Юрий Усачёв

Аркан смерти

© Усачёв Ю.Ю., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Первая среда спустя неделю.

Вести внутренний монолог не осталось сил, поэтому мысли молчали. Правильнее сказать – были остановлены. Охлаждены или остужены. Да и как можно было размышлять, глядя на свежую могилу, я не знал. Всё, что могло выдать сейчас моё тело, это присутствие. Нахождение здесь, около него.

Холодный гранит его вечной постели не источал никакого запаха. А чего я ждал? Смерть пахнет разложением, иногда солью. Цветы не перекрывают ароматом смердящие вопли исчезающего тела. Ирисы, имея невероятно тонкий и при этом яркий запах, не способны заполонить воздух воодушевлением. Но только не сегодня. Сегодня не существует ни мерзких, ни прекрасных ароматов. Мир заполонили пустота без запаха и снег.

Традиционно такую картину должны дополнять вороны с огромными крыльями, мрачные плиты и серое плачущее небо. Должен огорчить. Никакой готики. Зрелище более чем странное.

Конец ноября. Белым безмолвием укрыто старое кладбище. Местные работники не удосужились прочистить тропинки между мёртвыми спальнями – совсем не рассчитывали, что какой-то идиот примчится посреди недели в обетованный Танатос. Солнце палило изо всех сил, но зимний сезон забетонировал своё право держать пару-тройку месяцев эти края в холодильнике – снег не поддавался. Лучи слишком красиво освещали бриллиантовые частицы, а чёрные силуэты деревьев контрастно, словно каракули, располосовали васильковое небо.

Многие задаются вопросом: кто придумал сажать на кладбище деревья? На самом деле никто, просто старые деревянные кресты умудрялись прорасти и превратиться в вётлы и клёны. Большинство из них порубили и вырвали, но некоторые дожили до глубокой старости и умудрились отвоевать своё кладбищенское пребывание. Их было слишком неудобно уничтожать.

Прошла всего неделя, но снег всё спрятал. Сложный садистский механизм запустил колесо из ножей в моей груди при виде тихого зимнего солнца и запорошённой могилы. Медленная капля крови потекла из носа и упала на белые кристаллики у ног. Мне было всё равно.

Спустя 13 дней.

Потолок выглядел как трагичное поле битвы, потому что в нём отражался зомби. Хлопающие веки создавали сквозняк для микроорганизмов и сносили минималистические миры. Из остекленелых глаз сочилась меланхолия. Город спал. Но не я. Антенны души сосредоточились на спиритическом сеансе. Всё бесполезно. Никакого сигнала.

По ту сторону неизвестности парят в невесомости ушедшие от нас души. Им не холодно и не жарко, всякие температурные контрасты абсолютно бесполезны для умерших – ТАМ подвластно всё. Любой ушедший может нафантазировать себе самый красивый атласный костюм, платье из китайского шёлка, шерстяные трусы, да хоть кардиган из чешуек селёдки, ведь нет никаких ограничений материальной реальности. Другой вопрос: тактильного удовольствия не подарит даже самая приятная одежда, потому что она – лишь призрачная фантазия. Всё, что могло воздействовать на нервную систему, больше не имеет значения. Есть только сознание и мысли.

Будто эхо голоса живых иногда доносятся до мёртвых, только слух у призраков тоже не работает. Абсурд? Нет, просто ТАМ всё воспринимается через сознание, будто в голове проносится некое кино в объёмном формате, и умерший просто знает, что сейчас кто-то кричит. Процесс слишком тонкий и сложный, видимо, из-за этого голоса живых с трудом преодолевают проблемы мертвенной связи.

Я верил в это пространство изо всех сил. Лежал на кровати и верил до семнадцатого пота. Казалось, мир мёртвых существует, пока я держу мысли о нём в крепких тисках намерения быть с ним на связи. Стоит мне отпустить это ощущение, и произойдёт катастрофа – потустороннее пространство исчезнет в один миг. Главное – держаться и посылать сигналы. Он там и в конце концов должен меня услышать.

Где-то спустя месяц.

Кружащиеся вихри носились по моим глазам и ударялись о дно сетчатки. Откуда они? Из ряби от остатков соли. Я не умывался несколько дней, а слёзы текли непроизвольно. Внутренние краны сорвало, и потоки стали неконтролируемы. Вызывать сантехника бесполезно. Вода периодически заканчивалась, и глаза высыхали. Дневной свет отражался от солёной крошки и создавал несуществующие очертания.

В дверь постучали. Ответа не последовало. Женский голос проговорил глухо что-то про еду. Грудная клетка сократилась, и меня вырвало прозрачной жидкостью прямо на кровать.

Я перевернулся на грудь и попытался стереть солёный слой с лица. Некоторые кристаллики падали на ковёр, а самые вредные попадали в глаза. Режущая боль! Ноющий стон непроизвольно вырвался из горла и ударился о нёбо, пока слёзы пытались смыть солёные раздражители.

За окном всё время утро. Хотя это может быть моим заблуждением, ведь закат мало чем отличается от рассвета, когда отключено ощущение времени.

Почему в моём случае минуты продолжают растягиваться, как резина?

Через 89 суток.

Вопросы атаковали. Именно они заставили меня подниматься с кровати и пытаться есть. Я уже превратился в сухой разум – нужны были ответы.

С кем бы я ни заговорил, все смотрели с диким сожалением. Доказать, что моё состояние в норме, не получалось. В зеркале отражался странный дистрофик, чьи глаза были навыкате, как у пекинеса, и от лёгкого подзатыльника они вылезут из орбит. Синие круги обрамляли веки и делали взгляд ещё более сумасшедшим. Никто не обращал внимания, что я транслирую трезвость. Горе прожито. Мне нужны ответы!

Круг вопрошаемых был очень маленьким. Пара коллег и случайные люди, свидетели происшествия. Про его жену я вовсе забыл. Ей не до меня, вероятнее всего.

Дома я сел у входной двери и припал щекой к холодному полу. Голову нужно было остужать, чтобы опять попытаться выйти на связь с призрачным пространством. Мизинцем правой руки я стал отбивать чёткий метр. Потом пошёл счёт вслух: «Один, два, три, четыре…»

Зрение расфокусировалось, изображение поплыло.

«Тринадцать, четырнадцать…» Вибрация пошла от пяток поверхности ног, добралась до поясницы и опоясала меня. От этого живот втянулся, дыхание застыло на несколько секунд.

Позвоночник заходил ходуном, и я провалился на дно огромной чёрной тарелки. Мой голос продолжал считать, но звучал далеко: «Сорок семь, сорок восемь, пятьдесят три, пятьдесят два…» Осознанный контроль счёта ушёл, и началась путаница.

В этой медитации я хотел отправиться во временной мёртвый поток. У меня получалось заниматься тета-хилингом в разных вариациях, но с энергией ушедших я ещё не вступал в контакт.

«Сто пять, сто десять…» Ноги легко оттолкнулись от дна тарелки, всё тело быстро поднялось над розовой полосой, тянувшейся из ниоткуда. «Я найду тебя, друг…»

Меня понесло вверх и впихнуло в желеподобный слой энергии. Раздирая руками мутный концентрированный воздушный слой, я продолжал двигаться. Медленные и тяжёлые движения вывели меня в новое пространство перламутрового цвета. Здесь никого не было. Вдалеке я заметил бутылку шампанского. Она зависла в воздухе без движения. Подойдя, смог прочитать надпись на этикетке: «Выпей за моё здоровье и не вздумай сюда больше приходить!»

Пробка резко вылетела и ударила меня по лбу. Мизинец остановился, и счёт стих. Я снова различил очертания комнаты и часто заморгал. Он не пускает меня к себе…

После 10 месяцев.

Религия обязана была дать мне ответы. Я читал о мире умерших в христианстве, буддизме, синтоизме, вишнуизме и много где ещё. Меня ничего не устраивало. Множество поколений копило сакральные знания о душе, и всё без толку. В контакт войти невозможно. Заглушённая боль стала пробираться по сосудам вместе с лимфоцитами. Они атаковали агрессивные сезонные вирусы, а боль меня.

Начало осени и ослепительно-красные листья. Деревья горели отмирающими конечностями. Частые дожди развозили грязь. Кладбище стало похоже на помойку.

Я пробрался к его могиле. Венки ещё стояли. «Лучшему другу от Лиама» – гласила надпись на одном из них. Да уж. Лучшему… А был ли я таким же?

Больше не удастся спросить об этом. Всё ушло вместе с ним. Кровь в очередной раз потекла из носа. Слёз не осталось, поэтому теперь я плакал красными каплями.

Вокруг люди вычищали могилы своих близких. Я всмотрелся в них. В каждом мои глаза увидели умершего друга. Мозг продуцировал то, что я хотел, и перестал защищать от сумасшествия. Это грань. Мне нужна помощь. Пора.

Визитка давно лежала в моём кармане и приглашала вступить на путь исцеления. Пальцы медленно нащупали маленький кусочек картонной бумаги.

– «Элла Фокс. Психолог, психотерапевт, автор курса «Отпускание мотыльков». Вам здесь помогут».

– С вами всё в порядке? – спросила женщина, убиравшая соседнюю могилу.

Её обеспокоило то, что я ни с того ни с сего прочитал содержание визитки вслух. Мой ответ был простым:

– Нет…

Я молча зашагал по грязной тропинке, вслушиваясь в хруст гниющих листьев под подошвами моих коричневых ботинок. Внутри меня тоже жила простуженная осень, которая мелкими судорогами рвалась пролиться ринитной жидкостью из ноздрей. Вот только ничего не получалось.

Тропинка вывела меня с кладбища к автобусной остановке, где стояли две грустные женщины, испуганный школьник и старик с загипнотизированными глазами, который видел что-то особенное, чего не замечал больше никто. Я не стал подходить к этим людям. В последнее время мне невыносим близкий контакт даже без разговоров. Кожа содрогалась от мелких ударов током при приближении других людей, любое присутствие раздражало. Всё успокаивалось, когда кто-то мог вовлечься в мои вопросы о прошлом друга, только желающих было слишком мало.

Подъехал новенький белый автобус с надписью «Только экологичное топливо!». Что ж, с новым и здоровым к новому себе и здоровью. Я поднялся по трём ступенькам, оплатил проезд и сел на заднее сиденье у окна. Автобус был пуст, все остались на остановке.

Пока гудел мотор, а колёса подпрыгивали на разбитой дороге, шарф начал меня душить. Тёплые шерстяные косички стали слишком тугими и зажали горло. Где-то в глубине груди образовался булыжник, стягивающий к себе рёбра. Дыхание участилось, кислород стал поступать маленькими порциями. Я схватился за шарф и потянул его вниз, но шерсть будто приклеилась к горлу. Вскочил с сиденья, и мои ноги понесли тело в сторону водителя, но тут же подкосились, и губы поцеловали грязный пол салона.

От резкого торможения меня качнуло вперёд и плечо ударилось о сиденье. Водитель остановил автобус и кинулся мне помогать. Он развязал узел шарфа и встряхнул меня за плечи. Дышать стало легче, но кислорода всё равно было мало. Сквозь вдохи я пропищал: «Не могу! Я всё ещё не готов».

Визит к психотерапевту я отложил до зимы. Не было никакого установленного срока, просто с приходом снега панические атаки прекратились. Что-то внутри меня заморозилось. Вот теперь я решился. Если бы знал, что произойдёт позже, всё равно повторил бы этот путь. Мне слишком нужны были ответы.

Глава 1

Почти двадцать семь…

«Темнота бывает разных цветов, хотя сто́ит перейти в её пространство, наступает временная бесцветность. Глаза в этот момент не просто видят чёрное ничто, они отключаются. Сознание будто переживает мимолётную смерть, так как мозг перестаёт воспринимать зримые объекты. Пройдя эту молниеносную точку отключения от мира, мы автоматически начинаем воспроизводить последнее, что видели перед тем, как оказаться в темноте. И вот тут начинают проступать её разные краски.

Двадцать первого декабря я, как обычно, рассматривал многочисленные оттенки темноты своей спальни, позволив бессоннице обнять меня так мягко, по-родному…

Я видел картину жизни в темноте, где оттенки иссиня-чёрных, графитовых и эбонитовых силуэтов застыли, прислушиваясь к биению моего сердца. Не остановилось ли оно? Никакой паники или тревоги. Просто проверка связи – работает мой кровеносный насос?

Оттенки темноты всё чётче прояснялись и давали новые полутона бессонной ночи. Помню, как мы с тобой раньше специально выключали свет и разглядывали на моём настенном ковре многочисленные пейзажи. Я видел огромные гибридные цветы, которые гигантами заполоняли неизвестную планету. Ты же умудрялся разглядеть расписанный под хохлому унитаз с очень сложной системой отведения канализации. Хотя мне всегда казалось, ты сочинял это от балды, потому что не любил мою привычку романтизировать даже несчастный узор на ковре.

Но я точно уверен, всё-таки ты тоже видел ночные цвета так же, как я. Сам того не подозревая, ты прокололся однажды. Мы были подростками. В этом возрасте наши ровесники занимались чем угодно, но явно не обсуждением несостоятельности теории Дарвина. Да, именно эту чушь мы с тобой начали оспаривать, прогуливаясь как-то по тихой загородной дороге в половине одиннадцатого ночи. Философия, религия и биология завязались в узел, пока мы опровергали естественный отбор эволюции. Между делом ты обращал внимание на то, какого цвета сейчас перед нами ночное небо и как странно выглядит местное кладбище в свете угасающей луны. Цвета естественной тьмы тебя завораживали.

Темнота стала третьей персоной в нашей компании и осталась немым свидетелем, который разрешал выговаривать друг другу всё, даже самые страшные переживания, что концовка очередного сезона любимого сериала может быть провальной.

Ты всегда соглашался со всеми решениями. Я готов был принять любые твои приколы. Ты всегда был на моей стороне. Я же в ответ показывал тебе, насколько ты умён. Выгодный договор или симбиоз двух потерявшихся душ? Скорее это было похоже на близнецовую дружбу, если есть такое понятие. Иногда становилось неясно, где заканчивается твоя мысль и начинается моя. Я забывал, кто из нас загадывал побывать в Италии, а кто планировал перестать есть после шести. Или оба хотели этого одновременно…

Очень чётко помню, как мы остались ночевать в спальных мешках на берегу маленького озера просто для того, чтобы в качестве эксперимента прожить сутки на свежем воздухе без современных гаджетов и средств связи. Хоть было начало лета, ночной сон не шёл ко мне из-за крадущейся прохлады, и я наблюдал за июньской темнотой. Посреди ночи ты резко заворочался и выскочил из своего спального мешка. Стал рассказывать, что тебе приснился странный сон, в котором мы стояли около деревянного ящика. Наши грудные клетки были вскрыты, и из них торчало по одному толстому кровеносному сосуду типа аорты, уходившему под крышку ящика. Во сне ты поднял её и увидел сердце, которое пульсировало вне тел. К нему были присоединены наши аорты. Я воспринял твой сон достаточно спокойно и сказал: это в целом символично, ведь ритмы наших жизней уже настолько синхронизированы, что все биологические процессы тоже стали протекать одинаково. Мы же постоянно были в контакте. Делали вместе множество вещей, любили одни книги и верили в одного бога.

Десять лет такой крепкой дружбы. Потом ты женился и купил двухкомнатную квартиру, а я всё бродил в поисках себя. Кипение жизни, смена событий, а ты вдруг исчез…

В то отвратительное утро я проснулся с ощущением, будто у меня в области солнечного сплетения оставили огромное сверло. Еле встав с кровати, я тут же полез в телефон проверять сообщения и пропущенные звонки – вдруг что-то случилось. Ничего не было. Только сверло никуда не делось. Целый день оно прорывало тоннель внутри меня, наматывая тревогу на свои лезвия. Вечером, решив, что во мне поселилась беспочвенная паранойя, я попытался выкинуть эту тяжесть из груди с помощью замедления дыхания, сидя за кухонным столом. Минута чередования вдохов и выдохов под контролем, и постепенно исчезли все мысли. Дойдя до темпа спокойного движения воздуха в лёгкие и обратно, я досчитал до трёх, и меня проглотила темнота…

В ней я увидел тебя. Мы стояли у того самого ящика, где лежало подсоединённое к нам сердце. Ты держал ножницы. Быстрое движение пальцами правой руки – и лезвия разомкнулись. Мимолётный взмах, и твоя аорта была отрезана. Ты смотрел в пол и истекал кровью. Ужас сковал всё тело так, что я даже не смог никак отреагировать. Мои глаза закатились и будто сделали сальто, я вновь очнулся с воображаемым сверлом за кухонным столом, весь мокрый и дышащий, словно поросёнок с рассечённым горлом на бойне. Через пятнадцать минут раздался звонок твоей жены: «Он… он прыгнул…»

Старый ржавый мост позволял людям перебираться к загородным дачам, словно добродушный паромщик. Его скрип создавал разные мотивы, сопровождая идущего песней. Я прихожу на твою могилу, а затем на середину этого моста каждую среду и пытаюсь понять, зачем ты это сделал. Зачем пришёл сюда под вой ноябрьского ветра в одном чёрно-зелёном свитере, синих спортивных брюках и босиком? Зачем закинул правую ногу на парапет моста и, забравшись на него, развёл руки в стороны, словно раненный в спину ворон над ледяными волнами Стикса? Свидетели твоего прыжка твердили, что ты блаженно улыбался, отдавая своё тело гравитации. Наверное, то мгновение падения длилось для тебя, как нескончаемые титры после артхаусного фильма. Холодный воздух пробирался под твою одежду, кусая кожу невидимыми клыками. Сердце замирало и приводило в уши глухоту. Ты планировал умереть от удара об воду, но этот сценарий разорвался вместе с твоей грудной клеткой и лёгкими о выброшенную в реку металлическую трубу. Она застряла одним концом в иле, другим – навела в темноте тайный прицел на желающего упасть в реку. Им стал ты.

Когда я стоял на кладбище в день похорон, меня снова проглотила темнота. Очередной обморок, в котором ты раскрыл мне всю картину твоей смерти, разложив последнюю серию жизни на кадры. В это время все ушли заполнять себя траурным алкоголем, а я так и стоял, как ледяная скульптура, с двумя сиреневыми ирисами в правой руке. Позже эти цветы покоились на груди свежей могилы, навсегда заслонившей тебя от мира.

Ирисы вяли в пространстве ноября. Вместе с ними усыхал и я, заколачивая во сне коробку с сердцем и кромсая пальцами идущую к нему аорту. Но она была слишком крепкой. Прочность ей придавали злость и непонимание твоего поступка.

Чуть больше года прошло с тех пор, как ты ушёл. Двадцать первое декабря. Вторник. Завтра я снова приду в твою мёртвую спальню с чёрно-золотой оградой вместо капронового балдахина. Принесу два сиреневых ириса и заменю завядшую пару. Я буду ждать, что ты заберёшь меня в свою темноту и расскажешь, почему решился на свободное падение вместо того, чтобы прийти ко мне и вывернуть своих демонов наизнанку. Пара часов на кладбище, тысяча девятьсот тридцать дыхательных движений и ничего… Это ничего проводит меня и, обняв за сгорбленные плечи, прошепчет на ухо: «Я с тобой…»

Прочитав несколько раз эту запись на вырванном из блокнота листе, я понял, что никакого результата не получил. Задание написать это письмо я получил на сеансе групповой психотерапии. Строчки не сразу вырвались из меня, сначала им пришлось пробиваться сквозь толстенную преграду из плотного воздуха внутри моих мыслей, где молекулы были склеены тоской.

На нашей встрече у психотерапевта все писали своим близким письма. Близким, которых потеряли. Нас было четырнадцать человек, и все, кроме меня, справились, даже зачитали свои тексты вслух. Эмоции били ключом, и кабинет психолога погрузился в звуки захлопывающихся гештальтов. Каждый смог договорить своим дорогим людям то, что не успел. Свербящие чувства наконец-то нашли выход, и над нашими головами полетели освободившиеся от груза скорби души. Я буквально видел, как очертания прозрачных фигур выходили из-за спин участников и растворялись под потолком. У меня же гештальт остался открытым, из него сквозило могильным холодом. Моя душа не собиралась ничего писать, а намеревалась уйти в тонкий мир, чтобы сказать всё Геро=ру лично.

Психотерапевт Элла ведёт программу для людей, потерявших близких, уже не первый раз. Её визитка попалась мне в частном медицинском центре, когда я проходил обследовании щитовидной железы. Не думал тогда, что мне может пригодиться помощь такого специалиста, но визитку всё же взял. Тёмно-бордовые волосы Эллы аккуратно спускались до плеч, соответствуя безмятежному движению её рук во время всяческих разъяснений. Внешние уголки зелёных глаз были чуть приподняты, создавалось ощущение, что они всегда в фазе улыбки. Сорокапятилетний опыт её жизни был преобразован в копилку выученных уроков и позволил вывести множество мудрых мыслей, которыми она потоком делилась с застрявшими в горе людьми.

После ухода группы Элла задержала меня:

– Ты был таким задумчивым сегодня. Мне показалось, что больше наблюдал. Заметил эффект у других?

– Да, – ответил я. – Людям стало значительно легче. Ты молодец!

– Я не напрашивалась на комплимент. Речь о тебе. Ты посмотрел со стороны, как у других получается отпустить своё горе. А такой процесс не всегда удаётся быстро запустить. В твоём случае это происходит сложнее, но постепенно нить между тобой и Герором становится тоньше. Пусть она потихоньку исчезает. Не останавливайся, у тебя свой темп проживания боли.

Мысль о потери связи меня злила. Я не готов.

Рыжий мейн-кун Эллы потёрся о мою ногу, с одной стороны, проявив ласку, с другой – напомнив, что не стоит задерживаться у специалиста, поток клиентов которого ожидает свою порцию катарсиса за дверью.

– Может быть… – всё, что я смог ответить.

– Попробуй выполнить сегодняшнее задание дома. В тишине. Наедине с собой или с ним. Ты можешь начать первые строчки спонтанно, без банального «Здравствуй, дорогой друг!» и прочего. Просто дай волю руке и пиши. Пиши, не думая о правилах, о красоте письма. Просто пиши ему.

– Хорошо, я попробую.

– Обещаешь?!

Она, как всегда, поймала меня за мою настырную привычку выполнять малейшее обязательство. Идти на попятную было бесполезно, и я ответил:

– Конечно, обещаю…

Придя домой, я всё же написал это самое письмо-рассказ. Сначала долго смотрелся в свой зеркальный потолок в спальне, от которого меня упорно отговаривали все участники моего ремонта. То видели в этом глупое дизайнерское решение, то называли небезопасным, то настаивали на мистических предопределениях, сулящих мне провал в зазеркальное пространство, что на обыденном языке означало сумасшествие. Но мне хотелось перед сном видеть отражение своего маленького мира, как бы наблюдая за собой со стороны. Возможно, это детская причуда. А может, это моя форма медитации, которая помогла мне сегодня взяться за письмо, заданное Эллой.

Я лежал на кровати и всматривался в отражение своих серых глаз. На моём лице ещё оставались признаки молодости, хотя их уже начали кромсать небольшие мимические морщины на лбу. Густые светло-русые волосы, как всегда, коротко стрижены и обречены на скорое исчезновение. Мой отец рано облысел, теперь жду этого и я. А там кто знает… По крайней мере, не должны исчезнуть длинные ресницы, которые периодически переплетались и создавали плотную завесу над глазами.

Я был очень худым. Особенно в последнее время. Маленький тонкий человек с большой раной. Можно было подрабатывать моделью для рекламы препаратов от анорексии. Смотрите на Лиама и жуйте побольше белка! А ещё всяких овощей и фруктов, но не содержащих нитраты, иначе всех охватит массовая диарея.

Пока я погружался в отражение, моя душа обрела голос и нашептала свой монолог руке. Я превратился в проводника истории боли. Герор не был мне братом, но наши души, похоже, породнились ещё до рождения, подписав некий договор. Думаю, в нём значился пункт о «непрекращении» соглашения при внезапной смерти одной из сторон. Я всё ещё чувствовал эту близнецовую связь, только теперь она причиняла жуткую боль…

Перечитал письмо несколько раз вслух. Мне казалось, Герор стоит около окна моей спальни и слушает, как я в пустоту произношу записанные мысли, завернувшись в плюшевый серый плед. Я закончил читать и посмотрел в сторону окна. Герор полупрозрачный, с серебряным отливом. На нём бежевый свитер под горло, светлые брюки и, как всегда зимой, короткие серые шерстяные носки. Каштановые волосы растрёпаны, а глаза цвета горячего шоколада смотрят на меня в упор с полным умиротворением. Не знаю, как мне удалось сотворить этот образ, но я был благодарен его присутствию. Время остановилось, и мы очень долго вели зрительную беседу. Как в жизни: половину информации можно было не озвучивать, мы многое понимали без слов. Но вот призрачный силуэт Герора стал водить указательным пальцем по стеклу, оставляя широкие завитки. Происходящее выглядело для меня странным, мой друг не был любителем рисовать на морозных окнах узорчатые фигуры. Наблюдая за медленными движениями Герора, я постепенно провалился в сон.

Утром я подошёл к окну в полупроснувшемся состоянии, чтобы скрыть свою комнату от зимнего утреннего солнца коричневыми шторами, и обратил внимание, что стекло не очень чистое. На нём были широкие разводы, будто оставленные чьим-то пальцем. Но не бессмысленные волны или спирали – в этих очертаниях читалось число двадцать семь. Герор оборвал свою жизнь за пару дней до двадцатисемилетия…

Глава 2

Пирог и последний трек

В этом году снег выпал в середине ноября. Удивительно, но в день смерти Герора погода, будто предчувствуя его намерение, выражала протест бурным ветром. А сегодня она заметает прошлое снегом… Метель символично пришла в наш маленький город Даутфолс именно в день траура – двадцать второго ноября – и не унималась вот уже целый месяц, будто некто свыше решил спрятать под белым одеялом мою ноющую боль. Однако зимняя затея, естественно, провалилась вместе с козырьком над порогом моего дома. Я совсем перестал ухаживать за ним, и вся тяжесть навалившегося снега просто сломила обессиленный шифер. Сегодня я снова был на кладбище, а вернувшись домой, встретил картину разрушения. Пробираться в тёплые комнаты пришлось с лопатой.

Килограммы снега – частое явление в нашем городке, который вот уже тридцать лет существует, как узел иммигрантов. Жаркое лето, холодные зимы, грязная весна и роскошная осень – цикл разнообразия мы переживаем стабильно. Город крохотный, как старая деревня. Его создали после открытия особых программ для представителей разных стран, чтобы упростить процесс адаптации. Грубо говоря, всех чужаков решили отделить, но не запереть. Каждый иммигрант мог поселиться где угодно, Даутфолс просто казался удобным. Все чужаки.

На карте этот город никогда не обозначали, чтобы не привлекать лишнее внимание. Он строился по чётко продуманному проекту без возможности расширения на отдалённой территории Европы рядом с Балтийским морем. Название придумано на американский манер, так как основная часть иммигрантов была именно из США. Особо свободолюбивые жители потом уезжали. Я же, как и Герор, решил быть открытым миру, но оставаться в месте рождения.

Наши мамы и папы прилетели сюда, когда город ещё состоял из двух улиц, до завершения строительства. Они надеялись на лучший уклад жизни. Герору было шесть, мне пять.

Я не помню, как познакомились наши семьи. Ощущение, что мы были вместе с сотворения мира. Хотя в таком маленьком местечке невозможно остаться неизвестным. Это сейчас здесь много улиц, большая площадь, парки, магазины. Даутфолс рос вместе со мной, только сейчас он кипит активной жизнью, а во мне всё существование еле искрится. Сам не понимаю, как это худое тело до сих пор двигается.

Наше с Герором детство проходило в поисках приключений. Мы любили пробираться на окраины города и исследовать дикие места. В зарослях деревьев всегда было спокойно и страшно, но разве это могло остановить двух мальчишек, ищущих захватывающие сюжеты для альбома памяти своего детства? Пару раз за зелёными решётками из ветвей и листьев мы слышали странный урчащий звук. Какое-то движение мягко и плавно перекрывало редкие клетки света настойчивого солнца. Малейший хруст за кустами мог бы заставить нас с криком бежать прочь, но хватало нужной дозы страха, чтобы сделать это заранее и по-тихому. Неизвестное существо чётко давало нам понять, что нужно уходить. И мы уходили. Тихо и аккуратно.

Герор убеждал меня: оба раза за нами следила пума, и никакие доводы, что эти кошки в наших краях не водятся, его не разуверяли. Он утверждал, что видел большую серую морду с клыками, которая даже что-то мяукала.

Родители Герора выдержали Даутфолс двенадцать лет и улетели в родную Испанию, мои же обогрелись найденным здесь уединением и переплывали океан, только чтобы навестить родственников в Америке. Герора по договорённости удалось оставить в нашей семье, потому что ему, как и нам, слишком полюбился Даутфолс. Это место было особенным, но его мог оценить не каждый.

Я вспоминал всё это, пока убирал снег перед своей дверью, за которой меня ждала домашняя теплота женского уюта. Лень и заработок позволили нанять Агату, убиравшую мой дом практически каждый день. Эта прекрасная женщина смущённо улыбалась, когда Герор выдавал ей свои бархатные комплименты, и она же горько плакала, узнав о случившемся.

Сейчас в доме стоял запах яблочного пирога с корицей. Рядом с пирогом лежала записка:

«Я знаю, что ты не любишь излишнюю заботу, но в твоём холодильнике вот уже три недели лежит только сыр с плесенью. Уж не знаю, это особенная съедобная плесень или налипшая дрянь, но я его выбросила. Судя по чрезмерному блеску керамики, к тарелкам в шкафу притрагиваюсь только я во время уборки. Значит, ты ничего не ешь! В общем, я испекла пирог. Хоть в мои обязанности не входит готовка, я не выдержала. Если ты к нему даже не притронешься, я обижусь! Это не шутка! Уверена, Он бы не хотел, чтобы ты усох в одиночестве. Береги себя…

Агата».

Я улыбнулся, прочитав записку. Казалось, я слышу её немного колючий, но всё равно обволакивающий добротой, словно мохеровый свитер, голос.

Она была права, я питался только сыром с плесенью последнее время. Вначале это был настоящий камамбер с белой изящной коркой, потом он стал покрываться отвратительным зелёно-серым пухом. Просыпаясь утром, я мог затолкать в себя только его, будто некий вселенский баланс активно требовал уравновесить заплесневелые уголки дряхлеющих ощущений жизни и поглощаемую увядающую пищу. Плесень снаружи и внутри.

Агата умудрялась достучаться до моего разума и встряхнуть апатию. Так получилось и в этот раз. Её послание и пирог вернули меня в реальность и позволили на несколько минут забыть о темноте цвета запёкшейся крови, поселившейся в груди. Я даже не заметил, как съел весь пирог. Похоже, моя непреднамеренная сырная диета сильно истощила меня. Постепенно вкус печёных яблок перенёс на несколько лет назад.

Мы тогда встречали Новый год с Герором вдвоём, как одинокие холостяки. Хотя я себя таковым не считал, ведь с пятнадцати лет был женат на своей работе – музыке. В тот год я сочинил несколько новых песен, которые наконец-то пришлись по вкусу и были проданы малоизвестным артистам. У Герора тоже был продуктивный период – он получил должность заместителя управляющего в «Центре бизнес-консалтинга QUALITY+ ». Завершение года мы отмечали глинтвейном и печёными яблоками.

– Я почти счастлив, – заметил тогда Герор, улыбаясь и забрасывая бадьян в готовящуюся алкогольную смесь.

Я вытаскивал из духовки яблоки с мёдом:

– Почему «почти»?

Герор засмотрелся в окно и явно унёсся в неизвестное мне желаемое будущее, но одной ногой он стоял в реальности, и на стыке двух времён повеяло запахом лёгкой грусти.

– Иногда я прохожу по улицам Даутфолса и вижу в глазах людей водоворот искренней радости. Их лица спокойны, но со дна радужек струится безграничное счастье. Прозрачным фонтаном оно брызгает на всех вокруг, ведь рядом с ними сама жизнь улыбается. А я не понимаю этой безмятежности. Невидимой рукой ощупываю свою душу в поисках кнопки её запуска, но никак не нахожу. Душа будто застыла или заболела столбняком. Сам не понимаю, как это произошло. Внутри меня просто всё стихло.

Мне было неловко слушать Герора, потому что я не знал, как себя вести. Уехавшие родители, можно сказать, оставили его одного, но он никогда не говорил, что переживает по этому поводу. Могло ли это спровоцировать ощущение внутренней тишины?

Я решил сменить тему:

– Не торопи события, всё может измениться. Лучше обрати внимание на своё снадобье, потому что оно уже давно кипит!

Шипящий глинтвейн вернул нас из философских размышлений в реальность. Герор бросился к плите и стал убавлять газ, но напиток уже начал наглый побег из ковша.

– Как хорошо, что я тебе подсунул бутылку красного из дешёвого магазина. Ведь чувствовал, что твои кулинарные способности хромают! – сказал я, закатываясь хохотом и не заметив, как в меня полетела подушка с кухонного кресла. Я получил мягкий удар в лицо и от неожиданности поскользнулся на отшлифованном Агатой полу. Лёжа на ламинате, я никак не мог остановить свой смех.

В тот вечер мы смеялись до самого утра, испортив ещё пару порций глинтвейна и превратив плиту в подобие сцены из кровавого хоррора.

Вспоминая это, я почему-то не могу улыбаться. Нет того ощущения задумчивой меланхолии с приятным привкусом ванильной сладости. Картина вечера намекала на непрожитые Герором счастливые часы. Он искал способ оживить свою душу, которая почему-то молчала. Я спрашиваю себя – почему тогда превратил разговор в шутку? Мой друг открыл мне дверь в свои самые тяжёлые мысли, а я повёл себя по-идиотски. Он явно нуждался во мне. До какого предела дошли его думы, пока весь мир жил своей жизнью, и никто, ни жена, ни лучший друг ничего не заметили. Как такое возможно?

Доев пирог Агаты, я ощутил, как его сладость стала расстилать во мне простыни сытой неги. Их периодически прокалывали шипы моей боли, и именно это дикое сочетание постепенно восстановило в разуме баланс. Я вспомнил вчерашнее письмо Герору, написанное по заданию Эллы. Перечитал его и понял, что некоторые изменения всё-таки произошли – вместе с этими строками из меня вылилась обида. Я был заглушён ею, поэтому мысленно задавал вопросы умершему, но, как мы знаем, мёртвые не отвечают. Герор разрубил аорту нашего общего сердца, и каждый из нас оказался на разных полюсах этого мира. Между ними не действует никакая мобильная связь.

Я достал из кухонного шкафа бутылку водки, смешал всё её содержимое с литром колы из холодильника в стеклянном графине и сел в гостиной на диван, обшитый плюшевыми кусками ткани. Дань старинному дизайну. Она вводила в умиротворение, но не сегодня.

Не помню ни одного случая, чтобы я напивался. Даже всё время моего траура проходило в трезвой обиде. Ни капли алкоголя. Только море тоски. Сейчас мне захотелось ещё большего расслабления, чем то, что подарили потоки глюкозы, заполонившие мой мозг после пирога Агаты.

Тиканье настенных часов, шум метели за окном и шипение тёмного, как опустившийся вечер, коктейля. Я прислушался к своему телу – ушедшая обида оставила пустоту. Она заполняла образовавшуюся внутри дыру, не давая мне превратиться в вялого анаморфа. Оказалось, сегодня я не был готов принять эту пустоту, и её срочно нужно было чем-то заполнить. Мне стало невыносимо холодно, сердце застучало в бешеном темпе, в ушах появился гул. В центре груди образовалась зияющая иссиня-чёрная дыра. Всё тело стало засасывать в неё, выворачивая меня наизнанку. Я знал, что нужно сесть и начать успокаиваться, постепенно замедляя дыхание и привыкая к открывшейся пустоте, но, как правильный наркоман, желал быстрого и мгновенного эффекта. Мне нужно было заполнить эту дыру сейчас же! И я прильнул к своему коктейлю.

Кола и водка в соотношении два к одному образовали сладкое пойло с фонящей далеко на втором плане растянутой нотой противности. Я пил большими глотками, буквально втягивая жидкость, как насос, чтобы разлить её по просторам пустоты. Меня затошнило, пришлось остановиться. На дне графина оставалась пара-тройка глотков. Ровно на две секунды время вокруг остановилось, и я перестал дышать. Повсюду был вакуум. Этот момент, с одной стороны, пролетел с бешеной скоростью, с другой – длился пару лет. «Что я здесь делаю?» – прозвучал вопрос внутри.

Как это глупо – сидеть посреди гостиной, словно отключённый от сети робот. Как это больно – чувствовать на себе прорастание мелких шипов. Куда-то ушёл разум, забрав инструкцию по эксплуатации организма. Теперь я и тело бродим по одним и тем же маршрутам, словно на автопилоте.

Мы существуем, не замечая, как демоны кишат вокруг, ожидая, когда же один из нас сдастся и пожелает опуститься в ад. Тогда они тут же предложат все свои варианты переправы: молниеносная транспортация, заплыв по вулканической лаве, поездка в кипящем котле и прочее. На что стоит согласиться? Хотя кто сказал, что обязательно пользоваться услугами этих мерзких тварей из преисподней? Можно самому прыгнуть в разверзшую пасть Кракена…

Постепенно отключались связи управления моим телом. Я стал мыслями, ноги ватой, а кровь ядом. Очертания кухни превратились в сюрреалистические фрагменты Сальвадора Дали, и я выронил графин. Звук разбивающегося стекла показался мне таким глупым и неуместным. Сейчас, когда я вот-вот решусь поддаться демоническим мыслям.

Приглушённо зазвучала мелодия. Словно маятник, чёткий мотив толкал меня в спину, отражая звук в опьянённое сознание. Я понимал, что это в коридоре звонит смартфон и кто-то отчаянно пытается врезать свой голос в мои уши.

Чтобы прыгнуть в пасть Кракена, нужно сначала до него дойти, а для этого придётся выйти из дома. Кому-то на самом деле повезло – смартфон окажется на моём пути, и я всё-таки отвечу на звонок. Ватные ноги полностью потеряли свою плотность, моё тело рухнуло, ударившись в полёте щекой о деревянный подлокотник дивана, и боль вернула меня в реальность. Я попытался встать, но голова не могла переносить вертикальное положение и отчаянно запутывалась в карусельных играх. К телефону пришлось ползти на четвереньках. Одной рукой я стащил с полки звонящий смартфон, а другой дотянулся до дверного замка и открыл себя навстречу зимнему воздуху. Холод ворвался с улицы в моё осязание, а женский голос из трубки в уши:

– Лиам, здравствуй! Это Элла!

