застегивала платье медленно, чтобы ни в коем случае не задеть молнией нежную кожу.

– Вот только жизни во мне было недостаточно, чтобы его уравновесить. Чтобы уравновесить его смерть. И я поняла, что дело было не во мне, слишком поздно. И знаешь, я не была героиней Сказки. И она для меня не сбылась. Но я сейчас не уверена, что хотела бы оказаться на этом месте. Куда они исчезают, эти девушки? Ты не пропадаешь бесследно, только если ты оттуда. Ты родной для Сказки. Ты можешь дышать тем воздухом.

Валли расправила платье на ее плечах, все еще ласковая, подозрительно похожая на женщину, запах которой Саша могла вспомнить теперь только по ночам, пополам с запахами большого пожара.

– Потому не гонись за Сказкой. У нас есть одна привилегия, Саша. Они повторяют свой сценарий множество раз, вгрызаясь в бессмертие. Сказочный сценарий. Мы строим свой собственный. Один раз. Но это наше решение. – Ее наставница, сегодня особенно бледная (Саша даже не была уверена, что это грим), улыбалась. – Или мне нравится так думать. Что все это – наш выбор. Мы можем изменить Сказку, они – воссоздать.

Валли отступила на шаг и протянула ей золотую маску.

– Готова?

Саша в белом и золотом все меньше принадлежала миру человеческому. Но маскарады разве не для того придумали? Чтобы смешаться со всей разномастной сказочной толпой и сойти там за своего. Запутать следы. Саша приняла маску, посмотрела на Валли внимательно. Я ведь совсем тебя не знаю.

На подоконнике Иглу дожидалась конфета, но узнает она об этом позже, Саша уж точно не собиралась ей теперь рассказывать. Волнение поселилось поблизости, пролезло и устроилось за ухом, принялось шептать голосом Иглы: «И никому там не верь, бесенок».

– Готова.

Саша Озерская первой вышла из комнаты. И будь что будет. Лишь бы было хоть что-нибудь. Глава 11

Глава 11

Темная сторона солнца

Они торопливо шли по сверкающему холлу отеля: Иван свое торжество решил организовать, не отходя от кассы. Валли долго бубнила себе под нос что-то о том, что конференц-залы там недостаточно большие, чтобы вместить всю многоцветную сказочную толпу. Мятежный в сотый раз бросил на Сашу мрачный взгляд, осматривая детали костюма.

– Озерская, ты в курсе, что ты ходячее клише?

Саша хмыкнула, возвращая ему равноценно мрачный взгляд. Мятежный демонстративно не заморачивался – ни с чем в этой жизни вообще и с костюмом в частности: его рваные джинсы, его кожаная куртка – все это было малым выходом из его привычного образа, но сегодня неуловимо отсылало куда-то к восьмидесятым, и, может, быть, Саша пару раз напомнила себе не пялиться на его задницу, но Мятежному об этом знать точно было не нужно.

– Это говорит мне кто? Ходячее клише? Что это, костюм Джоан Джетт или костюм бэд боя, которого непременно перевоспитают в конце истории?

Валли обернулась на них через плечо, Саша все же убедилась, что бледность у нее была бутафорская, сейчас наставница смотрела на них с осуждением:

– Что вы имеете против Джоан Джетт?

Саша развела руками, изображая святую невинность, ей сегодня не приходилось даже напрягаться.

– Против Джоан Джетт я имею только то, что сегодня она – Марк Мятежный.

Они стояли у дверей конференц-зала, и Саша только что заметила охранников, она была готова поклясться, что те стояли по всему периметру. Голос Грина нарушил в целом дружелюбный тон перепалки, прорезал, как нож масло. Наверное, только он мог настолько непринужденно выглядеть в нелепой совершенно тоге и с лавровым венком в темных волосах, будто всю жизнь так ходил. Когда Саша спросила у него, кого он изображает сегодня, Грин довольно хмыкнул: «Я многофункционален. Войду туда Патроклом, но при смене аксессуаров легко сойду за Диониса». Если кто-то и увидел в этом мрачную иронию, то они промолчали, сейчас же он звенел от напряжения:

– Они дурно пахнут. Не в прямом смысле. Скорее, на уровне предчувствий. И выглядят не лучше.

Саша присмотрелась и не знала, ругать себя за невнимательность или за излишнюю внимательность. Персонал отеля стоял, надежно укрепленный мертвецами. Не теми, что свежевыкопанные. Не упыри. Скорее, заплутавшие души, не дошедшие до Сказки и не пошедшие дальше, не пережившие трансформацию. И оттого мало походившие на людей. Живые на лицах имели глупые мечтательные выражения, стеклянные глаза и полный отрыв от реальности. И не замечали своей мрачной компании абсолютно. Это тоже было одурительно горькой иронией, потому что ровно то же происходило в реальной жизни. Люди ходили по улицам, они проходили самые темные переулки и не трудились даже заметить, что смотрело на них из темноты. Мертвецы были лишены выражений, от некоторых не осталось ничего, кажется, кроме поношенного и измученного долгим пребыванием на земле духа. Они были настолько далеки отсюда, что догнать и вернуть их уже было невозможно. Они мало походили на колдунов, гнилых насквозь, но принадлежащих реальному миру на сто процентов. Мертвецы будто сохраняли подобие плотности только благодаря чьей-то железной воле. Обладатель этой воли, можно смело предположить, звался Виктором.

Мятежный криво усмехнулся, голос моментально окрасился чудовищным напряжением, на него не нужно было смотреть, чтобы догадаться: он был готов драться, похожий на собаку перед прыжком.

– Прочитать нам столько моралей, чтобы самим колдовать напропалую. Это же надо додуматься: выставить смертных пополам с мертвецами. Виктору, готов поспорить, все равно, он их не отличит.

Грин, редко позволявший себе явно негативные высказывания в чей-то адрес, отозвался негромко, но с еле различимой яростью:

– Воистину. Что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Саша перехватила его руку.

– Ты, кажется, всецело вошел в роль, и да-да, я помню, что это уже из другой истории. Пойдем, мы на месте.

Валли, как всегда, сделала шаг первой. И черт, это, наверное, было самым страшным и самым простым тоже. Всегда быть первой. Всегда быть «если не я, то кто же?». Валли заговорила с живой девушкой-администратором:

– Валентина Климова, глава Центра Парапсихологии. – Она протянула их приглашения. – Это мои младшие сотрудники.

Девушка расплылась в улыбке, и Саше показалось, что она слышит, как золотистый Иванов мед закапал на пол, звук густой и полный:

– Конечно, госпожа Климова, проходите. Вас ожидают.

Они закрыли лица масками одновременно, не сговариваясь. Перед сотрудниками Центра открылись двери, и Саша почувствовала дыхание Сказки раньше, чем переступила порог. А потом пятиться было поздно. Значит, вперед.

Дальше было только огромное пространство, дальше были зеркала-зеркала-зеркала, и, может быть, они использовали тот же принцип, что использовали в зеркальной галерее в Центре, но преумножили его во множество раз. Саша помнила небольшой конференц-зал на плане, а стояла будто посреди трех футбольных полей из золота и хрусталя.

– Закрой рот, Озерская, кто-нибудь может этим воспользоваться. Или ты была так занята оцениванием того, кто кого трахает, и не заметила, что у него в спальне целая зеркальная стена? Ваш красавчик колдует как дышит. – Мятежный крепко держал ее за локоть, и Саша впервые в своей жизни сделала ровно то, что он ей сказал, и закрыла наконец рот.

Иван был сказочным золотым мальчиком. А это значит, для него не существовало никаких преград. Она видела зрячих и видела русалок, откуда здесь русалки? Она видела томную Несмеяну. И восхитительную женщину в малахитовом платье – Саша никого красивее не видела, – и, когда ее пронзительные, тоже малахитовые, в прожилках, глаза скользнули по Саше, женщина улыбнулась, на секунду всего, и этой секунды было достаточно, чтобы забыть, как дышать. Это то, что делает с тобой Сказка. Крадет дыхание. И часто забывает вернуть. Эти золотые потолки, и эти невероятные люди, которые не были людьми вовсе. А они будто стояли посреди другого времени – времени дворцов и шумных праздников, когда страна дышала и верила. Времени, которое давно прошло. Но ведь тем и хороша Сказка, что время в ней не подчинялось законам реального мира.

Валли негромко щелкнула пальцами, и ее подопечные тут же вышли из волшебного транса, обернулись к ней немедленно. Валли стояла нарочито небрежная, и Саша готова была поклясться: такой наставницу она видела впервые. Валли была чуточку королевой. Валли была в своей тарелке. Саша родилась и выросла так далеко от Сказки, и это делало ее чужой. Валли была рождена стеречь этот мир – мир из чистого золота. Мир, безнадежно побитый ржавчиной и неверием. Сейчас Валли опиралась на трость и впитывала атмосферу, ловила каждую секунду.

Она ведь рада вернуться домой. И дело не в празднике. Дело не в шумной толпе. Не в масках. Дело в том, что она состоит из веры в Сказку, и Сказка принимает ее, как любимого ребенка.

Голос наставницы стал будто более гулким, глубоким, и во взгляде у нее шумел и тревожился, торжественно тянул ветви к солнцу весь Сказочный лес:

– МОИ, я напоминаю. Не брать подарков. Не ввязываться в авантюры. Не покидать маскарада. Смотреть и слушать. И ничего не упускать. Одна крошечная деталь может изменить все, вы помните? Этот мальчик поднялся так высоко, потому что он умел замечать детали. Потому что знал, что если сегодня он не убьет утку, то завтра она будет нести золотые яйца. И я прошу вас. Слышите? Всегда держите друг друга в поле зрения. Вы должны постоянно знать, где остальные. И тогда вы будете знать, где находитесь вы сами. Не дайте себя запутать. Они это любят. А сейчас наслаждайтесь вечером. Мы уходим не позже полуночи. И обязательно вместе.

Им не надо было повторять дважды, не нужно было приказывать, и Саше в эту секунду было совершенно неважно, где она. Это неизвестная дорожка, маленькое бегство, это крошечный глоток свободы, пусть даже окрашенный золотом, пусть даже свобода лживая и ей не принадлежит. Может быть, ей показалось, но Грин хотел ее задержать, но этот момент она упустила, потому что за секунду до не упустила тяжелый взгляд Мятежного. Может быть, и он хотел ей что-то сказать. Но здесь была живая музыка, и это могло стать Сашиным спасением от всего. Но Саша не была глупой. Саша была внимательной к деталям. И именно поэтому… Хорошо, я поверю тебе. Но только сегодня.

Что делает Сказка с теми, кто решает следовать за музыкой? История про крысолова не была родом из России, но знали ее хорошо и здесь.

Что делает Сказка с теми, кто знает, как под ее музыку танцевать?

Саша мягко скользила в толпе, изредка обмениваясь взглядами с Грином, и это все еще было удивительно и все еще чуточку пьяно, при этом она не выпила ни капли, но одних красок и запахов было достаточно, чтобы потерять голову.

Ивана оказалось найти просто, и какое же зрелище он собой представлял! Иван все еще был самым красивым мальчиком на этом маскараде, узнаваемый даже с маской, ему бы пошел любой костюм, даже если бы он заявился в мешке из-под картошки. Сегодня он, кажется, решил изобразить эльфийского принца, и это было почти невозможным выходом из привычного образа, маленькой сменой гражданства. С другой стороны, у Саши были все основания предполагать, что принцем он бы выглядел в любом костюме.

Иван, во всем золотом блеске, в волосах будто запуталась звездная пыль, разговаривал с худощавым мужчиной среднего роста. Саша прекрасно знала, что пялилась, но раз уж ей была щедро дарована возможность присутствовать и наблюдать – она делала именно это, потому что именно в этом была хороша. Мужчина был в костюме волшебника: фиолетовый плащ, высокий воротник, вышитый серебром. Он смотрелся настолько органично, будто всю жизнь в нем ходил. Она не видела его лица, только медно-рыжие волосы, безупречно уложенные, только дистанцию между ним и Иваном, которую не решался пересекать будто бы сам Иван. И с его-то силищей?.. Кто это? Он был худым до болезненного и не подал Ивану руки, не снял даже перчаток. Саша сама Ивана никогда не касалась, но иногда боялась прилипнуть, увязнуть в золотом меде, если дотронется. Выражение лица Ивана постоянно менялось: от жестокой улыбки до того, как уголки его губ беспомощно, раздраженно кривились, будто он не в силах был с этим справиться.

Напряжение искрило, Саше бы испугаться – любопытство сгубило не одну кошку. Но только не эту. Она стояла совсем близко, когда Иван взглянул на нее, глаза у него весело блеснули; сколько Саша ни прислушивалась – бесполезно. Не пропускали чары.

Незнакомец обернулся вслед за ним: черты лица тонкие, и глаза умные настолько, что у Саши даже колени задрожали на секунду. Есть взгляды, и есть взгляды, от такого чувствуешь себя глупой школьницей. Будто горы интеллекта было мало, глаза у него были разные. Пронзительно голубой и темно-карий, почти до черноты. Саша была готова поклясться: темный глаз видел абсолютно все. Ее, например, легко видел насквозь – и через платье, и через кожу – в душу смотрел. Он, как и Виктор, не имел возраста, в одну секунду ему было чуточку за тридцать, а в следующую он казался древнее пирамид.

Взгляды были пристальные, это ровно то, что делает Сказка: тянется к живому и теплому, ищет, где интересно. Саша смутилась, отвела глаза – всего секунда, что за глупость, в самом деле, – смущаться напыщенных сказочных господ?

Но они пропали.

Она несколько раз со смешками и улыбками отказывалась от напитков, ссылаясь на хрупкое человеческое тело, которое великолепия сказочных вин и медов просто не выдержит. Она видела других зрячих – людей опознавала легко, пьяных настолько, насколько это было нужно, чтобы забыться. Один качал на коленях хохочущую русалку – Саша узнала ее по длинным волосам и специфическому заливистому смеху, будто это не они вас, а вы их уже защекотали до смерти. Здесь даже это было можно. Обычно на контакты с малыми бесами смотрели осуждающе. Они целовали людям вроде Виктора и Ивана руки, но были первыми, кто готов осудить народец поменьше…

Сегодня можно было абсолютно все, и оттого вечер был жарким, и вечер был душным. Иван и незнакомый разноглазый мужчина будто исчезли, Саша не была уверена, что снова искала с ними встречи.

Музыка становилась громче, а танцующих и хохочущих больше, вот вам Сказка – пьяная и шумная, забывшая обо всем на свете, дикая. «Люди в квартирах-коробках забыли, как быть дикими. И потому теряют свои цвета день за днем» – так говорил Саше один леший, пока она честно пыталась распутать на нем проволоку. В голове прозвучал голос Мятежного: «Ты же не хочешь, чтобы он откусил тебе пальцы? Мы с Грином держим, а ты давай».

Она запоздало поняла, что потеряла их из поля зрения, и почти успела испугаться. Или испытать облегчение.

Может быть, я и хотела потеряться?

Но в следующую секунду она вынырнула из толпы, едва не налетев на Валли и Виктора. Картинка повторялась: музыка, золото, их отражения в зеркалах, бокал в бледных пальцах Виктора. Саша честно пыталась запомнить все, разложить в голове по полочкам.

И напряжение. То же самое, трещащее, будто удар молнии, того и гляди расползется по полу, поджарит всех присутствующих. Разве не чудесное завершение вечера?

– Поверить не могу, что ты выставил своих мертвецов. А если работа с чьей-то памятью пойдет не так? И это сразу после циркового представления с северным сиянием. И нелепого оправдания, которое вы скормили людям. – Видеть Валли взволнованной – странно и ново, Валли смотрела на него с вопросом или с болью. Или не смотрела вообще, но Валли – открытая рана.

Господин Воронич, вы не хотите рассказать, как она ее получила?

За наставницей можно было и не подсматривать. Но Саша услышала хриплый глухой смешок – Виктор усмехался, и это было настолько… нехарактерно. Черт, не знала, что он умеет. Его прямота обезоруживала, возможно, он всегда был ослепительно честным. И как смерть может быть лжива? Это вполне могло быть еще одной причиной, по которой такой же прямой Валли он нравился. Но это было давно. И в другой жизни. В какой-то другой Сказке.

– Это люди, Вэл. – Теперь Саша знала, что здесь ее быть не должно, и оставалась только поэтому. Этот разговор родом из той самой другой Сказки, где они были чуточку «больше, чем». Где у них друг для друга были имена. Саша была готова поклясться, что Валли изо всех сил старалась удержать лицо – не скривиться? не поморщиться? Виктор продолжал невозмутимо: – Это люди, и значит, они в любом случае будут слишком заняты, таращась себе под ноги, чтобы заметить что-то, что происходит у них над головами.

– Я тоже человек. И я заметила.

Ее подведенные глаза или ее раздраженно закушенная губа – Валли была трогательной, и Валли была убийственной, Валли и ее вопиющая человечность. Такой она Саше нравилась больше.

– Ты – глава Центра. Замечать эти вещи – основная часть твоей работы.

Мы не люди. Мы близки к людям. Мы малозначительны. Но мы не люди. И в его глазах стоим чуточку выше. Вот что он хочет сказать.

Саша хотела за нее обидеться, разозлиться, но чувств Валли хватило бы на двух Викторов, а то и на трех, и это его ошибка, если он их не видел.

Иногда мы делаем странные вещи по странным причинам. Может быть, собственная застывшая в мгновении смерть опротивела ему настолько, что решение утопиться в вечном лете было для него разговором о спасении души. А была ли у него душа?

Толпа несла ее дальше, Саша потеряла их так же легко, как и нашла. Пока не оказалась в руках у улыбающегося Грина.

А если мир будет не в золоте, если мир будет в огне, ты все равно продолжишь смотреть на меня как на лучшего человека? И ты ведь продолжишь. Огонь находит дом в тебе.

– Саша. Выглядишь… переполненной. Мы начали думать, что ты потерялась. Все хорошо?

Она еле заметно держалась за его запястья, и это будто резкое пробуждение, когда душа снова входит в тело – бам! – и ты на месте. Она еле заметно дрожала. Все эти лица, это мелькание, эти цвета, глаза разные и всеведущие, золотая пыль под их ногами. Саша дышала часто, действительно переполненная. Грин осторожно заправил ей волосы за ухо, смотрел в глаза и готовился повторить вопрос.

– Да, я просто… Все хорошо.

От его пальцев было горячо, от его дыхания было горячо, но горячо – это живое и это привычное, будто вернуться. Саша не знала, что ей это было нужно.

Она запоздало заметила Мятежного, он смотрел поверх ее головы, видела, как он снова сжимал зубы, как ходили у него желваки, и ей хотелось взорваться: «Ты не имеешь права меня осуждать, слышишь ты! Не имеешь!»

– Рад, что вам у меня нравится и вы хорошо проводите вечер. – Ты не успеваешь проснуться, его медовый голос снова льется в уши, и это самая сладкая колыбельная, он покажет еще один сон следующей ночью. Золотая корона в его волосах, это заявление не могло быть еще громче, правда?

Про Ивана говорили: силен как бык и глупее его в четыре раза. Но он перерос свой старый образ и перерос слух о нем, и неважно даже, что именно о нем говорили, Сказка все равно ела у него с рук и засыпала, положив голову на колени.

– И что вы все же нашли время. Приветствую, Григорий, Марк. Саша, теперь вы еще больше похожи на мою названую сестру.

В эту секунду стоять в белом и золотом, излишне открытой было неловко. Но это была всего секунда. И она прошла.

– Благодарю, это действительно впечатляюще. – Саша была готова поклясться, что видела золотой фонтан с шампанским, и это все казалось настолько противоречивым, возмутительным почти: столько разговоров о смерти Сказки и все эти люди, пышные юбки или почти полное отсутствие костюма, этот смех и эти звуки музыки. Неужели они не слышали тяжелое дыхание умирающей Сказки? Саша напомнила себе: ей нет дела до Сказки и она здесь не за этим. И Саша соврала бы, скажи она, что золотое ослепительное великолепие ей не нравилось. Будто в воздухе рассыпали сверкающую пудру, но она не мешала дышать. Даже если это был последний подобный праздник.

Иван наблюдал за ней, все та же полуусмешка, мысль почти была написана у него на лбу: «Какое интересное создание». Все они для сказочной элиты – создания, существа, не что-то живое, наделенное сознанием.

– Саша, вы танцуете?

Ей показалось, что это галлюцинация и золотая пыль в воздухе все же не прошла даром, но галлюцинация – это представление для одного, а Мятежный отреагировал первым. Саша слышала, как напряжение рвется, спускает его с цепи, почти различила, как он щелкает зубами:

– Она не танцует.

Тошнота и отвращение Мятежного было осязаемым, Саша чувствовала его на коже, оно горчило на языке. Как бы не так. Саша улыбалась, сияла как звездочка, вишенка на именинном торте – называйте ее как угодно, но называйте хоть как-нибудь.

– Конечно танцую. – Саша приняла его руку, и не случилось ничего. Она не прилипла, не утонула в меде, ладонь у него была сухая и горячая и при прикосновении будто колола невидимыми молниями, не настолько сильно, чтобы это беспокоило. – Маречек, если ты не хочешь, чтобы кто-то с кем-то танцевал, пригласи его сам.

Саша столько раз сворачивалась под одеялом и представляла золотые холлы, полные зеркал, столько раз представляла себя маленькой принцессой торжества. После из принцессочности она выросла, сбросила ее, как змея старую кожу, осталась зубастой, осталась маленькой злой змейкой. Но сиять не перестала. Она подмигнула Мятежному и позволила увести себя, маленькие золотые иголочки касались ее кожи на каждом сантиметре, где они с Иваном соприкасались.

Грин вздохнул, в одном этом вздохе слышалось: «Полное фиаско», но в голосе обвинения не было, только печальная констатация факта:

– А ведь в ее словах есть смысл, Марк, как думаешь?

Мятежный раздраженно тряхнул головой, взгляд все еще взбешенно сверлил Сашину спину.

– Я не хочу танцевать с ней. Я не хочу, чтобы эта идиотка влетела в очередную историю. И втащила нас за собой. Это так сложно – посидеть тихо гребаные пару часов? Нет, Озерская влезет ровно в центр всего мракобесия и будет там сиять.

Грин наблюдал за ним с усмешкой, ярость Мятежного была настолько искренняя, что не поверить в нее было невозможно.

– И если тебя беспокоит чья-то сохранность, иногда ему нужно просто сказать об этом.

Мятежный полыхнул, развернулся к нему всем телом, и Грину уже было немного стыдно: это, безусловно, не то, над чем стоило смеяться. Мятежный весь был такой: сложное, запутанное сооружение из чувств, он бы сказал, если бы мог. Грин думал, что Мятежный на него злился, и, как всегда, ошибался.

– И почему ты сам не вмешался, профессор психологии?

Они нашли ее в толпе глазами – белая смеющаяся запятая, золотая корона из волос. Саша понятия не имела, не замечала, но будто вернулась домой, будто шумные торжественные толпы, танцы, золотые блестки – это ровно то, где она была на месте.

– Потому что самый быстрый способ заставить ее сделать все наперекор – попытаться принять за нее решение. Вы с Валли всё пытаетесь давить, а это… не так работает. Она сама всегда знает, что для нее лучше.

Мятежный несогласно покачал головой, прокрутил в мыслях очередное наставление Валли: «Уходим отсюда обязательно вместе».

Хорошо. Хорошо.

Находиться рядом с Иваном, настолько близко – опыт невероятный, Саша запоминала. Саша слышала ток его крови и сердцебиение, ощущала под пальцами, в нем даже жизнь была запредельно громкой, люди так не живут. Оглушительно. Он – весь солнечный, замечательный набор мышц и жил, его присутствие всеобъемлющее настолько, что она чувствовала себя совсем крошечной. Ей все приходилось выше поднимать голову, чтобы хотя бы попытаться заглянуть ему в лицо. Легко быть смелой с Грином или Мятежным, они точно так же новые игроки на этом поле, точно так же пробуют и совершают ошибки. Это игра на равных. Иван не был похож на них: прикосновение у него было тоже горячим, и он пах яблоками в карамели, и снова ладаном, и будто дождем, и… Саша не могла различить, но он весь был будто придуман для того, чтобы дурить головы. Она Ивана почти боялась, а это было ровно тем, чего делать ни в коем случае нельзя. Потому Саша смеялась тихонько, позволяла себя вести, и, господи, как сильно она любила танцевать, как редко ей удавалось это делать.

– Я вижу, тебе здесь нравится, я могу обращаться к тебе на «ты»?

Саша усмехнулась куда-то ему в плечо, вопрос был смешным, и вся ситуация казалась ей смешной.

– С учетом того, что ты старше меня на пару десятков веков, я не думаю, что это будет проблемой. – В любую игру играть могут двое. Саша играла, чтобы не бояться. Чтобы не броситься бежать. – И да, мне здесь нравится. Не думала, что ты станешь пускать пыль в глаза, я ведь не Елена Прекрасная.

И только оказавшись в этих руках, объятьях солнца и вечного лета, ей удалось открыть глаза по-настоящему – это все его стальная воля. Время в зале будет идти так, как он пожелает, и музыка будет ровно той, что ему нужна. Саша не спешила – Саша думала, ловила момент, позволяла себя кружить, пока музыка не замедлилась, пока атмосфера не стала плотнее и гуще.

– Оставь запудривание мозгов Еленам моему прямому конкуренту, я здесь вовсе не за этим. Я знаю, что нужно мне. Еще я знаю, чего желает твое сердце.

Хотела бы я это знать. Они остановились напротив огромного зеркала, двигались медленно-медленно – момент, замороженный в вечности. Саше показалось, что она в огромном шаре, том самом, что встряхиваешь, и на фигурку снеговика начинает валиться снег. Фигура танцующей пары в золотых блестках, никто не придет разбить шар, никто не заглянет им в лица.

– Как интересно. И куда ведет нас этот разговор?

Она обернулась ровно на секунду, просто поймать их отражение, запомнить момент. Саша сегодня была в костюме ангела. Ей это казалось одурительно смешным, и Игла потратила почти час, рисуя золотые крылья у нее на спине. Саша видела, как Иван рассматривает работу домовой в зеркале, и собственная открытая спина показалась ей полем боя, совершенно беззащитной. Саша отвернулась, Иван в зеркале, и Иван рядом, и разумным было бы принять тот факт, что тебя окружили, и сдаться. Не так просто. Не сейчас.

– Тебе в Центре тесно, Сашенька. – Ладони легли на спину, грелись, грелись, грелись, и Саша ждала, что он спалит ей кожу до самых костей, но от повышающейся температуры больно не было. – Тебе хочется оттуда вырваться, но понятия не имеешь, что будешь делать дальше. Тебе нестерпимо хочется свободы, правда? Шумных сборищ. Тебе хочется сиять, ты ровно для этого создана. Хочется оказаться подальше от Сказки, никогда больше не касаться бесов. Я могу тебе помочь, освободить от контракта, дать любую жизнь, включая ту, о которой ты даже мечтать не смела. Впрочем, ты бы посмела, кого я обманываю.

В его голосе, в его тепле, в мягком мурлыканье ей на ухо можно было уснуть, можно было качаться на плотной медовой поверхности вечно. На секунду он показался ей знакомым, будто все это когда-то случалось, и, если сейчас она в самом деле уснет, это не станет концом света, она просто очнется кем-то новым.

Ерунда. Золотое зеркало равнодушно продолжало транслировать их залу, повторять множество раз в миллионах зеркальных измерений. Интересно, когда мы уйдем… отражения останутся?

– А взамен я должна буду сделать что?

Саша отдавала ему должное: он попытался сам, не отправил кого-то, и перспектива… Перспектива ее тревожила. Она верила в это с трудом, она помнила все годы, которые ей еще полагались по договору с Центром. И нормальную жизнь, которая махала ей ручкой из-за угла. И ужас, который она постоянно испытывала. Кем я буду, если я буду не в Центре? А он стоял здесь, в костюме и с золотой короной на волосах, действительно мог бы сойти за брата, которого у нее никогда не было, огромный и теплый, и смутно знакомый. Говорил ей ровно то, что ей так хотелось услышать: «Отдыхай, моя милая, я все решу. Я сделаю так, что все будет хорошо».

Но он же не мог иметь это в виду.

– Помочь мне. Немного. Ты же внимательная девочка, мне нужна информация. Вы наверняка замечательно причесали все перед ревизией, мне же нужна правда. Чем дышит этот старый Центр, о чем шепчет. Нужна маленькая птичка, которая расскажет мне абсолютно все взамен на то, что я сломаю для нее опостылевшую клетку. Кто приходит в Центр, над чем там работают, пара имен и разговоров, все твои видения. Ничего, чего бы ты не могла сделать, правда?

Ничего, что я не могла бы сделать. В самом деле.

Саша обернулась снова, на секунду всего, чтобы застать отражение врасплох, запечатать его в памяти. В руках Ивана она была крошечной, и он обнимал ее, как что-то крайне ценное, наклонялся к ее уху, словно сообщал секрет.

Саша не видела рисунка крыльев на спине больше, только то, как краска смазалась под его ладонями, и, когда он их отнял, остались отпечатки. След. Любое столкновение, любое решение, любой момент оставляет на нас след. И далеко не всегда такой красивый. Иван из отражения смотрел ей прямо в глаза, она различала дыхание Ивана настоящего, говорили будто они оба:

– Воистину, ангелы падают, Сашенька.

Зеркальная стена внутри дала трещину, Саша будто проснулась. Она обернулась к нему, столкнулась с изумрудным взглядом, и дышать было тяжело – наверное, с непривычки, или золотым медом ее переполнило до краев: еще секунда, и польется через нос. Саша мягко освободилась из объятий, и музыка давно играла другая, а этот момент, любовно продуманный и спланированный, кажется, только для нее, закончился.

Новая жизнь, о которой я и мечтать не смела…

– Мне нужно подумать. Дайте мне немного времени.

Саша дернулась к выходу, ей нужно было время или нужен был воздух.

– Я буду ждать, Сашенька. Но не заставляй меня ждать очень долго, у нас нет всего времени в мире.

К концу фразы она почти бежала. Дышать. Дышать. Дышать. Хоть немного воздуха. Всего капельку.

У нас нет всего времени в мире.

Она его больше не видела, но голос Ивана дотянулся до нее все равно, заботливо и неотвратимо укутал плечи.

Время запустилось заново.

Несколько раз налететь на незнакомых людей, выслушать вежливые вопросы, так же вежливо ответить, не сбиться с дыхания и не сбиться с шага. Спину печет, печет невыносимо. Это не неприятно и уж точно не больно. Это, если честно, почти хорошо. Но это чувство тревожное, оно здесь, свербит и ноет между висками. Что-то не то. И что-то не так.

На балкон Саша почти выпала, и она не была уверена, что на тщательно изученном плане зала – сейчас она почти не могла его вспомнить – был хоть один балкон. Но он был, и вот здесь, здесь был воздух, и в середине октября было чертовски холодно. Саша задрожала в своем тонком белом платье раньше, чем успела всерьез ощутить температуру. Но так лучше. Так понятнее. Холод, беспощадный и отрезвляющий, забирался под одежду и под юбку, дразнил свежую рану, и на секунду она вспомнила Грина, сидящего перед ней на коленях – пару часов назад. Или в прошлой жизни. Саша обнимала себя за плечи, руки – дрожащие и тонкие, их будто не хватало. И где ей сберечь все тепло, и нужно ли?

Картинка перед ней мало походила на исторический центр города над Волгой, это не то место и не те люди, и все казалось незнакомым, чужим, сказочным. Под деревом, будто совсем недалеко, стоял огромный великолепный огненно-красный конь. Лошадей таких цветов не бывает. Мысль чужая, очень далекая, но конь вскинул голову, и как причудливо у него была заплетена грива, какие знающие у него были глаза. Саше хотелось дотронуться, хотелось заглянуть в умную морду, хотелось обнять, прижаться к теплому боку. Мы переживем эту ночь и много ночей после, но я не знаю, ничего не знаю, я ничего…

Конь смотрел на нее долго, со значением, будто заглядывал сразу в разум. И привычная реальность – нет, она вовсе не была привычной, подалась и расплылась, раздвоилась, Саша изо всех сил вцепилась в парапет, стараясь удержаться в рамках хоть одной реальности, большего напряжения эта бедная голова просто не выдержит. Она моргала часто-часто, ожидая, пока картинки соединятся. Саша представляла себя чистильщицей воздуха. Маленькой такой. Она висела на страховке где-то внутри себя самой и старалась отчистить легкие от меда. Постепенно. По клеточке. По миллиметру.

Когда Саша Озерская открыла глаза, рядом с ней стоял кто-то. Мрак октябрьской ночи укутывал его надежно, бережно, кого он берег на самом деле? Саша слышала музыку из зала. И отблески внутреннего освещения то и дело касались ее лица, но человек стоял во мраке.

– И что ты здесь делаешь?!

Саша не ожидала напора и не знала голоса, но инстинктивно подалась назад. Прочь. Прочь. Еще дальше. Фигура потянулась за ней, шагнула из тени.

И нет, нет, ни один ад не похож на тот, самый первый, самый старый ад. Самый знакомый.

Обожженная кожа висела на почерневших костях, будто небрежно наброшенное пальто. Захочет и снимет. Захочет и укутается плотнее, жженое мясо ненадежно ляжет на прокопченные кости. Саша не знала лица и не знала голоса, но они находили ее. О, они продолжали находить ее. Несостоявшуюся жертву большого огня. Однажды ты уйдешь вместе с нами.

Неизвестный человек открыл рот, с видимым усилием, будто что-то необратимо оплавилось и теперь мешало ему это сделать.

– Иди сюда, Сашенька. Я. Ищу. Тебя. Повсюду.

Саша знала. Саша боялась. Это было разумно. Бояться. Саша думала, что закричала – получился придушенный жалобный вскрик. Будто последний. Саша думала, что побежала. Но вместо этого влетела ровно в середину, в самый центр такой же обожженной толпы – и ничего, кроме горелой плоти вокруг, горелых рук, все они тянулись к ней, стремились коснуться здоровой, неопаленной кожи.

– Иди ко мне, – шептали голоса, каждый в отдельности, сливались в единый хаос звуков и прикосновений.

Не трогайте, не трогайте меня, не надо.

– Мне так холодно, Сашенька! Мне так холодно. Обними меня скорее. Согрей меня.

Но вы ушли в огне, разве мог он забрать даже тепло?

Гарью не пахло. Был только запах солнца, разогретой до предела кожи.

Сколько нужно стоять на солнце, прежде чем кожа сползет с тебя, сама отойдет от костей?

Саша не могла дышать, не могла видеть, раскаленная мертвая масса облепила ее, прижалась к каждому сантиметру тела, пригрелась на груди, как младенец, жадно слушая ток жизни внутри. Жизнь билась, и жизнь требовала. И Саша, кажется, даже плакала. Саша все пыталась поймать ртом воздух. Ни один ад не похож на старый. Знакомый ад.

Наступила темнота, раскаленная, пылающая.

Это вот так выглядит темная сторона солнца?

Глава 12

Сны большого города

Мятежный прорезал толпу, будто ледокол, возвышаясь над ней по меньшей мере на голову. Движение было простым и понятным, у него была конкретная цель. Он часто ощущал себя акулой: пока плывет – жив. Когда остановится – сдохнет. И это тоже было просто, подчинялось каким-то рамкам. Он видел белую тень, метнувшуюся на балкон, и чуял проблему. Он и беда были давними друзьями. Там, где появлялся Мятежный, тут же объявлялась новая беда. В этот раз ему не пришлось даже звать. И, может быть, ему стоило дать Саше немного времени или не стоило следовать за ней вообще, она же сама знает, что ей делать, так пусть и разбирается сама.

Возможно, стоило взять с собой Грина, оставшегося с Валли, – оба крайне увлеченные обсуждением планов на завтра, оба крайне довольные собой: город был возмутительно чист, а первые дни ревизии не дали ничего, в чем их можно было бы упрекнуть.

И этот дурацкий маскарад, и Иван, возомнивший себя величайшим шоуменом, и Виктор, считавший себя властителем судеб, – все они были одинаково отвратительны. Мятежному нужно было выпить. И еще ему совершенно точно не нужно было идти за ней, но выразительный взгляд Грина, абсолютно щенячий в эту секунду, вроде: «Ну, пожалуйста»… Дерьмо. Он не умел ему отказывать. Грин будто мысленно говорит: не будем заставлять Валли беспокоиться. И Мятежный так же мысленно отвечает: Валли всегда беспокоится.

А в следующую секунду ловко лавирует между танцующими, смеющимися и целующимися, и весь этот праздник жизни режет ему глаза. Марк Мятежный никогда не забывал, что на любом празднике жизни он чужой. Это его наказание.

К черту. В самом деле. Пошло оно. Действовать. Двигаться. Следовать за белой запятой, всегда юркой, всегда маленькой и всегда лезущей ровно туда, куда ее отдельно просили не лезть.

Он остановился у выхода на балкон: что, если ей все же не нужна нянька, что бы там ни говорил Грин? Скорее всего, надеялся, что Мятежный и Озерская разберутся со своими проблемами, но… С балкона раздался вскрик. Не панический даже – придушенный и такой жалобный, будто котенка топили, он уже со всем смирился и с какой-то мрачной обреченностью предлагал передумать. В самый последний раз.

Мятежному потому и было так просто с Сашей Озерской, что она воплощала собой эту огромную роскошь, подарок воистину царский – возможность не думать.

Он рванул на себя дверь, будто нырнул в ледяную воду. На улице вовсю горел синим пламенем октябрь, с Волги тянуло наступающей зимой – скоро река уснет подо льдом. Саша стояла здесь, искусанная ветром, прижавшись к парапету так, будто на нее давили, будто она вот-вот сломает позвоночник, такой неестественный был изгиб. Будто собираясь упасть, глаза плотно закрытые, и щеки мокрые. Он не должен был так хорошо видеть в темноте, но темнота была ему вторым домом и еще одним наказанием.

Ты не сам ли для себя его выбрал? Ее ломало и выворачивало, но она все цеплялась, все упиралась, беззвучно шептала: «Не надо. Хватит. Хватит. Прекратите». Золотой свет рождался где-то далеко, будто внутри нее, подбирался к векам.

– Дерьмо.

Расстояние между ними преодолевалось легко – это три его шага, три ее беспомощных всхлипа, где бы Саша ни была – это где-то очень далеко. И очень страшно.

В одном Грин был прав: Мятежный понятия не имел, что с ней, такой маленькой и такой настырной, делать, понятия не имел, что будет, когда она откроет глаза и снова бесцеремонно залезет ему в душу, будто знает, где и что там лежит. И уж точно не имел понятия, что будет, если глаза она все же не откроет.

Он сгреб ее в охапку, потому что это было единственным, что пришло ему в голову, встряхнул, прижал к себе, наконец.

– Ну же, Саша. Просыпайся. Слышишь ты? Просыпайся, маленькая, это просто дурной сон. Все это просто дурной сон. – Он гладил ее по спине и удивлялся, когда она успела так замерзнуть, непохожая на девушку, скорее, на холодную лягушку. Он смотрел ей в лицо, видел беспощадный золотой свет у нее под веками, который затем угас совсем.

Тогда она дернулась, вцепилась в его футболку, ледяные пальцы нашли дыры в ткани моментально, она прижималась к коже, к живому.

– Марк… Вот черт.

Мятежный выдохнул, он, если честно, сам не знал, что все это время задерживал дыхание – не спугнуть и не упустить. А и черт бы с ним, упустил – так ей и надо. Идиотка. Клиническая идиотка.

Не надо.

Саша дрожала всем телом, недотопленный котенок, всхлипывала жалобно и сорванно, прятала лицо у него на груди, и футболка в том месте была совсем мокрой.

– Марк, я идти не могу.

Мятежный усмехнулся криво, как-то побежденно, это то, что все они делали – Грин и она. Понятия не имели, но делали. Будто выигрывали его у темноты. Каждый раз. Понемногу.

– Я тебя понесу, не скули только.

Она замотала головой ожесточенно, забыв о прическе и о нелепых смешках, забыв кусаться, сжавшись до состояния белого комочка, пачкала ему руки золотой краской – и едва ли замечала хоть что-то.

– Нет. Нет. Не хочу, чтобы все видели. Давай постоим, пока я не отойду.

Мятежный вздохнул, уселся прямо на полу.

– Мы с тобой не от испуга, так от пневмонии подохнем, надеюсь, ты рада?

Саша жалась к нему, до сих пор хлюпала носом, и он молча старался запахнуть на них куртку. Пытаться уместить невместимое было проще. Все это было проще. Лишь бы не думать. И не вспоминать. Сашину неестественную позу, жутко распахнутый рот. А еще раньше – мелово-бледного, перепачканного в собственной крови Грина. Еще раньше – сестру, лицо белое, она кричала, бросала в него злые слова. Одно за другим.

Сашин потеплевший нос ткнулся ему в шею, она все еще часто дышала, пытаясь успокоиться, и голос у нее звучал гнусаво, как у человека, который только что плакал:

– Когда мы с тобой в последний раз вместе заболели, Валли грозилась сдать нас в настоящую больницу, лишь бы больше не видеть. Мы были омерзительны. Так что ура! Ура! Пневмония!

Она была бесконечно усталой. Еле живой. Но на сто процентов здесь.

Вот и хорошо.

В зал они вернулись вместе, когда часы готовились бить полночь.

Саше нравилось думать, что она идет сама, что это не направляющая рука Мятежного вокруг плеч и опора в виде него же рядом каким-то чудом удерживает ее в стоячем положении. Она куталась в его куртку молча, мерзла даже в зале, а мозг был благословенно ватным. События сливались в один большой комок, до которого Саше сейчас не было дела. Все эти лица, слова, мириады запахов, звучащая отовсюду любимая мелодия, чистая эйфория. Саша прикрывала глаза устало, опиралась на него сильнее, а когда случайно сунула руку в карман, обнаружила телефон и нож – как он сюда его протащил только?

Ей стало стыдно, она торопливо вытащила руку из чужого кармана, бросила быстрый взгляд на Мятежного, но он ничего не заметил, продолжал с молчаливым упорством прокладывать путь через толпу. Саша сосредоточилась на том, чтобы идти. Еще один шаг, потом еще один, а следом еще. Вот так, замечательно. Куртка пахла Марком и сигаретами, в голове снова зазвенел голос Ивана, и боже, боже, ей так не хотелось сейчас об этом думать. Говорить с Иваном – это позволить солнцу держать тебя. Но ведь это невозможно. Не в этом мире.

– Саша! Всё в порядке? – Голос Валли раздался совсем рядом, и от Саши требовалось титаническое усилие воли, чтобы что-то ответить, она терпеливо привела язык в состояние готовности, разомкнула губы. Начала перебирать в голове слова. Как же это сложно. За нее ответил Мятежный:

– Она просто устала, мы вышли на воздух. Теперь готовы ехать домой.

Она ждала шпильки, ядовитой ремарки, чего-то, что сковырнет ее в этом состоянии, но удара не последовало. Он просто обозначал факты. Говорил эту фразу, а имел в виду: «Не здесь».

Впервые Саше подумалось, что в подобные моменты кому-то не менее страшно, чем было ей самой. Ей хотелось посмотреть на него, ей хотелось задать около ста тысяч вопросов, высказать примерно столько же накопленных обид, но рука на плечах ощущалась слишком тяжелой, не давала ей возможности маневрировать.

– Пойдемте домой, – отозвалась она негромко, готовая принять любые условия, лишь бы они не требовали от нее сейчас лишних усилий.

Часы пробили полночь.

Путь до машины Саша помнила плохо и была этому внутренне рада: мертвецы от входа никуда не делись, и смотреть на них отчаянно не хотелось. Она боялась увидеть знакомых. Она боялась повторения ситуации на балконе. Она боялась до трясучки, до состояния осинового листика, казалась себе такой маленькой и нелепой, расписанной ожоговыми шрамами, но кожа у нее по-прежнему оставалась безупречно чистой.

Марку все же пришлось нести ее до машины, она с трудом это помнила. Когда они вышли на улицу, Саша бестолково крутила головой, надеясь увидеть огненно-красного коня, сыгравшего с ней такую злую шутку. Ну что, что он хотел ей сказать? И почему так больно, почему так страшно, почему так жестоко? Но коня не было, был октябрьский промозглый исторический центр города над Волгой, были его обычные машины и редкие прохожие – большие города никогда не спят по-настоящему. Они задремывают ненадолго, и сон их неровен, сон их прерывист, может, потому они такие нервные и такие изменчивые, что им никогда не дают выспаться.

Саша на заднем сиденье была зажата между Мятежным и Грином, кто-то разбирал ей волосы, мягко доставал шпильку за шпилькой, и это простое, домашнее, любящее какое-то действие послужило спусковым механизмом. Она наконец провалилась в сон. Спасительный, освобождающий. Она не слышала, как Грин коротко поцеловал ее в лоб, не слышала вопросов Валли, не слышала терпеливого, ничего не выражающего голоса Мятежного, объясняющего, что это, кажется, было очередное видение, но он не смог выяснить детали. «Видишь ли, Валли, был немного занят, вспоминая, сколько вдохов и сколько нажатий нужно, когда пытаешься реанимировать человека».

Сон тащил ее дальше, в пространство без звука и цвета, где все было просто и тепло.

Грин растолкал ее осторожно:

– Просыпайся, мы у Центра. Или тебя понести?

Саша сонно помотала головой и честно поднялась на ноги, Грину пришлось ее поддерживать, но он будто был совершенно не против. Мятежный рядом фыркнул:

– Ты обнимаешься сейчас как недоделанная коала, пьяная и на эвкалипте.

Она хмыкнула: все потихоньку возвращалось на круги своя, становилось понятным – ничего не было понятно.

– Я малышка-коала, очень симпатичная, к твоему сведению. И я не выпила ни капли.

Они выдвинулись в сторону дверей Центра, где то и дело мелькало встревоженное лицо Валли. Валли, которая понятия не имела, что случилось, и поэтому была похожа на торнадо, F5 по шкале Фудзиты – Пирсона.

– Ладно, малышка-коала, пойдем. – Грин вел ее бережно, и Саша глупо хихикнула:

– Гриша, представляешь, мне снилось, будто я сплю между луной и солнцем.

Раздраженное рычание Мятежного она не просто слышала – чувствовала кожей, ей казалось, что он хочет ее встряхнуть, и только живая преграда в виде Грина удерживала его от поспешных решений.

– Тебе солнца не хватило сегодня? Не нагулялась? Вообрази, Озерская, если думать иногда головой, а не тем, чем ты думаешь обычно, можно избежать большей части подобных ситуаций. Кто только…

И это было так глупо, так по-детски обидно. Тебе пятнадцать – и он крадет твои игрушки, тебе двадцать – и он не слушает тебя, он делает поспешные выводы, он бросается не думая, никогда, никогда не слушает, и ты понятия не имеешь, где у него переключатель.

– Не то солнце! Не беспощадное, не страшное. А как будто… Есть смысл во фразе «хорошее солнце»? Это было хорошее, нестрашное солнце. – Саша сбилась, махнула рукой, силясь найти слова. – Огромное и теплое. С твоей стороны. Да тебе и плевать, я не с тобой разговаривала. Тебе всегда плевать, и меня тошнит от твоего отношения: то ты спасаешь меня от кошмаров, то превращаешься в невыносимого мутного урода. Чем я думала? У нас была установка – влезть ему под шкуру, узнать как можно больше. – И как же сложно было говорить, но она продолжала на силе чистой ярости: – Что-то я не видела вас в радиусе пяти метров от него! А я там была, я слушала! Так какого я опять виновата и думаю не тем? Или ты бесишься, что тебя не пригласили? О, не переживай. Вкусы у нашего Иванушки специфические, думаю, даже в случае со мной это был скорее акт нарциссизма. Спасибо за помощь, Марк. Но слушать это дальше я не желаю. И разбираться с твоим отношением тоже.

Она задохнулась к концу фразы, гневно сверкала глазами, а усталость брала свое, спокойно, с каждым словом. Саша понизила голос, рука Грина надежно держала ее за талию, и это, наверное, единственное место, где в ней не пульсировала тупая, злая, нелепая совершенно обида.

Пять лет. Пять лет. И ты до сих пор можешь вот так меня перевернуть, поднять на дыбы. Это не смешно даже.

– Ты ничего – слышишь ты? – ничего не знаешь.

Саша слышала звук его удаляющихся шагов, хотя Мятежный и мог быть абсолютно бесшумным. Это давило на нее, на виски, на саму душу будто бы. И она так устала. Но обернулась посмотреть, и Мятежного в холле действительно не было.

– Это не очередное убийство. Это просто мой оживший кошмар. Сплошные погорельцы. Ничего больше. Я не знаю, что случилось. Если нужно, я расскажу подробнее. Позже. Но не сейчас, сейчас не могу.

И мне бы правда хотелось в это верить.

Путь наверх казался таким долгим, и Саша совершенно не была уверена, что с ним справится, несмотря на поддержку Грина. Я устала. Я смертельно, катастрофически устала. Устали даже мои кости. Даже мои мысли.

– Гриша?

– М-м?.. – Он отозвался негромко, лица почти не видно из-за ее растрепанных волос, и Саше бы спросить, где были все шпильки, но ей не было до них дела.

– Можно я у тебя останусь? И мы просто ляжем спать. И сделаем вид, что все нормально. И мы обязательно нормально поговорим, но, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, только не сегодня.

Она чувствовала, что Грин улыбается.

– Конечно, мне было строго запрещено оставлять тебя одну. Я и сам бы так не поступил.

Что происходит в этом огромном здании? Где звучат все важные разговоры и почему я всегда на них опаздываю? И куда пропал огненный конь? И имеет ли это все сейчас хоть какое-то значение?

Она пряталась под одеялом так надежно, что видны были только глаза и слышен смутный отголосок печального сопения. От платья избавиться было замечательно, смыть поплывшую золотую краску, прикосновения пусть воображаемой (воображаемой ли?) горелой плоти – еще лучше.

Саша наблюдала, как Грин переодевается, молча, заинтересованно, все эти вопросы в ее голове уже звучали: откуда у него этот шрам под лопаткой? Насколько он похож на своего отца? Как он выглядит, когда он с Марком?

– Ты так и не знаешь, что послужило триггером? И что это вообще было? Насколько я понимаю, обычно ты сама не являешься участником видения? – Грин развернулся к ней: кожа в темноте еще бледнее и все еще будто светится изнутри. Шрамов было вполовину не так много, как у Мятежного, к Змеенышу они соваться близко боялись. Но они были. Саше на секунду стало стыдно за свою чистую кожу: ни шрама, ни ожога, ни отметины.

И никто из нас ровным счетом ничего им не должен, всем этим большим шишкам. Особенно наши жизни. Чувство было здесь и исчезло.