В ответ я смог только промычать утвердительное «Угу…».

– Мы планировали с тобой индивидуальную консультацию и назначили её на среду. Но у меня тут всплыла срочная клиентка…

Первые звуки её голоса были яркими, но очень быстро они стали угасать, словно с помощью эффекта затухания сводили музыкальный трек на компьютерной программе.

– …я бы с удовольствием, например, в пятницу. Там как раз…

Потом началось баловство с динамикой звука – слова Эллы то уносились в небытие, то набегали, как цунами. При этом явно добавился хорус, и трек под названием «Элла говорит со мной, а я пьян и мыслями не здесь» наполнился множеством голосовых сигналов с небольшими задержками.

– …ещё раз извини, я бы не стала… у неё тоже срочные проблемы… очень просила… если ты не против, то давай поступим так… но обязательно согласуем… – обрывки речи Эллы пытались встроить в меня некую информацию.

Я уловил, что она говорит о переносе запланированной с ней психотерапевтической встречи. Но думал только о том, что в этом звучании голоса не хватает ненавязчивого бита и побочной темы скрипки, чтобы всё слуховое явление превратилось в произведение с отдельными словесными вставками. Это последняя музыка в моей жизни. Мысленно из всего, что я слышу, сложилась звуковая гармония, в которую алкоголь добавил свои эффекты. Изюминкой я сделал аритмические удары сердца, и вот новый трек был написан в моей голове. Я только что сочинил себе реквием, который никто никогда не услышит.

Треку не хватало названия. Нужно было что-то универсальное и говорящее о закрытии судьбы, но ничего, кроме банального «Прощай» на латинском языке, мне не пришло в голову. «Vale», – подумал я и, выронив смартфон, побежал навстречу зимнему ветру.

На мне были синий свитер, серые штаны на флисе и вязаные коричневые носки с волками. Я бежал, повторяя историю Герора. Ноги периодически проваливались в сугробы, а в лицо бросался снег-самоубийца. Белые хрусталики таяли на щеках и превращались в слёзы. Несмотря на выпитое, внутренняя пустота никуда не делась. Я не заполнил даже её малую часть, и вся эта безжалостная мука продолжилась, будто автоматическая мясорубка проворачивала внутренности в фарш и выкидывала их в глубины пустоты, туда, где нет ничего… где темнота не имеет цвета.

Я бежал, совершенно не осознавая, как двигается моё тело и откуда в нём берётся топливо. Несколько раз водка с колой в согласии с зимним ветром опускали меня на снежные полотна, проворачивая перекатом. Я шатался, падал, вставал и всё равно бежал. На улице было пусто, никто не видел, как сумасшедший парень без куртки и в мокрых носках бежит, совершая всякие кульбиты, в сторону реки.

Двадцать минут снежных препятствий, и я увидел его. Мост. Сегодня не было ни одного желающего перейти реку. Но при этом он противно скрипел, растревоженный холодными выдохами зимы. Я медленно забрался на эту ржавую конструкцию и посмотрел вниз на белую ткань снега, спрятавшую реку. Кое-что торчало из-под её покрова. Щупальце Кракена. Труба, пронзившая Герора в день, когда он стоял здесь так же, как и я сейчас. Я уже спланировал, как это щупальце пронзит и мою грудь тоже, то самое место, где поселилась пустота, заполнив её тяжёлым холодным металлом. Постепенно снег укроет меня, поэтому тело найдут уже весной, и я подснежником выйду на свет обновлённый, синий и мёртвый. На это место Элла или Агата будут приносить два сиреневых ириса, считая меня успокоившейся душой, сбежавшей от бешеной боли и тоски.

Я уже закинул правую ногу на парапет моста но, не успев забраться на него, ощутил судороги в замёрзших ногах. Промокшие носки обледенели и стали стеклянными сапогами, сдавливающими и пожирающими тепло, которое кровь уже не успевала доставлять в ноги. Всё тело сотрясла мощная волна дрожи, голова запрокинулась, и я полетел. Мир исчез.

Глава 3

В ожидании Лайлы

Отсутствие сознания не ощущается нами никак. Его просто нет. Никто не знает точного ответа, где в это время обитает наше Я. Возможно, оно бороздит другие миры или устраивает себе маленькую смерть, уходит к богу и питается его мудростью или обращается к дьяволу за оружием. В любом случае это отсутствие навсегда остаётся тайной, и пришедший в сознание человек, словно перезагрузившаяся биосистема, подключается к внутреннему генератору жизни на полную мощь, оставив заблокированной память о бессознательном существовании во сне, обмороке, коме. Наверное, умерев, мы также куда-то путешествуем, только уже без возможности купить обратный билет. Маршрут оформляется в один конец, и возвращение может быть предоставлено только после полного обнуления прожитой жизни. Есть много теорий дальнейшего возращения на землю, доказательства которых мы не найдём нигде и никогда, потому что наш удивительный мозг блокирует доступ к воспоминаниям из состояния вне сознания. Вероятно, истины обо всём этом нам просто не вынести, поэтому каждый раз, при новом рождении ангел ночи Лайла прикладывает палец к нашему рту, оставляя след в виде надгубной впадины и стирая все воспоминания о прошлых жизнях.

Легенду о Лайле когда-то рассказала мне бабушка. Её, беременную моим отцом, в больницу вёз на санях родной брат. Норвегия, огромные поля снега, чистое ночное время. Папа родился в сложных холодных обстоятельствах, а в двадцать лет умудрился сбежать от них, переплыть океан и влюбиться в американку – мою маму.

Отец всегда искал лучшей жизни, хотя вырос в обычной деревне на отшибе. Тогда зимы были в три раза суровее, чем сейчас. Снег укрывал дома доверху так, что людям приходилось откапываться, как слепым кротам.

Брат моей бабушки повёз её на санях в соседнее село, где было небольшое подобие больницы. В пути роды уже приблизились настолько, что ползти по сугробам в метель оказалось невозможным. Огромный стог сена посреди поля стал ночной гостиницей для двух деревенских путников. Бабушкин брат очистил стог с двух сторон лопатой от снега, расковырял его посередине, образовав два небольших углубления. В одном укрылась лошадь, в другом – он сам и измученная бабушка. Стог сена и снежное одеяло сверху создавали внутри тепло, которое согревало вместе с дыханием и энергией тел.

Маленьким детям говорят, что их нашли в капусте, но про моего отца можно сказать, что его нашли в стоге сена. Именно там бабушка его и родила.

«Я услышала о Лайле от знахарки в нашей деревне, – рассказывала мне бабушка. – Она лечила всех больных, отвлекая их от мучений своими сказками. Я была у неё как-то с непрекращающейся икотой. Зелёные, как лесной мох, глаза этой женщины будто сковали меня, и я даже не заметила, как оказалась у неё за столом с опустошённой кружкой жутко вонючего напитка. Чёрные волосы и ресницы выдавали в знахарке принадлежность к южным народам, а золотая кожа резко контрастировала с нашими снегами. Никто не знает, откуда она прибыла и как оказалась в нашей северной деревне, но все уважали эту женщину и молча побаивались.

Знахарка сказала, что видела одного молодого человека из нашей деревни, за спиной которого стоял некий дух Лайла. Для неё всё было очевидно – Лайла приведёт этого парнишку ко мне вместе с любовью – избежать этой участи не удастся, моя личная книга судьбы, спрятанная в пещере под небесами вместе с книгами всех людей планеты, не может быть переписана даже мной самой. Можно только читать, если у тебя есть дар, или молния пронзит твоё тело, подарив трёхмесячный непрерывный сон. Я рассмеялась и не поверила этому, но она стояла на своём.

Через пару дней я познакомилась с твоим дедом. Мы полюбили друг друга, сыграли свадьбу, и он ушёл воевать… Беременная, я переехала к брату и в день рождения твоего отца оказалась в стоге сена посреди метели. Когда он появился на свет, я готова поклясться, что увидела рядом очертания фигуры человека в белой накидке с капюшоном. Он протянул указательный палец к губам моего малыша и растаял, как горячий пар. После этого метель мгновенно стихла, и к утру мы смогли вернуться в деревню».

Странно, что сейчас, после своего прыжка в смерть оказавшись в новой жизни, я помню всё это. Особенно, как обрывал своё существование на старом мосту. Я умер и сейчас открою глаза в новом теле, в новом месте, в неизвестном времени… Лайла ещё не пришёл? Или мне не светит перерождение?

Словно оживший радиоприёмник, я включился в сознание и медленно стал активировать все свои сенсоры для знакомства с этим миром. Переродившись в новую жизнь, я ждал прикосновения к своим губам, но Лайла, наверно, решил не стирать мои воспоминания – ничего не происходило. Я ждал боли, давления, громких голосов и не решался открыть глаза.

– Похоже, он приходит в себя, – услышал я тихий женский голос.

– Да, но давайте не будем спешить, возможно, ему тяжело даже вспомнить своё имя, – второй женский голос до боли был знаком. С ним бы хорошо сочетались скрипки и аритмичные звуки ударных… И тут мою голову пронзило узнавание голоса Эллы.

Я резко открыл глаза, но их пришлось тут же закрыть из-за яркого белого света. Такой переход из темноты в дневное освещение был достаточно отчаянным поступком, я застонал от рези в глазах.

– Всё хорошо, Лиам! Ты в больнице, цел и невредим, – прозвучали подбадривающие слова Эллы.

Мне было холодно, но, как ни странно, ничего не болело. Немного кружилась голова и першило в горле. Часто моргая, я постепенно привык к дневному свету и увидел стоящих надо мной людей: своего психотерапевта и незнакомую медицинскую сестру, которая записывала что-то в блокноте.

– Он достаточно быстро очнулся, сообщу доктору. Вы ему сейчас нужнее каких-то дополнительных лекарств, но особо не напрягайте его разговорами, – прошептала медсестра, многозначительно посмотрев на Эллу. Она быстро скрылась за дверью зелёно-голубой больничной палаты.

– Ничего не понимаю, – прохрипел я.

– Слава богу, ты не упал с моста, но, как я поняла, планировалось именно это. Что помнишь последним?

Я напрягал мозг, который отчаянно сопротивлялся и не хотел выдавать картинки прошедшего вечера, чтобы не переживать всё заново. Но я всё же вспомнил последние секунды:

– Как забирался на парапет моста и меня затрясло.

– Всего лишь судорога. Твоё тело тебя спасло. Оно не позволило сделать задуманное. Инстинкты могут оказаться сильнее наших планов. Я нашла тебя лежащим на мосту в припадке.

– Как ты вообще там оказалась?

Элла внимательно посмотрела на меня:

– Ты не оставил выхода. Последнее, что я от тебя услышала, было слово «Vale». Всю нашу встречу ты молча слушал, а сказанное тобой на латинском «прощай» прозвучало обречённо и устрашающе. Напомню, что я терапевт – латынь изучала. Не нужно быть психологом, чтобы понять: ты затеял неладное.

– А я думал, это слово было просто последней мыслью в моей голове.

– Да, ты выпил немалую порцию алкоголя, и твоё сознание оказалось где-то между мыслями и поступками. Между двумя реальностями. В трубке после твоих слов я услышала грохот и подумала, что ты упал без сознания и выронил смартфон. Я пулей выехала к тебе домой. Хорошо, что дорога проходит рядом с этим ужасным мостом, на котором ты лежал, корчась в судорогах. Зачем ты туда пошёл?

Было сложно проговорить несбывшееся намерение:

– Пытался всё повторить за ним…

Элла задумалась, не отрывая от меня взгляда. Несколько секунд тишины резали уши.

Она предположила:

– Тебя, наверно, перевесило назад. Снег немного смягчил приземление, плюс судороги и алкоголь не дали телу напрячься в полёте. Всё ясно. В итоге на тебе нет даже синяков. Доктор сказал, что анализы показали воспалительный процесс, который неизбежен при долгом нахождении на холоде без верхней одежды, небольшое отравление алкоголем и скачок уровня сахара.

Я молчал и не мог переварить тот факт, что не умер.

В левой части комнаты было окно, за которым всё так же шёл снег. Только в этот раз он тихо падал обречёнными хлопьями, создавая внешние шторы, прикрывающие вид на сосновый лес. Погода продолжала заботиться обо мне и открывала мир постепенно. Она занавешивала счастливых людей, наслаждающихся зимними прогулками и катаниями на лыжах. Сейчас они абсолютно не подозревали о том, что один съехавший с катушек парень лежит в больнице после попытки оборвать свою жизнь на ржавом мосту.

Выждав, Элла мягко спросила:

– Почему ты решился на такое? После нашей последней встречи что-то произошло?

Я не смог смотреть Элле в глаза и, продолжая наблюдать за падающим снегом, ответил:

– Ничего не было запланировано. Я просто не справился с пустотой, которая резко появилась после письма Герору.

– Мы ведь обсуждали с тобой возможность панических атак ещё до групповой терапии и обговаривали план действий. Я просила тебя сразу звонить мне! – упрекнула Элла.

– Просто чьё-то участие тогда было не нужно. Мне не хотелось утешения или помощи. Хотелось… – Мой голос дрогнул.

– Наказания… – закончила за меня Элла.

Из глаз хлынули слёзы. Грудь сдавило железными клещами боли, и при каждом всхлипе мою голову пронзали невидимые копья. Накопившееся чувство вины брызгало из меня, разбрасывая бриллиантовые осколки истерики. Я копил эти эмоции, как драгоценности, в бессмысленном отчаянии слишком долго. Вместе с ними планировал и умереть.

Элла наклонилась и крепко обняла меня, дав возможность вылить прорвавшийся поток рыданий.

Когда слёзы более-менее стихли, она взяла мою голову в руки, повернула к себе и, глядя в глаза, сказала:

– Послушай меня, пожалуйста, внимательно. Это было его решением! Ты понимаешь? Здесь нет твоей вины! Твой друг закрылся в своих мыслях и не смог с ними справиться. Мы ничего не можем с этим поделать. У каждого свои тайны. Их могут доверять близким, но не всем и не всегда. Что-то навсегда остаётся в запертом на семь замков шкафу. Неизвестно, что за история произошла с Герором, как он мыслил, как вёл личную жизнь. Внутри любого человека или семьи есть скелеты, которые не открываются даже лучшим друзьям.

Как специалист Элла пыталась поставить мою психику на место и избавить меня от вспыхнувшего чувства вины. Не знаю, получилось ли избавление, но моё внимание сфокусировалось на другой мысли – после похорон я ни разу не посетил Амалию, жену Герора. Церемонию погребения она перенесла очень стойко, держалась, как бесстрашная птица в ураганном небе. Она заплакала, только когда стали опускать деревянный саркофаг мужа в вырытую подземную комнату вечного сна. Я бы прыгнул туда, но стоящие рядом люди крепко держали меня. Моё тело пригвоздили руки каких-то родственников Амалии, потому что я уже успел продемонстрировать своё горе-сумасшествие.

Моему другу было важно быть причастным к религиозной конфессии. Родители воспитали его в католических канонах. Без фанатизма, но с уважением. Ещё до погребения мне сообщили, что для Герора как суицидника отказываются проводить необходимые религиозные ритуалы. Я выбежал на площадку перед церковью и начал кричать всем, кто был внутри:

– Да пусть идут на хрен все эти ваши выдуманные лицемерные законы! Кучка идиотов! Изобрели себе правила белых и пушистых верующих ублюдков, которые только и знают, что всем свой ум вставлять! Тоже мне праведники! Катитесь к чёрту со своими отпеваниями и маразматическими молитвами!

Меня быстро подхватили под локти и не выпускали до конца похорон. Я напрочь отказался уходить с кладбища и остался там до темноты.

Амалия ни на что не обращала внимания. Её даже не тронула моя выходка. Она исполняла роль того, кто должен организовывать процесс и контролировать церемонию.

Мы с Амалией очень мало пересекались: впервые – когда нас познакомил Герор, потом на свадьбе и ещё раз, когда мы большой компанией решили встретить Новый год на городской площади около ёлки. За эти редкие встречи я узнал, что она руководит благотворительным центром и пользуется репутацией женщины с твёрдым характером. Кроме того, она умудрялась переключаться на чёткие бесстрастные вычисления, когда планировала или уже делала что-то. Мастерство управления эмоциями налицо. Если бы не она, похороны превратились бы в позорный хаос, переворачивающий память о Героре потоком слёз и истерик.

Мы больше не виделись с Амалией. В своих эгоистических болезненных чувствах я совсем забыл про неё и даже ни разу не позвонил. А ведь её горе не меньше моего.

Элла отпустила меня и села в углу кровати.

– Думаю, мне нужно отдохнуть, – сказал я.

– Хорошо, но пообещай мне позвонить при малейших очертаниях противных мыслей, паники или чего-то похожего!

Небольшой сеанс терапии был завершён, и Элла снова поймала меня на привычке сдерживать обещание. Моё неудавшееся самоубийство – теперь нестираемый кадр в альбоме жизни. Клеймо попытки суицида останется на мне татуажем из красок цвета вечерней зимы. Но при этом на душе стали заживать мелкие раны, которые превращались в мозаику из шрамов, в решетчатую дверь. За ней удерживались прошлое и память боли.

Я твёрдо решил после лечения предложить Амалии вместе пойти на кладбище и окунуться в воспоминания о самом близком человеке, потеря которого нас объединяет. Но, как ни странно, меня ждала неожиданная реакция.

Глава 4

Другая сторона траура

Стресс для человека – это всегда выход из стабильности. Самое обычное утро тому пример. Просто просыпаешься, открываешь глаза, пытаешься осознать, кто ты и где находишься, протягиваешь по привычке руку к краю кровати, чтобы нащупать смартфон, и не находишь его – напрочь забыл, что поставил на зарядку свой мобильный спутник жизни в единственную розетку в самом дальнем углу комнаты. Потом медленно поднимаешься, поочерёдно ставишь ноги на холодный ламинат, почему-то начиная с правой, и идёшь к перегревшемуся от долгого подключения к зарядке смартфону. На автомате заходишь во все приложения в надежде увидеть сообщения от друзей, друзей друзей, ботов, спамеров и прочих пользователей, которые словно совы-наркоманы охотились этой ночью за дозой электронной переписки. Можно совершенно не контролировать свои действия – они перемещают по стабильной ежедневной программе твой сонный организм в душ для дальнейшего пробуждения.

Приблизительно такого утра ты ожидаешь, но вот в одном из приложений находится месседж, высланный вчера поздно вечером коллегой: утреннее собрание всех сотрудников переносится в другой конец города из-за капризного желания начальника встретиться за приёмом его любимого блюда в кафе класса «дороговато для среднестатистического жителя».

Так, в стабильном, отработанном годами утреннем графике появляется необходимое ускорение, и вопрос выбора, какими действиями пренебречь, чтобы успеть неуспеваемое и незапланированное, приоритетно врывается в цепочку твоих мыслей. Рушится всё, мышцы и связки получают дополнительные сигналы действий, которые перебивают другие команды мозга, отправленные им по привычке. Рука со смартфоном дёргается из-за хаоса внутри тебя и роняет его. Другая же действует по отработанной схеме и тянется к крану тёплой воды, но путает направление и оказывается у холодной. Тебе обязательно нужно экономить время, включить режим активной многозадачности, взорвать свою координацию, поэтому ты пробуешь одновременно подвинуть упавший мобильник ногой в безопасную от воды зону, закрыть дверь душевой кабины и повернуть кран… с холодной струёй! От неожиданного ледяного потока все рецепторы прошибает шоковый разряд. Кожа одевается в мурашки, каждая размером с пшённую крупицу. Не понимая происходящего, ты судорожно шаришь руками в надежде остановить весь этот кошмар.

Вот так в твоё утро ворвался стресс от непрочитанного вовремя сообщения, который породил кучу нелепых действий, сбил отработанный алгоритм и запустил неприятную цепочку мини-событий. Мы часто попадаем под юрисдикцию закона подлости и убеждаем себя в том, что народная мудрость, гласящая «Беда не приходит одна», непревзойдённая истина. При этом не пробегает даже маленькой мыслишки о том, что мы сами ответственны за действие на раздражающее событие и дальнейший сбой в нашей ежедневной утренней программе.

Подобные реакции всё-таки можно отрегулировать и научить себя воспринимать неожиданные внеплановые изменения как естественный ход вещей. Но ко всему подготовиться невозможно.

Так, я не был готов к тому, что скрип челюсти и мимолётное видение бордового полотна перед глазами на доли миллисекунд отправят меня в другое измерение. Неожиданный удар в лицо мог выпихнуть меня из реальности, если бы не шустрый, как муха, вопрос в голове: «За что?!» Прищурившись от боли и потирая левую скулу, я разглядел, как Амалия уже намеревается захлопнуть передо мной дверь, и успел выкрикнуть, не разжимая челюстей:

– Стой, что это было?!

Не отпуская дверную ручку, она холодно посмотрела на меня и выдавила со злостью:

– Ты не вовремя!

Я прощупывал руками горевшее от удара лицо и пытался завязать разговор:

– Извини, но неужели сейчас за несвоевременный приход бьют по лицу?

Нокаутирующий взгляд её серых глаз и высокие скулы на мгновение парализовали меня, но я быстро очнулся и решил смягчить ситуацию:

– Может, ты меня впустишь и мы обсудим это?

Ответом было многозначительное молчание и всё тот же немигающий жёсткий взгляд, под напором которого мне захотелось превратиться в червя и уползти как можно глубже под землю.

Я решил обойти эту жёсткость и выстроить маленький мостик между нами. От удара мозг заработал с большей скоростью и пришло решение: просто признать своё дурное поведение после похорон.

– Я знаю, что я эгоист. Ни разу не спросил о твоём самочувствии и состоянии. Сам был погружён в затянувшийся траур.

– Да нужен ты мне был со своим вниманием! – резко выпалила Амалия. – Чего тебе надо?

Смятение от произошедшего стёрло все мои намерения. Резкие выпады Амалии с каждой её короткой фразой будто отрезвляли меня от дружеско-меланхоличного настроя. Только сейчас я осознал, что я вижу перед собой. Дом Герора и Амалии выглядел запущенным, словно здесь давно никто не живёт. Жёлтые стены потускнели, а синяя крыша тяжело давила грузом горя, обид и разочарования. Территория была в снегу, а недоделанные качели рядом с домом обзавелись ледяной коркой. Окна без штор напоминали открытые глаза покойника, смотрящие в бесконечность. Никаких мелких украшений в виде огоньков или ламп, обнажённое опустошение.

При этом сама Амалия выглядела, будто кинозвезда, заехавшая в апартаменты умершей тётушки для получения наследства. Её большие серые глаза были чрезмерно подведены, а длинные прямые чёрные волосы превратились в строгое каре. Судя по её брючному костюму в полоску цвета асфальта после дождя, Амалия либо куда-то собиралась, либо только что пришла. Я действительно оказался не вовремя.

– Хочу поговорить… – тихо сказал я, опустив голову.

– Слушай, на похоронах ты устроил такую заваруху… мне пришлось ещё долго расхлёбывать её последствия. Мне звонили родственники с вопросами, что за сумасшедший припёрся на церемонию, а служители церкви, которых ты послал к чёрту, сразу после погребения обратились в полицию с жалобами на тебя. Я разрешила эту ситуацию, объясняя всем твоё поведение чрезмерным горем. Но должна ли была это делать?

Мои глаза чуть не вылезли из орбит, а дыхание остановилось – я ничего не знал о полиции.

– Из-за тебя я отмывалась от позора, вместо того чтобы предаваться трауру, – продолжила Амалия со стиснутыми зубами.

Я не мог проронить ни слова. Чувство вины, которое до этого снимала с меня Элла, вернулось, только его причина была теперь в том, что я испортил прощание этого мира с Герором.

– А теперь убирайся отсюда со своим нытьём или что ты там принёс с собой! У меня куча дел!

Амалия захлопнула дверь, оставив меня в шоке от происходящего. Я увидел через окно, как она прошла на кухню и села за стол, на котором была разбросана куча бумаг. Она схватилась за смартфон, коснулась экрана указательным пальцем и поднесла его к уху, одновременно начав быстро что-то записывать на разбросанных бумагах. Во всех её действиях читалась решимость.

«Эта женщина перенесла потерю мужа, тяжёлые похороны и совсем одна теперь пытается наладить свою жизнь. Наверное, она оформляет бумаги по продаже этого дома, – фантазировал я, – чтобы начать свой новый life-фильм, выбрав актёров из числа всего населения планеты».

На самом деле очень много желающих попасть в кадры наших витальных фильмов. Стоит просто пригласить или неожиданно включить мотор камеры. Любой человек может оказаться в этом кино совершенно случайно, проходя мимо, или, наоборот, намеренно врываясь с личным сценарием. А мы соглашаемся на это явление в своей жизни или нет.

Теперь я в точке выбора – нового сценария для себя.

С этими мыслями я побрёл по снежной тропе к дороге, чтобы найти удобное место для ожидания такси. Я последний раз обернулся на дом, где ещё жили астральные проекции прошлого Герора, и подумал о том, что теперь там может поселиться другая семья, способная вылечить это место от произошедшей трагедии. Дом выглядел, как уютная бледно-жёлтая коробочка с синей крышкой, приглашающая неизвестных открыть её в предвкушении новой жизни.

Я уже собирался отвернуться и пойти дальше, как вдруг услышал жужжание мотора. Прокапывая колёсами в снегу рифлёные колеи, к дому Амалии подъехал белый «Форд» с помятой задней дверью справа. Меня охватило временное замешательство. Как? Как она могла тут оказаться? Машина, у которой задняя дверь не открывалась с тех пор, как два года назад её хозяйка попала в небольшую аварию. Она до сих пор не отремонтировала дверь. Мой мозг напрочь отказывался выискивать связь во всём этом, и я решил, что сейчас из белого «Форда» выйдет кто-то другой. Быстро соображая, я спрятался за ближайшим клёном, чей ствол мог скрыть небольшой оркестр со всем его музыкальным вооружением так, что вокруг никто бы не понял, откуда льётся симфония. С моего места наблюдения было видно, как открылась дверь и из машины показалась она. Не кто-то другой. Именно она. Элла! Женщина, которая вот уже долгое время лечит мою душу от глубокой психотравмы.

Посмотрев по сторонам и даже не удосужившись включить сигнализацию, Элла наспех захлопнула дверь «Форда» и побежала в дом. В мою голову посыпался поток вопросов.

Глава 5

Обратно в цирк

Каждый из нас живёт в нескольких мирах, словно главный герой, путешествующий из одной книги в другую. Человек приходит на работу и становится уважаемым членом большой команды, выпускающей, например, еженедельный журнал со скандальными новостями мирового масштаба из мира политики или шоу-бизнеса. Он же, оказавшись в толпе во время обеденного перерыва и заняв очередь за толстым господином в потной майке со спортивным лейблом, который уже давно выцвел и растянулся на жировых отложениях хозяина, превращается в одного из покупателей фастфуда, чьё лицо никто не запомнит. Дома вечером он в одиночестве выпивает бокал сухого вина в компании зеркала, отмечая на лице тихий приход старости, и становится объектом обсуждения искусственно приветливых по утрам соседей.

Все роли в течение одного дня проигрываются каждым человеком по-настоящему, хотя в каждой из них он разный. Такое существование обеспечивает сохранение единого разума, не позволяющего расщепиться сознанию, как в случае множественной личности Билли Миллигана[1]. Если бы мы освоили только одну роль, то мозг бы не выдержал контроля за всеми событиями нашей жизни исключительно с одной позиции восприятия, и случился бы крах.

Можно представить мир людей, освоивших единственную программу поведения и живущих со стойким внутренним Я, неспособным к перевоплощению. Тогда в первую очередь из мира исчезнет вся ложь, ведь никто не сможет играть то, чего нет на самом деле, и наступит время правды. Готовит ли это для нас идеальное общество? Ни в коем случае.

Вся правда в таком мире станет активатором целого цикла ответных эмоций и шизофренических реакций, ведь не каждый факт может стать переносимым для человека, живущего в своей так называемой зоне комфорта. Никто не отменит разнообразие и уникальность каждой личности, которая будет формироваться в социуме, пронизанном религией честности. Если мир переключится на единую программу без лжи, начнётся неописуемый хаос, где истина одних столкнётся с чужой, и никакая политкорректность, толерантность или принятие уже не сработают. А самое ужасное, тогда исчезнет искусство… Никто не расскажет нам о любви через выдуманную историю с аллегоричными намёками на человеческие глупости. Красивая сказка станет невозможной.

Но иногда правды хочется настолько сильно, что вздуваются вены на висках.

Выглядывая из-за широкого клёна, я всем своим естеством превратился в камень, где живой осталась только нарастающая волна из ярости, удивления и смятения, жаждущая истины. Моё личное доверительное лицо, мой терапевт, фактически моя подруга и мой ящик тайн существует не просто как наблюдатель и помощник, а, оказывается, живёт в моей истории.

Я вспомнил все наши разговоры с Эллой на консультациях, где наружу были выставлены все мои страхи и ужасы. Она была в курсе не только горя по умершему другу, но и всех мельчайших подробностей моего прошлого и настоящего. Даже о той истории из детства, когда я потерялся в цирке.

Я совершенно забыл о ней, но уже на второй психосессии, медленно выводя меня из траура по другу, Элла неожиданно спросила:

– Тебя ведь самого когда-то потеряли?

Мой затылок похолодел, все мысли о Героре и его похоронах, мрачно описываемых мной ранее, исчезли, и я будто бы вернулся из воспоминаний в момент здесь и сейчас – кабинет Эллы с рисунками бамбука на стенах, на широкий мягкий диван с бежевым вязаным покрывалом.

– С чего такой вопрос? – спросил я.

Элла откинулась на спинку крутящегося стула.

– Вы не были с Герором родными братьями, любовниками или сиамскими близнецами. Но ты ощущаешь его потерю, как часть себя, верно?

– Конечно! Хотя в твоём вопросе я слышу намёк на некую странность. Разве с близкими друзьями ничего подобного не может происходить?

– Может… Но этому должна быть причина, корни которой всегда кроются очень глубоко. Посмотри, как ты сидишь! Плечи опущены, спина сгорблена, ноги скрещены, руки обнимают предплечья – будто маленький испуганный мальчик. Тебе явно знаком опыт потерянности.

На мгновение задумавшись, я искал способы опровергнуть теорию Эллы:

– Но… а как же вся эта связь на расстоянии? Я знал: с Герором что-то случилось ещё до того, как новость дошла до меня. А эти наши сны об энергетическом единстве? Я не мистик, но не могу игнорировать эти факты. На другом пространственном плане у нас есть странная близнецовая связь. Разве она не может быть объяснением того, что вместе с оборвавшейся жизнью Герора ушла и какая-то часть меня?

В моём горле пересохло, во рту явно ощущалась пыль. Я готов был вступить в спор, решив, что все мои предыдущие рассказы, хоть и звучали достаточно эзотерично, воспринимались не всерьёз. Но взгляд Эллы стал очень мягким, и я почувствовал холод в затылке.

– Безусловно, это всё и лежит в основе вашей дружбы. Но это неизвестная нам тонкая глубинная материя, которую я не вправе тревожить. Я психолог и работаю с психическим планом. Да, эти мистические вещи в вашей жизни давали вам особое чувствование друг друга. И если верить во всё это, то сейчас, когда душа Герора в другом измерении, ты тоже можешь её чувствовать. Можешь сохранять вашу дружескую связь и вспоминать его со всей теплотой, но на психическом плане ты как разрушенное здание, у которого поломана часть несущей стены и вся конструкция вот-вот развалится. В тебе застрял корень непринятия горя. Моё профессиональное чутьё подсказывает, что он лежит в твоём личном опыте потерянности.

Я смотрел вроде куда-то вправо, но ничего не видел. Коричневые стены из лакированных деревянных реек выросли из пола, который стал превращаться в престарелый паркет. Потолок стал грязно-белым. Справа появились тяжёлые двери, которые стала открывать женщина в бордовом костюме с чрезмерным начёсом обесцвеченных волос. Люди зашагали вокруг – все спешили к открывшемуся входу. В воздухе появился странный запах. Я не мог дать ему название, он пах давностью и нервозностью. В животе зашевелилась смесь предвкушения и страха. Я просто перенёсся ни с того ни с сего в детское воспоминание.

– Почему-то после твоих слов мне вспомнился цирк, в который меня водили родители в детстве.

Элла спросила, чуть наклонившись ко мне:

– И что там произошло?

Возникшие вокруг образы растворились в одно мгновение и не хотели подчиняться моей воле. Мне было тяжело воспроизводить событие в памяти, и я завис.

Элла внимательно посмотрела на меня и предложила:

– Давай так: представь, что перед тобой большой белый экран и ты единственный зритель перед ним.

Я закрыл глаза.

– Ты находишься в удобном кресле и просто смотришь на огромный белый прямоугольник. Ты – заказчик фильмов. Просто включи мысленно кино, где маленький Лиам ходил когда-то в цирк со своей семьёй, и разреши себе его посмотреть. Проиграй запись того случая.

Белый экран в моём мысленном пространстве вдруг помялся и стал вспыхивать синими полосами. Меня это не напугало, скорее привело в замешательство, потому что метафора Эллы явно пошла не по заданному сценарию. Я медленно выдохнул и положил руки на грудь. Сердечный ритм отвлёк меня, внимание сосредоточилось на ровном дыхании. Постепенно экран выпрямился, и на нём появилось изображение.

– Кино включилось? – спросила Элла, дав мне время войти в свои воспоминания.

– Да, вижу, как сижу на седьмом ряду в полном зале. Мы были там с друзьями родителей, у которых тоже дети моего возраста. Нас всех посадили вместе.

– Сколько тебе там?

– Лет пять, наверно…

– Продолжай. Как ты себя чувствуешь на представлении?

– Немного волнующе, но весело. Неприятно большое скопление людей. Ощущение, будто вокруг всё сдавливает. Но на сцене дурачатся клоуны, и это меня веселит.

– Хорошо. И что потом?

– Всё закончилось, я увидел, что зрители вокруг начали вставать и идти в разные стороны. Тогда я стал смотреть по сторонам в поисках знакомых лиц. Оказалось, что вся моя компания куда-то пропала. Я увидел две большие распахнутые двери с левой стороны и пошёл к одной из них. Толпа продолжала двигаться, а я застыл у выхода. За ним начинался другой коридор, который не отложился в моей памяти. Куда идти дальше?

Ступор из воспоминаний ощутил я в настоящем времени, поэтому мой рассказ прервался.

– И что ты сделал тогда? – вернула меня Элла в сюжет того дня.

– Я начал выискивать взглядом среди выходящих людей маму. У меня скрутило живот, руки вытянулись вдоль тела, а ноги окаменели. Я пытался подать голос, но грудь сдавили невидимые клещи. Всё же мне удалось выкрикнуть, и вместе со словом «Мама!» вырвались слёзы. Солёная жидкость застелила глаза, а я всё продолжал срывающимся голосом звать её. Казалось, прошёл целый час, а на самом деле буквально минута. Чьи-то руки подхватили меня и пронесли сквозь толпу. Я ничего не слышал, кроме собственных рыданий, и было всё равно, куда меня несут, кто и что хочет со мной сделать.

– И кто же это был? – тихо спросила психолог.

– Папа… – ответил я. – Он быстро нашёл меня и унёс из цирка.

– То есть именно твой отец вытащил тебя из той паники?

– Да.

– И что ты подумал после этого, когда истерика стихла? Какой вывод сделал для себя?

Я открыл глаза:

– Вывод? В пять лет? Ты держишь меня за вундеркинда? Идиотский вопрос…

Элла улыбнулась:

– Я не об осознанных выводах. Просто вспомни ещё раз себя тогда. Что после этого засело в твоей голове?

Меня не покидало чувство несправедливости. Я оказался один. Потерянный. Ужасно, если такое происходит. Особенно с детьми.

– Я решил, что близких нельзя терять, за ними нужно присматривать… Дорогие люди нуждаются в нас.

– Почему?

Такой вопрос мне показался странным:

– Как это почему? Иначе им будет больно. Они же останутся в одиночестве, как я тогда.

– Герора тоже нельзя потерять, нужно было за ним присматривать?

Этот вопрос молнией прострелил мне лоб. Ответом стало моё молчание.

Элла продолжила:

– Да… тебя, пятилетнего ребёнка, совсем маленького, потеряли тогда в цирке. Ты оказался один, это было очень страшно… Все эти рыдания и последующие мысли стали нормальной реакцией. Папа спас тебя, и его поступок был принят тобой как идеальный в подобной ситуации. Но это был твой родитель. Он не мог повести себя по-другому по отношению к тебе – ребёнку. Сейчас я вижу перед собой совсем не пятилетнего Лиама. Взрослого парня, но не родителя-спасителя для Герора. Конечно, у тебя есть возможность выручать других людей из беды, но не все могут этого хотеть… Герор ушёл сам… Таково его решение – потеряться в неизвестности за воротами смерти. – Она сделала паузу. – И ты знаешь, что на самом деле не разрушил связь с ним. Теперь можно просто чувствовать её, зная, что потери не произошло. Нет надобности корить себя за то, что не смог вынести Герора из потока суицидальных мыслей, как твой папа когда-то вынес из толпы тебя.

Мне стало легко и невыносимо одновременно, я молча вышел из кабинета Эллы.

Тогда было сложно понять, как принять то, что показала Элла на своём сеансе. Только сейчас становится ясна вся картина моей личной трагедии. Удивительно, что воспоминание о цирке было вытеснено, ведь всё это произошло здесь – в Даутфолсе. Цирковые группы часто приезжали к нам из крупных городов. Они располагались в здании театра и превращали сцену в яркое месиво из шаров, блёсток и лент. На сцену выводили уставших кошек разных окрасов, а их укротители обманывали детей, создавая иллюзию, что бедные животные счастливы выходить на сцену под оглушительный шум и подчиняться воле вымазанных гримом людей. Как рабы. Тогда я был обманут цирком, а сейчас Эллой.

Мой психотерапевт зашла в дом жены Герора, и все сеансы с ней были подставлены под обстрел горящих вопросов. Можно ли Элле и её советам доверять?