Грин заметил, что на него смотрят, повел плечами, явно рисуясь, его выражение лица – знакомое совершенно, хитрое, крайне довольное.

– Нравится?

Саша хмыкнула, демонстративно падая на подушки:

– Сногсшибательная красота. Ты уляжешься сегодня или мы так и будем переговариваться с разных концов комнаты?

Она дождалась, пока Грин нырнет под одеяло, поспешно забилась к нему в руки – выдох. Медленно, через нос. Сегодня ее держало солнце, и сегодня ее охранял невоспитанный, но до смешного верный пес. Сидеть рядом с Грином – это будто у костра, вытянуть руки и ноги и пытаться отогреться. Это слушать звуки леса. Саша чувствовала: он ждет ответа, и он нравился ей именно этим. Грин никогда не давал ей соскочить с темы, пока чувствовал, что ей самой это нужно. Саша бы убегала от своих кошмаров бесконечно.

– Я не знаю. Они не были обожженными, знаешь. Ну, в плане… гари не было. Может, было слишком много солнца? И они все знали меня, знали мое имя. И там был конь…

Брови у Грина поползли вверх, и это было нечестно, зачем ему такие красивые брови? Черные. И форма такая красивая. Саша рада была отвлечься на что угодно, отвлекаться с ним было еще легче.

– Конь?

– Да, огненно-красный конь. Я вышла на балкон, а там будто… будто не здесь. Будто в другом месте вышла. И там стоял этот конь, и он будто в душу мне смотрел. Это, наверное, самая красивая лошадь, что я видела в жизни… А потом началось.

Усталость возвращалась толчками, постепенно. Саша устроила голову у него на груди, ткнулась носом в шею – запах раскаленной чешуи, он никогда не был Змеем, не по-настоящему, но что-то носил с собой, что-то, что принадлежало ему по праву наследия. Он думал вслух, давал ей ответ на загадку, которую ей решать не хотелось:

– Это похоже на солнце, знаешь?.. Тройка сказочных коней. Белый – день ясный. Черный – ночь темная. И красный – солнце красное.

Класс. Класс.

– Гриша, не мучай меня сегодня, пожалуйста. Еще один солярный знак – и у-у-у! – Саша зарылась в него еще дальше, кожа у него не пахла солнцем, ей сейчас виделась огромная разница, она ощущала ее всем существом и была за нее благодарна. – И я взорвусь. Лучше расскажи что-нибудь. О конях я подумаю завтра.

Мне почти за себя стыдно. Как недобитая героиня книжки. Но завтра будет новый день.

Грин хмыкнул, задумчиво, будто примериваясь, рука осторожно легла ей на спину, и Саша вдруг замерла. Она действительно могла уснуть здесь, могла остаться. Вот в этих самых руках. Все перепуталось, и все вокруг горело, но самый огненный представитель этой истории – сын Великого Змея – держал ее в руках надежно, чтобы можно было забыться. Поцелуй меня так, чтобы я снова поверила.

– Придумал. Но это тоже отчасти про солярные знаки, тебе придется смириться, сегодня день такой.

Саша кивнула, переворачиваясь на спину, скидывая одеяло, нервная дрожь ее наконец отпустила. Ей нравилось ее тело. Маленькое. Способное донести ее как угодно далеко. Она была обманчиво тоненькой, она знала, что может биться и рычать, как разъяренная львица. Если захочет. Если будет нужно.

Стала бы я за него?.. Стала. Несомненно. Обязательно. Грин положил ладонь ей на живот, и нужно было провести вечер с Иваном, чтобы научиться различать беспощадный жар небесного светила. И его благородный огонь. Из тех, что грел ее. Но никогда не мог обжечь. Тот самый, которого бы ей бояться, а она любила его, как любят члена семьи. Может быть, в этом и было дело. Огонь забрал их. И они до сих пор жили там. Глубоко внутри.

– Ты знаешь, что все сказочные создания, связанные с огнем, рождаются совершенно обычными? Скучными даже. Серыми. Будто их сваляли из пыли… Пыльные перья маленьких птенцов Жар-птицы. Пыльные слабые чешуйки маленького Змея. Пыль и прах. И пепел. Ни искорки, даже самой чахлой.

Саша смотрела на него удивленно, воображала эти пыльные перья и не могла представить его таким. Бледным, изможденным, больным – может быть, но огонь был ровно там, куда он отправлялся. И она не могла разделить их даже мысленно. Грин рассмеялся, ласково пробежал пальцами по ее лицу, щелкнул по носу. И Саша позволила этому случиться. Когда это стало таким домашним? Таким привычным?

– Я таким не был. Я не… первородный. Я был рожден человеческой женщиной, не творение Сказки на сто процентов. Я был рожден недавно, а когда появились пыльные существа из пепла и праха, мир был совсем юным. И почти весь покрыт водой. В центре – слышишь, Центре – стояло Золотое царство. В центре жила Сказка. Однажды Жар-птица – или, может быть, это была супруга Великого Змея… Так или иначе, она вывела свое потомство. Из драгоценных яиц появились серые маленькие существа.

Саша не выдержала:

– Но подожди! Подожди. Ведь у Змея есть человеческая форма! Я же видела фото. У тебя. Какие тогда яйца? Ты зачем меня обманываешь?

Грин не выдержал, расхохотался снова, и как же ему шло быть живым. Смех раскатистый, искрящийся, растрепанные волосы, непослушная челка и жизнь – нетерпеливая, бессовестная. Поразительная.

– Я художественно приукрашиваю. Ты мне дашь досказать или так и будешь цепляться к каждой фразе? Сама просила историю.

Она подняла руки молча, показывая, что сдается, и Грин все еще улыбался, соединил их ладони в воздухе, осторожно очень, будто боялся ее обжечь. Потянул на себя и только успел подумать, как у одной девочки может быть столько золотых волос, но так и не сказал этого вслух.

– Лежи и слушай. Так вот. Давай сосредоточимся сегодня на Жар-птицах. Птенцов было трое. И чтобы птенец перестал быть пыльным, чтобы перья его окрасились пламенем, его нужно было познакомить с Великими Огнями. Первый – природный. Дикое пламя и лесной пожар. Второй – огонь человеческий, ручной. Дремлющий в печи. Или в правильно сложенном костре. И третий – Небесный огонь. Молния. И только познакомившиеся, посвященные, узнавшие все три огненных сердца птенцы становились настоящими огненными созданиями. Жар-птицами. Великими Змеями. Но мы вернемся к нашим птенцам, пыльным и серым, совсем беспомощным. Мать улетела со старшим птенцом. И вернулась через три дня с прекрасной птицей, сияющей огненным оперением, таким ярким, что смотреть было больно. Так первый птенец покинул гнездо. То же повторилось со средним птенцом. Мать улетела и вернулась через три дня с прекрасной птицей, голос у него был такой чистый, будто вся Сказка пела вместе с ним. И скоро должна была настать очередь младшего птенца. Он так хотел стать красивой птицей. Он так мечтал. Мечтал глубоко. Искренне. В то время в Сказке правила прекрасная Царица, и она очень любила охоту. И особенно ей не давала покоя Жар-птица. Конечно, ее Царь предпочитал оставлять птиц живыми, потому что каждое сказочное создание было бесценным. Но Царице не терпелось, Царица не знала покоя, ей нужна была эта Жар-птица. А ты знаешь, Саша, как это бывает у Цариц и Королев. Если они чего-то очень хотят, они это получают. Она подстрелила Жар-птицу и сделала из ее костей рукоять для своего меча, чтобы птица всегда была рядом с ней. Ее перьями она украсила свое платье, чтобы птица всегда сияла для всего Золотого царства. Ее жар жил в сердце Царицы и преумножал его. А птенец ждал. Ждал, когда вернется его мама, когда он тоже станет сильным. Яркой, ослепительной птицей. Но Жар-птица все не прилетала. Тогда он пустился в путь сам, вылетел из гнезда, крылья у него были хрупкими – не могли нести его долго. И его бы непременно съели, потому что Сказка тогда была дикой, еще более дикой, чем теперь. Это юная, первозданная дикость нового мира. Но он был настолько страшненьким, настолько пыльным, что все они только морщились и говорили: «Фу-фу-фу, должно быть, он невкусный. И на зубах останется лишь прах, никакого мяса».

Так он добрался до сердца Золотого царства, и какое это было место! Как все там улыбались. Птенец, он уже был почти взрослой птицей, но на вид оставался щуплым невнятным подростком, подумал: «Вот здесь я смогу остаться. Здесь всем найдется место».

Саша не выдержала и перебила снова:

– Он умер, выходит?

Грин посмотрел на нее с крайней степенью осуждения, это «нетерпеливая, нетерпеливая девчонка» было написано у него на лице крупными буквами.

– Саша, он – создание Сказки. Им не нужно умирать, платить или проходить испытания, чтобы туда попасть. Они приходят и уходят как пожелают. А в то время не было даже наших договоров и соглашений. Да-да, Гриша, спасибо за юридическую консультацию. Дальше слушать будешь? Умница. – Он дождался, пока Саша, не забыв скроить недовольное лицо, кивнет. – И птенец оказался прав, ему нашлось там место, он жил во дворе у доброй хозяйки, где все принимали его за какую-то диковину: то ли за странную утку, то ли за редкую цесарку – и не задавали вопросов. И так до тех пор, пока он не увидел Царицу. Царица была самой красивой женщиной в Золотом царстве и будто сама об этом не знала. Похожая на темное дерево или на зимнюю ночь, в Золотом царстве она была пылающим углем, и, несмотря на страсть к охоте, в своем сердце она не была злой вовсе. У нас всех случаются одержимости, уж мы-то знаем, правда? Царство в то время лежало в руинах – шла война, о которой сейчас говорить не принято. Известно только, что пришел новый, молодой Царь и заявил свои права на царство, трон и Царицу. Но эта история не о царстве и не о Царице, она о птенце. Он взглянул на нее и замер, пораженный, так крепка была ее рука на мече с костяной рукояткой. «Это моя госпожа, я последую за ней повсюду». Он приблизился к ней и зажмурился, так ярко горело ее расшитое перьями платье. «Это моя подруга, она ослепительна, но милосердна, я последую за ней повсюду». Царица заметила его и понятия не имела, что перед ней такое, но взяла его на руки и была добра, похожая на лес в самую длинную, самую темную ночь года – внутри у нее все горело. «Это моя мать, этот жар ни с чем не спутать, она нашла меня. И я последую за ней повсюду».

Так Царица завела себе удивительного питомца. Царь, конечно, сразу понял, кто это и почему он выглядит так, как выглядит, но не сказал ни слова. Война все беспощаднее, волнами накатывалась и разбивалась о стены Золотого царства. Пока однажды молодой самопровозглашенный Царь не вошел в царство. Он уговаривал Царицу, он умолял Царицу, он угрожал Царице, а птенец – он был уже совсем взрослой птицей – сидел и слушал у нее в ногах, изредка позволяя ей прятать руки у него в пыльных перьях.

Наступило вечное лето, и однажды молодой Царь попробовал увести Царицу силой, уверенный, что Золотой Царь ее одурманил. Он попытался укутать ее в свое тепло, поселить в вечном лете. Птенец закрыл собой Царицу. Жар был испепеляющий, не на человека и не на птицу рассчитанный. Ты заметила, как в Сказке все будто носят в венах жидкий огонь?

Но так или иначе, как только жар коснулся птенца, он вспыхнул. Он горел ярче лесного пожара и ярче небесного огня – ласковый печной огонь устрашился бы и отступил, увидев, как ярко горел птенец.

Саша, до этого молчавшая, проговорила осторожно, не уверенная, что хочет услышать ответ:

– Он превратился в настоящую Жар-птицу, потому что пожертвовал собой ради той, кого любил, и нечаянной убийцы матери?

Грин отрицательно покачал головой, и по его глазам Саша видела, что он был где-то далеко, может быть, в тронном зале Золотого, а теперь Ржавого, царства.

– Нет, он погиб. Но его жертва была достаточной, чтобы Царица осталась дома и сохранила тем самым баланс. Чтобы отодвинуть неизбежное, – он улыбнулся, заглядывая ей в лицо, опережая поток возмущений, – он подарил миру легенду про феникса, вечно возрождающуюся в огне птицу. Потому что с тех пор в Золотом царстве сказочных существ не убивали. А потому птиц с пыльными перьями, змеят с пыльной чешуей, везде чужих и везде потерянных, больше никто не видел.

Саша сердито фыркнула, несогласно затрясла головой. Она потянулась к его лицу, просто чтобы удержаться хоть за что-нибудь.

– Вот так? Легенду подарил. Ты мне настолько грустную историю решил рассказать на ночь?

Он повел плечами, накрыл ее руки своими.

– Она мне не кажется такой уж грустной. И смотри-ка, ты забыла обо всех беспокойствах. Назови мне счастливых героев сказок, куда они исчезают после победы над злом? И где там зло? В Сказке нет никакого зла, это суть ее природы. И добра тоже нет. Эта история отличается только тем, что ты знаешь ее конец. О храброй птице говорили много, о нем помнили – даже несмотря на пыльные перья. И в том, чтобы уйти, спасая тех, кого ты любишь, подарить кому-то надежду, – в этом есть смысл. Разве нет?

Возможно. Но смысл был в крошечных огоньках у него в зрачках и под кожей. В нагретой комнате и еще более теплой коже. В отзвуках истории про птенца, из-за которого в Золотом царстве больше не убивали Жар-птиц. И пыльные перья в царстве перевелись, окрасились золотом.

– Может быть. Но ты – ты побудь немножко эгоистом, ладно? Мы сами можем отразить удары. Иначе мы никогда не научимся.

Она ждала, что он ответит, что он начнет спорить, но Грин только обнял ее крепче. «Это мой Грин, и, может быть, я последую за ним повсюду».

– Это же моя история, не реальный исторический факт, она только основывается на некоторых исторических событиях. Впрочем, выстраивать исторический план Сказки бесполезно, там все случается сию секунду и никогда. Хочешь, он побудет большой и сильной птицей для тебя? Один-единственный раз.

Саша не могла согласиться с историей. Она оставила на языке горьковато-пыльный привкус. Саша думала, что ей всю ночь будут сниться змееныши, пыльные перья и погорельцы, но сон, в который она провалилась, был темным и глубоким, теплым, лишенным всяческих образов. Похожим на благословение.

Глава 13

Не стой на пороге

Утро вторглось в ее сон бесцеремонно, и Саша запоздало осознала: утро, наглое, было вовсе не утром, а полуднем. Она нашла холодное какао и холодные сырники здесь же, в комнате, вскользь успела подумать, кто их оставил. Стрелка предчувствий качнулась между Грином и Иглой, Саша укусила сырник, стараясь потихонечку, бережно отпроцессировать события вчерашнего дня так, чтобы громада впечатлений ее не раздавила. Грин не оставил записки, она и не была нужна. Случилось ровно то, что случалось всегда: они с самого утра исчезли куда-то в город или за его пределы, стремясь найти следы колдунов. Или самого Кощея? И что они тогда будут делать? Все рядом с ним – капля в море. Саша никогда его не видела, его вообще давно никто не видел, и сама фигура Кощея давно была полумифологической, может, его и не было вовсе. И если бы она буквально вчера не танцевала с наследным принцем Сказки, она бы так и подумала.

Зачем Кощею, нет, зачем Бессмертному связываться с падалью вроде колдунов?

Игла с громким хлопком проявилась у Саши в ногах, глаза у нее блестели: она была то ли очень довольна, то ли очень возмущена.

– Молодой господин Грин оставил тебе завтрак, он на самом деле просил проследить, чтобы завтрак был теплым, и даже дал мне кусочек своего хлеба и ложку каши. Но я ведь бес, Сашенька, и я иногда могу обманывать, а ты вчера была очень плохой девочкой. Валяла свою Иглу по полу. Ай-ай, Саша. Как не стыдно. А дальше! Фу-фу-фу, русским духом пахнет, я чувствую этого солнечного мальчика на тебе всем существом, думаешь, твоя Игла не заметит?

Саша молча отщипнула ей половину сырника, а после больно куснула себя за палец, до крови, три капли упали на тарелку перед Иглой, и Саша наконец заговорила:

– Других извинений не жди. Ты это первая начала. Но что тебе до Ивана, я думала вся Сказка от него без ума?

Игла втянула в себя капли с громким хлюпаньем, не трудясь даже соблюдать этикет, едва ли для бесов он работал.

– Ха! Как бы не так. Мальчишка живой такой, что аж тошнит. Чрезмерно живой. Мы, малые бесы, любим нашего господина, нашего отца, нашего Царя. Бессмертного! Он знает, что нам нужно, он нас понимает. Мы любим свои норы. Мы любим копить. Мы любим свои маленькие и большие сокровища. Свои дома. Что нам до солнечного мальчишки, что он может, Сашенька, кроме как прогревать землю до самого ядра своим прикосновением? Не знает ни зимы, ни холода, ни дождя. А жизнь – это не только радости летнего сезона. Посмотри на себя: один разговор, и ты уже мечешься, как глупая человечка, не можешь найти себе места. Иван – это о замыкании круга. О жаре, что ломит кости. Но уж точно не о бесах. Он пощадит тебя и не подстрелит во время своей великой охоты. Но это не значит, что ему есть дело, нет-нет-нет, моя звездочка, только то, что он знает: ты пригодишься ему позже. Кощей нам дарит новую жизнь, дарит дом, дарит место, где мы нужны. Так-то! А что может быть лучше своего места, Сашенька? Что может быть лучше, чем когда ты нужен?

Я не знаю. Я не помню, когда в последний раз это чувствовала.

Исторический центр был ей знаком, она ощущала себя тоненькой фигурой, танцующей на прозрачной ниточке между миром Сказки и миром реальным. Если будешь долго танцевать – музыка кончится. Если будешь долго танцевать – свалишься. Саша только не знала, в какую сторону ей падать. Что до исторического Центра – чем старее место, тем тоньше грань, и, когда ты идешь по улице слишком долго и умеешь видеть, умеешь слушать, лес начинает шуметь ветвями где-то совсем близко.

Саша мерзла и устала дуть на холодные руки. Октябрь в этом году выдался беспощадным, таким был весь год. Она дошла до любимой чайной – уютный, заваленный подушками подвал. Саша знала, что прячется. В Центре покоя не было, в Центре проницательная Игла смотрела ей прямо в душу, беспокойные шаги Валли мерили кабинет и этажи, и бесконечное движение зудело, нарастающий гул поселился в самом сердце Центра, а может быть, Саша, испуганная, что оно вдруг перестанет биться, заметила этот гул только что.

Саша улыбалась знакомой девушке за стойкой, и это было странно. Девушка не видела домовых. И тающий на глазах друг – сын Великого Змея – не говорил ей о пыльных перьях первого и последнего феникса. И чем она жила? О чем думала? Но у нее были замечательные русые волосы и тихая улыбка, полная значения. Значит, чем-то они живут?

Саша понятия не имела чем. Это не пустота. Нет, это не пустота. Это избыток содержания. Когда два мира бесцеремонно сталкиваются внутри, холодный и горячий потоки. А ты стоишь посередине, маленький и по-человечески хрупкий, и водяная масса вот-вот тебя раздавит. Саша не боялась потоков. Даже раздавленной быть не боялась. А вот остаться вечной бродягой, ни дома, ни покоя, – очень.

Где мне место?

Мальчик из чистого солнца говорил ей, что найдет ей место. И это сделка вслепую. «Я создам для тебя дом, я все решу». Но Саша по горькому опыту знала, что все это слова – слова-мед и слова-яд. В городе у моря сгорел дом, и в городе у моря осталась девочка. И ее бросали как мячик, будто тюлени толкали носами. Никто не решит твои проблемы. Никто не будет добрым спасителем. Только ты.

В Центре тепло и знакомо, но Центр не дом, Центр – это не то, чего для тебя хотели мамочка и папочка. В Центре живут злые монстры – жестокие тюлени. У них жесткие носы, а ты мячик, игрушка. Ты солдат. И я не хочу, не хочу, чтобы твари-бесы заползали в мое сердце и вили себе там гнездо. Что у людей в Центрах есть, кроме договора? Ничего. И ничего святого.

И что они тебе сделали, чтобы надежно хранить их тайны?

А разве ничего не сделали?

Саша потянулась к чайнику, и, когда горячая жидкость полилась в чашку, густо и терпко запахло черной смородиной, ей это нравилось. Каждое движение сопровождалось мягким звоном: звенели двадцать семь перышек. Девушка за стойкой негромко подпевала играющему из колонок джаз-бэнду, это была краденая минута покоя. Это место было Сашино до последнего кирпичика, а больше ничье.

И почему ей здесь было сейчас так странно, так пусто и так одиноко?

Кто бы подсказал, что делать. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Мальчик из чистого золота, древнее этого мира, пообещал ей маленький уголок, но свой собственный – или не маленький, как она пожелает. И она понятия не имела, чего она сейчас желала.

Отстроит он дом у моря для нее? Распахнет двери навстречу легкому ветру?

И кто будет ее там ждать? Треснувшие от жара кости? Да вот только всех давно похоронили.

Саша так долго ждала выбора, крошечной лазейки, чтобы выскочить в нее, так яростно сопротивлялась всему в Центре. Жадная девочка, неблагодарная девочка, точно шипящая кошка – ну чего от нее ожидать, яблоко от яблони недалеко укатилось, отец у нее был такой же, гордый и непокорный, и все-то он делал по-своему. От осинки не родятся апельсинки. Саша так долго ждала лазейки, что, когда перед ней распахнули дверь, она беспокойным животным застыла у порога, переминалась с лапы на лапу и, кажется, забыла, куда так рвалась. А что там, за дверью? Что там для меня?

Пять лет назад Саша поняла одно: в мире, сказочном ли, реальном, никто не будет ждать ее в теплом доме с накрытым столом. И для нее будет только то, что она сама себе зубами выгрызет.

И куда мне грызть?

И мертвецы в ее снах, и колдуны на улицах, и бесконечная карусель зеркал в Центре и на балу. И два мира, тревожных, волнующихся. Что им до одной девочки?

Но если я скажу ему… Если я сейчас скажу ему. Все скажу. Потому что он ко мне был добр, потому что пообещал, что все закончится – какая же я собачонка, лишь бы найти хозяина.

Но если я скажу ему…

Что он будет с этим делать?

Она вернулась в Центр к вечеру, вымотанная и потерянная, сердце не на месте, сердце раздирают два мира – пять лет ты бежишь, только чтобы понять, что ты чужая в обоих. И нигде нет места, которое можно назвать своим. Нигде нет голоса, который сказал бы: «Моя, моя, моя», стремясь укрыть в руках.

Саша вошла бесшумно, как воришка. Но почему? Это место такое же мое. Я же имею право? Пока имею.

Из розовой гостиной доносились голоса, Валли она узнала без труда, напряженную и разгневанную, второй голос казался ей смутно знакомым. Но кто это?

– Это невозможно. Это просто абсурдно. Ты предлагаешь, основываясь на домыслах и одной монете, заявиться к Царю Ржавого царства и бросить ему эти обвинения в лицо? Вера, с такими настроениями мы даже не минуем границу.

Вера. Лучшая из нас. Первая из нас. Воспитанница Виктора, а потому она может абсолютно все. Красивая, как картинка. Вера. Неотвратимая, как молния, все время бьющая в одно и то же место. Насколько же серьезный оборот принимает дело, если у Виктора здесь теперь вся семья? И это смешно даже. Выходит, вы, столичные шишки, здесь так же беспомощны, как все мы?

– Не говоря уже о том, – продолжала Валли, – что буквально ничто не указывало на его участие в этом, кроме монеты. Ты знаешь его почерк, Вера, мы учили одну историю. Мы обучались у одних наставников. Мы не можем вешать вину на кого-либо, не заручившись серьезной доказательной базой. Он кто угодно, но не убийца. И все эти мертвецы. Тебе лучше меня известно, что он и мертвецы не слишком дружны между собой. А колдуны были мертвее мертвого. Тем более присутствие такое масштабное, воистину царское, сказалось бы на Сашиных видениях.

Вера неуловимо напоминала Мятежного: всегда гнула свою линию, не желала соглашаться хоть с чем-то, кроме того, что уже случилось в ее голове.

– У вас одна рабочая версия. И эта версия ведет вас прямиком к Кощею. И вы вместо этого топчетесь на месте, пытаясь найти пристанище колдунов. Почему?

Саша слишком хорошо знала Валли, чтобы не распознать эту интонацию, легкое натяжение струн, готовых оборваться:

– Потому что, Вера, нашего потенциала в три с половиной человека – ты знаешь, что Саша сражаться не станет, – недостаточно, чтобы промаршировать в Ржавое царство и призвать к ответу его Царя. Спроси у Виктора, прислали ли они в прошлый раз нам помощь? Отвечу: нет. Потому я не двинусь с места, пока у меня не будет достаточных доказательств. И поддержки. Пока у меня есть только монета, сомнительные свидетельства колдунов и Сашины видения. В которых прямого упоминания Кощея не было.

Вера вступила с той же сокрушительной яростью, и Саша про себя отметила, что Виктор в своих воспитанницах, кажется, ценил одни и те же качества. Непокорность, непримиримость, звонкое, потрясающее стаккато голосов.

– Значит, кто-то играет на слепых пятнах ее видений, если таковые есть. Ты знаешь, как они работают? Работают ли они вообще? Или твоя Саша врет?

Саша толкнула дверь кабинета, обозначая свое присутствие. Между двумя женщинами все горело, Вера была немногим старше самой Саши, темноволосая, сероглазая, с чертами лица точно у мраморной статуи. Похожая на Виктора, он называл ее племянницей. Магия внутри нее пела точно так же, как она отзывалась на каждый шаг Валли. Саша смотрела на нее с кошачьим любопытством, чуть склонив голову. Что ты будешь делать? Вера всегда была из них самой непримиримой, болезненно гордой, и магией у нее пела каждая клеточка тела. Даже сейчас Сашин взгляд скользнул по ее пиджаку – весь увешан маленькими булавками, и незнающий бы подумал, что это новая дизайнерская фишка, и Вере она шла. Но Саша знала лучше, защиту распознала легко. Носи булавку от сглаза, не стой на пороге, плюнь через левое плечо, прогони черта, смени обувь с правой ноги на левую – отвадь лешего. Правила простые, они знали их с первых дней.

Саше бы испугаться этого напора, но она стояла неподвижно, продолжая дружелюбно улыбаться, маленькая и несгибаемая золотая запятая. Она говорила почти лениво, чуть растягивая гласные звуки:

– Саша не врет. Ты, Верочка, конечно, не сможешь это проверить. Но мои показания – это ровно все, что у вас есть. И я не видела никого, кроме колдунов. А уж кто дергает эту падаль за ниточки – вопрос открытый. Кто бы ни играл на слепых пятнах моих видений, он делает это восхитительно. Но если мы умные, Вера, а мы умные, то в сказочный государственный переворот мы сыграем чуть позже.

Вера обернулась, юная и подвижная – под одеждой жили одни только мышцы. Вера была опытнее, Вера знала больше, Вера была точной и эффективной, чуть меньше девушка – чуть больше солдат. Петля. Курок. Рукоять меча. Что угодно, но не человеческая девушка.

– Саша. Сколько времени прошло! Год? Полтора?

Саша хмыкнула:

– Полтора года, это был чудесный апрель, и вы с Марком чуть не убили друг друга, я потеряла счет, в который раз. Но точно не в первый и не последний. И ради всего святого, Верочка, прекрати нападать на мою наставницу, эту кровную вражду давно бы оставить в прошлом. Спроси у своего дядюшки, зачем Кощею так марать руки?

Вера хмурилась, рассматривала Сашино лицо, и все это уже случалось. В другой жизни они могли бы стать подругами – в этой у них просто не было времени.

– Ты не думала, что Сказка дичает, потому что дичает ее Царь?

Саша думала. Думала, что скоро выбирать не придется, один из миров просто схлопнется. И что у них останется?

– Но колдуны мне дикими не показались вовсе. Тебя ведь прислал Виктор?

И как сильно мы любим посылать детей на войну, эту бесконечную кузницу талантов. И как сильно мы любим смотреть с высоты своего величия на смертных, похожих на тараканов, копающихся в собственных проблемах где-то у ног.

– Я – ассистент ревизора.

Саша улыбалась, бросила короткий взгляд на Валли. Саша была предельно дружелюбна. Черты мягкие такие, что она сама себе была готова поверить.

Валли подхватила ниточку ловко – мастер переговоров, кажется, с рождения:

– Так сосредоточимся на ревизии, прежде чем начать революцию. Доказательной базы пока не хватает. Но как только, Верочка, так сразу.

У нас нет всего времени в мире – шелестел вкрадчивый голос Ивана у нее в ушах.

У нас нет всего времени в мире. Мы всегда хотим многого. И мы всегда хотим это сейчас. А вопросы все те же. Где интересно? Как бороться со скукой? И отчего так голодно? И где же ярче горит?

Глава 14

Ключ от центра

Дни становились короче, холод и ветер с Волги – беспощаднее, не спасали ни теплые куртки, ни надежная Сашина розовая шубка из искусственного меха, рассчитанная как раз на такие случаи. Первый снег обещали в ноябре, но до ноября еще нужно было дотянуть. Под напором ревизионной комиссии сделать это было все сложнее, Саше казалось, что они скоро прогрызут дыры в стенах самого Центра, залезут внутрь и проверят, отчего внутри так тепло и соответствует ли уровень тепла предписанным нормам.

Жизнь будто вернулась в прежнее русло – Саша дала себе неделю на ответ Ивану, и за вычетом того, что обстоятельства давили на нее со всех сторон, Центр в это время стал ровно тем, чем он был всегда. Саша предпочитала запираться в своей комнате с балконом-полуротондой и смотреть в окно – в этом она была экспертом, – но уж точно не показываться внизу и не подвергаться очередному допросу.

Они успели отметить день рождения Грина, тихо и почти по-семейному, и, может быть, это ощущалось чуточку триумфом. Каждый из его дней рождений. Саша любила эти дни: он много смеялся, улыбался еще больше, и было почти удивительно, как в один день может поместиться столько объятий. Они, кажется, успели забыть, что это не только о смерти. Не только о затянувшемся расследовании. Не только о Викторе и Вере Воронич, подвергающих беспощадной проверке каждое их движение. Саша была уверена, что ревизии подвергнется даже именинный торт.

Утро перед Самайном было почти черным, Саша не сразу поняла, то ли она проспала все на свете, то ли проснулась еще засветло. Телефон показывал 10:00, а на небе были такие тучи, что солнце не просто через них не проглядывало – о его существовании было можно забыть. Если тучи на небе – это дракон.

Саша вспомнила слова мамы, и ей хотелось бы, чтобы они звучали ее голосом, потому что самое страшное – это забывать. Как пахли руки. Как звучал голос. Как человек улыбался и как тепло было, когда он прижимал тебя к груди и не хотел отпускать. Саша забывала. И маму, и папу. Прошло пять лет, значит ли это, что через пятнадцать останутся только бледные призраки людей, присутствие которых в ее жизни было таким фундаментальным?

Хватит.

Чужой, заморский Самайн дышал в ее окна, и, может, потому вместе с холодным ветром она слышала шепот мертвых. Саша слетела по лестнице вниз, как всегда, опоздав к завтраку и, как всегда, ни о чем не жалея. Ни о чем. Центр был тих настолько, что это становилось пугающим. Саша могла только предположить, что мальчики были на очередной вылазке, о которой ей ничего не говорили – она не спрашивала. Но отсутствие ставших уже привычными перепалок Веры и Валли поверх отчетов десятилетней давности было удивительным. Даже дыхание Центра, даже шепотки домовых – все укрылось толстым одеялом тишины.

Когда Саша зашла в столовую, намереваясь следующим пунктом проверить кухню и спросить у домовых, где, собственно, все, первое, что она увидела, – старейший домовой Центра. У Огня были такие густые и такие седые усы, они доходили ему до самых глаз, а красную рубаху ему вышила лично Валли в знак особого расположения и уважения. Там была и Сашина неуклюжая вышивка, по воротнику, она никогда не была сильна в рукоделии. Но видела, как старый домовой то и дело пробегается пальцами по узору.

Саша спрашивала себя: знал ли он Колокола? Злился ли на нее?

Домовой стоял молча, он всегда был неумолимо суровым, наверное, вместе с этим Центром он видел слишком много и разучился улыбаться. Его дочь, беспокойная юркая Игла, не была на него похожа вовсе. Огонь был кряжист. И могуч. И будто с трудом помещался в комнате, хотя Саша могла бы поднять его на руки: он был размером с небольшую кошку. Если бы посмела. Огонь был… великим. И теплым. Мог обогреть весь дом, а мог обратить в угли.

Когда домовой увидел человеческую девушку, глаза у него блеснули, не ласка и не любовь – их тень, она для него была что тот же малыш, которого нужно беречь.

– Сашенька, наконец. Я здесь, чтобы предупредить. Валентина, Гриша и Марк отсутствуют. У нас гость. Он должен передать тебе ключ от Центра.

Ключ от Центра?

Саше показалось, что потолок над ней качнулся и приготовился обрушиться всей громадой ей на голову.

Ключи от Центра не передают просто так. Ключи – это никогда не просто так. У Саши ключей не было очень давно, с тех самых пор, как их дом сгорел.

Ключи не передают просто так. Только если знают, что, где бы они не были – главы Центра, – они в этот самый Центр могут не вернуться. Сашу тошнило. Чтобы не упасть, она вцепилась в спинку рядом стоящего стула.

Саша развернулась резко, почти шипела, ей было неважно, что это за гость, ей было неважно, почему Валли доверила ему ключ, ей было неважно.

– Вы. Вы должны знать, где они. Скажите мне!

Он сидел на месте, которое обычно занимала Валли, Саша рассматривала его ошарашенно: стакан с янтарной жидкостью в его бледных длинных пальцах. Он музыкант? Кожа бледная, и сам он, начисто лишенный возраста. И поза, расслабленная такая, будто он в этом пространстве находился всю жизнь. Саша узнала его. Средний рост, он был худой настолько, что смерть могла бы с ним стукаться костями, но это все равно было бы похоже на музыку. Медные волосы и разные глаза: голубой и черный почти. Тот, что видел абсолютно все.

– Я вас видела. Вы на маскараде ссорились с Иваном. А после исчезли.

Он не улыбался – это тень усмешки, едва тронувшая губы. Он чуть склонил голову.

– Мы не ссорились, у нас с Иваном много незаконченных дел. Меня зовут Ной, я ведун, ведьмак – называй как угодно. Мы с Валентиной старые друзья, поэтому она доверила мне передать тебе ключ прежде, чем ты бросишься на меня еще и с этим вопросом.

Саша чувствовала себя настырным ребенком перед его древностью, перед его не тронутым годами лицом хищного животного. Она все ждала, пока он оскалится, а он наблюдал за ней, как наблюдают за крайне интересным экземпляром, новым видом зверюшки, случайно угодившей в капкан. Саша внутренне полыхала, не соглашалась, ее отражение в стакане Ноя отливало золотом, ему бы утонуть, но оно только больше искрило.

– Я не брошусь на вас с новым вопросом. Пока вы не ответите на первый. Где они?

Движения у него были плавные, такие красивые, что ни один здравомыслящий человек не заподозрил бы его в… человечности. Саше от этой формулировки было не по себе. Заподозрить в человечности? Кто мы, в самом деле, такие, что начинаем друг друга подозревать в этом? Ной деликатно отставил стакан в сторону, не раздалось ни звука, подцепил что-то со стола. Саша узнала ключ безошибочно, старый и тяжелый, он качнулся на цепочке в его пальцах и не оказал сопротивления. Саша видела его множество раз, но не знала ни как он ощущается в руках, ни его вес, ни текстуру – ничего. Это только для главы Центра.

Ной говорил тихо, будто пытался успокоить, в его голосе – множество лет; и этот еле уловимый тон, который мама использовала, рассказывая ей сказку. Саша застыла, ей бы отвести взгляд, но само его движение успокаивало ее не меньше.

Он остановился совсем рядом.

– Сначала ключ. Валентина пригласила меня утром для консультации. И просила передать тебе этот предмет. На случай, если что-то пойдет не так. Береги его, хорошо?

Он набросил цепочку ей на шею. Саша ждала незнакомой тяжести, ждала, что цепочка будет холодной, но ключ лег ей на грудь как влитой, прильнул к коже, теплый, почти горячий. И замер, будто прислушиваясь к стуку ее сердца. Кто ты, девочка? Саша почувствовала себя чуточку больше. Чуточку сильнее. Я твой хранитель. И ты последуешь за мной повсюду. Она не улыбалась, когда подняла взгляд на (не)человека с разными глазами.

– Вы знаете, что выдает в вас беса? – Это, наверное, было бесцеремонно, но Саше было абсолютно плевать, ей нужен был ответ, прямо сейчас, до нетерпеливого зуда в пальцах. Немедленно. Он наблюдал за ней – легкий намек на искорки в глазах, явно приятно пораженный, – и она знала, что он будет слушать. Именно поэтому. Ему было любопытно, потому она продолжила: – Вы ненавидите прямо отвечать на поставленный вопрос. Потому я напомню его еще раз: где Валентина и мальчики? А еще любопытство у вас кошачье. Бесы всегда там, где любопытно. И Валли вам, должно быть, сильно доверяет. Благодарите ее и благодарите Огня, иначе я бы на вас бросилась.

Бравируй сколько угодно, но слабые дрожащие колени не спрячешь.

Саше показалось, что она слышит довольное хмыканье Огня, и она не помнила, чтобы он вообще был ею доволен. Избалованная капризная девчонка, ей оказана честь, а она смотрит на нее как на наказание.

Ной издал короткий мягкий смешок.

– Тебя хорошо учили, не так ли?

Саша немедленно разобрала негромкое ворчание Огня и торопливо прикинула, не подставила ли она этой «мудростью» Иглу. Ной продолжал, у него голос – тот, что говорит сразу с сердцем, давая ушам отдых:

– Твои друзья наконец нашли стоянку колдунов. Сейчас они там. Я здесь по просьбе Валентины – заговорить оружие и передать тебе ключ. У Центра всегда должна быть голова, а у ключа – бьющееся сердце.

Ключ, дремавший на груди, разнеженный в ее тепле. Ключ, помнивший руки Валли. Саше было дурно и муторно, перед глазами плыло. Он подхватил ее за локоть легко, Саша отметила это автоматически, он не коснулся голой кожи, держал за одежду, и она сердито помотала головой.

– Я в порядке! Они что, пошли одни? У нас здесь половина Москвы, а они пошли туда втроем? А вы почему не там? Если вы такой могущественный? Как это возможно?! – Она высвободила руку. Пламя рождается глубоко внутри, по центру живота, и только после этого поднимается вверх, снося все на своем пути. Саша сверкала глазами бешено, воплощенная ярость в маленьком и по-человечески хрупком теле, она вроде бы чувствовала, что на нее смотрят. А вроде бы это не имело значения, ключ у нее на груди впервые показался спасительно прохладным.

Ноя никто в здравом смысле не назвал бы красивым, но оторвать от него взгляд было решительно невозможно: это в том, как он склоняет голову, в движении его длинных пальцев, в том, как освещение путалось в его медных волосах. Он появлялся в комнате, и остальной мир становился всего лишь декорацией.

– Виктор и Иван не оказали содействия, поскольку, цитирую, нужно официальное распоряжение из Москвы, чтобы они могли вмешиваться в дела на вашей территории.

Саша видела, как кривится у него рот – жесткая презрительная линия, она знала такое выражение на лице у отца, у Марка и даже у Грина. Если долго гладить пальцами, все может пройти. Она знает, она проверяла. Так почему ей казалось, что о Ноя она только сломает пальцы, сотрет кожу до кости, если попытается дотронуться? Он нравился ей сейчас чуть больше, скованный тем же отвращением, что гуляло у нее по венам.

– Подлость. Это их содействие? Это чушь, Виктор и есть Москва, ему не нужны бумажки. – Она не боялась смотреть ему в лицо, а, может быть, стоило бы. Ведь если слишком долго смотришь в лицо времени, можешь потерять свое собственное. – А что вы, всемогущий ведун?

Если ты не боишься смотреть на время, то время уж точно не боится смотреть на тебя. Саша чувствовала его взгляд кожей, и ей казалось, что ни дня своего существования Ной не был бестактным. Взгляд мягко коснулся волос, нырнул в глаза без страха, по щекам и по губам провел почти ласково, будто пытаясь успокоить, мазнул по ключу и только после этого вернулся к ее глазам снова.

– Ты тот же тигренок: бросаешься, а на лапах еле стоишь. Ты ведь знаешь, что я не обязан перед тобой отчитываться?

Саша знала. Знала болезненно, иррациональным чувством испуганного ребенка, который всю жизнь только и боялся, что его снова оставят одного. Саша провела пальцами по ключу, собралась с огромным усилием воли.

– Знаю. Но я хранитель ключа. И вы мне не откажете. – Она сглотнула, пальцы помнили ключ, она теперь знала его вес и форму. – А еще мне просто нужно. Пожалуйста. Почему вы не пошли с ними? Эти колдуны… Они просто ужасны.

Саша его никогда раньше не видела, но если напрягала память, то, конечно, слышала. В те редкие минуты, когда она слушала Валли вообще. Раньше такие, как Ной, назывались волхвами. Он не просто часть Сказки, он из тех, что держит совет с теми силами, что являются ее столпами. Он один из самых сильных. Древних. Помнящих. Конечно, он был смертен, но его даже смерть обходила стороной, будто устрашившись. Выдерни маленький кирпичик снизу и смотри, как рушится вся башня. Смерть знала его. И опасалась. Саша так часто спрашивала себя, откуда у Валли такой союзник, а когда решилась спросить наставницу, та довольно усмехнулась – Саше редко удавалось увидеть Валли настолько неприкрыто гордой: «О, мне удалось однажды произвести впечатление, он сказал, что я возмутительная бунтарка, кажется, это было после того, как я заявила московскому собранию зрячих, что они омерзительные шовинисты, закостеневшие в рамках патриархального строя. С тех пор мы называем себя друзьями».

Сейчас он – миллион историй о нем, что она слышала, – стоял напротив, и Саша уже запомнила его взгляд, уже знала его кожей. Он отвечал негромко, будто с сожалением:

– Это старая клятва, данная мной Валентине. Я ее консультант, я ее друг, но я не ее патрон, и я не буду вмешиваться в ее дела. Если она хочет что-то сделать, она сделает это сама.

Саша фыркнула, качнула головой несогласно:

– Это настолько Валли! И вы правда выполняете клятву, данную человеку?

Он почти улыбался. Саша себя не обманывала, она может сердито полыхать сколько угодно, но завесу времени пробить не получится все равно: он не станет более человечным, они никогда не становятся.

– Конечно, я придерживаюсь клятвы. Ты разве не знаешь, что Сказка делает с теми, кто забывает свои клятвы?

Саша знала. И Саша не задавала больше вопросов, дотронулась до рукава его пиджака – это смешно почти, его мог бы носить один из моделей на последней неделе моды, он весь был невыносимо современным и будто вне времени вообще. Материал был приятным до невозможности, она чуть сжала пальцы.

– Мне сейчас придется нарушить закон гостеприимства. Мне нужно быть в одном месте, и я, кажется, туда безнадежно опоздала. Вы не будете держать на нас обиду? Мы будем рады вам в любое другое время.

Он следовал за ней молча, Саша без труда прорезала воздух в Центре, сейчас – может быть, впервые в жизни – он ощущался своим. И она, конечно, слышала его ответ:

– Я как раз собирался уходить, не беспокойся. И передай Валентине мои наилучшие пожелания, я надеюсь, что у нее получится.

Саша хотела ответить, что у Валли всегда все получается. Получится и сегодня. Валли не оставит ее здесь с этим хаосом и с этим ключом. Решимость, шальная и переворачивающая все с ног на голову, поселилась у нее между ключиц и под ребрами. Горячий пульсирующий шарик, не дающий ей покоя.

Они попрощались у входа. Он в своем черном дорогом пальто, и Саша в розовой шубе – картинка почти комичная, если бы у нее так не дрожали руки, пока она впервые закрывала дверь Центра.

– Александра, – бросил он ей вслед негромко, переход плавный, и весь набор согласных будто на просвет, он красиво скатился с «л», а «р» получилась почти рычащей. – Там, куда ты идешь, постарайся не терять головы. Они будут ждать твоих эмоций, чего-то, во что можно будет вонзить зубы, чтобы брызнула кровь, что-то, что разожжет в них аппетит. Именно так мы, бесы, и любим. Сырое. Еще кровящее. Не доставляй такого удовольствия кому попало. Твои чувства – изысканный деликатес, это ужасное упущение – пускать к столу всех присутствующих.

Саша обернулась, но его на улице не было, будто провалился сквозь землю, ушел сразу в стену, растаял. Кто знает, на что еще он был способен?

Конечно, он знал ее имя. И куда она идет. И, кажется, знал абсолютно все.

О ее приходе Ивану сообщили. На третий раз золоченые холлы и человеческие девушки не произвели на нее впечатления. Она летела с целеустремленностью молнии, в конце концов, не только Вере дано разыгрывать подобные моноспектакли.

Он распахнул для Саши дверь, улыбающийся и окутанный светом, она не могла не рассмотреть фигурные пуговицы на его рубашке, каждая – маленькое солнце, он едва набросил ее. От него пахло разогретой на солнце кожей, праздностью, а Саша испытывала какое-то мстительное удовольствие от того, что прервала его свободное время. У него было все время в мире и бесконечный цикл возрождений. У нее – только сейчас.

Он застал ее врасплох, заключив в объятья прямо у порога. В руках у Ивана – все равно что на поверхности солнца, ослепительно и горячо, но Сашина кожа ожогов не знала, и она думала воспротивиться, но почему-то расслабилась, даже обняла его в ответ, сцепив руки в замок у него за спиной.

– Дорогая сестрица. – Он усмехался ей в ухо, крайне довольный игрой. Неважно, насколько он похож на человека. Или не похож. Неважно, какой он теплый. Он – тот же бес. Первый из них. Лучший из них. Самый совершенный из них. И потому он любил игры до безумия. Саша уткнулась носом в его плечо: не пахло ничем, кроме жара, и ладана, и меда. Она почувствовала, как он сжал ее чуть крепче. – Чем обязан внезапному визиту?

Саша играла, как в последний раз. Вот руки тебе даны были, теплые, почти горячие. И обещание, что их хозяин, воплощение солнца, все для тебя решит и все сделает. Что ты будешь делать? Саша хотела остаться, хотела, чтобы он держал ее, называл сестричкой, обещал, что все будет хорошо. Он все сделает. Саша к его теплу клонилась, как та самая потерянная девочка: помоги мне, помоги мне, они все ушли, и я не знаю, что делать. Но этот голос, это знание, ноющее где-то в районе переносицы, предостерегали ее от этого.

– Дорогой братец. – Она усмехалась ему в рубашку, и она была на него так похожа, копировала его интонацию без труда. Птичка певчая, не бросайся на прутья, крылышки не покалечь, – пой, милая. Ты только пой. – Я пришла сказать, что приняла решение. Ты мне только ответь на вопросы, Иванушка? Пожалуйста.

Я хочу, чтобы он меня убедил? Я хочу, чтобы меня убедил хоть кто-то.

Ключ прижимался к груди так тесно, так плотно, что оставил отпечаток. Саша прикрыла глаза, когда Иван выпустил ее из объятий и отступил.

– Любой вопрос.

Она чувствовала присутствие Виктора в комнате. Знакомое отсутствие запаха, полная безвоздушность – мертвым воздух не нужен, им бы только свернуться в тепле ваших сердец. Саша знала, что сам по себе Виктор никогда бы не стал таким теплым, это только Иван и только его прикосновение.

И что он сделает со мной? Раскалит, пока не оплавлюсь?

– Скажи мне, Иванушка. Где сейчас мои друзья? И почему вы отказали им в помощи?

Саша знала, что в глубине номера – она могла представить фиолетовые простыни и его бледное, будто мраморное, тело – Виктор ее слушает.

Что ж. Слушай, если угодно.

На секунду Саша действительно поверила, что сейчас этот нелепый кошмар кончится. Так мягко он улыбался, так успокаивающе гладил ее по волосам, он говорил ласково – скольких усилий ему это стоило? Но голос его не дрогнул, и Иван продолжил почти нежно:

– Валентина, твоя наставница, предпочитает выигрывать свои битвы одна. Она не просила о помощи, когда отправилась осматривать Дом со слонами.

Дом со слонами – Саша знала это архитектурное чудо, памятник модерна и огромные скульптуры слонов. Раньше туда было не подобраться, кругом охрана. И сейчас, наверное, тоже. Охрана, семиметровые слоны, фантастический вид на Волгу и… два местами сыплющихся колдуна. Теперь она знала ровно все, что ей было нужно. Не знала только, что ей теперь с этой информацией делать. Но и об этом можно подумать позже, а игру нужно закончить. Что случалось с девочками, которые долго смотрели на солнце? Которым ясное солнышко пело ту же песню: «Милая моя, пойдем, я все решу, я выстрою для нас дом, и все будет еще лучше, чем просто хорошо». Поэтому они уходили от Кощея, поэтому они оставляли умирать своих старых отцов. Все Настеньки, Машеньки и Елены – и даже самые Премудрые Василисы. Кроткие Аленушки. Поэтому они измеряли шагами огненные реки и стаптывали железные башмаки. Ясное солнышко пообещало им. Разве солнышко будет лгать? Но посмотрите на него. Тот, что меняет обличья бесконечное количество раз за день, рождается юным и дает ночи убить себя в конце каждого дня, чтобы утром проснуться новым, еще краше прежнего. Разве он честен?

Саша вспомнила – точнее, это ей напомнили, сделали щедрый подарок. Меня зовут Александра. И мной Сказка не сбывается ни для кого.

– Это первая твоя ложь – первая ли, Иванушка? Валентина знает, когда сражение ей не выиграть. И умеет просить о помощи. Так скажи мне, почему она там одна?

Он тряхнул головой, несогласный и непокорный, Саша знала это упрямое выражение на лице – она часто носила такое же. И как же он ненавидел, когда с ним не соглашаются!

– Валентина сама выбрала, как ей действовать сегодня. Ей были предложены варианты, и она выбрала этот.

Саша была упертой, как и он, это глупая история о двух глупых баранах, глупо столкнувшихся на мосту и глупо отказывающихся сдвинуться с места.