Первое, что я предположил – она решила окунуться в историю Герора, чтобы глубже вникнуть в мою терапию. Но эту мысль быстро перекрыли другие. Идя от машины до двери дома Амалии, Элла вела себя так, будто проверяет, не наблюдает ли кто за ней. Почему? Амалия тоже тайно ходит на психотерапию? Или у них другие общие дела? Бредовый вариант – возможно ли, что у них любовные отношения? А может, Элла и Амалия давно знакомы и обсуждают моё затянувшееся депрессивное состояние? Я снова очутился в цирке, только в этот раз клоуном был сам. Бестолковый персонаж, которого просто обдурили.

Подслушивать под окнами было рискованно и бесполезно – они могли в любой момент выйти, а современные окна полностью изолируют звук внутри.

Резкая вспышка среди деревьев недалеко от дома Герора и Амалии отвлекла меня от лавины вопросительных знаков, колотящих по внутренней поверхности черепа. Она была еле заметной, но настолько неожиданной в моём зависшем состоянии, что я не мог не обратить внимание.

Между стволов мелькнул силуэт. Я пригляделся внимательнее и увидел перебегающую от дерева к дереву человеческую фигуру. Солнце уже садилось, и тени стали выстраиваться в поклоне одинокому дому так, что желающему скрыться среди стволов и веток это не составляло никакого труда.

Я не выдержал и крикнул: «Эй!»

Силуэт остановился на мгновение и ринулся в глубь высоких зарослей, рассыпая по сторонам куски снега. Я побежал за ним, продолжая кричать.

У меня было преимущество, так как перед очередным снегопадом площадь около дома была вычищена и не успела ещё покрыться плотной коркой, а вот среди деревьев наст усложнял движение, поэтому я быстро добежал до леса и успел разглядеть человека в зимнем спортивном костюме тёмно-синего цвета и белой шапке. Он убегал через несуществующие тропы и проваливался в снежные слои. Через плечо болталась чёрная сумка для фотоаппарата, цепляющаяся за ветки деревьев. Я не обладал такой прыткостью, поэтому сильно замедлился, застряв в снегу, и в итоге просто упал, оставив правый сапог в одном из сугробов.

Синий силуэт уже скрылся.

Глава 6

Первый сеанс

Что сближает двух людей? Притяжение, судьба, случайность, закономерность или воля высших сил? Зигмунд Фрейд говорил: каждый встречает в своей жизни только тех людей, чьи прообразы уже существуют в его подсознании. То есть с важным для нас человеком при первой встрече мы уже знакомы. И всё это иллюзия, что мы узнаём новую личность в общении? Мы обманываемся, считая, что каждый постигает глубинный мир другого человека, с которым не был знаком ранее. Но, скорее всего, личностный типаж или архетипичную принадлежность встречного мы действительно заблаговременно имеем в своей голове. Иногда становится не по себе от мысли, что эти задуманные или запрограммированные мозгом типажи уже гуляют в нашем подсознании. К каким рычагам они сейчас допущены, как скоро мы разрешим им проявиться в своей реальности?

Если допустить правдивость этой теории, то возникает гипотеза о программировании жизни. Каждый типаж в силу своих особенностей имеет склонности к определённым действиям, и как только мы неосознанно даём согласие на появление кого-либо из них в нашей жизни, сразу формируется незримый контракт и влияние на нас этих личностей. Возможно, если перевести всё это в область сознания, то мы сможем обдуманно запрещать выход определённым лицам на встречную полосу своего пути, а другим выдавать разрешение. Но сейчас, не владея подобным механизмом, можно только принимать тот факт, что в моей жизни когда-то проявились Герор, Амалия и Элла, и связь между ними определяется более сложными процессами, чем я думал.

Смятение от всех вопросов в голове и погоня за неизвестным человеком с фотоаппаратом обессилили меня. Нужно было переварить эти события, и я отправился домой.

Доехав на такси, я просто влетел в дверь и плюхнулся в зимней куртке на любимый диван в гостиной. Козырёк над порогом так и не был починен, и теперь уже не будет, если Агата не вызовет мастера – мне не до этого. Всю дорогу мой мозг, подначиваемый ощущением обманутости, строил предположения о связи двух знакомых мне женщин и странного фотографа. Я настолько был погружён в свои мысли, что даже не заметил присутствия Агаты, молча вытирающей пыль на подоконниках кухни и наблюдавшей за моими действиями.

– Это не бог весть что, но на лицо явный прогресс! – произнесла Агата. Она уже уложила мокрую тряпку на батарею у подоконника и сейчас вытирала руки о бежевый фартук.

Я вздрогнул и резко повернулся в сторону кухни, вход в которую не имел двери и спокойно открывал её внутренности. Увидев улыбающуюся мне Агату, я почувствовал спадающую волну напряжения. Будто чьи-то грубые ладони разжались и освободили мою голову. Эта женщина пятидесяти лет выглядела так, словно сама доброта спустилась на землю и приняла облик девы. Пышная фигура, светлая кожа, волосы, выкрашенные в серый цвет для сокрытия седины и завязанные в пучок, всегда выглаженная неброская одежда пастельных тонов и мимические морщинки около глаз. От Агаты просто веяло душевной теплотой и заботой.

Улыбнувшись в ответ, я сказал:

– Извини, провалился в свои мысли и даже не подумал, что могу быть не один.

– И я о том же! Первый раз вижу тебя ожившим, а не в апатии. Особенно после твоего пребывания в больнице. Я очень переживала за тебя… Сеансы с Эллой наконец-то дали свои плоды? – сказала Агата, проходя в гостиную и садясь рядом со мной на диван.

Вопрос о сеансах вернул меня к вороху запутанных мыслей, и моё лицо явно изменилось, так как Агата тут же заметила:

– Ой, что-то я не то, наверно, спросила… В любом случае это не моё дело. Я просто волнуюсь. Ты сейчас будто в смятении, но это лучше, чем прежнее овощеподобное состояние.

Она снова улыбнулась и добавила:

– Я всё закончила и надеюсь, когда уйду, ты останешься в оживлении, пусть даже тебе придётся поломать голову над тем, что сейчас завладело твоими мыслями. Это лучше, чем ничего.

Она погладила меня по плечу и направилась к прихожей.

Я молчал. Не хотелось комментировать своё смятение, которое точно подметила Агата, но я не мог не выразить благодарность за её участие:

– Спасибо тебе за всё.

Надевая утеплённое пальто и ажурный вязаный платок из белой ангорской шерсти, Агата выразительно посмотрела на меня и с улыбкой вышла из моего дома. Закрывая за собой дверь, она обернулась и сказала:

– Совсем забыла! В спальне оставила посылку, которую сегодня принесли на твоё имя. Маленький квадратный свёрток. Не забудь! Всего доброго!

Я нахмурился, судорожно предполагая, что за посылка мне пришла. Мои родители давно умерли, никаких близких родственников или друзей, которые могли бы присылать мне подарки, нет. Я направился в спальню и нашёл на кровати, как и сказала Агата, квадратный свёрток, упакованный в почтовую бежевую бумагу. Мой адрес значился в графе «Получатель». Строчки под заголовком «Отправитель» пустовали…

Я распаковал странную посылку и обнаружил внутри диск, на котором чёрным маркером было написано: «Посмотри меня». Это вызвало ассоциации с Алисой в Стране чудес, которая находила различные напитки с надписями «Выпей меня». Каждый раз такие подарки имели для девочки неприятные последствия, поэтому этот диск не сулил мне ничего хорошего. Первая мысль при получении непонятной вещи – где, когда и в каком непристойном виде меня запечатлели и как будут шантажировать? Скорее всего, здесь запись какого-то неприличного события из моей жизни. В голове мелькали разные воспоминания, когда я оказывался в самых казусных положениях. Но все они были похожи на нелепые случаи типа опрокидывания на жену одного из крутых музыкальных продюсеров бокала красного вина во время презентации её дебютного альбома или неожиданные ругательства, нечаянно записанные в голосовом сообщении для радиоэфира. Нужно быть сумасшедшим, чтобы шантажировать такой чепухой. Поэтому на диске либо то, о чём я не помню, очень постыдное, либо нечто другое.

Я взял ноутбук с журнального столика у окна и разместился с ним на кровати. Вставил диск в дисковод и сел на пол в ожидании загрузки. На экране появилось окно с папкой «Первый сеанс». Я навёл с помощью тачпада курсор на интригующее название и открыл её. Там был видеофайл объёмом семьсот тридцать четыре мегабайта, перед просмотром которого у меня почему-то участилось сердцебиение. Все тактильные сенсоры перешли в режим автопилота, и указательный палец правой руки без осознанного контроля двойным щелчком запустил видеофайл. Экран заполнился заставкой программы воспроизведения изображений, анимационных фрагментов и фильмов. Сотые миллисекунды загрузки диска длились, как десятилетний обет молчания старого аскета, ушедшего в хижину посреди дикого леса. Во вселенной теперь существовали только моё зрение и слух, и вот вознаграждение за ожидание. Видео начало проигрываться.

Я увидел половину стола, за которым стоял стул, а справа от него замер человек. В охват видео попадали только его чёрные брюки без стрелок и нижняя часть серого худи.

– Садись, пожалуйста, и мы начнём, – прозвучал женский голос, который я не мог перепутать ни с чьим другим. Он произносил такую же фразу, с той же интонацией и динамикой в начале всех моих психотерапевтических сеансов. Неужели в этом видео Элла снова меня удивит?

Немного замешкавшись, человек, стоящий у стола, сел, склонил голову с тёмно-каштановыми растрёпанными волосами. Лица всё ещё не было видно, но одна часть меня уже понимала, кто это. Другая не могла поверить в то, что показывает экран. Человек вытер нос тыльной стороной правого рукава худи и поднял голову. С экрана на меня смотрел Герор с раскрасневшимися и опухшими от слёз глазами. Моё тело тут же отключилось.

Не знаю, сколько я пробыл в обмороке, но, когда очнулся, на экране ноутбука снова была заставка программы для воспроизведения явно закончившегося видео. Я резко поднялся и повторил все действия, чтобы запустить запись снова. Руки дрожали, меня сильно знобило. Никакие мысли не появлялись в моём разуме, будто я превратился в программу записи судебных дел, готовую фиксировать новые сведения. Все эмоции провалились в тело и забились в кости, разум стал совершенно чистым и холодным. Запись началась снова. Я увидел повтор сцены и на этот раз не отключился.

Продолжение. Сев на стул и показав камере своё лицо, Герор охрипшим голосом спросил:

– Вы что, всё записываете?

– Да, с твоего разрешения, конечно. В моей практике ещё не встречался случай, как у тебя, и я хотела бы каждый наш сеанс тщательно анализировать, чтобы подбирать эффективные методы работы. Ты не против? – ответила Элла за кадром.

– Если это только для внутреннего пользования, то нисколько. Я не боюсь камер.

– Вот и хорошо! И я бы предпочла общаться на «ты».

Герор кивнул.

– Давай всё по порядку. Чтобы начать терапию, мне понадобятся детали. Можешь подробно обрисовать, что с тобой происходит? – произнесла Элла, и в её голосе чувствовалась мягкая улыбка.

Герор ударил по столу, выкрикнув:

– Меня преследуют, твою мать!

Элла выждала паузу, явно предлагая тем самым собеседнику продолжить речь и давая «добро» на проявление любых психических реакций.

– И моя жена мне не верит!

– Ты говорил об этом только ей? Больше никому?

– Никому.

– Почему? У тебя нет ни единого слушателя, который мог бы принять и разделить твои беспокойства?

– Есть… Мой друг Лиам. Но он не поймёт. Да кто вообще поверит во всю эту историю?

Мои глаза расширились до боли в веках, а голову обдало кипятком. Эмоции устали бродить по телу и полезли наружу. С чего вдруг такой вывод?!

– Хорошо. Расскажи тогда, кто тебя преследует, с чего всё началось?

Герор помолчал мгновение, скрестил руки на груди и, отведя взгляд чуть вправо, отрешённо заговорил:

– Я обратил внимание, возвращаясь домой с работы, что за мной кто-то идёт. Лысый высокий человек. На нём всегда тёмно-коричневый плащ, и он держится на достаточном расстоянии, чтобы я не мог разглядеть его лица. Но одежда всегда одинаковая, я её запомнил. Это длилось четыре месяца…

– То есть с конца лета до первого ноябрьского мороза он был в одной и той же одежде?

Герор посмотрел прямо, похоже, собеседнице в глаза и, усмехаясь, произнёс:

– И ты туда же… Не веришь.

– Пытаюсь собрать все факты. Но, согласись, это звучит странно.

– Я уже думал о том, какие игры ведёт со мной мой разум. Но это ведь часть всех событий.

– Продолжай, – заинтересованно произнесла Элла.

– После пары случаев такого преследования однажды вечером, засидевшись на работе с документами, я получил странный звонок. Завопил рабочий телефон, я снял трубку и ответил. Тишина, но явно чувствовалось, что меня слышат. Секундная пауза и одно слово: «Пора посвящаться…»

– И что в этом плохого? Странные звонки с розыгрышами постоянно донимают людей.

– Да ничего, если бы тут же на мой факс не пришёл файл с распечаткой карты старшего аркана колоды Таро под названием «Смерть».

Собеседники помолчали несколько секунд. Элла явно переваривала услышанное и думала о следующих шагах ведения беседы.

– Ты так легко распознал, что это карта Таро?

– Нет, просто порылся сразу в Интернете. Достаточно было описать это изображение, и поисковик тут же выдал мне подробную информацию. Всю эту чушь по толкованию карт я не читал. Я был шокирован, но не испуган. Сложил распечатанное изображение, убрал в портмоне и отправился домой, чтобы всё обдумать и в случае угрозы обратиться в полицию. Преследования в этот вечер не было. Наутро распечатанное изображение исчезло, – продолжил рассказ Герор.

– То есть ты его не нашёл?

– Нет, моё портмоне весь путь домой было со мной и потом пролежало ночь во внутреннем кармане пиджака. А аркан всё-таки пропал.

Сказать, что история Герора выглядела странной, значит, ничего не сказать. Его уже несколько месяцев мучила явная мания преследования, и он тщательно это скрывал.

– Не надо говорить мне: скорее всего, я сам потерял ту распечатку или ещё что-то типа того. Я в своём уме.

Послышался вздох Эллы, и она проговорила:

– Герор, я не считаю тебя сумасшедшим. Но был ли вообще этот звонок? А аркан? Нам порой просто кажется, что…

– Это тебе со стороны всё кажется! – резко прервал её собеседник. – Как ты объяснишь это?! – Он задрал левый рукав худи и показал на внутренней стороне предплечья два очень маленьких шрама в виде числа двадцать семь.

– Откуда это у тебя? – Элла говорила спокойно и заинтересовано, продолжая сохранять состройку с Герором, но я услышал в её голосе отдалённые нотки беспокойства.

– Это появилось на следующий день после звонка и факса с арканом. – Герор опустил рукав и откинулся на стуле. – Я остался дома один. Амалия уехала в срочную командировку закупать какие-то подсвечники для своей общественной организации, помогающей «потерявшимся душам в этом мире найти себя», как говорит она сама.

Герор сделал паузу, ухмыльнувшись явно воспроизведённым словам жены, и продолжил:

– Я не мог уснуть без неё, не люблю оставаться один… Вертелся на кровати с боку на бок. После полуночи не выдержал и отправился на кухню выпить зелёного чая, полистать новостные ленты в социальных сетях. Пока читал статьи в Интернете, во мне нарастало ощущение, что я не один. Хотя в тишине дома не было ни единого звука, и присутствие кого-то неизвестного ничем не выдавалось. Лиам научил меня технике замедления дыхания для восстановления эмоционального баланса, и я решил воспользоваться ею, чтобы вывести себя из этого состояния. Как видишь, попытки поставить под вопрос мои странные ощущения были. Я сомневался в реальности происходящего. Медленно вдохнув и задержав на мгновение дыхание, я, похоже, сделал свой слух более восприимчивым и уловил сзади лёгкий скрип половицы. Меня резко схватили за горло и стали давить с двух сторон около кадыка. Я сам упростил нападавшему задачу, задержав дыхание. Бесполезно было барахтаться в сковавших меня руках, я вырубился очень быстро. Очнулся на полу кухни под утро с щиплющей болью в предплечье и увидел эти шрамы.

Между собеседниками повисла пауза. Хоть Эллы в кадре не было, я будто видел её спокойное лицо. В ней, скорее всего, бушевали самые обычные человеческие чувства, желание прокричать «Чёрт!», «Это ужасно!», «Тебя могли убить!», «Кто же этот человек?» и тому подобное. Но как профессионал она сдерживалась. Весы самообладания могли чуть наклониться в какую-либо сторону, но в голове Эллы всегда находился контраргумент, не позволявший одной из чаш перевесить, и вся конструкция, чуть покосившись, возвращалась на своё место. Наверное, это профессиональный навык психотерапевтов. Или просто перед нами невероятный профи!

Запись закончилась, оставив меня с бурлящим котлом супа из нарезанных мыслей и натёртых эмоций, приправленных щепоткой растерянности. Закипающая смесь заставила меня ходить по комнате вокруг кровати. Лицо запылало – срочно захотелось окунуться в снег и провалиться в стужу. Я подошёл к окну и прикоснулся щекой к морозному стеклу, закрыв глаза. Трезвость стала усыплять эмоции, давая мыслям право на временное монархическое правление, в центре которого значился вопрос: было ли преследование Герора настоящим или в его сознании произошёл сбой системы?

Я открыл глаза, ожидая увидеть за забором поздне-вечерний пейзаж самой обычной улицы в тихом районе частных домов. Но эта картина была дополнена ещё одним элементом, который никак не вписывался в общий сюжет. Фонарный столб освещал стоящего за моим невысоким забором человека, и мрак зимнего пространства будто намеренно не скрывал его тёмно-коричневый плащ.

Глава 7

По

Одиночество может быть красивым, ласковым и даже изысканно-приторным. С ним можно молча выпить кофе на веранде и бессловесно поговорить о самом горячем. В такой беседе будто бы открывается красная дверь, разделяющая сознание и мир оголодавших демонов, логово которых каждый из нас оберегает от чужих глаз, как нечто хрустальное и сто=ящее немалых денег. Заглянуть туда всегда страшно, но мазохистское желание запереться вместе с детьми от страха и тени почему-то кажется опьяняюще привлекательным. И всё-таки инстинкт самосохранения не дремлет и сигнализирует кучей сирен о чрезмерной опасности исполнения такого намерения. Лучше частично приоткрывать красную дверь в минуты единения и выпускать демонов наружу порциями.

Одиночество ведь не осудит. Ему плевать на твоё чувство ущербности из-за синдрома выученной уродливости, на желание отомстить унижавшему тебя в школе учителю физкультуры, на кайф от запаха краски и клея или на жалость к себе во время простуды с мерзкой температурой тридцать семь и два. Оно будет тихо наблюдать и соприсутствовать в надежде, что дверь не откроется нараспашку. Ослаблять контроль на сто процентов нельзя, ведь в твоём личном ящике Пандоры хранится много неизвестного, а иногда и устрашающего даже для самого Создателя.

Чего там только нет. Тайная комната или личный ад индивидуальных пороков, желаний, страстей, мыслей. Часть из всего этого многообразия мы накапливаем сами, но нечто достаётся нам по генетической памяти. Всё это светится манящим огоньком, который притягивает мощнейшим магнитом, и обжигает при лёгком прикосновении. Некоторые вещи незаслуженно отправлены в это пространство, потому что их хозяина напугали родительские наставления или общественные предрассудки. Хотя многое могло бы пригодиться в жизни и защитить от другого дерьма. Многое, но не всё.

Наш организм награждён самыми необыкновенными процессами и возможностью сочетать их в разных коктейлях. Одни ингредиенты дают «Секс на пляже» или «Космополитен», другие превращаются в испорченную «Кровавую Мэри». Можно получить кайф. Можно хапнуть отравы. Не всё из тайной комнаты стоит доставать.

Особенно тщательно нужно держать в демоническом логове панику. Эта подруга слишком энергична и креативна. Поток фантазии настолько ослепляет, что последствия действий её пленника могут вывести за пределы изощрённых форм уголовного преступления.

Принятие своего одиночества позволяет установить фильтр на красную дверь, сухо отшлифовать решётку, которая пропустит только самое необходимое. Компания может получиться очень даже неплохая.

Одиночество наблюдало за мной и сейчас, как и всё последнее время, пока я смотрел в окно на своего гостя. Из-за красной двери моей комнаты с личными демонами проскользнуло только оцепенение, когда я резко захлопнул её, просто моргнув. Холод стекла, ощущаемый щекой, удерживал меня в настоящем. Свет фонаря показывал гостя и велел запоминать как можно больше деталей. Сумасшедший стук в висках просился наружу, и это был явный голос паники, желавшей сиюминутной свободы и сокрушительной вседозволенности.

Я медленно зашёл за штору, и сумерки спальни превратили меня в человека-невидимку. Фигура в тёмно-коричневом плаще тоже стала медленно отходить в тень. Пара холодных капель скатилась по моим скулам, руки сжались в кулаки, а мысли стали драться за право управления телом. Ноги рванулись с места.

Я разорвал своим появлением слишком тихую ночь. Моё дыхание могли услышать даже мёртвые. Фонарный столб освещал пустую улицу, досадно обвиняя меня в опоздании жёлтым взглядом старой лампочки. Исчезнувший посетитель решил поиграть в прятки, провоцируя меня поддаться ужасу и сомнению в реальности происходящего. Похоже, с Герором у него получилось это провернуть.

Бессонная ночь после неудавшейся встречи с незнакомцем показалась мне слишком короткой – я пересматривал присланное видео, погружаясь во всевозможные детали. Около четырёх утра меня просто вырубило. Было уже около двух часов дня, когда разбудила острая боль в горле. Зажатые в глотке вопросы и слишком частые вылазки на холодный воздух привели меня к любимой ангине. Каждый глоток накопившейся во рту слюны активировал два самореза, которые вкручивались через нёбные миндалины прямо в барабанные перепонки.

Полоскание горла разбавленной спиртовой настойкой календулы, наспех сделанный бутерброд с печенью трески (спасибо Агате за купленные продукты), снова полоскание, и вот я, уже обмотанный синим шарфом из мериносовой шерсти поверх тёплого голубого комбинезона с красными ромбами на спине и рукавах, пересекаю на троллейбусе главную площадь города. Диск с записью во внутреннем кармане. Элле придётся объяснить мне это видео и свой вчерашний заезд к Амалии.

Никакой метели. Слишком солнечно и морозно этот день отражался на лицах бегущих в самой разной обуви людей. Особо мерзлячие и богатые предпочитали унты, среднестатистические жители облюбовали замшевые кожаные сапоги из натурального, как они думали, меха, а люди с экономным бюджетом, как ни странно, отличались особым разнообразием в этом плане. Пара подростков с синими губами в джинсовках поверх вязаных свитеров нелепо шевелили стопами в кедах, а их щиколотки были предоставлены пасти двадцативосьмиградусного мороза благодаря укороченным брюкам и отсутствию носков. Сгорбившийся мужчина бежал в летних шлёпках и серой куртке поверх длинного клетчатого халата. Одинокая девушка приплясывала в ожидании зелёного сигнала светофора в чёрных ботфортах до середины бедра с разъехавшейся молнией. Но самой уникальной обувью обладала дама в лисьей шубе, занимавшая полтора сиденья в середине троллейбуса. Её странно-бирюзовая шляпа с брошкой в виде лисы очень точно гармонировала с шуршащими бахилами, натянутыми поверх серых валенок с вышитыми по бокам рябинами и снегирями. Меня затошнило.

Я посмотрел на свои белые зимние кроссовки, шнурки которых по привычке не были завязаны и просто теснились внутри рядом с большими пальцами ног, натирая сквозь носки кожу до мелких мозолей. Эта минимальная боль была моим якорем при фантазийных путешествиях.

Творческая натура, подаренная мне природой, генами, Создателем и вселенной, с одной стороны, давала возможность сочинять музыку в этом мире, с другой – позволяла перемещаться в астральные плоскости. Я часто пользовался этим в детстве, сбегая от всего кривого и колющего.

Мой отец родился в стоге сена, в тепле, но холод, взбудораживший метель в день его рождения, поселился в нём вместо отключённых Лайлой воспоминаний о прошлых жизнях. Он холодно мыслил в самых сложных ситуациях. Бросался осколками словесного льда, воспитывая во мне второго себя и пытаясь проколоть пульсирующую творческую жилку. Именно в эти моменты я стал улетать в вымышленные истории и картинки, но слишком увлёкся. В шесть лет родители и их знакомые врачеватели заподозрили во мне наличие аутизма. Причины разыскивались внутри моего кишечника, в центре мозга, где-то под сердцем и даже под ногтями. Моё тело подвергалось чрезмерным манипуляциям и само стало выводить из медитативных состояний, обеспечивая таким образом связь с действительностью. Оно спотыкалось, падало, кололось обо что-то, провоцировало боль. Так постепенно сформировался мой якорь для этой реальности. Я стал неуклюжим, чрезмерно худым и странным.

Повзрослев, я решил, что могу истощиться, нарываясь постоянно на боль, и придумал эту фишку с развязанными шнурками, потирающими пальцы ног в узкой носовой части обуви. Именно сейчас это небольшое пощипывание сохраняло меня в тонусе мыслей, пока я репетировал в голове будущий разговор с Эллой. Во мне включилась холодная отцовская расчётливость, составившая множество сценариев развития планируемого разговора. Я был готов ко всему, как я думал. Но все мы знаем, что в формулу успеха часто встревает сторонний элемент, переворачивающий всё уравнение наизнанку и рушащий логически выверенные числовые построения.

Я просто влетел в кабинет своего психолога, рассчитывая застать её в разгар рабочего сеанса или в неудобной позе. Например, за утренним ритуалом, когда она подносит к губам чай из крутого кипятка и дёргается от моего эффектного появления. Но за столом Эллы сидел молодой мужчина.

Нагло откинувшись на спинку и сложив ладони с переплетёнными пальцами на солнечном сплетении, он с полуудивлённой улыбкой смотрел на меня в упор через большие круглые очки в золотой оправе. Синее пальто на нём выглядело слишком ярким по контрасту с выбеленными до оттенка свежего снега волосами. На вид не более тридцати, много уверенности, слащавости и туалетной воды.

– Наверно, мы оба ищем хозяйку этого кабинета, – начал разговор блондин. – Не думал, что встретимся с вами так скоро, всё-таки необходимо время для переваривания того видео, не так ли? Его ведь доставили?

Значит, передо мной мой осведомитель.

– Кто вы? – сухо спросил я.

– Вчера я не мог ответить вам на попытки познакомиться, поэтому пришлось устроить небольшую погоню по снегу. Сперва я должен был выяснить, заодно вы с ней или нет.

Осознавая, что я преграждаю единственный выход из кабинета, я выбросил смелое понимание ситуации:

– Так вы тот трусливый фотограф, застигнутый за работой исподтишка?

Мой собеседник улыбнулся, отводя глаза и раскидывая руки на подлокотники.

– Я сомневался, что вы мне поверите, и планировал личную встречу только после доставки видео с вашим другом. Поэтому лучшим решением стало сбежать от вас. И повторюсь, я не был уверен в вашей безучастности во всей этой истории.

Я прищурил глаза и чуть отвёл голову вправо, не отрывая взгляда от собеседника. Его внешний вид был слишком вызывающим и не клеился с возможностью добрых намерений. Я постепенно привык к ситуации и оглядел письменный стол, на котором лежали разбросанные фотографии. На каждом снимке была Элла в разных нарядах, ошивающаяся вокруг дома Амалии.

Поймав мой взгляд, блондин снова заговорил:

– Элла Фокс… Психотерапевт-загадка. Она работает очень тихо и избирательно подпускает к себе клиентов. Это началось не сразу. Последние три года она ведёт индивидуальные и групповые психосессии только с конкретными клиентами. Статистика её работы показывает, что половина умерла по различным причинам, а другая продолжает посещать её консультации. Исключение составляете только вы, Уильям Мун или просто Лиам, как написано в вашей карточке клиента и на различных музыкальных синглах вашего авторства. Вы прервали свой курс психотерапевтических сеансов и выпали из поля зрения Эллы.

Я не успел удивиться услышанному, как он продолжил:

– Лиам, вам стоит сесть. Нам придётся кое-что обсудить.

В туманном подчинении я резко сел напротив в клиентское кресло и прошептал напряжёнными губами:

– Да кто вы, чёрт возьми?

Достав из внутреннего кармана пальто белую визитку, блондин положил её на стол. Золотой шрифт познакомил меня с информацией о собеседнике: «Аллан По. Свободный журналист и автор бестселлера «Снимая маску красной смерти» по мотивам истории о психопате-убийце Дж. Просперо». Дальше значился имейл, телефон и автограф, похожий на размалёванную розу.

– По? Серьёзно? Типа вы фанат Эдгара Аллана По? – ехидно заметил я.

– Все яркие личности выдумывают себе псевдонимы. Я посвящаю свою жизнь расследованию мрачных и запутанных историй, поэтому моё вымышленное имя – это отсылка к гениальному мистическому писателю, – с гордостью ответил Аллан.

Кукольность этого типа больше не отталкивала меня, так как его информация об Элле перевесила чашу важности. Я посерьёзнел:

– И вы видите мистику в расследуемых историях, как в произведениях Эдгара По?

– Мистика есть везде! Вопрос в том, какая она и что в ней настоящего? Вот, например, в истории Эллы Фокс очень мистично умерла половина её клиентов. И почему-то среди них нет ни одной милой бабушки или другого человека зрелого возраста.

– Может, старшие поколения не так сильно травмированы, как более молодые люди? Или они не готовы раскрывать свои потайные карманы перед неизвестным человеком? – заметил я.

– Всё та же пресловутая статистика говорит об обратном. В поле психотерапии задействованы все возрастные группы населения, но среди клиентов вашего специалиста исключительно представители молодого поколения, достигшие совершеннолетия.

Я вспомнил контингент групповых консультаций. Меня никто не интересовал на таких встречах, не было необходимости оценивать присутствующих. Но после слов этого журналиста в памяти действительно всплыли смутные лица моих так называемых собратьев по терапии. Сплошные неуверенные сопляки, упавшие лицом в собственную депрессивную блевотину и не желающие подниматься.

– Вы можете сказать: скорее всего, Элла просто очертила для себя область профессиональных интересов и теперь работает с определённой возрастной группой, – прервал мои мысли Аллан. – Но этот вариант я уже проверил. В своей работе она берётся за решение самых разнообразных вопросов, куда входят и развод, и попытки суицида, и булимия, все виды неврозов и прочая психоерунда. Разброс слишком большой. Эти проблемы присущи практически всем возрастам, но клиентура очень конкретная. Пока мне не удалось выяснить, в чём тут подвох, но он определённо есть. В последнее время Элла слишком часто приходит к жене одного из умерших клиентов, как я позже выяснил, вашего друга – Герора Дами=ко. Возможно, эта женщина тоже в опасности.

В последнее время я узнаю слишком много информации о людях, которые в моём представлении были чётко прорисованы конкретными фломастерами. В каком заблуждении я всё это время висел? Где был вообще?

– По-вашему, Элла – очередной маньяк, который сможет стать героем вашей новой книги? – со скепсисом спросил я.

Аллан начал собирать со стола разложенные фотографии и визитку, пряча их во внутренний карман своего пальто:

– Я этого не говорил. Она явно в чём-то замешана, но является ли Элла главной героиней этой истории, я ещё не понял. Сегодня я приехал сюда, чтобы кинуть ей в лоб факты и вытащить хотя бы часть правды. Дверь офиса была открыта, но хозяйка отсутствовала. Логично предположить, что она куда-то временно отлучилась и вот-вот вернётся, никак не ожидая увидеть постороннего. Только я расположился в её кресле, как влетели вы!

Оставался главный вопрос. Я трудом сглотнул накопившуюся во рту слюну и через раздирающую боль в горле произнёс:

– А то самое видео? Как вам удалось раздобыть его?

Глаза Аллана сверкнули:

– Мне пришлось стать её клиентом. Вы не против, если я закурю?

Как я мог возражать, когда меня волновал только поток открывавшейся правды обо всей этой истории, к которому я не был готов, но хотел отчаянно проглотить, несмотря на бушевавшую ангину?

Аллан встал рядом с окном, достал из внешнего кармана серебряный портсигар с синей эмблемой в виде приготовившейся к прыжку пантеры, огромную, с ладонь, газовую зажигалку, явно той же фирмы, и закурил какую-то чересчур узкую сигарету. Дым быстро разнёс по кабинету горько-приторный запах никотина и дыни. Курил он левой рукой, поджав под грудь правую и расставив ноги на ширине плеч, будто позировал невидимому фотографу.

– Имя Анны Янковской вам о чём-то говорит?

Я лишь покачал головой.

– Она связалась со мной два года назад после смерти своей сестры. Звонок раздался поздно вечером, когда я уже собирался поджечь себе порцию самбуки под пересмотр короткого репортажа о присвоении моей книге статуса бестселлера. Девушка половину разговора прорыдала в трубку, но между всхлипами поведала мне занятную историю о сестре Бланке, которую соседи нашли мёртвой в своей квартире. Официальная версия – суицид. Свидетели и отчёт полиции гласили, что комната и организм мёртвой девушки были перегружены наркотиками и алкоголем. Но Анна настырно обвиняла во всём конкретного человека, а именно Эллу Фокс. Бланка три месяца посещала её курс психотерапии, оказавшись в клиентском кресле с симптоматикой нервного зуда при длительных собеседованиях на работу – это мешало девушке концентрироваться и спокойно вести диалоги. Анна замечала перемены в сестре каждую встречу, описывая нарастание отстранённости и апатии. Но в последние дни перед смертью Бланка, наоборот, стала чересчур эмоциональной, правда, запертой по собственной воле в своей квартире. Из окон на всю громкость стали оглушительно вылетать песни Курта Кобейна, вводившие девушку в трансовый танец. Анна приходила к сестре и могла только наблюдать за её состоянием, потому что Бланка огрызалась на попытки войти с ней в контакт и часто повторяла строчку из легендарной песни: «С выключенным светом всё не так опасно»[2]. Анна Янковская как-то пошла к Элле, чтобы поднять вопрос о состоянии сестры, но та оборвала её стандартными фразами типа «Это часть терапии» и «Всё идёт согласно запланированному лечению». Я отнёсся к услышанному очень скептически и решил: даже если и есть тут какая-то проблема, то расследование оплошности психотерапевта – слишком мелкая сенсация для такого журналиста. Откликнулся я на просьбы Анны заняться этим делом совсем недавно, когда она выслала мне фотографии, полученные после заключения судмедэксперта о причинах смерти. Она долго пыталась привлечь полицию к расследованию, но безуспешно. Тогда она снова обратилась ко мне. На теле Бланки в области поясницы оказался шрам в виде числа двадцать семь, которого, как убеждала Анна, не было ранее. Интуиция заставила меня задуматься и, как оказалось, не напрасно.

Мою реальность вытеснили кадры из вчерашней записи со шрамом в форме того же числа на руке Герора. Что ещё за мистические отметины?

Аллан продолжил рассказ:

– Я взялся за эту историю. Достал все факты о смерти Бланки Янковской благодаря знакомому из полиции, который был мне должен за тайное участие в одном из его расследований. Но это оказалась бесполезная информация. Подозреваемых нет, всё по стандартному сценарию, Эллу и не думали проверять. Но даже для ошеломляющей статьи информации было маловато. Я решил лично посетить психотерапевта в качестве клиента. Сыграл брошенного любимой и основательно отчаявшегося работника банка, но она меня вычислила. Как выяснилось, Элла обожает современные книжные бестселлеры, и моё лицо было ей знакомо благодаря вышедшей тогда книге. Она обвинила меня во вторжении в её частную жизнь и попытке выпытать тайную информацию о клиентах. Согласен, было опрометчиво не учесть мою медийную популярность.

Аллан улыбнулся, затушил сигарету и выбросил окурок в окно. Вернувшись на крутящийся стул, он продолжил:

– Это меня не остановило! Я нанял девушку, промышляющую хакерством и цифровым шпионажем. Она частенько добывала мне информацию.

– Вы хотели сказать, воровала? – перебил я собеседника, удивляясь и одновременно восхищаясь его прыткости.

– Неважно! Теперь уже она сыграла расстроенную девушку и на втором сеансе у Эллы смогла выкрасть её электронную базу клиентов. Как я уже сказал, вы единственный, кто значился прервавшим терапию.

Пришлось огорчить собеседника:

– На самом деле консультации прервались из-за недавнего случая, уложившего меня в больницу. Меня продержали там почти месяц…

– …потому что вы пытались спрыгнуть с моста в пьяном состоянии и нужно было убедиться в вашей вменяемости, верно? – закончил за меня Аллан.

Утаивать от него что-то бесполезно.

– Вы, как я вижу, хороший журналист и уже всё разузнали.

– Благодарю за комплемент, хотя это очень легко. Купить можно сегодня всё, даже информацию. Неважно, какая причина, но вы выпали из общей статистики клиентов Эллы, тем более что она фактически спасла вас! Зачем? Вопрос пока без ответа. Моя подсадная актриса продолжала посещать её сеансы и постепенно вытащила всё, что хранилось в рабочем компьютере. Меня не интересовало скачанное и спрятанное в скрытые папки видео порно, вообще не понимаю, зачем хранить такое на работе, а вот кое-что другое стало интригующим сюрпризом. Почему-то психосессии с Герором Дамико были сняты на камеру и сохранены под заголовком «Заказ».

Я побледнел.

– Так у вас есть все записи сеансов с ним?

– Именно.

– Я хочу их увидеть.

Аллан облегчённо улыбнулся. Он явно вёл меня к этому, раскручивая на какую-то сделку.

– Легко! – начал было он. – Но… Взамен мне нужно ваше участие в расследовании.

– Шутите? Да я уже в нём!

– И права на написание истории обо всём этом.

– Забирайте!

Аллан вытащил из-под стола кожаную сумку цвета лимонной цедры и достал из неё стопку дисков. Он положил их передо мной и сказал:

– Здесь вся история вашего друга. Я отдам вам её позже, когда сделаю несколько копий. Нам нужно выяснить, почему Элла ошивается около жены вашего друга и насколько реален описанный им на видео лысый человек в тёмно-коричневом плаще.

На второй вопрос у меня уже был ответ:

– Реален на сто процентов. Вчера он был у моего дома.