– Значит, такие были варианты! Валентина может быть вспыльчива или может принимать опрометчивые решения, но она не идиотка, она бы не пошла на смерть. Вы. Вы со своими бумажками! Со своей бюрократией. Ты же герой сказки, так почему… – Она увидела в дверях Виктора, полностью одетого, застегнутого на все пуговицы. По ногам потянуло холодом. И ощущением утекающего времени. Она знала место. И не знала, сколько у нее еще времени. Не знала, сможет ли она сделать хоть что-то. Была одна глупая девочка, и она уклонялась от всех тренировок разом. Были люди, которые ушли, оставив девочку видеть сладкий сон в постели. Однажды девочка проснулась рядом с обгоревшими руинами и долго ходила по пепелищу, тщетно пытаясь дозваться маму и папу – и даже старого Колокола, с которым ей запрещено было разговаривать. Виктор смотрел на нее, и Саша знала, что он смотрит вроде бы на нее, а во рту чувствует только пепел. Они оба знали, что это такое. Они знали, что такое обгоревший остов дома, что такое пустые гнезда. Вот только Сашу это чуть не убило. А для Виктора было ровно тем, из чего он был сделан. Из множества чужих смертей, с пустым гнездом вместо сердца. Виктор – это напоминание. Времени нет. И что я сделаю? Я ничего не сделаю. Но я попробую.

Виктор смотрел на нее прямо, не отводя взгляд: «Уходи». Ровно это Саша и собиралась сделать, развернулась к Ивану, позволила ослепить себя в очередной раз. Что случилось с этими девушками? Они все были ослеплены солнцем.

– Согревай меня сколько угодно. Укутай золотом. Обещай мне лучшую жизнь и вечное лето. Делай со мной что хочешь. Но я не буду твоей маленькой птичкой, Иванушка, до тех пор, пока все, что ты мне скармливаешь, – это ложь за ложью. И обещания, которые ты не собираешься выполнять.

Может быть, она всерьез надеялась его этим ранить. Задеть. Хоть немного. Почему больно всегда мне, почему горю всегда я, почему вы все стоите, словно статуи, и бросаете мне всё новые угли под ноги, будто это смешно? «Пусть танцует, давайте посмотрим, как она танцует». Пока я не упаду, не перестану уворачиваться. «А и что ей? Она в огне не горит».

Саше нравилось думать, что он такой же. Что вспыхивает необдуманно, что улыбается как солнышко, излучает переполняющие его чувства всем телом. Ей хотелось думать, что есть кто-то как она. Кому огня надо бы бояться, а он тянется к нему всем телом.

Он не был таким. Он был тот же трус. С его бумажками, распоряжениями и горячей, как свежие пирожки, ложью. Налетай.

Он, великодушный и горячий, как небесное светило, смотрел на нее, почти не моргая.

– Второго шанса у тебя не будет, Сашенька.

Саша помнила маскарад и то, как ей казалось, что все звезды запутались у нее в волосах, пока их не выбрали обгоревшие покойники. И ей бы еще тогда подумать. Она с чем-то прощалась. С ощущением защищенности. С домом, о котором мечтала. С чем-то, что он едва ли мог понять. Едва ли хотел.

– Взгляни на меня, Иванушка. У меня никогда не было второго шанса. Я смертна до смешного, до нелепого. У меня – только сегодня. И потому эту карту я разыграю по-своему. До свидания. – Она коротко поклонилась Ивану – опаляющий жар коснулся волос и шеи, на которой висела цепочка с ключом, – и после обернулась к Виктору. Мы, смертные, так устроены. Нам тем жарче и тем задорнее, чем больше этот раз похож на последний. Саша улыбалась, а в комнате было томно и было жарко, Саше было смешно, она смотрела в глаза, когда кланялась. – И вам, Виктор. Надеюсь, вы спите спокойно, отправляя своих любовниц, своих племянниц и своих воспитанниц выигрывать ваши войны.

Ключ прижимался к груди, шепнул ей негромко, нетерпеливо, чуть дергался. Предупреждал: «Беги». Еще одно прикосновение, он там и замер, слушая стук сердца, ключу всегда было нужно бьющееся сердце. «Беги».

И Саша побежала. Прочь от ядовитого медового воздуха номера и чужой любви, чужой бюрократии и чужой канцелярской имитации дома – прочь. Саше было смешно, она неслась по коридорам, прекрасно зная, что механические глаза камер смотрят на нее с осуждением, но выбежала она из королевского люкса, и, значит, ей это было позволено.

Она не думала о людях-нелюдях, оставленных в номере. Что она? Очередная сиротка в бесконечной череде Центров этой огромной страны. Что с ней еще можно сделать, что у нее еще можно отнять? Она знает пустые гнезда и иногда не помнит ничего, кроме пепла во рту.

Ну что вы еще можете со мной сделать? Здесь нет вашей власти.

И это было похоже на освобождение.

Растрепанная, румяная, в своей розовой шубке, совершенно неуместная ни в том мире, ни в этом, Саша вылетела на улицу, и в голове все стучало. Как поступить? Что делать? Найти Ноя? Написать в Москву?

Отправиться к этим слонам самой? Столько лет и столько решений, принятых Валли. Ей бы слушать внимательнее.

Столкновение было неожиданным. Саша едва не выронила телефон, в котором яростно пыталась нагуглить местоположение знаменитого Дома и как до него добраться. Сначала она почувствовала аромат из последней линейки «Гуччи», узнала ее уже на этом этапе. И подняла глаза только после – Вера, конечно, была выше. Вера – идеальная каждым сантиметром.

– Саша? А ты что здесь делаешь?

Саша вспомнила каждый раз, когда именно Вера отчитывала их за то, что не целиком отдаются своей работе. Саша вспомнила, как Вера вся была в этой работе. До последнего. Ее Виктор такой сделал, у нее была только граница со Сказкой, где она была такой же чужестранкой, – племянница Виктора или нет. И больше ничего.

Саша вспомнила, сколько раз честолюбивая Вера, неукротимая Вера, яростная Вера ввязывалась в безумные соревнования с Мятежным, каждый из них пытался оказаться первым. Чье сердце более зоркое? Чьи навыки лучше?

И вот она стояла здесь в бежевом платье и в пальто, волосы темные, гладкие. Стакан кофе в ее руках. Вера никуда не торопилась. Саша усмехнулась нехорошо, недобро, показала зубы:

– Скажешь, ты тоже послушалась распоряжений? Ладно они. Они оторваны от реальности, все эти сказочные герои. Но ты, Вера, ты-то знаешь, что такое быть всего лишь смертным. И ты тоже позволила им просто туда пойти? Втроем?

Глаза у Веры были и без того огромными, а сейчас стали будто еще больше. Саша была меньше ростом, но все равно умудрялась налетать, забыв о том, что страх вообще можно испытывать. И это было совершенно не в стиле Веры Воронич – позволить кому-то застать себя врасплох. Саше бы гордиться, но сейчас и это было неважно.

Вера спрашивала тихо, пытаясь успокоить ее самим звучанием голоса:

– О чем ты, Саша?

Это все походило на дурацкую комедию, а Саше забыли дать сценарий. Выкинули прямо перед камерой. Сказали, импровизируй. Их таких, видимо, было двое.

– О Доме со слонами, конечно. И о Валентине, Марке и Грине, которые сейчас ловят там наших знакомых колдунов. Не совсем Кощей, верно? А иначе тебя это, видимо, не заинтересует.

Выражение на ее лице на секунду стало таким, будто Саша ее ударила. В другой жизни мы могли бы быть подругами. В другой жизни она была бы там, с ними. Или Валли доверила бы ей ключ. И мы не стояли бы здесь сейчас.

– Я не понимаю, о чем ты. Клянусь, я ничего не знала. Валентина решилась на эту вылазку? Но это же безумие, полное безумие.

Саша вздохнула, выдохнула медленно, стараясь успокоиться, ее дыхание на секунду повисло теплым облачком в морозном воздухе, а после пропало.

– Безумие – это отказать ей в помощи. Спроси у своих хозяев, на что они сослались, чтобы не помогать Центру сегодня. Дичающая Сказка еще никогда не была такой законопослушной. Или пойдем со мной. Мне сейчас пригодится любая помощь.

Вера видела ее только теперь, растрепанную и разгоряченную, отчаянную до невозможности. Маленькую и боевую. Вера успела спросить себя, где в этой девчонке запрятан страх? Но страха не было. Саша Озерская стояла перед ней, бесстрашная каждой клеткой тела, а глаза у нее отливали отчего-то жидким золотом. Вера молчала.

Саша на секунду подумала, что отправится за Валли она не одна, что Вера колеблется, что кто-то ей в самом деле поможет, что она будет знать, что делать.

Но Вера качнула головой, отступая, будто выламывая в себе что-то. Вероятно, даже не в первый раз.

– Я не могу пойти против Виктора.

И никогда не могла.

Саша улыбнулась почти примирительно. Если бы у нее был папа, брат, дядя – кто угодно, – она бы тоже его любила. Как бы она их любила! Как бы рвалась домой! Как бы была послушна! «Только не бросай меня, не бросай меня никогда». Но у Саши не было никого. И может статься, что скоро не останется и Центра. И его беспокойных обитателей.

– Повезло, что я могу. Увидимся позже.

Саше показалось, что она хочет ее удержать, остановить, пальцы едва коснулись рукава ее шубы.

– Я не знала. Клянусь. Саша, пожалуйста. Я не знала, что они пойдут туда.

У нее были такие красивые руки, свежий нюдовый маникюр, она этими руками сворачивала шеи так же хорошо, как держала тоненькую ножку бокала с шампанским, – не оторвать взгляд. Найди себе подружку, которая может все.

– А если бы знала? Что-то бы изменилось?

И не стала дожидаться ответа: время тикало. И может быть, Саша уже безнадежно опоздала. Но ключ грелся у нее на груди, ключ вел ее. Куда-то.

Нам всем с этим жить. Так, Вера?

Первый снег в этом году выпал в конце октября.

И Саша позволила ему запутаться в волосах, как всегда, забыла про шапку, снег загорался там новыми, недолговечными звездочками. Саша вспоминала: они совсем юные, совсем дети еще. Стояли кругом, надежно оберегая костер в честь Самайна. Валли научила их, зачем они там. Валли подсказала, что мертвые сегодня вернутся к ним. Саша не ждала чуда. Прикосновения душ или любой другой самайновской магии. Никто не выйдет к кострам. Но она разрешала Грину держать себя за руку, незаметно, украдкой. И ему не нужны перчатки. Руки у него всегда были горячие.

Глава 15

Сердца

В Центре горели огни, и в окнах снова поселились силуэты. Центр шумел, но прохожие обращали на него мало внимания: поднимали воротники пальто, стремясь укрыться от снега и от ледяного ветра с Волги. Говорят, во время снега будто теплее. Но только не здесь. Прохожие были людьми, Саша Озерская была зрячей и чувствовала абсолютно все. У Саши Озерской на шее висел ключ, и события внутри здания, которое он открывал, она могла разглядеть, почти не прилагая усилий. И потому она знала, что опоздала в Дом со слонами безнадежно – и что бы она сделала?

Сейчас она молилась только о том, чтобы не опоздать куда-то еще.

Такое бывает. Ты опаздываешь везде: к любви, к пожару в собственном доме и, значит, к собственной смерти. Опаздываешь к свадьбам и похоронам.

С отказами солнцу опаздываешь тоже.

Дверь глухо хлопнула, отмечая ее возвращение, и никто не вышел ее встречать. Голоса были далекими, и Саша только что заметила, что дышит она через раз, слышит голоса будто через вату, ей хочется выйти, закрыть за собой дверь и бежать. Не слышать, как у Центра сейчас сердце не на месте и как медленно и печально оно бьется.

Саша действительно побежала. Вверх по лестнице, на второй этаж – сквозь зеркальную галерею, не останавливаясь ни на секунду. И ворвалась прямо в сердце Центра, замерла у двери в комнату Грина. Почувствовала, как в волосах тает снежная корона пополам с последним выдохом.

Саша свой шепот едва различала:

– Почему так много крови?

Как один человек физически может столько кровоточить? Ей пришлось присматриваться, ей пришлось тереть глаза (чтобы не разреветься), и только тогда она разглядела: Валли тоже была в крови, водила по нему какой-то метелочкой и что-то шептала себе под нос, в четыре руки с московской знахаркой. Женщины не подняли на нее глаз. Домовые крутились здесь же, помогали, творили магию. Мятежный, тоже весь будто умытый кровью, сидел у постели Грина, держал его за руки, Саша не видела его лица.

В воздухе пахло кровью и пахло волшебной травкой, название которой она забыла, а выучить бы наизусть, собрать бы всю – вдруг поможет. Вдруг хоть что-то поможет. И в комнате было так тихо, что не слышно ни дыханий, ни часов – ничего.

Грин – бледная тень самого себя – лежал неподвижно, не открывая глаз. Саша искала признаки малейшего напряжения мышц, хоть чего-нибудь. Саша считала удары сердца, потому что слышала, как их считал сам Центр. Медленно-медленно. С невероятной нежностью. Все они смотрели на проплывающие мимо минуты, чтобы никто ни в коем случае не подумал, что они оставляют эти драгоценные минуты себе. Все они принадлежали мальчику на кровати.

Все они: Мятежный на коленях у кровати, прижимающийся лбом к ладоням Грина, выпрямившаяся наконец измученная Валли, вся семья домовых – все в сборе, по разным сторонам от Грина, до сих пор окутанные жаром недавно сотворенного волшебства. И Саша, застывшая в дверях. Все они наблюдали, как знахарка поднялась, еще одна женщина без возраста.

– Он переживет этот приступ, Валентина. Но у вас нет всего времени в мире.

Саша хотела ответить, что у них никогда его не было. Только здесь и сейчас. Что все они не раздумывая поделились бы своим временем с бледным мальчиком на кровати. Его отмыли от крови, и он спал, лицо у него было спокойное такое, и руки сложены… Саша тряхнула головой, прогоняя прочь непрошеное сравнение с покойником.

Знахарка знала, как найти выход, но провожать ее все равно пошел один из сыновей Огня, кажется, его звали Наперсток, Саша не могла сейчас вспомнить и этого.

– Валли, – она едва узнала свой голос, хриплый, будто сорванный, – на минуточку?

Валли подняла на нее голову: глаза красные, и тени под ними огромные. Валли не спала будто тысячу лет, и, может быть, так оно и было. Валли не узнала девушку перед собой: лицо острое, и решимость какая-то сокрушительная – она бы никогда не стала недооценивать своих подопечных, но челюсть у ее Саши была сжата крепко. Валли помнила, что руки у нее тонкие и что Саша все равно легко могла бы придушить ими человека, если бы пожелала. Она была этому научена, Валли ее научила. Тысяча искр в ее глазах готовились пролиться, и, может быть, заплачь она сейчас, это было бы похоже на звездопад. Не плакал никто. Валли посмотрела на своего бледного спящего Гришу. На своего Марка, который будто забывал жить, если это не для Грина. Ее дети. И все, что с ними делает этот мир. Валли коротко кивнула и вышла вслед за Сашей.

Они шли молча. Саша резко развернулась посреди коридора, и Валли застыла, позволяя моменту отпечататься в памяти: что мы, в самом деле, делаем с этими детьми? Саша горела будто изнутри, горело лицо, и горели глаза, и пусть огня было не видно, но он был здесь.

– Как вы попали в Центр? – Огонь трещал в ее голосе, она не улыбалась, но звучала спокойно настолько, будто не она сейчас стоит за секунду до взрыва. Валли подумала, что лучше бы она плакала. Лучше бы она кричала. Но ответила Саше так же тихо:

– Ключ у тебя, но я все еще жива. И я связана с Центром, с его домовыми. Нас впустил Огонь.

Саша коротко кивнула, Валли видела, как она сжала кулаки до белого, как ее крупно трясло, и взгляд то и дело метался в сторону комнаты, в сторону неподвижного тела, Валли была мыслями там же. Она потянулась к ней, начала осторожно: – Саша, а где ты…

Она рванулась так, будто ее ошпарили, будто ее ударили, Саша сверкнула глазами, и ей хотелось снова увидеть весь этот чертов мир в огне. Что это за мир, где ему умирать все равно? Где даже если у них есть только здесь и сейчас – этого все равно не хватит. Этого недостаточно. Она произнесла очень тихо, глядя наставнице прямо в глаза. В них, как всегда, был весь сказочный лес, и он болел, он страдал вместе с ней.

– Валли. Никогда. Больше. Со мной. Так. Не. Поступай.

Валли дала ей продолжить, не отводила взгляда – это ровно то, что она могла для нее сейчас сделать: не отвести взгляда. Саша продолжала:

– Я просыпаюсь, и вас нет, а вместо вас в столовой какой-то человек хочет передать мне гребаный ключ. – Саша рванула его с шеи, возвращая наставнице, все тепло ее тела повисло на цепочке. Саша почувствовала, как удивительное чувство причастности, того, что у нее за спиной что-то есть, кто-то есть, оставляет ее в ту же секунду, как цепочка покинула ее ладонь и оказалась на шее Валли. Здесь не было ничего ее. Было глупо считать иначе. Саша обхватила себя за плечи и продолжила: – И я ничего не знаю. Я ни хрена не знаю, Валентина. Ты могла мне просто сказать? Хоть слово.

Валли слышала, как в конце ее голос дрогнул, но слез не было. Саша, девочка – сахарная вата, так любила прикидываться глупым котенком, но имела внутри стальной стержень и не сломалась бы, даже не вернись они сегодня. Ключ после нее был теплым. Урчал довольно. Я знаю. Все знаю.

– Ты едва не умерла всего неделю назад. С очередным видением.

Саша перебила ее нетерпеливо:

– Грин умирает каждый день! Каждый день, Валли!

Наверное, Валли была главой Центра и поэтому тоже. Она могла вынести любую бурю и остаться стоять. Центр оставался стоять вместе с ней. Валли не дала ей продолжить этот взбешенный монолог, закончила невозмутимо, ровным тоном:

– Тем более ты никогда не выражала интереса к нашим делам. Зачем мне было тревожить тебя сегодня?

Саша усмехнулась, и выражение было чужим, будто не ее. Валли беспокоилась за нее, как всегда беспокоилась за любого из них. Саша произнесла медленно, почти нежно:

– Туше, Валли. Ты права. Но пообещай мне. Пообещай мне больше так не делать.

– Я обещаю.

Они вернулись в комнату вместе, чтобы обнаружить там до сих пор неподвижного Мятежного, сама его поза – раненое животное, оттого опасное. Саша знала, как это бывает у них: рана, поделенная на двоих, будто чуть меньше рана. Она осматривала Мятежного привычно, это знакомое сканирование знакомого тела.

– Ты ранен?

Он молчал, держал руки Грина крепко, будто надеялся отогреть – у него бы получилось. У него бы в самом деле получилось. Саша повысила голос, повторила четче:

– Марк, ты ранен?

Когда он поднял глаза, ей стало очевидно: в комнате горело двое, глаза у него были черные-черные, и в них – все пламя преисподней. Такого нет в Ржавом царстве. Нужно копать много, много ниже. Саша не испугалась. Не отпрянула. Там, где столкнулись два их пожара, мог родиться взрыв, он почти шипел:

– Где ты была?

И она пожала плечами, не улыбалась и не шипела в ответ, ее внутренняя тишина была гнетущей, в душе не должно быть так тихо.

– Там, где ты меня оставил. Ты ранен?

Он дернул плечом, будто это не имело значения, и Саше бы дрогнуть, Саше бы взвиться, но она добавила тем же тоном, почти мягко и нежно, минуты плыли, и каждая принадлежала только одному из них. Тому, кто спал и ничего не знал, Саша надеялась только, что это был хороший сон.

– Ты сейчас пойдешь с Валли. И дашь ей себя заштопать.

Он начал сопротивляться, зло сверкал на нее глазами, она была маленькой такой, он мог раскатать эту мелочь по полу, а она стояла и не думала отступать.

– Я его не оставлю.

Саша негромко зарычала, интонации их почти совпадали, и она не помнила, когда в последний раз они были настолько на одной волне:

– С тебя кровь капает на пол, мать твою! Ты измотан! Ему очень понравится проснуться и найти твой труп, как думаешь? Иди! Иди, я прошу тебя! Я останусь с ним, я не усну, я не отойду от него, я каждую секундочку буду рядом.

Мы бы собаками спали у него в ногах…

– Тебя приведут в порядок, вы с Валли разберете события ночи, и ты вернешься. И он будет здесь, и я буду охранять его. Ты слышал, что сказала знахарка? Он переживет этот приступ.

Мы переживем.

Мятежный поднялся тяжело и покачнулся, Саша видела, насколько расфокусированный у него был взгляд. Его успела подпереть плечом Валли. Саша понятия не имела, как маленькая Валли умудрилась это сделать, она и доставала ему в лучшем случае до плеча. Мятежный дал себя увести, но Саша знала, что очень большая часть его души осталась в комнате, надежно зажатая в бледных пальцах Грина.

Саша дождалась, пока они уйдут, закрыв за собой дверь. Она смотрела на него долго. Бледный. Знакомый. Он даже во сне будто чуть улыбался, одинокие огоньки мелькали у него под кожей. Но пламени не было. И жара не было. Будто весь вышел. Она коснулась его рук, щекой прижалась ко лбу. Жара не было. Вот только жар был его нормой. Тогда Саша поправила на нем одеяло. Медленно-медленно. С огромной нежностью. Минуты шли, но это были не ее минуты. Саша не улыбалась, и внутри было пусто, будто все чувства ушли в руки, жили на кончиках пальцев, оставались там, где она к нему прикоснулась.

Она знала, где у него лежит нож: к этому моменту успела выучить наизусть и место, и как он выглядит. Она не пискнула, не издала ни звука, когда полоснула себя по ладони, мало заботясь о красоте пореза. Саша прижала ладонь к его белым губам, про себя в очередной раз отмечая, насколько непривычно холодными они были. Саша ждала, ждала дольше, чем это реально было вынести, – струйка поползла по его подбородку, Грин сделал резкий вдох, обхватил ее ладонь руками и начал пить, некрасиво, пачкая себя и пододеяльник, не разбираясь. Когда он открыл глаза, все еще не отрываясь от ладони, нашел ее взглядом – сотни огоньков оживали где-то внутри. Медленно-медленно. Все подаренные минуты. Он смотрел на нее и будто улыбался. Будто рад был ее видеть до луны и обратно, будто уже не ждал. Ровно в эту секунду пружина внутри нее наконец распрямилась. Саша издала придушенный звук, резко отвернулась, торопливо вытирая глаза, стало отчего-то мокро, и хотелось разреветься, по-детски горько и отчаянно.

– Ты что?.. – Усталый, ласковый, еле слышный голос, он потянул ее на себя за ладонь, она успела отметить две вещи: смену температур и то, как он не прикасался больше к ране, только целовал здоровый участок кожи. Саша слышала, как он брал чистое полотенце с прикроватной тумбочки, торопливо заматывал ей руку. – И кто же так режет, у тебя шрам останется.

Саша так не думала: комната волшебством была набита до отказа, все направлено на исцеление, пусть даже имеющее к ней отношение весьма посредственное. Она уже сейчас чувствовала в ладони маленькие иголочки. А даже если останется, важно сейчас было не это.

Их голоса в этой комнате звучали сотню раз, и она помнила, сколько раз он шутил про то, что ненавидит, когда эта кровать превращается в смертное ложе, ее лучше использовать для других целей, но сейчас их голоса были едва слышны и едва узнаваемы.

– Я испугалась. Знаешь, не то чтобы это ново. Я все время боюсь. Но сейчас – сейчас по-новому. – Она покачала головой, прошла к столу, разматывая полотенце. Волшебство или нет, рану закрыть бы – все это неважно. Все неважно. – Отдыхай. Все хорошо. Тебе поспать нужно.

Взъерошенный и почти прозрачный, он весь будто в замедленном действии моргнул устало, покачал головой, отчаянно пытаясь проснуться.

– Я не хочу спать. И послушай. Ты слушаешь? Я боюсь тоже.

Тебе стоит бояться, хотелось отозваться ей. Она почти злилась. Может быть, впервые. Никто больше не злился. Но они и не знают того, что знала она. Как тебе хватило ума гулять незащищенным?

– Чего ты боишься? – Ее голос трещал по краям, съедаемый внутренним огнем, она больше не слышала каждого уголка Центра и не могла различить голосов Мятежного и Валли. На этой огромной планете Саша и Грин остались вдвоем, и на планете пахло лекарствами, волшебством и кровью. Снова.

– Кучи вещей. Я боюсь умереть, ты не представляешь, как сильно. Я… Я боюсь насекомых, и это смешно: с утра меня называли сыном Великого Змея, а я боюсь крошечной осы. Я боюсь не сделать ничего стоящего, потому что у меня нет времени. Я боюсь, что ты меня оттолкнешь. Что Марк меня оттолкнет, когда все только…

– Так почему ты потащился туда, не разбудив меня? Эти колдуны уже один раз чуть тебя не угробили, сейчас ты заявился к ним домой. Без крови. Без страховки. Ты умереть боишься? Так не ищи смерти! Не надо ее искать!

Саша развернулась и старалась не думать о том, что глаза у нее снова могут быть мокрыми и что она сама, наверное, сейчас бледная до зеленого. И какой прекрасный у нас получается дуэт.

Грин смотрел на нее почти строго, будто он имел полное право награждать ее такими взглядами, будто это она своей неосторожностью сейчас уложила себя в постель и едва не убила.

Он проговорил очень тихо:

– Потому что потерять вас я боюсь больше, чем умереть. Вот и все. Ты думаешь, я забыл, на кого ты была неделю назад похожа, когда Марк тебя вытащил с этого балкона? Брать у тебя после этого кровь? Жизненную силу? Я не буду этим человеком, Саша.

Саша молчала, ярости не было, было тотальное бессилие.

– Бери то, что тебе предлагают. Я предлагаю сама. – Кровь, время – что хочешь. Бери что хочешь. Ей казалось это смешным: среди них всех Грин по своему происхождению к бесам был ближе прочих. Но слова про «бери» принадлежали Саше все равно. Так ли неправа была Игла, назвав ее бесенком? В самом деле?

Он смотрел на нее невыразимо грустно, разве у такого молодого человека может быть столько тоски во взгляде? Но они давно перестали быть молоды: ты не можешь оставаться молодым и легким, воздушным после такого количества смертей.

Грин говорил так тихо, будто всего лишь рассказывал еще одну сказку:

– Саша, я не тот человек, которому стоит дарить свое сердце. Но будет кто-то лучше. Веришь мне? Кто-то более… Кто-то, у кого есть больше времени.

Она подумала про Мятежного, крепко державшего его за руки. Наверное, его сердце было достаточно хорошим для Грина. Как определить качество сердца?

«Ты тупая шлюха, держись от него подальше».

Саша прикрыла глаза на секунду.

– Перестань. – Больное круглое, похожее на камешек слово, оно вырвалось изо рта раньше, чем она успела его удержать.

Но мы ведь не были рождены для нежности. Никто из нас. Мы просто отчаянно ее хотели.

Он протянул к ней руку, стремясь успокоить, как делал это всегда. Саша сделала вид, что не заметила. Не сейчас. А он ведь и не знает, что может убить прикосновением.

– Тебе не приходило в голову, Гриша, что все это не твои решения? Кто и кому отдает сердца. Кто и с кем делится кровью и жизнью. Это не твое решение. Тебе не приходило в голову, что каждый из нас, все мы: я, Марк, Валли, наши домовые – все отдали бы тебе жизнь, время? Все. Лишь бы ты задержался. Лишь бы ты остался с нами.

И ровно в эту секунду он рванулся из постели, движение будто не его, неуклюжее и злое, такое злое.

– Но я не заслужил этого! Не заслужил вашей любви и ваших жертв! – Она оказалась рядом в ту секунду, когда это было необходимо, чтобы его подхватить, уложила на подушки. Рана на ладони открылась снова, так и не успев закрыться. А может, и не на ладони вовсе. – Взгляни на меня, Саша. Я даже встать не могу. Я умираю, видишь ты? Сломанная игрушка сломанного мальчика. У меня не будет жизни. И не будет нормально. Ничего для меня не будет, понимаешь? Ничего. Ни жизни. Ни… Я умру все равно. Взгляни на меня! Хорошо смотри. Таких топили и камнями забивали. Таким не приносили жертвы. Не человек, а шарнирная заготовка.

Она убрала руки осторожно, видела кровь через повязку, слышала, как тяжело он дышит. Она хотела до него дотронуться, поправить подушку, но поняла, что сделает хуже. Не прикасайся к нему как к больному. Не смотри на него как на больного.

Он добавил тише, будто выдохшись:

– Прости за это… Я просто…

Саша села рядом, упираясь бедром в его ногу. Жар, привычный, знакомый жар чувствовался даже через одеяло, и она не могла представить мир, лишенный этого жара. Как же это возможно?

– А если это будешь не ты? Если первым умрешь не ты? Посмотри, на что похожа наша жизнь. Сплошные сказочные монстры. Помнишь, как Мятежного чуть упыри не загрызли? А сегодня? Ты можешь пережить и меня, и Валли, и Марка. Мы не знаем, где наша смерть, мы не Кощей. Может быть, завтра из моей ванны вылезет взбешенный водяной верхом на каком-нибудь кракене и они сообща меня сожрут?

Грин отвел взгляд, и она видела, как на щеках у него расцветала тень от румянца, рассвет, который не наступит. Она знала, что это ее подарок. Я бы хотела сделать больше. Он отозвался очень тихо, еле слышно:

– Просто… Если умру я, это будто я могу вас всех закрыть от смерти. Будто никто больше не должен умереть. Только я. И хватит.

Это бывает до странного больно и горько, Саша помнила, как Мятежный пытался отогреть его руки, и в чужую шкуру не влезешь, но ей казалось, что она прекрасно понимает его чувства.

– И Марк… Марк из-за меня чуть не погиб сегодня. Я… использовал дар. И, видимо, перегнул палку. Меня снова скрутило, и колдун… Он его почти достал, понимаешь. Он поэтому весь в крови. Это потому что я не смог прийти к нему на помощь вовремя. Потому что он был слишком занят, беспокоясь о моем состоянии.

Саша фыркнула, перевела на него взгляд снова. Обещала сторожить, и значит, будет неважно, насколько для этого или хоть для чего-то годно ее сердце. Что сердце? Сердце только бьется. Пока не перестанет.

– Послушай меня, Гриша. Марк ищет беды постоянно. Пусть для него это будет уроком. И это его работа. Это твоя работа. Вы сдерживаете натиск беспощадной дикой силы каждый день. На этой работе не живут долго. В этом твоей вины нет. Марк будет в порядке. Ты будешь в порядке. Мы все будем в порядке. Я обещаю тебе. Не смей винить себя. Ни секунды. Ты – это не история твоей болезни. Я расскажу тебе сотню других историй, по которым я тебя запомню. По которым он тебя запомнит.

Медленно и нежно минуты проплывали мимо, похожие на огромных прозрачных рыб, и Саша знала, кому они принадлежат. Знала, что сможет найти каждую у него под кроватью.

– Саша? – Она обернулась на голос, не надеясь, что он правда уснет. Грин все еще протягивал к ней руку, и она все еще не смела ее взять. – Саша, я обещаю, что буду беречь твое сердце.

Саша выдохнула резко, закрыла лицо руками, всего на секунду. Дыши. Дыши. Дыши. Не плачь.

– Так ты его примешь?

Он выглядел удивленным, почти обиженным. Все они говорили на совсем разных языках, и каждый пел разную песню. Но песни-то, песни, если вдуматься, были об одном.

– Я никогда не говорил, что его не возьму! Только то, что оно не сможет пробыть у меня долго. Понимаешь? Что скоро оно вернется к тебе. Но я буду очень. Очень. Осторожен.

Она рассматривала его пальцы, боясь взглянуть в лицо: длинные, с аккуратными ногтями – он один сейчас был не в крови. Один во всем Центре. Если только в Сашиной. А она все еще не решалась до него дотронуться.

– Я просто… подумала. Что мое сердце для тебя недостаточно хорошее.

Держись от него подальше. Грязная, грязная, грязная.

Грин мотнул головой, и ей в сотый раз стало стыдно. Уложи его спать, успокой его, пусть отдохнет, и разговор сможет продолжиться завтра. Но она знала, о чем он думает: «А если завтра никогда не наступит? И даже сегодня? А если у нас нет времени?»

– Как я мог такое подумать? Белый ландыш, у тебя прекрасное сердце. Я его видел.

А я видела твое.

Саша поймала его за руку, наконец. У нее не было времени. Но ей было что сказать.

И пусть времени не было, мы снимем его и отбросим как ненужное. Как Иван – человечность. Просто потому, что оно нам не идет. Пусть времени нет. Есть сегодня. И есть сейчас.

– Пусть ненадолго. Пусть скоро все закончится. Но ты оставишь столько удивительных, прекрасных вещей, благодаря чему тебя будут помнить. Жизнь не должна быть долгой, чтобы быть жизнью. Пусть ненадолго, радость моя, но сколько ты оставишь моментов. Красивых моментов. И может быть, грустных, но ведь жизнь такая, правда? Ты знаешь тоску, и знаешь радость, и иногда любишь их с равной силой. Пусть ненадолго. Но эти моменты – послушай, ты только представь – эти моменты будут всегда. Ты сам мне говорил, так работает Сказка. Сию секунду или никогда больше. Есть только сейчас. И больше ничего.

Они оба молчали, это тепло рук и нежность минут, если вслушаться, то можно было услышать их – огромных рыб под кроватью и дыхание Грина и Саши. Она запомнит его бесконечно живым и почти беззащитным перед чужой честностью. Глаза широко распахнуты, будто он не может поверить.

– Я не хочу уходить.

И если где-то Сказка сбывается хоть для кого-то, если эти минуты считаются… Пусть она сбудется для нас. Хотя бы сегодня.

– Но ты не уходишь, слышишь? – Сказка о девочке, которая разучилась плакать, потому что все слезы ей высушило огнем, и Сказка о мальчике, который из огня был сделан, но никогда бы не обжег никого из них. Сказка о другом мальчике, который не имел отношения к огню, но горел так ярко. Об их наставнице, в которой жил весь волшебный лес. Неужели это всегда должно быть больно? – Ты не уходишь. Не сегодня. Не сейчас. И даже не завтра, я обещаю. Есть множество моментов. И каждый момент – это маленький мир. Он чувствует, он дышит, и в этих моментах мы будем всегда. Потому что они не перестанут случаться. Даже если нас не будет.

Мир, наверное, не видел таких улыбок; если бы увидел, люди бы не перестали верить в Сказку. Не сделали бы ее дикой и голодной. Не лишили бы чего-то важного. Если бы они только увидели…

Грин целовал ей костяшки пальцев, поправлял наспех наложенную повязку, Грин улыбался так, будто решил осветить каждый из миров-моментов, о которых она говорила.

– Значит, я всегда где-то для тебя буду?

Саша закусила изнутри щеку, прикрыла на секунду глаза, надеясь, что слезы исчезнут сами. Она кивнула, это так просто было. Это было так правильно.

– Конечно. А я – для тебя. И Марк тоже. Мы были здесь. А значит, мы сделали это время нашим.

– И как мне уйти, если здесь для меня так много?

Саша хотела ответить ему одну-единственную вещь: останься.

Хотеть невозможного. А если не невозможного, то чего же еще желать? О чем еще мечтать? Чем еще гореть так, чтобы хватило согреть множество новорожденных миров?

– А разве ты уходишь?

Секрет раскрылся между ними, распустился, Саша пообещала себе сохранить его, оставить еще одним моментом. Пусть было страшно. И даже было больно. Но пусть он останется.

Мы были здесь. Мы были молоды. (Да, мы были древними. И мы были молодыми.) И мы чувствовали так много. И это время наше до последнего момента.

– Я не знаю, как тебя благодарить, Саша.

И она рассмеялась, накрыла их руки своей ладонью – пусть момент будет таким, полный смеха и звона, живой, живой, живой. Она упиралась носом в его нос и хохотала громче:

– Гриша, сам горячий, а нос холодный, как у пса! Значит ли это, что пациент пошел на поправку? – Саша понизила голос, добавила мягче, еле слышно: – Не нужно меня благодарить. Задержись со мной рядом. С нами. Сколько сможешь.

Что они? Те же дети, те же зверята, брошенные непонятно кем в чужую историю, приученные кусаться и выживать. Приученные не жалеть никого.

Они так и застыли, нос к носу, лица настолько близко, что улыбки будто сливаются в одну, способную обнять всю комнату.

Грин, наверное, сам о себе этого не знал. Насколько много он взял от своего отца! Это проскальзывало во многих чертах, не только в его удивительных способностях, но и в необычном разрезе глаз, невероятной температуре – он бы свел с ума любого человеческого врача. А еще в сокровищах. На наследство Грина можно было бы купить всю улицу, на которой стоял Центр. Грин тоже собирал сокровища. Сердца. Ее. Марка. Валли. Всех, кого он встречал, кого отметил своим прикосновением. Грин, конечно, понятия не имел, что делает это.

– Ты до чего-то додумался, верно?

Он выглядел смущенным и одновременно исключительно правым, упрямство на его лице проступало крупными буквами:

– В общем… Помнишь предположение про колдунов, что…

Саша давно скинула обувь и устроилась рядом с ним на кровати. Теперь она недовольно морщилась.

– Если секрет про колдунов, то давай подождем с ним до завтра? Уже довольно поздно, и это не лучшая тема для позднего времени суток, я серьезно.

Грин подтолкнул ее локтем, и, господи, Саша про себя ворчала и ругалась, до чего острые у него локти.

– Дослушай, Саша! Это не про колдунов. Не до конца про колдунов. В общем, я был прав, когда предположил, что они кормятся от животных в частности.

Саша жутко округлила глаза, готовая придушить его собственными руками.

– Истомин, клянусь, если это история про мертвых животных, я сейчас добью лежачего врага, то есть тебя. Я не смотрела тот ужасный фильм, где в конце умирает собака, так что даже не думай!

Грин вздохнул, видимо, силясь найти где-то терпение в достаточном объеме, и Саше это так сильно нравилось, потому что он распалялся – и был живой, почти смешной, и ловил ее за руки, и спорил яростно, и все это казалось игрой, а им снова было совсем мало лет, и весь ужас, который они пережили, их не определял. Это не они. А они – это намного, намного больше.

– Да нет же! В общем, мы спасли оттуда двух котов.

Смеяться было не над чем, но Саша хохотала так, что слышно было даже в самом отдаленном помещении Центра, что звенели стекла в окнах. Саша вытирала слезы, и заговорить ей удалось далеко не сразу:

– Котов? Вы спасли котов? Я могу вообразить Мятежного, который тащит в одной руке тебя и Валли, в другой – двух истошно орущих животных. Где эти коты, Гриша? Мне не терпится с ними познакомиться, я давно говорила Валли, что нам здесь нужны зверюшки. Для укрепления командного духа. Это, знаешь, как дерущимся детям заводят одну зверюшку, чтобы они сообща за ней ухаживали и на радостях меньше дрались. Это ваш с Валли хитрый ход, правда?

Грин смеялся тоже, вытирал глаза, и, может быть, столько смеяться ему было вредно, но момент, новенький и искрящийся, рождался здесь и сейчас, и он того стоил.

– Коты с домовыми, они проверяют, есть ли в них какое-то волшебство, здоровы ли они. Колдуны жизненную силу тянут из всего, до чего им удается добраться, так что… Коты, правда, чуть не убили Марка, думаю, ты найдешь с ними общий язык.

Саша издала совершенно кошачий звук, вызвав у него еще один залп хохота. Где смех, там жизнь. Там всегда будет жизнь. Я зову ее к тебе, и мы будем смеяться до слез, мы будем глупыми. И будем живыми.

– Просто твой Марк – псина. Ни одна кошка в здравом уме к нему теплыми чувствами не проникнется.

Они замерли, внимательно вглядываясь друг другу в лица. Саша понятия не имела, что он хотел ей сейчас сказать, почему выражение лица у него было таким серьезным и осмысленным. Сегодняшний день научил ее одной-единственной вещи. Саша потянулась, поцеловала его коротко, и иногда этого достаточно, достаточно секунды – она становится долгой, сладкой такой.

– Первой всегда легче, – пробормотала она негромко. Грин не стал уточнять. И это еще одна вещь, за которую она была ему благодарна, среди множества других.

Он перехватил ее за руку молча, не давая отстраниться. Иногда секунды недостаточно. А иногда ты думаешь, что тебе не хватило бы и вечности.

– Тебе разве отдыхать не нужно?

Он смеялся куда-то в уголок ее губ, не думая даже отстраняться, это надежно. Если бы можно было остаться здесь. А дыхание у него было теплое и отдавало разогретым железом, совсем чуть-чуть.

– Эндорфины, Саша.

Ей было смешно, она держала его лицо в ладонях, и оно не жглось, только грело, кажется, до самых костей.

– Мне просто не бывает достаточно, знаешь?

Грин кивнул, совершенно серьезный, знакомые тысячи огоньков во взгляде, и каждый из них нашел ее.

– Знаю конечно.

Конечно, он знал, в этом моменте их было двое, они его создали. Хрустящий, восхитительно новый. Саше хотелось думать, что их будет еще много, и его кошки, господи, кошки. И ее сердце.

Чем сердце успокоится? Может быть, я знаю.

Марк Мятежный вошел в комнату вместе с рассветом, и такие рассветы случаются раз в столетие. Он чувствовал себя недоделанным романтичным паровозиком из мультика, но каждый рассвет уникален, и, если мы не увидим рассвет, мы опоздаем на всю жизнь! Чушь в этом духе ожидаешь от Озерской. Или даже от Истомина. Но не от него точно.

Комната окрасилась в розовый и оранжевый, цвет насыщенный такой, что воздух ему показался малиновым, отдавал апельсином, он будто находился в середине вазочки с желе, и Мятежный жмурился, потому что в эту секунду ему было хорошо.

Беспокойство жило под ребрами и въедалось в кости, но Мятежный был, видимо, слишком напичкан волшебством, ему иногда казалось, что он состоял из него уже процентов на девяносто – столько раз его лечили домовые Центра. Это будто ты пьяный или накуренный, но еще веселее – и никакого похмелья. И тотальное сохранение рассудка, просто будто легче дышать. Комната была тихой, окутанная утренним светом, она еще больше напоминала Грина. Он лежал здесь же, на кровати, устроив голову на груди у Саши. Оба спали так крепко, что пропустили, как вошел не только Мятежный, но и оба кота, отпущенные домовыми еще раньше. Мятежный закатил глаза, события ночи были здесь, на острие ножа его памяти: бледный Грин, шипящие кошки и утробно рычащие твари перед прыжком. Сейчас оба кота (половая принадлежность установлена всезнающей Иглой): угольно-черный, будто поглощающий свет, и пронзительно-белый, если его искупать, – спали от них по обе стороны, до сих пор в дурном расположении духа и решительно, на взгляд Мятежного, тупомордые. Домовые единогласно решили, что животные магического происхождения – коловерши, помощники домовых, скорее всего, и только потому пережили нашествие колдунов. Котов решено было оставить как раз помогать домовым, и к Грину они уже были привязаны болезненно, истошно выли и пытались убить все в радиусе километра, пока в них не бросили его ношеной футболкой. Сейчас монстры вытянулись вдоль его ног, и в безмятежности обстановки можно было утопиться. Мятежному не слишком нравились кошки. Им еще никто не позволил остаться, а они уже все решили сами.

Он смотрел на Сашу: руки тонкие, но Грина держат надежно. Он знал состояния Истомина по одному только дыханию: Грин дышал медленно, ровно, даже улыбался во сне. И пока они с Валли прошли по сотому кругу, обсуждая одни и те же события, он возвращался мыслями в эту комнату. Мятежный едва ли доверил бы присматривать за Грином кому-то, кроме этой взбалмошной идиотки. И что она сделала со своей рукой? Здесь хоть кто-то не пострадал в результате этих бесконечного дня и ночи?

Розовый рассвет полз по их лицам, на лице Грина его можно было принять за редкий румянец; он добавлял цвета венам на Сашиных веках, и казалось, что глаза у нее были накрашены. Мятежный повернулся к двери, потянулся было к ручке, и он понятия не имел, какое именно колебание ветра разбудило это мерзкое животное, но черный кот издал замогильное рычание. Мятежный был уверен, что иерихонская труба звучала как-то так, а когда животное Мятежного еще и увидело, то оно решило зашипеть, будто предыдущих звуков было мало. Саша вздрогнула:

– Полночь, ради бога… Что опять?

Она открыла глаза, Грин – видимо, слишком измотанный – даже не шевельнулся. Саша выскользнула из-под него легко, схватила шипящего кота в охапку, и Мятежный был бы не против, получи она тоже, но животное только фыркнуло, освободилось, несильно куснув ее за палец, и ушло в изголовье к Грину.

– Уже имена им дала? Серьезно? И почему тебя он убить не пытается?

Она была растрепанной и заспанной и в малиново-желейном воздухе казалась совсем мягкой, свет любил ее лицо, окрашивал во все оттенки полусонной нежности.

– Он принялся истошно орать под дверью ровно в полночь. Потому он – Полночь. А убить он меня не пытается, потому что чувствует, что он мне нравится, а вот тебе – не очень.

Мятежный пожал плечами, тонкая душевная организация кота его волновала сейчас мало. Грин во сне смахнул с лица назойливый черный пушистый хвост.

– Как он? – Саша повела в воздухе рукой, перышки на ее браслете зазвонили знакомо раздражающе, Мятежный качнул головой, будто пытаясь отгородиться и от звона, и от солнечных бликов, играющих на золотых перьях.

– Он… лучше. Думаю, если отлежится завтра, то будет в порядке.

Он чувствовал себя будто перед расстрелом, не на месте в этой комнате, в этом розовом воздухе, все более поворачивающим в пронзительный апельсиновый. И под ее взглядом тоже. Лишний человек. Он помнил, что Грин дал ему место и дал ему смысл, и принимал его. Но у нее тоже здесь было место, и он понятия не имел, как к этому относиться. Мятежный отозвался шепотом:

– Отлежится, конечно. Я пойду тогда. Вернусь утром.

Ему хотелось остаться или охранять сон – или быть хоть сколько-то полезным, но она уже была здесь, и отпечаток подушки на ее лице только-только начал сходить. А значит, он вполне мог найти путь в свою комнату. Как он устал. Как он охренительно сильно устал. Лицо Грина в оранжевеющем рассвете было спокойным. И таким расслабленным. И Мятежный мог выдохнуть. Наконец.

Саша спрыгнула с кровати легко, босые ноги коснулись пола совсем бесшумно. Больше всего она напоминала сестру Полуночи и второго, белого, кота. Назвать его Полдень? Для контраста?

– Подожди. – Мятежный замер, и Саша сейчас кожей чувствовала: они одни сейчас впервые с того момента на балконе, а до этого – с момента в коридоре. Саше хотелось его ударить или хотелось его обнять – это всегда одни и те же вопросы. Или никогда больше не видеть. Ты все перепутал. И я позволила этому случиться.

Дыхание Грина, и ворчание котов, и тишина, рассвет, удивительный такой. Она повернулась к окну на секунду и замерла, впитывая каждый лучик, надеясь, что он наполнит ее изнутри. И значит, еще один день пройдет легко.

– Марк. Мне нужно, чтобы ты меня услышал. И чтобы я сама себя услышала. Никаких больше ссор. Не сейчас. После – вцепимся друг в друга с той же силой. После. Но я не хочу думать об этом «после», пусть оно не наступит.

Будто после него будет хоть что-то. После него не будет ничего.

Мятежный слушал ее, склонив голову, и Саша его черный знающий взгляд сейчас почти ненавидела, он ей в душу смотрел. Ей не хотелось думать, какого человека он там видел. Ей не хотелось быть этим человеком. Она облизывалась нервно, по-кошачьи, прикрывала глаза от солнца мягкой лапой.

– Мы тратим не свое время. Мы тратим его время. И оно заканчивается. Я прошу тебя. Пожалуйста. Ради него.

Ради мальчика, спящего на кровати, спящего так крепко, что он не слышал ни шипения, ни шагов, ни голосов. Спящего так крепко, потому что их присутствие для него было родным, безопасным. Ради мальчика, за которым они оба пошли бы на край света, износили бы железные башмаки. А что до нас с тобой? Я понятия не имею, что с нами произошло, но послушай. Время поговорить о нас еще будет.

– И не надо никуда идти. Оставайся. Он будет счастлив тебя здесь завтра увидеть. Ладно?

Мятежный смотрел на нее долго, и Саша понятия не имела, о чем именно он думал. На секунду ей показалось даже, что он к ней потянулся. Он был здесь, и, если отпустить себя на секунду, можно было забыть обо всем, что случилось до этого. И Саша помнила время, когда во всем Центре могла верить только одному человеку, потому что только он понимал, где у нее болит. И что у нее болит. У него самого болело там же. Для него не нужно было быть никем, кроме себя самой. Мятежный даже не ответил – кивнул коротко, поспешно, будто сам не успевал угнаться за собственными решениями.

– Иди в постель, я в кресле останусь. Не смотри так, этим тварюшкам время нужно, похоже, чтобы ко мне привыкнуть. Выгонять их, увы, никто не собирается. На колбасу пускать тоже. Значит, мирный договор распространяется и на них.

Саша издала негромкий смешок, еле слышный, укладываясь обратно под одеяло, сгоняя Полночь прочь с подушки, прижимаясь к Грину. Ночи становились холоднее, и никакие рассветы воздух уже не прогревали. В комнате стало будто легче дышать. И пусть мирный договор, весь шитый белыми нитками, да еще и криво, грозился расползтись в любую секунду. Пусть.

Эту ночь мы выиграли все равно. Она наша.

Интермедия

Мальчик-метеор

На самом краю Сказочного леса, где граница тонкая-тонкая и идти туда придется много часов, если очень нужно, или можно добраться за пять минут, если не искать туда пути, стояли две женщины.

Женщина со стороны Сказки была красива настолько, что смотреть долго было невыносимо. Ее лицо, строгое и правильное, светилось изнутри. И она знала абсолютно все. Если ты все сделаешь правильно, если ты будешь вежлив и уважишь Сказку, она ответит. Она расскажет. Если всмотреться в ее платье, то оно покажется сделанным из перьев, а если всмотреться в ее сапожки – могут примерещиться птичьи лапы; только слепой не увидел бы за ее спиной крыльев, но ведь зрячих сейчас почти не осталось. Женщина не скажет ничего, кроме правды, и потому она не слишком любит говорить с людьми. Люди давно не правду ищут, люди хотят слышать только то, что им понравится. А другому не верят. Женщина ведала прошлое, настоящее и будущее, а они спрашивали ее, когда же помрет надоедливая старуха с третьего этажа. После перестали спрашивать вообще. Забыли даже звучание ее имени. Строгая женщина забыть не могла, в этом был ее дар, и в этом же было ее проклятье.

Взгляд у нее был острый, и она не могла закрыть глаза ни на секунду. Даже ослепи они ее, забери взгляд острее соколиного, она бы не перестала видеть.

Женщине было почти любопытно – она успела забыть это чувство, вкус подношений, шепот ветра где-то, кроме Сказочного леса. Она смотрела на женщину напротив, не торопилась заговаривать первой. Ты нашла меня, так танцуй, ведьма. Танцуй, зрячая. Я чувствую Змея по всему твоему телу, чувствую когти и чувствую зубы. А более всего чувствую его любовь. Чувствую его в мальчишке, что ты прижимаешь к сердцу.

– Приветствую тебя, Гамаюн!

Лес шумел и тревожился, путал листья в перьях. Гамаюн это нравилось. Будто старый мир, полный смыслов и историй, которые ей только предстояло рассказать, дышал ей в спину.

Женщина со стороны мира людей говорила громко; зрячие, слышала Гамаюн, теперь называют этот мир реальным. Но что люди, хрупкие человечки, знали о реальности? О том, что такое повторять один путь множество раз, протаптывая дорожку к бессмертию. У них была всего одна дорожка, и следы их были почти невесомы. И проходили они по ней всего один раз. Но женщина со стороны была настойчива, могла идти столько, сколько потребуется, без устали, не разбирая дороги. Она не была красива, но в ее лице читалась целеустремленность, и это делало ее неотвратимой, выпущенной стрелой, которая если не сшибет яблоко с вихрастой головы, то попадет в саму голову. Женщина из мира людей была из той породы, что попадает в глаз белки с такого расстояния, что иные и саму белку не разглядят. Люди больше не охотились, чтобы прокормиться. Только ради забавы. Люди больше не искали Гамаюн, чтобы узнать судьбу. Так чего же хотела зрячая женщина, прижимающая к груди ребенка?

– Здравствуй.

Женщина состояла из выборов, женщина жаждала свободы. Женщина легла со Змеем, потому что пожелала приручить монстра, и ей удалось. Женщина держала на руках ребенка, потому что пожелала родить героя, и она сама не рассчитывала полюбить его так сильно. Ты никогда не готов к любви, даже если это любовь к собственному сыну. Гамаюн видела этот момент, мальчик был тихий и улыбался, а под кожей у него жила тысяча огоньков. Женщина называла его Светлячок, когда никто не слышал. И Григорий, когда на них смотрели все. Гамаюн могла бы позвать по имени и ее. Но владеть именем – владеть человеком, и чего ради ей новая хрупкая ноша? Чего она хотела? Новой веры? И что они сделали со Сказкой, все эти люди? О, Гамаюн помнила. Руки жадные, хваткие, отрывают кусочки, ничего не жалеют. Сначала им было холодно. Потом им было голодно. Потом они начали стрелять в собственных правителей, но началось все даже не с этого. С того, что эта страна поменяла коней на переправе и верить во что-то, кроме красных знамен, ей просто запретили. Сначала, может быть, пришел мальчишка – для Гамаюн они все мальчишки, – называвшийся Красным Солнышком, и что он знал о солнце? Гамаюн помнила, как смеялся, запрокинув золотую голову, Иванушка. Но он пришел и погнал их в реки, без разбора, людей и бесов, Гамаюн помнит. И заставил жить рука об руку с их иконами, а в их церкви закрыл бесам ход вовсе. За печкой никакого домового нет, все это черти, все они злые.

Станешь тут злым, когда такой голодный! Гамаюн помнила, как Сказка пережила и реки, и двоеверие, и смерть правителя, и даже красные знамена. Пусть Сказка подурнела, пусть Золотое царство проржавело до основания, пусть! Ее сестры все еще пели под ржавыми сводами, Сирин и Алконост спрашивали у нее: «Что дальше?»

А дальше было только хуже. Знала Гамаюн. И не могла дать никаких ответов, кроме честных.

А дальше и правда стало только хуже, измученная страна устала верить во что-то, кроме очередей в магазинах и счетов за квартплату. Толстые попы катались в их церквях в золоте и хватали тощих мальчиков, а за печкой жила только зола, никаких бесов. Да и печек у них больше не было, были электрические плиты, и были телефоны – заказывай доставку! Никакого содержания, из дома ушло сердце, из дома ушла Сказка, остался только голод и душевный холод, чем мучились все эти дети, когда чувствовали, что им не хватает чего-то – содержания? Когда мир казался им таким мелким. Гамаюн это помнила – и помнила, что будет дальше. Эти крохотные человечки забыли, как разжигать собственные сердца, забыли протянуть бесам тлеющие угольки. На здоровье! Но как же ярко они горели. Так устроены сердца людей: им все равно суждено гореть. И забыть об этом – забыть самих себя.

Сказка сделала ровно то же самое. Забыла себя. Что-то важное сломалось. И если людям не хватало огня собственных сердец, чтобы согреть себя, то что до Сказки?

И чего же хотела от нее, изгнанницы забытого голодного мира, мать Змееныша, жена Змея? Подумать только, он ведь назвал ее женой. Она хотела быть чуточку больше, чем другие в ее племени.

Она выставила перед Гамаюн бутылку водки, выложила сыр, она рассекла себе ладонь так, будто надеялась прорезать до кости. Она была лишена страха начисто. Чего же она хотела? Чуточку веры? Крупицу волшебства в засыпающем рассудке мира? Надеялась, что из искорки разгорится пламя?

– Расскажи мне о нем. – Ее кровь попала Гамаюн на оперение, и она вспомнила наконец, какого оно было цвета. Никто не мог быть на ее месте, никто не мог понять, что такое знать абсолютно все и забыть цвет своих перьев. Забыть хоть что-то в своей жизни. Эта крошечная брешь ощущалась чудовищной дырой и ползла все дальше и дальше.

Гамаюн склонила голову, ее лицо все больше напоминало птичье. Кровь у женщины из мира людей отдавала материнством и бунтарством, Гамаюн она нравилась. Когда она откинула покрывало, ее сын спал. И был не похож на нее, может быть, только общей, невероятно человеческой нежностью. В Сказке все сделаны будто из гранита, нежности не знают и не помнят, потому что, когда ты в пути так долго, так долго бессмертия ищешь, ты забываешь о простых вещах: о тепле другого тела рядом и о том, как улыбаться. Они не люди, никогда не были, обнаженные до состояния скелета функции. Сплошная цель.

А мальчик был по-человечески нежен, мягкие ручки и мягкие щечки, он спал крепко и дышал спокойно, слушая лучший звук – стук сердца его матери. Гамаюн без труда узнала черты Змея, смягченные во множество раз. И без труда узнала его жар – удержать его было невозможно. Мальчик спал и видел сны про трех сестер: одна знала все на свете, другая знала, что такое вечное блаженство, а третья была что та же смерть, и голос у нее был самый сладкий из всех – он не слышал, просто знал. Детский разум с их величием не справлялся, и мальчик видел птиц. Ярких птиц, которые ласково задевали его по носу крыльями и щекотали щеки перьями.

Женщина хотела приручить монстра. И женщина хотела родить героя. Но когда ты живешь так долго, как жила Гамаюн, ты знаешь только одно. Когда ты получаешь желаемое, в конце выясняется всегда одна и та же истина. Хотел ты вовсе не этого. Или слишком сильно хотел и своим беспощадным желанием опалил желаемое по краям. Или хотел недостаточно сильно. И забыл закалить желание, воля твоя была слаба, желание не приняло форму и на свет вылезло беспомощным слизняком.

Женщина знала, чего хотела. И в своих желаниях была беспощадна. Так хотят только люди одержимые, жадные и нетерпеливые. Обжигают не только то, что они желали, но и собственное нутро. Гамаюн коснулась лица мальчика – ей не нужно было даже это, ей просто захотелось потрогать человечка, и она могла себе это позволить, это не было благословением, вовсе нет. Гамаюн знала лучше: зачем благословлять что-то, что смерть так легко может прибрать к рукам? Мальчик не шевельнулся, только заснул крепче, без сновидений, и потом он не вспомнит сон про трех птиц, которые с ним играли и щекотали перьями. Но смутные образы будут находить его еще долго. Яркие летуньи, и мягкие перья, и женщина с лицом, похожим на птичье.

– Слушай, если можешь. Если хватит смелости. Если пришла за правдой.

– На меньшее я бы не согласилась. – Она не знала никакого страха, но Гамаюн видела: она научится. Бояться за сына, бояться за туманное будущее. Она научится. Под конец.

Гамаюн помолчала, образы разворачивались перед ней, как лоскутное одеяло, ниточек так много – потяни любую, и отзовутся самые неожиданные, самые дальние узелки.

– Ты не застала время, когда мир был молод, а люди – еще наивнее, чем сейчас. Люди перестали быть наивными, они уже будто рождаются уставшими от этого мира. Но когда мир был молод, люди называли метеоры, кометы, огромных небесных гигантов, освещающих небосклон, Змеями. Звездными Змеями. Когда они прочерчивали небо и исчезали за горизонтом – несколько невыносимо прекрасных секунд, которые запомнятся на много поколений после, – люди восхищались и боялись. Так будет и твой сын. Ты знала, на что шла, верно? Отпрыски Змеев и смертных рождаются либо героями, либо едва доживают до десяти лет, такие они слабые, такие они чахлые. Слушай же, ты хотела героя и получила героя. Но назови мне героя, который пережил свой подвиг. Герой нужен, только пока в нем есть потребность. Твой мальчик будет гореть ярко, что тот же метеор. Но гореть он будет недолго. Он зажжет сердца, он заставит поверить. Он – все, о чем ты просила. Все, на что ты надеялась. Гордись же, мать! Все яркое – хрупко, и потому он будет с нами, и будет с нами недолго, твой мальчик-метеор. Он будет поглощать огонь до тех пор, пока не вспыхнет сам. И сколько сердец будут гореть вместе с ним! Гордись, мать.

Она пропала в ту же секунду, сверкнув на женщину глазами. Может быть, Гамаюн на нее злилась. Или была безнадежно стара для того, чтобы испытывать хоть что-то. Стара как сам мир. Может быть, ей было жаль мальчика, он так и не проснулся за весь разговор, но Гамаюн знала, что глаза у него темные – те же угли. И такие же горячие.

Григорию Истомину было меньше года, он помнил только руки своей матери и горячее дыхание отца, которое не могло его обжечь. Он был уязвим к солнечному свету, и он еще не знал, что именно тогда мама решит держать его подальше от любых воплощений дикого огня, впервые в жизни испугавшись. И он понятия не имел, о чем пела ему вещая птица, но, как любой сын Сказки, пусть даже только наполовину, он все равно внял. И заслушался.

Глава 16

От полуночи до полудня

Грин на кровати корчился от беззвучного хохота, всеми силами сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос. Он то и дело пытался заглянуть в открытую дверь ванной, из которой доносился все более напряженный голос Мятежного, смертельно уставший Сашин и трубные завывания Полудня. Кота действительно назвали Полдень, потому что ровно в двенадцать ноль-ноль, когда солнышко наконец соизволило выйти из-за тучи, коловерша тут же сообщил об этом всем присутствующим в комнате. За что почти получил подушкой в морду от Мятежного и был немедленно наречен Полуднем. Сейчас незадачливый Полдень подвергался принудительной процедуре купания, поскольку Саша начала утро с заявления о том, что коты воняют, неважно, что домовые их уже отмыли. И вообще, они провели в доме колдунов слишком много времени, им только какой-нибудь новой сказочной чумы в Центре не хватало. Мятежный попытался позорно дезертировать, но в комнату ровно в эту секунду заглянула Валли, запустив тем самым цепь печальных для котов и Мятежного событий. Обнаружив их проснувшимися и живыми, она существенно посветлела лицом, и Саша не могла внутренне не сжаться – Валли действительно волновалась, всегда. Бо́льшую часть времени – за Центр. А еще чаще – за них. Окрыленная тем, что ее МОИ в одном помещении и что они не пытаются вцепиться друг другу в глотки, Валли приказным тоном объявила, что у них выходной, и умчалась на встречу с Виктором. Почему-то Саша была невероятно рада, что их на эту встречу не пригласили.

Когда Саша попыталась спросить про Виктора, Веру, про Дом, хоть про что-то, ей также было приказано вести себя прилично, не бросаться на Веру и заниматься Грином, у которого сегодня постельный режим. Возможно, Валли прекрасно понимала, что, если не посадит под домашний арест их всех: а) произойдет что-то страшное; б) произойдет что-то очень страшное; в) Грин в постели ни за что не останется, если остальные будут работать.

Ровно так Саша обнаружила себя стоящей в ванной, стукаясь локтями и коленями со стоящим здесь же Мятежным, с истошно вопящим котом, зажатым между ними. Полночь, устроивший им не меньший ад, милостиво дремал рядом с Грином, демонстрируя презрение всей своей непросохшей тушкой.

– Еще раз шампунь, – выдохнула Саша, про себя поражаясь тому, насколько белой, оказывается, может быть кошка. – И смываем. И все.

Ни один бес не мог нанести Марку Мятежному вреда в том масштабе, в котором справился один кот – хорошо, два кота, пусть даже магического происхождения. Через половину лица тянулась кровящая полоса, на руки смотреть было просто страшно, и, спасибо талантам Мятежного, царапины уже начали затягиваться. Он все пытался сдуть с глаз мешающие волосы, и Саша внутренне над ним смеялась: сейчас лицо у него застыло между возмущением и ужасом, примерно в той же плоскости находилось выражение морды Полудня, который будто понимал все, что Саша про него говорила.

– Напомните мне, – начал Мятежный, разворачивая кота так, чтобы Саше было удобнее его намылить, – почему? Просто почему один из вас, несчастных придурков, спасает этих чудовищ, другая делает мордочку: «Ой, кисы!» и «Давайте их оставим!», а купать их вынужден все равно я? Когда эти твари меня ненавидят, жаждут моей смерти и в целом настроены крайне враждебно. И нет, кругов ада не девять, ад – это прямая дорога, от Полуночи до Полудня.

Саша хлопнула его по руке, мокрая насквозь, облаченная по случаю купания кошек в безнадежно длинную для нее футболку Грина, она победно улыбалась.

– Ты ноешь как ребенок. Хочешь, я потом потру тебе спинку тоже, Маречек?

Из комнаты раздался приглушенный звук – то ли вой, то ли всхлип, то ли тщательно сдавленный гогот, – и Мятежный закатил глаза.

– Истомин, я слышу, что тебе это СМЕШНО. Если эти твари во сне перегрызут мне горло, знай, что вражину притащил в дом ты.

Саша поспешно включила душ, просто чтобы заглушить смех, который наконец полился из комнаты, будто много-много разноцветных мячей, прыгающих по полу.

Саша покосилась на Мятежного – взгляд быстрый, ни за что не поймаешь. Однако Мятежный поймал, глаза все те же, черные, без зрачков будто, он держал упирающегося коловершу, и Саша только что разглядела, что он улыбается. Криво, одним уголком губ. Он кивком указал ей на кота.

– Смывай давай, у него заканчивается терпение.

Саше повторять дважды было не нужно.

Они вывалились из ванной пятью минутами позже, мокрые, красные и взъерошенные, равномерно ободранные, с надежно завернутым в полотенце Полуднем. Из голубого полотенца, также стащенного у Грина, торчала только обиженная до крайности, жалкая и очень мокрая морда. Глаза желтые, почти золотые, мечущиеся между смертельной обидой и простым, очень кошачьим желанием убить всех присутствующих.

Саша сгрузила кота на руки Грину, и он знал это выражение у нее на лице, она нравилась ему такой, наверное, больше всего. Ты смотришь на нее и понимаешь, что в этой голове растет идея очередного приключения, расцветает пышным цветом. И не жди от нее сегодня ничего хорошего.

– Поздравляем! – гордо заявила Саша, для мокрой третьей кошки она выглядела слишком довольной собой. – У нас мальчик! А как прекрасно он теперь пахнет! И никакой волшебной чумы.

Мятежный перехватил ее поперек талии, как котенка, извлекая из Саши настолько недовольный и настолько жалобный писк, что она сама, кажется, не представляла, что способна на такой звук.

– Двигайтесь оба, счастливые родители. Ваши отмороженные на всю голову коты умотали меня так, что я не двинусь ни на сантиметр ближайший час. Я не желаю слышать ни о работе, ни особенно об этих тварях. Озерская. Нет! Ты посмотри только.

У Саши глаза слипались, и разлепила она их только титаническим усилием воли, ровно для того, чтобы обнаружить Полудня, облизывающего Грину подбородок.

– Во-первых, – Саша зевнула, – это не наши отмороженные коты, ты тоже их родитель. Во-вторых, ты всех передвинул, блин. Марк, ты вроде не настолько огромен, но места занимаешь… И в‐третьих, – она умиротворенно устроила голову у Грина на плече, снова прикрывая глаза, – я и не сомневалась, что любимым родителем после этого будет кто угодно, но не мы с тобой.

Она подтолкнула его ногой, а после демонстративно отвернулась, и, может быть, она застала Мятежного врасплох, не заметив даже. Он не знал ее настолько домашней, настолько незлой – и не был готов узнать. В комнате было тепло. В комнате было замечательно. В комнате было трое молодых взрослых – вчерашних детей, – два кота и сотня проблем, о которых никто из них сейчас не хотел говорить. Засыпая, Саша успела подумать, что, господи, неужели так всегда могло быть? Три человека, слишком тесная для них кровать, холодное и лишенное красок ноябрьское утро. И эти упрямые кошки, похожие и совершенно разные. Полночь оказался ласкушей и папиным сыном, Полдень же обладал менталитетом циркулярной пилы, оба были безумно упрямы и любили поесть. Саше казалось, что они братья и что отчасти они похожи на них и… Если кошки в чем и были уверены, так это в том, что они останутся здесь надолго. И уши у них были с кисточками. А дыхание у Грина щекотное, и Саша могла свернуться в этих руках, могла наконец уснуть.

И могло быть всегда тепло?

Грин задумчиво посмотрел на Мятежного поверх Сашиной светлой головы, она свернулась между ними, как котенок, и признаки бодрствования подавать отказывалась, пока не задышала ровно, тихо совсем.

– Прости меня?

Мятежный развернул к нему голову резко, одно молниеносное движение, взгляд стремительно темнеющий. Грин хорошо знал такие моменты: упрямо сжатые губы и эта его поза – весь как натянутая струна, сплошные напряженные мышцы. В Мятежного можно было стрелять и бросаться камнями, с места он не сдвинется. И знал, как сильно бесили Мятежного подобные извинения. В ситуации виноват был кто угодно, но не Истомин. Истомин, в свою очередь, чувствовал за собой вину. И знал, где именно он не справился, где именно подвел, неважно, специально или нет.

– Тебе не за что извиняться. Ты над ситуацией контроля не имел.

Грин снова покачал головой. Где только найти правильные слова? И как его тошнило от душного плена собственного тела, которое оставалось мерзким предателем и всегда было готово подвести его в самый неподходящий момент. Живущая в этом теле магия была для него непригодна, разрушала его при каждом использовании – и без использования тоже. Грин открыл было рот – спорить, извиняться, черт знает, что еще, – но лишь выдавил:

– Я должен был тебе помочь. – Этот стыд лез наружу редко, но он был здесь. – А толку от меня было ноль.

Мятежный улыбался, шире, увереннее, так улыбаешься только своим людям. Людям, которые заставляют твой мир вращаться.

– Не неси ерунды, Истомин, меня бы здесь не было уже больше сотни раз, если бы не твое своевременное вмешательство. И иногда кажется, будто ты вообще единственная душа, имеющая смысл. Ты сделал все, что мог, и даже больше, мы бы без тебя в жизни не справились. И без твоего огня. Я клянусь тебе, они бы нас сожрали, Грин. Они бы нас просто сожрали. Не сомневайся. Я отказываюсь слушать ту часть твоей речи, где ты называешь себя бесполезным. – Он прижался лбом к голове Грина, на секунду всего. И это мгновение Грин тоже успел хорошо запомнить. Впечатать намертво. Это воспоминание он заберет с собой за черту, когда внутренний огонь наконец выжжет его изнутри. А с такими воспоминаниями и уходить не жалко.

С памятью об уверенном горячем рукопожатии Марка Мятежного, о том, как Сашины волосы щекотали ему лицо и шею, невесомые, но их было так много, он мог спать, укрывшись ее волосами. С днем вроде этого, когда все было ясно и жить хотелось вдвойне. С мурчанием котов и с Валли, еще не успевшей уйти и сердито что-то кому-то выговаривающей этажом ниже.

И как я уйду, если для меня здесь осталось так много?

Саша рядом вздрогнула, горячо зевнула ему в шею, издала негромкий звук, на который отозвался дремавший здесь же Полночь, продолжающий негласную войну с Мятежным за территорию. Розовая кошачья пятка упиралась Грину в ключицу, вроде: «Делай что хочешь, но меня ты теперь не сдвинешь».

– Теперь, когда мы миновали лирическую часть и выяснили, что вы в порядке… – Саша потянулась, досадуя, что умудрилась всерьез задремать. Не то чтобы беспокойное гипнотизирование спящего Грина этой ночью и вздрагивание от каждого шороха можно было считать сном. – Может быть, поговорим все же о слонах в комнате? Или мне стоит сказать о Доме со слонами? Я надеюсь, он еще стоит? Это уникальный памятник архитектуры и прекрасный представитель модерна, видите, я сделала свою домашнюю работу, пока планировала бежать вас спасать.

Мятежный фыркнул так, что Саша была готова поклясться: будь сила этого фырчания чуть более разрушительной, ее бы с кровати просто сдуло. Она обернулась, едва не зарядив ему рукой по лицу.

– Молчи! Мятежный, молчи. Если ты сейчас откроешь рот, я хочу, чтобы ты использовал его разумно. Ты ведь умеешь, правда?

Мятежному было смешно: это существо, удивительное, бестолковое, суетное существо, он все еще понятия не имел, что с ней делать. С этим существом что-то случилось, и она совершенно не была похожа на девочку, которую они здесь оставили.

– Озерская, у меня есть пара идей относительно того, как использовать мой рот, которые тебе однозначно понравятся. Я припоминаю, ты была большой поклонницей…

Саша поспешно зажала упомянутый великолепный рот рукой, глаза у нее смеялись, негромкий смешок издал даже Грин, как всегда, наблюдающий за ними с неприкрытым любопытством на лице. Саша погрозила Мятежному пальцем свободной руки.

– Я предупреждала. Это было неразумным использованием. Попытаешься еще раз? Ай! Марк!

Она обиженно потирала укушенную ладонь, то и дело бросая на Мятежного оскорбленные взгляды, глаза смеялись у обоих. Вот это – это было просто, это случалось с ними сотню раз, дорожка знакомая такая. Привычная. Саша вздохнула, собираясь с мыслями:

– Вы не можете отвлекать меня вечно. Я хочу знать, что случилось в Доме со слонами.

Мятежный фыркнул снова, на этот раз громче.

– Упрямая до невозможности, ты не отступишься ведь? Ладно, слушай. Истомин, поправь меня, если я буду неправ. В общем. Мы подошли туда рано утром, справедливо было предполагать, что ночью они будут сильнее, в конце концов, все нападения случались ночью. И да, там была охрана, так что, может быть, это было самую чуточку взломом. Но я напоминаю: Москва нам помогать ни хрена не хочет, потому официального разрешения мы бы ждали до тех пор, пока наши разложенцы не пожрали бы весь город.

Саша перебралась поближе к Грину, прижалась к нему спиной, и сейчас было самое время слушать. О своем собственном секрете Саша вспомнила только что, как всегда, весьма своевременно. Секрет, похожий на огромного золотого червяка, тут же разросся в размерах, готовясь начать точить дыры в сердце. Сердца – это излюбленная пища секретов, если кто-то не знал. Сначала Марк закончит – пообещала себе Саша. И ей было почти смешно. Она всерьез боялась, что эта секундная идиллия разрушится, потому что она думала, работать ли ей с Иваном. Боялась, что все закончится? Смешно! Но смеяться Саше не хотелось.

Губы Грина коснулись кожи где-то за ухом, Саша выдохнула, весь фокус внимания немедленно смещается к крошечной точке, где они соприкасаются и где от его дыхания тепло и… Черт.

– Гриша, отвлекаешь.

Мятежный смотрел на них с выражением лица оскорбленного праведника.

– Серьезно, Истомин? У нее фокус внимания как у щенка. Дольше пяти минут мы на чем-то концентрироваться не можем. Я чего ради распинаюсь?

Саша печально вздохнула, подняла глаза на Мятежного – она не помнила, когда в последний раз смотрела на него вот так, прямо, и не помнила, когда ей в последний раз нравилось на него смотреть – никогда. Но он был здесь, темноволосый, с вечно упрямо сжатыми зубами, ходящими желваками, глазами, которые забывали отражать свет.

– Если ты продолжишь критиковать мой фокус, я пну тебя. На это фокуса хватит. Итак, вы вломились на территорию чьей-то частной собственности, мы с Валли выяснили, что Дом закреплен за какой-то местной конторой. Водоканал? Или что? Я уже не помню, так или иначе, никаких ниточек это нам не дало. Дальше, дай угадаю, вы благополучно применили очередной магический трюк, чтобы отвлечь охрану, и влезли в Дом. Ты ведь не вырубил охранника, Марк? Слишком довольное у тебя лицо.

Мятежный хмыкнул, воскрешая в памяти события.

– К сожалению, нет. Хотя очень хотелось. Охранники там были отборно мерзкие. Но дело обошлось простым заговором на отведение глаз, Валли их знает миллион. Так что охрана там была совершенно человеческая. Дальше начинается лес, холод собачий, с Волги дует нереально, эти двое, – он указал на Грина и отсутствующую в данный момент Валли, – похожи на сосульки. В Доме, конечно, нет никакого света и тишина стоит невероятная. Мы начинаем думать, что промахнулись, потому что, по логике вещей, колдуны уже должны быть в курсе и встречать дорогих гостей. Но тихо невозможно. Ты такую тишину услышишь только на кладбище. И эти слоны – реально огромные монстры, тебе бы понравилось – возвышаются среди ноября каким-то дебильным волжским гротеском.

Грин чуть щурился, следя за достоверностью рассказа, повел в воздухе пальцами, стремясь вернуть Мятежного к сути.

– Марк просто не любит, когда кто-то выше его ростом, да еще настолько, потому рассказ про несчастные скульптуры мы имеем все шансы слушать еще долго.

Саша тут же мстительно добавила, выглядывая откуда-то из-под руки Грина:

– У кого еще собачий фокус внимания?!

Мятежный ответил им полным скепсиса взглядом, в котором читалось: «Почему я должен был застрять здесь именно с вами двумя?» Он рассеянно бросил взгляд на Грина, будто ища опору, а затем продолжил.

Мятежный это утро помнил замечательно. Уныло-серое, кричащее: «Ноябрь!», черные деревья, торчащие посреди грязного безобразия, которое оставил за собой первый снег. Вверх раньше вела дорога, теперь все заросло молодой порослью. И зачем было переводить Дом в частную собственность, это его медленно убивало.

Слоны эти выглядели абсурдно, и скульптура девушки с другой стороны Дома напомнила ему кого-то, о ком он отчаянно не хотел вспоминать.

– Этот Дом криповый до жути, будто прямиком из хоррора вылез.

Мятежный хмурился, насмешливо отмечая тот факт, что вся его жизнь, по сути, вылезла из не слишком хорошего фильма в жанре хоррора. Он натолкнулся взглядом на сияющего Грина.

– Что, Марк, испугался?

Сражаться рядом с ним, да даже, может быть, умереть рядом с ним, – это ровно то, чего он мог для себя пожелать. Это то, где он был на месте. И потому ухмылку он зеркалил легко, она была заразительна безумно, все это было заразительно. Перспектива выкурить тварей из гнезда, докопаться до сути, решить хоть одну из проблем. Он это сможет, и он сможет сделать это прямо сейчас.

В мире было не так много мест, где Мятежному было хорошо. Грязный лес, атмосфера дешевого хоррора, улыбающийся Грин, предвкушение драки. Вот это. Это похоже на его место.

– Даже не надейся.

…Валли делает жест рукой, мол, она пойдет первая, и он закатывает глаза, вроде: «Ага, что еще?», оттесняет ее плечом и каждый раз про себя восхищается, как такая маленькая женщина может оказывать такое яростное сопротивление.

Внутри тихо, сыро и мерзко, пахнет плесенью. Внутри склизко, этот Дом – работа того же архитектора, что и Центр. Только там тепло и как дома, а здесь грибок на стенах, ободранные обои, аварийная лестница. И клетки, клетки, клетки. До самого потолка.

Мятежному остается только присвистнуть:

– Охренеть. Они все это сожрали?

И когда приближается к клеткам, ответ получает немедленно, в виде мерзкого хруста под ботинками. Всюду мелкие звериные косточки.

«Если найти особую косточку в скелете черного кота, то можно стать невидимым», – говорил Марку злой человек, который теперь живет в его голове.

Колдуны могли себе сделать доспехи из этих костей.

Мерзкие, нечистоплотные существа. Мятежный делает шаг прочь и еще один, хрусь-хрусь-хрусь.

Куда же ты спешишь, Маречек?

…В Доме темнота жуткая, они светят фонариками, комната за комнатой, пол скрипит так, будто хочет провалиться. И Мятежный провалился бы от чистого возмущения. Нелепая сцена – пережиток советских времен, они всерьез селили сюда детский сад? Готовый сюжет для крипи-пасты, лет в пятнадцать он такой ерундой зачитывался и пугал картинками Сашу. Никто не издает ни звука. Мятежный в темноте видит лучше многих, но и ему доступны только прыгающие по стенам силуэты, ни один из которых не оказывается славной компанией падальщиков.

Он дергает дверь в бывший кабинет архитектора первым, прикрывая глаза от слишком яркого света: окно огромное, с видом на Волгу, а рассвета будто не было. Такая давящая серость.

В Доме не было мебели, только непонятные, брошенные в разное время обломки да туристические брошюры: «Здесь, по замыслу архитектора N., был обеденный зал», кабинет на фоне остального Дома кажется заваленным.

Мятежный манит рукой Валли и Грина, вперед ныряет первым, как всегда. Первым всегда легче.

Хрусь-хрусь-хрусь, колдуны жрали там же, где колдовали. Хрусь-хрусь-хрусь. Куда же ты?

…Грин возится с клеткой, высвобождая истошно орущих котов, черного и белого, его руки перепачканы ржавчиной или засохшей кровью, Мятежный не вглядывается. И кошки орут, орут, орут и пытаются укусить его за пальцы, он достает их все равно. Валли стоит у зеркала, пальцы внимательные, ощупывают раму. Все они расположились так, чтобы ни в коем случае не отразиться в зеркале. Зеркала в мире Сказки могут быть чем угодно, но крайне редко – хорошими новостями. Фотографию, извлеченную из рамы, она бережно укладывает в карман, рассматривать ее сейчас времени нет. Это девушка. И ей чертовски не повезло здесь оказаться. Это все, что нужно о ней сейчас знать.

– Марк, в столе что-то интересное есть? – Кошачий ор начинает рвать барабанные перепонки, но службе спасения имени Григория Истомина никто не говорит ни слова, слишком хорошо помнят недавний хруст под ногами. На вопрос Мятежный только отрицательно качает головой.

– Пустой. Не уверен, что они вообще помнят, что это такое и как им пользоваться. Что зеркало?

Валли раздраженно хмурится, он знает это выражение на ее лице очень хорошо, такое бывает, когда Валли мучительно пытается решить загадку и у нее не получается.

– Оно точно обладает волшебными свойствами, но на меня не реагирует. Я чувствую отпечаток магии, и это очень тонкая работа. Не то, что делают они. Но при этом… Короче, оно меня не пускает. Потому что не под меня заточено. Если бы у меня только было больше времени, я бы попробовала взломать эти чары, но…

Марк запрокидывает голову, еще раз внимательно обшаривает взглядом потолок и издает глухой смешок:

– Ну, не сможешь взломать, так ликвидируй, Валли, как считаешь? Не оставлять же им такую роскошь.

В комнате воняет невыносимо, будто здесь не только обглоданные косточки, но гниет все разом, вплоть до самых стен, до самой сути, сладкое, мерзкое и скользкое, у них на лицах шарфы, но все это, конечно, совершенно не значит, что дышать хоть чуточку легче.

– Варвар. – Мятежный слышит веселый голос Грина, оборачивается, чтобы увидеть его наконец, освободившего котов, и он думал, твари убегать будут или благополучно его полосовать, но вот они сидят, каждому досталось по руке, и тычутся бестолковыми мордами ему в лицо. Марк про кошек все же ничего не знает, они разве так себя ведут? Он сам себе казался похожим на такую кошку в эту секунду.

– Ага, – соглашается легко, – варвар и вандал. Ну что, стряхнем пыль с этого жертвенника?

Мятежный делает шаг в сторону жертвенника, кивая на просьбу Валли быть осторожнее.

– Конечно, Валентина, я всегда осторожен, за кого ты меня принимаешь?

Мятежный, конечно, обманывает. Возможно, себя в первую очередь. Сначала приходит смрад, а после пол расползается, доски торчат под углами, будто зубы, некрасиво, неправильно.

И они начинают лезть прямо из-под пола, прогнившие еще сильнее, абсолютно слепые. Колдуны будто забыли, как двигаться по-человечески, и лезут из-под половиц по-паучьи или по-змеиному, теряя сходство с людьми с каждым своим днем и с каждым своим движением, сдирая с себя кожу, не чувствуя боли вовсе. Вонь становится невыносимой.

А потеря Золотого их, кажется, все-таки подкосила. И сделала еще опаснее.

…Мысль чужая, будто не его. Серебряный Колдун теснит его к стенке. А он в немом шоке отмечает, что кошки сражаются, как немейские львы с Гераклом, и понимает, что эти твари – это ни фига не обычные кошки. Истомин. Вечно он…

Колдун пытается его обезоружить, и заговоренный нож жжет ему пальцы, этот Ной хорош, нереально хорош. Грин здесь же, Мятежный замечает, как вены у него изнутри светятся, переполненные жидким пламенем, и если пару секунд назад Валли стояла рядом, то сейчас она предусмотрительно делает шаг назад. Глаза у Грина змеиные совсем. Мятежному смешно почти: сейчас самое время пялиться на Грина. Он всегда ощущает битву всем существом, живет единым моментом. Мертвая плоть того гляди залепит глаза – и как достал только? Мятежный полосует колдуна по руке, и металл ему в эту секунду кажется живее этого тела. Он жжется, колдун издает глухое шипение, но прахом или зловонной лужей не обращается. Дерьмо. Дерьмо. Гребаные москвичи, вот бы где пригодилась ваша помощь, или скажете, что мощь Сказки тут тоже бессильна?

– Жертвенник! Не колдуны, жертвенник!

Догадка спонтанная, но он уже тогда знает, что она верная. Он такие вещи всегда знает еще на подлете, чувствует их, чутье у него собачье, безошибочное, как у опытной гончей.

Он знает, что сейчас будет: жертвенник вспыхнет под дыханьем Грина, и это заставит колдунов отступить. Не знает только, что огонь, вырывающийся изо рта Грина – раскаленные всполохи, – сменится кровью еще быстрее обычного. И все перестанет иметь значение, торжество оборвется, не успев начаться.

Но сейчас? Сейчас Грин выдыхает огонь, ослепительный огненный вал, Мятежному кажется, что ему даже опалило брови, и колдуны с шипением бросаются в противоположную сторону.

– Кончилось, к слову, тем, что они куда-то отползли, мы успели ликвидировать жертвенник, изъяли зеркало, Валли вроде бы передала его Ною. Ты его видела? И дальше, собственно, тебе все известно. Вот этот товарищ, – Мятежный взлохматил Грину волосы, нарвавшись на недовольное ворчание Полудня, – израсходовался в ходе битвы, и… И вот мы здесь. Что подводит меня к совершенно логичному вопросу. А где в момент нашего возвращения была ты?

Если я сейчас скажу ему все как есть? Что он мне ответит? Что ничего другого и не ожидал от меня? Или тот факт, что я пять минут потаскала на шее ключ от Центра, магическим образом очистил меня, сработал как святое причастие? Да вот только в него мы тоже не слишком верим. Конечно не сработал. И что они мне скажут? А чего я больше всего боюсь услышать?

Саша высвободилась из рук Грина запросто, одним движением.

– Гриша, ты как, получше? – Легко было делать вид, что не чувствуешь взглядов. Легко было делать вид, что ничего не происходит. Что все в порядке. Все легко и просто. Прозрачно как стекло. Саша улыбалась, поправляла волосы, и руки у нее немного дрожали.

Что теперь делать?

– Получше, а что? – Он отозвался осторожно, будто не понимая, что именно с ней происходит, не в состоянии объяснить внезапную перемену, и добавил мягко, явно опасаясь нарваться на резкий отпор: – И с чего такой интерес к делам Центра?.. Не пойми меня неправильно, просто тебе же всегда было… ну… все равно? И ты неоднократно давала это понять.

Саша обернулась на него уже в дверях, она сейчас понимала Валли, как никогда. Первой всегда легче. Сделать шаг, даже если не знаешь, провалишься в итоге или обнаружишь под собой надежную, твердую землю.

– Мне не плевать, где жить. И я не хочу, чтобы это место досталось сомнительным уродам, которые превратят его неизвестно во что. Это… мое место тоже. И я не могу допустить, чтобы оно досталось господину сволочному придурку, кем бы он ни был. – Она улыбнулась через плечо. Сделай вид, что все просто. – И если тебе лучше, идемте к Валли? Мне, кажется, тоже есть что рассказать. Во-первых, москвичи знают, что вы все-таки предприняли эту вылазку, несмотря на их отказ поспособствовать. Во-вторых, мне бы очень хотелось взглянуть на эту фотографию. Она ведь до сих пор у Валли, верно? Но все детали чуть позже. Договорились?

Саша Озерская скрылась за дверью чуть быстрее, чем ей бы того хотелось. Но она не представляла, насколько дорого может стоить правда и как сильно она может жечь язык, а потому лучше выложить ее всю, неприкрытую и не слишком красивую, на стол и сделать это немедленно.

Молчать больше нельзя. Я не буду.

И когда я стала человеком, которого волнует, что они могут подумать об этом?

Глава 17

Прощение и принятие

– Давай уточним снова, – раз в третий, не меньше, повторила Валли, устало потирая переносицу. Сашу от «уточнить еще раз» начинало мутить и дергать, но она все еще смутно чувствовала себя провинившейся и только по этой причине не спешила ворчать и пытаться соскочить с темы. Очищение ношением ключа все же не сработало. – Иван Ахматов предложил тебе на него работать и сливать ему информацию о Центре. Тогда, во время маскарада?

Саша пожала плечами, эта часть ей как раз казалась очевидной.

– Ты же не думала, что он танцевал со мной из искреннего интереса, правда?

Валли ответила тем же подозрительно ровным тоном:

– Вообще, у меня мелькнула такая мысль, ты, в общем-то, вписываешься в концепцию обычных золотых сказочных девочек. Потому я…

Саша сердито сверкнула на нее глазами.

– Серьезно? Ты думала, я включу очередную Аленушку, и намеревалась просто позволить мне это сделать?! Спасибо, Валли, это безумно мило с твоей стороны.

Голос Мятежного прозвучал откуда-то сзади, он все это время стоял у Саши за спиной и страшно действовал ей на нервы, делая атмосферу допроса решительно невыносимой:

– Слушай, тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы возмущаться, после того как провела неделю, обдумывая предложение нашего Иванушки, вместо того чтобы сразу ему отказать?

Он звучал нарочито лениво, будто проблема его не касалась. Саша почувствовала, как внутри что-то в последний раз тикнуло, готовое взорваться.

Ну нет. НУ НЕТ. Это я терпеть не собираюсь.

Она развернулась резко, состоящая из чистой ярости, как всегда, легко переключаясь между состояниями.

– А тебе не кажется, что, если бы ты не вел себя как последний урод, мне бы не пришлось так долго думать?! Или не пришлось думать вообще?

Саша ждала, что он огрызнется в ответ, попробует укусить ее – сделает ровно то, что делает всегда, – но он молчал. Она не побоялась встретиться с ним взглядом, нет уж, никогда не боялась и не начнет бояться его сегодня. Но глаза у него были все такие же черные, и выражение она не могла прочитать совершенно. Саша неверяще качнула головой, отвернулась, снова нашла глазами Валли:

– Послушай. Мне жаль. Мне реально жаль. Но ты знаешь, как это работало. Я не хотела здесь оказаться с самого начала, и я столько времени провела, живя только мыслью о том, как выбраться отсюда. Конечно, я думала над этим предложением! Но вопрос не в том, думала я или нет, а в том, что я сделала в итоге, разве нет?

– А что изменилось? – Валли все еще оставалась замечательно нейтральной, и Саша чувствовала себя глупым ребенком, который сделал какую-то ерунду, которую делать было не нужно, и расстроил этим маму. Теперь осталось только добровольно встать в угол.

Но что изменилось, в самом деле? Что изменилось, почему я этого не сделала?

– Не знаю. Я изменилась, наверное. И я понятия не имею, чего я хочу. Но я скажу тебе, чего не хочу точно. Я не хочу помогать человеку, который относится ко мне… вот так. Я не хочу причинить вреда вам. Валли, не дави на меня, я знаю, что ты вправе. Но я реально сказала все, что могла. Пересказала наши с ним диалоги до последней детали. Я знаю, что напортачила, и у тебя есть причины злиться на меня. Но я отказала ему, клянусь.

Валли смотрела на свою подопечную долго и помнила не слишком хорошую, кусачую девочку, которая сразу по приезде в Центр закрылась в своей комнате и посылала к черту всех, кто пытался приблизиться к двери. Девочку, которая отказывалась называть даже свое имя, брать еду из рук Валли. Сейчас Саша прижимала руки к груди, будто пытаясь удержать собственное рвущееся сердце на месте.

– Хорошо.

Брови у Саши пораженно поползли вверх.

– Серьезно? Вот так просто? «Хорошо» – и все? Никаких выговоров, дисциплинарных слушаний и прочего?

Валли все еще смотрела на нее, и, может быть, выговор был бы правильным решением, но чему ее это научит?

– Если бы ты не была искренней, ты бы не смогла носить ключ. Он бы навредил тебе, потому что ты хотела навредить Центру, даже если ты хотела этого неосознанно, это страховка от необдуманных решений. Центр сам всегда знает, как ему лучше. А значит, решение ты приняла на самом деле еще до того, как его надела. У меня нет оснований тебе не доверять.

В эту секунду Саше хотелось на нее броситься, она сжала зубы, чтобы не зарычать; ей безумно надоело прыгать между настроениями с такой неистовой скоростью, но иначе она просто не могла.

– Навредил мне? Валли, ты впихнула мне эту машину убийства, зная, что, скорее всего, она меня придушит? Это что, профилактическая порка или что? Ты знала, что я ненавижу Центры. И все равно дала его мне?

Она помнила теплое прикосновение ключа к коже и помнила, как он спал у ее груди – или не спал вовсе. Ключи спят? Но он ощущался живым, настраивался на ее сердце медленно-медленно. Будто хорошо знал, о чем именно оно шепчет, о чем именно оно бьется.

Валли дернула подбородком, волосы, похожие на неукротимые колючки, как всегда упрямая, не менее упрямая, чем ее подопечные, Валли – всегда первая, всегда знает, что делать, потому что она, в отличие от остальных, не имела права на ошибку.

– Я знала, что ты ненавидишь систему. Но, кажется, учишься любить этот конкретный Центр. Я знаю, что такое ненавидеть систему в целом. Уж прости, Саша, но выбора у меня на тот момент особо не было. Ключ оставить было некому. Тем более, – ее глаза блеснули неуместно весело, и Саша задержала взгляд на ее лице именно поэтому, – ты всегда могла отказать Ною, мне ты отказывала миллион раз, когда дело касалось работы по делам Центра.

Саша молчала, хотя ей было что сказать. И было из-за чего злиться. Она взвешивала слова тщательно, вычерпывая из них лишнюю злость собственными руками.

– Я думала, это происходит, потому что Иван показался мне знакомым. Потому что показался похожим на дом. Это не дом, конечно. Но есть вещи. Люди. – Ее взгляд дернулся к Грину, и ей было страшно смотреть на него, потому что… Наверное, потому что она могла пережить неприятие от многих, но не от него. – Простите меня, я просто пытаюсь найти дорогу домой.

Грин смотрел на нее внимательно, открыто, и ей хотелось извиниться больше, сделать больше: видишь, не настолько хорошее у меня сердце.

Вот дерьмо, я же ничего не сделала.

Валли молчала несколько долгих секунд, после коснулась Сашиного плеча, осторожно, невесомо.

– Саша, ты серьезно ворвалась в номер к Ивану, выдернула его из постели и от Виктора и устроила ему разнос за то, что он отказался нам помочь?

Саша довольно хмыкнула, воспоминание, затертое после событий последних суток, вернулось к ней в полной мере и грело душу до сих пор.

– Разнос – это сильно сказано, но… Мне нравится думать, что я его потрепала.

Когда она подняла глаза на Валли, наставница улыбалась.

– Ты знаешь, меня сюда отправили за вольнодумство. А я верю, что обдумывать ситуацию, неважно в каком ключе, необходимо. Я не буду наказывать тебя за мысли. И уж точно не буду наказывать тебя за честность. Может быть, теперь ты поймешь, что я не злой монстр во главе Центра, которым ты меня рисовала в своей голове?

Я не думаю, что ты монстр. Я абсолютно точно так не думаю.

Конечно, она не нашла в себе сил сказать это вслух, а когда в носу подозрительно защипало – то ли от облегчения, то ли от того, что эмоций было слишком много за все эти дни и сознание уходило в отказ, – Саша пробормотала негромко, в сторону:

– Я могу взглянуть на фото? Грин сказал, вы нашли фотографию девушки? Или я все-таки наказана?

Саша почувствовала, как Мятежный за ее спиной закатывает глаза, ей даже смотреть не нужно было, настолько демонстративным был этот жест.

– Твое желание быть наказанной приобретает пугающие масштабы, мне куснуть тебя за задницу, чтобы ты чувствовала себя комфортнее?

Сашу не нужно было задевать дважды, она готовилась атаковать моментально, ядовитый ответ вот уже почти созрел и готов был сорваться, но она увидела еле заметное движение: Валли сделала плавный жест рукой, привлекая ее внимание. Саша не понимала многого и все чаще не понимала свою наставницу: вроде разница между ними была меньше пятнадцати лет, а будто больше пятнадцати столетий. Валли нервно мерила шагами комнату и в эту секунду выглядела совершенно юной, даже моложе Саши, и печальной за них троих.

– Когда же до тебя дойдет, что это не должно быть сложно? Принятие. И прощение. Я не так делаю что-то? Что ты все думаешь, что здесь кругом враги и тебе за провинность голову оторвут? Ты даже не успела совершить ошибку. Я говорила тебе это множество раз, Саша, ты для меня родной человек. Мы прощаем своих родных, а еще мы позволяем им учиться. Это не должно быть сложно. Прощение. Ты здесь, хочешь ты этого или нет, своя. И никто не собирается наказывать тебя за предательство, которое ты не совершала. Отказать – это сильно. А знаешь, что еще сильнее? Признаться в том, что ты не доблестно отказал в первую секунду, а колебался. И в итоге принял решение в пользу людей здесь. Вот это требует еще большей смелости. И конечно, ты можешь взглянуть на портрет.

Она протянула Саше прозрачный файл с завернутой в него картинкой, бумага плотная, будто еще достаточно новая. Саша одними глазами спросила, можно ли его достать. Валли ограничилась коротким кивком, и Саша торопливо извлекла на свет фото, и надо же, кто-то до сих пор печатает фотографии. Это будто очень поспешно выхваченный кадр, изображение девушки, существенно увеличенное и потому нечеткое, но Саше все это казалось таким знакомым. Темные, чуть вьющиеся волосы, их так много, и то, как они блестят, бросалось в глаза даже на нечетком изображении. Рядом с ней можно было различить другую девушку: волосы светло-русые, и она была существенно ниже – они обе улыбались и могли приходиться друг другу кем угодно. Подругами? Сестрами? В том, что фокус был именно на темноволосой девушке, сомневаться не приходилось. Саша присмотрелась, и по фото девушка могла бы быть ее ровесницей, может быть, чуть младше. Глаза пронзительные, светлые, почти прозрачные, все это дразнило ее память, но Саша была решительно уверена, что нигде не могла ее видеть. Но, может быть, черты… Что-то в ее голове никак не могло встать на место.

– Она очень похожа на… всех убитых девушек, да? Тот же типаж, те же черты лица. Полное совпадение. Вы думаете, она – это новая цель колдунов? Вам же удалось только очистить гнездо, они сами сбежали? Какова вероятность, что они попытаются напасть снова?

Грин отозвался негромко, разочарование, тяжелое и густое, прочно поселилось в голосе:

– Мы сильно напортачили, упустив колдунов. За это тоже отдельное спасибо моему состоянию. – Валли и Марк издали недовольное шипение почти одновременно. Ровно в эту секунду в комнату заглянула ушастая черная морда Полуночи: кто тут шипит? Саша молча постучала рукой по дивану, подзывая коловерша, а Грин невозмутимо продолжил: – Но мы их сильно потрепали, так что, на кого бы они ни хотели напасть, в ближайшее время они все равно на это не решатся. Мы выкурили их из норы, лишили жертвенника и зеркала, да даже фото у нас. И в целом…

Полночь запрыгнул на диван между Сашей и Грином с таким выражением на морде, будто делал Саше огромное одолжение, она задумчиво провела ему пальцами между ушей.

– Что мы будем делать? О девушке что-нибудь известно? – Она перевернула фото в поисках подписи и ничего не обнаружила. – Вы пробовали ее искать? Поисковые обряды, что-нибудь?

Валли покачала головой.

– На ней что-то вроде… защиты. Она не отзывается на поисковые призывы. И нет, о ней ничего не известно, кроме того, что она зачем-то очень нужна нашим товарищам. Зато Ной пролил свет на, собственно, товарищей. Таких колдунов создает только очень сильная сказочная… м-м… персона? «Создает» – конечно, сильно сказано. Но условно это обмен души, здоровья, чего-то еще по выбору личности на магию, вечную жизнь и так далее. Опять же, по выбору другой стороны договора. Как следствие, они находятся в подчинении у дарителя, но, сама понимаешь, постоянной нужды в их услугах нет, так что живут они вечно и изредка работают по особым поручениям. И на призыв должны отозваться немедленно. Не скажу, что это жизнь, но ты знаешь, как это работает для тех, кому нужны удивительные способности. И, собственно, чем сильнее личность, тем крепче их защита. В общем, мы имеем дело с мощным магическим контрактом.