Аллан посмотрел на меня в упор:

– Ну теперь вы точно влипли. Найдите Анну Янковскую. Сопоставьте с ней все события. Вдруг она вспомнит что-то о лысом незнакомце. Ранее он нигде не фигурировал в рассказе Анны. Кроме того, думаю, есть шанс, что совместно вы сможете установить и другие общие детали в смертях вашего друга и её сестры. Два суицида, два клиента одного психотерапевта…

– …две истории и две пустоты.

Мы оба замолчали.

Потеря человека всегда родственна ампутации. Какую-то часть себя мы искренне дарим другому, а затем лишаемся с его уходом. Наверное, в аду, описанном Чаком Палаником[3], есть отдельное место для тех подаренных нами кусочков, без которых каждый перерождается вновь. Мы живём с чётким знанием, что в нас чего-то не хватает, с внутренней ущербностью, превращающей в уродов. Каждый при этом уродлив по-своему, а вернее, очень болен. Потом мы встречаем нового ближнего, опять отдаём частичку себя, уродуемся дальше, и так бесконечное множество раз. Вопрос: как долго мы можем продолжать и есть ли лимит этого мазохизма?

Удивительно, но, если перестать, душа очень быстро черствеет. Не стоит забывать, что, отдавая кусочек личного, мы ещё и принимаем чужой. Так мы на самом деле остаёмся целыми. Стоит обратить внимание не на отданное, а на приобретённое. Хотя это не станет лекарством от пережитой потери дорогого человека, ушедшего вместе с частью нас. Но ведь жаропонижающие таблетки тоже не лечат вирусную простуду, а просто помогают перенести болезнь чуть легче, экономя жизненные силы.

– А насчёт шрамов вам что-то известно? – спросил я.

Аллан нахмурился:

– Пока нет. Эта деталь очень крепко связывает случай Герора Дамико и Бланки Янковской, но каким образом? Ваш друг, судя по видеозаписям, опасался неизвестного преследователя, но вёл повседневную жизнь, не нарушая графика, а Бланка, наоборот, заперлась и стала уходить в трансовые состояния. Кроме странного шрама в виде числа двадцать семь всё, я бы сказал, шло по противоположным сценариям. Пока я не вижу в этом логики, но сколько мы упускаем фактов, тоже тайна. Распутывать придётся много. Информация может всплыть из самых неизвестных источников, поэтому в этой истории очень важны вы, Лиам, – велика вероятность, вы знаете что-то важное, хотя пока и не осознаёте этого. Для меня ваша жизнь – дополнительный источник сведений об этой истории. Я бы даже сказал, невероятно полезный источник.

Слова Аллана не льстили мне, да и вряд ли цель была в этом. Он прав – я был ближе всех к Герору, не считая жены, связан с Эллой, которая странно себя ведёт, видел человека в тёмно-коричневом плаще – свидетель, который чересчур центрирован в странных делах.

Я вернулся из своих размышлений, желая встретиться с человеком, пережившим подобную боль:

– Как найти Анну?

– Она бывает по пятницам на том же кладбище, что и вы по средам. Практически всю первую половину дня проводит у могилы сестры. Там вы можете её встретить. Сегодня как раз пятница. А сейчас нам стоит уйти – непонятно, куда делась Элла и почему здесь всё нараспашку. Попробую выяснить это.

Мы молча вышли из кабинета, Аллан помчался вниз по лестнице, я остался дожидаться лифта. Восьмой этаж, где обосновался кабинет Эллы, не привлекал меня перспективой скитания по зигзагам бетонного спуска.

Лифт долго ехал, сонно поднимаясь и скрипя разновысотными визгами. Потом двери плавно открылись, и внутри меня рухнули все жужжащие вопросы и мысли, обнажая инстинкт побега и ужас – в кабине стоял лысый мужчина в тёмно-коричневом плаще. Правая часть его верхней губы до самого носа была рассечена длинным шрамом, как мне показалось. Но наша внезапная – хотя это большой вопрос – встреча выглядела для него забавной. Его рот оскалился в зверской улыбке, показавшей мне, что шрам – это разделяющая щель между двумя частями верхней губы. Они разошлись в разные стороны, обнажили жёлтые зубы и значительную часть кривой десны. Некое подобие заячьей губы не бросалось в глаза так сильно в спокойном состоянии лица при его беглом восприятии, но улыбка продемонстрировала жуткую мину. Молниеносным движением правой руки он достал из кармана плаща и бросил в меня небольшое картонное изображение. Картинка долетела до моей груди и запуталась в складках шарфа. Судорожными движениями мне быстро удалось выпутать этот странный подарок, смотревший на меня чёрными глазницами изображённого на нём черепа серого скелета в тёмно-бордовом плаще. Вполоборота из-за огромной косы меня пожирала взглядом гостья из преисподней. Я держал в руках аркан Таро под названием «Смерть».

Пока я осознавал происходящее, человек из лифта ударил меня пинком в грудь. Мощная волна опрокинула меня на спину и отключила на несколько секунд возможность дышать. Лысый урод распахнул молнию на моём комбинезоне и вытащил диск с записью первой психотерапевтической встречи Герора с Эллой. Кашель сотряс меня в конвульсиях и заставил перевернуться на правый бок. Пара судорожных глотков воздуха, и я смог подняться. Незнакомец уже скрылся.

Судя по звукам скрипящих гаек в моей голове, которые распевали в унисон с механизмом спускающегося лифта мелодию стерильного ужаса, я вновь выпал из реальности на некоторое время. Вернуть меня могла только пощёчина или короткий разряд шокера по оголённой ладони.

Я подобрал брошенный в меня аркан Таро, сел на холодный кафель коридора, обхватил колени руками и всмотрелся в глаза Смерти. Несколькими этажами ниже раздался выстрел.

Глава 8

Кто лжёт?

Когда инстинкт самосохранения оглушён наркотическим желанием огромной дозы адреналина или отбит какими-то прошлыми историями победы над страхами, скорость становится излюбленным источником наслаждения. Попасть в сумасшедшее движение невидимой силы с абсолютной сдачей себя в её подчинение означает для экстремала словить кайф. На скорости какая-то внутренняя часть тебя, возможно, душа, превращается в уплотнённый комок, который начинает биться в грудную клетку. Восприятие притупляется, и всё внимание концентрируется на ощущениях. У любителя экстрима страха при этом нет, не так ли? Я же в подобные моменты погружаюсь в вакуум. Внешний мир отгораживается еле пропускающей звук плёнкой, и в ушах начинает шевелиться глухой стук. Я буквально слышу свой пульс, он усиливается под действием поднимающегося ощущения паники. Никакого удовольствия у меня тогда не возникает вовсе.

Помню, после смерти родителей я неделю просидел дома в отсутствующем состоянии. Эмоции будто пропали навсегда, и я стал никем, перестав спать и слышать свои мысли. Все чувства просто перевернулись вместе с тем самолётом, чьё пике было слишком крутым даже для переваренных яиц.

Мне было почти восемнадцать, им по сорок, а миру – невероятное количество лет. Я сидел на лекции, они на местах 12А и 12В, а я – бог знает где. Я был недвижим, они падали в океан, а планета летела по своей орбите вокруг солнца чересчур быстро – 30,29 километра в секунду. Скорость разнесла жизнь моих родителей и многих других людей вдребезги о толщу холодной воды. Третье января стало чёрным днём в моём календаре.

Мой безэмоциональный недельный карантин закончился с приходом нарастающей паники. Оглушённый инстинкт самосохранения стал пробуждать в животе смерч, расползавшийся по телу к лицу. Зажатые чувства потери располосовали все внутренние замки и принялись запускать бред в мыслях. Родительская пуповина окончательно порвалась и на отдаче хлестнула меня по щекам. Реакция побега от накрывшего меня ужаса овладела моим телом, но внешне ничего не происходило.

Отсутствие сна и еды обессилело меня. Я бежал внутри себя, был на скорости мысли посреди пустоты до тех пор, пока слабость не свалила меня ниже дна мироздания в глубокий сон на целые сутки. Принятие гибели родителей происходило ещё долго.

Но сегодня, сидя на кафеле коридора с арканом «Смерть» в руках, я не мог позволить себе снова провалиться в оцепенение. Мне нужна была вся возможная скорость. Вдруг я могу спасти Аллана.

Я не детектив. Расследования по всем правилам криминалистики мне не провести, поэтому я смял аркан в кулак и бросил его в коридорное никуда. В ногах образовалась упругая пружина, и я пролетел через все лестничные пролёты до первого этажа. Аллан был цел и невредим. Он сидел на полу около нижних ступеней и сжимал голову руками, будто та пыталась сбежать с его шеи. Его глаза смотрели вперёд. Шок уже был на спаде, и говорить он мог.

– Вы-стрел-был-хо-ло-стой, – отрывисто произнёс Аллан.

– Вы в порядке? – Я попытался его поднять.

Журналист вцепился в мои плечи и закричал:

– Этот урод вырвал у меня сумку с дисками! Он пришёл не убивать! Вот мразина!

– Мой диск он тоже забрал… То есть у нас больше нет главных доказательств истории Герора? – спросил я, уставившись на него.

– Ну в моей голове остались все факты, я же посмотрел это кинишко полностью. Но, поверьте мне, ничего конкретного там нет. Всё основное на первом видео. На остальных записях Элла пытается пробудить в нём воспоминания детства, поговорить с воображаемыми ангелами и прочая подобная психофигня.

– Но ведь у вашей воровки наверняка осталась электронная копия, она же вытащила файлы из компьютера Эллы?

Аллан стоял с отсутствующим взглядом смирения и досады:

– Нет… чтобы заметать следы, она записывает файлы заказчикам на физические носители и стирает всё у себя, включая схемы и пути добычи информации…

Отчаяние из-за потерянных записей не тронуло логики моих мыслей:

– Но ведь стрелявший в вас явно не хотел убивать. Он пришёл за дисками, зная, что они у вас с собой. На записях есть что-то важное!

Аллан хлопнул себя по лбу:

– Почему я не сделал копии сразу?! Идиот!

Бежать за вором-незнакомцем не было смысла. Мы не крутые полицейские с натренированными реакциями и действиями. Для начала лучшим вариантом было выйти из здания, опасливо озираясь по сторонам.

Мой мозг продолжал работать на фоне настороженности, и я непроизвольно выдал вопрос:

– Аллан, сколько вам лет?

Его брови поднялись до самых корней высветленных волос, а губы сжались так, что щёки могли треснуть на сухих скулах. С этим странным выражением лица он всё-таки ответил:

– Пару лет назад я успешно переживал тридцатилетний кризис, а при чём тут это?

Что-то начало прорисовываться отдалёнными очертаниями:

– Наверно, вы не вписываетесь в чью-то концепцию. Всем умершим клиентам Эллы не было тридцати, говорите? И мы знаем, что Герору и сестре Анны Янковской выжгли число двадцать семь на коже. А Герору почти исполнилось двадцать семь… Что это ещё за клуб?

Аллан даже отшатнулся от меня, отведя взгляд влево и нахмурив брови. Его богатая мимика была одновременно и наигранной, и естественной.

– Лиам, да вы только что составили теорию преступлений! Причём этот клуб реален!

Меня стала бесить его театральность.

– Чушь какая-то! – Эмоциональные события дня поднимали во мне раздражение, приправленное журналистскими выходками моего неожиданного союзника.

– Клуб Двадцать семь существует! Я соберу всю информацию и позвоню вам! – воодушевлённо сказал Аллан и помчался через дорогу бегом к свободному такси.

Машина, в которой мой союзник отправился неизвестно куда, уже разъярённо раскидывала снег колёсами, когда я опомнился – меня только что оставили в недоумении с еле сложившейся теорией о суициде молодых людей. Тут же все мысли прервались. Меня вырубил резкий удар по затылку.

Холод и неприятное соприкосновение моего лица с частичками грязи были первыми источниками связи с реальностью. Я не решался открыть глаза.

– Вставай! Я видела, как дёрнулись твои веки, – явный признак того, что ты в сознании, – произнёс голос теперь уже не пропавшей Эллы.

Ломать комедию было бессмысленно. Я открыл глаза и стал медленно подниматься, ощущая волнообразную боль в затылке. Мы вновь были в кабинете Эллы, она втащила меня обратно на восьмой этаж. Я смог сесть и увидел своего психотерапевта. Она стояла, облокотившись левым бедром о стол и держа что-то типа бейсбольной биты.

Элла заговорила, раздражённо глядя мне в глаза:

– Ну ладно этот мудак с белой гривой, который уже достал меня, а ты-то с чего вдруг тут оказался? Можешь не пытаться врать мне и пересказывать свой разговор с Алланом По. Я давно уже узнала о его преследованиях и установила звуковую аппаратуру, чтобы слышать всё происходящее из своей квартиры. По счастливой случайности утром я глупо проспала. Клиентов на сегодня не назначено, и я разрешила себе поваляться в кровати дольше обычного. Но сигнал микрофона, настроенного на восприятие звуков в моём кабинете, меня моментально разбудил. Через смартфон я прослушала весь ваш диалог, пока ехала сюда, чтобы разогнать вас, да чуть-чуть не успела! Врезала только одному – тебе. Так что это за твоё авторское расследование?!

Мои руки желали вцепиться ей в горло, но я лишь выкрикнул:

– Смеешь качать права?! Раз всё слышала, то понимаешь, что практически раскрыта. Почему ты ошиваешься у Амалии? Как давно дуришь меня? Зачем были записаны сеансы с Герором?!

В Элле включился психолог. Она сделала паузу, посмотрела куда-то сквозь меня и предложила:

– Давай-ка начнём разбираться. Тебе совсем запудрили мозги… Ты не похож на человека в заговоре, много излишней доверчивости. Такой психотип очень неустойчив. Лиам, собери мозги в кучу! Ты решил принять за правду слова первого встречного и забыл, кто я такая? Напомню: женщина, которая давно занимается твоей терапией и вытаскивает со дна!

Этот напор меня удивил. Она не чувствует себя виноватой. Уверенность прёт через край.

– Давай-ка я тебя свожу в одно место. Машина внизу. По дороге расскажу кое-что. Тебе же нужны ответы?

Её голос совсем успокоился. Бунтующая часть меня открыла дорогу действиям моего внутреннего ребёнка, а ему очень хотелось крушить, сопротивляться, воевать – делать всё наоборот. Но взрослый Лиам, сдержавший бунт и желавший получить объяснения, взял верх. Я уже слишком часто на истерике творил глупости, и это не помогало мне никак. Хотя довериться сейчас Элле – полнейший идиотизм, но внутренняя интуиция просто кричала мне, размахивая яркими флагами, что нужно согласиться.

В машине Элла начала разговор после выезда на центральную улицу города:

– Извини за удар. Я боялась, что ты купился на сказки этого посредственного журналюги. Он просто сыграл на твоём желании найти ответы. Но я не могла их дать тебе.

Этот приём сглаживания я наблюдал тысячи раз. Поставив трезвую расчётливость впереди своего разума, я быстро отмёл это вступление и перешёл к допросу:

– Куда мы едем?

Элла вздохнула, продолжая играть роль моего сопереживателя. Стратегия состройки с клиентом продолжалась:

– Я не собираюсь тебя убивать, если ты рассматривал такое предположение. Всё, что придумал себе Аллан, – ложь! Я не убийца.

– И всё же?

– Давай начнём издалека. Я действительно консультировала Герора до тебя.

– Вот так новость!

– Прости… Ты это уже и так знаешь. Его привела ко мне Амалия задолго до твоих сеансов. Она жаловалась на манию преследования мужа и умоляла заняться его консультированием. Герор согласился не сразу, но всё-таки пришёл. Именно Амалия просила записывать сеансы. Зачем? Я не знаю. Она хотела видеть все этапы терапии мужа, держать под контролем, наверно. И не зря – нам известно, чем всё закончилось. Приходить на консультации вместе с мужем – исключено, это ведь индивидуальная работа, существовал риск, что Герор так и не раскроется при жене. Выходом стало предоставлять записи.

Что-то тут не клеилось, на мой взгляд:

– А как же этика психологов? Всё, что произносится на консультации, остаётся на консультации! Ты её не просто нарушила и, можно сказать, предала Герора!

Элла снова театрально вздохнула:

– Да, я пошла на этот риск… Дело в том, что на предварительном диагностическом собеседовании, записи которого не существует, Герор дал понять: он перестал отдавать себе отчёт в некоторых поступках. Он был эмоционально неустойчив и потерял внутренний стержень, для него никто не был авторитетом, опорой и, извини меня, другом…

А вот это сильный аргумент. Она нашла способ уничтожения моей непробиваемой позиции допрашивающего. Я решил не комментировать услышанное, чтобы не давать ей возможность давить на больное, поэтому просто развёл руками, призывая продолжать.

– Я решила, что ему действительно нужно попечительство, отслеживание поведения на стороне. Амалия была как нельзя кстати. Записи всех сеансов есть у неё.

У меня появился шанс увидеть пропавшие диски:

– Это же отлично, значит, этот громила владеет не единственным экземпляром.

Элла напрягла шею и челюсть, вцепившись в руль.

– Ты о ком и о чём вообще?

Ага, действие её аппаратуры слежения не распространяется дальше арендованного кабинета. Продолжение она не знает.

– Записи, которые выкрал у тебя Аллан, сегодня вырвали у нас. И это был тот самый лысый человек в тёмно-коричневом плаще.

Элла начала часто мотать головой, фокусируя взгляд то на мне, то на дороге. Она явно забыла про все правила поведения психолога и пыталась допрашивать меня:

– Как это произошло? Вы его видели?

Я усмехнулся:

– Так, значит, хреновая у тебя система слежки за кабинетом! Почему ты занервничала?

– Лиам, это не шутки! Что произошло?!

Элла стала сворачивать на пригородную дорогу, которую я знал до каждого клочка. Но, прежде чем уточнить адрес пункта нашего назначения, решил ответить:

– Он напал на нас с Алланом и забрал все диски, на которых были записаны твои консультации с Герором. Вывод – ему они очень нужны. Что на них такого важного?

– Я не знаю… Терапия шла по стабильному курсу. Поддерживающие техники, переживание заблокированных эмоций, анализ себя с других позиций восприятия и так далее…

– Ну ты очень хреново поработала.

Элла попыталась что-то сказать, но осеклась на полуслове. Её глаза быстро бегали по зимней дороге, выводившей всех путников в этой местности к молчаливому кладбищу. Чем дальше разговор, тем больше вопросов. О теории «Клуба 27» я решил умолчать – неясно, кто из моих знакомых изысканно играет роль свояка. Есть вероятность, что один из них пытается запутать мне мозги так, чтобы я тоже покончил с собой. Если Элла, почему она спасла меня на мосту? Если это Аллан, то почему на него напал лысый?

Я не успел всё переварить, как мы уже приехали.

Элла взяла себя в руки и пристально посмотрела на меня.

– Ладно, мы разберёмся с этим позже. Аллан, конечно, глупый бегун за славой, но он дал тебе верную информацию – по пятницам на этом кладбище действительно можно кое-кого встретить. Пойдём!

Мы вышли из машины и отправились в глубину поля мёртвого сна. Если Анна Янковская, по словам Аллана По, не верила Элле, то почему сейчас наша общая знакомая ведёт меня на встречу с ней? Или Аллан врал, или Элла. Или все сразу…

Могила Герора находилась в правой части кладбища, но мы свернули налево. Я никогда не бывал здесь.

Очень старые захоронения с громадными памятниками. «Лев Сурис. Великий врач и отважный спаситель гниющих жизней», – гласила надпись под огромной скульптурой бюста онколога со сдвинутыми к переносице бровями. «Август Попандарус Старший. Ушедший слишком рано, сказавший слишком много…» – фраза, украшавшая гранитный монумент человеку в деловом костюме с рассеянным взглядом куда-то вдаль. Имя было запоминающимся из-за его странности и недавно освещённых событий самоубийства политика. Он обвинялся в краже половины годового бюджета Даутфолса. Им и был Август… Суицид будто поселился в пространстве нашего города.

Многочисленные пафосные статуи закрывали небольшое скопление могил более скромного оформления. Именно сюда меня привела Элла и показала ангела…

Глава 9

Ангел

Оружие судьбы явно хранится в ячейке самого дорогого банка мира, а это не даёт гарантии эффективной защиты от желающих выстрелить из него по собственному усмотрению. Даже самую сильную систему безопасности обходят гениальные добытчики редкостей. Словно герои из дорогого экшен-фильма, они выискивают изощрённые пути взлома, кражи и сбыта. Так это оружие часто путешествует из рук в руки, создавая в лице их владельца случайное или намеренное влияние.

Один выстрел человека из очереди залпом негодований в кассира, и мы получаем маленькую войну с последствиями в виде сорванных планов из-за задержки всех остальных покупателей. Новость о рухнувшей экономике как подброшенная бомба – моментально подрывает огромное пространство вовлечённых в денежные обороты людей. А маленькая пуля, вылетевшая коротким словом из уст президента, с лёгкостью разрушает целую страну.

Если новый сценарий не был внесён в план судьбы и использованное оружие было украдено не по её позволению, а вопреки, то всегда находятся исправляющие или спасающие положение ангелы. Нет, это не светлые красивые создания с огромными крыльями, певучим голосом и неведомой силой – всего лишь обычные люди, которые становятся дополнительным элементом в выстроенной схеме действий. Судьба – просто гениальный математик, который бесстрастно рассчитывает алгоритмы событий, переписывает формулы с учётом теории вероятности и логики причинно-следственных связей. Она собирает статистику, проводит эксперименты и работает над выведением средних числовых коэффициентов для отчёта перед неким шефом, которого никто и никогда не видел. Это самый тайный и привлекательный персонаж за всю историю человечества.

Бог, Творец или Господин ВР, то есть высший разум. Никто не знает его пол, особенности внешности, семейное положение, профессию, вкусовые предпочтения, а уж тем более планы и мотивы. Только находятся странные персоны, которые настолько жаждали попасть к нему на консультацию, что в итоге нафантазировали образ этого шефа самым невероятным способом и поверили в реальность встречи.

Работая в творческой сфере, общаясь, казалось бы, с нормальными людьми, обладающими высоким интеллектом, я слышал от них самые невероятные истории о встрече с неким всевышним или автором всех наших проектов жизни, которые якобы создаёт тот самый гениальный математик по имени Судьба. Причём никто не встречался с банальным религиозным образом, все общались с самыми невиданными существами высшего порядка.

Особо странный портрет управляющего судьбами нарисовал мне один знакомый поэт, с которым у меня было сотрудничество при создании психотропного музыкального трека для молодой заокеанской певицы Оркэд.

«Я курил, без этого никак, – начал он как-то свой интимный рассказ о том, где черпал вдохновение. – Мои тексты рождаются только там – в розовом пространстве, где пьют чай из лаванды и расплавленного железа. Где девушки с кожей кисло-зелёного цвета и глазами лошадей танцуют на глади воды, как на скользком полу. В мире, где Чёрная Георгина Элизабет Шорт [4]жива и здорова, а Михаил Задорнов медитирует, сидя в позе лотоса на огромных гвоздях. Я попадаю туда, только когда курю сам понимаешь что. И не надо мне рассказывать о вреде здоровью и мозгу. На самом деле никто не знает, что портит его по-настоящему. Вспомни все эти истории старцев, доживших до страсть скольких лет и питавшихся то ли парами дичайшего травяного сбора, то ли дождевыми червями с бананами! Даже не представляю, куда они улетали с этого! Так вот. В этом мире моих укуренных вечеров я как-то решил побродить, пройти дальше пруда танцующих девушек. Обычно мне хватало наблюдения за ними и живущими в округе умершими знаменитостями. Они, кстати, часто давали креативные идеи для моих текстов. Мне захотелось большего погружения. Я отправился за пруд. Там оказались густые и невероятно высокие заросли тростника, которые от прикосновения превращались в рассыпчатый сахар. Представляешь, какой сладкий я был, пройдя через него?!»

Поэт усмехнулся, облизнул губы и продолжил: «За ним стояла фиолетовая лодка с перевозчиком-змеем на берегу молочного озера. Я не боюсь рептилий, поэтому спокойно сел в неё. Вёсел не было. Змей просто оттолкнулся хвостом от берега, и мы поплыли. Над озером висел туман, который скрывал стоящий посреди воды маленький домик с входом в виде арки без двери. Никакого порога или пристани. Предполагалось войти в него прямо с лодки, что я и сделал. Там сидела маленькая старушка с тысячами рук, которые безостановочно вязали самые разные узоры из цветных толстых нитей. Ты представляешь? Наш бог – это маленькая старушка! Она создавала полотна наших жизней и, оказывается, очень устала. Ей хочется всё бросить и уйти на пенсию. Но бедняжке никак не найдут сменщика. По её словам – есть другие главенствующие над нашими судьбами существа, а где-то наверху – другой командир…»

В этой сумасшедшей версии устройства места, похожего на рай, почему-то отсутствовали ангелы. Возможно, они просто спустились на землю, потому что, когда я впервые посмотрел в глаза Анны Янковской, передо мной точно оказался ангел. Сначала не было видно ничего, кроме необыкновенной глубины цвета воды вокруг острова Кюрасао. Словно маленькая рыба-клоун, я утонул в ней без возможности вновь связаться с миром. Нырял там вечность, как мне казалось, хотя в реальности – мимолётные секунды. Постепенно я превратился в чайку, стал подниматься над этой голубизной и различил две огромные планеты-глаза, которые застыли около солнца вопреки всем астрологическим прогнозам. Медленно я трансформировался в космонавта и улетел так далеко, что уже смог различить огромную вселенную человека с искрящимися звёздами на коже, которыми оказались слёзы.

Анна стояла рядом со скромной могилой без всяких скульптур с маленькой надгробной плитой из серого гранита и куталась в бежевый шерстяной платок, накинутый поверх её золотых волос и закрывший плечи. Утеплённое розовое пальто с поясом из белого кожзаменителя не загромождало её миниатюрную фигуру, даже наоборот – оформляло женственный силуэт. Невысокая девушка была больше похожа на ребёнка во взрослой одежде. Хрупкие черты лица, чуть вздёрнутый нос и огромные голубые глаза. Её платок ассоциировался с атрибутом одежды взрослой женщины, но лицо демонстрировало детскую наивность.

Слёзы текли из глаз Анны медленно, будто она плакала масляной тяжестью внутренней боли. Никаких рыданий, только пристальный взгляд на могилу сестры. Она не замечала нас, пока мы не подошли совсем близко. Когда же наши глаза поймали друг друга, уже ничего не замечал я.

– Извини, что помешали, – начала разговор Элла, остановившись с другой стороны от надгробной плиты.

– Ничего страшного, – ответила Анна, смахивая слёзы белыми вязаными варежками. – Я здесь уже давно и успела побыть с сестрой наедине.

Я не мог произнести ни слова.

– Это Лиам, о котором я говорила. Оказывается, чуть-чуть опоздала, и Аллан уже успел начать скручивать его мозги своими фантазиями. Помоги расставить всё по местам.

Смятение сковало меня, хотя нужно было спросить Эллу об Амалии и много о чём ещё. Но психолог всегда психолог, поэтому она всё прочла по моему лицу, а может быть, даже запаху или не знаю чему, но это чуют такие, как Элла.

– Анна всё объяснит тебе, а я пока отправлюсь к Амалии. У неё есть свои копии записей моего общения с Герором. Мы просмотрим их ещё раз и попытаемся понять, что же ищет наш пугающий шпион.

– Шпион? – раздался взволнованный голос Анны.

– Да. Лиам расскажет потом.

Элла направилась к выходу с кладбища, шурша в карманах в поисках ключей от машины.

С её уходом растворилось и всё остальное. Были только глаза Анны, которые пристально смотрели на меня в ответ. Ни слова, ни движения. Только зрительный контакт и неведомое желание остановить время.

На тонком уровне невербалики наши души разговаривали. В них проснулась одинаковая боль, мерцающая опознавательными знаками друг для друга. Каждый из нас молча кричал: «Я узнаю= тебя!» Никакого высшего замысла, только определение похожести. Я знал, кто она, а она знала, кто я. Мы были одинаково ранены одним оружием судьбы. Когда-то боль связала наши души, но мы этого не знали. Хотелось просто захлебнуться этими чувствами и стать ничтожными песчинками в пустыне бесконечного космоса. Мы никак не могли начать говорить вслух.

– Это очень тяжёлое место. Давайте для начала отправимся к выходу. Около могилы сестры я неспособна мыслить.

Тихий и тонкий голос Анны был похож на вокал французской певицы Милен Фармер. В каждом слове много дыхания. Только хрусталь и туман. Только нежные ноты.

В идеальной гармонии зимняя тишина аккомпанировала этому голосу лишь аккордами скользящего между гранитными зарослями ветра. Он легко касался грубых каменных углов, извлекая из них фоновые звуки разных октав. Мы шли рядом, и от этого было даже слишком тепло.

– Бланка постоянно мне снится. Она всегда молчит и никогда не улыбается, – продолжила Анна. Мне всё ещё было трудно говорить. Даже междометиями.

– Не могу сказать, что хотела пойти за ней, но ощущение, что я в шаге от того мира, где она сейчас, со мной постоянно. Будто телом владеет автопилот, мыслями бред, а душою боль. Стадия злости, украшенная чувством несправедливости, была своего рода спасением. Принять опустошающее осознание трагедии означало вырубить всё своё здравомыслие. Я пыталась дать волю эмоциям, что разрезают рёбра бензопилой, хотя сама искренне боялась этого. Страх гласил: «А если ты останешься полумёртвой-полуживой, так и не сможешь умереть? Вдруг эта боль начнётся и будет продолжаться, подводя тебя к краю смерти, но каждый раз возвращая в жизнь с маленькой передышкой для дыхания?» Вы понимаете, Лиам? Мне не страшно умереть! Я боялась застрять в жизни с хронической болью!

Каждое слово Анны отзывалось во мне усиливающейся пульсацией чёрной тоски. Масляная субстанция пробиралась под кожей к горлу, перекрывая кислород. Я сосредоточился на холодном воздухе зимы и хрусте снежных кристалликов под ногами, чтобы найти силы скинуть с себя накатывающее цунами прожитого горя.

– А вам снится ваш друг?

Этот вопрос отвлёк меня, и возможность говорить вернулась:

– Постоянно… Более того – я периодически вижу его в зеркальных отражениях, в силуэтах за окном, в прохожих. В основном это прозрачные очертания, а иногда очень чёткие видения. Его выразительный взгляд транслирует мне сплав боли и сожаления. Обычно он приходит в белом. Не самый любимый его цвет. Герора мало волновала внешняя красота, он обожал практичность. А белый цвет как чистое полотно, готовое принять не только яркие краски или узоры, но и самую противную грязь. Неудачный вариант для одежды. Так было раньше. Теперь ему ни к чему заботиться об этом – на небесах нет ни пыли, ни песка. Можно позволить себе белое. Думаете, я сошёл с ума?

Она поспешила меня успокоить:

– Ни в коем случае! Вы просто очень любите своего друга. Как и я сестру. Не испытавшим подобной потери не понять этих видений. Я же понимаю. Образы приходят, чтобы не дать нам сойти с ума. Если что-то оторвать от человеческой души, понадобится срочная немедицинская помощь. Пусть не наяву – в фантазиях или в эзотерике, да где угодно, – но обязательно найдётся то, что потеряно. Тот, кто потерян. Ничего страшного, что это произойдёт в вымышленном пространстве, это не главное. Пока идёт заживление, видения и сны станут лечебным бальзамом. Образ постепенно растворится и чуть приглушит боль. Но до конца она не уйдёт, как бы ужасно это ни звучало.

Вдруг Анна одёрнула себя:

– Я, наверно, перегрузила вас своими чувствами. Простите, Лиам!

Я поспешил ответить:

– Нет-нет, не извиняйтесь! Всё, что вы сказали, прозвучало словно из моих уст.

Удивительный резонанс мыслей. Я слышал себя в речах другого человека. В словах Анны были спрятаны мои самые интимные чувства, которые я берёг, как редкие драгоценности. Они сверкали так ярко, что сдержаться было невозможно, всегда лились слёзы. Ослепляющие блики, острые, как лезвие, грани. И ни намёка на завершение этой пытки.

Нужно было разворачивать разговор, иначе мы потеряемся в пустыне из депрессивного песка. Я предложил:

– Нам стоит переключить своё внимание на сегодняшний день и попробовать разобраться в истории, где объединились смерть Бланки и Герора. Думаю, похожие утраты и этот разговор дают нам право обращаться друг к другу на «ты»?

Анна грустно улыбнулась в ответ и кивнула.

Недалеко от входа на кладбище стояла маленькая жёлтая машина причудливой формы на двух пассажиров. Анна предложила проехать в кофейню, чтобы насладиться теплом и поговорить. Я обрадовался перспективе согреть горло, которое стало отходить от лечебного эффекта утреннего полоскания настойкой календулы.

В кофейне мы заказали по большому стакану латте с банановым сиропом и сели около панорамного окна с видом на парк аттракционов, спрятанных в этот сезон под мягким снежным плюшем.

Глотнув горячего напитка, я решил сразу перейти к своим сомнениям:

– У меня в голове окончательно всё запуталось… Аллан сказал, что ты обратилась к нему за помощью в расследовании смерти сестры и обвиняешь во всём Эллу. Но именно она сегодня привезла меня на встречу с тобой, как к своей хорошей знакомой. Вот мы здесь, а мысли мои пытаются отсюда сбежать.

После долгой паузы Анна начала свой рассказ:

– Послушай, ошибаться может каждый в чём угодно. Я в том числе. Никакой логики, только поиск виноватого – это всё, что меня волновало после похорон Бланки. Тем более Аллан медлил. Пока он вёл диалоги со своей гордостью в поисках ответа на вопрос «Стоит ли пачкать белые рученьки?», я сама отправилась к Элле. Она рассказала мне все подробности о лечении сестры. Оказывается, Бланка практически все сеансы превращала в истерический припадок, категорично отказываясь выходить на связь.

– И ты ей поверила?

– Не сразу. Только после того, как она рассказала мне историю твоего друга, где фигурировал мужчина в тёмно-коричневом плаще. Я тоже видела его… На похоронах сестры он стоял в нескольких метрах от свежей могилы и пристально смотрел на меня. Страшно не было. Я подумала, что это её возможный воздыхатель, который так и не смог признаться в чувствах. Даже пожалела его.

Выходит, Анна тоже на прицеле у неизвестного персонажа с развороченной челюстью. Я пересказал историю сегодняшнего дня – как познакомился с белобрысым журналистом, встретился с похитителем дисков и частично допросил Эллу.

– Прости, сколько тебе лет? – этот вопрос снова выскочил вне моего контроля, как в случае с Алланом По.

Анна часто заморгала и удивлённо ответила:

– Двадцать пять.

Точно! Она была в опасности! Если моя теория верна, то Анна может стать следующим умершим жителем Даутфолса. Не хватало одного пазла в комплекте моих подозрений, поэтому я уточнил:

– У Эллы ты никогда не бывала на приёме?

– Как же! Была один раз, когда состояние Бланки стало ухудшаться. Я не справлялась с этим.

Вот теперь факты позволяют мне яростно переживать за Анну. Она не понимала, к чему эти неожиданные вопросы, а я уже ни о чём не мог думать, кроме её защиты. Странно, что Аллан ничего об этом не сказал – он исследовал списки клиентов Эллы и сказал, что только я выпал из терапии. Но передо мной ещё один пример. Анна была на терапии и вот, спустя долгий срок, живёт сама по себе без психосессий. Как Аллан такое упустил?

Мысли вернулись к опасному факту: этот хрупкий ангел находится под наблюдением у неизвестного урода! Надо что-то делать!

Я пристально посмотрел в глаза Анны и утонул в них так же, как при первой встрече.

– Ты странный, но я хочу тебя поцеловать… – неожиданно произнесла она.

Тут же всё перевернулось с ног на голову. От такого сюрприза я нечаянно дёрнул рукой и опрокинул стакан с латте Анны на себя. Проходящая мимо официантка начала помогать вытирать мою теперь уже молочно-кофейную одежду. Холод по пути в квартиру Анны пронёсся быстрым дуновением, и вот мы уже стонали на кровати около огромного окна во всю стену в высотке в центре города. Нас не смущало отсутствие штор. Мы просто переплелись, будто две змеи посреди диких джунглей. Та связь, которая образовалась между нами ещё до встречи на почве потери близких, сначала привела нас друг к другу, а теперь материализовалась в диком сексе спустя час после знакомства. Две остывших свечи вспыхнули от маленькой искры единства, найдя друг друга в кромешной тьме.

Мы проспали двенадцать часов. Новый день уже начал сереть от предвкушения надвигавшегося вечера. Первым мне бросился в глаза смартфон, экран которого светился, демонстрируя входящий звонок. Звук я отключил, чтобы никто не мешал нам с Анной.

Неизвестный номер. Я ответил.

– Где вас носит вот уже почти сутки? Я чуть с ума не сошёл! Лиам, вы в порядке?! Нужно…

– Представьтесь, прежде чем начинать разговор с таких претензий! – оборвал я тираду знакомого, но всё-таки неузнаваемого голоса.

– Лиам, это Аллан! Я ж обещал вам перезвонить, но вы никак не…

– Я не давал вам своего номера. Что за паника?

Аллана я наконец-то узнал, но, выходя из эйфории прошедшей ночи, решил быть настороже с ним, как и с Эллой.

– Да у меня же вся цифровая база клиентов Эллы Фокс! Лиам, где вы?

– Говорите уже, что случилось?! – не хотелось объяснять ему, где я.

– Важно, чтобы вы не встречались с Анной Янковской! Ни в коем случае не делайте этого, она не скажет вам ни капли правды! Лиам, я ошибся! Она замешана! Лиам, вы где?!

Я был здесь, но ничего не соображал и все понимал одновременно. Если верить Аллану, то я сейчас смотрел на красивое лицо моего дьявольского ангела. Ангела, несущего смерть всем, кто потерялся, кто нестабилен, кому ещё не исполнилось двадцать семь.