Саша задумчиво вертела перышко с браслета в пальцах, переваривая услышанное.

– Я помню, как они говорили про Вечного господина. Это еще один повод повесить вину на Кощея?..

– Вечный не равно Бессмертный, – негромко отозвался Грин, ни к кому конкретно не обращаясь. Сашу от беспомощности и непроглядности ситуации начинало тошнить, и как из этого выбираться, лично ей было неясно.

– В итоге мы имеем двух сбежавших колдунов, их загадочного господина, которым очень нужна вот эта девочка. Ее локацию мы тоже установить не можем, она тоже находится под чьей-то защитой. А еще нам ревизия дышит в спину. Вера, кстати, хоть слово сказала про вашу вчерашнюю отлучку? А Виктор?

Валли отрицательно мотнула головой, и Саша не смогла удержать нервный смешок:

– Класс! То есть, если я все правильно понимаю, наши ревизоры настолько бумагомаратели и крючкотворцы, что предпочли сделать вид, что вылазки не было, чем объяснить, почему они не поддержали инициативу? Так, что ли?

Валли устало опустилась в кресло напротив.

– Я бы не спешила называть их трусами, Иван и Виктор – все еще первые лица Сказки. Вера – вторая после Виктора, хотя она, в общем-то, обычная зрячая. Ладно, хорошо, Вера одна из лучших, безусловно. Просто не творение Сказки. Так или иначе, я бы предпочла, чтобы они сразу отреагировали на вылазку. Потому эта дурацкая игра в стиле «мы сделаем вид, что вылазки не было, а вы в ответ сделаете вид, что ничего не знаете» начинает действовать мне на нервы. Это вопрос времени, пока наши несогласованные действия обратят против нас. Предоставить нам в данный момент нечего, только кучу спорных версий. Ни колдунов, ни девушки, ни уж тем более их начальника.

Счет 10000:0 в пользу дичающей Сказки. Ай-ай-ай, как хорошо я вас наколола.

Саша прикрыла глаза, в ушах шумело, она была уверена, что слышит, как ворочаются ее извилины.

– Колдунам нужна вот эта девчонка, так? Такого типажа. И они могут ее найти. И я вижу видения с участием подобных девушек. Верно? Значит, существует некая связь? Между мной и ими? Природа которой, конечно, отдельный вопрос. Хотя, может, все проще и это элементарная интуиция зрячей. Но не об этом речь. Назревает вопрос: а если попробовать живую приманку? Я, конечно, ничего общего внешне с ними не имею, но мы можем попробовать… Не знаю. Грим? Отводящие глаз чары? Чтобы добиться сходства. Я начну мелькать в этом образе в городе…

Валли смотрела на нее так, будто видела впервые. Она действительно видела эту сторону подопечной впервые, вот только Сашу уже было не остановить. Валли, однако, звучала так, будто сомнений в ней было больше, чем уверенности:

– Ты пропускаешь бо́льшую часть тренировок. Даже подготовленному зрячему с колдунами сложно, спроси Марка. Что ты собираешься делать, если они действительно появятся?

Саша повела плечами так, будто это не имело особого значения, стряхнула тему, как недовольная кошка стряхивает с шерсти воду после купания.

– Мальчики меня прикроют. Пока ты продолжаешь заваливать Веру нашей архивной информацией. Это позволит выиграть время! Правда, мальчики?

Она повернулась к Мятежному и Грину ровно в тот момент, чтобы увидеть назревающую бурю у обоих на лицах. Не слишком похожие по жизни, сейчас они бы легко сошли за братьев.

– Исключено.

– Абсолютно исключено.

Саша едва не зарычала:

– Серьезно? Почему это, позвольте спросить? Потому что я не подготовлена? Смотрите выше по тексту, вы там нужны именно за этим.

Грин заглянул ей в лицо, как всегда стараясь успокоить всех присутствующих и одним своим взглядом свести количество драмы к минимуму.

– Колдуны очень быстрые. Мы можем просто не успеть. Даже существенно потрепанные, они слишком проворные, мы не смогли за ними угнаться. Они просто растворились – и подготовка нам не помогла. Тем более это может занять слишком много времени. Ты не можешь мотаться по всему городу в маскировке в надежде, что они клюнут. Послушай. Это очень важно, что ты готова помочь. Но это сейчас… не самая рабочая версия. И… скажем так, напрасный риск. Мы не будем рисковать твоей жизнью для плана, который может не реализоваться вовсе.

– Но они могли бы вывести нас к девушке, разве нет? Если у них есть возможность найти ее? – Саша недовольно куснула губу, врожденное упрямство не давало ей сдаться без боя.

В этот раз – вы посмотрите на них – резко вспомнили, что они восхитительная боевая двойка. Но ей возразил Мятежный:

– Озерская, мы ценим твой суицидальный порыв, но сейчас он совершенно лишний, так что оставь самоубийственные выходки мне.

Саша демонстративно подняла руки, изображая полнейшую капитуляцию.

– Ладно! Окей. Хорошо. У вас, может, есть другие идеи, умники?

Валли, все это время молча позволявшая им препираться, подняла голову.

– Есть одна. В конце концов, у Центра есть связи с людьми более искусными в магии, чем мы с вами. – Она резко поднялась, явно слишком увлеченная своей мыслью, чтобы обращать внимание на условности вроде собравшихся здесь же младших сотрудников. – Постарайтесь не убить друг друга и не предпринимать никаких необдуманных шагов без моего разрешения. Мне нужно сделать пару звонков. После вы мне понадобитесь.

Саша открыла было рот, пытаясь задать вопрос и получить хоть какую-то крупицу информации в ответ, но Валли уже вылетела из комнаты, успев бросить через плечо:

– Все вопросы потом.

Мятежный, Озерская и Истомин проводили ее озадаченными взглядами, несколько растерянным выглядел даже перебравшийся к Грину на колени Полночь, хотя уж ему-то должно было быть плевать. Мятежный негромко бросил вслед наставнице:

– Она начнет когда-нибудь делиться с нами планами в процессе, а не просто ставить перед фактом?

Саша мотнула головой.

– Нет. Никогда. Это просто исключено.

Глава 18

Покрывало тишины

Тишина – маленькая старушка, живет в стенах и в комнатах. Перемещается по дому, когда никто не видит. Прыткая старушка не издает ни звука. Сухонькая, надежно укутанная в пуховый платок для тепла. Говорят, кикиморы едят Тишину, закусывают детским страхом и мелким мусором из-под мебели. Но на самом деле Тишина дружна со всеми. Даже с малыми бесами. Потому что она ужасно одинока.

В голубой гостиной Центра было тихо, Грин давно ушел спать, понукаемый Зарей: «Мальчик мой, молодой господин, у вас постельный режим, не расстраивайте старую домовую, в самом-то деле!» – и Саша смеялась, наблюдая, как ласково Заря хлопает его полотенцем и как Грин смеется, запрокинув голову, как улыбается, и ямочки у него на щеках замечательные.

Они остались с Мятежным в комнате одни, и если раньше было просто тихо, то сейчас тишина стала густой, смолянистой, вздумала пачкать уши и пальцы.

Это очень странно, когда пара неосторожных и таких злых слов делают вас посторонними. И еще смешнее, еще страннее, когда ты до сих пор надеешься, что это просто сгоряча. Вот только даже сгоряча – это не «просто».

Нам здесь с тобой все равно жить еще? Пусть недолго. Может, Иван с Виктором нас отсюда попросят через сутки. Кто знает? Но пока…

– Спасибо, что ты стараешься. Не думай, что я не вижу. Это правда здорово, что ты это для него делаешь. – Первой всегда легче, и Саша ненавидела начинать большие разговоры. Они с Мятежным и не разговаривали почти, все больше друг на друга рычали. Кусали друг друга. Это просто. Не надо ни для кого быть хорошим, казаться лучше, чем ты есть. Он не повернулся в ее сторону, Саша видела его профиль, сжатые зубы. Волосы растрепанные, как всегда. Устало прикрытые глаза.

– О, ну ты знаешь Истомина. – Интонация нарочито ленивая, Саша ее знает хорошо и слушает внимательно: не упустить бы важное что-нибудь. Они вроде и сидят на одном диване, но подчеркнуто на расстоянии друг от друга – не соприкоснуться даже случайно, ни при каких обстоятельствах. Это почти вторжение. Мятежный расслабленно приоткрыл один глаз, покосился на нее. – Будет пинать и пинать до тех пор, пока оппонент не встанет на путь исправления. Или ты думала, он мне не говорил разобраться в наших с тобой проблемах? Спорим, тебе те же просящие глаза сделал. И это все помимо нашего с тобой договора. Будем реалистами, ему здесь никто отказать не может. Начиная с Валли и заканчивая всеми нашими домовыми.

В комнате горел единственный торшер, и по лицу у Мятежного плясали тени, можно было сделать вид, что жутких кругов под глазами и не видно. Что все они не были измотаны и не держались на честном слове, а заодно на своевременно предлагаемых домовыми литрах кофе. Усталость делала их ватными и медленными. И потому можно было говорить. Потому говорить было чуть менее страшно, когда измотанный мозг не мог развесить кучу красных флагов и надрывно посылать импульсы «стоп!».

Там, куда не доставал торшер, в углах возились силуэты, еле слышно ворчали. Но в Центре не было недружелюбных существ, которые всерьез могли бы им навредить. Это та малость, которую они успели уяснить.

– А я знаю, что ты делаешь это для Грина. Я тоже делаю это для него. И ты мне сейчас можешь что угодно говорить, но мы ведь действительно ровно по этой причине хотя бы пытаемся. Ты для него что угодно сделаешь, Марк. Я это знала с той минуты, как вас впервые увидела. Ничего на это не отвечай. Я просто рада, что мы сутки продержались, не вцепившись друг другу в глотки. Это тянет на достижение, а?

Саша улыбалась, пока говорила. Широко и открыто. В какой-то момент ты устаешь нянчиться с обидой и болью как с драгоценным грузом, прижимать их к себе и позволять спать на груди.

Мятежный развернулся к ней, и Саше показалось, что он в этот момент вздрогнул: рука дернулась прикрыть глаза в секундной неловкой беспомощности. Саша знала его наизусть и именно поэтому понимала, что случайных движений он не делает.

Мятежный молчал несколько секунд, Саше даже показалось, что он злится, черт возьми, на этот раз почему?

– Слушай. Тогда… Ну, когда до меня дошло, что у вас с Грином что-то есть. Я не должен был так себя вести. Это было отвратительно просто. И… Мне жаль?

О, так мы все-таки говорим об этом?..

Саше захотелось стать маленькой, очень маленькой. Пока ты не говоришь об этом, даже не вспоминаешь, это будто легко. Можно встать, отряхнуться и идти дальше. И сделать вид, что ничего не было. И что где-то внутри ничего не ноет, ноет, ноет, ноет. Надсадно так, жалобно. Как сорвавший голос щенок. Она прижала руку к груди, будто силясь удержать что-то.

– Ты прав, ты не должен был. – Саша видела эту тень у него в глазах, ей почти показалось, что он испугался. Разве могла она его испугать? Что у нее на него было? На него, расслабленного, вытянувшегося на диване (и какие же длинные у него были ноги, насколько же он был выше, и ее это почти бесило – он до сих пор казался ей красивым). Столько разговоров о том, что смотреть на него ей не хотелось вовсе. Чтобы криво замереть в этой точке, где ей нравилась его челюсть, или губы казались мягкими, или она тупо смотрела на его ноги. Ей не хотелось задерживать на этом внимание, но это происходило все равно. Саша облизала пересохшие губы, сладкие до сих пор после принесенного домовыми вишневого варенья – любимого у Грина. – Но просто… знаешь… – Он будет смеяться. Он сейчас в лицо тебе рассмеется, дура. – Я думала, ты не можешь сделать мне больно. Не настолько. Чтоб прямо искры из глаз и скулить хочется. Мы с тобой никогда не были… чем-то? Хорошим. Или крепким. Но я знала, что могу тебе доверять. В каком-то дурацком, вывернутом наизнанку смысле. Я могу тебе доверять. И было больнее, чем я ожидала. Я даже не думала, что здесь, – она обвела их руками, силясь объяснить хоть что-то, обхватить необъятное, все, что болело, и ныло, и мучило все это время, – может быть так больно.

Она ждала смеха или злого выкрика в лицо – чего угодно. Чтобы прилетело резко, ровно в ту секунду, когда она имела глупость повернуться мягкой, незащищенной частью. Он ее столько раз видел голой. А без надежной защиты скорлупы, внутри которой она жила? Хоть раз? Саша только теперь разглядела его лицо, отчаянное почти, и знала это выражение. Иногда, бывает, чувствуешь так много, что не помещается под тонким слоем кожи, и оно перекраивает лицо, искажает все жесты и выражения до неузнаваемости. Как у него сейчас.

– Я тоже думал, что могу тебе доверять! Думал, тебе так же тошно наедине с собой, как мне. Постоянно, отвратительно, по нарастающей. Что мы с тобой здесь на одной волне. Что то, как ты не выносишь Центр и ситуацию, в которую тебя поместили, и ненавидишь себя за невозможность сбежать от собственной крови, автоматически нас уравнивает. И я даже думать про него не смел, считал себя слишком мерзким, слишком… да, дерьмовым. И тут ты, будто не задумываясь, будто для тебя это было так легко, захотела и взяла. И я просто… – Она узнавала его чуть лучше, волосы закрывают глаза, но даже так видно, что они горят, нездорово, отчаянно, он все пытался не чувствовать ничего, а по факту чувствовал все сразу, и весь набор эмоций лез беспощадно через горло. – Я охренеть как испугался, что останусь в этом вообще один. И, видимо, мне нужно было приложить все усилия, чтобы стереть эту эйфорию с твоего лица. Чтобы тебе было равносильно хреново, как и мне. Ничего не говори, я в курсе, насколько это было низко. Я не рассчитывал никогда, что в моей никчемной жизни появится такой человек, как Грин. Но тут понял, что у меня и тебя скоро не будет.

Саша молчала, из звуков – только его чуть сбитое после монолога дыхание, только ее собственное сердце в ушах. Она не считала удары. Не пыталась успокоиться. Ничего.

– Вот как. – Собственный голос звучал неловко, будто чуть со стороны, эхо голоса и ситуации, не она сама. – А я столько времени провела, уверенная, что мое сердце и вполовину не такое хорошее, не такое преданное, как твое.

– Мне жаль. – Саша была готова действительно поверить, что ему жаль. Посмотрите, как ему жаль. Похож на псину побитую, будто его лупили плетьми, будто в него кидали камнями, будто это не ее слова, будто они и не люди вовсе, это разговор двух загнанных псов, и вопрос только в том, кто свалится первым. – Никто не должен так себя чувствовать.

Саша все еще наблюдала, откуда-то вне ее тела, как он поднимается, возвышается над ней, бледный всегда и сейчас особенно, как сердито сдувает волосы с лица, – и вот он, почти бежит.

Саша вернулась в свое тело будто по щелчку. Раз – и ты открываешь глаза. И ты на своем месте. Два – и она поймала его за руку, неважно даже, что ей не хватало пальцев оплести запястье.

– И куда, ты думаешь, ты идешь?

Еле слышно, не поднимая головы вовсе. Она до сих пор не была уверена, что, если взглянет сейчас ему в лицо, не разревется, как глупый ребенок. Все болело. И это смешно. И глупо. И это заставляет чувствовать себя живее и осязать мир вокруг всем своим существом – какой объемный! И это будто вовсе нет никакой кожи. Никакой защитной перегородки.

Он смотрел на нее пораженно, не узнавая, будто забыл, что упрямство вперед нее родилось, и что ему этот захват, он бы мог легко его разомкнуть. Но остановился. Послушный.

– Чего ты теперь хочешь?

– Я, возможно, удивлю тебя своим ответом. Останься. Слышишь ты? Останься.

У нее начинали затекать рука и спина. Саша подняла на него глаза. И ты ждешь злости, разрушительной, кусачей – да какой угодно. А встречаешь только такую же растерянность. Вам чуть за двадцать. Грину исполнилось двадцать один осенью. Мятежному ждать до января, Саша – самая младшая, вредный августовский ребенок, и почему она сейчас вспомнила, что Валли звала ее львенком в те редкие моменты, когда они не ругались? Саша знала, во что вырастают львята.

– Я остаюсь, разве нет?

Если долго смотреть кому-то в глаза, там можно найти что угодно. Потому и страшно. Саша издала негромкий смешок: вот они, потрепанные, много месяцев плохого поведения и тотальный, становящийся хроническим недосып, но все еще здесь. Будто вернулись в контрольную точку. Только вернулись совсем другими.

– Правда? А я была почти уверена, что ты готовишься сбежать. Слушай… Мне нужно знать. Мне правда нужно знать. – «Молчание – золото» – учили других детей, не ее. Сашина красивая мама, женщина из чистого золота, среди множества истин внушила дочери одну: «Никто не заткнет тебе рот, и никто не задвинет тебя в угол». Саша не молчала, очень часто даже там, где промолчать бы стоило. – Теперь… когда у тебя есть Грин. Я тебе больше не нужна, получается? Господи, это так сложно сформулировать. Просто я это знаю, и ты знаешь тоже, у нас была некая… вещь. Она тебе не нужна больше? Я? Теперь, когда все решилось в твою пользу.

Смотреть людям в лица требует огромной смелости. И учит многому. Ты видишь, как под кожей у них рождается шторм или нетерпение. Нарастающий жар. Неважно. Мятежный отозвался как-то глухо, и его рука показалась тяжелой, просто неподъемной:

– Вот что ты думаешь?

Летний августовский ребенок, огненный нетерпеливый знак, единственная выжившая в огромном пожаре, Саша была всеми этими вещами. И потому молчанием была сыта по горло. Все. Хватит.

– Я не знаю, что мне думать, Марк! Я. Не. Знаю. Вы с Грином поругаетесь, и ты опять на меня всех собак спустишь? Или не знаю. Я неправильно толкую ситуацию в целом, и тебе плевать вообще? Объясни мне, я не знаю! Я не понимаю, и меня это бесит, я ни на чем не могу сосредоточиться, только таскаю это с собой. Оно постоянно здесь, свербит и ноет и не дает мне покоя. И если ты именно такого результата хотел, то поздравляю.

Он влез ко мне под кожу. Выломал хребет. И почти заставил просить. Вот так это бывает. Раз – и все. Они просто поселяются под кожей и в нужный момент прогрызают путь на выход.

Он перехватил ее руку ловко, пропущенные тренировки или нет – она бы против него не выстояла никогда. Она не Вера, не суперсолдат, не хотела им быть никогда. Одна рука, потом вторая – захват у него всегда был крепкий, не вырвешься. И быстрота реакции такая, что отследить она если и смогла, то с трудом. Саша успела забыть, как с ним бывает, или сказала себе забыть, приказала. Что не успеваешь опомниться между ссорами и поцелуями. Где эта тонкая грань, какой он на вкус. Что он вообще ни на кого не похож, но где-то неуловимо похож на нее. Забыла, как отвечать на его поцелуи – жадно, нетерпеливо, всхлипывая, как жадная зверюшка. Мятежный прихватил ее за нижнюю губу и тут же выпустил, в глазах у него жили все черти и все малые бесы, выбирай кого хочешь, и так темно было, что можно утопиться. Саша потянулась за ним тут же против воли.

– Тебе побриться надо. – В это состояние так легко вернуться, будто ты из него не выходил вовсе, будто вы всегда здесь были, сплошные острые углы, зубы и ногти. – Посмотри, на что моя кожа похожа? Нет, серьезно. Еще пара минут, и там будет раздражение. Каждый раз с тобой одно и то же.

Ты говоришь одно и делаешь другое, говоришь «не хочу» и тянешься за добавкой. Мятежный все еще держал ее за руки, и она имела все шансы их вывернуть к чертовой матери, лишь бы дотянуться. Лишь бы вцепиться. Он смеялся в голос, смеялся ей в приоткрытые покрасневшие губы:

– Скучала по мне?

Саша не собиралась ему отвечать, не собиралась говорить ни слова: пошел к черту Марк Мятежный и его длинный язык, его грязный рот – и она знала, конечно знала, что с этим делать. Ей было не наплевать чуть больше, чем она хотела показать. Может быть, ей не показалось и он чувствовал это так же. И что она помнит, кроме спешки и срочности, это «мне нужно, нужно, иди сюда»? И что в самом деле имеет значение, кроме того, что она и не думала считать поцелуи, что тело у него было горячее, по-человечески совершенно, и, когда она вела руками по его животу, он выдыхал рвано и коротко? Что имело значение, кроме пальцев у нее во рту: «Тише, ты весь Центр разбудишь» (и пусть, пусть)? Что имело значение, кроме крохотной точки пространства, которая ей была знакома от и до, где он хрипло дышит ей в ухо, зовет по имени, где все это жарко и совершенно лишено смысла? У лучших моментов смысла нет.

Ее разбудил жуткий кошачий вой, а сразу после этого часы начали бить двенадцать. Саша не без труда разлепила глаза, издав глухое рычание:

– Замолчи, адское создание, умоляю. – В комнате все еще было темно за вычетом единственного торшера, значит, голосил Полночь, оповещая весь Центр о том, что ура, начался новый день. Часы в гостиной забили через секунду после того, как свою серенаду закончил кот.

У Саши начинали мерзнуть голые ноги, и она молча потянулась к источнику тепла, закапываясь в него лицом, так же молча почувствовала, как с нее поползло что-то, чем она была укрыта. И картинка реальности наконец сложилась. Источник тепла – это Мятежный. И укрыта она его рубашкой. И надежным, толстым покрывалом тишины, бережно хранившим ее от посторонних звуков. И лежит она на его руке, которая, наверное, безнадежно затекла. Мятежный смотрел на нее тоже молча, почти не моргая, старушка Тишина простояла над ними еще пару секунд, довольно улыбаясь. «Ну наконец-то».

– Черт, я тебе руку отлежала, да? Сейчас, подожди. Когда я уснуть успела, боже.

– Видимо, я тебя вымотал. – Руки сомкнулись вокруг нее тут же – не пошевелиться. Возможно, она себя обманывала. И ей все это время нравилось чувствовать себя маленькой. Иногда. И что в этом было такого? До тех пор, пока она доверяла ему это ощущение. Кожа у него была до сих пор теплая, и она различила след собственных зубов на ключице – стыдно не было. Синяк будет. А стыдно – ничуть. – Лежи уже.

Саша замерла в ту же секунду, руки плотно прижаты к его груди, и, если слушать достаточно внимательно, услышишь сердце. Ровный, мерный стук. И как же, как же это получается?

Мы этого не делаем. Мы никогда этого не делаем. Мы не лежим вместе. Мы уж точно никогда вместе не спим. Он одевается и тут же уходит. Или я застегиваю на нем брюки, пока он еще не пришел в себя, и ухожу быстрее, чем это произойдет. Мы не обнимаем друг друга. Мы не…

Момент всплыл в памяти тут же: непрошеный, неловкий, холодный балкон, октябрьский сырой ветер с Волги, и он успокаивает ее как маленькую, говорит, что это просто дурной сон. Саша ткнулась в него лицом, чтобы не разреветься, разогретая кожа пахла знакомо, и это чуть больше, чем она могла попросить сейчас. Рука Мятежного легла ей на затылок, она чувствовала, как пальцы путаются в волосах, как он задерживает дыхание на секунду, будто ему страшно, а после сжимает руки чуть крепче, не оставляя между ними расстояния, он звучал очень тихо, будто издалека. Будто вспомнил что-то.

– Ты ведь окажешься умнее и не позволишь мне разрушить еще и твою жизнь. Мы все здесь знаем, что ты уйдешь непременно. А когда уйдешь – и не подумаешь взять никого из нас с собой. Меня это полностью устраивает.

Саша, почти убаюканная надежным кольцом рук, его мерным дыханием, их смешавшимися запахами – ключевое слово «почти», – почти научилась всегда быть начеку, всегда держать глаза открытыми, всегда слушать малейшие колебания воздуха. Она повернула к нему лицо, осторожно, не сделать лишнего движения. И ведь каждая фраза рождает только больше вопросов. Как это работает?

– Почему ты это делаешь?

Она ждала напряжения в голосе, но момент, вопреки ожиданиям, не развалился, остался прочным, и она позволила ему случиться. Мятежный не двигался, и голос звучал по-прежнему тихо, и Саша самую малость пользовалась его расслабленным состоянием. Но если не сейчас, то когда? Он отозвался еле слышно:

– Делаю что?

Пять лет я тебя знаю. Пять лет. И я знаю тебя, но не знаю о тебе ничего. Как это объяснить?

– То, что ты делаешь. Ты сегодня… Не знаю. Ты сегодня и ты вчера – это всегда два разных человека. И будто этого мало, иногда эти люди друг другу прямо противоположны. Ты всех держишь на расстоянии, кроме Грина, и, если что, это не обвинение в адрес тебя или Грина, его невозможно оттолкнуть, по-моему, в нем хочется только поселиться. Между ребер где-нибудь. Где теплее. Это не о нем вообще. Я просто не понимаю.

Может быть, ей бы сейчас прикусить язык и молчать, впитывая присутствие. Вот только…

– Иногда мудак – просто мудак, знаешь?

Вот только она знала, что это не так работает. Саша хмыкнула несогласно, непокорно, ее упрямство родилось раньше нее и с тех пор прочно сидело у нее на правом плече, иногда толкая на совершенно дурацкие поступки.

– Мудак – просто мудак, говоришь? И я бы проглотила. Если бы не видела обратной стороны вопроса. Не скажу, что я с тобой выросла. Но я с тобой взрослею. И прости меня, но ты немножечко сложнее, чем рамки этой формулы.

Что она знала о Марке Мятежном? Вот ее история, и вот история Грина – все как на ладони, простые, хотя на самом деле нет. Но простых историй не бывает, есть унылые пересказы. Но понятные так или иначе. А есть Мятежный, и что она знала? Что он оказался здесь после смерти отца. И что его отец практиковал какую-то темную магию, был исследователем – и исследования завели его не туда. Куда-то, что трогать нельзя было по умолчанию. И это буквально все, что ей было известно. Более того, что было известно Грину. Они не то чтобы говорили об этом. Но даже Валли едва ли знала больше. А Валли, кажется, было положено знать о них абсолютно все.

– Что с тобой случилось? Кто с тобой это сделал? Чего ты так боишься, Марк?

Это секундное напряжение во всем теле, оно просто случилось и пропало, потеря контроля и его немедленное возвращение, шкатулка Марка Мятежного захлопнулась, едва успев сверкнуть содержимым. А после он встал резко, одним движением, с его стороны моментально стало холодно, и Саша невольно поежилась.

– Озерская. Ты никогда не знаешь, где остановиться. Тебе обязательно надо влезть под кожу, обязательно надо дожать. Как Грин тебя выносит с твоей неугомонностью?

Саша напоминала себе спущенную пружину, подскочила в ту же секунду, чтобы увидеть, как он одевается, швырнуть в него его же собственной рубашкой и наклониться в поисках своей одежды – быстрее, поймать момент за сверкающий хвост.

– Нет уж. Даже не думай. Это не сработает – и не сработает сейчас. Ты за дуру меня держишь? – Она очень похоже изобразила его интонацию: – «Иногда мудак – это просто мудак». – Комната была слишком тесной. Тесной для этого разговора и тесной для их темпераментов. И пусть. – Ты бы не согласился на мировую, будь ты просто мудак. Ты бы не старался для Грина. Ты бы и не подумал возиться со мной на том балконе. Ты бы… Черт. Как понимать это высказывание про «не позволишь разрушить еще и твою жизнь»?

Мятежный развернулся резко, это было предупреждение. И Саша на секунду замерла, вспомнила коридор, вспомнила, как он бросал ей в лицо злые слова и было не вырваться. И как она его почти боялась.

– Оставь меня в покое, Озерская. Хуже будет.

И куда уж хуже, в самом деле? Саша поспешно натянула футболку, надежный кокон вокруг тела, и страшно больше не было.

– Что ты мне сделаешь? Что. Ты. Сделаешь. Прекрати. Не говори ерунды. Я серьезно, я не отстану, тебе придется меня ударить, а точнее, вырубить. И я получу от тебя ответы, слышишь ты? Ты… Я тебе не верю. Я тебе просто не верю.

Он умел делать лицо жестоким, он весь был ровно такой – эффективный. Нужна жестокость? Он выдаст стопроцентную. Нужна точность? Возможно, вы получите сто один процент. Саша смотрела на его зубы, крупные и белые, он мог бы перемолоть ими ее косточки, если бы захотел, а он просто скалился:

– Какую правду ты хочешь услышать? Слезливую историю, чтобы можно было меня оправдать? Нет у меня оправданий, понимаешь ты? Нет у меня никаких оправданий. А ты… – Он сглотнул, каждое слово – усилие. И как она должна была ему поверить? – А ты невыносима совершенно. Подожди, пока Грина тоже начнет от тебя тошнить.

Они оба умели быть жестокими. Дети, выращенные на смерти, на границе миров, на костях своих родителей. Не дети – зрячие, солдаты. Звереныши.

– Грин не устанет. Знаешь почему? Потому что Грин настоящий. От кончика носа до кончиков пальцев на ногах. Он никогда не был ничем, кроме Грина. А ты врешь. Как я вру. Постоянно. И что, ты намереваешься превращаться в очень плохого лжеца, просто бездарного, каждый раз, как я попытаюсь докопаться до истины? Так это будет?

Она стояла уже совсем напротив и смотрела на него снизу вверх, ей для этого пришлось упрямо задрать подбородок, и Саша знала, что она, скорее всего, выглядит смешно. Если бы не страшно. Если бы она не знала в эту секунду, не была уверена на сто процентов, что она не развернется и не сдастся.

– Если ты по-другому не остановишься, то, видимо, так и будет. – Мятежный отозвался глухо, будто на плечах держал весь Центр. И может быть, она чего-то не знала. Может, так оно и было. Саша подалась вперед, обратно в знакомое тепло тела – сцепить руки в замок у него за спиной и застыть. Мятежный застыл тоже, даже дышал через раз.

– А теперь послушай, как это будет. Ты нужен мне, но мне нужен ты. Настоящий. Ты мне нужен, честно. И пусть ты не скажешь мне, в чем тут дело, сейчас. Или не скажешь даже через месяц. Но подумай. Хотя бы подумай. Я останусь здесь. Грин здесь останется все равно. Ему, видишь ли, не повезло застрять здесь с нами и искренне к нам прикипеть душой. Но довольно клоунады. Пожалуйста. Марк. Пожалуйста. Не ври мне. Не поступай так со мной больше.

Саше могло показаться, но в эту секунду он держался за нее чуть крепче, чем она за него. В эту секунду она помогала ему устоять.

– И почему тебе нужно быть такой упрямой? – Потому что я верю, что за тебя стоит бороться, и в правду я тоже верю, хотя понятия не имею, какой она окажется. – Хорошо, Озерская. Хорошо. Как скажешь.

Ему что, страшно? Он меня боится, что ли? Саша все пыталась заглянуть ему в лицо, пыталась прочитать что-то, и глаза у Мятежного были дикие почти. И печальные настолько же. Он освободился из объятий легко, мягко очень, будто боялся задеть ее больше, чем это уже случилось. С каких пор мы… Видимо, с этих самых.

– Пообещай мне?

Обещание – это что-то большое, люди скрепляют себя обещаниями, а потом забывают о них как о чем-то незначительном, обещание же, большое, объемное и несдержанное, тянется за ними еще долго. А они так искренне недоумевают, что же тянет из них силы.

– Озерская, я тебе обещаю. – Обещание – это то, что нас связывает, хотим мы того или нет. Мятежный говорил раздраженно, но даже он был разумнее и не думал шутить с обещаниями. В этом мире нельзя обещать просто так. – Спокойной ночи, – добавил он негромко совсем, едва ли даже шепотом, Саше пришлось читать по губам.

– Спокойной ночи, Марк. И слушай. Если что… Что угодно. Заходи, ладно?

Он кивнул поспешно, судорожно как-то – и двинулся по коридору в противоположную сторону. Если это и походило на бегство, то… именно бегством это и являлось.

Саша бросила взгляд на часы и мысленно поблагодарила осень и ноябрь за чернющие долгие ночи. Центр спал или отчаянно притворялся спящим. Саша ему немножко завидовала, потому что лечь и уснуть – кажется, это ровно то, о чем она мечтала. День казался бесконечным. Что, если она сможет продолжить в том же духе, день не закончится никогда? И она подарит им всем еще немного времени. Саша облизнулась, идея родилась только что, спонтанная и совершенно неуместная.

Еще одно дело. Еще одно дело, и после я уложу эти усталые косточки в кровать и позволю им отдохнуть. Еще одно дело.

Глава 19

Обогнать рассвет

Игла ворчала, бестолково болтая ногами:

– Заставила меня влезть в записи Валентины, все там перерыть. И говори мне после этого, что ты не бесенок. Ты хуже любого бесенка, Сашенька.

В этот раз Саша не обиделась, торопливо бросала вещи на кровать. Она до сих пор чувствовала на себе запах Мятежного и старалась не думать об этом, к этому она вернется позже – «позже» обязательно наступит, а пока у нее есть несколько очень долгих часов – спасибо, о черные ноябрьские ночи! – которые позволят ей обогнать рассвет и оттянуть события. Саша, может, и хотела бы обидеться, да только в словах Иглы был смысл. Даже сейчас она сдержала недовольное высказывание, потому что от Иглы ей было что-то нужно. Домовиха хмыкнула, будто прочитав ее мысли:

– Бесенок и есть. Слушай, моя девочка. Магия – это не просто пробормотать заговор и надеяться, что – пух! – и все произойдет. Знаешь, почему твоя Валли так в этом хороша? Потому что воля у нее стальная. Знаешь, почему наша, домовая, магия такая красивая? Потому что мы – фундамент дома! – Игла гордо усмехнулась, победно глядя на Сашу. – Вы, люди, состоите из сомнений. Иногда не можете поднять себя с кровати, бесцельно пялитесь в потолок. А мы – мы всегда знаем, чего хотим. Цель – четкая. Сознание – ясное. И вся воля – вот здесь! – Игла грозно тряхнула кулаком. – У твоей наставницы здесь и ее воля, и воля всего Центра, так-то. Потому она колдует легко, как дышит. Магия – это не для слабых, и уж точно не для слабых духом. Это направленное единое усилие воли. Ее продолжение. Потому магия может быть красивой и может быть ужасной. И всегда имеет последствия.

Саша знала это чувство, помнила его откуда-то, чуть ли не на уровне генетической памяти, ощущала его в костях. Когда правильно направленная воля рождает чудо, магия может крошить кости ее хозяина, а может строить города в его сердце и повторять их во внешнем мире. Единое волевое усилие. Может быть, Сказка оттого и умирает, что мы забыли, чего желать. Или желаем слишком многого, распыляясь на сотню мелких, малозначительных вещей. Мы все забыли, как быть цельными. Забыли даже, как быть половинами. И где тут жить вечной магии?

– Чего желает твое сердечко?

Саша взглянула в зеркало, закрыла глаза руками.

– Пройти неузнанным так, чтобы для нас открылись любые двери. Чтобы никто не мог нам отказать.

Игла захихикала в истинно бесовском восторге, хлопнула в ладоши.

– Слушай свое сердечко, моя девочка! Оно мудрее, оно знает лучше. Вот так работает магия: ты входишь в любые двери, открываешь любые засовы, тебя пропускают даже самые суровые привратники. Вот так работает магия, она в плоти, и в крови, и в кости этого мира. И потому ты нигде не встречаешь отказа. Потому что вплетаешься в само полотно этого мира.

Я знаю себя, и мне нигде не откажут. Я знаю себя, и я открою любые двери. Я знаю себя, и лицо, которое я буду носить сегодня, – это только мой выбор. Я знаю себя, вы узнаете меня тоже. Саша убрала руки от лица, и она сотню раз видела, как магию творила Валли: воля в кулаке и лицо светлое, она своим волшебством будто преисполнялась, она позволяла ему цвести внутри себя, и, может, потому в ее глазах шумел весь волшебный лес. Может, потому на ней держался весь Центр, крепко стоял, а она стояла еще крепче.

Магия – это вывернуться наизнанку и надеть кожу, как дорогое пальто, обратной стороной. Магия – это отрастить новую кожу поверх старой. Магия – это что-то безумно личное, мысль, чувство и почерк.

Из зеркала на нее смотрела зеленоглазая и очень красивая женщина с маскарада Ивана.

– И если я могу даже свои глаза обмануть… – начала Саша негромко, но Игла перебила ее, приложила прохладную ладошку к ее щеке:

– Обманешь и остальных. Но не рассчитывай обмануть Ноя, он не просто вписан в полотно мира, он его мастер. Ищи его в «Парусе».

Саша не смогла сдержать смешка, изменился даже голос, высокий и холодный, он разносился по всей комнате, рикошетил от стен:

– В «Парусе»? Кто бы сомневался, самый хорошо одетый мужчина в области, если не в стране, сейчас находится в одном из самых выпендрежных жилищных комплексов города. Удивлена ли я? Не думаю.

Игла расцеловала ее в обе щеки, и Саша почти подалась назад. Нет уж. Не отступлю. Не побегу. Не двинусь с места. Хватит. Некуда бежать и некогда.

– Хозяйка, – довольно хохотнула домовая и исчезла прежде, чем Саша успела ее отблагодарить. – Ты поделилась со мной волшебством. Своим волшебством. Твоя Игла довольна, девочка.

Саша выскользнула из комнаты, мягко укутанная ночью. Темнота ложилась ей на плечи, и у нее все еще были все шансы обогнать рассвет.

«Парус» Саше нравился: огромный, будто из одного стекла сделанный комплекс элитного жилья, он смотрел своими огромными панорамными окнами прямо на Волгу, и потому Саша знала, что рассвет они, если что, встретят первыми.

Она шла прямо, и консьерж, едва заметив ее, сделался на пару тонов бледнее. Саша не была уверена в том, кем была эта женщина, но не сомневалась, что она умела произвести правильное впечатление. Ей ровно это было и нужно. Впечатление.

И маленькая крупица уверенности. Преодолеть еще один день. Сделать еще один шаг. И пусть он окажется правильным. Она слушала звонок лифта и собственные шаги, все это – магия. Тишина и темнота ночи, звуки шагов, воля в кулаке вела ее надежно и неотвратимо, только вверх. Она сейчас особенно хорошо понимала Мятежного. В битвах он был грозным противником, и сердце его всегда рвалось в бой, потому что там он был цельным. Расскажите выпущенной стреле или боевому мечу, да даже пистолету, о сомнениях. И они скажут вам о сомнениях хозяев. Не о своих собственных. У них сомнений нет. У Марка Мятежного в битве тоже не было сомнений и не было сожалений. И неважно, что после он мог рассыпаться и развалиться на сотню бессмысленных кусочков – ведь это будет после. Саша тоже предчувствовала битву, вот только свои битвы, свои войны она вела иначе. Без крови и без оружия.

Ной стоял в дверном проеме, небрежно опершись плечом о дверь, – она заметила его худую, будто выточенную из очень белой кости фигуру еще у лифта. Он не был высоким, но все равно оказался выше Саши, сейчас у нее наконец был шанс рассмотреть его ближе. В мертвенно-белом освещении ламп дневного света его кожа казалась пергаментной, а медные волосы напоминали проволоку. Разные глаза рассматривали Сашу с научным почти интересом, и ей бы испугаться, ей хотя бы напрячься. Она вернула такой же заинтересованный взгляд, чуть склонила голову. Личина сползала с нее под одним его взглядом, и она отпустила ее, отпустила волю, но не слишком далеко, и отпустила заговор, оставшись перед ним вчерашним подростком: золотые волосы и розовая шуба, зажатая в кулаке, и там, где соединяются ребра, воля. У нее не было времени в прошлый раз, чтобы обратить внимание, но как ей нравился его спокойный голос и почти восхищенная улыбка!

– Феноменальная дерзость, Александра. Заявиться сюда под личиной, и какой выбор. Если бы ее хозяйка об этом узнала, ты бы имела все шансы навлечь на себя беду, если бы только она не разделила мое восхищение твоей дерзостью.

Саша смотрела на него прямо, воздух казался ей хрустящим. Стерильным. Ни пылинки и ни малейшего намека на запахи, ей хотелось ткнуться в него носом, зарыться лицом, как собаке-ищейке, но уловить хотя бы тень запаха. Она не была уверена, что найдет там что-то. Он не пах ничем и напоминал ей зимнюю ночь, в которой любой запах повисал надолго, но сама она пахла только вечным холодом и густеющей морозной темнотой.

– В таком случае… – Саша отозвалась негромко, про себя удивляясь, скольких вещей она все же о себе не знает: что ей нравится ее полное имя или когда на нее смотрят как на что-то удивительное, искренне восхищенные ее дерзостью. Бесы. Всегда греются там, где интересно. Где произойдет нечто экстраординарное. Бесы. Всегда хотят шоу. Хорошо. Я дам вам шоу. – В таком случае мне повезло, что она об этом не узнает. Вы же ей не расскажете, правда?

Она ждала ответа, которого не последовало, он только стоял здесь же, в дверях, и рядом с его древностью можно было бы почувствовать себя песчинкой, но Саша чувствовала себя юной. И живой. Она набрала воздуха в легкие, почти ожидая, что он обожжет ее холодом, но он оказался теплым, комнатным.

– Вы выслушаете меня?

Ной сверкнул глазами, весь состоящий из неподдельного интереса, ничего кроме. Уголок его губ еле заметно пополз вверх. Вежливое недоумение, легкая искорка восхищения. Феноменальная дерзость.

– Александра, ты спрашиваешь или все же требуешь?

Саша помолчала, кожу после ношения личины покалывало, ей казалось, будто она только вышла из душа и не могла привыкнуть к прохладному воздуху снаружи, и это было почти приятно. Столько лет без магии, не прикоснуться к ней даже случайно – и вот она здесь.

– Я не Валентина. И, может быть, не имею на это права. Но я обращаюсь к вам с просьбой.

Он чуть посторонился молча, не движение – тень движения. Саша была приучена наблюдать, и он мог бы так же незаметно достать ее – сделать полушаг и оказаться у нее за спиной, вцепиться в шею. Ной был по-настоящему древним. В детстве родители возили ее смотреть на пирамиды и на древние храмы и в музеях показывали скульптуры, а Саша верила, что мрамор совсем мягкий. Иначе как из него можно было сделать такие удивительные вещи? Стоять рядом с Ноем – как будто стоять рядом с мраморной скульптурой, теперь Саша хорошо знала, что мрамор был твердый и холодный, что ей нравилось к нему прикасаться. Мраморная скульптура мужчины рядом с ней могла ее прикончить и обладала не просто волей, а твердым гранитом вместо нее. Он был древним, но ни в коем случае не был старым. Он мог быть каким угодно, и сейчас он казался ровесником Валли, смотрел все с той же крайне вежливой усмешкой, наблюдал за тем, как Саша просачивается в помещение, будто впустил в новую квартиру кошку и ему безумно интересно, что любопытная зверюшка выкинет дальше.

– Я пришла попросить вас помочь Григорию Истомину. Я слышала, что о вас рассказывала Валентина. Чудесные исцеления, заговоренное оружие, контакты даже в самых отдаленных сторонах Сказки. Вы видели Вещего Олега даже и бог знает кого еще. Может, и бога видели? – Ее взгляд зацепил темный интерьер студии на верхнем этаже: много черного, расшторенные панорамные окна – и огни города над Волгой ей впервые показались такими далекими, такими крошечными. В помещении горел один-единственный торшер, и это невольно отбросило ее обратно в Центр – Саше было почти неловко, ей почему-то показалось, что он мог учуять и Мятежного на ней, и все, что они делали. Саша чуть качнула головой, стряхивая наваждение. Мне не должно быть стыдно. Это его не касается. Никого не касается. Кроме меня и Марка.

– Вам известно его состояние. Уверена, Валентина об этом упоминала. О пророчестве и о даре. – Саша бросила на него быстрый взгляд, ища подтверждения. Ной дал ей его – короткий кивок; у него была длинная шея, воротник черной рубашки расстегнут, и Саша разглядела золотую цепочку. – И… время идет. И скоро заберет его. И это ужасно несправедливо, понимаете? Он живой, он такой живой, он лучший из нас, самый честный из нас. Если это болезнь, значит, это можно вылечить, так? С этим можно что-то сделать? Хоть что-нибудь! Вы извлекали яды и создавали их, вы были военным советником, вы научили крестьянина, как вылечить и унять кровь царевича! Ну, неужели вы не сможете помочь одному мальчику? Я слышала, что вам подвластны невозможные вещи. Видите? Я хорошо сделала домашнюю работу. Пожалуйста. Скажите мне. Вы сможете ему помочь?

Она, кажется, оторвала его от чтения и так и не успела прочитать название книги на переплете. Неужели после стольких лет – а жизнь такая долгая, такая долгая! – остались еще книги, которые он не успел прочитать? Ей за всю жизнь не прочесть и половины, потому что ее жизнь хрупкая. Коротенькая. Человеческая.

Есть жизни еще короче.

Ной молчал как-то невыносимо, пугающе долго. И Саша выдохнула медленно: молчание – это еще не отказ. А значит, она еще повоюет. Ее битвы всегда были бескровными, ее битвы – всегда слова. Но и слова могут убить, резать, как самое острое лезвие. И что теперь? Она справится и с этим.

– Григорий Истомин? Змеев сын. Талантливый юноша, Валентина назвала бы его наследником, если бы не знала точно, что он сам свое наследие не переживет. Это ради него ты сервируешь собственное еще бьющееся сердце на серебряном блюде?

Он сделал ей знак присесть, и Саша послушно опустилась на черный кожаный диван, она едва ли была послушной и точно никогда не была кроткой. Зато всегда была крайне целеустремленной.

– Ради него, – отозвалась она негромко, когда он сел в кресло напротив. – Но это не о моем сердце. Мое сердце не имеет значения сейчас вовсе. Тем более… – Она училась быстро: усмешка едва коснулась ее губ – жест, украденный у него парой минут раньше. – Разве не так их предпочитают бесы? Сервированными, еще бьющимися, непрожаренными? Один облаченный мудростью… не совсем человек сказал мне, что лучше его употреблять с коктейлем из эмоций.

Саша не обманывала себя: ей не обыграть его, ей не застать его врасплох, едва ли ей удастся даже удивить его – сколько он их видел таких, отчаянных, просящих о лучшей участи для себя или для кого-то близкого. Ной приподнял брови, все еще безукоризненно вежливый, джентльмен каждым сантиметром. Он отозвался негромко, Тишина стояла у него за плечом, как старая компаньонка, и даже она держалась на почтительном расстоянии:

– Ты и его предлагаешь?

Саша развела руками, у нее не было опыта, и еще у нее не было главного – времени, нервозность гналась за ней и кусала за коленки, подпрыгивая, как мелкая и очень надоедливая собачонка.

– Я прошу вас об услуге. И просьба, может быть, моя, но цену за ее выполнение назовете все равно вы. Так? Цена ваша. Я согласна на любую, на что угодно. Только помогите ему, пожалуйста, помогите. Если вы не сможете, то кто же? О вас ходят легенды не только в Сказочном мире, но и далеко за его пределами. Я все о вас читала! Неужели вы не сможете сотворить чудо для одного мальчика? Он же наполовину ваш! Он тоже оттуда. И если вы хотите за это мое еще бьющееся сердце… Так пожалуйста. Берите!

Ной остановил ее жестом, она рассматривала длинные пальцы. Тяжелый перстень на одном из них. Саша послушно замолчала.

– Александра, даже если бы я мог ему помочь, у тебя нет ничего, что мне было бы нужно.

Саша почувствовала, как голос умирает где-то внутри, в том месте, где соединяются ребра, и там рождается такая чернота. Она была немой, она была скована своей новой болью по рукам и ногам, и она ползла дальше и дальше. Саша знала, что потеряет Грина. Но сейчас будто теряла его снова. Сколько раз можно потерять одного человека? И сколько будет еще боли? Саша едва ли думала о своей. Нет, со своей болью она справится сама. Ее боль – маленькая девочка, золотые волосы, обгоревшая по краям ночная сорочка – до сих пор бестолково, спотыкаясь, бродила по пустырю-пепелищу и звала маму и папу. Саша прятала свою боль надежно. И только она знала к ней дорогу. Нет, ее боль была здесь совершенно ни при чем. Она вспоминала будто обожженное лицо Грина, кровавые пузыри в уголках его рта, вспоминала перекошенное лицо Мятежного и печальное – Валли. Саша знала, что каждый из них пытался что-то сделать. Искал решение. Что библиотека Центра изучена была от и до еще до ее появления в Центре. И равнодушные книжки говорили им одно и то же. Раз за разом. Бесконечно.

«Мы не можем изменить свою природу. Мы не можем отменить право своего рождения. Мы не можем изменить кровь».

Голос – очень далекий и сильный, все еще спокойный, холодное прикосновение ледяной воды, когда ныряешь в прорубь, не обращая внимания на лед по краям, что-то всеобъемлющее, большое такое, кристально чистое – вытянул ее на поверхность:

– Александра, дослушай. Есть вещи, которые я могу попробовать. Но это между мной и Григорием. Потому что то, через что ему, вполне вероятно, придется пройти, – достаточная плата и без твоего живого сердца в этом раскладе.

Саша моргнула, в очередной раз собрала себя, подобрала с пола, растоптала осколки, которые на место вставать отказались. Не девочка, вовсе не девочка, она перестала быть девочкой давно и стала кем угодно: белым ландышем в огне, солдатом, зрячей, разъяренной медведицей, обожженным остовом, – но только не девочкой. Саша отозвалась негромко, едва узнала свой собственный голос:

– То есть вы не говорите, что надежды нет?

Его лицо, острое, скрывающееся в тени, и его глаза, голубой и черный, нашли ее. Саша почему-то знала, что она не была достаточно осторожна, они найдут ее везде – и пусть, пусть ищут! Ей не было страшно, ей сейчас ничего не было страшно. Ной не пытался испугать ее вовсе.

– Но я и не сказал, что надежда есть. Послушай, Александра. У меня есть несколько предположений относительно того, как можно помочь вашему Истомину. Но это серьезные ритуалы. Это магия крови. И, соответственно, это всегда огромный риск, потому что подобные расклады – это исключительно о рисках и непредсказуемых последствиях. Валентина ведь говорила вам о том, как работает эта часть Сказки?

Саша помнила лекции Валентины, Саша вообще помнила об этом мире существенно больше, чем ей бы хотелось. Неважно, сколько она пыталась увернуться от обязанности учиться. И сейчас – сейчас дышать было нечем, а в ушах стучало. Мысли путались. Она чувствовала только его присутствие, бесконечно прохладное, стабилизирующее, она сама себе казалась неуместным лесным пожаром посреди зимней ночи, и откуда взялся только? Свет от лампочки в торшере моргнул и потянулся к ней.

– Но теоретически, подчеркиваю: теоретически, это может сработать?

В эту секунду он все-таки выглядел впечатленным. Саша хотела спрятаться, не смотреть на него, смотреть на свои руки или, черт знает, на Волгу в окне. Неважно. Но смотрела прямо Ною в лицо, ожидая хоть слова, хоть намека. Подтверждения.

– Теоретически, Александра, сработать может и горчичник, если ты приложишь его к правильному месту на Григории. Но я не теоретик, я практик. И с этой точки зрения я скажу, что вероятность успеха – процентов пять. Я бы, скорее, поставил на то, что это убьет его или необратимо изменит, и далеко не в том ключе, в котором тебе хотелось бы.

Саша взорвалась, ее голос звенел, ударялся о потолок и рикошетил от стен, возвращался к ней, и она не знала, что оружием может быть даже собственный голос:

– Да что вы мне про свои практики! Пять процентов. Пять! Это же так много. Это больше, чем у него когда-либо было! Все они. Слышите? Все: эти московские претенциозные стервы в шалях и цветастых платках, эти шаманы – все они твердят одно и то же! Что надежды нет. Никакой. Вы говорите – пять процентов. Пять процентов, что он не умрет. Это…

Саша не верила, что он знает, что такое жалость. Она сама не знала ее, если Саша что и знала, так это то, что жалость не поможет ни тебе, ни другому человеку. Это всего лишь кривая цепочка с гнутыми звеньями. Свяжет вас. И пользы не принесет. И разомкнуть ее вот так запросто не получится. Нет. Ной ее не жалел. Но смотрел долго, со значением, Саша видела себя в его голубом глазу, она в нем будто застыла, такая маленькая и такая отчаянная, в черном глазу по-прежнему не было ничего, замечательная бархатная пустота. Нет, он не жалел ее совершенно точно.

– Иногда магия такого рода работает так, что лучше бы ты позволила умереть ему, ты знаешь? Мучает так, что они умирают раньше срока, просто потому, что это так невыносимо больно. Играет с разумом. Стирает границы. Он может и не узнать тебя после. И ты можешь не узнать его.

Я бы хотела быть на его месте. Все мы. С собой проще. С собой всегда легче. А отдать его? Теплого, улыбающегося, живого? Знать, что ему будет больно и что он идет туда, где ты до него не дотянешься, не сможешь помочь?

Саша не хотела слушать его дальше, слушать его становилось больно, просто невыносимо, она сердито кусала губу до тех пор, пока не почувствовала кровавый привкус на языке.

– Ему помогает моя кровь, он с ее помощью держится дольше, и если нет нагрузок, то и приступов нет. – Пять лет ты хранила секрет. Пять лет. И кому ты отдала его? Почему ты отдала его? – Не говорите никому. – Он волен делать все, что захочет, и ты это знаешь. Я знаю. Но еще я знаю, что я могу попросить. – Она не сможет помочь ему… в процессе?

– И почему я не удивлен? – Он коротко хохотнул, а Саша в очередной раз удивилась, она не знала, что ей это понравится: молчание, комфортное и какое-то удивительно знакомое, взгляд внимательный и ощущение того, что с плеч наконец сняли эту огромную ношу – она чувствовала себя легкой и знала, что ей нельзя терять концентрацию. И смотрела на него внимательно, остро: я вам не верю. Но освещение путалось у него в волосах, а черный глаз поглощал мир за стенкой, и кто-то должен съесть старый мир и старую ночь, иначе никогда не родятся новые. Так почему не он? – Но нет. Несмотря на всю красоту возможного эксперимента, нам не стоит вбрасывать в этот микс еще одну кровь. Мне бы не хотелось, чтобы магия выбрала не того носителя.

– Во что можно изменить меня? – Саша усмехнулась, криво и горько, ей самой было неловко: за количество горечи, и за смену тона этого разговора, и за множество раз, когда она открывала глаза и мечтала проснуться другим человеком, не человеком вовсе – кем угодно. Но не в тесной маленькой клетке собственного тела, которое понятия не имело, как ему жить эту жизнь. И какую жизнь жить. На самом-то деле.

– Ты бы удивилась, Александра.

Саша не стала спрашивать. Она была здесь не ради себя, и что ей до тех перемен, даже если мы все-таки можем изменить кровь и изменить наследие. Эти годы научили ее любить собственную кровь. Потому что она помогала тем, кто был ей дорог. Потому что ее кровь имела силу. И значит, Саша тоже была сильной.

– Я правильно вас понимаю: если я смогу убедить Грина принять это решение, то вы согласны попытаться ему помочь? Несмотря на малую вероятность успеха? Но вероятность успеха все же присутствует. И вы ничего не просите взамен. Правильно?

Ной снова ограничился коротким кивком, Саше показалось, что говорил он вообще редко, и она чувствовала себя неисправимой болтушкой. Он еле заметно щурился, словно ему нравился звук ее голоса. Конечно нравился: живой бесконечный поток эмоций. Это бесы. Это работает так: они простукивают пальцами все, из чего ты сделан, все, что в тебе есть хорошего или плохого. Находят живое и припадают, прилипают, смотрят и слушают, пробуют на зуб. Живое, живое, живое.

– Только ты не должна убеждать Григория. Все, что от тебя требуется, – объяснить ему ситуацию. И обрисовать его перспективы. Это его решение. Его жизнь. И уж точно его смерть, и только ему решать, как именно он хочет ими распорядиться. У вас жизнь и смерть существуют в единственном экземпляре, и мало кто хочет закончить их так, как ты сейчас ему любезно предлагаешь, Александра.

Саша прикрыла глаза. Крошечное, предательское такое облегчение. Что решение это было не ее. Это очевидно совершенно. Прозрачно как стекло. Но знать – одно. Услышать вербальное подтверждение – совсем другое.

– Вы когда-нибудь это делали? Раньше?

Она перевела взгляд на Ноя ровно в тот момент, чтобы поймать его собственный. Еще одна вещь, которая удивляла Сашу, о которой она и понятия не имела, – что ей может это понравиться, когда на нее смотрят так, будто она – самый яркий предмет в комнате, светится так, что почти слепит.

– Случай Григория уникален. Все случаи уникальны. Я не делал ничего подобного. Но если это сколько-то тебя утешит, я знал его отца. Едва ли, впрочем, ты нуждаешься в утешении.

Саша поднялась, запахнула шубу поплотнее: в помещении было холодно и сухо, воздух почти хрустел.

– Я поняла вас. И я передам ему. С… спасибо. На самом деле. Вы дали мне больше, чем у меня было за все это время. Ничего не говорите, я не хочу слышать новое мрачное пророчество, боюсь, я его просто не переживу. Просто примите благодарность.

Ной демонстративно повел рукой в воздухе, его тонкие и длинные руки, его внимательные пальцы, он будто поймал что-то, резким движением прижал к сердцу, у него было сердце? Можно ли было прижаться ухом к груди и услышать стук? И как их сердца, если они есть, могут выносить такую жизнь? Бесконечно долгую. И полную потерь. Если Сашино сердечко не может вынести ни одну. Она помнит родителей и не хочет помнить Грина, только узнавать его каждый день заново.

Саша улыбнулась, покачала головой сокрушенно, что она могла сказать и сделать? Момент захватил ее.

– Вы знаете, я представляла вас совершенно иначе. По тому, что я о вас слышала. Думала, вы какой-нибудь… дремучий чернокнижник. С бородой и крайне суровым видом, будто хотите вцепиться кому-то в горло. Я ожидала чего-то древнего и погибельного. А получила лучше всех в стране одетого ведьмака, и это взрывает мое воображение. Вы будто с показа Ив Сен-Лорана сбежали. Вы правы, мне нужно не утешение, но, вероятно, в других обстоятельствах я бы уже пыталась уговорить вас подарить мне этот пиджак.

Она указала пальцем на черный пиджак с золотой вышивкой, небрежно оставленный им на кровати, и это была единственная деталь, носящая его прикосновение, которая делала помещение сколько-то обжитым. Ной всегда был гостем в этом мире. Так ли сильно они отличались от него? Категорически неспособные выстроить для себя дом. Саша была прекрасно осведомлена, что любое помещение можно было сделать своим. Вот только не представляла как, а воспоминания о ее собственном доме сворачивались на глазах, прогорали до основания.

– Меня ужасает ментальный портрет дремучего питекантропа, который ты себе нарисовала. Еще больше ужасает тот факт, что вокруг меня всерьез может образоваться подобный образ. Дело ведь не только в силе и в древности, но и в том, как ты их носишь. Я ничего не могу сделать со своими возможностями и сроком жизни, кроме того, что сделать их своими, перекроить под себя и заставить играть по моим правилам. Любое качество можно подогнать, как заинтересовавший тебя пиджак. Любую характеристику. А иметь только одну, Александра, чертовски скучно. Я древний, и, возможно, я невежественен, и уж точно Смерть и я являемся старыми друзьями. Но кто при этом запретит нам хорошо выглядеть, правда?

Саша не была уверена, что хоть кто-то, вообще кто-нибудь, всерьез может ему что-то запретить. Часы на его запястье говорили, что утро наступит совсем скоро, и она, изможденная, в полной мере осознала, что снова рассматривает его руки. Саша поднялась, медленно, осторожно, ей пришлось приложить усилия, чтобы не покачнуться. День был такой долгий. Ей все же удалось обогнать рассвет. Самую малость. Выиграть у времени. В конечном итоге она знала, что у времени не выигрывает никто. Ной поднялся за ней следом, и это ощущение, что тебя знают, видят насквозь, могут просветить твои тоненькие косточки, оно было здесь и жило у нее под кожей. Он смотрел так, будто знал. С другой стороны, есть ли в мире что-то, чего он не знает?

– Один последний вопрос, можно? – Она не стала дожидаться, пока Ной кивнет, успевшая привыкнуть к его молчанию. Есть молчание, лишенное окраски начисто. А есть осмысленное, глубокое какое-то. Его. Молчание у Ноя было густое, Саша представляла его: огромное как море, насыщенно-бордовое, и плыть в нем было бы решительно невозможно. – Если любое состояние, любую характеристику можно подогнать под себя, сделать из нее вторую кожу так, чтобы она шла. Чтобы сидела как влитая. Что бы вы сделали с потерей? Нет, не так даже. Что вы делаете с потерей? Когда живешь так долго… ведь нельзя не терять? Невозможно удержаться от того, чтобы привязываться. И потом терять снова. Правильно?

Он показался ей почти человечным, почти грустным, и она не знала: то ли это ее собственные краски для жизни и собственные потери коснулись его лица, придали ему сходство с человеческим, то ли в нем самом тоже это было. Когда-то очень давно, но он не забыл. Он так и не забыл, и чувство осталось здесь.

В этот момент существовала только темная комната, и за окном – только зияющая пустота, никаких огней – тоска бессмертного и маленькая смертная боль, которая почему-то все равно имела значение.

– Потеря потому так называется, Александра. Что она потеряна. И заворачивать ее в шелк или вельвет бесполезно, внутри все равно будет пусто. А после того как ты обернешь ее во множество слоев ткани, это кончится только тем, что пустоту ты будешь ощущать еще острее. То, что потеряно – потеряно. Этого больше нет. И можно потратить множество лет, одевая пустоту в яркие платья, или еще больше лет, ползая по пройденной тобой дороге в поисках утраченного. Но оно все равно к тебе не вернется. Ты ведь и сама это знаешь.

Саша знала. Саша возвращалась на обгоревший пустырь сотню раз в своих снах и мыслях и искала, искала папины улыбки или мамины руки, искала призрак собственного детского смеха. Утрачено. Потеряно. Необратимо. Безвозвратно. На пустыре жили жуткие обгоревшие мумии. Или не жил никто.

Саша подняла на него глаза. Отчаяние, сплошное концентрированное отчаяние, и как с ним жить? Как с собой жить? Пустырь был ее местом, перестал быть домом и стремительно пытался стать ничем.

– Я знаю, – Саша отозвалась еле слышно, следя, чтобы голос не треснул, не сломался на середине фразы, – я знаю. И я помню потерю… Просто скоро, если вы не поможете… если ничего не получится, мне придется пережить еще одну. И я не знаю, как ее пережить. Я не могу себе вообразить, как сделать это снова.

Как у одного человека могут быть такие знающие глаза? Саша могла бы спрятаться в его стерильном, лишенном запаха холоде, и, может быть, ее не нашло бы там даже сокрушительное чувство потери. Она чувствовала себя самую малость трусихой. Ждала его ответа как приговора. Хотела закрыть лицо руками, но вместо этого встала будто прямее. Ной не двигался с места, но отозвался на полтона мягче, достаточно для того, чтобы Саша с облегчением выдохнула, еле слышно.

– Ты переживешь это. Так же, как пережила в прошлый раз. Будет больно. И будет ужасно. Будет невыносимо. Это будет совершенно невозможно пережить, и, скорее всего, ты будешь метаться, не в силах найти себе места. Это будет слишком. И ты, конечно, не раз спросишь себя, как такая огромная боль может в тебе поместиться. Это нельзя сделать легким. Потерю нельзя приручить, она всегда действует вернее и бьет сильнее. Так, чтобы дольше болело. И именно поэтому это никогда не будет просто. Но ты переживешь это. С болью. И с кровью. Но переживешь непременно. В этом весь секрет. У меня для тебя нет другого. И я совру тебе, если скажу, что не помню каждую из своих потерь. Они все оставляют шрамы. Вот только ты, Александра, шрамов не боишься, правда?

Огонь не тронул ее кожу, а потеря выжгла ее изнутри и сделала кем-то новым. После любви, после потери, после прощения невозможно остаться прежним. Саша не хотела оставаться прежней. Хотела закрыть глаза и, открыв их снова, оказаться совершенно другим человеком. Она посмотрела на Ноя еще раз. Тело тонкое, и он все равно переломил бы ее двумя пальцами, если бы пожелал. Лицо острое, хищное, сейчас смягчилось достаточно для того, чтобы застать ее врасплох.

– Спасибо вам.

Возможно, ей просто нужно было это услышать. Ее прошлая благодарность еще не успела растаять и стечь по его пальцам, она предложила новую все равно. Он отозвался негромко, но в хрустком воздухе, лишенном запаха, Саша услышала его голос:

– Не благодари меня. Если Григорий решится, вы знаете, где меня найти.

Саша кивнула, однажды найдя куда-то дорогу и открыв замки, она бы ни за что не забыла ее. Она только повторила еще раз, еще тише:

– Спасибо вам.

Саша вышла за дверь и осторожно прикрыла ее за собой. Ной не пошел провожать ее, и она была ему за это благодарна. Потому что колени у нее дрожали, и пусть ей удалось обогнать рассвет и горизонт все еще был совершенно темным – пусть, – но потерю, которой еще не случилось, она уже почти ощущала на языке: это полное отсутствие вкуса.

Саша встряхнулась. Нет. Вопрос сформулирован был неправильно. Не так даже. Сформулирован, может быть, и правильно. Но я еще не потеряла. Я, может быть, еще потеряю. И, может быть, мне придется с ним прощаться. И вот тогда будет невыносимо. Но это будет не сейчас. Сейчас я буду бороться.

Саша двинулась в сторону лифта, и, когда она прошла мимо консьержа на первом этаже, на этот раз без личины, он почему-то совершенно не выглядел удивленным.

Глава 20

Вспоминай меня

Город над Волгой не был ее городом. С его памятниками модерна, узорчатыми купеческими домами и невероятной набережной. Младшие сотрудники Центра добирались сюда редко, хотя жили буквально в нескольких шагах. Саша помнила, как однажды Мятежный пытался незаметно для гуляющих справиться с одичавшей русалкой. И на этом их прогулки, кажется, закончились. Город над Волгой совершенно точно не был ее городом, огромная Волга-мать накрывала его бок волнами, и Саша просила ее передать приветы морю. Может быть, он никогда не станет Сашиным городом, но она знала его, и он узнавал ее тоже – по походке и по дыханию, по смеху. В своей манере они даже любили друг друга, Саша и город.

Она вошла в Центр почти бесшумно, поспешно прикрыв дверь, чтобы не впустить утренний предрассветный сумрак. Саша слышала ворчание домовых на кухне, они уже вовсю готовились к новому дню, а Саша все никак не могла завершить предыдущий. Надо же: жить в одном городе и будто в разных часовых поясах.

Саша была решительно измотана и так же решительно переполнена. И молчать ей казалось невыносимым и бесчестным.

Григорий Истомин, упрямый мальчишка из чистого пламени, с самой яркой улыбкой на свете, терпеть не мог говорить о своем состоянии, он его стыдился. Грин никогда не злился в открытую, но любой разговор очень легко сводился к нулю, и Саша понимала, как и почему это работает. Помнила, как однажды в сердцах он бросил: «Зачем говорить, если нельзя исправить?! Хватит. Честное слово, хватит».

Так Центр со всеми его обитателями оказался вынужден смотреть за его угасанием молча, задаваясь вопросом, что будет, когда последний огонек, живущий у него под кожей, погаснет. Но подарить ему эту малость, хотя бы попытаться сделать вид, что все в порядке, – на это они были готовы. Центр помнил, что этот упрямый мальчик – больше, чем история болезни. Кто угодно был больше, чем диагноз, который ему ставили. Грин Истомин не был исключением.

У них был этот удивительный мальчик и его грустные сказки. Этот мальчик, незаменимый в битве, с его невероятным наследием. И многие за пределами Центра все равно забывали, что Грин – это не только история о медленном выгорании, не только история его болезни. Это огромное разнообразие миров, это светлая душа, это спасатель кошек и смешной любитель сахарной ваты, это чуткое сердце, негромкое мурлыканье себе под нос – почти не разобрать, но очень легко под него заснуть; это меткие ремарки и постоянное наблюдение, от него не скроешься. И множество, множество других вещей, Саша могла бы просидеть здесь до следующей ночи, просто перечисляя. И пытаться впихнуть его в нелепые узкие рамки истории болезни было неправильно.

Его комната пахла деревом и теплом. Несмотря на приоткрытую форточку, температура все еще была комфортной, и Саша про себя в очередной раз удивилась, сколько же в нем было скрытого внутреннего жара, что хватило нагреть всю комнату?

Сам Грин спал и, видимо, во сне видел что-то хорошее: лицо бледное и спокойное, огоньки будто приглушенные, еле заметные. Они, наверное, спали тоже. Мечтал он о матери? О доме? Представлял, что может быть беспощадным Огненным Змеем и парить высоко в воздухе? Что ему снилось?

– Саша, я начинаю беспокоиться. То, насколько пристально ты меня рассматриваешь, немного нервирует. Ты будто раздумываешь, будешь ты есть меня с кровью или хорошо прожаренного.

Саша мотнула головой, понимая, что ее застали врасплох, издала негромкий смешок, и ее это почти радовало, что в этом безумно вращающемся мире, в этой бесконечной ночи у него еще были силы шутить, а у нее – смеяться.

– Как будто в тебе много чего можно съесть. Тем более я бы не посмела посягнуть на такую важную персону. – Грин сделал ей короткий жест рукой, вроде: «Иди сюда», и Саша послушалась. – На самом деле мне было интересно, что тебе снится. Ты выглядел таким довольным.

Саша опустилась на кровать рядом, поймала его за руку, Грин настойчиво потянул ее на себя, видимо, надеясь, что Саша уляжется рядом. Он был очень контактным, Грин тянулся к ней постоянно. И ей ровно в этот момент ничего больше не хотелось, кроме как лечь и уснуть, надежно укутанной одеялом и его запахом. Они говорили шепотом, будто могли кого-то разбудить или кто-то мог их услышать.

– Мне снились вы с Марком, так что это, несомненно, очень хороший сон. Совершенно неудивительно, что я выглядел довольным.

Ему могло сниться что угодно. Множество удивительных вещей. Или миров. Его истории. А ему снились я и Марк. Ну и как это работает в его голове?

Она отозвалась негромко (и как говорить с ним таким, теплым со сна, удивительно мягким: волосы растрепаны и лицо доверчивое? Как ему сказать?):

– Ты чего не спишь?

Он издал негромкий смешок, пощекотал ей ладонь, и выражение лица у него было хитрое. Нет, они все давно не были детьми и походили на людей все меньше. Он был последний Огненный Змей, и яркий хитрый лисенок, и чистое пламя, которое можно удержать в ладонях, и походил на клинок, тонкий и неотвратимый. Много, много вариантов. Но только не мальчик, только не юноша.

– Встречный вопрос. А ты чего смотришь? Но если серьезно, то, наверное, скрип двери услышал. Не знаю. Просто проснулся и обнаружил тебя в дверях. Сама-то почему не спишь до сих пор? Снова кошмары?

Последнее, о чем думала сейчас Саша, – ее обожженные мумии. Нет, кошмары ее не беспокоили. Или беспокоили, но точно не сегодня.

– Нет, дело не в кошмарах. Слушай, мне нужно тебе сказать…

И все, и дальше слова не идут, и приходится делать усилие даже для того, чтобы сделать вдох. Саша чувствовала себя бесконечно усталой и такой же бесконечно потерянной. Она провела свободной рукой по лицу, надеясь отогнать отвратительную дурноту.

Грин спросил очень тихо, как всегда всецело на нее настроенный, он ловил ее состояния легко, будто приемник, знающий ее частоту и охотно на нее реагирующий:

– Вот прямо сейчас? Еще даже не рассвет. Ложись хотя бы. Серьезно. Тогда поговорим.

Если я сейчас всерьез устроюсь рядом и позволю себе провалиться в это состояние, я так ничего и не скажу. Я так и буду бестолково мотаться от пункта «а» к пункту «б» и не сделаю ничего из того, что должна была. Испугаюсь, и этот паровозик дальше не поедет.

Саша качнула головой, накрыла их руки своей, сжала чуть крепче. Где бы уверенности взять, да на всех, и чтобы до конца хватило?

– Подожди. Сначала поговорим, хорошо? Просто… Гриша, я, кажется, сделала что-то не очень хорошее. Но прежде чем ты… Черт. Короче. Я не ищу себе оправданий, у меня их просто нет. Но просто стоять и смотреть я тоже не могу. Ты бы не стал тоже. И я понимаю, что ты ни о чем меня не просил. А на каком-то этапе даже просил этих вещей не делать.

Она не помнила, чтобы он когда-то смотрел на нее с таким удивлением, с таким вопросом в глазах. Чуть склонив голову, приоткрыв рот. Одни вопросы, ни одного ответа. Саша сама хотела бы знать хоть один из них, но все ее ответы как один были какими-то кусачими, печальными и неубедительными. Сейчас она сомневалась в каждом своем шаге. И не сомневалась одновременно. Она бы в пасть его отцу в змеиной ипостаси влезла, если бы ей сказали, что где-то там лежит жизнь Грина Истомина. Долгая и счастливая.

Он спросил все так же тихо, безуспешно пытаясь считать выражение ее лица:

– Саша?.. Что ты сделала?

Проще было сказать, чего она не сделала. Саша набрала побольше воздуха в легкие. Напомнила себе терпеливо, не в первый и, вероятно, не в последний раз за ее историю: первой всегда легче. И честной всегда легче. И если не жить честно, не быть честной в любви, в дружбе, а вперед всего – с самой собой, то как же тогда жить? И зачем, если лживая паутинка все равно завернется вокруг тебя и сомкнется удавкой на шее?

– Я пошла к Ною у тебя за спиной. И попросила его помочь тебе. И я помню, что меня об этом буквально никто не просил. Гриша, клянусь, я помню. Но он… великий? И единственный в своем роде. И пока он находится в зоне досягаемости… Слушай. Я должна была попробовать! Потому что он может невероятные вещи, ну почему он не сможет помочь тебе? – Саша торопилась, глотала слова, Саша спотыкалась, нелепо и жалобно. – Он сказал, что сможет помочь. Точнее, так. Он сказал, что вероятность успеха даже при его вмешательстве все еще ужасно мала. Но она ведь есть. Понимаешь? Она есть, и, может быть, он сможет что-то для тебя сделать. Но он… В общем, Ной сказал, что это только твое решение и…

Саше под его взглядом говорить было все тяжелее, эта необходимость продираться через его неотрывное внимание, и она избегала смотреть ему в глаза, позорно и беспомощно. Она едва ли могла поверить, что прошло столько времени, а она до сих пор панически боится быть отвергнутой.

– И ты можешь меня ненавидеть, можешь быть разочарованным, делай со мной что хочешь теперь. Но я бы жить с собой не смогла, если бы… если бы хотя бы не попробовала. И это вся правда, которую я могу тебе предложить. Возможность есть. Она крошечная и хромая на обе ноги. И да, это ритуалы на крови и по-настоящему темная материя. Но она есть. И ты должен об этом знать.

Он молчал долго, лицо – белое пятно в освещении уличного фонаря, он выглядел острее, и до Саши только что запоздало дошло, что последний приступ взял от него много и разговор даже не о крови, которая сочилась, кажется, из каждого сантиметра его тела, не о почти очистившемся от последствий его жара лице. Нет. Последний приступ взял много жизни. И Саша понятия не имела, сколько там еще осталось. Сколько для него еще осталось. Грин отнял руку осторожно, и Саша не посмела за ним последовать, она давала ему время.

– Знаешь, что меня с ума сводит больше всего во всей этой эпопее с поиском выхода из моей ситуации? – Он звучал так устало, краску из его голоса будто вывели, оставив серый, измученный долгой процедурой холст. – Все эти бесконечные напрасные надежды.

Саша затрясла головой, и она не знала, пытается она убедить его или пытается она убедить себя и кто здесь нуждается в убеждении. Возможно, что они оба.

– Но в этот раз… В этот раз он точно сказал, что…

Грин перебил ее мягко, и нет, убеждения, кажется, требовались все же не ему:

– Не обо мне же речь. Точнее, не только обо мне. Я со своей болью могу справиться, но меня тошнит от невозможности… Черт. Ты видела Марка? При любом разговоре, при любом крошечном намеке. В мои первые годы здесь Валли перепробовала все, и он каждый раз будто рождался заново. Тебя здесь не было еще, но послушай меня. Его каждый отказ, каждая нереализовавшаяся попытка убивала чуть больше. А Валли? Валли, которая нас, неблагодарных поросят, любила явно больше, чем мы заслужили. Она это как личное поражение воспринимает. Саша, а ты? И вот это, знаешь, самое страшное.

Саша куснула губу, снова тряхнула головой, не соглашаясь:

– Мы можем с этим справиться. Будь эгоистом. Серьезно. Это не обо мне, не о Валли и не о Марке. Это только о тебе. Это твоя жизнь, это твоя смерть. Это… Я была эгоисткой! Я влезла туда, куда не просили. Пошла против всего, о чем меня просили. Потому что мне невыносимо представлять мир, в котором нет тебя. И твоих историй. Мир, в котором я захожу в комнату и не могу просто до тебя дотронуться. И ты, может быть, не представляешь, насколько это темный, страшный и бессмысленный мир. Насколько ты меняешь наш мир: Валли, Марка – всех! Единым фактом своего присутствия. И знаешь что? Мне не стыдно. И я сделаю это еще сотню раз, просто чтобы знать, что крошечная возможность существует. И я влезу куда угодно, сделаю что угодно, сотворю любую мерзость. Если это даст тебе хотя бы тень шанса. Мне не стыдно, Гриша. И ты… ты о нас не думай. Мы с собой справимся. Ты подумай о себе. Пожалуйста.

Она задохнулась к концу фразы, и слова, каждое – горячее, крошечное и отчаянное, жгли ей рот и язык. Саша не собиралась отступать, не собиралась жалеть о сказанном. Грин снова молчал, и это было незнакомое молчание, пугающее, непохожее на него совершенно. Он вглядывался в ее лицо, и как это может быть тревожно – смотреть друг на друга в тишине. Он заговорил, но слова давались ему почти таким же трудом, как они давались Саше в самом начале.

– Это ведь очень темная материя. Я достаточно увидел этой стороны Сказки, чтобы знать, на что эта магия способна. Что, если это окажется хуже смерти?

Саша знала, что есть вещи хуже, чем смерть. Она в своей семье была последней выжившей. И она была зрячей, наделенной знанием. Она была там, когда колдуны крали жизни девушек. Конечно, были вещи хуже, чем смерть.

– Ты боишься?

Грин потер рукой висок – жест рассеянный, он будто был где-то очень далеко, и это «далеко» приводило Сашу в ужас, потому что каждый день он уходил все дальше. Однажды он уйдет так далеко, что они не смогут за ним пойти. Не смогут помочь найти дорогу домой.

– Конечно боюсь. – Он положил руку обратно на одеяло, и Саша осторожно обвила пальцами его запястье, он не отстранился, но застыл, неподвижный, будто деревянный. Саша сжала его руку чуть сильнее и дала ему продолжить. – Кто не боится умирать, правда? Все это страшно. Пробовать страшно, умирать страшно, и риски ужасают. Даже если это шанс. Разве становится от этого менее страшно? Подожди, не говори ничего. Я об этом подумаю, хорошо? Обещаю. Потому что ты права, другой такой возможности может и не быть. Ной на самом деле пока единственный человек, который может гарантировать хотя бы крошечную вероятность успеха. А это бо́льшая роскошь, чем я мог рассчитывать получить.

Саша слушала его молча, пальцы чертили линию вокруг запястья, и он все еще был здесь, теплый, осязаемый, сильный. Она часто спрашивала себя, как у него не ломило кости носить в себе столько внутреннего жара? Он весь состоял для нее из множества невероятных парадоксов, каждый из которых ей нравился.

– Только пообещай мне, ладно? Не ходи туда один. Если ты вдруг решишься, позволь мне пойти с тобой. Или возьми Марка. Мы вдвоем пойдем, честное слово. Как тебе угодно. Но прошу тебя, не ходи туда один, я не хочу, чтобы ты был с этим один, это… ужасно несправедливо.

В какой-то момент она твердо решила, что будет здесь. Что она никогда не позволит ему уйти одному. Знала, что Мятежный будет рядом тоже. Потому что, если Грину будет страшно или если ему будет больно, он не будет в этом один.

Я буду от тебя любую боль, любую тьму, любой страх отводить до последнего. Слышишь? Буду смеяться до слез. Потому что где смех, там жизнь. И я выиграю для тебя столько секунд, минут, часов, сколько смогу. Создам столько моментов. Подожди, подожди, ты увидишь! Ты никогда не будешь один. Никто больше не будет. Обещаю.

Его бледность переставала быть фарфорово-ослепительной и все больше становилась болезненной. И Саше было так чертовски жаль. Она наступала себе на горло тут же. Никакой жалости. Между нами не будет никакой жалости.

Грин потянул ее на себя, когда их лица оказались напротив, доверчиво потерся носом, и напряжение развалилось, рассыпалось на кусочки. Саша обнаружила себя будто на облаке, тепло и воздушно, и она теперь знала, как ведет себя небо, когда драконы улыбаются.

– Куда я без вас пойду? Будет странно заявиться без предупреждения. Едва ли он помнит мое лицо. Поверь, я сам не хочу остаться с этим один.

Саша уткнулась губами ему в щеку, и иногда ее затапливала такая огромная ослепительная нежность, что она совсем не знала, как с ней справиться, как справиться с собой. Мир был огромный и состоящий из одной только любви. В такие моменты она любила этот мир в ответ с бешеной, неудержимой силой. По-другому не умела. Она прищурилась, протягивая ему мизинец.

– Обещаешь?

У Грина Истомина был самый живой смех на свете, за мальчишкой смерть ходила по пятам, ждала последнего вздоха, и он знал, что ждать осталось недолго. Но хохотал громко и вкусно, запрокинув голову, гнал смерть от себя безжалостно. У Грина Истомина в смехе звенела сотня колокольчиков на разные голоса и гремел гром – всегда ли в грозу драконы злились? Может, радовались. Может, смеялись!

Грин подцепил ее мизинец своим, чуть сжал, качнул их руками.

– Обещаю.

Саша не успела поймать момент, не успела переключиться – и с ним никогда не успевала. Она часто думала, что это говорила его внутренняя стихия. Они целовались смешно, мокро и лениво, нелепо, больше смеялись, стукались зубами, в эту секунду никто не хотел говорить о главном и страшном. В эту секунду они были неловкими детьми, но самыми живыми детьми на свете. Саша смеялась ему в рот, путала пальцами волосы, и Грин держал ее крепко, не давая вывернуться и отстраниться.

– Смотри, Гриша. Ты мне пообещал.

Рассвет давно прокрался в комнату, такой же ленивый и бледный, лимонно-желтый, смущенно розовеющий. Саша жмурилась, обнимала его за шею.

– Знаешь, что мы сейчас делаем?

Он урчал куда-то ей в ухо, предельно заинтересованный и настолько же рассеянный. Саша знала это состояние и по-своему его любила, когда безумно хотелось спать и веки были тяжелыми, тело было тяжелым, было тяжело даже водить глазами по комнате, но эта секунда – эта секунда была слишком хороша, чтобы так бездарно потратить время и просто уснуть.

– М-м?..

Саша чуть подтолкнула его локтем, вроде: «Не смей игнорировать мой порыв».

– Еще один момент. Дурак. Вот что происходит. А знаешь, почему мы их создаем? Не ради твоего бессмертия, хотя оно имеет огромное значение. Но нет, мы здесь даже не ради него. А ради тебя, ради тебя сейчас. И ради меня тоже. Мы здесь, и мы делаем удивительные вещи, и…

Идея пришла внезапно, глупая, совершенно глупая. Ей нравилось быть глупой, потому что лучше быть глупой, чем быть бесконечно грустной. Саша подскочила, торопливо отпихнув недоуменного взъерошенного ворчащего Грина. Ей было смешно. И ей было легко совсем. Он провожал ее сонным взглядом, пока она с неотвратимостью урагана шуршала его вещами, пытаясь найти что-то подходящее.

Шнурок нашелся не сразу, простой, коричневый, Саша долго и придирчиво его рассматривала, проверила на прочность, едва ли не попробовала на зуб – не должен порваться и не должен потеряться ни в коем случае. Волнение родилось внизу живота, поползло вверх, толком не разбирая дороги. Саша почти забыла делать вдохи, все пыталась унять дрожь в руках. Она помнила эту секунду из их детства очень хорошо. Золотое перышко у него на ладони. Ее перышко. И золотое перышко на шнурке сейчас. У нее чуть кружилась голова, наверное, от недосыпа. Или все-таки от того, что момент дразнил ее сознание самым неожиданным образом. Она была переполненной, значимость события не помещалась в ее теле, даже в комнате.

Золотое перышко качалось на шнурке, задорно поблескивая в лучах проснувшегося солнца.

Саша уселась обратно на кровать, усталость глубоко сидела в ее костях, ее наполняло торжество, безразмерное и беспощадное. Оно было больше нее, сметало все на своем пути. Саша выдохнула, решаясь наконец начать:

– Эти перышки, этот браслет. Он мамин. Она его постоянно носила. И учила меня, что перышек всегда должно быть двадцать семь. Это абсолютная защита. Или ей просто нравилось так думать. Ее шкатулка и я – единственные выжившие в пожаре у нас дома. Так вот, я хочу, чтобы оно у тебя было, ладно? – Глаза у него были огромные, Саша, даже не глядя на него, знала, что ей удалось застать его врасплох. Саша не могла сказать точно, но ей казалось, что оба они чувствовали себя так, будто наконец нашлись. – И тебе придется быть где-нибудь поблизости, знаешь? Перышек же всегда должно быть двадцать семь. – Она казалась себе очень хитрой, очень продуманной и решительно бестолковой. Когда Саша набрасывала шнурок ему на шею, он и не думал сопротивляться, но удержал ее за руки, прижал к разогретой коже, золотое перышко надежно лежало у него на груди.

– Это же из твоего дома. Напоминание о нем.

Саша повела плечом, избегая на него смотреть. Иногда слова весят так много, что ты не знаешь даже, лучше озвучить их и уронить этот огромный камень или молчать и продолжать носить его с собой.

– Это, – Саша прикоснулась к его груди, задела пальцами перышко, каждый изгиб ей был знаком, она бы могла узнать его с закрытыми глазами, перышко было с ней всегда с тех пор, как родные утратили возможность быть рядом, – тоже дом. Бери. И помни меня. Я теперь всегда с тобой, даже если ты меня не видишь.

– Когда все закончится – забери его. Хорошо? Не дело ему лежать вместе со мной. Будь защищенной, звени своими перышками и вспоминай меня. Иногда.

Вспоминай меня.

Саша отозвалась негромко, стягивая футболку через голову, не спрашивая, устраиваясь спать у него под боком. Она заслужила эту паузу, сон, надежное знакомое тепло тела. И ей не нужно было заслуживать, черт возьми. Все это было таким же… Ее. Ослепительно. Невыносимо. Ее.

– Не смей прощаться со мной, Гриша. Ты пока никуда не уходишь. Слышишь меня? Ты здесь, со мной, ты дышишь, и ты совершенно невыносим. И мы будем за тебя бороться, пока я не сдохну. Так что не торопись.

Она ощущала его смех у себя в волосах, когда он сгреб ее в охапку, прижал ближе к себе. Кто знает, может быть, им в самом деле удастся согреть друг друга.

– Веришь, нет? О прощании я сейчас даже не думал. Мне просто хорошо. Спасибо тебе.

Саша прикрыла глаза, упрямо продолжая бороться со сном. Перышко прильнуло к ее щеке, зажатое между ней и грудью Грина, Саша была почти уверена, что оно оставит отпечаток. Ну и пусть.

– Знаешь, что я придумала? Мы с тобой всех обдурим, даже смерть. Слушай. Даже если все закончится, мы с тобой будем встречаться во сне. Прежде чем ты скажешь, что это невозможно, – возможно все. Мы с тобой научимся, время же есть еще. Попробуем находить друг друга во снах. А после ты придешь ко мне обязательно. Это вопрос тренировки. И того, что ты будешь без нас скучать, разумеется.

Он слушал ее внимательно, целовал в висок и не спешил встревать в Сашин бесконечный речевой поток. Грин негромко мурлыкал что-то в такт, удивительно успокоенный, Саша это чувствовала кожей. Он наконец отозвался. Негромко совсем, еле слышно:

– Всегда знал, что ты неисправимая мечтательница и такой же неисправимый романтик, но масштабы все же недооценивал.

Саша хмыкнула, пытаясь бороться со сном – без особых успехов, впрочем: глаза были горячие, а веки тяжелые, где уж было их раскрыть.

– Твое недоверие и твоя привычка меня недооценивать просто оскорбительны, знаешь?

– Мне только не нравится момент с тем, что, если эта идея не сработает, ты будешь ждать меня где-то, куда я не смогу добраться. Что, если не получится?

Никто не знает, какими сильными могут быть чувства, пока они не случатся. Это всегда приливная волна, настоящее голодное цунами. И нет слов, нет сил и нет возможности отступать. Чувства такие сильные, они снова заставляют поверить и почувствовать себя живым.

– Если не получится – попробую снова или придумаю что-то другое, у меня прекрасное воображение. У нас еще куча времени! – Саша не могла этого знать, но могла очень сильно хотеть, сокрушительно, яростно. Если она что и знала теперь, так это то, что воля и направленное желание могли творить удивительные вещи. – Но мы с тобой как следует потренируемся.

Саша все это время думала, что в Центре не отказывают ни в чем в первую очередь Грину, ему невозможно было отказать. Сейчас он смотрел на нее, ресницы черные и пушистые. Просто смотрел и улыбался, и она с удивлением, глухим и немым, поняла, что нет. Никогда он ей не откажет. Ни в чем не откажет. Ты ненавидишь место. Упираешься. Руками. Ногами. Всеми частями тела. Потом однажды просыпаешься и понимаешь, что место, которое ты так долго отторгала, люди, которых беспощадно отталкивала, – все они давно считают тебя своей.

– Хорошо. Как мы будем это делать?

У нее не было готового ответа, но было огромное желание, а значит, с этим уже можно было работать.

– Попробуем настраиваться друг на друга. Вспоминать наши места. Я даже смогу показать тебе море! То есть ты его, конечно, видел. Но это… мое море? Еще у тебя теперь мое перышко, это тоже должно помочь! Я знаю тебя по звуку, по запаху, вспоминай меня перед сном и все наши истории, я буду тоже. Мы попробуем найти друг друга там. Я даже готова отловить всех бесов, ответственных за сны! Слушай, Оле-Лукойе реально существует или это развод для европейских детей? Мы будем пробовать. Но знаешь, что самое крутое конкретно в этом раскладе? Что даже если сегодня не получится. Или завтра. Я проснусь, а ты все равно здесь.

Грин качнул головой, будто неверяще. Смотрел на нее, знал хорошо и не узнавал совершенно. Саша победно сверкала глазами, по-настоящему светилась изнутри.

– Хорошо, мы попробуем. У тебя глаза красивые, ты знаешь?

Саша молчала, все они сегодня будто сговорились, застали ее врасплох. Она собралась быстро, расцвела в улыбке.

– А ты только что заметил?

Он просиял в ответ, Грин улыбался всем своим существом, вот это «!!!», которое невозможно было облечь в слова, он умел источать всем телом.

– Да. Сегодня именно этот день. Новая веха в наших с тобой отношениях.

Смеялись они оба, глотали рассветные лучи, позволяли себе быть жадными и бестолковыми, провалиться в момент, создать новый, полюбить его.

Грин прижимал ее к груди, перышко снова между ними, будто нашло себе место, а голос у Грина был сбитый совсем, задохнувшийся:

– Все, Саша, спи. Готов поспорить буквально на что угодно, что день завтра будет какой-то сумасшедший. Не спрашивай даже, почему я так решил, просто чуйка. Уж очень Валли загадочно сегодня удалилась по своим загадочным делам. Искать не менее загадочные контакты.

Саша при упоминании очередного бесконечного дня издала негромкий побежденный звук, торопливо зарылась в Грина носом. Это было что-то среднее между «о боже, снова» и «хорошо, уговорил».

Она уснула раньше, чем успела всерьез отметить этот момент; сначала был его запах и его ровное дыхание, был его голос, он говорил что-то еще, делился какой-то мыслью или просто выдвигал новые мрачные прогнозы относительно их следующего дня – Саша не знала. Иногда она напоминала себе зверушку: ей нужно было уснуть, ей нужно было, чтобы ее крепко держали в знакомых руках, и тогда она уснет немедленно, убаюканная безопасностью.

За завтраком Валли выглядела серьезной и чуть ли не торжественной, терпеливо выжидая, пока ее младшие сотрудники закончат с едой. Мятежный не выдержал первым, громко фыркнул:

– Ну серьезно, Валли. Выкладывай. Ты начала ерзать на стуле, и я боюсь, что пока Озерская закончит свой королевский… – Саша замерла, забыв донести ложку до рта, невозмутимо состроила ему рожицу, изо всех сил стараясь не показать виду, что тот факт, что они вообще разговаривают, радует ее несказанно, – завтрак, ты реально взорвешься.

Саша иногда забывала, что Валли – человек. Что Валли – клубок из амбиций, страстных желаний, абсолютно неугомонный и нетерпеливый. Что Валли здесь не просто так, она здесь, потому что бунтовала против устаревшего порядка. А еще потому, что она одна из лучших.

Ей не нужно было повторять дважды, Валли обвела их победным взглядом.

– Дети мои. – Упомянутые МОИ недоуменно переглянулись, смущенные тоном начавшейся речи. – Мне кажется, вы засиделись в гостеприимных стенах этого Центра. – Саше в этот момент они показались дурацкими мультяшками, у которых попадали челюсти, да сразу на столы, с оглушительным стуком. Валли улыбалась как девчонка, довольная своей шуткой. Ей это шло, ее неправильный прикус делал ее похожей на мелкую, но очень кусачую зверюшку. – Мне удалось связаться с Самой! С Ягой, я имею в виду. Вы не представляете, какие чудеса убеждения мне пришлось продемонстрировать, чтобы она согласилась помочь нам. Но факт остается фактом. Вы выдвигаетесь завтра, и, ради всего святого, постарайтесь вести себя прилично.

– Иначе нас съедят?.. – Саша звучала слегка напряженно, но наблюдала за наставницей с интересом, ей нравилась эта новая энергия, исходящая от Валли, будто она почти готова поймать за хвост Жар-птицу.

Мятежный перебил ее нетерпеливо, не скрывая даже удивления, на смену которому пришло понимание:

– Ты нас посылаешь? Сама остаешься пудрить мозги Вере и нашим сказочным пенсионерам дальше?

Валли печально развела руками, демонстрируя, что вроде эти самые руки у нее связаны и двинуться с места она не может.

– Если я куда-то уеду без письменного уведомления, да еще посередине ревизии, они точно будут уверены, что мы продолжаем что-то вытворять за их спинами. Поедете вы. Тем более Яга независимые умы и молодость любит. Если ей не удастся установить локацию девочки, я не представляю, кому удастся. И ради всех святых, ведите себя как образованные, уравновешенные люди, которыми вы и являетесь. В моих снах. – Тень улыбки скользнула по ее лицу, и Саша не смогла сдержать ответной зубастой усмешки. – Гриня, проследи, пожалуйста, за этими двумя, я рассчитываю, что они будут вести себя наилучшим образом.

Три возмущенных лица обратились к ней одновременно, Валли иногда просто не могла не удивляться про себя тому, насколько совместная жизнь под крышей Центра их сформировала, определила многие их привычки.

Грин выглядел абсолютно трагически.

– Валли, я твой младший сотрудник, а не укротитель…

Мятежный молча ущипнул его за коленку под столом, смотрел на Валли внимательно, демонстрируя замечательно зубастую улыбку.

– Не переживай, мы стряхнем пыль с этих старых косточек. Я просто чувствую, что ей недостает разнообразия и от бесконечных Иванов да Елисеев уже тошнит.

Саша хмыкнула, вытягивая ноги под столом, случайно пиная кого-то из мальчиков, выражение лица у нее было удовлетворенное.

– Очередь Марко Королевича? Это уже тоже было. Ты ходячий сказочный мем, если ты забыл.

Ей казалось, что отчасти Валли делает это для нее. Просто зная, как Саше хочется быть где-то. Видеть места. Встречать людей. Делает это для Мятежного, которого от отсутствия полевой работы начинает плющить и крючить, засыпать ревизионными бумажками. И, конечно, делает это для Грина, которому нужен свежий воздух, смена пейзажа – в лесу Яги же достаточно воздуха?..

Саша хлопнула себя рукой по лбу.

– Куда едем-то, Валли?

Валли смотрела на них так, будто не могла поверить – в первую очередь сама, – что отправляет этих маловоспитанных чудовищ к такой важной персоне, в уголках глаз у нее поселился еле сдерживаемый смех.

– Думала, уж никто и не спросит.

Глава 21

Ее кони

Утро полнилось звуками, тишину резал смех троих людей разом, и это было будто обещание лучшего дня. Саша хохотала, бесстрашно напрыгивая на Мятежного, – тот же котенок. Сам Мятежный удержаться от смеха тоже больше не мог, прятал за спиной ключи от машины. Щеки у обоих были красные, а волосы растрепанные. Если жизнь где и была, что и любила, то вот именно такие секунды, когда все было огромным и не имело смысла вовсе. Когда вещи и люди случались друг с другом просто потому, что им этого хотелось. Если в Саше и Мятежном чего-то было много (всего, на самом деле. В них всего было много, через край и с избытком), так это масса желаний и еще больше воли к жизни.

Грин стоял здесь же, пытался удерживать три больших стакана с кофе и смеялся над ними, смеялся с ними вместе в полный голос. Если ради чего и можно было делать сотню глупостей, бестолковых, смешных и нелепых, то только ради того, чтобы этот мальчик улыбался как можно дольше.

– Марк, отдай! Ну, серьезно, отдай. Мы же бросили жребий, кто поведет первым!

Саша совершила еще один отчаянный прыжок, и кого-то это, может быть, проняло, но не Марка Мятежного. Мятежный мог держать ее за шкирку, как котенка. Вместо этого поймал в руки, прижал к себе крепче и рассматривал молча, с крайней степенью заинтересованности. Он, наверное, никогда не узнает, что делать с этим существом. Маленьким, беспокойным и шумным. С ее огромным сердцем, находящемся в бесконечном споре с ее разумом. Даже сейчас Саша сама не знала, больше она кусается, обнимается или пытается все-таки вытащить у него ключи.

– Гриша! Скажи ему хоть ты. Мы же договаривались. И вообще, пусть он меня отпустит. Он только тебя слушает!

Грин усмехнулся, пирамида из трех стаканов кофе, перспектива рулить в другую область, раннее, по-ноябрьски холодное утро и то, сколько попыток им потребовалось для того, чтобы просто поднять Сашу из кровати, кажется, навсегда останутся в его памяти. Взятие Бастилии на фоне этого достижения превращается в какую-то крайне унылую ачивку из компьютерной игры прошлого века.

– Ты правда считаешь, что он меня слушает? – При всей шаткости кофейной пирамиды Грин даже умудрился отпить из стакана. – И ты абсолютно не выглядишь человеком, который нуждается в помощи. Скажу тебе честно.

Саша бросила на него убийственный взгляд, нос Мятежного утыкался ей в шею, ей было щекотно, и она хотела спорить. Ноябрьское холодное утро бесцеремонно кусало ее за нос и щеки, и Саша чувствовала себя феноменально, невозможно просто живой и влюбленной в каждую секунду. Холод она ненавидела и готовилась нырнуть из рук Мятежного прямо в машину. Получить бы еще ключи…

– Так что, ты все же хочешь, чтобы он тебя выпустил? Или чего-то еще?

Голос Грина если и стал ниже, то только на полтона, утро давно не казалось Саше таким гостеприимным, а приглашение и предложение читалось между строчек. Она уловила ровно ту же собачью стойку, готовность и в Мятежном. Ей было смешно. Они и их реакции, абсолютно одинаковые. Грину достаточно было сказать им слово. Одно-единственное, и они оба были здесь, готовые ко всему. Грин их реакцию считывал с жадностью, внимательно вглядывался в лица. Он снова рисовался и таким нравился еще больше. Серый шарф и черное пальто шли ему в той же мере, в которой ему шла крайне довольная собой усмешка:

– Так и думал. Но вперед. Тот, кто не поведет, получит эксклюзивный шанс обниматься со мной на заднем сиденье.

Саша развернулась в руках у Мятежного, который до сих пор находился под впечатлением. И это был ровно тот момент, который был ей необходим. Саша ловко выдернула ключи у него из рук и змейкой скользнула к водительскому месту.

– Я думаю, ты не расстроен, Маречек.