Глава 10

Добро пожаловать в Клуб! Или…

Нас учат всё делать идеально. Буквально воздух пропитан этим стремлением к мнимому совершенству. Ничего не остаётся естественным и красивым по своей природе, а ошибочное признаётся не имеющим права на существование. Сначала всё идёт не так уж плохо – родители пестуют нас в самом неразговорчивом возрасте, понимая, что сейчас мы чистые листы! Маленькие нулевые точки в извилистом графике предстоящей жизни. Но как только появляется намёк на контактный отклик в наших глазах – всё! Включается программа воспитания под названием «Делай чётко по инструкции!». Право на ошибку уничтожается законопроектом родительской семьи, который потом утверждается в школе, а затем активно практикуется в институте и дальнейшей жизни. Мы превращаемся в загнанных роботов, в чьих операционных системах закладывается установка: «Ошибка – признак твоего не до…» И этих «не до…» целый список, который не только выучить, но и просто прочитать невозможно.

А всё настолько относительно… Каждая маленькая оплошность – фактически знакомство с миром. Мы не можем узнать, что горячий чайник опасен, пока не потрогаем его. А уж сколько открытий можно сделать, смешав не те ингредиенты или неожиданно свернув с протоптанной дороги, – подумать страшно!

Да, есть опасность. Невероятные риски. Только этот страх доведён до абсурда так, что не каждая детская психика выдерживает.

Отец не разрешал мне ошибаться, как и любой другой родитель его поколения. Хотя нет. Он был жёстче. Я должен был идеально читать, каллиграфически писать, знать слово в слово весь текст учебников и каждую запятую. При этом не существовало никакой смягчающей компенсации. После идеальной зубрёжки я не получал ничего. Идеал в его понимании – это естественная идентичность. Любое минимальное отклонение от него – ущербность. Поэтому никакой похвалы или хотя бы одобряющей интонации после моих усилий не было никогда. Но я всё равно до беспамятства его любил.

Он всегда выглядел лидером этой жизни. У него был готов план на все случаи, уверенность и готовность что-то совершать были встроены в него по умолчанию вместе с основными заводскими настройками. Отец не был идеален только в одном – выражении чувств. Он просто не умел этого делать. В его картине мира это абсолютно ненужное и глупое действие, так что подвергнуть критике личный идеал было невозможно ни при каких условиях.

Мне было десять, когда его по работе заставили поехать учиться на три года в другой город. Руководство сочло его не таким уж идеальным, пришлось осваивать новые умения. Это стало ударом для него. Плевал он на своё предстоящее длительное отсутствие и на то, что не увидит, как я буду жить в то время, пока ломается голос, руки становятся слишком длинными, а психика начинает уничтожать себя, упиваясь изъянами пубертатного взросления. Отец был унижен тем, что ОН несовершенен. Ему придётся чему-то ещё учиться. Наверно, трудно жить с таким чётко вычерченным хрустальным эго.

Поезд отправлялся в 5:35, и мы стояли на перроне в его ожидании. Так же была зима, так же валил снег, а я так же был нестабилен в своих действиях. Посадка началась за полчаса до отправления. Папа сухо обнял маму и протянул мне руку для сурового мужского пожатия. Я не отдавал себе отчёта, просто ощущал сумасшедшее сердцебиение и страх, будто через несколько секунд закончится моя жизнь. Я схватил его огромный чемодан и побежал к зданию вокзала от железнодорожных путей, волоча свой груз по снегу. Я был ещё слишком мал, чтобы оттащить вес, практически равный моему. Но мне было всё равно. Невыносимая боль захватила штурмом мои голени, явно не привыкшие совершать такие частые и быстрые шаги, проваливаясь в снег. Я вцепился из последних сил в чемодан и рванул его так сильно, что он опрокинулся на меня и вдавил в снежный перрон.

На моей заднице не осталось шрамов от побоев за эту выходку, но на душе – навсегда. Это было предательство. Отец не понял моей паники, не увидел проявления любви в этом поступке. Мне просто не хотелось его отпускать. Предстоящее время без него казалось мне ужасом из кошмарных фильмов Уэса Крейвена, где не было никакой защиты от Фредди Крюгера и убийцы в кричащей маске. Это было предательство – приручить меня к себе пусть даже в извращённом воспитании идеального мальчика и исчезнуть на три года, предварительно выпоров на глазах всех пассажиров. На зимнем морозе он просто без объяснений снял с меня штаны и отлупил резинкой от варежек, которую раньше пришивали на русский манер, чтобы невнимательный ребёнок не потерял их. Я его любил.

В моём детстве была заложена программа быть преданным. Одни и те же грабли я с удовольствием выбирал, шагал на них, отшибал лоб и повторял всё сначала. Уход Герора я тоже долго считал предательством. Это зацикленный жизненный сценарий, как говорят психологи, где нет места дополнительной двери в иное пространство. Чем-то такой расклад напоминает детскую компьютерную игру-бродилку, где главный герой попадает в замкнутую смену нескольких сцен, пытаясь отыскать портал в новую локацию. Сидя за пультом управления, ты только злишься, а твои глаза отказываются обращать внимание на обыкновенную мелочь – нужно просто выбросить старую схему действий.

Здесь тоже работает тема предательства. Мозг становится изменником, он не желает искать новую стратегию, боится перемен и отсутствия стабильности. Как будто эта часть организма принадлежит кому-то другому. «Мозг управляет нами!» – кричат многие специалисты или псевдоспециалисты, уж не разберёшься. Задаю встречный вопрос: «А кто тогда управляет мозгом?» Мозг-предатель управляет нами, но кто его на это запрограммировал? Вопрос не слышен, ведь я меньше пешки на игровой доске, мой голос очень тихий. Каждый разбирается с подобными мыслями сам…

Кто настоящий предатель в новой части моей жизни? Я повторяю привычный сценарий или наконец-то пытаюсь изменить схему действий своей бродилки? Меня ждёт неизвестная, возможно, опасная локация? Кто сейчас рядом со мной? Ангел-предатель или нечестно обвинённая жертва клеветы для отвода глаз от главного провокатора чужих самоубийств?

Я закончил разговор с Алланом, не попрощавшись, и вернул смартфон в звуковой режим. Анна всё ещё спала, не зная, что я смотрю на неё, изучаю и пытаюсь разобраться, кто же она. Я запер нарастающую влюблённость в дальнем шкафу своего сознания и позволил инстинктам охладить все чувства.

С каждым шагом к ответам на мои вопросы я получал новые запутанные факты, становился всё тише и холоднее. Теперь я больше молчу и расчётливо планирую свои действия без горячих эмоций. Не подавляю чувства, просто прячу их и отодвигаю в дальний угол – сейчас это самое верное. Я тихо оделся за пару минут и как чёрный кот исчез в тени многоэтажек надвигающегося вечера.

Всё-таки секс обладает лечебным эффектом. После горячего латте он стал дополнительным лекарством, и я абсолютно потерял ангину. Включились неведомые мне резервы организма и поставили на активацию всю биологическую систему. Я шёл и думал. Думал и шёл. Действие тела и действие ума. Всё, как учил Харуки Мураками.

Улица была слишком тихой, матрица насторожилась. Возникло ощущение, что я не один на пустом вечернем тротуаре. В мусорных баках не рылись крысы, небо не тошнило снегом, за тёмными окнами домов не жили люди. Тишина позволяла слышать импульсы моих мозговых клеток. Обрывочные части всей этой истории сквозили извилистыми нитями между кирпичиками логики. Ничего не сходилось, сердце стало биться медленнее.

Меня накрыло спокойствие, и я остановился. За моей спиной посреди длинной улицы рядом с маленьким парком, украшенным золотыми лампочками, другой человек тоже стоял в полном хладнокровии. Если бы включились эмоции, это была бы стопроцентная паранойя. У меня будто исковерканная версия сценария Герора – лысый неизвестный в плаще, аркан Таро, а теперь ощущение преследования. А я ведь фактически сдавшийся солдат. Вокруг никого, я стою – забирайте, охотники! Но за моей спиной нет движения.

Истошным криком тишина была разрезана рингтоном смартфона в кармане. Я обернулся, рассчитывая застать врасплох неизвестного. Пустой тротуар и холодный силуэт жилой улицы, удаляющейся в светлый коридор фонарей. Свобода пространства эхом разносила песню «Lover Man» Джими Хендрикса:

«Вот он, я говорю,

Вот ваш любовник сейчас,

Вот он,

Вот ваш любовник.

Ааа, я должен оторвать голову

от этой подушки,

Я должен уйти отсюда так быстро,

как могу» [5].

Рок 60-х контрастировал с тишиной улицы. На экране смартфона снова светился неизвестный номер, но я запомнил последние четыре цифры в прошлый раз – это был Аллан. Повторный звонок был предсказуем, ведь ранее я проигнорировал его эмоциональную речь и отключился. Сейчас меня стопорило только одно – почему мой смартфон звонит мелодией Джими Хендрикса, которой в нём раньше никогда не было?

– Алло… – ответил я с некоторой заторможенностью.

– Я отследил вас по геолокации смартфона, вы были у Анны! Что она вам сказала? Вы целы? – Аллан был слишком продвинут. Реальное беспокойство или очередное одурачивание?

– Всё было хорошо до вашего звонка. Я ушёл, пока она спала. Что вы там нарыли?

Он явно соображал, при чём тут сон Анны и моё «всё было хорошо».

– Оу… да она вас охомутала? Быстро как! Главное, что вы ушли, но недалеко… Вижу ваше местоположение на компьютере.

– А по делу? – одёрнул я.

– Да! Я исследовал теорию Клуба 27. Но параллельно запросил информацию у своих осведомителей о здании, где Элла арендует помещение. Вы заметили, что в нём ещё располагается?

Я мысленно пробежался по визуальным воспоминаниям. В здании были закрытые помещения, в которых давно уже поселились призраки. Пустые коридоры и магазин музыкальных инструментов на цокольном этаже. Всё. Многоэтажное помещение простаивало без жизненной энергии людей.

Аллан не дождался моего ответа и продолжил:

– Там практически ничего больше нет! И это в период расцвета малого бизнеса, когда каждый что-то где-то арендует, втюхивает, раздаёт или к чему-то призывает! При этом там есть работающий лифт, на котором свободно разъезжал наш с вами неизвестный приятель с уродливой челюстью и запущенной алопецией. – Даже взволнованный Аллан оставался самим собой. – Так вот! Здание принадлежит Анне Янковской! Кроме того, она значится поручителем кредитного займа Эллы Фокс на открытие собственного бизнеса в области психотерапевтических услуг! Не знаю, как я это пропустил! Выходит, они были знакомы до случая с её сестрой.

Долгое стояние, пусть в окружении тихого, но всё-таки зимнего вечера, выпустило щипающий озноб по моим рукам, а новости Аллана погнали его по спине и плечам. Глаза стали бегать в поиске связей в этой нелогичной открывшейся информации. Бесполезное, но неконтролируемое занятие. О некоторых деталях, вроде изменения рингтона на моём телефоне, я решил умолчать.

– Мне нужно это переварить. История запутывается.

– Согласен, хотя теперь перед нами открывается работа двух сообщниц. Непонятен мотив… Ах да! Я выслал вам на электронную почту текстовый файл с информацией о Клубе 27! Может, узнаете подробности и у вас появятся новые мысли. Предугадывая ваш вопрос, отвечаю – электронный адрес тоже был во взломанной базе данных Эллы. Почему у меня ощущение, что вы мне не верите?

Чудной, но не дурак. Или я слишком открыт. Смысла врать я не видел:

– Сейчас у меня нет доверия ни к кому. Вас я знаю несколько часов, за которые мир превратился в сумасшедший дом.

Секундная пауза и выдох:

– Спасибо за честность… Прочтите мой файл.

Вместо коротких гудков заиграла реклама новых дорогих духов с феромонами. Это напомнило мне о глупом любовном наваждении сегодняшнего дня. Не было как такового соблазнения. Не было приворота или наркотического залипания. Я прочитал созвучное чувство тоски в глазах Анны и захотел слиться с ним в одно целое. Или я нафантазировал, это искусная актёрская игра? Продолжаю задавать вопросы.

Я бродил по ночному городу часа два, пока наконец не добрался до двери своего дома. Силы растворялись, как сигаретный дым, оставляя тягучий смог вокруг глаз. Спать было нельзя.

Почти полночь. Тёплый душ, кривой бутерброд с тунцом, перезагрузка. Первой мыслью было сохранить это бодрствование чашкой кофе и просмотреть файл Аллана о Клубе 27.

Я включил кофеварку и ноутбук. Капельные струи свежего кофе наполняли прозрачный бокал, сопровождая медленную загрузку страницы электронной почты. В папке «Входящие» было два письма. Одно, без сомнения, от Аллана – высвечивалась его аватарка с прилизанными, слишком белыми волосами и электронный адрес allanPOyourwriter@gmail.nice. Только он мог создать почту на самом дорогом интернет-сервисе «NICE-PEOPLE». Я не обратил внимания на второе письмо, потому что очень хотел прочесть информацию о Клубе 27.

«Скачать файл?» – предложила автоматическая система. Первый клик. «Открыть после скачивания?» Второй клик. Статья из самого скандального журнала «Вскрытые вены», освещающего всю грязь человечества – к сожалению, правдивую. Я забыл про кофе и стал читать.

Музыка смерти, или Клуб 27.

Кто они, все эти гении? Посланные из других миров инопланетяне или не прижившиеся в обществе пророки? Что они видели за пеленой своих творческих экстазов и кем прокляты? Мы можем говорить о них всё что угодно, но факты налицо – они оставили кайфовую музыку и растворились в небытии.

Цикл ужасных смертей и куча загадок. Это целый клуб невероятно крутых музыкантов, ушедших в тонкое измерение в возрасте до 27 лет. Они озарили XX век и начало XXI века лучшей музыкой нескольких поколений. Ритм пульсировал в их крови, вырывая из космоса энергию иных. Сегодня же семь выдающихся музыкантов огромной эпохи мертвы…

Что представляет из себя кумир на сцене? Это образец для бунтующей молодёжи и икона для поклонения. Жизненная философия масс формируется под действием культовых личностей музыкальной индустрии. Рок, джаз и соул в этом случае – наиболее мощные проявления всеохватывающей энергии. К сожалению, в судьбах музыкантов много упадничества, а разрушительные действия свойственны и олимпийским богам. У одних это зависимости, у других разборки или простое самоуничтожение поглощением разных препаратов.

Тяга к саморазрушению и исследованию влияния на человека внутренних демонов была заложена ещё в период зарождения модернизма. Конец XIX века открыл эстетику некрасивости. Живопись подарила миру импрессионизм. Картины выражали новую эстетику, образы стали провоцировать зрителя дорисовывать увиденное с помощью личных принципов восприятия реальности. Например, «Женщина с зонтиком, повёрнутая влево» Клода Моне в новой технике работы с цветом и фактурой напоминает частично настоящего человека, частично призрака. Изображение яркое и будто размытое водой. В образе можно прочитать смирение с направлением движения, которое диктует ветер. Обречённость и подчинение ситуации.

Даже известные «Голубые танцовщицы» Эдгара Дэга будто добровольные пленницы танцевального экстаза замерли на полотне без чёткого лика. Гармония цвета притягивает взгляд, а приятная меланхолия обнимает смотрящего.

Не забудем и дадаистов! Несколько художников не признавали рамки классической живописи и хотели выражать себя по-своему. Они стали носителями новой идеи. Вся концепция дадаизма была написана в кафе, когда отвергнутые художники решили жить и творить не как все. Бунт и ещё раз бунт! Гении не желали оставаться непризнанными!

Стоит вспомнить активатора глубоких экзистенциальных переживаний – хореографа Мэри Вигман. Её знаменитый «Танец ведьмы» до сих пор анализируют как произведение глубоко философское, построенное далеко не на привлекательных движениях. Поиск изображения самых натуральных эмоций привлекал немецкую танцовщицу. Чувства изображались достаточно тяжёлые.

Поэзия тоже слишком долго ассоциировалось с определённой эстетикой. Что-то можно было окунать в воды поэзии, что-то нет. Этой слащавости многим хочется плюнуть в лицо, что и сделали создатели «других» произведений. Целое направление в искусстве, которое воспевало упадничество и раскол души – декаданс. В поэзии это Шарль Бодлер, Поль Верлен, Артюр Рэмбо и другие знаменитые имена, которые гениально обрамляли в строки идеи отвращения к реальности.

В 20–30-х годах XX века авангард открыл двери новому искусству, которое соединяло в себе уродливое, гениальное, невероятное и изящное. Плесень, грязь, рвота и кровь стали частью новых перформансов. Через нанесение ущерба телу и изображение безобразного воплощались высокие идеи. Многих авторов затягивало эгрегором иррациональности. Искусство пронизывается мраком. Музыка в том числе.

Судьбы участников Клуба 27 можно сравнить с мистической драмой, где в центре сюжета – путь музыканта по дороге из острых игл, лезвий и гвоздей. Их произведения провокационны, но душевны одновременно. В них много обречённости, упрямства, боли и красоты. Кто все эти люди?

Клуб 27 – неофициальная организация. Это виртуальное единство выдающихся музыкантов, смерть которых случилась в неоднозначных обстоятельствах в возрасте двадцати семи лет. В семёрку клуба входят Роберт Джонсон, Брайан Джонс, Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон, Курт Кобейн и Эми Уайнхаус. Каждая смерть – ужасное торнадо для миллионов поклонников. Уникальны эти фигуры, уникальна и их смерть. Всё по-разному и одинаково одновременно. Некий мистический закон начал действовать после смерти Роберта Джонса и остановился на Эми Уайнхаус. Или всё-таки проклятие ещё витает над землей и фокусируется на новой жертве в данный момент, когда вы тихонечко читаете эту статью с бокалом вина (или что там у вас) в руках?

Клуб приобрёл культовый характер и стал воспеваться в других произведениях искусства. Так, в Тель-Авиве появилось граффити «27 Club», написанное Итаем Фруминым, Романом Кожокиным и Джонатаном Кис-Левом. На изображении все семь участников клуба плюс неизвестная фигура. Некоторые исследователи музыкального влияния на общество и биографий различных исполнителей предполагают, что восьмой участник – это неизвестный, символизирующий свободное место в клубе. По версиям различных источников, в клуб зачисляют и множество других деятелей искусства, умерших в том же возрасте. Однако основными чаще всего признаются именно перечисленные семь музыкантов.

Оставшись в живых, обойдя тайный рок, могли бы подарить нам большие миры. Их творческое сокровище теперь погребено глубоко под землёй вместе с разлагающимися телами гениев.

Кто учредитель этого клуба и его содержатель? Бог, дьявол или сами участники? И действительно ли в нём есть свободное место с посмертным членством? Ответы зависают в траурном пространстве, а вдалеке звучит смесь неумирающих хитов умершей семёрки.

Под статьёй были отдельные фото музыкантов и граффити в Израиле. Все лица очень разные. Я слышал музыку этих исполнителей, она действительно перекликается только в упаднических мотивах явных тем или невидимых нитей, проходящих между строк и аккордов. Во всём остальном это объединение притянуто за уши. С другой стороны, не мне судить о правде на основе одной статейки из сомнительного источника.

Тем более эта теория не имела никакого отношения к моей истории! Жертвы самоубийств или терапии Эллы – это пока умалчивается – умерли ДО двадцатисемилетнего возраста, среди них не было ни одного музыканта и уж тем более культового персонажа.

По факту что имеем мы? Число 27 было выжжено на телах двух клиентов моего психотерапевта – Герора и Бланки. Про остальных ничего не известно. Теория была взята с потолка, но имела полупрозрачное очертание. А этот клуб умерших музыкантов – совсем не наша история. Хотя… Я – пишу песни, а имена участников уже звучали недавно.

Бланка Янковская часто напевала песню Курта Кобейна. Раз! На моём смартфоне сегодня по непонятной мне причине заиграл рингтон в виде песни Джими Хендрикса. Два! И?

Вспомнив о втором письме, пока мысли задним потоком пытались сложить странные пазлы, я вернулся в папку «Входящие». В адресной строке стояли пунктиры. Это больше похоже на спам, но алгоритм электронного ящика не был согласен. Клик, и письмо открыто:

«По-моему, я думаю слишком много», – говорила Дженис Джоплин.

P.S. Ты тоже много думаешь, может, лучше присоединишься к нам?»

Цитата ещё одного участника настоящего Клуба 27 и приглашение. Три…

Глава 11

Дьявол идёт

Музыка. Мощное средство воздействия на сознание. Математически выверенная конструкция, бесконечная информация обо всём и ни о чём. Антипод тишины, без которого нет романтики, силы, удовольствия, депрессии и много чего ещё. Нанизанные на нотный стан, словно бусы, кружочки, линии и крючочки молчат на закрытых страницах. Они не существуют без человека. Им нужен проводник, который даёт им жизнь только при движении. Пальцы просто касаются клавиш или струн, и в мире сразу же тихо зарождается музыка.

Сколько себя помню, саундтрек каждого клочка моего дня сопровождал и изолировал меня от мира. Я шёл по улицам города в наушниках, как правитель великих энергий, чьё имя неизвестно. Это была личная тайна, которую знали только продюсеры из музыкальной индустрии. Собирать звуки и соединять их в живые мелодии дано не каждому. Наверно, меня поцеловал бог, если он существует.

В чужих аудиоплеерах звучал очередной хит. На экранах рекламных щитов показывали музыкальный трейлер новой нашумевшей мелодрамы. По центральному телевидению несколько шоу-программ начинались с короткой заставки под аккомпанемент электронного звучания. Моя музыка была везде, и никто об этом не знал.

Она сопровождала чужое горе, первую любовь и бытовые будни. В лице заказчиков мир требовал нового саунда. Да легко! Буквально десять минут для раскачки. Главное – за что-то зацепиться. Это может быть забытая под столом банка газировки, надвигающаяся гроза, внутренняя боль или человек напротив. Говорят, без музы мастер не творит. Согласен, но разве её нужно ждать? Приглашение высылается молча… благодаря мысленной концентрации на зацепке. Как истинная леди, муза может опаздывать, быть сдержанной, но всегда сногсшибательной. Появляется, и мир исчезает. Только тонкий поток сочинения. Это чем-то похоже на танец.

Создаётся движение воздуха, удар, вибрация. Энергия врывается большим взрывом и звучит в моём личном космосе. Я творю мелодию каждым своим движением под руководством музы. Женское начало этого тандема ведёт и всегда знает, когда остановиться. Забота о сохранении энергии и баланса жизни – всё ради автора.

Не я решил быть музыкантом. Этот сценарий всплыл бы обязательно, даже если бы я сошёл с ума и оказался прикованным к больничной койке. Музыка просто фонтанировала из моей души, удержать её было невозможно. Многих это раздражало.

Первое время мама скрывала от идеального отца мои музыкальные занятия. Страшно было предугадать его реакцию на нововведения в графике сына. Преподаватель по фортепиано случайно услышал моё мурлыканье на ходу, когда мы пересеклись в булочной. Неизвестно как, но в этих непонятных звуках он распознал идеальное слышание себя. Я напевал и поправлял свои исковерканные ноты. Позже на уроках выяснилось, что я различаю высоту дверных скрипов и угадываю в них ноты. Петь было неинтересно, а вот выпускать музыку из-под пальцев – да. Гармония звуков уносила в параллельную реальность.

Отец узнал об уроках фортепиано, логически вычислив причину моих перерывов в математике и истории мировой культуры. Он просто спросил, давно ли я играю и на чём. Я честно рассказал ему все подробности. Это был самый тёплый разговор за всё время, что наши жизни существовали в одном пространстве. Папа понимал позитивное влияние музыкального творчества, принимал во внимание стимул, который оно даёт моему развитию. Идеал был дополнен новым навыком. Всё соответствовало его концепции. Тайна была принята и прощена.

Музыка, как вода, течёт в глубину души и омывает самые тайные уголки. Она может быть безжалостной. Короткая мелодичная фраза, и человек на крючке. Так произошло с фанатом певицы Оркэд.

Я старался отразить в музыке всё, что она чувствует. Депрессия – её обитель. Мазохистская лирика туманом обволакивает пространство, время и тебя самого в присутствии Оркэд. Творческой натуре бесполезно сопротивляться. Дыхание начинает поглощать не воздух, а душевную боль. Детское изнасилование, два года проституции и реабилитация в благотворительной клинике «Новый человек». Всего девятнадцать, а уже перерождение.

Прошлое она стёрла, но поселившуюся боль оказалось возможно только трансформировать в приятную депрессию. Всего лишь способ выживания, когда внутри всё склеено дешёвым суперклеем. О боли лучше петь, когда она неизбежна.

Ластик может стереть из сознания прошлое. Но это слишком трудоёмкий процесс, который может затронуть и приятные воспоминания. В детстве, когда мы рисуем карандашом и потом стираем непонравившиеся линии, часто задеваем ластиком и красивые штрихи. Приходится подрисовывать их снова. С прошлым так не получится. Перепрожить чувства реально, но ситуации, которых больше нет, повторить не получится. Даже если максимально воссоздать те условия, всё будет другим. Невозможно стать тем, кем ты был всего минуту назад. За это короткое время умерли некоторые клетки твоего тела и родились новые, ветер сменил направление, комар проколол кожу и принёс тебе новых бактерий, жизнь стала чуть короче…

Стирать память нужно аккуратно. Но даже самое плохое событие стало частью процесса, развивающего личность. Нужно всего лишь вынести урок и перестать туда смотреть. Усилия требуются титанические.

Творческим людям в какой-то степени повезло. Они многое сублимируют в своих произведениях, высвобождая тяжёлые эмоции и помогая другим войти в резонанс с чужим катарсисом. Когда соединяются энергии двух авторов, сила воздействия соответственно удваивается. В этом существует некоторая опасность.

Я написал для Оркэд песню за одну ночь, пока слушал ужасные девятнадцатилетние мемуары. Её надлом вибрировал в минорной мелодии, на которую с лёгкостью легли слова:

«Чёрная гладь тишиной по запястью.

Я вышиваю свой внутренний план.

Мой манифест окровавленной масти.

В три поверну в тишине ржавый кран.

Нет, я не жертва. Я ваша Мадонна!

Бойся и кайся, маши мне рукой!

Будь как отравленная белладонна!

Нет, не кричи, а следуй за мной!»

В песне был только припев и экстатические волны электронных мотивов. Запись была сделана за полчаса. Готовый вариант мы поставили на «repeat», как и наш секс. Эротическое удовольствие в приправе с болью оказалось слишком красивым. То, о чём кричали эти строки, стало ничем. Для нас существовали только новый шедевр и экстаз. Отрезвление пришло через месяц после дебютного выступления Оркэд с моим треком.

Шоу закончилось, и команда распивала странные кислотно-зелёные коктейли всю ночь, когда в гримёрку прибежала ассистентка по связям с журналистами. Сплошные заикания и нервозные дёргания рук дали понять, что новый трек произвёл взрывной фурор с последствиями. Парень пятнадцати лет проникся текстом песни в реальности… Это случилось ровно в три часа ночи после дебюта. Он покончил с собой. Перерезанные вены, кровавая ванна и вышитое чёрными нитями слово «Манифест» на коже правого запястья. Моё произведение убило подростка.

После такого разве возможно жить? Я сотворил прекрасное, которое стало убийственно ужасным. Тогда меня поддержал Герор. Его удар по щеке вернул меня в реальность во время истерики. Мимолётный шок, и я встал на колени. Я умолял его избить меня, вынести самый тяжёлый приговор в виде огромных синяков, сломанных рёбер и кровавых брызг. Просил восстановить эту справедливость и выбить из меня всю музыку. Герор просто обнял меня. Я рыдал, а в ушах уже зарождался новый мотив. Поцелуй бога оказался проклятием.

Как признаться в убийстве, если тебя не было на месте преступления? Если твоё оружие не закопано в лесу, а существует в виде звуков и вибраций? Нож из другого измерения. Сам себе преступник, судья и палач. Музыка в моём случае это не торжество гармонии, не услада для ушей и не стимуляция аудиального оргазма. Это мерзкая змея, которая проползает по невидимым дорогам и трётся чешуёй об ушную раковину. Она проникает очень глубоко и переворачивает все рычаги управления в мозгу. Кнопки срабатывают невпопад, рвутся нейронные провода. Вся система идёт под откос. Змея начинает извиваться и вытирать проступающие из её тела волны о мозговые извилины. Новые сигналы бегут к коже, глазам, носу – ко всем органам! Теперь слушатель никогда не будет прежним. Змея растворится в тишине, не оставив даже намёка на свои очертания, в памяти останется только мотив, возможно, даже всё произведение с деталями, отпечатаются чувственные реакции. С виду не будет заметно, что мозг изменился. Человек выглядит, как прежде. Но это не так. Абсолютно. Стопроцентно. Моя музыка наведёт в нём свой порядок. А в случае с тем подростком – беспорядок…

Моим раскаянием был переключатель стиля – с тех пор я писал только о прекрасном. Клиентами стали исполнители с другой аурой, и даже если я писал о грустном, то прошивал это солнцем, лёгкостью и надеждой.

Умершие музыканты из Клуба 27 тоже обладали магической силой влияния на толпы. Их боготворят и обожают даже после смерти. За убийство подростка песней мне тоже обеспечено членство в Клубе? А остальным? Герор и другие умершие клиенты Эллы натворили что-то подобное и теперь происходит самосуд?

Ноутбук освещал, как мог, мою комнату, пока с его монитора цитата Дженис Джоплин пыталась переселиться в мозаику последних событий. Мне намекают её словами, что я слишком много думаю. Приславший этот имейл точно знает о моих шагах – что я ищу и о чём думаю.

Вездесущий дьявол исповедует религию смерти и толкает нас к её порогу. Не знаю, что плохого сделали другие, но мой страшный грех мне известен. Случай с тем подростком из тайных уголков выпотрошил всю память, пока я продолжал связывать факты воедино.

Полная ерунда! Может, все мои глупые мысли о расследовании причины самоубийств лишь результат повреждённой психики? Элла, Анна, Аллан – звенья пустотелой цепочки, выкованной больным воображением. Нет никакого мотива. Никто не виноват. Если посмотреть на всё трезво, то нет и загадки во всей этой истории.

Предположим, Элла и Анна давно знакомы. За психотерапией обратиться может каждый. Одна помогла другой профессионально, взамен была оказана помощь с кредитом на бизнес. Куча работы, тяжёлые случаи, Элла перестала со всем справляться. Всё равно помочь всем невозможно. Бланка и Герор, как и некоторые другие, действительно оказались в кризисе, всё стало бесполезным для них. Помочь утопающим без их согласия практически невозможно.

Аллан просто ищет сенсацию и, вникнув в дело, увидел то, что хотел. Я тоже искал объяснение своей беспомощности и стал выдумывать неизвестных убийц, других ответственных за мои страдания. Остался только один необъяснимый персонаж. Мужчина в тёмно-коричневом плаще.

Но и тут нет ничего таинственного. Кто знает, какие дела проворачивал Герор на работе. Он мог оказаться должен этому незнакомцу денег за нелегальные препараты для расслабления или ещё чего-то. Теперь после смерти клиента поставщик ищет, как возместить свои потери, и наводит ужас на близких Герора. Тайна раскрыта. Остальное притянуто за уши. Просто за мной охотится дьявол.

Захотелось ополоснуться холодной водой. Я нажал на выключатель, но света в комнате не появилось. Без толку пощёлкав, я решил спуститься в подвал проверить пробки. В коридоре между моей спальней и кухней застыли тени деревьев, в их зарослях скрывалась дверь в подвал. Одна из теней вдруг стала двигаться в мою сторону. Из непонятного очертания медленно прояснилась фигура в длинной мантии, и я прирос к полу. Постепенно двигаясь ко мне, тень будто бы выпустила длинные завивающиеся рога. Они выросли из её головы, как змеи. Бей или беги! Я побежал обратно в спальню. Запер дверь на ключ. Тишина.

Дыхание было частым и казалось чересчур громким. Я зажал себе рот ладонью. Нужно было найти средство защиты, хотя чем отбиваться от рогатой тени – вопрос философский. Взгляд бегал по комнате, и вдруг я остолбенел. Посередине кровати на коленях сидела Анна с закатившимися глазами и открытым ртом. В руках она держала огромную неформатную колоду карт. На ней была длинная чёрная мантия и некое подобие комбинезона того же цвета. Мы оба были недвижимы.

Ручка двери дёрнулась. Я оглянулся и проверил, действительно ли замок заперт.

– Если выйдешь, тебя заберут.

Голос Анны прорезал воздух грубостью и низкими частотами. Теперь она пристально смотрела на меня и тасовала колоду карт.

– Тебе придётся узнать своё будущее. Сядь!

Идиотизм ситуации развеял всю жуть происходящего.

– Анна, что здесь творится? Что это за дикость?

– О! Так ты ничего не понял? Тебе же передали аркан смерти. Ну так она пришла, никуда не деться! Либо ты пойдёшь со Смертью, либо Он заберёт тебя.

В дверь начали ломиться. С той стороны пытались выбить её. Ухмылка на лице Анны сделала ситуацию уже пугающей.

– Кто заберёт и куда? О чём речь вообще? – не унимался я.

– Ты знаешь… Выбор зависит от тебя. Смотри!

Она вытащила правой рукой одну из карт. Аркан «Башня». Полуразрушенное здание, из окон прыгают люди, вокруг завитки урагана. Дверь продолжала ходить ходуном.

– Это то, что неизбежно! Полное разрушение ждёт тебя.

Моё «неизбежное» было отброшено в сторону. Вторая карта. Десятка мечей. Мёртвый человек лежал в кровавой луже, проколотый десятью мечами.

– Это то, куда ты попадёшь! Вечные муки ада.

Тот же жест и третья карта – аркан «Дьявол».

– Это тот, кто собирается забрать тебя! Он пытается войти.

Неожиданно треснуло оконное стекло. В спальню влетели миллион чёрных бабочек, которые стали кружиться под зеркальным потолком, образуя сразу несколько небольших торнадо. Я присмотрелся – это были не бабочки, а отрезанные ладони в чёрных перчатках. Их мелкое и противное шевеление сопровождалось редким дождём из капель крови, падающих на пол спальни.

В дверь стали бить чем-то тяжёлым. Сюрреализм окутывал происходящее и держал меня в напряжении, но я цеплялся за остатки здравого смысла, который напрочь отказывался сдаваться.

– Ты сошла с ума, Анна… Кто там так усердно ломится? Кого ты привела?

Моя гостья встала с кровати, держа третью карту перед собой.

– Я же сказала. За дверью тот, кто изображён на аркане. Я всегда прихожу в облике знакомого человека, чтобы переговоры прошли спокойно. Все боятся настоящей меня. Зря. Я – спасение, которое в силах исправить это предсказание карт. Ты можешь уйти в моё пространство, оно лучше. У бога тошнотворное блаженство, у дьявола нескончаемые издевательства. Покой только в моём третьем царстве. Жаль, что его вычеркнули практически из всех оккультных и религиозных книг. Люди поделили всё на два лагеря. Но я прощаю им эту глупость, ведь я же самое справедливое существо во вселенной, твоя госпожа Смерть!

Всё мгновенно прекратилось с моим хриплым вдохом. Я проснулся.

Вокруг стоял мрак. Ноутбук разрядился и перестал освещать комнату. Мысли о бесполезности моих расследований утомили меня и усыпили, забыв предупредить об опасности чересчур ярких снов. Я почувствовал запах гари.

Сон был короткий, всё ещё стояла ночь. Но за это время кофеварка успела поиздеваться над сваренным кофе, выпарив без остатка всю воду. Без Агаты я не справляюсь с домом даже в мелочах. Нужно было открыть окно и проветрить, но зазвонил смартфон.

Всё та же песня Джими звала меня ответить. На экране высветился очередной неизвестный номер, но это не мог быть Аллан – его цифры я додумался сохранить. Или же он мастер конспирации в телефонных делах? Свайп по экрану вправо – «Принять вызов».

Я услышал женские рыдания, сквозь которые прорвался вопрос:

– Мне начать говорить?

Снова всхлип и пауза. Если ответ и был, то он прозвучал без голоса.

– Лиам? Мне пришлось… Они заставляют… Не знаю зачем, но им нужен и ты тоже!

Это был голос Амалии.

– Требуют, чтобы ты приехал в музыкальный магазин на цокольном этаже… В здание офиса Эллы.

– Это она там с тобой? Или Анна Янковская? Что произошло?

Роботизированный голос, косивший под женский, оповестил меня, что абонент недоступен.

В панике я начал быстро одеваться. Не знаю, что дальше. Амалия в ужасе, она неизвестно с кем, требуют меня, сон предупредил о разрушении. Чем защищаться? Как себя вести? К чему готовиться? А я ведь только объяснил всю ситуацию рациональными соображениями.

Дрожь страха смешалась с зудом злости. Бежать в ночь не было смысла. Один в поле не воин, но он может быть скрытым агентом, а это совсем не про меня. Худое, истощённое попыткой суицида, нервозностью и недосыпом тело должно отправиться в логово двух маньячек, возможно, встретить там здорового лысого мужика и спасти Амалию. Слишком сложное уравнение. Мысли в сторону, смартфон в карман.

В спальне под кроватью я хранил отцовский раскладной нож. Ему было самое место у щиколотки в правом ботинке. Эта мелочь сегодня меня случайно спасёт. Или дело не дойдёт даже до драки?

До сих пор меня не тронули, а Элла вообще спасла меня на мосту. Я был в беспомощном состоянии рядом с Анной – снова ни намёка на покушение. Таинственный преследователь тоже был около меня не раз без свидетелей. Меня будто для чего-то берегли. Скоро точно всё станет ясно.

Без чёткого понимания, как придётся добираться ночью до здания с музыкальным магазином на цокольном этаже, я открыл входную дверь, чтобы выйти в ночь. На пороге стоял Аллан.

Глава 12

Тик-так

Тик-так. В полной тишине часто возникало ощущение, что настенные часы в доме детства бьют огромными молотками по моим вискам. Удар за ударом ломают черепную коробку, пробиваясь к мозгу. Инстинкт самосохранения не может не включиться. Неизвестно при этом, на что он реагирует – то ли на воображаемый гипертрофированный страх реального разлома черепа от тяжёлых звуков и их вибрации, то ли на исчезновение жизненного времени. Кронос возвещает о потере секунд, минут и часов твоего существования. Куда они ускользают, никто не знает, но все мучаются вопросом, как остановить или повернуть этот процесс вспять.

Тик-так. Ценность каждого мгновения варьируется с бешеной скоростью, как курсы мировых валют. Сегодня оно сравнимо с золотом, как молчание, чуть позже – не сто=ит ничего. Эти перепады существуют в сознании одного человека, пока он торгует своими минутами или спускает их в авантюрном казино.