Мятежный выпал из транса молчаливого наблюдения за лицом Грина: выражение все то же – приглашение и обещание. Саша, может быть, сейчас в своем упрямстве чуточку усомнилась, потому что этот тон в его исполнении оставлял мало пространства для маневра, и у Саши было много вопросов к себе, первый из них: «Как сосредоточиться на дороге?»

– Абсолютно не расстроен.

Саша бросила на него испепеляющий взгляд, и, наверное, нужно было с ней вырасти, чтобы не то что не испугаться – бровью не повести.

Саша устраивалась на месте водителя, раздраженно регулируя под себя кресло.

– Мятежный, я как будто в стране великанов, ты последний был за рулем? И почему Валли не хочет меня послушать и признать тот факт, что Центру нужны две машины?.. «Порше»? Хорошенький такой? Для меня?.. Центр же может себе это позволить.

Грин поспешно вложил ей в руку еще горячий стакан, надеясь прекратить сплошной поток ворчания. Это работало. Всегда работало с кофе, всегда работало с ним. Саша сделала несколько больших глотков, довольно урча себе под нос:

– Никогда не промахиваешься. – И, устроив стакан в держателе, тронулась с места, компактный танк до кончиков ногтей, она водила точно так же, как жила. Не забывая при этом мило улыбаться, матеря встречных водителей сквозь зубы, показывая в окно средний палец, и это неважно, что Мятежный стабильно шутил, что из-за руля ее не было видно.

– Кстати, Гриша, я об этой твоей стороне не знала.

Саша будто продолжила прерванный разговор. Грин знал, как она любит свой кофе, безобразно сладкий кокосовый мокко, знал то же самое о Мятежном и в целом знал их как облупленных. Саша не была уверена, что сама о себе все эти вещи знает и помнит.

– Сторона на самом деле старая. Никогда не поздно совершать новые открытия, надеюсь, тебе понравилось? Иногда нужно оправдывать звание самого старшего.

В зеркале заднего вида Саша видела, как он улыбается, потому отозвалась легко:

– Я в восторге. А старшинство твое неоспоримо.

Саша почти ожидала, что Мятежный начнет спорить, но это было какое-то удивительно… безмятежное утро. Будто все наконец было на своих местах. Ровно так, как и должно быть. И все были на своих местах.

Саше не терпелось выехать из города, добавить скорости, лететь по дорогам, отделенным лесопосадкой, а еще лучше – через сам лес. Включить музыку, петь громко, до хрипоты. Она вполголоса переругивалась с Марком относительно выбора музыки – и это не тот спор, который мог выиграть хоть один из них. Зато однозначно именно тот, который легко мог прекратить Грин, буквально одним движением, одной обезоруживающей улыбкой. Все было так просто, когда они были на одной территории – вот так, захваченные бесконечной дорогой.

В своей рутине ты застреваешь, как муха в меду. Забываешь о простых вещах. Как легко, как приятно бывает смеяться. И как давно знакомые люди могут удивлять. И могут с каждым днем становиться чуть более бесценными.

Саша любила быть в дороге, потому что дорога – это будто другая жизнь, где все на секунду становятся честнее.

Если Саша Озерская что-то и знала, так это то, что ранние подъемы были абсолютно не о ней, сидение за рулем после раннего подъема – совершенно точно тоже, потому она сдулась быстро, ворчливо и обиженно уступая место Мятежному. В чем он был виноват? А просто так, Саше не нужен был повод. Не нужен был повод радоваться, укладываясь на грудь Грину, требуя, чтобы ее обняли немедленно. Не нужен был повод кричать про то, что у любви у нашей села батарейка, еще сидя за рулем. И требовать рассказать ей все о деталях перемирия, о том, как они познакомились – ведь тогда Саши даже близко в Центре не было. Чтобы правды между ними стало больше.

Не бывает одинаковых историй знакомства, зато бывают те, которые впечатываются намертво. Эту тайну Саша решила сохранить, зажевать хот-догом и просмеяться на кассе, но она теперь немножечко ее тоже. Их магия. Так они входят в ее мир, она – в их. Миры сталкиваются. Саша любила людей, которые любят друг друга. Которые дорожат друг другом. Саша вообще любила саму идею любви.

Я тоже немножко влюблена. В дорогу, в этих людей, в наш нелепый квест. Послушайте только. Отправься в соседнюю область, там на границе миров найди Ягу и спроси у нее совета.

Саша лежала, прижавшись ухом к груди Грина, чувствовала, как немного дерет горло от кофе и пения, и снова кофе, и снова пения, конечно же. И она была все еще замечательно сонной, эта чистота духа, когда только что проснувшееся сознание остается кристально чистым и никакие черные мысли его не трогают. Сердце Грина стучало ровно – хороший четкий ритм. Он тоже спал, дело перевалило за обед, и они были почти на месте. Темнело все раньше – ну где вы видели сумерки, которые начинаются в половину четвертого?

Саша смотрела на отражение Мятежного в зеркале заднего вида, он, сосредоточенный на дороге, показался ей таким спокойным, что она едва его узнала.

Может быть, мы похожи чуть больше, чем я думаю? Видим перед собой дорогу и только конечный результат в итоге. Берем все, что дорога может нам предложить. Ощущение движения дарит нам подобие баланса. Я не могу быть статичной. Мне надо двигаться. Постоянно. Ему тоже.

А я ведь совсем их не ревную. Ни его, ни Грина. В нас всех будто что-то щелкнуло, мы все будто встали на места. Нет, я совсем не ревную. Не думаю даже, что должна. Что Марк думает? Что Грин думает? Грин и не думал никого никогда ревновать. Жизнь слишком короткая, слишком удивительная, чтобы отхватывать от нее куски тупой беспощадной ревностью.

Я ничего не знаю. Я думала, что в двадцать ты уже серьезный такой, ты все знаешь, жизнь сложилась. Но это какое-то абсурдное, нереалистичное представление. Ничего не сложилось. Я ни черта не понимаю. Типа… вообще ничего? Но мне хорошо. Мне хорошо ровно там, где я сейчас есть.

Саша потянулась, осторожно высвобождаясь из рук Грина, подлезая поближе к переднему сиденью:

– Мы на месте уже почти, да?

Мятежный повел плечом, коротко указал за окно.

– Вот деревня. Наша задача – добраться до края леса, там немного пешком. И на самом краю, на границе реальности, будет Она. Валли говорит, что люди тоже дом видят и знают ее, считают эксцентричной старухой, не более. За это она их в лес и не уводит. Баба Яга, которая никого больше не ест, как тебе, а?

Саша помолчала, задумчиво рассматривая разнокалиберные домики: резные деревянные и гордо пунцовеющие кирпичом. Какой-то дедушка в высоких резиновых сапогах гнал домой коз, у одной рога были огромные – Саша слышала, что у коз рога больше, чем у козлов. Но не была в этом уверена, а потому просто издала восторженное «вау».

– Я всегда представляла ее больше как… ну… дикую мать? Первую мать? Грубый толчок из зоны комфорта. Валли говорит, у нее язык острый и глаза видят абсолютно все. Если она даже больше Ноя видит, ты можешь вообразить, какая это мощь?

Грин негромко зевнул, вытянулся в полный рост, притягивая Сашу к себе.

– Яга древнее самой Сказки. Первое создание двух миров. Или оба мира – ее создания, это спорно? Я видел ее в глубоком детстве, помню только ее короткую стрижку, темные очки и что курила она как паровоз. Прыгала с мысли на мысль, потому что в ее голове будто все разом было, знаете? Я за ней вообще не мог угнаться. – Он издал негромкий смешок, качнул головой, упавшая челка закрывала ему глаза. И как же дико они выглядели посреди этой деревни и этих коз, среди людей, которые и не представляли, что Сказка дышит совсем рядом. Границу можно было пересечь где угодно. Но самая тонкая и самая надежная дорожка всегда лежала там, где того пожелала Яга. – Оттрепала моего отца, как глупого щенка. Наказала за глупость. Я никогда не видел его таким покорным. Она не была жестока, ругала за дело. Она не комфортная теплая мама, которая простит. Она – древняя и первобытная. Она учит.

Мятежный резко ударил по тормозам, заставив Сашу сильнее впечататься в Грина.

– Так, философы и обозреватели. Мы на месте, выгружаемся. Дальше – пешком.

Саша возмущенно обфырчала его, выпрыгивая из машины, вкладывая обе руки в терпеливо ждущую ее ладонь Грина:

– Вот поэтому я и говорю, что водить надо мне. Ну, кто так тормозит?

Мятежный бросил на нее сверкающий, торжественный взгляд, и ровно в эту секунду Сашу дернуло. Ненавязчиво. Не наблюдение, всего лишь его отголосок. Она тряхнула головой и последовала за Марком, утянув за собой Грина. Мятежный всегда шел первым. Легко могли достать ее. Могли достать даже Грина, которому для перехода в свой убийственный змеиный режим нужно было время и еще больше сил. Мятежного свалить было практически невозможно, он шел будто ровнее, прямее, Саша наблюдала за ним, и Марк Мятежный, несомненно, был создан исключительно для битвы. Но ведь они были не на поле боя. Так что же ее беспокоило? Она чувствовала неровную, рваную пульсацию в воздухе, она ползла вдоль позвоночника, отдавала куда-то в сердце.

Сумерки сожрали остатки солнца беспощадно и без сожаления, Саша все еще думала, что это слишком рано. В деревне слишком тихо. Дедушка с козами давно пропал из виду. Но она держала Грина за руку, и все остальное можно было пережить.

– Помнишь, что говорила Валли? – начала Саша нарочито веселым тоном, надеясь сковырнуть его и нарваться на вкусную перепалку. Саша немножечко начинала скучать и немножечко хотела внимания, а это всегда было тревожным звоночком. – Мы не должны вести себя как невоспитанные и необразованные дикари. Так, может, я пойду впереди, а, Маречек? Очевидно, кто здесь самый недикарь и самый воспитанный. Прости, Гриша.

Мятежный затормозил резко, спина все такая же неподвижная, идеально ровная, Саша с размаху влетела в нее, какую-то монолитную, носом. Она слышала голос Мятежного отчетливо, еще лучше ощущала, как рука Грина на ее ладони сжалась крепче.

Мятежный, извечное олицетворение «краткость – сестра таланта», был замечательно краток и в этот раз:

– Дерьмо.

Лишенное окраски, какое-то серое, сплошная констатация факта. Они стояли у самой опушки леса, если Саша напрягала глаза, пока они продирались сквозь эти ранние сумерки, она могла разглядеть дома между деревьев. В лесу до сих пор лежал тонкий слой снега и невыносимо пахло Сказкой. Сладостью, приключением, хвоей. И чем-то далеким. Неуловимо знакомым. Теплом, горячей кожей. Немного пылью.

Ветер подул прямо им в лица, и сейчас в воздухе пахло кровью. Саша почувствовала знакомую волну дурноты, дернулась, чтобы выглянуть у Мятежного из-за спины, но он молча удержал ее на месте, задвинул обратно за спину одной рукой, будто она была игрушечная.

Он звучал все так же ровно, ни одной эмоции:

– Не смотри. Иди в машину и не оборачивайся. И как только поймаешь хоть где-то сеть – так близко к границе Сказки ее точно не будет, – дай Валли знать, что, походу, мы тут в полной заднице.

Саша, комок концентрированной ярости, пьяный от запаха крови, дурной от наставительного тона Мятежного, отпихнула его руку раздраженно, выныривая из-за спины немедленно, благополучно игнорируя попытку ее удержать.

Это крошечная, секундная остановка сердца, прежде чем оно начнет стучать как бешеное. Прежде чем глаза станут ватными и горячими. Прежде чем все сольется в единую бесформенную массу образов и мыслей, цветов и запахов. Невыносимо несло кровью.

– Дерьмо.

И почему я его никогда не слушаю?

Дом был обычный. Кирпичный и даже с пластиковыми окнами. Погода была прекрасная, как для ноября. Саша фиксировала внимание на чем угодно, кроме…

Ворота были широко распахнуты, и Саша не остановилась разобраться, были ли там кости. Был ли там замок в форме рта. Костей было достаточно и без этого.

Весь небольшой внутренний двор, вся земля – все было залито красной густой кровью. Снег давно растаял от ее жара, и кровь впитывалась в землю. Саше казалось, что земля в этом месте дымилась, или это ее сознание плыло, отказываясь позволить взгляду скользить дальше.

Саша оказалась упрямее.

Во дворе лежали три лошади – то, что от них осталось. Три лошади: черная, белая и огненно-рыжая. Саша не всматривалась, знала только, что кровь их, плоть их, кости их. Земля от крови стала влажной, похожей на пульсирующую пиявку, и смотреть на нее было отвратительно. Саша видела кости и кожу, видела свежие раны, видела абсолютно все.

А когда опустила глаза, то кровь у нее была даже на кроссовках.

Воздух приходилось проталкивать в легкие силой, и ее тошнило от собственного ступора. Иди. Двигайся. Делай. Не могу, не могу, не могу. Страшно.

Но вот лошади, красивые лошади, умные лошади – Саша была уверена, что это были очень умные лошади, лошади ведь умные, правда? Мертвые лошади, истекшие кровью лошади, все в следах от укусов, все отмеченные каким-то невероятным насилием лошади, носящие отпечаток жестокости лошади. И кто мог с ними такое сделать?

Тихие лошади, живые существа не могут быть такими тихими.

Рыжий конь всхрапнул, и Саша дернулась к нему, не помня себя, движение одно-единственное, резкое, и плевать на белые кроссовки, на красивое пальто, плевать на все. Она не знала, что может быть такой быстрой. Она ничего не знала, она никогда не видела так много крови. Мятежный попытался удержать ее, но Саша оказалась быстрее даже, чем он, Саша оказалась проворнее, в один момент сокращая расстояние между ней и конем.

Он казался ей знакомым. Она слишком хорошо помнила темную ночь, и балкон, и мертвых погорельцев, опаленных беспощадным солнцем. Когда она дотронулась до его морды, та оказалась липкой, горячей, и пальцы немедленно окрасились кровью, она, тоже горячая, моментально нашла себе дом на Сашиной коже, сверкала на пальцах, и, будь они на солнце, Саша была почти уверена, что отливала бы золотом.

– Тише, тише, милый. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Она помнила: вот этот самый конь сыграл с ней злую шутку, сначала был только он, а потом много-много обгоревших покойников, кругом они, мертвые и жуткие, и никуда не убежать. И никак не освободиться. Некуда податься, сплошной жар и полное отсутствие воздуха.

Бока коня поднимались и опадали натужно. Он вдыхал через силу, отравленный воздух наполнял легкие кислородом, Саша едва сдерживалась от того, чтобы не закричать.

Скажи, а ты думала, что все эти трупы нашли тебя на маскараде просто так? Скажи, ты думала, что они потянулись к тебе, зрячей и намертво повязанной с пожарами, не потому, что ты была этой самой печатью солнца в ту ночь отмечена? И когда ты слышишь «солнце», ты смотришь на меня, как будто я – место преступления. Я всего лишь его результат. Я не единственное существо, отмеченное солярным знаком. И я не желал тебе зла, что ты, неловкий жеребенок, сколько оборотов Земля сделала вокруг Солнца с момента твоего рождения? Я видел тебя в каждый из них, Сашенька.

Голос звучал прямо внутри, резонировал со всеми внутренними органами разом. Саша чувствовала мягкую вибрацию в каждом сантиметре своего тела, ей совсем не нужно было напрягаться, чтобы услышать. Голос был рядом, звучал повсюду. Саша не знала его, но точно знала, что уже не забудет. Саша не хотела смотреть на его ноги – она помнила их сильными, и что там осталось? Кости, кости, кости. Всюду кости. Саша видела следы от укусов и нелепо пыталась закрыть их ладонями, пачкаясь только больше.

– Озерская, оставь! Оставь, это Ее кони. Они восстановятся. Или возродятся. Они всегда восстанавливаются. Нет такой силы, чтобы она смогла надолго покалечить существо вроде этого.

Но как же я его оставлю? Как оставлю его болеть и умирать одного?

Саша стояла посреди кровавого пиршества, и что за твари такие были здесь? Кто это сделал? Их просто сожрали, как могли бы сожрать что угодно в этом мире. И что это за мир такой, где все бесконечно друг друга жрут?

Скажи мальчишке, пусть выпьет мою кровь. Он не подготовлен, и потому сегодняшняя битва его убьет. Немного поздно для этого, правда? Ну же. Не тяни. Я сильнее тебя, потому что я никогда не отрицал, что я собой представляю.

Никогда не отрицал?..

Саша знала, что ее застали врасплох, бессильно сжала пальцы. Но даже это сейчас было второстепенным.

– Гриша! – Голос взлетел под самый лесной купол, разбился об него, засыпал их осколками, но в этом дворе, посреди этого леса уже не осталось ничего, что можно было ранить. Эти дети рождены были с раной, этим коням уже ничем нельзя было помочь.

Огненно-рыжий, солнышко красное, умирал у Саши на руках, и она не могла сделать ровным счетом ничего, чтобы удержать утекающую жизнь в пальцах. Скоро он родится заново, а до тех пор вместо него будут сумерки, жадные и незнакомые.

Грина не нужно было ждать, Грин подлетел к ней немедленно – думал, она будет плакать, думал, нужно ее спасать, но она хватала его за руки вслепую, не глядя: взгляд застыл на морде коня, не отпускал ни на секунду. Черный и влажный глаз следил за ними, будто конь пытался удержаться за жизнь, будто ворчал про себя, до чего нерасторопны человеческие дети, времени мало. Она видела там свое отражение, она видела в нем отражение сумерек, она видела в нем отпечаток недавнего ужаса – все на свете. Как же тебе было больно…

– Пей! Не спорь, он сказал пить. Он знает. Пей, он от солнца.

Саша и не пыталась добавить в свои слова смысла, и Грин хотел возразить, лицо встревоженное, совсем белое. Даже в этих жутких сумерках, даже посреди умытого кровью двора, у самой границы леса, он был красивым. Он был самым красивым мальчиком, что она видела. Саша сжала руку крепче.

– Ну же. Не тяни. Доверься мне. Я ему верю. Гриша, если хочешь жить – надо.

Почему она верила? Потому что у конского бока было жарко. Потому что не он сжег тех людей. Потому что рвали они Сашу, которая носила не его отметку. Потому что коня они даже не трогали. Саша думала о размазанных золотых крыльях на ее спине. А после думала о горячих ладонях поверх краски. Саша думала о затихающем дыхании благородной лошади и о том, с каким выражением он на нее смотрел, будто благодаря ее за то, что он был не один. Саша забывала дышать. И ее сознание уплывало. Она держала руки на развороченной шкуре, и, если бы он мог, она знала, конь бы положил голову ей на колени.

Когда Грин прижался губами к той ране, которую секунду назад пытались стянуть Сашины пальцы, конь еле заметно вздрогнул. Тело огромное, когда-то такое сильное, даже малейшая дрожь ощущалась невероятным могучим землетрясением. Оно могло свернуть горы, но поместилось в ее руках.

Плакать думаешь? Передумай. Ни о чем не жалей. Они сейчас будут здесь. Хватай девчонку. И бегите.

Саша хотела спросить, какую девчонку, кто они, что вообще происходило, кто с ним это сделал, но Грин поднялся, утирая лицо.

– Всё. – Он звучал как-то невыносимо печально, мальчик, у которого своей жизни не было, но каждый готов был предложить ему свою, жизнь огненно-рыжего коня стекала у него по подбородку, и Саша машинально протянула руку, чтобы вытереть ему лицо.

– Я не хочу знать, что здесь сейчас произошло. Но ты. Быстро иди в машину. Серьезно. Озерская, ты драке не обучена толком. Раз в жизни…

Мятежного оборвало на полуслове: во двор пришли шорохи и шепоты, пришли покойники и неупокоенные, стояли вдоль забора, будто не решаясь переступить черту. Показались с обратной стороны дома. Лес был Сказочный, а стал мертвый. Пахло кровью, а после – гнилью. Саша видела скелеты в прорехах плоти и видела среди них души, застрявшие на земле так надолго, что даже они прогнили совсем. Может ли душа гнить? Теперь Саша хорошо знала, что может. Так много смерти, старой и новой, одинаково беспощадной. Так мало жизни – они трое, отмеченные чужой кровью, будто личиной.

Саше на секунду показалось, что в толпе она видела колдунов, гнавших мертвецов, как стадо овец.

Саша слышала Мятежного. А еще слышала женский крик из дома. Потому отняла руки от затихшего коня, оставившего после себя только ледяные сумерки.

И бросилась бежать.

Глава 22

С днем нового рождения

В дом она вкатывается как мячик, мягко ударяется об установленную кем-то защитную завесу. Ягой, кем еще. Завеса несколько секунд думает. Пускать или нет. Пока не решает: своя. Живая.

Саша оглядывается яростно, со все нарастающей паникой, пытается найти источник шума, но видит только пустые холодные сени. Старая прялка, будто с картинки о жизни Древней Руси, вилы, внезапно – автоматический опрыскиватель и бог знает что еще. Вилы. Саша мысленно возвращается к ним, хватает – огромные, явно ей не по размеру. Вилы – это хорошо. Это металл. Крик повторяется. Девчонка кричит так, будто уже сдалась, и голос ее подводит, в конце виляет некрасиво. Раз.

Черт, черт, черт, черт. Сашин организм продолжает настойчиво говорить ей «нет». Непривычная к бегу, к бегу с вилами – вдвойне: правый бок у нее горит огнем, а перед глазами все прыгает. Саша влетает в комнату, где кричали. Среди перевернутых стульев, разбросанных книг – абсолютного хаоса – видит наконец ее. Девушка не кричит, старается стать как можно меньше, темные мокрые волосы облепляют ее, будто кокон. На секунду всего она кажется Саше знакомой. А после все темнеет. Два.

Девушка маленькая такая, а утопленник над ней огромный. Это от него в комнате пахнет не теплом дома, а тиной и размокшей падалью. Это он заливает девушку ледяной и наверняка стухшей водой. Ее, пол, книги на полу – с утопленников вода всегда льется, никогда не заканчивается. И Саша стоит в этой воде, в этой гнили, чувствует, как вода заливает ей белые кроссовки. Как вонь пролезает в нос, и хочется содрать ее с лица вместе с кожей, вытащить, выпустить. Утопленник делает шаг. Три.

Время резиновое, а потом его будто совсем нет. Саша видит только голый затылок, волосы на нем давно вылезли, утекли вместе с водой. Кожа серо-синяя, рыхлая. Если он сейчас сделает еще хоть один шаг…

– Стой!

Саша не ждет, что он послушается, хотя бы замедлится, но на секунду он застывает все равно. Саше дышать нечем, внутри все жжется, сдавливает.

Это раз, это два, и это три. Древком от вил она лупит без разбора – колоть боится, а крови нет, кровь у него – одна вода, льется во все стороны, Саша чувствует, что потом ее и девушку тоже можно будет выжимать. От вони начинают слезиться глаза, на языке прочно селится тинный привкус, Саша сжимает зубы крепче, но от гнили не отгородиться.

Живой человек бы свалился. Неважно, сильная ты или слабая, яростный удар мало кого оставит равнодушным. А утопленник стоит – рыхлый террикон гнили, – стоит и не думает даже шевелиться. Будто прорвавшийся мертвой водой нарыв посреди комнаты. Он начинает поворачиваться медленно-медленно, в нем нет прыти ни живого, ни упыря. Но если он повернется… Саше становится не по себе, она решительно не хочет смотреть ему в лицо.

Внутри у Саши будто установлена, надежно зафиксирована пружина.

– Ну нет уж. Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни! – Она колотит его до тех пор, пока не устанут, не заноют руки. Уже устали. Уже заныли. Собственный голос она едва узнает, хриплый и сорванный, она не помнит, что кричала до этого, но кто-то же кричал, кто-то кричал, помимо девчонки. Утопленнику ее призывы сдохнуть безразличны. Он уже успел это сделать, и сдохнуть по-настоящему можно только один раз.

Саша сама не умеет, так и не научилась, но помнит, что ей пытались показывать. Она от знаний все увиливала. Утопленник свое тело несет тяжело и грузно, и хочет она того или нет, но вот оно – его лицо. Мокрое, с будто вываренными глазами, зрачки похожи на лежалую вату, ресницы давно вылезли, губы синие, куда ни посмотри – гниль, гниль, гниль.

Саша перехватывает вилы крепче, что еще между ними есть. Одни вилы, расстояние в полтора метра в лучшем случае, секунд тридцать ее времени. Его-то время давно вышло, и, значит, ему можно абсолютно все. А больше ничего между ними нет, ничего не осталось.

В коридоре шум, отборный мат Мятежного, а это значит, они здесь, а это значит… Ничего это не значит. Саша бросается вперед, выставив вилы перед собой, утопленник, видимо, тоже решает сделать выбор в пользу более настойчивой жертвы. Бесы говорят: чем они живее, тем больше бегают, тем вкуснее.

Саша всаживает в него вилы со всей дури, а дури в ней сейчас много, хватит на троих девочек ее размера. С отчаянным, дурацким совершенно воплем, будто если она добавит еще громкости, то и вилы в него войдут легче. Ну же! Она напирает до тех пор, пока не убеждается, что мертвая плоть подалась. Пока ледяная вода не начинает течь ей на пальцы. Их сводит моментально, скручивает, Саша древко не выпускает, держит изо всех сил, дальше протолкнуть, дальше. Рука касается края его костюма, он что же, топился в костюме? Его топили в костюме? Неважно. Все это неважно.

И как же хорошо, что он совсем не похож на человека. Человека бы колоть смогла вряд ли. Человека было бы страшно.

Саша поднимает глаза, нижняя часть черенка все еще намертво зажата в пальцах. У утопленника вид озадаченный, будто все это уже с ним случалось – он просто забыл.

Он смотрит Саше в глаза, долго, недоуменно, будто ждет, что она ему ответит.

– Красивый… Огонек. – Во рту у него живет водяной жук, из всех мест решил свить гнездо именно там. Ему до чужой смерти нет дела, только до своей жизни. И утопленник, чужая смерть, тянет к ней мерзкие руки, пальцы размокшие, как бывает, когда долго посидишь в ванной. Они говорят редко, все больше рычат и хрипят, начисто забыв себя. Красивый огонек, красивый огонек, в ушах стучит, и вот тогда он начинает падать, утягивает за собой вилы, выворачивает их из рук. Саша отпускает, и, чтобы разомкнуть одеревеневшие пальцы, ей приходится напрячься.

Он валится на пол, как никогда бы, наверное, не упал человек. Коряга, может быть. Саша тупо смотрит на него несколько секунд. В ожидании, пока он начнет шевелиться, но движения не следует.

– Охренеть, – Саша бормочет себе под нос, с трудом выдергивая из него вилы. Ей отчего-то кажется, что если сейчас она эти вилы оставит, то вместе с ними потеряет и всякую надежду. И только теперь позволяет себе рассмотреть девушку напротив. Смутно знакомую. Темные волосы, пронзительные светлые глаза смотрят Саше прямо в душу, а у них под ногами расползается гнилостной лужей незадачливый покойник.

Девчонка с фотографии. Девчонка, похожая на всех, что Саша видела. Всех, что умирали у нее на глазах. С таким лицом ее бы на образах рисовать, а не отбивать от мертвецов в доме Яги на границе со Сказкой. Саша вспоминает мелькнувших в толпе колдунов. Саша смотрит на нее снова, дольше. Из-за тебя ведь все. За тобой пришли, не иначе. Точно из-за тебя. Даже не сопротивлялась… А вот уж нет. Не получат.

– Пойдем, скорее.

Саша подает ей руку, и девушка на нее смотрит так, будто боится еще больше недавнего утопленника. Утопленник, судя по всему, казался ей явлением более объяснимым.

– Ну же, пожалуйста. У нас нет времени, клянусь, с тобой ничего не случится, пока я здесь.

На секунду Саша сама себе верит, и, когда чужая ладонь ложится ей в руку, она почему-то чувствует себя увереннее. Саша сжимает ее пальцы, ледяные и мокрые – страх, утопленник, да черт знает что еще.

И бросается бежать снова, тащит незнакомую – знакомую безумно – девушку с фото за собой. Что у нее есть, в самом деле? Несколько секунд, все те же вилы. И кто-то, кому еще страшнее. Кто-то, кого защищать нужно любой ценой.

Она сама хоть знает, что этот парад здесь – в ее честь?

В сенях шумно и пусто, шум доносится откуда-то издалека, и на секунду Саше слышится, что Мятежный рычит и проклинает кого-то, прежде чем ударить. Слышны шорохи, звуки и мерзкое знакомое плюханье. Саша ничего сейчас не знает, полторы вещи – буквально. Первая: она им не помощник сейчас, даже если могла бы помочь, была бы обучена, то не с перепуганной до смерти девчонкой, которая идти сама толком не может. Ее приходилось за собой тащить, а временами – последние два шага через порог – и на себе. Им не до барышень в беде сейчас.

Саша тащит ее волоком, оборачивается всего один раз. Из-за двери, где она слышала Мятежного, все еще доносится шум, лязг и грохот. Саше хочется рвануться, Саше хочется вмешаться, Саша всем существом стучит и звенит, удерживает себя на месте силой. И крепче перехватывает руку девушки. Глаза у девушки без имени огромные, безумные. Саша держит крепче. «Все хорошо, все хорошо, все хорошо» – это заклинание, особенно если шептать его на бегу.

Тычется в соседнюю комнату и делает шаг назад тут же. Сколько покойников в этом доме? Больше, чем живых. Покойников всегда больше.

Другая комната – это другая битва. Саша теперь уверена, что другую девушку, воющую в комнате, она знает тоже. Узнавание приходит к ней легко. Еще одна девушка с фото, Саша помнит фотографию смутно, еще хуже помнит другую девушку. Это не она приходила к ней в кошмарах, это не ее подобия умирали сейчас в городе, который Сашин Центр должен защищать. Два мертвяка напротив нее, и Саша мечется. Другая девушка за ее спиной – и это всегда выбор, это всегда решение, и Саша почти делает шаг вперед – почему всегда кто-то умирает? Ну почему, почему в таких местах всегда кто-то умирает?

Их взгляды встречаются, Саша как-то вскользь замечает, что глаза у нее голубые, что она хорошенькая до невозможности. Саша видит, как беззвучно шевелятся ее губы: «Уведи ее. Защити».

Саша понятия не имеет, как выглядит прощание – наверное, вот так.

Нигде не безопасно. И все углы одинаково дышат смертью, Саша толкает дверь в очередную комнату – и наконец-то. С этим можно работать. Хотя бы попытаться.

Кухня пустая и чистая, в кухне тепло, в кухне горит печь. Это будто попасть в другую реальность на секунду. Будто гнилая проклятая вода испаряется тут же, устрашившись печного огня. Саша печей никогда не видела. Может, больше и не увидит уже. Но рядом с ней лучше.

Это просто: втащить за собой девушку, закрыть дверь. В глубине дома, у самого входа все еще сражаются. И Саша слушает. Звуки битвы лезут ей в уши, грозят свести с ума. Почему вы там, а я здесь? Саша понятия не имеет, как выглядит прощание, у нее на него никогда нет времени. Есть только суета, движения быстрые. Кухня – это хорошо. Печка – еще лучше. Саша крутит головой:

– Соль! Помогай давай, я одна этот мешок не подниму.

Про себя Саша удивляется, зачем Яге столько соли. Большой же мешок. Запасливая дама. Знала, что ли? Чувствовала, что за ними придут? Или просто ложками ела?

Два ухвата, вся печка в травах, Саша уверена, что, если какую-то разотрет в пальцах и бросит в печной огонь, это поможет. Слушать бы Валли лучше, когда она говорила о травах. Мешок с солью они несут вдвоем – одна держит, другая посыпает. Девушка все еще молчит. Неужели немая? И что мы тогда… А ничего мы тогда, если отсюда не выберемся.

На улице все те же жуткие сумерки, а если долго смотреть в темные окна, можно разглядеть глаза и руки и дымку по земле, которая прячет их голые ноги. Если смотреть очень внимательно, можно почувствовать голод. Такой бывает только у мертвого к живому. Смерть – она для многих такая же, как жизнь, только начисто лишена всех чувств, кроме голода. Жизнь – сочная и хрусткая. И они смотрят на Сашу через окно так, будто хотят сожрать. Смотрят на девушку рядом.

Они посыпают подоконники солью, засыпают порог, Саша все переживает, вдруг соль кончится. Ну сколько может быть в одном мешке?

Когда они заканчивают, то долгие несколько секунд смотрят друг другу в лица, в отблесках печного огня обе грязные и мокрые и обе невыносимо, феноменально живые. Саша на секунду прижимает ладони к разогретому печному боку. И ощущение, знакомое совсем, завивается кольцом вокруг сердца, Саша моргает часто и издает нелепый сдавленный смешок.

– Александра. Саша Озерская. Мы из Центра.

Она слышит ее голос впервые, и девчонка кажется ей дочерью луны, на год всего младше Саши, наверное, но все равно девчонка. Похожая на луну или похожая на плакучую иву, полная какой-то нечеловеческой печали.

– Агата говорит, что вы – плохие новости.

Саша склоняет голову заинтересованно. Там, где ее задевала девушка-луна, там, где ее касался мешок, кожа вздулась и покраснела. Саше хотелось ее чесать до тех пор, пока она не слезет, пока под ней не обнаружится новая. Лучше прежней.

– Агата – твоя сестра? И какие же новости, скажи мне, хуже этой? – Саша кивает в сторону темного окна, а будто пытается объяснить всю картину, все мертвые шепоты. Впустите нас, впустите нас. Девочки, милые девочки. Нам так холодно! Нам так голодно! Девочки, впустите нас. Девочки, милые девочки. Саше хочется зажать руками уши, себе и ей. Но рук не хватит, да и нельзя, она вцепляется в вилы крепче. Кожа отзывается неприятным ноющим ощущением – будут мозоли. Пусть.

Какие новости хуже этой? Под ней ходуном начинает ходить дверь в подпол, Саша слышит шепоты громче – шепоты и скребущиеся мерзкие звуки, – ей хочется расхохотаться там, где не хочется разрыдаться. С места она срывается моментально.

– Солью бы присыпать. А соли больше нет!

И это не должно быть смешным, но они переглядываются, обмениваются кривыми усмешками. Лицо девушку будто плохо слушается, Саша замечает это только что. Выражение сидит на ней криво, она будто силится проснуться и никак не может. И кто бы из них не был рад, окажись это дурным бесконечным сном? Вот бы проснуться.

Дверь в подпол прыгает, скоро они сломают замок. А когда они…

Саша наваливается на тяжелый стол всем телом, девушка тянет с другой стороны, они утягивают его прямо на дверь в подпол, и, если бы кто сказал, что в них, тощих и нелепых, вчерашних подростках, всерьез может быть столько силы, Саша бы не поверила. Хочешь жить… Саша хочет.

– А ты одна здесь?

Саша в ее голосе слышит надежду, бестолковую совершенно, отчаянную. Саша слушает, берет ухват подлиннее. Проводит над печным огнем. Сама бы в него прыгнула, лишь бы стать сейчас кем-то, кто будет полезнее. Дверка прыгает, и на стол забираются они обе, стараясь прижать хотя бы собственным весом. Вилы Саша вкладывает ей в руку, девушка смотрит на нее пораженно. Саша ведет плечом: нет времени, и сил объяснять тоже нет. Не сможет ничего сделать – хоть почувствует себя увереннее.

– Я надеюсь, что не одна. Слышишь, шумят?

Девушка кивает, прикусывает губу, будто решаясь.

– Татьяна. Таня Зорина. София говорила, что вы придете. – И будто встречает Сашин растерянный взгляд. – Ну, Яга. В миру ее звали София.

В миру у них есть имена. За дверью что-то вздохнуло, охнуло, завело жалобным голосом, Саша дернулась.

– Танечка. Танечка, девочка моя. Впусти меня.

Саша наблюдает за Таниным лицом, а оно неподвижное, будто тоже мертвое. Будто она знает этот голос, знает все, о чем он ей шепчет. И тон тут же меняется, все тот же молящий, плачущий. И даже Саше он в эту секунду кажется знакомым.

– Таня, сестренка. Впусти меня. Мне страшно. Таня. Пожалуйста.

Саша замирает на столе между ней и дверью, Саша помнит, как ее учили именно этому. Им так голодно. Им так холодно. Они станут кем угодно. Обманут кого угодно. Сделают что угодно. Саша сжимает ухват крепче и знает, что Таня забыла о вилах, обо всем на свете. Дверца подпола под столом продолжает прыгать. Голоса за окнами – звать. Сливаются в единую какофонию звуков – невыносимо. Все это. Абсолютно. Невыносимо.

Голос за дверью называет ее имя:

– Саша, Сашенька. Хорошая моя. Открой дверь, я так хочу тебя увидеть.

И это мог бы быть кто угодно, в самом деле, это мог быть кто угодно. Папа. Мама. Валли. Марк и Грин. Кто угодно. Кого она так крепко любила, и это ровно то, что ты понимаешь под конец.

– Сашенька, девочка моя. Открой дверь.

Саша перехватывает ухват крепче, усмехается криво, а лицо у нее мокрое, слезы, кажется, стекли уже даже на шею, одна капля повисает под ключицей.

– Если я сейчас открою дверь, ты, сука, сдохнешь.

Время рвется. Пространство рвется. Окрашивается красным. Огонь в печи мечется, красный, оранжевый, золотой, взлетает под потолок. Или тянется к ней.

– ВПУСТИ МЕНЯ ТВАРЬ МЫ ВСЕХ ИХ ПОЖРАЛИ И ТЕБЯ СОЖРЕМ. НИКОГО НЕ ОСТАЛОСЬ. СЛЫШИШЬ ТЫ НИКОГО НЕ ОСТАЛОСЬ.

Саша помнит это плохо: огонь в печи, открытую дверь, ослепительную золотую вспышку. Ухват в собственных руках. Не помнит ни лица, ни тела говорящего – ничего не помнит. Непотревоженные, отражающие свет кристаллики соли. Похожие на снег.

Как Таня пытается удержать ее за плечо и отдергивает руку, будто обжегшись.

– ЗАМОЛЧИ!!!

Есть только ее воля. Если ты живешь в этом мире достаточно долго, то ты знаешь, что одно титаническое усилие воли способно изменить мир. Сашина воля – печной огонь, золотая вспышка, ухват в ее руках, хриплый визг упыря. Непотревоженная соль. И весь мир.

– УБИРАЙСЯ.

Когда она захлопывает дверь, то замечает на ней царапины, чувствует, как древесина под ее прикосновением будто нагревается, печной огонь стремится укутать их, укрыть. Когда Саша захлопывает дверь, никто ее не останавливает.

– Почему они замолчали?

Таня напряженно вслушивается в тишину, и тишина в жуткие ночи вроде этой – это что угодно, но не хорошие новости. Саша сама об этом знает. Задумчиво рассматривает ухват, думает оставить его и вилы себе как сувенир. Если выживет. А вот уж не дождетесь, я здесь не сдохну.

– Не знаю. Вероятно, доедают наших любимых. Нам нужно проверить. Я сейчас попробую посмотреть, остался ли там кто-то. И мы будем выбираться. Пока не знаю как. Но на лесной дороге стоит машина, и…

В дверь стучат. Саша дергается и подскакивает. Приходит в движение немедленно, не думая. Пальцы на ухвате снова сжимаются мертвой хваткой. Саша чувствует, что Таня на нее смотрит отчасти с надеждой, отчасти с ужасом.

– Озерская, я слышу твой голос. Открывай, все чисто. Пока, во всяком случае. Они отошли. Вероятно, колдуны не ожидали, что встретят здесь сопротивление.

Саша только замечает, что дверца под ними перестала прыгать.

С чего бы? Почему они вообще нашли в себе смелость напасть на дом Яги? Саша хмыкает, отказываясь соглашаться. Но голос живой, излучает тепло, и ему хочется поверить. Очень хочется.

– Последний раз, когда со мной из-за этой двери кто-то говорил твоим голосом, оно хотело нас сожрать.

Ей страшно. В самом деле страшно. Шестое чувство говорит: «Это Мятежный, точно Мятежный», а инстинкт самосохранения упирается изо всех сил. Оба знают одно: сидеть здесь вечно не получится.

– Саша, не испытывай мое терпение, это «оно» уже благополучно утекло обратно в землю через пол. Я след вижу. Открывай, пока я дверь не высадил и не достал тебя за шкирку.

Мертвяк не стал бы препираться. Мертвяк просил бы, умолял, скребся, пока не начал угрожать. И угрозы у него были бы совсем другие. На всякий случай, просто потому, что в ночи, полной мертвецов, слепо доверяются только глупые, а Саша не глупая, она поднимает ухват.

– Отойди от двери, я сначала посмотрю на тебя. И не за шкирку, а понесешь как принцессу.

Она почти слышит, как Мятежный закатывает глаза. Дверь она открывает быстро, вышибает одним ударом. Их стол – сплошной остров безопасности, ухват между ними. Мятежный стоит и улыбается с облегчением, как придурок. Придурок и есть. Как всегда, в крови. Ругает ее последними словами, матерится густо, со вкусом – ни один мертвяк так в жизни не скажет. Они не могут. Мятежный припоминает ей и упрямство, и бестолковость, и мерзкий характер. А облегчение на его лице совершенно осязаемое. Огромное такое, нечеловеческое облегчение. Знание того, что она цела. Сашу это удивляет не меньше. Она слышит, как Мятежный шумно выдыхает. Со стола она слетает пулей.

– Придурок, – бормочет себе под нос, ощупывает его, пытаясь убедиться, что он цел, что кровь не его или большей частью не его. И может быть, движения у нее яростные, фанатичные, но хватит смертей на одну ночь. Мятежный ловит ее за руки, сжимает крепко.

– Я в порядке, правда, успокойся. Это просто глубокий порез и куча мертвяков.

– Где Грин? – У Саши нет времени на долгие выяснения или плавные переходы, она до сих пор чувствует, как собственное сердце прыгает у нее в горле. Ничего не закончилось. Все тот же дом, все тот же островок безопасности, а безопасность – призрачная.

– Охраняет вход. Пойдемте.

Таня идет позади, и у нее все еще огромные глаза, вилы она прижимает к себе и смотрит недоверчиво. Саша дергает подбородком, вроде: «Пойдем», жестом показывает взять вилы, пропускает ее перед собой.

– Только не бей, пожалуйста, Марка. Мы без него отсюда точно не выберемся.

Шаги слишком долгие, ночь слишком долгая. И хорошо бы, чтобы закончилась она так, чтобы все остались живы. Между ней и Мятежным – тонкая серебристая фигура Тани, девчонка казалась ей похожей на луну и на иву, сейчас – на ртуть.

– Марк, – начинает Таня осторожно, и Саша замирает удивленно: откуда проснулась такая смелость? Но про себя радуется, с полумертвой и полубессознательной девушкой все будет дольше и сложнее. – Скажите, а вы видели еще кого-нибудь?.. Софию? Ну, Ягу. Агату? Мою сестру.

Саша видит, что ему некомфортно. Это в том, как Мятежный ведет лопатками, будто пытается стряхнуть вопрос и знает, что ему не соскочить. В том, как еле заметно трясет головой.

– Мне жаль, но мы не смогли им помочь. Если честно, то не ожидали даже, что вас найдем живыми. Мне правда очень жаль.

Саша не видит ее лица и понятия не имеет, что Таня будет делать. И на всякий случай еле заметно, на пару сантиметров всего, сокращает расстояние между ними. Я успею.

Но Таня остается на секунду совершенно неподвижной, и Саша мягко подталкивает ее вперед. Нужно идти. Сама изо всех сил старается смотреть по сторонам так, чтобы лицо второй девушки перестало маячить у нее перед глазами – румяная и русоволосая, она будто сошла со страниц сказочной книги. «Уведи ее. Защити».

– Но как же… – Таня бормочет сначала еле слышно, потом добавляет громкости, отчаянье сочится из голоса, грозится залить пол. Не хуже воды с утопленника. – Как же так, они же не могут обе… В самом деле, они просто не могут.

Как выглядит прощание? Саша понятия не имеет. Зато как выглядит непереживание чьей-либо потери – знает прекрасно. Она кладет руку на спину Тане мягко, еле ощутимо, направляя. Главное – продолжать двигаться. Главное – выбраться из гребаного дома на границе миров. А дальше будет видно.

– Я тебе обещаю. Слышишь меня? Я обещаю тебе, что время на скорбь у тебя будет. А пока – шевелись, прошу тебя. Иначе мертвецов в этой истории станет больше. У тебя будет время их оплакать, доверься мне.

У дверей в комнату, где Саша в последний раз их слышала, ждет Грин. Саша даже не заглядывает, смрад в помещении стоит такой, что начинают слезиться глаза. Грин смотрит на нее долго. Внимательно. Будто впитывает и проверяет – у нее самой, наверное, был такой же взгляд при первой встрече с Мятежным.

– Слава богу! – Он возвращается взглядом к Тане, пораженный, качает головой, будто не может поверить. – Ты все-таки нашла ее? Невероятно.

Комментарии рваные и короткие. Они продолжают нелепо стоять у дверей, вооруженные: кто-то чуть лучше – Саша не удивляется даже, что Мятежный умудрился притащить на себе целый арсенал, – а кто-то вилами или ухватом. Но Саша просто кожей чувствует, как время продолжает утекать, будто кто-то разбил корпус песочных часов. Нужно спешить. Мятежный ее мысли озвучивает немедленно:

– Наш лучший шанс – это выбираться сейчас, вернемся в город, и чем быстрее, тем лучше. Будем отсиживаться здесь – они нас точно сожрут. И просто раздавят количеством. Ты видел, сколько их было на улице?

Таня встряхивается, как только что разбуженная птица, жутко сверкает глазами:

– В город? Мне ни в коем случае нельзя в город! Именно там он меня и будет ждать.

Смешок вырывается из горла раньше, чем Саша успевает его удержать. Есть здоровый эгоизм, а есть его пределы.

– Лучше посидеть здесь, подождать, пока тебя сожрут. А пока доедают, пусть загадочный «он» выкосит всех мало-мальски похожих на тебя девчонок в городе. Супер. Мне нравится план.

В глазах у Тани – бесконечная сотня вопросов, на которые сейчас нет времени отвечать. У Саши к ней вопросов не меньше, и она от напряжения только не звенит, стоять на месте становится невыносимо. Ни секунды лишней в этом проклятом месте.

Мальчики в их перепалке участия не принимают, но Саша по лицам видит, что ничего не пропускают. Для вопросов будет время и место. Если они сейчас всё сделают правильно.

– Попробуем отогнать их моим огнем, если что? Огня они боятся однозначно, это даст нам шанс…

Грина перебивают, не дав договорить. Мятежный и Саша упираются в него взглядами настойчиво, предупреждающе.

– Исключено, – озвучивают они хором. Мятежный на этом, кажется, готов его как минимум связать и увести силой. Саша сердито кусает губу, пытаясь сформулировать мысль:

– Если ты там израсходуешься и свалишься, то времени на то, чтобы тащить тебя до машины, уйдет больше. Игра свеч не стоит, нам нужен другой способ.

Лицо Грина спокойное до тошноты, Саше почти хочется его ударить. Именно за это отвратительное, возмутительно совершенно спокойствие. Не смей. Не смей продолжать эту мысль.

– Значит, оставите меня здесь. В конце концов, главное мы сделали. Нашли ее.

– Замолчи, – устало возражает Мятежный, его усталость Саше кажется многотонной, равной ее собственной. Что противнее всего – у них действительно не то чтобы много опций. Вообще нет. Отгонять мертвяков огнем последнего сына Змея? Пока тот не выдохнется? А если он выдохнется вконец?

Саша оглядывается, беспомощно ища зацепку. Слова она выплевывает:

– Я не дам тебе сдохнуть в этой дыре. Я не…

– Что ты предлагаешь?

Если бы Саша знала, что предложить. Собственную жизнь, может быть? Легко. Совсем легко. Для него – легко по-настоящему. Осталось научиться дышать огнем.

– Мы можем… Выйти под мороком?

Все взгляды обращаются к Тане, Саша не узнает ее. Из девочки, которая старалась стать как можно меньше, она превратилась в кого-то совершенно другого. Пару минут назад она расползается медузой между пальцев, сейчас расправляет плечи. Звучит не слишком уверенно, но звучит. Что делают с нами потери?

Заметив, что ее не понимают, Таня продолжает:

– От нас чужой смертью сейчас разит за километр. Это можно использовать. Я могу… попробовать сделать так, чтобы они приняли нас за своих. Во всяком случае, пока мы не доберемся до машины. Дальше не знаю. – Она молчит еще несколько секунд, будто раздумывая. – И огонь, если что, я творить тоже умею. По сравнению с сыном Змея, конечно, это мелочи. Но лучше ведь, чем ничего? Не смотрите так, я тоже не хочу здесь умирать.

Саша прекрасно знает, что ей не следовало бы так удивляться, найдя колдунью в доме Яги. Но скрыть удивление не получается. Такой Таня ей нравится больше. Она бросает короткий взгляд на Мятежного, тот рассматривает Таню, будто прикидывает. Они с Грином переглядываются. И все снова думают об одном и том же.

– Мы попробуем.

От того, чтобы окончательно не уехать головой, Сашу удерживает одна-единственная вещь: дыхание Грина за спиной. Последние минуты три она помнит как в тумане. Как они перелезали через полупротекших сквозь пол мертвецов, как невыносимо воняло в комнате, которую Яга использовала в качестве кладовой. Ящики, упаковки с мукой и травами – золотой запас, теперь испорченный. Как через запасной вход они шли до калитки, выходящей на лес. Конечно, ей нужен был выход в лес, она же была его матерью. Саше в лес не хотелось: в лесу было жутко. И именно поэтому она не давала себе времени на испуг. Давай. Шагай. Рука лежит на Танином плече, надежно и цепко. Саша не успевает отметить, в какой момент печальная девчонка становится ее ответственностью.

Их кутают и хватают за носы все те же дурацкие сумерки, которым нет конца. Саше приходится напрягать глаза. Все тот же холодный, начисто лишенный запахов воздух. Должно пахнуть лесом – не пахнет ничем. Даже смертью не пахнет, а должно. Саша думает на морок, столько раз слышала, что смерть не имеет вкусов и запахов. И вот они здесь. Саша облизывает губы и чувствует кровавый привкус. Сумерки. Белая дымка на земле. Ледяной безвкусный воздух. Спина Мятежного, идущего первым. Бормотание Тани. Одни и те же слова. По кругу. По кругу. По кругу. Чавкающий звук мокрой земли, хруст ветки у Тани под ногой. Саша ждет, что она собьется – Таня не сбивается.