Он не готов потратить часы на дешёвую маловыгодную подработку, обозначая высокую цену времени, а в тот же вечер пытается ускорить стрелки часов, пыхтя на тренировке бицепсов. Лишь бы секунды добежали до нужного значения и растворились в ужасном воспоминании о ненавистной пахоте. В погоне за стройным телом время может дешеветь.

Я не назначал вообще никакой ценности счастливым минутам, пока был жив Герор. События сменялись в естественном движении вселенной и приводили нужные потоки энергии в согласие с динамикой мыслей. Кого я обманываю? Никакого пафосно-философского взгляда на время у меня не существовало. Сказать так красиво я могу только сейчас, а тогда… Почему жизнь кажется вечной?

Факт осознания собственной смерти не даёт его принятия. А вдруг всё не так? Я смогу жить вечно, перерождаться, молодеть, стать вампиром. А потом бац! И больше нет никаких вариантов. Человек перестаёт существовать и будто бы часть тебя тоже. В такие моменты эгоистически подкрадываются мысли о неизбежности конца.

Я стал часто представлять свою смерть. Энергия тела, думаю, на минимуме. Её будет хватать на поддержку дыхания, циркуляцию крови и других внутренних процессов. Есть и пить просто не захочется. Горизонтальное положение. Полусон. Образы и очертания окружающего станут туманными. Некоторые части тела перестанут подчиняться. Где-то будет сухо, где-то мокро. Управляющие механизмы начнут отключаться, и глаза закроются от бессилия. Кислород будет наполнять клетки через сопротивление. Тишина станет замедлять движение микроорганизмов. Перед полной остановкой я открою глаза, и из уголка медленно покатится последняя слеза. Скорбь сожаления и одновременного облегчения.

Сохранятся ли энергия сознания и душа потом – истины никто не знает. Возвратившихся свидетелей нет.

Мне бы хотелось, чтобы у нас всех было продолжение фильма. Новая серия в другом пространстве. Ведь если Герор теперь стёрт навсегда, то справедливости не существует. Одна уникальная личность была сотворена и просто уничтожена без остатка? Для меня это слишком невыносимо.

Думая о времени, мог ли я быть внимателен к счастливым моментам жизни? Чёткого ответа не приходит. Эндорфин и прочие химические чудеса слишком приятны, чтобы не окунаться в них с головой. Герор намекал, что всё хорошее может исчезнуть. Так он говорил о том, что собирается сделать? Я не знаю.

– Я бы хотел переехать в Канаду… – как-то заявил он.

– Зачем? Чем плох наш город? Ты же был влюблён в него так сильно, что не поехал с родителями обратно в Испанию.

Мы общались уже после наших рабочих успехов, и всё было даже слишком здорово. Говорить серьёзно было неуместным. Хотелось просто удерживать мнимое постоянство и жить вполсилы. Очень по-детски, знаю. Всё же я решил разрядить надвигающиеся философские рассуждения Герора и с улыбкой спросил:

– Может, тебе мало снега зимой?

Он проигнорировал вопрос:

– Здесь хорошо, но это тупик. Из-за океана веет каким-то дурманящим простором. Канада кажется мне алтарём свободы и в то же время отчуждения. Я как будто долго забирался на гору и увидел на вершине совсем не тот пейзаж. Потерян главный смысл. – Герор вздохнул. – Последнюю неделю… Не знаю, как сказать. Ты будешь смеяться, наверно.

Я посмотрел на него пристально. Не нужно было ничего говорить, ясно, что прошу продолжать.

– В общем… последнюю неделю не покидает ощущение, будто я нахожусь вне тела, парю рядом с ним и вижу себя со стороны. Оглушённое состояние, ниточка вот-вот порвётся и настанет тишина. Мне не страшно. Это меланхолия. Я даже решил провести самоанализ. В Интернете полно техник, описывающих способы заглянуть внутрь себя и выйти на разговор со своими субличностями, демонами, если хочешь. Никаких невидимых голосов, просто общение с самим собой. У меня вышел контакт с душой. Она сказала, что ей нечего больше здесь делать, пора идти к богу… Нет цели. Только тихое течение и цикличность дней. Не знаю, кто я сейчас. Всё вокруг пропитано разочарованием и дымом. Остатки моего огня тлеют на берегу океана и ждут конца.

Я дал ему подзатыльник.

– Не придумывай ерунды! Это обычное состояние после очередной победы. Опустошение. Ты завоевал новую высокую должность в компании – удовольствие и крах одновременно. Получил, и теперь нет цели. Ставь новую, продолжай идти! Сдурел – говорить о конце? Всё только начинается!

Герор неожиданно улыбнулся:

– Ты прав! Глупости от усталости, наверно.

– Именно! Соберись!

Хорош совет от друга, без комментариев. У нас была невиданная связь, а я не воспринял подтекста и сигналов депрессии. Глубинные струны моей души не желали прикасаться к надвигающейся трагедии. На самом деле я всё чувствовал, просто отрицал, что его время начало обратный отсчёт. На неустойчивое состояние наложились преследование, опасность и отчаяние. Герор просто остановил своё время. Тик-так…

Эти воспоминания шли фоном, пока Аллан уговаривал продумать план действий. Он просто втолкнул меня обратно в дом, видя мой сумасшедший взгляд. Заставил пересказать всё, что было со мной за последние сутки: и разговор с Эллой, и знакомство с Анной, и рыдания Амалии.

Всё это странно. Может быть опасно. Ловушка. Много вопросов. Нужен план. Импровизировать нельзя. Кто что конкретно сказал? Только здравый смысл. Аллан включил следователя. Киношные фразы и театральность жестов его явно увлекали. Он уже грезил литературными премиями за бестселлер о расследовании запутанной истории. Всё это заставило меня отвлечься от накатившей тревоги за Амалию и улететь в воспоминания – лишь бы не слушать его пустые рассуждения.

Время, которое мы проводим с человеком, становится общим для нас. Оно же и разделяется при расставании, сохраняя своё течение. Пока Герор был наедине с собой, в его голове могло происходить всё что угодно. Он вытворял нечто неведомое. Мои брови нахмурились, пока глаза смотрели в никуда. Действительно! Поступки! Мы же не знаем, кто что делает вне нашего ведома!

Моя челюсть сжалась, все мышцы тела напряглись. Аллан сказал, что нарыл информацию. А потом? Любитель похищать данные может похитить человека? Наверняка такой театрал умеет облапошивать любую публику.

Я сказал через сжатые скулы:

– Вы говорили об офисе Эллы, о здании, о магазине музыкальных инструментов, в который теперь меня приглашает некто, похитивший Амалию, а буквально через десять минут вы на пороге.

Аллан прервал свои шаги по комнате и уставился на меня с преувеличенным удивлением:

– Вы меня опять в чём-то подозреваете?

Режиссёр сказал бы: «Переигрываешь!» Всё какое-то ненастоящее в этом человеке с самого начала. Мой взгляд начал искать вокруг подсказки, что делать.

Он стоял спиной к двери в подвал, я же сидел на табуретке напротив у входа в кухню. Просто встать и толкнуть его. Дверь открывается внутрь, но не уверен, что она не заперта. Винтовой замок был точно за правым локтем Аллана – можно схватить его, ударить о дверную ручку и отвлечь. Пока он будет приходить в себя от неожиданности, я проверю замок. Очень быстро придётся собрать все силы и затолкать журналиста в подвал. Много действий. Риск есть. Лучше уж пойти ва-банк!

Я резко встал и прыгнул на Аллана, вытягивая руки. Дверь оказалась не запертой. Он просто свалился, открывая её своим весом и задевая блестящими терракотовыми ботинками мой пах. Боль проткнула всё тело до мозгов. Я согнулся пополам, увидел перед собой чужие ноги и рывком запрокинул их себе на плечи. Силы забирала боль, но оставшиеся я потратил на то, чтобы закинуть Аллана за дверь подвала. Удар, щелчок. Заперто.

– Если ты главная сволочь в этой истории, то я вытащу Амалию. Если нет, просто посидишь здесь, справлюсь один. Отдыхай! – крикнул я напоследок и выбежал из дома.

Я жил на отшибе. Тихий переулок с несколькими жилыми постройками, где практически никогда не проезжают машины. До оживлённой соседней улицы пришлось бежать, проваливаясь в снег. Очищенная дорога разделяла жилые дома на два берега. Ночной таксист покупал хот-дог в маленьком круглосуточном ларьке на другой стороне улицы.

– Эй, мне срочно нужна ваша помощь! – закричал я. Голос разбил холодный ночной воздух, пока я перебегал к таксисту через дорогу.

Много мата, но согласие получено. Он измазал кетчупом весь руль, пока я заставлял жать на газ усерднее.

Таксист уехал быстро, спасаясь от сумасшедшего, не давшего ему спокойно сожрать вожделенный хот-дог. Здание передо мной молчало. В окне офиса Эллы было темно, а вот цокольный этаж освещался изнутри. Вывеска музыкального магазина гласила: «Дом Курта». Дверь не заперта.

Несколько гиперосторожных шагов привели меня в маленькое помещение с тёмно-зелёными бархатными стенами, имитирующими комнату звукозаписи. Ни души. В грубом хаосе повсюду лежали электрогитары, синтезаторы, книги о выдающихся рок-музыкантах, микрофоны. Это не было разгромом, просто творческий беспорядок ассортимента. В конце помещения прямо напротив входа стоял кассовый аппарат на деревянной тумбе, за которым висел огромный, метра два, портрет Курта Кобейна. Чёрно-белое фото, где музыкант застыл в процессе вязания крючком. Очень необычное изображение, соединившее в себе земное проявление человека в действии и магию гениальности, которая лилась невидимыми слезами из открытых глаз Курта. Этот взгляд затягивал, и я подошёл.

Портрет оказался оформлением плоской двери с круглой ручкой. Из глубин моей души стало подниматься подозрительное спокойствие. Молчание поглотило и эту комнату, и меня самого. Нужно было оставаться хладнокровным и восприимчивым одновременно. Баланс трезвости и собранности. Реакция может спасти мне жизнь или, наоборот, прервать её.

Петли на крючке Курта застыли в недовязанном состоянии. Фаза процесса. Это не просто поза для фотографа. Необычная фиксация движения. В глазах музыканта я читал приглашение. Намёк на предложение понять происходящее и выстроить всю мозаику. Одно движение – и петли превратятся в полноценный узел. Один шаг – и я окажусь в пространстве ответов.

Прикосновения к холодной дверной ручке я не почувствовал. Ладони давно остыли, но я не ощущал понижения температуры своего тела. Хладнокровие поселилось и в мыслях, и в мышцах. Осталось просто потянуть дверь на себя, и наступит перелом. Я в точке бифуркации.

Пока я собираюсь с мыслями, Амалия может лишиться жизни. Или Аллан выломает дверь и примчится за мной. В любом случае пора войти в пространство неизвестности. Тик-так.

В голове зазвучала всё та же строчка из песни Курта «С выключенным светом всё не так опасно». Если за дверью темно – это преимущество. Если я выключу свет страха, будет слышна истина. И я это сделал.

Дверь не скрипнула, просто открылась от маленького импульса моей руки. Кирпичный коридор спускался грубыми поколотыми ступенями. Разрезая потолок пополам, вглубь тянулась лампа-змея с фиолетовым светом. Спускаться пришлось очень долго. Даже ад расположен не так глубоко. Если это единственный путь, соединяющий выход на улицу и неизвестную конечную точку под землёй, то я обречён задержаться надолго. Обратный подъём не преодолею ни за час и ни за два. Ступени периодически переходили в зигзаг, как в многоквартирных домах. Никогда не страдал клаустрофобией, но она уже стала зарождаться в глубине солнечного сплетения.

Ступени обрывались у очередной двери, на которой красовался постер Брайана Джонса в светлом блейзере и рубашке с экстравагантным рисунком. В одной руке он держал бокал вина, в другой огромную вилку. Взгляд устремлен вверх. Это намёк, что каждый входящий будет съеден?

Приглушённый звук доносился впереди. Мои музыкальные уши схватили мелодию, но не могли её определить. Я пошёл за мотивом. Дверь поддалась так же легко, как и предыдущая. Женский голос встретил меня тягучими звуками драмы.

Пела сама Эми Уайнхаус:

«Это безмолвное чувство

удовлетворённости,

Которое есть у каждого,

Просто исчезает, как только

садится солнце.

В моих снах он свиреп,

захватывает мои кишки.

Он наполняет меня ужасом,

Который просачивается в душу.

Он плавает в моих глазах

возле кровати,

Я проливаюсь на него.

Луна заливается внутрь,

И я просыпаюсь одна» [6].

Песня звучала из ниоткуда. Акустическая система была явно завуалирована в огромной комнате с чёрными стенами. Всё освещалось множеством потолочных ламп в виде черепов. В центре стоял круглый стол из тёмного дерева. Его крышка изображала пластинку граммофона с красным кругом по центру, стульев не было. При всей экстравагантности этой мебели внимание забирала стена, находящаяся за столом. В ней была абсолютно белая дверь, над которой изображена копия граффити Клуба 27 в Тель-Авиве. Все музыканты прорисованы идентично оригиналу в смертной хронологии: Роберт Джонсон, Брайан Джонс, Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон, Курт Кобейн, Эми Уайнхаус. А вот неизвестная фигура изменилась. Вместо неё возникли семь новых!

У участников Клуба есть продолжатели. Появились три неожиданно знакомых лица и четыре белых силуэта. Вся моя хладнокровность вспыхнула сильнейшим жаром, воздух исчез, а пол стал покачиваться в ритм звучащей песни. Итак, три новых лица на граффити: Бланка Янковская, Герор Дамико, Уильям Мун. Остальные четыре места свободны.

Музыка остановилась. Белая дверь под граффити открылась. Они вышли молча. Моё время вступить в Клуб пришло. Тик-так.

Глава 13

Прививки от страха не существует

Попытка встретиться со Смертью не даёт гарантии бесстрашного поведения в будущем. Назначив осознанно свидание с ней, мы делаем шаг в самую интригующую неизвестность этого мира. Кто придёт к тебе и в каком виде, никто не знает.

Народы изображали Смерть по-разному, пытаясь наделить её человеческими чертами, разумом, ужасными мотивами и великой миссией. Отдельные персонажи утверждают, что видели её воочию. Традиционная скелетообразная фигура в плаще с серпом постепенно превратилась в мем и устаревшую, даже смешную концепцию. Теперь человек встречался на границах миров с обворожительной дамой в сексуальном наряде, седым грустным мужчиной, сгустком тьмы, бесполым ангелом в чёрном, гибридным монстром из невообразимых сочетаний частей тел различных животных или просто голосом из ниоткуда. Так говорили те, кто вернулся после свидания со Смертью.

Почему она их отпустила? И снова море теорий, в каждой сплошные домыслы, свалившиеся с неба. Падающие камни. Скрижали запутанных фантазий человека и попытки его мозга всё объяснить. Толкование даёт понимание, которое формирует стратегию жизни, отсюда произрастает постоянство, в итоге получается безопасность.

Вот ты вернулся. Испытал смирение с собственным исчезновением. Весь мир потерял свою значимость, исчезло прошлое, настоящее и будущее. Во всей красе проявилась бесконечность. После такого изменения необратимы. Самые необыкновенные связи мозг выстроил между нейронами, где могли родиться сумасшедшие сочетания информационных потоков. Части знаний из мифологии, убеждения о вере, фрагменты просмотренных фильмов ужасов, детский опыт, отколотые куски пирамиды личных потребностей и даже чертежи выученной когда-то схемы городской канализации могли сойтись в единой точке и породить нового тебя. И не факт, что адекватного.

Одно остаётся неизменным. Инстинкты. Особенно инстинкт самосохранения – заложенная в наш софт программа выживания без возможности удаления. Она заставляет реагировать нас страхами. Ты видел Смерть! Какой смысл бояться теперь? Но это так не работает. Жив, значит, включены базовые законы существования. Риск получить приглашение на новое свидание со Смертью, даже если первое было по твоей инициативе, не выглядит перспективным ни в каком ракурсе.

Когда я стоял на мосту, жажда жизни была заперта в самый глубокий подвал души, но её крик всё равно отдалённо царапал внутреннее ухо. Я хотел умереть там, но это было против моей программы. Самая необыкновенная черта человека – делать вопреки, обходя невероятно сильные внутренние импульсы, когда вся биохимия запускает процесс чёткого программирования, а выбор непоколебим. Никакой искусственный интеллект не освоит ничего подобного и не сможет пойти против заложенных алгоритмов. Жертвенность, искренность, сострадание, фантазия и многое другое могут быть сведены к сложному принципу действий, но выбор вопреки или благодаря решимости – никогда.

Своего свидания со Смертью я не помню. Либо его просто не было. Может быть, я недостаточно себя покалечил: ни сильного обморожения, ни переломов, ни остановки сердца. Встреча была назначена, но инициатор не прибыл в заданный пункт. После попытки прыгнуть с моста, лёжа в больнице, я думал об этом. Было желание довести начатое до конца и всё-таки дать Смерти себя забрать.

Но я оказался в чёрном списке. За мной был установлен такой чёткий врачебный надзор, что даже есть, мыться и ходить в туалет приходилось под присмотром. Никакого унижения не возникало. Я ещё был под волной обречённости и нездорового пофигизма. Периодически накатывало чувство вины перед Герором, досада и ненависть к себе. Несокрушимой была цель самоуничтожения.

Я ждал ухода медсестры, чтобы найти и спрятать хоть какое-то подобие царапающего предмета. Таблетки для пациента больницы были бы самым логичным решением, но не в моём случае. Добраться до склада медикаментов было невозможно, так как он находился в другом крыле и не имел специальной таблички. Другие пациенты рассказали мне, что им заведует фармацевт, который никому не даёт ключи, чтобы не сформировался чёрный рынок поставки препаратов пациентам через желающих подработать представителей технического персонала и медсестёр. Соблазн не имел даже искры для возгорания. Поэтому пустить кровь показалось мне лучшим вариантом.

Ножей и вилок для еды мне не давали. Были только ложки, которые отбирали после проглатывания пищи. Иглы тоже отсутствовали, капельницы и уколы мне не требовались. Делали какие-то прогревающие процедуры, поили разноцветными таблетками и бесконечно брали кровь, мазки и мочу. Практически каждый день приходил психиатр. Я имитировал обыкновенность и выздоровление первые пять дней, пока не сумел спереть одну из ручек, торчащих из нагрудного кармана его халата. Одной врач записывал всё, что я говорил, второй иногда делал пометки – она оказалась красной.

На пятый день наших бесед было упражнение: прохлопывать части тела, в которых скопилась негативная энергия. Мы выяснили, что в моём случае это грудная клетка и плечи. Его хлопки были спокойными, но частыми, и в удачный момент нагрудный карман распахнутого халата оказался в миллиметрах от моей правой руки. Психиатр ничего не видел, он продолжал хлопки, склонившись надо мной. Указательным и средним пальцами я захватил колпачок ручки, потянул на себя, и она заскользила, упав на больничный матрас. Я задёргался, изображая дискомфорт от действий врача, и умудрился закатить ручку под бедро. Оружие было добыто.

Психиатр ушёл, а я не стал терять времени. Расцарапать вену на руке пишущей ручкой – занятие довольно-таки тяжёлое. Я сжал в правом кулаке своё оружие и приготовил левое запястье, развернув его к себе. Мышцы рук начали предательски дрожать. Лицо вспыхнуло жаром, а ноги похолодели. Инстинкт самосохранения взорвал нутро и стал распылять страх по подкожной поверхности. Что даст мой уход? Перед глазами поплыл фильм.

Будто у меня всё получилось. Паника в больнице, волокита с документами, похороны, скорее всего, кремация. Пара-тройка людей на погребении и тишина. У жизни должен быть смысл, но и у смерти тоже. Фильм смыли солёные слёзы.

Я бросил ручку на пол и повернулся на левый бок, изображая, что уснул. Дверь в палату открылась. Пауза. Это явно вернулся психиатр. Он пытался изобразить бездействие, но шорохи, скрип ботинок и щёлканье суставов выдавало движение. Необыкновенный шанс исправить ситуацию. Опасный предмет остался в поле зрения пациента по его оплошности, хорошо, что ничего не случилось и ручка как будто просто выпала из его кармана. Всё хорошо. Исправим это.

Когда я повернулся к двери, она была открыта. Ни врача, ни ручки уже не было. Если бы я довёл дело до конца, психиатра ждал бы не один приговор. Да, доктор, это останется нашей тайной навсегда. Ни я, ни вы ничего не сделали.

Так что никакой прививки от страха я не получил. Сейчас мне вообще непозволительно умирать, ведь я подошёл к самой границе страны вопросов. Пять человек в чёрных мантиях с капюшонами, скрывающими лица, вышли ко мне из-под граффити Клуба 27, и у них явно были ответы. Они стояли клином, как единая стая.

Крайний слева человек, самый крупный, снял капюшон и направился ко мне стремительными шагами монстра, перекрывая остальных широкими плечами. Раскуроченная челюсть изобразила подобие улыбки, лысая голова сверкала, отражая свет ламп-черепов. Я попятился, а он остановился прямо передо мной.

– Рюдгер, не спеши! Лиам сам пришёл и никуда не денется! – раздался женский голос.

Теперь мы знаем, что наш таинственный преследователь в тёмно-коричневом плаще – это некий Рюдгер. Когда у существа есть название, оно уже не такое страшное, уходит таинственность. «Нет ничего страшнее закрытой двери», – говорил Альфред Хичкок. Моя дверь ответов уже начала отворяться.

Рюдгер отошёл влево, открыв мне вид на остальных и сложив руки на уровне паха наподобие футболистов перед пенальти. Капюшон сняла фигура по центру. Амалия. Женщина, которую я искренне намеревался спасти.

– Сколько же с тобой мороки, Лиам! А ведь казался таким угнетённым. Я думала, всё это давно закончится. Но нет! Ты живучий, как таракан в засранной квартире! – сказала Амалия, подходя к столу в форме пластинки.

Она облокотилась ладонями о столешницу, как хозяйка вселенной.

Злость разрасталась во мне приближающимся цунами. Нельзя было поддаваться, только трезвость ума. Эта сволочь уничтожила Герора. Она была главной частью его жизни, и вот в нескольких метрах от меня стоит и улыбается торжественным оскалом. Я обязан сохранить себя в этой реальности! Привычный метод – сделать коже больно. Невидимым движением я растирал правую щиколотку о раскладной нож в ботинке. Лезвие спрятано, но пластиковая основа с рисунком в виде зелёных кельтских узлов давала достаточно неприятные ощущения.

Заземление и внимательность. Моё молчание спровоцирует Амалию говорить дальше. Слушай, Лиам, слушай и анализируй! Собирай пазл.

– Конечно, ты поверил мне и пришёл, как герой. Никто не сомневался, правда, девочки? – обратилась Амалия к стоящим позади.

Ещё две фигуры скинули капюшоны и подошли к столу. Элла и Анна. Ожидаемо, но всё равно шокирующе. Сложно поверить, что всё это действительно со мной происходит сейчас. Жажда ответов привела меня сюда. Лиам, получай! Перед тобой твои мучители. Те, кто уничтожил дорогого тебе человека и развлекался надувательством. Пока непонятен мотив. Зачем? Или за что?

Неполное осознание происходящего разжигало во мне злость. Было всё труднее её сдерживать. Сейчас это чувство сыграет против меня, а я хочу сделать его оружием.

– Твой путь обошёлся нам слишком дорого. Один спектакль за другим, хотя это было интересно, не возражаю. Я давно говорила, что пора отбросить план и просто стереть тебя, – вступила Элла, также обращаясь ко мне.

Я продолжал молчать, охлаждая злость вниманием к деталям. Всё, конечно же, было подстроено – компания из пяти человек, три женщины, лысый здоровяк и неизвестный у белой двери.

– Элла, ты тоже была тогда со всеми и даже сама всё провела! Мы не можем нарушить миссию, – отрезала Амалия.

Я не выдержал. Вопрос вырвался сам, но он прозвучал ледяным тоном:

– Какого. Чёрта. Это. Всё. Значит?

Три женщины переглянулись. Наверху послышался глухой удар.

– О, скоро можно будет приступать, – сказала Анна, посмотрев на потолок. – Ну а пока можем подлечить его неведение.

Амалия обошла вокруг стола, села на него, скрестив ноги, и начала:

– Ты же прочитал историю Клуба 27.

Естественно, не томи уже.

– Мы – его развитие. Двигатели новой эры и в то же время жрецы её завершения.

Элла продолжила, также садясь на стол боком ко мне слева от Амалии:

– Начнём с того, что ты полнейший идиот. Мы были вокруг тебя всё это время. Тени твоего угрюмого мира, погрязшего в скорби. Ах, бедный Герор! Всего лишь звено в цепочке событий. Маленькая клеточка в теле нашей миссии. Нотка в музыке, которую нам предопределено исполнить и обратить в тишину. Всех нас объединила сначала любовь к музыке членов Клуба 27. Возникло немыслимое притяжение, которое свело вместе. Амалия была первой. Кайфуя от голоса Джима Моррисона в песнях группы «The Doors», она узнала о Клубе и настроилась на его вибрации. Мы здесь, в мире живых, даже не замечаем её, но она усиливается, стоит только включить песни гениальных умерших двадцатисемилеток.

Я посмотрел на Анну в надежде увидеть в её синих глазах проблески соучастия, какой-то знак, что она не заодно с этими сумасшедшими. Просто внедрилась во вражеский лагерь и ждёт возможности взорвать его изнутри. Бесполезно. Стеклянный взгляд без эмоций. Похоже, передо мной самый настоящий психопат, умеющий играть что угодно. Сейчас же я вижу истинное лицо Анны. Пустое. Безэмоциональное. Опасное.

– Ещё до встречи с Герором я открыла маленькую коммерческую компанию по сбору средств для людей, имеющих дефекты внешности, – ушла в воспоминания Амалия. – Эти люди казались мне наиболее близкими к краю жизни. Смотреть в зеркало и ненавидеть своё отражение… довести себя до ручки несложно. Да, Рюдгер?

Уродливая челюсть в подобии улыбки стала согласием. Амалия продолжила с нотками опекающей любви:

– Он был одним из первых моих протеже. Особенности лица не позволили Рюдгеру освоить навык речи. Он всё понимает и искусно выполняет просьбы. Всё, что я усвоила из мычания и жестов – подростком его просто выкинули рядом с нашим небольшим городом. Годы тайного бомжевания в подворотнях и случайная встреча с новым будущим. Я нашла его спящим в парке под грудой веток. Просто бегала рано утром и увидела якобы труп. Рюдгер сильно одичал, пришлось долго его лечить и приучать жить цивилизованно, насколько это возможно. Он приобщился к творчеству группы «The Rolling Stones». Заметив, как уродец входит в транс под звуки гитары Брайана Джонса, я поняла – это мой человек.

Вся эта милая ерунда о красавице и чудовище меня не интересовала. Я закатил глаза. Элла заметила это:

– Это кажется тебе странным? По-моему, ты забыл, как носился со своими извращёнными чувствами к умершему Герору. От тебя с первого сеанса попахивало гипертрофированной некрофилией!

Провокация. Она знает, куда давить. Я сжал кулаки, но сдержался. За дверью на ступенях вдалеке медленно нарастал ритмичный шорох.

– Сеансы с тобой были действительно интересны для меня как для психотерапевта. Трудно не увлечься настоящим лечением и отойти от плана, но деваться некуда. Когда я познакомилась с Амалией на её благотворительной акции по привлечению волонтёров для оказания психологической помощи людям с уродствами, никакого плана ещё не существовало, было искреннее желание открывать новые грани профессии.

– Помню, что мы с тобой поняли друг друга с первого взгляда. Ты уже фанатела от Дженис Джоплин! – восторженно встряла Амалия.

– О да! Come on and cry, cry baby, cry baby, cry baby![7] Моя любимая песня! Потом ко мне на консультацию пришла Анна, слушая в наушниках группу «Nirvana» и улетая под голос Курта Кобейна. Она вошла, как сигаретный дым. Проскользнула в кабинет и замолчала. Две встречи мы провели в полнейшей тишине. Заговорить её заставил автограф Дженис на аудиокассете, которую я всегда держала на столе, как личный оберег. Пришлось основательно потратиться на аукционе, чтобы приобрести эту драгоценность. Хотя многие потом заверяли меня, что это подделка. Неважно. Анна поняла, что я своя.

Мой ангел заговорил тихо:

– Слабая девочка, любившая рок и мистические расклады Таро. Я была особенно молчалива тогда.

Подкатывал комок к горлу. Вопрос сам рвался наружу без моего контроля:

– Неужели все твои слова тогда на кладбище и после – подделка?

Анна была так же безэмоциональна:

– Ох, Лиам, ты очень хороший, но ты часть большой судьбы, предписанной не нами.

Глубоко внутри сундука запертых эмоций зашевелилась подавленная влюблённость, обречённая на подзатыльник от меня. Тонуть в больших глазах Анны нельзя.

Она продолжала:

– Я пришла на психотерапию Эллы с тяжестью любви к Курту. Я, как и ты, тосковала по дорогому человеку. Во мне жило ощущение тайного знания, что люблю кого-то совершенного и безнадёжно умершего. Неважно, что мы с ним из разных времён и наши жизни никогда не пересекались в реальности. Это нечто духовное, но при этом очень тяжёлое. Я работала тарологом и искала ответы в мистическом чувстве к рок-легенде. Ты же понимаешь, Лиам! С этим что-то нужно было делать. Элла помогла мне принять невиданную связь с моим дорогим Куртом и продолжать жить, познакомила с Амалией и Рюдгером. Мы стали олицетворением четверых членов Клуба 27.

Молчать было невыносимо:

– Не сравнивай нас. Ты придумала себе странную любовь и улетела под наркотическую музыку. Я же был связан с Герором крепкой нитью реальности, где соединились наши жизни, мысли и ощущения этого мира. Это далеко не одно и то же. Хотя твоё чувство скорби резонировало с моим… Логично было предположить, что это из-за сестры, а выясняется, что это всего лишь бред сумасшедшей фанатички!

Рюдгер с уродским оскалом медленно шёл ко мне. Тут же за спиной послышались быстрые шаги по ступенькам длинного коридора и звук резко открывшейся двери.

Я не успел оглянуться, как меня пнули в поясницу. Я упал, пришлось быстро перевернуться, чтобы приготовиться к новому удару, но его не последовало. Драться лицом к лицу не умел мой противник. С синяком на левой скуле передо мной стоял Аллан, морща нос и дёргая правым коленом. Он тоже нацепил чёрную мантию с капюшоном. Из-за его спины, словно змея, показалась маленького роста девушка с кошачьим лицом. Курносый нос, узкие глаза и тонкие губы. Тоже в мантии, она излучала преданность своему хозяину, чьи выбеленные волосы были теперь растрёпаны.

Рюдгер схватил меня за подмышки и поставил на землю, издавая рычание.

– Этот червяк вычислил меня, застал врасплох и запер в подвале. Хорошо, что Зиф следит за моим перемещением по встроенному в смартфон навигатору и прочим штучкам! – нервно заговорил Аллан и погладил по голове свою то ли спутницу, то ли питомицу. – Гений техники просто!

Я потёр поясницу и ответил:

– А! Так твоя спасительница та самая воришка? Наверно она без ума от тебя, раз так предана.

Парочка оскалилась.

– Аллан и Зиф присоединились к нам за деньги, – оборвала конфликт Амалия. – Аллану нужно было блистать на сцене, поэтому он стал самым ярким актёром в нашей игре и получил возможность наблюдать за всем изнутри. Он разыграл с тобой суету с дисками. Успокойся! На них обычная консультационная дребедень. Твой Герор ничего интересного не выдавал. Это была часть игры, чтобы запутать тебя. Аллан отличный актёр! Хороший опыт для новой книги, верно?

Журналист заулыбался и сложил руки на груди. Зиф отошла и закрыла дверь.

Передо мной была шайка фанатиков, которая творила жертвоприношения, не пачкая рук. Словно подтверждая мои мысли, Элла произнесла:

– Все последователи клуба в сборе!

Амалия слезла со стола и встала напротив меня. Правой рукой она схватила себя за горло и провела ладонью вверх, закрыв рот, затем выкинула руку в сторону с щелчком пальцев и произнесла:

– Добро пожаловать в Клуб 27!

Все участники, в том числе и оставшаяся фигура в капюшоне, повторили жест. Наверно, это ритуальное приветствие. Амалия стала расхаживать по своему логову, продолжая:

– Прежде чем провести посвящение, закончим начатую историю. Так вот, Аллана и Зиф мы фактически купили. Журналист, ярый поклонник Эми Уайнхаус, и гениальная хакерша, обожающая Джими Хендрикса, – полезное приобретение! Фонд помощи уродам позволил нам тратиться с лихвой. Тем более недавно я продала наш с Герором дом. Зиф с лёгкостью отслеживала твои перемещения, зашифровала имейл-адрес с посланием и поставила вместо привычного рингтона песню своего кумира. Но задолго до знакомства с этой парой к нам присоединился ещё один человек. Тот, кто открыл нам глаза на нашу миссию.

Амалия направилась к фигуре в капюшоне у белой двери:

– Тот, кто стал первооткрывателем завесы нашего общего предназначения и инициатором погружения в тайну Клуба 27. Самый близкий тебе человек, которому ты не уделил должного внимания.

Она подошла к фигуре с правой стороны и сдёрнула капюшон. Этого просто не могло быть. Не в этой жизни.

Глава 14

Посвящение и жертва

Предел существует. Абсолютно не важен контекст, всегда есть грань дозволенности. В мазохистско-садистских действиях есть стоп-слово, чтобы все остались живы, а у стакана очерчены края, обозначающие границы удержания жидкости.

Говорят, что нет предела совершенству, но с этим стоит поспорить. Чаще всего уровень совершенства растёт благодаря тому, что в выбранную основу вводится нечто заимствованное. Добавляется какой-то ингредиент, случается мутация. Да-да, именно мутация. Если она заходит слишком далеко, рушится невидимая грань. Совершенство превращается в уродство.

Человек уже красив от природы, но пытается себя улучшить с помощью введения в организм чего-то инородного: силикона, ботулотоксина или даже паразитов. Это стремление к совершенству? Если нет, то где лежит грань и каковы единицы измерения бесконечности этого совершенства?

Человек совершенен. В уникальности одного имеется то, что отсутствует у другого. Много похожести, эмпатической близости и выдуманной приближённости. А уж сколько возникает комбинаций между всем этим в союзе двух людей! И я сейчас не о генетических комбинациях в результате рождения детей. Два мира переплетаются и возникает новый. Это как слияние вселенных. Даже если союз распадётся, никто из участников уже не будет прежним.

Я не знаю, какие высшие силы свели моих родителей в молодости, но это случилось. Их единство породило форму существования полудеспота и полуфеминистки. Невозможное сочетание. Оксюморон. До смертельной катастрофы они уничтожали и возрождали друг друга бесконечное число раз. Даже умереть им пришлось вместе.

В музыке я стремился к совершенству, но пришёл к тому, что важнее творить так, как просит душа. Она всегда имеет чёткое представление обо всём, что действительно стоит делать. Всё, что создано под душевным порывом, получает невероятную ценность, которая потом приобретает денежный эквивалент, энергетическую плату от восторженных потребителей и особое место в их душах. О чём говорит твоя сущность? Всегда об истине. Твоей личной истине.

У меня были разные союзы с представителями шоу-бизнеса, другими музыкантами, недолгие любовные альянсы, но главное единение возникло, конечно же, с Герором. После трёхмесячного хождения по средам на его могилу я переродился и мой слух тоже. Принося всё те же сиреневые ирисы, однажды я услышал странную мелодию в голове. Мои уши будто вывернулись наизнанку и стали настраиваться на волну звучащей во мне песни. Туманный образ в сердце стоял с микрофоном и пытался добиться того, чтобы его услышали. Конечно, это было звучание души. Она пела моим голосом о боли, как умирающая птица ради ощущения жизни в последних нотах. «Раскаявшийся ворон на белой ветке стонет» – первое, что я расслышал. На кладбище образ чёрной птицы естественен, но следующие строки увели меня далеко от этого места:

«Раскаявшийся ворон на белой ветке стонет.

Одежда понедельника меня задушит вновь.

Я жду, когда надежда с луной опять утонет,

Я жду, когда простуда согреет мою кровь.

Ты больше не откроешь глаза навстречу веку,

В молчаньи и граните теперь твоя постель.

Мой дьявол уникален, он дарит человеку

Не пламя синей краски, а чёрную метель.

Тоска твоего мира рукой холодной тронет,

И выстрелят вампиры огнём не в глаз,

а в бровь.

Раскаявшийся ворон на белой ветке стонет.

Одежда понедельника меня задушит вновь».

Песня скрыта от чужих ушей. Она спрятана от всего мира, потому что это единственное творение, которое я не могу слушать. Доверить исполнение слишком личных строк кому-то другому очень сложно. Резонанс душ должен быть совершенным. До каждой мелочи, до последней вибрации. Проблема начинается даже с предоставления материала – я не могу сыграть эту мелодию или интонировать стихотворный текст. Боль вырывается раньше, чем берётся дыхание. Перепоручить трансляцию этих чувств слишком тяжело. Здесь я не вижу нужного совершенства. Тем более в голове всегда остаются идиотские мысли о том, что всё происходящее – неправда…

Бред был моим новым другом, который нашёптывал мне: «Всё нереально». Матрица особо продвинутого уровня, которая программируется неизвестным компьютерным гением специально для меня. Может, я уже в аду и прохожу сценарное наказание. Но и ему придёт конец, окажется, что ничего не было. Герор жив и нет никакой скорби. Но если всё это так, то мёртв я. В любом случае есть чья-то смерть – моя или друга. Существует ли вообще всё это, где начало и когда наступит конец?

Мысли мчались со скоростью света или даже быстрее. Включились все защитные реакции психики, чтобы уберечь меня от осознания увиденного. Бред иногда работает как спасательный механизм, который прячет действительность, потому что она либо слишком больна, либо слишком опасна. Ну или всё сразу. Смотреть на одного из дорогих тебе людей и медленно понимать, что он участник огромного кошмара, который творила с тобой шайка фанатиков с явным сектантским сознанием и единой поехавшей крышей, было для меня чересчур. Сюрреализм бытия, похожий на сюжет дикой истории приставучего болтуна. Но именно такое стечение обстоятельств очень жизненно. Чем невероятнее, тем реальнее.

Я смотрел прямо в глаза Агаты и не мог встроиться в происходящее от парализовавшего меня шока. Действительно, внимания ей я не уделил совсем. Она всегда была второй темой в моей музыке жизни, которая звучала приглушённо на басах.

Её голос обдал меня привычной лаской:

– Извини, дорогой, что ничего не приготовила тебе вчерашним вечером. Сам понимаешь, я совсем закружилась. Мы тут очень тщательно готовили для тебя встречу, раз уж твоё сердце так и не взорвалось от спектакля, который мы так интересно разыгрывали! Ты нашёл чем перекусить, надеюсь?

Я сделал пару шагов и остановился в смятении.

– Ты же заботилась обо мне… – В моих глазах стало мутнеть из-за неконтролируемых слёз. – Жалела меня… Без тебя я бы не выжил в своём безумном одиночестве, сжиравшем меня после похорон Герора. Тыл моего поля отчаяния. Запрещённый удар ниже пояса.

Агата пошла навстречу, раскидывая руки для объятий.

– Не вздумай трогать меня! – рявкнул я, раздираемый обидой и злобой.

Она остановилась.

– Хорошо, просто выслушай меня. Ведь ты же часть грандиозного свершения. Мы всё делаем не ради себя. Это должно прекратиться.

– Что прекратиться? – Я продолжал кричать. – Вы придумали оправдание тем, что пытаетесь довести людей до суицида? Ведь я был следующей жертвой. Вы хотите заполнить своё граффити сотней людей, приговаривая к смерти даже близких. Кто у вас следующий – внучатая племянница Аллана или подруга детства Эллы?

Агата сделала невероятно печальное лицо:

– Всё совсем не так…

– Всё именно так! – перебил её я. – Только зачем Элла спасла меня на мосту? Я бы просто стал следующей жертвой! К чему такой длительный спектакль?

Зиф и Аллан остались сторожить выход, остальные медленно окружили нас. Агата вышла вперёд и произнесла:

– Давайте начнём посвящение! Он всё поймёт позже.

Все скинули с себя халаты и оказались в красных латексных комбинезонах с бриллиантовыми ремнями вокруг пояса. Рюдгер скрутил меня одним движением, вывернув левую руку за спину. Коротким пинком по голени он свалил меня на пол. Мой локоть хрустнул, и я закричал.

– На столе будет удобнее всего. Бросай его! – скомандовала Амалия.

Лысый подчинённый этой сумасшедшей закинул меня на стол. Несколько рук стащили с меня зимний комбинезон, свитер и футболку, быстро перевернули на грудь. Кто-то дёрнул на себя мой повреждённый локоть, и я снова вскрикнул от боли. Меня привязали за ноги и за руки к столу, перекинув верёвки через приваренные к полу ножки.

Аллан ехидно заметил:

– Не придумывай только ничего религиозно-идиотического! Это не распятие! А то возомнишь себя вторым Иисусом.

Я просто ощущал голой грудью холодную поверхность, тянущую резь в запястьях и ужасную боль в левом локте, из-за которой меня начало трясти. Складной нож предательски вдавливался в ногу внутри ботинка. Для него есть работа, но он вне зоны доступа. Я обречён.

Агата села на пол так, чтобы оказаться лицом к лицу со мной, и погладила меня по голове. Заняв позу Будды, она продолжила всё с той же заботливостью, словно выживший из ума старец:

– Милый Уильям, тебя ждёт другая процедура. Бланку и Герора мы посвятили ожоговыми шрамами в форме числа двадцать семь, но ты… С тобой лучше пойти другим путём.

– Вы… все… сумасшедшие твари! – произнёс я через стиснутые зубы.

– О нет. Никто не сходил с ума. Нас назначили свыше закрыть Клуб 27, – мягко улыбнулась Агата. Все остальные шуршали с другой стороны и готовились сделать со мной неизвестно что.

Выражение моего заинтересованно-испуганного лица отразилось в глазах Агаты.

– Лиам, давай-ка я тебе расскажу всю историю от самых истоков, начиная с тех времён, когда нас с тобой даже в проекте родителей не было. Ты только не дёргайся, а то будет больнее, чем планировалось.

На стол запрыгнула чья-то туша и села на меня верхом. Судя по тяжести и запаху трёхдневного мужского пота, это был Рюдгер. Холодные мазки чего-то мягкого поползли по коже спины. В нос ударил обжигающий запах спирта. Разводы чем-то тонким, но не острым. Жужжащий звук тихо встрял в картину происходящего и ворвался щиплющей болью. Тысячи комаров впились в меня между лопаток. Я попытался сжаться и вытолкнуть боль мышечным напряжением, но верёвки плотно придавили тело к столу. Меня будто бы медленно разрезали на микроскопические кусочки. Резь перешла в жжение, и я зарычал.

– Сейчас всё пройдёт, – успокаивала меня Агата.

Противное жужжание раздражало, а режущее ощущение растекалось горячим потоком. Моя кожа плавилась, как свечной воск. Периодически Рюдгер неуклюже протирал меня в самых болезненных местах и спускал жжение от лопаток к пояснице.

Я действительно привык к боли и уже практически не чувствовал её. Насколько позволяло прикованное положение, я поднял голову и посмотрел по сторонам. Аллан проверял узлы на моих руках и ногах, периодически подтягивая их, Зиф держала какие-то банки, Амалия отправилась за белую дверь в центральной стене, Элла скучающе наблюдала за работой Рюдгера, Анна села рядом с Агатой и положила голову ей на плечо.

– Он сможет понять. Я чувствую его. Давай откроем ему всё, – предложила она.

Агата вздохнула и начала:

– Время пришло, Лиам. Ты не прав – здесь нет сумасшедших. Просто в мировом порядке произошёл сбой, который обязательно нужно отремонтировать. Мы не хотим новых жертв, но парадокс в том, что смерть одних останавливает других. Иначе конца не будет никогда. Ты обвиняешь нас, что мы хотим продолжать увеличивать состав Клуба 27 до бесконечности, но это совсем не так. Дверь как раз-таки нужно захлопнуть, запечатать. Сам космос решил вернуть всё на круги своя, восстановить баланс. Как это можно сделать? На самом деле не просто. Нужны точно подобранные души. Давай обо всём по порядку.

Я ничего не понимал, да и разве можно понять спятивших? Боль периодически обострялась и, спазмировав одни участки кожи, отправляла импульсы в другие. Спина теперь будто мне не принадлежала.

– Роберт Лерой Джонсон. Первый член Клуба 27, – продолжила Агата. – Всё возникло из-за него приблизительно в 1930 году. Молодой музыкант без таланта в отчаянии бродил по шоссе посреди ночи. Около перекрёстка что-то заставило его остановиться. Нахлынули воспоминания о неудачных выступлениях, а разбивающиеся мечты о славе крутого исполнителя блюза рикошетили по его сердцу. Из ниоткуда возник человек в чёрном.

Анна пробежалась пальцами по своей колоде и достала старший пятнадцатый аркан. Агата озвучила его название:

– Дьявол. Сам Сатана пришёл к девятнадцатилетнему Роберту с помощью. Он взял гитару музыканта, настроил её и растворился на месте. Тогда и произошло перерождение, двадцатый век получил лучшего блюзмена. Только вот плата за талант не была озвучена. Транслируя миру свою невероятную музыку, Роберт прожил до двадцати семи лет и был убит. До сих пор ходят легенды о месте нахождения его тела. Возможно, дьявол просто забрал его в преисподнюю. Только вот это не было завершённой платой. У дьявола всегда есть лазейка для более широкой цели. Смерть Роберта Джонсона открыла портал для других талантов будущего. Выдающиеся музыканты последующих поколений оказывались под прицелом и в возрасте двадцати семи лет умирали. Заработало адское проклятие! Появилась теория о Клубе 27, основанном Сатаной. Но любое учреждение можно закрыть, чего мы и добиваемся.

– Доводя других до самоубийства? – прошептал я обессиленно.

Агата начала раздражаться:

– Ну какая же отвратительная черта у тебя – делать выводы раньше времени, обвинять всех подряд и истерично срываться на людей! Говорю же, дело совсем в другом. Я познакомилась с Амалией, Анной и Эллой на концерте блюзовой группы в маленьком клубе на севере города. Как обожательница Роберта Джонсона, я искала подобные мероприятия. Сейчас такой музыки практически не услышишь. Я поделилась с ними историей своего кумира, и мы разговорились. Было ощущение, что все знакомы друг с другом вечность. Дьявол забрал лучшее из этого мира, для нас это было высшей несправедливостью.

Анна достала новую карту. Семёрка жезлов, изображён человек, сажающий семь молодых деревьев.

– Всё-таки бог не мог позволить злу продолжать забирать музыкальных гениев. – Голос Агаты обретал нотки таинственности. – Он выбрал нас, семерых своих апостолов, которые прекратят этот ужас. Каждый из нас поклонник одного из членов Клуба 27. Мы чувствуем их кожей и внутренностями. Мы их воплощения здесь. Бог вырвал души Роберта Джонсона, Брайана Джонса, Джими Хендрикса, Дженис Джоплин, Джима Моррисона, Курта Кобейна и Эми Уайнхаус из ада и переродил в настоящем времени, чтобы всё прекратилось.

Я ещё не понимал, к чему конкретно она ведёт, каким способом они свою придуманную больными мозгами миссию совершают, но определённо эти люди гораздо опаснее, чем может показаться. Жужжание продолжалось, боль вытеснялась за грани ощущений, ум заставлял ждать и оценивать ситуацию, хотя услышанная теория о Клубе провоцировала реакции протеста.

Анна продолжила свой расклад. Старший аркан «Маг». Каждая карта будто шла метафорическим сопровождением слов Агаты.

– Мы не узнали бы ничего без Эллы. Она больше, чем психолог. Чувствует и видит невероятные вещи. Её опыт работы с людьми, развитые десятые, одиннадцатые, двенадцатые и неизвестно ещё какие по счёту сверхчувства открыли нам истинное понимание предназначения. Однажды наша группа собралась для эксперимента. Мы хотели выяснить, почему каждый из нас так связан со своим кумиром, почему именно нас семерых Вселенная перезнакомила и собрала, пусть даже некоторых с помощью денег!

Агата строго посмотрела на Аллана и Зиф. Они ничего не слышали, потому что начали вытаскивать из-за белой двери небольшие мешки. Движения Рюдгера и жжения переместились на правую часть спины.

Анна достала двадцать второй аркан «Суд». Семь человек смотрели наверх, возведя руки к небу, где, сидя на облаке, трубил ангел. Элла встала позади рассказчицы и обратилась ко мне:

– Лиам, ты ведь понимаешь, о чём речь. На групповой терапии мы проводили разные расстановки ситуаций в пространстве. Назначали роли и проигрывали историю, делая последующие выводы и вынося уроки, помнишь?

Я смотрел на неё в упор и не реагировал. Часто психологу не нужно давать вербального ответа, всё понятно и без слов.

– Так вот. Подобную психотехнику я решила развить. Ведь можно было перейти на работу в глобальных категориях, выискивать планы решения мировых проблем, помогая всему человечеству очиститься. Мы разыграли что-то типа психодрамы. Каждый из нас получил разные роли: Аллан был дьяволом, Агата смертью, Зиф олицетворяла Клуб 27, Анна была назначена способом освобождения музыкальных гениев от проклятия, Амалия богом. Я выступала ведущей. Четыре часа мы проживали эти роли и искали верное решение. В конце концов Анна впала в глубочайший транс, взяла свои карты и начала раскрывать нам идею бога. Нужно было отмотать цикл ухода музыкантов назад. Просто повторить похожие смерти в обратном порядке, выбирая жертв без мирового имени, приблизившихся к двадцатисемилетию.

Во рту пересохло, и я понял, что давно уже не дышу. Никакая боль меня больше не трогает. Я погрузился в фанатичный бред и будто увидел всё их глазами. Сам вошёл в роль неизвестного соратника и прочувствовал весь идиотизм этой шайки. Чуть не возник стокгольмский синдром. Они искренне верили в свою якобы миссию, и нет никаких шансов вернуть их в адекватность.

Элла подошла к столу и облокотилась на него правой рукой рядом с моим ухом. Экономия сил. Не было смысла изгибать шею, чтобы увидеть её взгляд. Для восприятия сектантской чуши у меня есть уши.

– Ты ещё не провёл аналогию? – Тон Эллы провоцировал меня на эмоции своей язвительностью. – Роберт Джонсон – убийство, Брайан Джонс – то же самое, Джими Хендрикс – передозировка наркотиками, Дженис Джоплин – снова убийство, только замаскированное под суицид, Джим Моррисон – сердечный приступ, Курт Кобейн – самоубийство, Эми Уайнхаус – передозировка алкоголем, скорее всего, в смеси с наркотиками. Ходят разные версии причин этих смертей, но мы всё выяснили в своих величественных ролях. Всем открылось ясное знание. Для закрытия Клуба пришлось пойти в обратном порядке, как и было определено свыше. Мы пробовали осуществить миссию на разных моих клиентах, но всё шло не по плану. Большинство умудрялись перешагнуть двадцатисемилетие, были и те, кто умирал не той смертью. Разные промахи. Мы стали планировать всё чётче и начали заново. Первой нужна была девушка, чья смерть будет олицетворять Эми. Ею стала сестра Анны. Бланка Янковская – отравление алкоголем. Это было легко. Наша девочка ненавидела сестру, которой мы в итоге внушили зависимость. Боже, храни психологию! Вторым нужен был парень с исходом смерти, как у Курта. Герор Дамико – самоубийство. Получилось даже эпичнее, чем в оригинале! Пришлось попотеть. Долго сопротивлялся. Но мы застряли на номере три! На тебе! Нужен был сердечный приступ, как у Джима. Невероятная засада. Весь этот спектакль творился, чтобы твой миокард взорвался.

Жужжание прекратилось, Рюдгер слез с меня. Заломив шею, я всё-таки посмотрел в глаза Элле.

– Поэтому ты спасла меня на мосту? Моя смерть по собственному желанию испортила бы вашу схему?

– Браво! Ты заслужил приз! – вышел в поле моего зрения Аллан. – Зиф давно уже следила за тобой и прослушивала твои разговоры. Элла была ближе всех. Ты вышел на тонкую грань, пришлось возвращать тебя в реальность и изводить. Перекинули на тебя те же действия, что творили с Герором, разыграли спектакль, Анна даже легла под тебя. Без обид, леди! Но факт есть факт!

Анна проигнорировала это замечание и смотрела на меня, пронзая тоскливой тишиной. Ощущалась её сумасшедшая отрешённость, которая поразила меня так, что я не выдержал:

– Боже, ты убила свою сестру…

Аллан не унимался:

– Убила и убила! Эти объяснялки затянулись. Мы с Зиф уже всё расставили. Он не выдержит на этот раз. У нас получится!

Амалия вышла из-за белой двери голышом. Её тело было обклеено множеством сверкающих страз в виде огромного черепа на весь торс. Груди оказались внутри глазниц, носовая впадина чуть выше пупка, а зубы над пахом. Появление предводительницы в таком виде заставило всех замереть. Всеобщее внимание теперь принадлежало ей – царице этого безумия.

Я выпалил со всей злостью:

– Мерзкая тварь! Ты же получаешь удовольствие от управления этой свихнувшейся шайкой! В твоём распоряжении деньги, остальные, как стервятники, прилетели к тебе и решили развлечься, имитируя посланников бога. Что же вы не додумались устроить себе смертельные сценарии, раз возомнили себя воплощением членов Клуба 27? Вам удобнее убивать других людей, тех, кто вам доверял! Самые обыкновенные преступники-сектанты!

Амалия наигранно изобразила снисходительность и ответила на мои обвинения:

– Ты, как обычно, включаешь детские истерики. Это ж твоё любимое занятие. Серьёзно думаешь, что дьявол готов переиграть условия сделки – вот так просто? Проклятие, по правде говоря, не кончится никогда. Убив себя, мы бы всего лишь потеряли последнюю возможность. Но если заменить наши души на ваши – обычных никому не нужных человечков, – всё изменится. Так мы перепрограммируем проклятие. В двадцатисемилетнем возрасте начнут умирать тебе подобные, а гениальные музыканты не будут покидать этот мир молодыми, население планеты очистится от всяких ничтожеств типа тебя. Думаешь, ты талантливый? Глупый нытик и не более. А твой дражайший Герор? Бесполезное существо, мечтавшее о заокеанской свободе и домике у леса. Что за приземлённость?! Мы закроем Клуб, забиравший сливки мирового общества, и откроем новый. Для червей. Типа тебя.

Всё хуже, чем я думал. Нужен подходящий момент. Сбежать будет сложно. Боюсь, придётся пойти на немыслимое.

Аллан, Зиф и Рюдгер начали отвязывать меня. Анна не выходила из трансовой меланхолии, а Элла с Амалией отошли в слепую зону, к другой стороне стола.

– Прекрасно, Рюдгер! Великолепное произведение во всю спину за такое короткое время! Ты художник. Давайте начинать, он посвящён!

Меня резко схватило множество рук. Тащили к выходу, где была дверь к коридору, ведущему в музыкальный магазин. Левая рука меня не слушалась, а спину жгло от малейшего прикосновения. Я разглядел что-то типа ритуального места. Меня бросили на пол в огромный круг из красных свечей в правом углу рядом с дверью. Я закашлялся от боли и поднявшейся от удара об пол пыли. Боковым зрением зафиксировал движение позади и повернул голову: за периметром круга, около стен стояло зеркало. Отражение прояснило, что сотворил Рюдгер с моей спиной. Она была исполосована красными и чёрными разводами. Кровь слилась с краской, но это не мешало разглядеть вытатуированное тонким очертанием число двадцать семь в виде лебедя с раскрытыми крыльями в профиль.

Все члены культа Клуба выстроились полукругом, преграждая мне путь. Сзади них стояли те самые мешки, вытащенные Алланом и Зиф из-за белой двери. Для меня что-то приготовили, и это далеко не новогодние подарки.

Амалия взмахнула рукой и остальные тут же начали сбрасывать с себя одежду. Я сидел со сломанной рукой и кровавыми потёками на спине в окружении семи обнажающихся людей. Их взгляды были прикованы ко мне. Недоумение было моим ответом. Бывает ли, что всё происходящее, переходя в категорию «Слишком», превращает существование в норму? Бывает. Какую бы оценку ни получили кадры моего настоящего, теперь это то, в чём я существую здесь и сейчас. Картины Питера Чёрчера[8] отдыхали по сравнению с моим реальным авангардом. Теперь всё в хаотичном течении. Можно бесконечно гадать, что задумали семь больных голов, но это ничего не даст.

Голос Амалии дал последнее указание:

– Помните, его сердце должно остановиться само!

Глава 15

Стоп сеанс!

Всё новые и новые оттенки темноты открывались мне в обители отчаяния. Стоя перед группой сумасшедших, я улетел на скорости своих мыслей. Вокруг были теневые сгустки чёрно-странной энергии, куда не попадало освещение этого то ли подвала, то ли подземелья. Перед глазами поплыли фрагменты жизни на дне опустошения.

О чём я думал в этот момент? Ни о чём и обо всём. Смешанные картинки из кадров прошлого, настоящего и фантазийного будущего играли с моим разумом, как бешеный калейдоскоп. Я видел отца, бегущего от озверевшей Эллы, стаю чёрных пантер, ремонтирующих козырёк над моим порогом, Курта Кобейна, обнимавшего Амалию. Всё сменялось с невиданной скоростью, мысли сталкивались и разносили друг друга вдребезги.

Боль в руке беспокоила меня меньше всего. Другое дело чёрная воронка внутри головы, куда меня тянуло с силой трёхсот тысяч магнитов. Чтобы спастись от неизвестной участи, хотелось сбежать в свои личные сумерки.

Каждый раз делая туда шаг, я ощущал сквозняки. Это как спуск в метро. Глубокая глотка поглощает тебя добровольно в мир нижнего яруса жизни. Эскалатор – пищевод невиданного зверя, распластавшего бесконечные кишки в скрытом от солнца пространстве, а люди будто проглоченные бактерии снуют там повсюду с тёмно-равнодушными лицами.

Ты просто подходишь к спускающимся ступеням и позволяешь им отнести себя в потаённую мглу спешащих поездов. И всё ничего, если бы не последние секунды схода с эскалатора. Действия привычны, как попить воды, но этот ожидаемый шаг вызывает бурную фантазию, прогнозирующую антиплан. Начинает казаться, что ты не успеешь, и низ новых джинсов зажуёт прорезь дорожки эскалатора, либо в ребристой поверхности ступеньки застрянет подошва правой кроссовки, ну, или, в конце концов, ты просто не совладаешь с собой, не сможешь перестроиться после движущейся поверхности и рухнешь на месте. Нервное предвкушение. Нарастающее возбуждение расшатывает всё тело, и тут включается какое-то выученное регулирование мышц, нога сама делает взмах. Одно мгновение, и это издевательство закончилось. Ты уже спокойно идёшь, пока мозг привыкает к ровной ходьбе.

Коридоры перекидываются эхом каждого шага, играя в шумовые вышибалы. Тусклый свет ламп спотыкается об извилины подземных тоннелей и пропускает особые закоулки. Именно в них прячется графитово-неизвестная темнота с отливом противности, где скучает обыкновенный мусор. А ты идёшь и идёшь к нужному поезду. Давят потолок и стены, кишащая эмоциями толпа, желание проглотить самого себя и оказаться в красно-жуткой пустоте личной преисподней. Лучше она, чем тягучее ощущение сдавливающего пространства.

Хотя слишком опасно так утверждать. Сложно сказать, насколько страшной будет выглядеть твоя личная камера в царстве дьявола. Режиссёры, прозаики, поэты и пережившие клиническую смерть рассказывают невообразимые варианты, собрать всё это и вычислить оригинал невозможно. Тем более самые личные страхи постоянно трансформируются, будто мутирующие вирусы. Вот ты боялся соседских собак, разбрасывающих слюни с клыкастых зубов, а через год для тебя самым страшным становится обычная смена места жительства. Перемены пугают своей неизвестностью. Ещё одно очко в пользу теории Хичкока.

Особый цвет темноты я увидел именно сейчас. В глазах Амалии. Что-то потустороннее клубилось в них переливающимся дымом. За ним жил целый мир с ожившими образами Эгона Шиле[9], где смешались сумасшествие, пронзительность и магическая сила. Неизвестно, что породило всё это в Амалии. Единственным объяснением пока стал рассказ Агаты, бред больных мозгов. По-моему, Герор женился на психопатке. Его притянуло к убийце из-за бессознательного желания самоуничтожиться? Вкус к жизни просто исчез, и вместе со свободой начало таять его желание существовать? Скоро мне удастся задать другу эти и другие вопросы лично – сумасшедшая компания намерена довести свою работу до конца, до остановки моего сердца.

Убегать не было никакого смысла, со сломанной рукой и болью от только что набитой татуировки сопротивляться семёрке психов – так себе затея. Надежду лелеял давящий в ботинке складной нож, хотя что он может в этой ситуации – непонятно.

Амалия начала речь монотонным голосом:

– День уходит в ночь, как звук пропадает в тишине. Души возвращаются в этот мир, как солнце возрождается на утреннем горизонте. Мы здесь во имя себя и нового поколения гениев! Откройтесь врата нашего проклятия для принятия третьей жертвы!

– Откройтесь! – отозвались остальные.

В ушах каждого из них явно зазвучала трансовая музыка, потому что все начали танцевать. Растекаясь томной пластикой, семеро голых людей закатывали глаза, падали на пол и поднимались в кривых позах. Взмахи рук, виляния бёдрами и брыкания ногами. От всех этих движений появлялись короткие потоки воздуха, которые стали гасить свечи вокруг меня. Я не знаю, под какой трек ожила эта вакханалия, но все танцующие слышали что-то одно.

Была в этом неведанная завораживающая мощь, уплотняющая воздух вокруг. Обнажённые тела стали наталкиваться друг на друга, создавать дуэты и трио. Постепенно все переплелись в импровизированном танце и части тел перемешались, образуя единое существо. Рождение зверя, нового монстра.

Динамика танца потушила все свечи, и движение стало замедляться. Наконец все семь участников откатились друг от друга, встали и резко направились ко мне.

Рюдгер схватил меня за больную руку и дёрнул на себя до нового хруста. Мир стал стираться. Слух оглушил мой крик, зрение затмили слёзы, боль стёрла остальные ощущения. Вокруг началась какая-то возня. Меня бросили на спину, подняли голову за затылок, а потом надавили на щёки потными пальцами с такой силой, что челюсти невольно разомкнулись. Что-то, напоминающее пластмассу, положили мне в рот и зажали его. Мелкая вибрация пошла по моему языку, и пластмассовый предмет зашевелился, ворочаясь. Ужас понимания пробил током мою кожу. Я дёргал скулами и пытался преградить путь барахтающейся штуке у меня во рту с глухим рыком. Это был огромный таракан. Слёзы стали высыхать, и я разглядел, что Рюдгер и Аллан держат меня за руки, вдавив их в пол. На мне сидела Амалия и зажимала рот. Справа возникла Элла, державшая в руках жёлтую и чёрную змей. Я пытался биться ногами, понимая, что меня ждёт. Оказалось, в приготовленных мешках были разные ползучие твари и противные насекомые, предназначенные для меня. Холодные змеиные тела заскользили по моей груди, двигаясь к шее. Последние силы выбились из внутренних резервов, и я брыкнулся так, что Амалия слетела с меня, сбив Эллу. Сломанный локоть больше не чувствовался.

Мои руки всё ещё были прижаты к полу, но теперь я, по крайней мере, выплюнул таракана. Змеи продолжали обвивать меня, и непонятно, на какой части тела они находились. Я чувствовал мерзкое трение по всему торсу и плечам.

Агата не осмелилась залезть на меня верхом и, сев на пол сзади, придавила рукой мой затылок к своим голым ляжкам. Она оттянула мне нижние веки и рявкнула:

– Давай!

Анна несла в зажатых ладонях очередную порцию издевательств. Она встала одной ногой мне на живот и, нагнувшись, высыпала в оттянутые веки мелких опарышей. И это оказалось слишком.

Я ухватился пальцами за скользкую голую руку Аллана, державшего меня, и впился ногтями в потную кожу. Тот закричал и, вырываясь, толкнул Агату. Потом я резко поджал одну ногу, упёрся ею в пол и махнул другой, заехав Анне по виску. Опарыши полетели в разные стороны. В это время Элла и Амалия, считавшие друг на друге синяки, бросились ко мне, но было уже поздно. Несмотря на то что Рюдгер крепко стискивал мою сломанную левую руку, правой я уже достал из ботинка складной нож и держал раскрытым лезвием у своего горла. Все замерли.

– Ну что, ваш план снова нарушен! – прорычал я, дёргая головой, чтобы скинуть с лица оставшихся червей. – Вы изощрённо подготовились! Только хрен вам, а не остановка сердца!

– Лиам… – попыталась заговорить со мной Агата.

– Молчи! Всем стоять, иначе я перережу себе горло и вам придётся искать новую жертву для воплощения смерти Джима Моррисона.

Аллан посмотрел на Амалию и незаметно качнул головой в сторону Рюдгера. Та, в свою очередь, кивнула. Это был немой разговор обо мне. Сильные ручищи лысого урода всё ещё крепко держали меня, одно резкое движение, и он выкрутит меня так, что я от боли выроню нож. Они выжидали удобный момент. Это тупик. Даже если я сейчас перережу себе горло, пока жизнь будет уходить, они ещё успеют поиздеваться надо мной так, чтобы сердце остановилось раньше потери крови. Выход только один.

Пока я анализировал ситуацию, мои глаза на секунду приняли отрешённое выражение, а рука с ножом чуть опустилась. Это мелкое изменение чётко разглядела Амалия и выкрикнула:

– Рюдгер, дёргай!

Но он не успел. Я воткнул лезвие ножа себе в правый висок. Молниеносная боль пробила мою голову насквозь. Взгляд в никуда. Я испортил их план. Выдох. На этот раз последний.

___

– Так, стоп! Я больше не могу это слушать! – сказала Элла и выключила видеокамеру.

Щелчок. Я вернулся из транса. Комната стала проясняться. Элла сидела за своим столом, ломая пальцы. Её губы шевелились в нервном напряжении, а глаза настороженно прищурились.

Я вдавил стопы в подошвы зимних сапог, мне нужно было ощутить реальность. Прощупать её и впустить в тело. Увиденное ещё держало меня в шоке.

Картинка стала рассыпаться. Листья бамбука потянулись сквозь обнажённые тела мучителей Лиама. Мягкий зелёный оттенок поглотил очертания мерзких насекомых и змей, ламп в виде червей – всего. Успокаивающая атмосфера кабинета Эллы вернула меня в сегодняшний день. Я чувствовал затёкшую спину и неудобство во всём теле. Глубоко вздохнул, и рёбра хрустнули от объёмного движения. Понимание, что сейчас произошло, явилось не сразу.

Элла заметила моё смятение и решила помочь:

– Посмотри на меня. Осознаёшь, кто ты сейчас?

Я кивнул.

– Понимаешь, где ты?

– Да, мы в твоём кабинете, – зазвучал мой шёпот.

– Ты помнишь, почему пришёл сюда?

Очень тяжело скрипучие мысли обращались в речь:

– Был назначен сеанс. Это наша очередная встреча в рамках терапии.

Элла посмотрела на меня в упор, но, похоже, поверила.

– Герор, ты зашёл слишком далеко.

Я был ещё во власти ощущения смерти Лиама, то есть, попросту говоря, в ужасе. Всё слишком реально. И это сценарий будущего?

Элла достала из выдвижного ящика стола большой блокнот формата А4 и стала что-то записывать, комментируя:

– Это уже не первая наша консультация, и до сегодняшнего дня ты был зациклен на своей мании преследования.

Я уже было открыл рот, но меня заткнул взгляд психолога, оторвавшегося от писанины.

– Давай без поиска истины. Ничего не установлено, поэтому пока считаем это психологической проблемой. Расследованиями я не занимаюсь. Вернёмся к анализу того, что сейчас произошло! – Элла стала очень серьёзной и вместо эмпатичного товарища превратилась в сухого логика. – Из-за неверия окружения в реальность рассказов о лысом преследователе в тёмно-коричневом плаще твой мозг стал приближаться к отчаянию, поэтому я провела дополнительную диагностику. Посмотри сюда!

Элла достала из своей записной книжки вставленный лист бумаги и положила его передо мной.

– У меня есть специально разработанный тест по определению склонности клиента к суициду. Его нельзя проводить напрямую, вопросы естественным образом задаются в беседе. На прошлой встрече мы говорили о твоей жизни, и хоть ты упорно переводил тему на преследования, всё-таки мне удалось получить нужные ответы.

На листе была диаграмма с раскрашенными в разные цвета колонками и цифрами. Вся эта пестрота не давала моему гуманитарному уму сосредоточиться. Элла ткнула ручкой в самую высокую колонку красного цвета:

– Видишь?

Число восемьдесят пять явно давало какую-то информацию.

– Это процентная вероятность, что в ближайшее время ты решишься что-то с собой сделать. Всё будет зависеть от внешних условий, раздражающих факторов и другого влияния. Ты становишься непредсказуемым. Как тебе?

Не удивила. К чему всё это?

Не дождавшись ответа, она продолжила:

– Сегодня я решилась на сложную процедуру. В психотерапии мы часто её используем, но в твоём случае я осмелилась на неё не сразу, потому что ранее тебя нельзя было вывести из эго-позиции. Из неё невозможно смотреть глазами другого человека. Постепенно ты стал видеть, как реагируют на твои проблемы близкие, и имя лучшего друга Лиама замелькало чаще всего. Я поняла, что он имеет с тобой особенно сильную связь. Это могло стать якорем для твоего решения жить. Именно поэтому я попросила тебя представить себя на месте друга. Войти в его роль, проассоциироваться с ним и начать вести рассказ от его лица. Рассказать о чувствах, которые он мог испытать, если бы ты умер.

Я окончательно вернул сознание в кабинет Эллы, вспомнил детали сегодняшнего дня. Как пересел в другую позу, по предплечьям и лопаткам пошла дрожь и в области живота стала зарождаться крутящаяся дыра. Мои мысли отяжелели и посерели. В душе заёрзала боль. Глаза стали глазами Лиама. Не было точной установки, что представить и как. Просто занять позицию другого. Но я в неё вжился, и мне открылось будущее в случае, если я исчезну из этого мира. Увиденное показало мне Эллу как члена опасного сообщества. Сейчас же она сидит напротив меня и вещает о моей психотерапии.

Наверно, нужный эффект достигнут. Теперь я просто не могу позволить себе роскошь смерти. Лиама замучает секта, состоящая из наших близких!

– Герор, ты осознаёшь, что это не предсказание будущего? – перебила мои размышления Элла. – Это представления о последствиях твоей смерти, а измученный манией преследования мозг нафантазировал ещё кучу всяких несуществующих фактов. Все эти заговоры, убийства, непонятный Клуб 27, даже воображаемые персонажи… Всё было фантазией. Важно, чтобы ты это понимал!

Я посмотрел в её глаза и теперь точно осмыслил всё. Не обладая сильной эмпатией и наблюдая только за собой, я упустил огромную историю, которая творилась вокруг меня. Элла не предполагала, что мне откроются тайны сумасшедшего заговора, где и она, и моя жена, и даже домработница Лиама плетут вокруг нас невидимые сети. Мы с ним две мухи, ослепшие от самой жизни. Надо быть начеку.

Да, Элла, теперь я сыграю всё, что ты попросишь. Но провести меня не получится. Давай, пудри мне мозги и говори, что я увидел несуществующие факты. Соглашусь со всем, зная, что на самом деле мне было показано самое важное послание. Ангел-хранитель, бог, вселенная, высший разум, судьба, мойры – да кто угодно – явно озабочены тем, чтобы план свихнувшихся на поклонении умершим музыкантам фанатиков не осуществился. Мы с Лиамом сейчас в центре этого плана. И мы внесём коррективы.

– Герор, твоё молчание – это какой-то протест? – Элла внимательно следила за мной, пока поток моих мыслей лился стремительным водопадом. Отвечать придётся. Играем.

– Нет. Извини, я всё ещё в шоке от увиденной истории.

Элла выдохнула:

– Главное сейчас – отличить реальность от фантазии. Мозг всегда творит с нами непонятные вещи, обманывает и запутывает. Твой сейчас особенно уязвим, ты это понимаешь?

Кивок не будет убедительным, поэтому отвечаю вслух:

– Да, конечно! Сам не знаю, как этот вымысел вообще родился в моей голове.

Элла решила закрепить меня в сыгранном мной осознании происходящего:

– Ну, чёткого научного понимания, как действует такой метод работы в психотерапии, нет. Учитывая вашу с Лиамом, прямо скажем, мистическую связь, часть увиденных фантазий могла идти и от него. Ты мог просто считать это, вплести в свои догадки, а дальше пошёл бред, который мне стоило остановить раньше. Я всё надеялась, что ты приведёшь историю к абсурдности, закроешь её позитивным финалом и осознанием того, что твоя смерть сделает невыносимой жизнь самого близкого тебе человека. Но ты настолько глубоко погрузился в роль Лиама… Были даже сомнения, кто передо мной сидит. С ним я незнакома, но твой взгляд стал другим, даже жесты появились с мягкой пластикой, что тебе совсем не свойственно. Самое поразительное, что ты стал вести размышления от лица Лиама, транслируя его комплексы, тяжесть из-за отцовской недолюбленности, обиды и негативные заблуждения. Я могу уже сейчас сделать структуру психотерапии для него при необходимости. Конечно, на первичном собеседовании я бы перепроверила всё. Могу в то же время предположить, что ты действительно очень много о нём знаешь, но твоя связь с ним уникальна. Эзотерики бы искали здесь глубинные причины кармы, божественное предназначение и прочие мистические объяснения. Я бы им, наверно, даже поверила.

Элла мягко улыбнулась и снова стала, как говорится, «своей в доску». Пришлось ответить тем же, чтобы не вызвать подозрений. Нужно спокойно закончить этот разговор и умчаться к Лиаму. Он сейчас должен быть дома, скорее всего, с Агатой. Опасно. Нужно учесть, что его телефон отслеживает и прослушивает какая-то Зиф. В этой шайке есть ещё некий журналист Аллан и неизвестная мне Анна. К тому же никуда не делся мой индивидуальный преследователь! Концентрация и спокойствие. В увиденной мной истории Лиама спасало только это. До определённого момента…

Этот сценарий не увидит свет. Я напишу новый.

Из меня посыпались слова для отхода с вражеской территории:

– Элла, мне нужно отойти от такой тяжёлой работы. Увидеть и фактически испытать смерть Лиама, пусть даже в нереальной истории… это слишком.

– Да-да, не спорю! – согласилась психотерапевт. – Я бы рекомендовала тебе пройтись на свежем воздухе и окунуться в атмосферу домашнего уюта. Твоя жена очень беспокоится! От неё исходит такая безграничная любовь, это сейчас для тебя лучшее!

Ага, это уж точно. Я, оказывается, женат на предводительнице вашей секты!

Мы попрощались, я вышел за дверь и застыл. Нужно действовать чётко. Возможно, мой смартфон тоже под наблюдением, иначе пугающая слежка лысого и телефонные звонки от неизвестных не были бы такими таинственными и быстроисчезающими. Нужно избавиться от этого.

За дверью кабинета Эллы послышался её голос. Я решил прислушаться: «Да, я обещала позвонить! Нет, только что ушёл. Сегодня прорыв, но не в хорошем смысле. Он продолжает выдумывать. Я уже не могу обходить его псизащиты и выводить на позитивные установки. Что? Подожди, я не к этому клоню. Нужно менять специалиста. Его мысли всё более нездоровы. Ты что ревёшь? Амалия, шанс есть всегда! Но сейчас просто необходим психиатр, а не психотерапевт. Состояние Герора вышло за грани невроза или временной мании, пошли тяжёлые надломы, а это не моя область!» – Пауза. – «Ну о чём ты говоришь! Ты же не отправишься к стоматологу ремонтировать отвалившийся каблук новых туфель? Ну вот! Здесь требуется другой специалист! Пока я его уравновесила, но сейчас это бомба замедленного действия! Нужно решать как можно скорее. Посмотрю в списках контактов лучших психиатров и…»

Что было после «и», осталось в пространстве кабинета Эллы, потому что я уже мчался, перепрыгивая через две ступеньки прочь. Она сыграла со мной в понимание, кто бы сомневался! Я не дурак, ваш новый план не сработает. Решила запереть меня в психушку, чтобы там уже довести до суицида? Ну нет! Кто знает, что вы потом сотворите с Лиамом.