Шепоты и шорохи в темноте. Саша понятия не имеет, кому они шепчут. Мертвецы между собой не переговариваются. Только с живыми. Между мертвыми все уже давно было сказано. В лесу темно, и Сашиных глаз рассмотреть всех покойников не хватает. Но она чувствует их дробленое, нечеткое, рваное, но повсеместное присутствие. Не люди и не живые. Чужие. Половинчатые. Иногда ощущает призрак касания. Будто по руке мазнули мокрым и холодным полотенцем. Руки хочется спрятать. Вместо этого она крепче вцепляется в ухват, который все же утащила за собой из дома. Саша слышит, что Тане не хватает дыхания, и в такие моменты картинка становится будто четче, а Саша становится к ней чуть ближе, готовая подхватить. Они держатся за руки: Сашина на ее плече, Танина снизу, прямо под ней, греется под Сашиными пальцами. Саша понятия не имеет, зачем это. Но каждый раз, когда она чуть сжимает пальцы, Танин голос звучит будто четче.

Лес шумит негостеприимно, чует скверну. Сегодня случилось непростительное. Лес сегодня потерял свою Хозяйку. И виновным пощады не ждать. Саша хмурится, надеется только на то, что лес понимает, что… Мы с миром пришли. И вина наша только в том, что мы не успели.

Саша едва не влетает в нее – бледную и не успевшую еще даже застыть. Задевает ее плечом. И клянется мысленно, что еще секунду назад ее здесь не было. Время останавливается. Таня делает глубокий свистящий вдох.

– Продолжай. Читать. – Саша выдыхает еле слышно, обе руки сжимаются одновременно – на ухвате и на Таниных пальцах. Девушка, стоящая перед ней, Саше знакома. И хотя все они точно знают, что Агата не могла встать так скоро, что она должна лежать в доме, она, белая, посмертно красивая, стоит перед ними. Сейчас самое время ее рассмотреть. Ее овальное лицо, ее вьющиеся русые волосы. Она кажется ужасно доброй. Она кажется ужасной лгуньей. Саша не верит в такие добрые лица.

– Они нас дурят, продолжай читать.

Агата смотрит на Сашу так, будто видит ее. Выражение на ее лице почти блаженное, она обрела что-то важное, ей хорошо. Саша даже не дышит. В этих бесконечных сумерках их только двое. Та, которая спасала, и та, которую не спасли. Танино бормотание кажется далеким, хотя секунду назад ввинчивалось в уши. Саша помнит ее. Видимо, теперь всегда будет. «Уведи ее. Защити». Она улыбается безмятежно, глаза ее открыты – видят нечто крайне занимательное. Сашу – ее жизнь, холодную змейку ужаса, ползущую у нее по спине. Готовую ужалить. Сашин взгляд намертво зафиксирован на ее шее. Что-то не вяжется. Мятежный успел ей шепнуть прямо перед выходом, что сестре Тани разорвали горло. Загрызли мертвые псы. Агата стоит перед Сашей, и у нее такая белая шея, ни единой отметины. Агата не могла подняться так рано и уж точно не могла подняться невредимой.

– Сестра… – Агата улыбается, зовет, будто поет, в застывшей ледяной ночи звенит колокольчик, нежный такой, лживый такой. – Сестра.

Глаза у нее стеклянные, по-прежнему голубые, но совсем стеклянные. И Саша отмирает, дергается, сбрасывает чары, голос покойницы. Нет, это не покойница, тоже морок – лезет ей в уши, будто серебристый колокольчик. Саша перехватывает Таню за ладонь, тянет за собой.

– Идем.

И Таня мотает головой, указывает на Агату. Саша ею гордится почти: она так и не перестала читать, чары, легкие и бесцветные, смыкаются над ними. Она видит Мятежного, заметившего заминку. Ощущает Грина у себя за спиной, готового в любую секунду прийти в движение. Чувствует его напряжение, он звенит как струна. Но это ведь ровно то, что им нужно? Нельзя сорваться. Ни одного лишнего движения. В смерти суеты нет, нет лишних движений и нет импульсов. Саша не успевает за стремительно несущимся составом своих мыслей.

– Это не твоя сестра. А будь оно ей и пойми она, что мы здесь, она бы нас уже сожрала. Идем. Идем, говорю.

Но Таня стоит. По колено в бледной дымке, сама еще бледнее. А серебряный колокольчик продолжает звонить. «Сестра… Сестра…»

И Саша понимает с какой-то раздражающей четкостью: она не двинется. Не до тех пор, пока белоснежная и прекрасная, насквозь гнилая Агата стоит здесь. Какая бы магия ее ни сотворила, запах у нее как у гнилой мокрой листвы.

– Или ты пойдешь сама, или тебя понесут сейчас. Это не Агата. Агата станет бродить по лесу вот так? Дай ей минуту, она приведет друзей.

Саша о себе знает одно: в ее голосе слишком много жизни. Машину она видит впереди, в пятнадцати метрах в лучшем случае. И ненавидит всю вселенную за этот крюк через лес. Таня все стоит, не движется, заклинание читает будто заговоренная.

– Марк, хватай ее.

Мятежный смотрит на нее пораженно, Саша мотает головой, вроде: «Некогда».

– Хватай и беги, ну!

И – спасибо, господи – Мятежному еще никогда не приходилось повторять дважды. Таню он подхватывает легко, будто она сделана из соломы. Саша бьет морок – Агату, черт знает, что она такое, – ухватом прямо в ослепительно-белое горло: ложь, ложь, все это ложь!

Саша чувствует руку Грина, он почти успевает схватить ее за локоть, задержать движение. И ключевое здесь, конечно же, «почти». Саша ничего не знает, знает только свои руки и надежный, прокаленный в благородной печи старой ведьмы ухват. Прочь, прочь, заткнись, замолчи. Вероятно, одержимая единственным желанием никогда не слушать надсадного причитания: «Сестра, сестра». Живой человек бы споткнулся, живой человек бы… Агата не Агата вовсе и уж тем более не человек. Даже не покойница. Она исчезает серебристым дымком, оставив после себя только невероятную тишину. Саша чувствует, как весь лес оборачивается к ним. И срывается с места, а может быть, с места ее срывают. Хватка у Грина железная, и он тащит ее так, будто их жизни от этого зависят. И ведь зависят. Саша чувствует, как кто-то пытается схватить ее за ноги, выдирает кусок из пальто. Бежать. Продолжать. Бежать. Пока воздух не кончится в легких, пока с размаху не влетят в знакомый, пропахший кофе салон. Эти пятнадцать метров – под множеством мертвых взглядов, чувствуя под ногами только влажную землю и стараясь не думать, что там еще ползет, хрустит и лезет. Эти пятнадцать метров, наверное, самая длинная дистанция в ее жизни.

– НА ХРЕНА? Вот на хрена было бить ее? Объясни мне!

Мятежный не просто рычит – он, кажется, готов отвернуть ей голову прямо здесь. Вместо этого он срывается с места, и мотор ревет так, будто готовится испустить последнее дыхание. Саша, Грин и Таня от резкого движения валятся, представляют собой сплошной хаос из конечностей. Саша отпихивает чей-то локоть и вскакивает, чтобы увидеть. Ровно в эту секунду. Мертвое лицо, лишенное ресниц и зубов, прямо напротив. Смотрит на нее, и в ушах стучит: красивый огонек, красивый огонек, красивый огонек. Саша слышит свой голос будто со стороны, пытается нашарить на полу ухват.

– Она – сигнал.

– Какой, в жопу, сигнал, Озерская? И даже пусть сигнал. Зачем было его давать?

Саша этот хруст никогда не забудет: машина не просто продиралась сквозь мертвецов, она, кажется, ехала по дороге из мертвецов. Все в этом лесу было мертвым, под стать Хозяйке. Хрустело и хлюпало – но не умирало. И Саша уже на самом деле ничего не видит. И понятия не имеет, как Мятежный умудряется вести в таком положении.

– И то, что Татьяна здесь уже была близка к тому, чтобы перестать творить свою магию. МАРК, СМОТРИ, БЛИН, НА ДОРОГУ!

Мятежный ругается сквозь зубы, Саша слышит гул – и хоть бы машина справилась, хоть бы машина справилась. Проблема и преимущество мертвецов в том, что даже оторванные конечности становились самостоятельной боевой единицей.

– И я в курсе, что морок все равно… ДОРОГА! Но, во‐первых, ты был к этому готов. Во-вторых, до Тани дошло, что это не Агата. – Саша все цепляется за свой совершенно бесполезный ухват, он был хорош на открытой местности. Или хотя бы при открытых окнах, но открыть окно и попытаться размахивать ухватом, надеясь смахнуть покойников, было верным самоубийством. Саша старается не кричать, но звучит как одно сплошное «А-А-А».

Двигатель ревет совсем отчаянно, а машина наконец совершает последнее усилие и не то выпрыгивает, не то вываливается на деревенскую дорогу. И Саша видит, как мертвецы осыпаются с верного, славного, крепкого кроссовера Центра. Они сильны только в пределах магического леса. Саша с Грином открывают-таки окна, пытаясь сбросить те мелкие фрагменты, что остались. Саша впервые в жизни так до одурения рада видеть деревенскую пастораль. Все те же разномастные домики. Все те же сумерки. И птицы, птицы, птицы. Саша не помнит, чтобы до этого здесь было такое безумное количество птиц. Они не двигаются почти. Просто смотрят. Глаза-бусины, в которых намертво запечатан сегодняшний мертвый сумрак. Саша отворачивается от птиц будто через силу.

– Потому что, если бы не дошло, она бы точно к ней рванула. Мы не можем потерять Таню. Мы здесь из-за нее.

Саша не ждет от нее поддержки. Уж точно не ждет ответа. Окно закрывает как-то судорожно, Грин светит ей фонариком на телефоне. Все это время они не говорят друг другу ни слова. Саша все смотрит на пол, проверяя, не оказалось ли здесь какой-то ценной части очередного мертвеца.

– Она права, – отзывается Таня, и голос у нее дрожит. – Я бы к ней… Я бы к ней побежала. Если бы Марк меня секундой раньше не схватил.

– Я знаю. – Саша на нее не смотрит, откидывается на спинку кресла, чувствует руку Грина рядом, цепляется за нее немедленно, будто это последняя ее связь с реальностью. – Я бы сама на твоем месте так же сделала.

Дорога под ними неровная, это напоминает о дорогах родной области. Кочка, кочка, яма, еще раз кочка. Саша трясется и качается, и почему-то ей становится легче. Мятежный дышит тяжело, будто старается удержать взбешенную ремарку.

– Грин, ты же рядом стоял, так почему…

Грин бледный и усталый, но вполовину не такой бледный и усталый, как мог бы быть. Саша не без удивления замечает, что на нем ни царапины.

– А ты попробуй ее удержи, я только рукав зацепить успел.

Мятежный издает негромкий звенящий смешок. Саша видит в зеркале заднего вида его зубы, он улыбается широко, неуместно, непривычно. Она такого выражения за ним не знает.

– Честно? Я испугалась этой хтони до потери пульса, и мне хотелось только… – Саша смехом давится, это неуместно, и это бестолково, и, господи, как же это смешно. – Чтобы она замолчала.

Смехом заливаются все четверо, дальше от проклятой деревни, от мертвого леса, от пустоглазых птиц. Прочь. Прочь. И еще раз прочь. Они хохочут так, что машина, кажется, даже трясется, и на этот раз разбитая дорога тут ни при чем.

Первый рассветный луч, огненно-красный, новорожденный, прорезающий темноту, находит их только на въезде в область. Саша, успевшая перебраться на переднее сиденье, вздрагивает, едва он касается ее лица: он не должен быть теплым, но до чего же тепло, горячо почти. Она чувствует лошадиное дыхание. Почти видит перед собой жеребенка, он только встал, и ноги у него слишком тонкие. Он до сих пор перепачкан кровью, и дышит громко, и непривычен к новому миру. Этот мир для него слишком громкий. Саша знает, каким он вырастет. Конечно, конечно, она знает его. Потому что на секунду, всего секундочку, он был ее конем, а она была его человеком.

– ДА! ДА! ДА-ДА-ДА-ДА!

Саша подпрыгивает, высовывается в спешно открытое окно – поймать луч и еще один, – и Мятежный хватает ее за задний карман.

– Вывалишься, идиотка!

– ДА-А-А! СМОТРИТЕ!

И они видят: красный и оранжевый, замечательный багряный. Солнце встает из-за горизонта. И радуются как дети, кричат до сорванных голосов и до слез. Мятежный сигналит, заливается лающим смехом. Они воют, они кричат, они остаются самыми живыми людьми на этой дурацкой, всеми покинутой дороге.

– Привет! Слышишь, привет!

Саша протягивает руки к солнцу, ветер сушит ей на лице слезы, и, когда Мятежному наконец удается утянуть ее обратно на сиденье, она всего на секунду тычется заплаканным лицом ему в плечо.

– Вы видели? Видели же, да? Вы правда видели?

И конечно, они видели. И как же хорошо.

Красное солнышко восходит над небом гордо, заявляет свои права. Саша слышит стук копыт. Саша слышит и чувствует – и чувством этим полнится.

С возвращением. Нет. Не так. С днем нового рождения.

Глава 23

Дом

Ванна в комнате Саше казалась ужасно холодной, и, сколько она ни выкручивала воду, кажется, даже ошпарилась, теплее так и не стало. Кожа натертая, раскрасневшаяся, местами даже ободранная. Саша терла ее губкой, тщетно надеясь, что почувствует себя снова чистой и свежей. Что воспоминания о гнили и мертвых прикосновениях, о затхлой отвратительной воде останутся позади. Их унесет в сток вместе с этой ночью. Но вода из ванны ушла. А ощущение осталось. На Саше больше не было крови, ногти снова стали розовыми. В зеркале стояла все та же хорошенькая девочка. Ты не возвращаешься прежним. Это чудо, что ты вообще вернулся. Ты никогда не возвращаешься прежним. И Саша пялилась на свое отражение в зеркале тупо, будто не узнавая. Та же клетка ребер, те же выпирающие тазовые косточки, та же сережка в пупке. А синяки новые. Цветут по всему телу. И боль новая. Она вся новая. И в голове стучало по-новому. Саша старалась не слушать. Но стук нарастал.

Саша старалась думать о Валли, как наставница выглядела виноватой. Забирала ухват у Саши из рук и не говорила: «Мне жаль». И хорошо, что не говорила. Саша не хотела ее сожалений. Хотела в душ. И спать. И уж точно не хотела, чтобы кто-то видел ее трясущиеся руки, черные от крови ногти. Не смотри. Не смотри на меня с таким сочувствием. Хотелось думать о Валли, а мысли уплывали к Яге или к Агате. Ко всем, кто там остался. К последнему выдоху коня. К безликой мертвой массе. Невыносимо.

От зеркала она отвернулась как-то криво, поспешно, из разогретой, заполненной паром ванной вылетела пулей. Не то чтобы температура в комнате могла действительно ее согреть. Я не одна. Осознание, больше похожее на благословение, коснулось, взъерошило волосы. Саша выдохнула еле слышно. И каким удивительным ей это казалось – обнаружить их в комнате: Мятежного, совершенно не беспокоящегося об одежде (он за свои боевые заслуги был удостоен чести идти в душ первым и сейчас расслабленно лежал в позе морской звезды, заняв бо́льшую половину кровати); Грина, сидящего на полу и терпеливого ждущего своей очереди в ванную. Саша смотрела на них, равноценно уставших и помятых, и думала, заторможенно, как-то потерянно: дом.

Она молча протянула Грину руку, помогая подняться. Саша отчаянно искала малейшие признаки надвигающегося приступа, но в его движениях жила только та же усталость, что в ней самой. Он подмигнул ей, растрепанный и чем-то ужасно довольный, и скрылся в ванной. В Сашину комнату они набились не сговариваясь. Сдали машину домовым – залезть в каждую трещинку и убедиться, что ничего мертвого не осталось. Отчитались перед Валли. Представили ей Таню. Саша на самом деле помнила мало, будто кто-то включил долгожданный автопилот и она бессмысленным аниматроником выполняла нужные действия. День как в тумане и ночь как в тумане, а белая Агата то и дело из этого тумана шагает прямо навстречу.

В комнату она мысленно вернулась после того, как Мятежный одним движением стянул с нее полотенце.

– Мышь, иди сюда. Чего застыла?

И Саша фыркнула, встряхиваясь. Сама себя не убедила совсем, может быть, удастся убедить его?

– Сам ты мышь.

Под руку к нему она нырнула с какой-то невероятной благодарностью, там тоже было тепло и пахло только живым, привычным. Саша выдохнула медленно-медленно, голова отказывалась выдавать хоть одну связную мысль, глаза слипались. Она рассеянно отслеживала руку Мятежного, как она чертила круги у нее по боку.

– Трясешься потому что, вот и мышь. Я твою трясучку чуял с другого конца комнаты. Даже через стену.

У Саши ныли руки и пальцы, а ладони были напрочь изуродованы мозолями от слишком активного использования фермерского инструментария. Она молча прижала их к груди Мятежного. Может, если вот так к живому и теплому приклеиться, то полегчает? И про мертвое забудется?

– Как тебе удается оставаться таким спокойным, господи, ты меня бесишь. Вот сейчас реально бесишь.

Он издал негромкий смешок, перевернул ее, как куклу, укрыл собственным телом. Это тепло и знакомо. Это привычно. И это безопасно. Огромный пузырь безопасности, но безопасно – это возможно? Это удивительно, как легко ты забываешь о том, что существует мир, где никто не вылезет из-под пола и не сожрет тебя.

– Я просто делаю это давно. Не значит, впрочем, что мне не страшно. Смотри. – Он поймал Сашину ладонь, прижал к шее, провел по руке. Напряжение. Напряжение жило под кожей, никак не хотело отпускать. – Сегодня я вообще испугался до одури. Я тебя столько раз называл ленивой и безответственной, но серьезно? Сегодня, когда ты реально оказалась посреди этой мешанины, да еще исчезла… Я, знаешь, до сих пор в этом ужасно плох, просто отвратителен, если честно. Но если бы с тобой сегодня что-то случилось…

Саша слышала только его голос и неровный стук собственных зубов, будто музыкальное сопровождение. Хотелось рассмеяться над собственной неозвученной шуткой, но смех – неровный и бесконтрольный – тоже остался в машине, его хрустящие остатки сейчас наверняка счищаются домовыми с сидений.

Голос Грина нашел их тут же:

– Я опоздал на все сердечные разговоры. Потому суммирую за Марка. Саша, мы бы оба себе не простили, серьезно.

Саша мотнула головой, тело все еще рвалось куда-то бежать, а внутри, в голове, в самом сердце, все будто набито опилками. И может быть, она не сильно умнее медведя из мультика, но руку из-под Мятежного вытащила все равно, протянула к вовремя вернувшемся Грину – настойчиво. Требовательно.

– Молчи. И иди сюда.

Он послушался, и Саша впервые подумала, сворачиваясь между ними, стремясь схватить как можно больше, нелепо пытаясь собрать их руки, прижать к груди, как много на самом деле ей здесь позволяли. Как сильно на самом деле заботились. Любили? И любили, наверное, тоже.

– Озерская, мы серьезно не первый год этим занимаемся. И кучка мертвецов – это не то, что может нас прикончить. – Голос Мятежного звучал примиряюще, и Саша злилась на него за это. Не по-настоящему, на настоящую злость у нее сил не было. И может быть, она разучилась злиться на него по-настоящему.

– Ага. Конечно. Крутые профи. Что им кучка мертвецов. Меня чуть не угробили двое плюс один морок. Что им кучка.

Грин негромко, щекотно смеялся ей в ухо, чуть потянул ее на себя. Там, где тепло и надежно, где кожа – его, мягкая и знакомая. Где она надежно спрятана в руках. И можно здесь остаться, навсегда остаться, никогда не выпускать. Грин все смеялся, Саше смешно не было вовсе, но ей нравился звук.

– Это именно потому, что мы давно этим занимаемся. И Марк прав, мы испугались сегодня до жути. Ты просто исчезла посреди этой мешанины. И никто не знал, жива ты или нет.

Саша бросила на него сердитый взгляд через плечо.

– Да что со мной будет, я таскала Таню из комнаты в комнату в поисках надежного убежища и сносила мертвяков силой чистого бешенства, вил и ухвата. Она, наверное, думает, я одуреть какая героиня. А я вообще не представляла, что творю. Сплошные вспышки. Слева. Справа.

Она недовольно мотнула головой, уткнувшись носом обратно в Мятежного. Она заметила только, что дрожь унималась, потихоньку, плавно. Осталась жить только в пальцах, в намертво сжатой челюсти. И пусть ее мальчики казались невозмутимыми, но все трое жались друг к другу, как побитые котята, потерянные и будто только что нашедшиеся. Сбившиеся в кучу в поисках тепла.

Грин продолжал упрямо, настойчиво:

– Ты здорово справилась. Я имею в виду, ты защитила нашего главного свидетеля. Это нереально просто, что мы нашли ее наконец. А ты защитила себя и ее. И с мороком, слушай. Я бы в жизни не заметил, что Таня может что-то сделать. Ты молодец, серьезно. И это было впечатляюще. Веришь?

Когда он так говорил, Саша верила. Возможно, была готова поверить во все, что скажут эти люди, потому что они никогда ее не подводили. Потому что очень хотела им верить. Саша все забывала, какое чудо восхитительного упрямства мог представлять собой, если хотел, Грин Истомин. Она чувствовала его плечом, как всегда, аномально горячего, и он добавил негромко, будто ступая на очень топкую почву:

– Но… Слушай. Ты не думала хотя бы попробовать тренироваться? Ты ничего не должна. И я помню, какому давлению ты подвергалась. Но хотя бы подумай?

Все разговоры о тренировках Саша слушала молча, чувствуя, как напряжение вновь растягивается по всему телу, превращая его в струну. Все, что она была «должна» и никогда не хотела делать. И все, что она должна была собой представлять, по мнению Валли. Кем она должна была стать.

Саша задумчиво куснула губу, собственный голос звучал по-прежнему издалека, будто не принадлежал ей:

– Я не… Я не знаю. Но, честно, сегодня мне бы хотелось. Ну. Лучше понимать, что делать? И как это нужно делать. А сегодня это были сплошные метания паникующего мозга. И…

Саша качнула головой, не зная, как продолжить. Мятежный хмыкнул, прижался губами ей между бровей, потому он звучал негромко и как-то невнятно:

– Валли ни о чем знать не должна. Мы сами можем с тобой заниматься. Подумай, серьезно. Мы не предлагаем тебе сражаться с нами бок о бок, но хотя бы какие-то мелочи. Разве не будет хорошо уметь защитить себя?

Разве не здорово будет знать, что делать, если это случится снова? А с учетом всего происходящего, то КОГДА это случится снова. Саша приподняла брови, смотря на него почти с восхищением.

– Серьезно? Ты настолько самоуверен и думаешь, что тебе хватит терпения меня обучать?

Грин растрепал им волосы, чуть наваливаясь сверху, Саша его улыбку не видела, зато чувствовала всем телом. И это тоже было хорошо. Это тоже было знакомо.

– Он в любом случае использует это как повод сотворить с тобой нечто крайне непристойное. Так что, полагаю, что терпения ему хватит.

Мятежный закатил глаза, демонстративно уткнулся лицом Саше в грудь, будто наглядно показывал, что он отказывается иметь с этими людьми дело. Грин все улыбался, в глазах у него поселились усталые искорки, им бы всем спать, им бы всем хотя бы попробовать отдохнуть, но сон не шел. Спать – это оставаться наедине с событиями сегодняшнего дня. Говорить – это оставаться стоять на полоске света, вдали от тени. Оставаться там, где тепло.

Саша хмыкнула, запуская пальцы Мятежному в волосы, все было будто на месте. Будто кошмар остался за стенкой и он ни за что не влезет в комнату. Маячила только его жуткая тень, но с тенью она как-нибудь справится.

– Я бы ему позволила. А если я стану совсем невыносимой, он просто сделает вот так. И наша с ним проблема решится, едва успев появиться. Эй! Эй, перестань!

Зубы едва заметно прихватили кожу и выпустили, не нанеся никакого вреда. На языке Мятежного – крайняя степень расположения. И в какой-то момент ты учишь эти сигналы. Начинаешь понимать и чувствовать лучше. В какой-то момент все становится таким привычным. И тем страшнее с этим прощаться, даже мысленно. Будто отрываешь с мясом. Саша помолчала, все пыталась собраться с мыслями – они были похожи на тараканов или на ртутные шарики. Она их собирает – они убегают прочь. И так до бесконечности.

– Вы знаете, что вы последние, кто у меня остались? Никого больше нет.

Был дом – осталось пепелище. Были родители – остались только дурные, пахнущие горелым воспоминания. Саша помнила хорошее. И помнила тепло. Но никакое воспоминание не заменит реального присутствия. Большая часть ее воспоминаний пахла паленым. Плохое накладывает отпечаток. Смывать его потом приходится долго. Особенно если оно случилось последним. Как разорвать сегодняшнюю ночь, как отделить в голове образ Яги от густого запаха мертвечины?

Грин дернул подбородком, не соглашаясь. Саша слышала недовольный звук и чувствовала, как Мятежный в руках сначала затих, а потом чуть повернул к ней голову. Глаза, как всегда, черные. Он наблюдал. Грин провел ей пальцами за ухом, привлекая внимание:

– А как же Валли? Домовые? Слушай. Есть еще люди и существа, которым ты дорога. Ты мне веришь?

Она была готова поверить в любую ерунду, что он скажет, просто потому, что Грин Истомин, этот огромный шар внутреннего света, всегда сам искренне верил в то, что он говорил. Вот так просто. И так громко. Саша мысленно снова вернулась к Валли. Это лицо, которое появилось у нее в голове первым, стоило им войти в Центр. Это лицо… Валли она сегодня понимала намного лучше. Когда тащила Таню и пальцы у нее были ледяные. Когда осознала, что если не она, то кто? Больше некому. Когда чувствовала огромную ответственность. И одновременно не чувствовала ничего посреди этого кишащего мертвецами ада. Валли была немногим старше, когда они все свалились ей на голову. Как ты выдержала-то? Как ты нас всех выдержала?

– Конечно, Валли… Но ты. Ну. Ты понимаешь, наверное, что я имею в виду? Валли – это одно. Вы – другое. Я пытаюсь сказать, что я просто… Не могу больше терять близких людей. Это не о том, что я в вас сомневаюсь, в вашем опыте или способностях. Просто… я давно не была так близко к тому, чтобы потерять кого-то, кто мне дорог. Так близко, как сегодня. И меня это просто ужасает.

– Никто никого не теряет. – Грин отозвался негромко, и это звучало как обещание. И Саша знала, что он, вот он, врет. Бессовестно, бесстыдно. Он врет. И сам об этом прекрасно знает. А она все равно поверила. Так отчаянно, так яростно хотела ему поверить. Конечно. Конечно, никто никого не теряет. Все так. Все правда. Ровно так, как ты говоришь.

– А знаете, что вдвойне ужасно? Таня только что потеряла вообще всех. Вы не слушали, наверное. Мы в машине говорили. У нее никого не осталось. Вообще. Она и сестра. И все.

Саша помнила огромные светлые Танины глаза, цвет неуловимо напоминал о металле. Ждала, что девушка заплачет, но она молча смотрела в пространство. Такая же усталая. Такая же вымученная. Говорила о семье как о чем-то далеком. И Саша внутренне надеялась, что она заплачет. Но Таня оставалась неподвижной настолько, что становилось жутко.

– Хочешь, мы завтра с ней поговорим? Все вместе. Ну… Мы свои потери тоже переживали не одни. Правда?

Это все еще ощущалось ее ответственностью. Это все еще требовало ее присутствия. И никто, никто не должен оставаться один в этой темноте. Она ее помнила слишком хорошо.

– Да, хочу.

– Хорошо.

Она пробовала улыбнуться, смотрела ему в глаза, и что-то глупо так, жалко дрожало внутри. Что-то маленькое и тощее. Что-то крайне нелепое. Последнее маленькое что-то, выжившее в большом пожаре. Так отчаянно скучающее по теплу.

– Тише. Ну, ты чего? – Грин звучал чуть растерянно, когда Саша ткнулась лицом ему в руку – поверила бы во что угодно до тех пор, пока Грин вообще продолжал говорить ей об этом. Говори со мной. Не молчи. Он развернул ее к себе осторожно, эти прикосновения она тоже знала хорошо, так относятся только к чему-то очень дорогому. К чему-то бесценному. Так она прикасалась к своим золотым перышкам на браслете – одно все еще находилось на шее у Грина. Он, оказывается, носил его с тех пор, не снимая. Так она прикасалась к нему самому. Он к ней. Так она училась прикасаться к Мятежному, и это до сих пор казалось чем-то похожим на признание.

– Смотри на меня. – И Саша смотрела. Смотрела послушно, завороженно, смотрела, потому что любила на него смотреть.

Саша поцеловала Грина первой, потому что первой всегда было легче. Если она что и уяснила, если к чему и привыкла – если не я, то кто же? И провалилась в ощущение немедленно, легко, естественно. На вкус он знакомый совсем, отдает ее зубной пастой, фруктовой и сладкой, она довольно усмехалась, не торопилась отстраняться.

– Ты чего? – Он спрашивал шепотом почти, ему, кажется, было не менее смешно. И Саша отзывалась тоже со смехом:

– Ты на вкус как конфета. Я теперь думаю, что этой зубной пастой только хуже делаю…

Она повернулась в сторону Мятежного, подозрительно тихого. Он смотрел. Неотрывно, молча, не пропускал ни одной детали. Саша вспомнила себя будто из прошлой жизни, когда она наблюдала за ними в машине. Вот так же внимательно. Стараясь понять, как это работает у других. Как это могло бы работать, будь она там. Это могло бы работать – вот что она знала лучше всего. Это будет работать. Саша протянула было к нему руку, он щурился, довольно, тоже как-то по-собачьи, разрешил дотронуться до лица, а после прикоснулся губами к ее животу, чуть пониже ребер. Мы все еще для этого совершенно новые. И я все еще совершенно не хочу это обсуждать. Он целовал дорожку вниз, смотрел на них внимательно, словно ожидая, что они будут делать. Все мы – те же зверушки, хотим тепла и ласковых рук. Мятежный им действительно позволял. Присутствовать. Касаться. Видеть его уязвимость. Пусть. Перед ней были самые красивые люди, потому что эти люди были бесценны. Потому что эти люди сегодня выжили.

Грин снова развернул ее к себе, плавно, осторожно.

– Смотри на меня.

Саша послушалась. Снова. Негромко выдохнула ему в рот – это то ли выдох, то ли стон, что-то открытое настолько, насколько вообще возможно. Саша вздрогнула и позволила ощущению нести себя дальше. Абсолютная беззащитность – может быть, чуть больше, чем она могла сейчас вынести. Она не хотела этого никак иначе. Не было такой вещи, которую они с Мятежным для него бы не сделали. Или не сделали друг для друга.

– Мои мальчики. – Свое неловкое, невнятное бормотание Грину в рот она едва запомнила, едва отметила. Но расслышала негромкий довольный смешок. Ее никто не поправил, утверждение повисло в воздухе. Все правда. Все было правильно. Ровно так, как должно было быть на самом деле. И все были на своих местах. Будто дома.

Интермедия

Кровью и потом

Пока в комнате этажом выше не спали Саша, Грин и Мятежный, в гостевой комнате Центра, в дальнем конце зеркальной галереи (Валентина сказала, что так для Тани будет безопаснее, а Таня почему-то взяла и поверила), не спала Таня.

Татьяна Зорина была сложным конструктом из знаний и убеждений, надежно спрятанных в тонком и длинном теле, она была только немножечко девушкой и гораздо больше – бесценным багажом знаний. После смерти Софии – единственным местом, где эти знания хранились. Знания, даже самые бесценные, не могли сделать ровным счетом ничего с ее чудовищным одиночеством. Это чувство казалось ей бескрайним, в какой-то момент оно задавило Таню, расплющило, и она перестала ощущать что-либо. Одиночество. Тоску. Толику разочарования, может быть. Она видела город над Волгой до этого только мельком, а когда они до него добрались, ей было уже наплевать. Тане хотелось думать, что вся она израсходовалась на сложные чары, оттого так пусто. Вот только эта новообретенная боль прижимала ее к полу, не давая даже крошечного пространства для вдоха.

Саша показалась ей смелой до безрассудства, отчаянной девочкой из чистого золота – маленький искрящий комок бесстрашия. Саша показалась ей на месте и дома, Таня успела заметить маленькие жесты, как она и эти странные, очень серьезные парни – Таня даже помнила их имена – смотрят друг на друга. Будто говорят: «Я здесь, я рядом, все хорошо, ты моя, ты мой». Они были дома, три удивительных звезды в созвездии Летнего треугольника.

Таню научили читать звезды. Не научили только найти дом. Ей сейчас казалось, что все, что она знала о собственном доме, было бесконечной бутафорией. Подделкой. И не очень хорошей.

Саша была смелой, парни – серьезными, а Валентина ей показалась… просто невероятной. Валентина была похожа на Афину из греческих мифов. И хотя София говорила ей, что эта история свершалась еще до греков, что знала она и Афину, детская любовь к истории про богов с Олимпа не давала Тане покоя. Валентина была похожа на Афину, спокойная и мудрая, наверняка беспощадная в войнах, которые она вела, ведь главами Центров не становятся просто так. Валентина задала ей всего пару вопросов и отправила отдыхать. Что важнее, Валентина предложила ей остаться. Пока. Пока все не разрешится. Пока Таня не будет готова открыть ей правду.

Таня ощущала себя сломанным приемником: сколько ни крутила ручку – слышала только шипение. Надеялась поймать голос Агаты или Софии, кого-нибудь знакомого. Кого угодно. Она не помнила больше голосов родителей. Знала, что забудет и эти. Так случается, это всего лишь время. Оно должно лечить, но на самом деле стирает только острые углы, чтобы, когда натыкаешься на них, было не так невыносимо.

Таня думала, что будет вспоминать Агату, будет плакать об Агате, но она не видела ее смерти, и все это казалось ей нереальным. Ничего не было. (Все было, и ты это знаешь. И ты не спрячешься. Все было. И было больно. А будет еще больнее.) Сестра в последнее время изменилась, груз собственного давно прощенного предательства висел над ней неизменно, и потому Агата давно не была прежней. Скучать по ней, яркой и улыбчивой, влюбленной во весь мир, нетерпеливой, стало Таниной нормой задолго до ее смерти. Агата была старше. Агата была беззаботным ребенком. Агата была непосредственной, и часто говорили, что бестолковой. Агата была. И это главное, что нужно было помнить. Агаты больше не было. Таня скучала по ней невозможно. Уже очень давно.

Мысли возвращали ее к Софии, недавно обретенной и сразу же потерянной. Таня знала, что потеряет ее совсем скоро, с первой их встречи. Помнила этот день хорошо. Из Москвы они бежали невероятно долго, дорогами, которые Агата знала неизвестно откуда – знала ли Таня Агату? Агата все твердила две вещи: «Прости меня» и «Доберемся до Яги, а там видно будет. С ним только она справится». Таня помнила крошечную, уродливую какую-то деревеньку. Невзрачную. Ну на что там смотреть? Мужик да его козы. Домики разнокалиберные, даже стоят как-то невпопад. София жила на границе леса. На границе миров, как выяснилось позже. И они стучались в ее дверь – измученные пилигримы, не слишком веря, что это поможет.

Она не открывала долго, Таня только потом узнала, что ходила она уже плохо. Что этому усталому дому (никаких курьих ножек) не хватало резвых ног. Ключ от дома Софии сейчас висел у Тани на шее. Тогда, она помнит это хорошо, София стояла в дверях, маленькая, по сравнению с рослой Таней – особенно. Совсем седая. И, кажется, уже полуслепая. Держала в коротких пальцах самокрутку, и дым почему-то отдавал сливой.

– И кого принесло, позвольте спросить? Да в такое-то время. Вас, современную молодежь, со временем обращаться не учат вовсе, не так ли?

Таня не любила поучительного тона, мол, вот я знаю жизнь, а ты… Но его не было. Пожилая… дама? Она смотрела на них с усталостью и тоской бессмертного. Таня ни у кого еще не видела таких темных и таких умных глаз. Они видели, кажется, и как люди вышли из пещер, и Царьград. Видели, как менялись династии. Как цари один за другим сменяли друг друга. И до сих пор. Тане хотелось глупо спросить, видела ли она Пушкина, но какая, в самом деле, разница? Таня Пушкина даже не любила.

Говорила больше Агата, Агата всегда говорила, в этом была особенно хороша. Агата говорила, Таня молчала. Агата смеялась, Таня смотрела все так же молча, внимательно. Агата напирала. Таня сначала наблюдала. Бо́льшую часть речи Яга разделяла Танину тишину, ее глаза, всегда чуть навыкате, прочно зафиксированы на Тане, будто она уже тогда что-то знала, чего не знала Таня. Невероятно много вещей.

– Помолчи, девочка. А что скажет младшая? И не думай мне скормить свое «мне нечего сказать», я уже это слышала. Всем есть что сказать.

Таня пожала плечами, ей казалось очень важным сказать то, что сработает. То, что даст им шанс выиграть время. Одновременно она одуреть как устала говорить то, что от нее ждут. Устала вкладывать тщательно подобранные слова в перепачканные золотым соком губы самого яркого на свете мальчика. Таня смертельно устала.

– Я слышала, что вы охраняете границу миров. Что только благодаря вам оба мира еще стоят. Что вы знаете, где проходит эта тонкая линия. Как сохранить баланс. Мне говорили, я искусственная. Я инструмент. Меня здесь быть не должно. Я понятия не имею, кто я. Но мне бы чертовски хотелось узнать. И я больше не буду ничьим инструментом. Я живая. И мне было достаточно. Мне достаточно решений, которые были приняты за меня.

Пожилая дама, Яга – потом выяснилось, что сейчас люди звали ее Софией, и ей это нравилось, так глупо и так по-человечески, – смотрела на нее долго, выражение на лице все то же, неизменное.

– А с чего мне помогать тебе, «инструмент», в твоих духовных поисках?

Тане было нечего на это ответить. Ни на один из ее вопросов. Ее уже давно ни о чем не спрашивали. Помимо дежурных вопросов о самочувствии, о текущем состоянии, бог знает о чем еще. Но это поверхность. Что у Тани внутри, знала только сама Таня. Даже Агата, ее последний родной человек, вежливо от этой информации отказалась. И даже пытаясь все исправить, Агата бережно обходила мысли Тани и ее душу стороной. Будто внутри у Тани было болото или яма на волка – провалишься, а там колья. Может, и так.

– Потому что подобных мне вы, наверное, еще не видели. Вы любопытны. Вас всегда влечет огромный научный интерес. Потому что, я не берусь судить, но вы научитесь чему-то по пути тоже, ведь учиться никогда не поздно, правда? Вы впускали его за свой стол сотню раз. Все это уже случалось. Он стучался в ваши двери. Он пах жизнью. И вы впускали его. Неужели откажете мне?

От нее веяло холодом и пахло сливовым дымом. Она была живой. И такой далекой. И у Тани на секунду все внутри сжалось: неправильно ответила. Все сделала не так.

Откажет. Не впустит. Прогонит. И куда они тогда пойдут?

– Значит, пора. – Яга усмехалась невесело, тогда Таня еще не привыкла называть ее по подставному имени. По сути, даже Яга ее настоящим именем не было. Ни одно из ее известных имен. Она сама его помнила? – Столько лет я учила их. Столько веков. Направляла. Корректировала эти маршруты. Но знаешь, история каждый раз повторяется, и я не в силах ее изменить. Я все учила их жить. Может, пора учить умирать? И самой научиться. Вот и ты здесь. Ты не вспомнишь, это случилось одну жизнь назад, но я держала тебя на руках, крошечную совсем. Пора.

Таня качнула головой, протянула к пожилой даме руку, не смея ее коснуться, – рука так и повисла в пространстве между ними.

– Обучите меня. Я не знаю измерения, в котором этот дар не был бы насилием.

Яга отошла, пропуская их в помещение; пахло травами и ее парфюмом из классической линейки, табаком. Немного сыростью, будто из подвала.

– Я обучу тебя. Но пощады не жди. Учеба – такая же, как жизнь. Кровь и пот, без единой поблажки.

Таня поймала Агату за руку, потянула за собой.

– Хорошо. Правильного ответа не было.

София, как всегда невозмутимо спокойная, работала за ноутбуком, и Тане до сих пор это казалось каким-то безумным парадоксом. Однажды Таня вышла из дома, всего на пару метров отошла в лес, а ей навстречу вышло настоящее говорящее бревно, оказавшееся духом срубленного дерева: дерево ушло – дух остался. Люди не жалели лес. Лес в ответ не жалел людей. Но живое говорящее бревно, измученный лесной дух, все еще помнило, что так было не всегда. Таня тогда поделилась с ним своей едой, этому София успела ее обучить.

Вот к окну в этом удивительном доме иногда прилетает Птица-Юстрица и громко жалуется Софии, что последнее время сидит без работы. Маленькая и юркая, с красным хохолком. Таня пробовала давать ей на ладони зерна, но гордая мелочь отказалась, заявив, что везде была. И все ела. И всех попробовала. И еще попробует. София тогда усмехалась: «Ну, если люди своей глупостью опять зададут тебе работы, то я даже не знаю, что с ними делать».

Она ничем не выдавала страшного секрета, о котором рассказала Тане в первые дни их знакомства, эта новость ее будто не трогала. Скоро она умрет. И Таня понятия не имела, как что-то настолько фундаментальное, настолько масштабное, основополагающее для всей Сказки может умереть. В эту минуту она сидела здесь, на самой границе Сказки, и… работала за ноутбуком. Управлялась с ним, кажется, чуть ли не лучше Тани.

София смотрела на экран без особого выражения, но, кем бы ни был ее оппонент, он явно испытывал судьбу, выводя ее из себя. Нет, София не станет никого заколдовывать, она всегда утверждала, что испытывать смертных на прочность таким образом – моветон. Они все забыли. А с тех пор, как забыли, стали до нелепого к магии уязвимы. Но и словесно она могла раскатать любого тончайший слоем, будто делала тесто для пахлавы.

– Где ты ощущаешь свой дар, Татьяна? – негромко спросила она, не отрываясь от экрана, строчки отражались в ее темных очках, но Таня даже не думала пытаться их прочитать. Она слышала размеренный звук, с которым Агата подметала двор, почему-то это ее успокаивало.

Таня пожала плечами:

– Я… не то чтобы ощущаю его. Это всегда была принудительная процедура, я не могу его нащупать добровольно, он где-то далеко закопан. Я знаю, что он есть. Но будто выйти он согласится только по принуждению. Это скорее… больно.

София хмыкнула, недовольно пробормотала что-то про шарлатанов, варваров, идиотов, извращающих саму природу волшебства. Таня уже хорошо знала, что в основе любой магии лежит воля. Ее волю пытались у нее отобрать, разжать кулаки и челюсти, бесцеремонно выдернуть хребет.

– А где болит? – Софию забавлял любой разговор, который сулил ей крупицу нового, мог чему-то ее научить. Таня облизывалась нервно, вспоминать это ощущение ей хотелось меньше всего.

– Болит… везде. Будто каждую клетку моего тела подожгли. И она не выдерживает жара. Сворачивается. Плавится. Где должен быть дар, София?

Таня любила задавать ей вопросы, потому что София всегда отвечала. Даже если от ее ответов становилось еще сложнее.

– Дар начинается там, где солнечное сплетение. Где, говорят, у нас живет душа. Но я считаю, что мы действительно излучаем его всем телом. Нелепо пытаться оторвать душу от тела. Так кто сказал, что так можно обойтись с даром? Если вскрыть тебя или меня, кровавого рубина дара там не будет. Он весь выйдет ровно в ту секунду, как мы перестанем дышать. Мы выйдем. Он будет повсюду. Он продолжит менять реальность. Его никогда нельзя форсировать и принуждать выйти наружу. Никогда нельзя брать силой.

Таня улыбнулась, одними только уголками губ, повела плечами.

– Мне нравится, как вы рассказываете. С ваших слов, это вовсе не проклятье.

Пожилая дама – Таня не могла думать о ней никак иначе – усмехнулась, снова закуривая, дымила она как печная труба, и выдохнула дым в противоположную от нее сторону.

– Он называется «дар» из-за конкретных причин. Первая и самая очевидная – он был дарован, и ты даруешь его окружающим. Это не проклятье. Ты осознаешь, что не сможешь прятаться вечно? Никто не может. Всегда приходится выходить и сражаться.

Таня осознавала, что от рождения была наделена светлой головой, и не могла ничего другого, кроме как осознавать.

– Я и не хочу прятаться от него вечно. Я хочу научиться. Сколько у меня времени?

София даже не трудилась напоминать человека, одетая в вечность и знание, как в лучший костюм.

– Это неважно. Время нелинейно. Что важнее, будут другие учителя. И после меня. Увидишь девчонку, которая покажется тебе огненным шаром – не беги от нее. Эта в огне не горит. И тебя не испугается, даже если будет знать правду. Сама ничего не бойся. Поверь мне, он боится тебя больше.

Я не хочу, чтобы меня боялись.

– Возможно, для этого чуточку поздно, – отозвалась София, мысль была для нее той же речью. Но честнее.

Когда мертвяки липли полуразложившимися лицами к окнам, Таня понимала, что время ее вышло. София в этом доме оставалась константой. Не менялась ничуть: ни в лице, ни в мощнейшем фоне, который от нее исходил.

– Они прорвут защиту. И они будут в доме. Агата, Татьяна, прошу вас, не делайте глупостей.

Агата кивнула: конечно, она не будет делать глупостей. Защищать сестру – это не глупость. Конечно, глупость она сделает. Всегда делала. В этом была вся Агата: услышать просьбу не делать глупостей, кивнуть с серьезным лицом и сотворить целую сотню, разбросать их вокруг себя, как зернышки. Таня еще будет спрашивать себя после, знала ли о том, что случится, София? А если знала, то почему не остановила ее? Какой продуманный и неожиданный ответ был готов у нее для этого?

Таня почувствовала, как на грудь ей легло что-то тяжелое, и растерянно уставилась на тяжелый медный ключ. Если бы она не знала точно, что он отпирает именно этот дом, она бы в жизни не поверила, что он может подходить к современному жилищу, настолько сказочно он выглядел. Она прекрасно знала, что значат ключи в этом мире. Какую чудовищную силу может хранить этот оберег.

– Вы уходите? Сейчас? – И она не знала, откуда в ее голосе столько злости, столько обиды, но звякнули стекла, и мертвецы на секунду отпрянули от окон, а после, после прилипли к ним с еще большей жадностью, будто обезумели. Таня никуда не могла деть это новое жгучее чувство. Уходили все. Рано или поздно. Она оставалась. Одна. С каждым разом все более, более одинокая.

– Ты знаешь, как говорить со мной. И береги ключ. Если надумаешь вернуться – это место будет ждать тебя. Помни все, чему научилась. И не отказывай новым учителям. Всегда учись.

Таня помнила, чему ее учили. Что печаль – это светлое чувство. Это та же форма общения с близкими, которых с нами больше нет. Но Таня не хотела печали. Как она могла знать печаль в полной мере, так и не зная толком радости? И потому Таню не устраивал этот ответ, она мотнула головой, несогласная, и ей бы испугаться мертвецов за стенами, но она боялась только одиночества.

– Но как же? Как же дальше?!

Яга смерила ее внимательным взглядом, выпрямилась и на секунду стала будто больше собственного дома, даже всего леса, Сказочного и настоящего, а Таня, погнавшись за ее размерами, вся съежилась, замерла на месте.

– Дальше будет так же, как с учебой. С величайшими трудностями. С кровью, потом. И без единой поблажки. Это жизнь.

Она не прощалась, не говорила: «Береги себя», но у Тани на шее висел ключ от ее дома, и это говорило больше, чем могли донести пустые слова прощания. Ее не было в комнате, она исчезла за ту секунду, что Таня подбирала слова, чтобы ответить.

Позже она долго не сможет решиться передать эти слова Валентине, строгой и совсем юной руководительнице Центра. Будто если Валентина – Валли, как называли ее подопечные и как она разрешила обращаться к себе Тане – поймет, для кого отворила двери, то Таня тут же окажется на улице. Будто Валентина не знала, что живут и справляются между двумя мирами только так. Что дальше? Таня знала. Дальше – величайшие трудности. Кровь. Пот. И ни единой поблажки.

Благодарности

Начиная это безумное путешествие в 2019 году вдвоем, знали ли мы в какую авантюру ввяжемся? Конечно нет. То что задумывалось как прикольная и простая история на пару месяцев неожиданно разрослось до большущей книги. Если бы мы знали изначально во что это выльется, мы бы все равно снова согласились пройти этот путь вместе.

За эти пять лет многое произошло и поэтому особенно хочется сказать спасибо всем тем, кто был неравнодушен все это время к нашей истории. Всем первым читателям, кому удалось познакомиться с книгой, пока мы её писали. Если вы это читаете, то знайте, мы искренне благодарим вас за ваши эмоции, за то, что дали нам понять, что наша история, не смотря на все её безумие, пришлась вам по душе.

Так же отдельно хочется поблагодарить Алису Белокрылову, которая одна из первых не побоялась погрузиться в этот калейдоскоп ужасов и отловила пунктуационные, орфографические и речевые ошибки. И поддержала нашу историю.

Так же благодарим бета-ридера Ульяну Едалину за разбор и рецензию, которая точно отражает эмоции от нашей книги.

Выражаем благодарность нашему литературному редактору Анне Коэн, которая помогла сделать текст ярче и объемнее и команде издательства АСТ Mainstream, за то, что поверили в нашу историю и взяли её под свое крыло.

Ну и, конечно, искренне благодарим друг друга за то, что когда-то решились писать вместе и в горе, и в радости и пишем по сей день.

Ваши Борис и Ольга.

Content

Ольга Дехнель
Пыльные перья

Пролог

Глава 1 Отзови пса

Глава 2 Белый ландыш

Глава 3 Голодная стая

Глава 4 Разница между веснушками и звездами

Глава 5 Не засыпай, ведьма

Глава 6 Тела-клетки

Интермедия Золотое перышко

Глава 7 Мои

Глава 8 Часы сошли с ума

Глава 9 Зеленый луч

Глава 10 Бесы

Глава 11 Темная сторона солнца

Глава 12 Сны большого города

Глава 13 Не стой на пороге

Глава 14 Ключ от центра

Глава 15 Сердца

Интермедия Мальчик-метеор

Глава 16 От полуночи до полудня

Глава 17 Прощение и принятие

Глава 18 Покрывало тишины

Глава 19 Обогнать рассвет

Глава 20 Вспоминай меня

Глава 21 Ее кони

Глава 22 С днем нового рождения

Глава 23 Дом

Интермедия Кровью и потом

Благодарности