Мысли в голове стали играть в вышибалы. Всё загудело, череп превратился в покоцанные стены развалившегося дома. Я чуть не упал два раза, пока бежал к выходу. Только на улице остановился, отдышался и вытер лицо снегом, чтобы остудить свои эмоции. Начал искать, куда бы выбросить смартфон. Урна стояла рядом со входом в музыкальный магазин на цокольном этаже. «Дом Курта» был таким же, как и в моём видении сегодня. Раньше я не замечал его. На двери магазина висела табличка «Закрыто. Помещение сдаётся в аренду». Даже если бы я захотел проверить существование подвала с лампами в виде черепов, то сделал бы ещё хуже. Как взломщика меня бы отправили в полицию, а при содействии Эллы надели бы смирительную рубашку.

Я выбросил смартфон в урну и подумал о поджоге. Представил себе, как пламя пожирает это здание, разваливает стены и рвёт мелкие обломки. Никакого ритуального места, нет музыкального магазина, а возможно, и самой Эллы. И снова я первый претендент на роль обвиняемого. Сегодня я слишком засветился. Наверняка Элла уже доложила всем членам своей секты о том, как во время психотерапевтического сеанса я раскрыл их планы и увидел всё наперёд.

Решение придёт. Сейчас я ощущаю особую потребность оказаться рядом с Лиамом. Он точно мне поверит. Вместе, скорее всего, мы сбежим. В Канаду, как я и хотел. Но так получится спасти только себя! Поиск заместителей семи культовых музыкантов в аду продолжится. Могут быть ошибки, и тогда умрёт ещё больше людей. Их смерти окажутся на нашей совести. Мы что-нибудь придумаем.

Хруст снега под ногами ритмично толкал мой мозг к поиску верного плана. Стал подниматься ветер, обжигающий лицо. Жёсткая корка покрывала мои скулы и нос, пока я шёл терминатором по заметённому килограммами снежинок тротуару. Скорость ровная и постоянная. Темп быстрый, но без спешки. Шаги, звуки города, зима, я у двери дома Лиама.

Дорога почищена от снега. Путь любому входящему открыт. Будто ждали гостей. Меня?

Я толкнул дверь в дом, тихо разулся и прислушался к звукам. Звон посуды из кухни. Шагами кошки мои ноги посеменили туда.

Женщина, стоя у раковины, домыла тарелку. Её спокойные движения выдавали последние штрихи домашней работы. Агата повернулась ко мне и произнесла:

– Здравствуй, Герор. Ты не вовремя.

Глава 16

Решение в отражении

Ничего нет. Только маленькая точка красного света в конце бесконечного тоннеля. Я просто вижу дальнюю цель с отзвуком раздражения. Она далеко и неясно насколько. Только маленький свет и осязаемая темнота. Прикасаюсь к ней. Утопаю в ней. Наслаждаюсь ею и хватаюсь за светящийся красный призрак вдалеке, чтобы сохранить рассудок.

Знаю, меня сочтут больным на всю голову. Именно от этой мысли хочется раствориться и исчезнуть навсегда. Никто не попытается сделать хотя бы шаг для понимания меня, моих страхов и моего мира. Здесь и сейчас у меня происходит расщепление молекул психики, пока везде выстраиваются тайные ловушки. А красный огонёк всё горит.

Для меня темнота не имеет цвета. В ней нет даже малейшего оттенка. Сложно себе такое представить? А я вижу это каждый день. Она как прозрачный газообразный организм, который виден другим зрением. Я её раб.

Мы познакомились с ней ещё в детстве посреди ночи, когда белые простыни казались царством летающих снов, а мир был слишком большим и неизвестным. Это был далёкий пятилетний возраст, глубокая ночь и кошмар, ставший моей тюрьмой. Я не вспоминал тот случай каждый день, но его последствия поселились среди кровяных тел и блуждали по организму, как постоянные жильцы.

Начало осени оказалось слишком холодным для всех, кто только что проводил лето в девятимесячный круиз. Вчера все бегали в майках и шортах, сегодня в шерстяных носках укутывались пледами. Аномалия погоды будто стала вестником из параллельного мира, где уже случилось моё будущее и второй я, проживший всё это, отправил такую весточку мне пятилетнему. Тогда эту связь провести было невозможно.

Родители жили на грани истерики. Не складывалось ничего. Мы либо молчали, либо разыгрывали скандал. Вернее, его провоцировала мама, отец подключался, а я прятался под стол и ждал окончания семейных военных действий. Из их криков было понятно, что наши деньги похожи на воду. Они странным образом утекали в неизвестность, к тому же отдельный отток создавал папа, спуская заработок на пьянки. Мама и терпела, и любила, и терзала его одновременно. Большой вопрос, кто с кем конфликтовал на самом деле – мои родители между собой, мама с внутренними противоречиями или любовь с алкоголизмом.

Всё-таки в это упадническое существование вошла новая колея. Жизнь нужно было вывернуть наизнанку, и это случилось. Жаль, что я всё это увидел.

После очередного скандала мама прибежала ко мне в комнату и легла рядом со мной. Я не спал и слышал её тяжёлое дыхание, отвернувшись к стенке. Неожиданно включился вакуум. Никакого звука. Стало слышно биение моего сердца, которое начали разгонять инстинкты. Что-то не так! Посмотреть на маму и увидеть причину возникшей тишины было не по-детски страшно. Лучше воспринимать всё на слух. И я услышал.

Мелкий стук, похожий на отдалённый цокот копыт. Зубы. Они стучали так часто, что требовало сумасшедших усилий челюсти. Не моей челюсти. Повернуться всё равно было страшно. Шорох мнущегося постельного белья, скрип кровати. Раздался яростный рык, и я упал на пол от среагировавшего на опасность импульса моего тела. Запутавшись в одеяле, я перекатился на спину и увидел маму. Она сидела на кровати, закатив глаза. Её челюсть была перекошена, голова запрокинута назад, а пальцы рук переплелись с пальцами ног. Рык не прекращался. Её голова стала медленно поворачиваться ко мне. Я замер, хотя хотелось крикнуть. Передо мной был какой-то демон, а не моя мама. Но от страха так сильно сжалось горло, что я не мог даже вдохнуть.

Мама бросилась грудью на край кровати и стала биться в сумасшедших конвульсиях. Неведомая сила трясла её тело. Похоже, она не могла сглатывать слюну, потому что стали лететь брызги. Невидимая сила резко перевернула тело мамы на спину. Она изогнулась и начала трясти головой. Я всё-таки закричал.

Папа ворвался и, увидев происходящее, среагировал моментально. Он схватил меня под грудь и выкинул из комнаты. Я пролетел дверной проём и оказался в коридоре на холодном полу. От неожиданности мой крик остановился. Папа захлопнул передо мной дверь.

Из спальни доносился шум, слова, которые невозможно разобрать, и периодические крики. Позже приехала «Скорая помощь», поставила какой-то диагноз типа нервного припадка с возможностью его повторения. Всё лечится и не так страшно, как кажется. Я был не согласен.

Ужас того вечера вывернул наизнанку мои кишки. Ночь была бессонной. Неделю я блевал, как водопроводный кран после длительного отсутствия воды. Спокойное состояние стало для меня невозможным, а уж нахождение рядом с мамой на расстоянии ближе, чем на пять метров, тем более… Я видел в ней только монстра.

Детская кровать – это волшебный мир, где правит сам ребёнок. Маленькое убежище, спасающее от всего того, что дарит этот мир. Там он прячется от обидчиков, непонимания и скандалов, даже от своих родителей. На это убежище нападают монстры из-под кровати, уроды из снов и герои баек из склепа. И в какой бы форме ни пришёл страх, всегда есть спасительное одеяло, укрывающее каждый кусочек тела. Это порождает в неосознанной памяти воспоминания о том, как околоплодные воды окутывали ещё не родившегося человечка в утробе матери. Одеяло было укрытием, куда бабай, бугимен или бабадук не смогли пробраться ни при каких условиях. Такая уверенность жила в каждом ребёнке и постепенно превращалась в аксиому. Какой бы злой ни пришла темнота, она останется там – за границами кровати. Но не в моём случае…

Монстр пробрался в защищённое место в обличье самого дорогого человека, в теле моей мамы. Он был допущен к магическому месту силы обманом и хитростью. Жестокость высшего порядка, спустившаяся на малое дитя в виде особо доверенного лица.

Какой ребёнок ожидает, что его мама в два счёта превратится в монстра? В нём изначально главенствует неконтролируемая программа – его жизнь зависит от мамы, без неё не выжить. В нём заложено чувство самой глубокой и преданной любви к ней. Несокрушимое доверие. Мир рушится, если эти базовые настройки поддаются нападению извне. Коверкается материнский образ, особой властью наделяется дикий страх, психика оказывается на грани самоуничтожения.

С ужасом пришлось как-то справляться. Организм решил отсечь все тёплые воспоминания о маме, и образовалось пустое место. Вот тогда-то и пришла темнота, которая не имеет цвета.

Я справился. После этого случая мы переехали в Даутфолс. Рванули в другую страну и новую жизнь. Перемены были запланированы больше для меня. Для стирания этих воспоминаний. Спустя много лет я понял, что папа затеял переезд, чтобы отделить меня от них с мамой. Он дал мне время привыкнуть в новом городе, сблизиться с семьёй Лиама, чтобы потом оставить.

Двенадцать лет он терпел мою отстранённость от мамы. Я больше не мог прикасаться к ней и общаться на личные темы. Бытовое взаимодействие и символические ритуальные действия в виде подарков на праздники и совместные покупки в магазинах. Папа обожал Испанию и не хотел уезжать, но ему нужно было привить меня к другому месту. Он понимал, что не выживет без мамы, а я не смогу снова быть близок к ней. После благополучной адаптации они оставили меня. Это было правильным, но болезненным. Глубоко внутри очнулся тот маленький мальчик, увидевший припадок мамы и ставший вопить о помощи. Лиам стал моей поддержкой.

Мы раскачивались с ним на собственной жизненной волне, одинаково проходя взросление. Одна нить мыслей, общая картина мира, одинаковые привычки. Даже болели вместе.

Темнота долго заполняла пустоту из-за вытесненных детских воспоминаний о маме. Выстроенный психозабор охранял память в самой дальней части мозговой библиотеки. Наверно, никто не знает, что все сохранённые картинки не пылятся в тишине нашего подсознания, а живут там своей жизнью. Они бьются в ограниченном пространстве и жаждут воли. Мои ограждения не выдержали.

У Лиама появились долгие поездки по работе, мы стали реже бывать в одном пространстве. Пошатывание появилось в моём мироощущении. Казалось, мне не хватает места в Даутфолсе. Канада выглядела как привлекательная обитель свободы. Но было большое «но». Скован пространством был не я, а мои вытесненные воспоминания. Насильно сдерживаемые, они нуждались в выходе наружу, в проживании и принятии. Я решил бежать от них.

Бегство – одна из реакций на страх. Выпустить прошлое означало встретиться с детским ужасом. Я не был готов и искал поддержку.

Амалия. Понимающая жена и, как оказалось, испорченная тварь! Сумасшедшая садистка и предводительница секты! Она воспользовалась моим неустойчивым состоянием и сыграла на этом. Хотелось бежать от страха – она устроила мне преследование. Внутри за мной гнался мой детский ужас, снаружи лысый мужчина в тёмно-коричневом плаще.

Мы с Лиамом оказались в кругу сумасшедших, где близость стала ядом, а доверие зеркальным отражением предательства. Нам предстоит выйти в неизвестную дверь, оставив их ни с чем. Путь к этому порталу совсем рядом, нужно внимательнее всмотреться в пространство возможностей.

Я осматривал кухню Лиама, стоя напротив Агаты, и искал выход к финалу этой истории. Ни намёка… Только желание наброситься!

– Ну что ты молчишь? – мягко произнесла она, улыбаясь. – Лиам сегодня вернулся из четырёхдневной поездки. Работал с каким-то певцом с зелёными волосами. Требовалось что-то «мегавывернутое»! Ох и словечки сейчас у молодёжи! Короче говоря, если хотел с ним повидаться, то ты не вовремя. Не обижайся, но ему правда надо отдохнуть. Режим питания нарушил совсем, похудел ещё больше!

Она изображает заботу, беспокойство и опеку. Искусно. Молодец. Отвечу в стиле её игры:

– Да я не против! Не буду его будить. Просто посижу здесь. Проснётся, тогда и поговорю с ним.

Агата удивлённо посмотрела на меня. Пришлось объясняться:

– Эээ… ничего особенного… Просто соскучился. Хочу поговорить о планах, посоветоваться, ну ты понимаешь.

Агата прищурилась.

– Ты какой-то другой!

Плохо, Герор, плохо! Взять себя в руки и быть естественным. Выбросить новые эмоции, играть, как у Эллы. Правда должна быть внутри моей речи.

Мой тон стал играть грусть:

– Сегодня был тяжёлый день. По-моему, настал период жизни, когда нужно взять себя в руки и многое поменять. У меня есть некоторые проблемы, но я справлюсь. А сейчас просто хочется переключиться.

Агата выдохнула, расслабившись, улыбнулась и начала расставлять посуду по полкам.

– Ох, Герор, я всегда за вас обоих так переживаю. Там в духовке свежий пирог с курицей и картошкой будет долго остывать. Потом поужинаете с Лиамом, но только когда он проснётся.

Продолжаю играть:

– Конечно-конечно! Я посижу здесь и приведу в порядок мысли. Может, сварю глинтвейн.

Агата закончила с посудой и стала одеваться. Перед уходом она добавила:

– Всегда удивлялась, что вы с Лиамом внешне совсем не похожи, а воспринимаетесь, как близнецы! Отражение друг друга! И оба любите мои пироги!

Я изобразил искреннюю улыбку и закрыл за ней дверь. Подождал несколько минут и отправился в комнату друга.

День готовился к закату и выкидывал самую яркую кульминацию солнечного движения за последние дни. Окно впускало этот свет в комнату без какого-либо сопротивления. Веки Лиама совсем не беспокоило излишнее освещение, они просто закрыли его от мира и охраняли границы сна.

Большая кровать и маленький человек. В синих джинсах, белой толстовке с капюшоном и принтом в виде мультяшного человечка он был похож на уставшего ребёнка, который свернулся в позе эмбриона на левом боку.

Параллельным зрением, отмотав время назад, я вижу, как он зашёл в свою комнату, еле волоча ноги, обессиленно плюхнулся на правый край кровати и провалился в сон. Одежда точно тяжелее его тела. Парень совсем заработался и, похоже, забыл, как есть и спать. Только проекты, люди и музыка. Она была сильнее всего, сильнее его. Самый мощный эгрегор этого мира, чьи объятия крепче каменных тисков. Гармоничные звуки управляли Лиамом. Его мыслями, душой и телом. Даже его шаги по улице укладывались в чёткий метр, а при ускорении или замедлении изобретали необычный ритм, чтобы остаться внутри никем не узнанной мелодии.

Сейчас он был мальчиком из моего детства, который, как и я когда-то, скрывался в своей кровати от окружающего зла. Я смотрел на него, похожего на меня в том времени. На мальчика, пережившего неописуемый ужас. Никто ничего не видел, помощь пришла позже, а за Лиамом наблюдаю я – никто его не тронет. Ни Амалия, ни Элла, ни Агата, ни уродливый Рюдгер, ни неизвестные мне в реальности Аллан, Зиф и Анна. Никто. Маленькое убежище будет охраняться.

Дыхание было настолько медленным, что тело казалось мёртвым. Чуть дёргались ресницы. Сон был глубоким. Я могу сесть рядом.

Всё спокойно. Никакой опасности. Нет темноты. Только ноющая пульсация стала пробираться по моему животу. Всё как-то не так. Есть решение, я его знаю, но не понимаю. Сознание ещё не расшифровало его, но душа уже всё уяснила. Она недовольна. Более того – она паникует. Если я тоже сейчас засну, может случиться что-то ужасное. Нас уничтожат. Заставят пройти разные круги ада по следам Данте.

А ведь мы уже сейчас на этом пути. Только начинаем не с первого, а с девятого круга.

Станция «Ледяное озеро Коцит». Познаём предательство. Самые близкие люди вертят нашими жизнями, играя добродушные роли, а по сути, хотят замучить до смерти. Следующей остановкой будут Злые щели. Нас затянут в самый изощрённый обман и обвяжут хитросплетёнными нитями бреда. В Городе Дит натравят Минотавра Рюдгера, который выпустит все свои садистские таланты. Нас поднимут на стены этого Города и измученных посвятят в члены Клуба 27, где уже ожидают раскалённые огнём могилы. В Стигийском болоте начнётся бой. Из последних сил мы сможем сопротивляться, но проиграем. Жадное удержание жизни в слабеющих руках столкнётся с расточительством смеси эмоций из страха, гнева и отчаяния. Совладать с таким конфликтом не сможет ни Лиам, ни я. Мы точно проиграем. Будем лежать обессиленно, пока демоны-фанатики накормят нас ползущими скользкими тварями. Души разобьются о скалы преисподней, а с телами сделают нечто неведомое даже выносящему приговоры Миносу.

И наконец Лимб… Исчезновение. Бесполезная скорбь вокруг. Беззвучные потоки непрожитых остатков жизней. Вселенная даже не заметит нашего отсутствия.

Только это не конец. Будут другие жертвы, и никто не знает, сколько раз шайка убийц ошибётся и начнёт свою миссию сначала. Снова круги ада, жертвы и тьма.

Пульсация в животе стала превращаться в тремоло кишок. Пошли вибрация и гудение внутри меня. Пищеварительная система завелась, но не от съеденного утром завтрака, а от супа из тревожности, недовольства и озлобленности. Никаких приправ и усилителей вкуса, только натуральная смесь со всей гаммой эмоций. Без консервантов. Захотелось лечь.

Мне хватило места рядом с Лиамом у другого края кровати. Я лёг на спину и уставился в зеркальный потолок. Чистое отражение.

Вот они мы. Один спит, другой бодрствует. Два часовых, охраняющих пост. Сейчас моя очередь быть сторожем, нельзя провалить это задание.

Я смотрел в зеркало и видел далёкую комнату в глубине, затерявшуюся во времени и пространстве. Она была нигде и никогда. Вот бы так оставалось всегда. Закрытое от всего мира место, где мы вдвоём и в безопасности. Я просто обязан сохранить эту комнату в вечности. Мы переждём в ней все катастрофы, которые хотят на нас обрушить члены сумасшедшей секты. Потом, когда всё утихнет, мы начнём двигаться к выходу, выберемся в новый день, и там не будет никакого Клуба 27. Нужно только переждать. Остановить личное время, приближающее к старению. Или растянуть его, перевести в космическое исчисление и вернуться в реальность инопланетянами. Как это сделать? Ответ в отражении.

Там в Зазеркалье есть место. Убежище. Оно так манило! Нужен способ остаться в нём. Оно существует, но будет больно. Только первое время. Мы вытерпим. Главное, что потом наступит блаженство.

Я посмотрел на спящего Лиама. Мне всё больше хотелось спрятать его от убийц. Во сне он начал шевелиться и перевернулся на другой бок лицом ко мне. Всё тот же блаженный сон. Ни намёка на пробуждение. У меня нет выхода. Дружище, ты немного потерпишь, и всё быстро кончится. А может, повезёт и это будет легко. Эта комната сразу зависнет в пространстве и заблокируется изнутри от любого стороннего вмешательства. Не зайдёт даже бог или дьявол. Не будет никакой пустоты, способной проникнуть в самые узкие щели. Мир будет жить дальше, а мы спрячемся от него. Я не могу рисковать и игнорировать шанс, когда ты лежишь передо мной такой беззащитный, а за стенами твоего дома бродят голодные гиены. Тебе не место на их алтаре жертвенности.

Вспомнились видения на сеансе у Эллы. Всплыла перед глазами вся та жестокость, которую творили с Лиамом эти твари в подвале под музыкальным магазином. Тремоло в кишечнике стало пробираться выше и добралось до груди. Начался пожар около сердца, пульс участился. Поднималась волна паники. Сейчас или никогда. Друг мог почувствовать мою нервозность даже через сон. Лиам зашевелился. От меня шли слишком сильные вибрации, готовые разбудить настоящий вулкан.

Медленно и тихо я стал подниматься на кровати во весь рост. Очень осторожно, оставляя в полном покое мягкий матрас. Общий вид комнаты открылся передо мной из её центра. Потолок был низким, но из-за зеркала казался недосягаемым. Я запрокинул голову и всмотрелся в свои карие глаза. Непонятно было сейчас, где проходят края зрачка. Они слились в два больших круга, глядевших в бесконечное отражение моей души. Тёмные океаны, затаившие в себе судьбоносное решение.

Тело напряглось. Это было трудно. Я ещё раз посмотрел на Лиама и подумал о том, как нас свела судьба. Перед глазами встал образ двоих по разные стороны от ящика. Единое бьющееся сердце, к которому тянулись наши кровеносные сосуды. Не отрежу себя и не позволю им отрезать его.

Я рванул с места сумасшедшим прыжком вверх, нокаутируя потолочное зеркало кулаком. Раздался оглушительный треск. Не рассчитал приземление – левая нога ребром стопы проскользнула по поверхности кровати, и я упал спиной прямо на Лиама.

Секунды растянулись до космических размеров. Никогда я не видел такой невероятной красоты. Осколки зеркала разных размеров падали, отражая солнечный свет из окна во все стороны. Повсюду забегали блики. Белые искры чуть ослепляли глаза и падали на нас, вонзаясь в кожу. Удивительно, но я ничего не чувствовал, просто улыбался, наблюдая за игрой солнечных зайчиков и наслаждаясь световым танцем. Это было прекрасно…

Новые и новые удары осколков рассекали наши тела. Кожа стала порванной, как старый ковёр, изъеденный стаями моли. Кровь текла медленно и смывала мелкие куски зеркала. Из нас будто выросли острые сталагмиты.

Я услышал глухие бульканья – один большой осколок рассёк Лиаму горло.

Потолок всё ещё сыпал на нас необыкновенный зеркальный дождь. Огромный кусок прямо над нами пошёл трещинами в следующие молекулы секунды, которые я ощущал как спокойные минуты обычного дня. Он оторвался от потолка и полетел вниз треугольным остриём. Тут я всё почувствовал. Зеркало разорвало мой живот. Оно проткнуло насквозь меня и лежащего подо мной Лиама.

Дыхания не было. Руки, ноги и голова дрожали в мельчайшей вибрации. Изо рта хлынул поток крови, желудок пытался сократиться, чтобы рефлекторно выкинуть её наружу. Глаза перестали видеть, и мозг пустился в отрыв, в панике взрывая салюты гормональных смесей, чтобы сделать уход пафосно прекрасным. Разноцветные искры и вспышки поплыли анимационной картинкой перед глазами. Они перенесли нас в ту же самую комнату, туда, где всё было хорошо. Потолок был цел, Лиам спал, а я охранял его сон.

Мы навсегда остались в Зазеркалье.

Глава 17

После всего

Говорят, религии спорят между собой, спотыкаясь о сопротивление понять одна другую. На самом же деле спорят люди, которые придерживаются конкретной теории и свято верят в её истинность. Как существует душа и каков её путь, определяет сам человек. Ищет себя на разных территориях, в отражениях глаз визави, на дороге духовных скитаний. Поиск ли это?

Вокруг живёт неописуемое количество вещей, процессов и энергий. С чем-то мы резонируем, с чем-то нет. Кому-то доверяем, кого-то опасаемся. Внутри срабатывает тайный и очень простой механизм, который запускает рычажок согласия и присоединения нас к мафиозному клану, политической партии, социальной организации или обществу анонимных алкоголиков. Тут же пляшут и наши потребности, распевая гимны хотения и удовлетворения. Они – важные детали этого механизма, где бегающие по нейронным проводам мысли, словно ток, наполняют всё разной динамикой.

Получается, мы просто соединяемся с чем-то, берём оттуда необходимое и идём к следующему источнику мудрости, как машина с наполненным баком от одной бензоколонки до другой. Мы себя лепим, корректируем и наполняем. Ремонтируем в больничных центрах и у психологов, выправляем на диетах, переписываем индивидуальный код и перепрограммируем софт.

Глядя на отражение в потолке зазеркальной спальни Лиама, я понимаю, что вижу людей, которые сейчас такие, какие они есть, только благодаря их прошлым решениям и действиям. Мы наполнены тем, что выбирали по жизни. Очень простая форма, внутри которой заложена свобода решений. Когда-то было выбрано подчинение, хотя можно было бунтовать. А однажды захотелось много сладкого, а был вариант недельной голодовки.

Мы получились вот такие и пришли вот к такому финалу. Есть только небольшое уточнение, которое сыграло важную роль в нашей истории, и, возможно, нечто подобное было и с другими. Иногда действительно не остаётся выбора, потому что проконтролировать ситуацию никак не получается. Человек не робот, и ему нужны перезагрузки, отвлечения, медитации. Лиам не выбирал вариант запереться в Зазеркалье. Я сделал это за него. Он просто спал… Вот так банально человек прошёл через то, чего, наверно, и не хотел. Выбора просто не было.

Мы лежали на его кровати, закинув руки за головы, и смотрели в отражение друг на друга. Больше не было необходимости шевелить губами, открывать рот и сотрясать воздух, чтобы разговаривать. Теперь мы абсолютно отчётливо слышали мысли друг друга. В тонком мире не работают правила материального. Можно придумывать свои, всё будет действовать при обоюдном согласии.

– Ты меня ненавидишь? – прозвучала моя первая мысль.

– Нет, но я в растерянности. Это было больно, – мысленно ответил Лиам.

– Прости… Я хотел спасти нас.

– Знаю.

– Нужно было действовать быстро, решение пришло моментально…

– Знаю.

– Сейчас я осознаю, что…

– Остановись. Не нужно ничего объяснять. Когда-то я выбрал тебя главным доверенным лицом своего мира. Это было моё решение. Взмах крыльев маленькой бабочки, который привёл к урагану. Впустить другого человека в свою жизнь означает впустить целый мир и дать разрешение на огромное влияние. Две галактики, соединяясь, меняют друг друга. Планеты внутри них сталкиваются, звёзды проходят слияние, чёрные дыры одной чистят мусор другой. Я дал согласие. Никто не знал, во что всё выльется, но обвинять тебя бессмысленно. Сделано то, что сделано. Точка невозврата. Я знаю, что ты искал лучший вариант, а подробности меня не интересуют.

– Но мы ведь мертвы… – слишком тяжело подумал я.

– Да… Воспоминания никуда не делись. Только застряли в этой комнате вместе с нами. В пространстве за зеркалом. Это навсегда?

– Я не знаю. Но пока мы здесь, тебе придётся меня терпеть.

– А тебе меня.

Одну вечность мы пролежали молча. Наши глаза досконально изучили отражение и выучили наизусть каждый контур. Вторую вечность мы снова просили друг у друга прощения. На третьей стало тревожно – где-то там живёт покинутый нами мир, и мы никогда не увидим, каким он стал. Как изменились люди, куда пропадают ветра, чем теперь красят стены в подвалах, ради чего стали кричать в рупор политики. Ощущение времени больше не существовало. Отследить его частички мы больше не могли. Вечность сравнилась с секундой.

Из-под двери в спальню поплыл белый дым. Он стелился по полу и заполнял всё пространство перед кроватью. Мы сели, наблюдая за течением воздушной субстанции, которая постепенно скапливалась в центре комнаты. Дым стал вращаться, как смерч, и вырастать в высокий столб. Кружащиеся молекулы воздуха постепенно вырисовывали человеческую фигуру. Длинная накидка-мантия с капюшоном, из-под которой виднелись широкие штаны и рубаха с рукавами. Всё кипенно-белое. Кроме голубого камня, сверкавшего во лбу человека из дыма.

Он становился более отчётливым, и можно было разглядеть лицо. Нижнюю часть закрывала белая тканевая маска. Начиная от переносицы, верх был открыт. Глаза. Невероятные. Большие. С серебряной радужкой. Они смотрели пронзительно и тепло. Как будто ты вернулся домой из долгого путешествия, и вот они – родные глаза. Вспоминалась детская искренняя любовь к родителям. Необъяснимая волна естественной теплоты и счастья. Это был Лайла.

Он уже выглядел полноценным существом в реальном обличье. Его мыслей мы не слышали, но понимали, кто перед нами. Одно мгновение, и Лайла пролетел над кроватью, коснулся ладонями наших лбов, и нас унесло в неизвестность.

Его прикосновение как портал. Ничего не понимая, мы уже летели рядом в световом тоннеле, стены которого мерцали голубым, создавая зигзаги и кружева. Казалось, что мы внутри огромной трубы из неба.

Невозможно объяснить странное восприятие реальности в этот момент. Нет зрения, слуха, осязания и прочих каналов восприятия. Но мы всё равно ощущали всё вокруг. Я не видел Лиама, но знал и чувствовал, что он рядом. Эмоции жили. Всё вокруг видимо, но не глазами. Чувствами. Каждый из нас стал комком ощущений и летел в непонятном направлении. Мы парили без траектории. Движение шло внутрь и наружу – во все стороны одновременно. Предвкушение и бурлящий поток жизни.

Окружающий свет растворился и стал золотой комнатой с лифтом, дверь которого переливалась бриллиантовым свечением, освещавшим всё вокруг. В центре стоял Лайла. Вдруг мы стали ощущать тяжесть и постепенно нарастающий холод. После полёта казалось, что невидимая сила нас придавливает к золотому полу. Вернулось ощущение гравитации. Замерзание говорило, что мы снова чувствуем температуру. Свет двери лифта усиливался, стало щипать глаза. Возвратились реальное зрение и ощущение боли. Я немного повернул голову направо, надеясь увидеть Лиама. Но вместо него был испуганно смотрящий младенец. Нас слепили заново, как новорождённых. Хотя ещё даже не родившихся. Мы смотрели друг другу в глаза и осознавали своё перерождение. Я не видел себя со стороны, но знал точно – мы близнецы.

Лайла направился к нам, и каждый его шаг стал невыносимым грохотом – прорезалось восприятие звука. Он взял нас на руки, пошло ощущение тепла и прикосновения. Во рту появился сладковатый привкус. Лайла понёс нас к лифту. Дверь открылась.

Последние мгновения перед новой жизнью. Неизвестно как, но это случится вот-вот. Нас отправят в историю с новыми шансами.

Лайла собирался войти в лифт, но остановился. Он внимательно посмотрел на нас и будто разглядел ранее упущенную деталь. Его голос зазвучал внутри каждого из нас:

– Очень жаль… Похоже, вы ничего не поняли. Ведомый и ведущий. Никакого партнёрства. Договор душ был заключён на другой опыт, совершенно не тот, что вы получили. Прожитая жизнь обнуляется, придётся отправить вас на новый круг. Наблюдаю за вами уже слишком давно, и создаётся впечатление, что вам просто нравится это бесконечное кружение. Напомню вам, что договор продолжает своё действие даже после прохождения заказанного опыта. Вы не расстанетесь после всего, если сами того не захотите. Но ваше право – проживать всё сначала… Страдания повторятся, но и моменты счастья тоже. Возможно, вы цепляетесь именно за них. Зря. Оно не сравнится с переходом по спирали. Другая высота – другой опыт. Выше – значит лучше. Может, пора уже подняться? Цепляясь друг за друга, учитесь отпускать. Это последний круг. Если он будет усвоен, вы покатитесь ниже. Решайте.

Пол лифта исчез. Вместо него показалось бесконечное космическое пространство с миллиардами дальних звёзд. Лайла просто бросил нас туда, и окутала тишина.

Не знаю, сколько времени мы провели в ней. Теперь у нас не было всей той гаммы чувств. Наступила тишина. Пустота невиданной силы без всего. Ноль. Категоричное ничто. Невыносимое опустошение замерло и стёрло мир, вселенную, космос, бесконечность. Время тоже не ощущалось. Эту тишину можно сравнить с крепким сном без осознания, что спишь. Так выглядит промежуточная фаза после смерти и перед рождением.

Но однажды внутри каждого из нас что-то зашевелилось. Неизвестное «что-то» стало расти и расширяться. Мы становились больше и раздвигали тугое пространство вокруг. Росло желание выбраться куда-то. В бесконечную свободу. Нам было точно известно, что она есть и манит наверх. И вот всё случилось.

Открылись невероятно глубокое дыхание и солнце. Много солнца и сумасшедшая любовь к нему. При этом не хотелось вылезать полностью. Мы были частью нижнего мира и верхнего солнечного одновременно. Снизу шла одна энергия, сверху другая. Обе они соединялись в нас и рождали самый красивый запах в мире. Да, мы дышали и чувствовали запахи. Оба источали одинаковый аромат. Сладостью со скользящими пудровыми нотами. Это очень привлекало всех вокруг. Мы слышали восторженные возгласы людей и чувствовали лёгкие прикосновения. Нас любили.

Ночами крепко спали, замирая и чуть горбясь от обнимающей прохлады. Днём купались в лучах и восхищении, в любви.

Так было до тех пор, пока мы не услышали знакомый голос:

– Добрый день! Меня зовут Элла. Мы искали ваш маленький домик. Здесь так красиво!

– Здравствуйте, милая! Спасибо вам. Я давно здесь живу. Цветы – моя слабость, особенно ирисы. Они необыкновенны! Не сочтите меня сумасшедшей, но для меня они как люди, которые говорят со мной. Без слов, конечно же. Просто откликаются на мою заботу о них. Как будто благодарят.

– Что вы! Я сама верю в подобные вещи. Мой кот меня часто удивляет. Иногда смотрит с таким укором за то, что я нечаянно затолкала его любимую игрушку глубоко под диван. Становится невероятно стыдно!

– О да. Животные – это тоже особые создания. Чем я могу вам помочь?

– Вы же продаёте цветы прямо с грядки?

– Да! Выбирайте любые! Они все выращены с любовью. Вся моя жизнь в них.

– Мне нужно два самых красивых сиреневых ириса. Это важно для меня и моей подруги…

– Это та милая брюнетка за калиткой?

– Она самая. Вы подберёте нам два таких цветка?

– Конечно, дорогая моя! Сейчас всё сделаю.

Не узнать этот голос было невозможно. Глубины памяти вздрогнули, и по нашим телам поплыло возбуждение. Но всё же кто это?

Режущая боль пронзила каждого из нас в центре тела. Энергия, которая шла снизу, прервалась. Мы больше не ощущали её. Прикосновения чужих рук. Зашевелилась тревога.

– Благодарю вас, они прекрасны!

– Все мои цветы особенные, несите аккуратнее.

– Обязательно.

Мы почувствовали движение, которое не прекращалось потом долгое время.

Голос Эллы вновь зазвучал:

– Амалия, смотри, какие красивые! Думаю, то, что надо.

Движение продолжалось, и мы услышали второй знакомый голос:

– Господи, прошло уже больше года… Я до сих пор не могу поверить, что мы ходим по средам на их могилу, – сказал Амалия. – Отвратительное чувство и слёзы не покидают меня. Что-то явно было упущено.

– Должна огорчить тебя… Даже если бы была уверенность, что мы сделали всё возможное, вина не исчезла бы. Все люди так боятся потерять близких, что, когда это случается, не могут принять свою беспомощность. Думаешь, я не прокручиваю ту историю в голове и не нападаю на себя с гневом? Ещё как! Я вела эти сеансы. Герор казался спокойным. То ли он сыграл это, то ли вспыхнул позже. Мои действия не помогли избежать случившегося. А с другой стороны, существовала ли вообще в пространстве вариантов цепочка событий, уводящая Лиама и Герора к другому финалу? Столько всего существует вне нашего поля зрения, влияющего на судьбу! Внутри их дружбы тоже много скрыто от всех. Это сокровенное взаимодействие было доступно только им. Я думала даже о варианте их обоюдного решения сделать это. Мы никогда не узнаем ни фактов, ни причин. Уверенно могу сказать только о том, что разум Герора был болен. На моих руках теперь кровь двух человек. Пришлось оставить профессию. Больше не могу заходить в свой любимый кабинет. Пыталась сосредоточиться на тех людях, которым я помогла, ведь их множество. Ничего не вышло.

– Я понимаю.

Амалия ненадолго замолчала. По нашим телам пробежался ветерок, поднимающий волну вибрации по бутонам.

Судя по звукам, Амалия шмыгнула носом и продолжила:

– Почему Герор не решился убить вместе с собой меня, свою жену? Я знаю, что он любил меня, но…

Элла вздохнула и нехотя продолжила:

– Опять перебираем версии. Ну разве ты забыла, как работал его больной мозг? Психика дала сбой. Мы чуть-чуть не успели. Думаю, специалисты помогли бы Герору. Сначала прошёл бы курс медикаментозного лечения, потом постепенное вовлечение в групповую психотерапию и индивидуальную работу с клиническими психологами и психиатрами. Хотя чего тут размышлять? Всё вышло из-под контроля.

Тишина и пара всхлипов. Они тихо плакали.

Атмосфера вокруг нас стала меняться. Повеяло тяжёлой тишиной и сонным воздухом. Движение остановилось. Нас положили на твёрдую холодную поверхность.

– Думаешь, было правильно похоронить их в одной могиле? – спросила Элла.

– А ты забыла, в каком состоянии мы их нашли?

Амалия говорила уже спокойно, без грусти. Это была глубокая скорбь.

– Нет… не забыла. Во сне я часто вижу эту картину. Иногда в ней мы с тобой приходим раньше и наблюдаем весь процесс. Но это фантазии, провоцируемые желанием всё исправить.

Элла спросила:

– Кстати, почему мы носим именно ирисы?

В голосе Амалии появились нотки надежды:

– Название этих цветов связано с именем древнегреческой богини Ириды, которая, как посланница олимпийцев, спускалась к людям по радуге. Я верю, что Лиам и Герор тоже вернутся. Они не прожили свою жизнь полностью. Пусть эти цветы станут подсказкой для их душ, которые, возможно, слушают нас, сидя на небесах. А мы пока продолжим то, что делали раньше.

Мы действительно слушали, только были гораздо ближе.

Жизнь цветка не такая длинная, как у человека. Это ничтожная искорка в масштабах вселенной. Теперь заканчиваем и её. Срезанные ирисы, лежащие на могиле, быстро завянут. Встретит ли нас Лайла снова – неизвестно. Пока что наши души находятся внутри необыкновенных цветов, лежащих на могиле тел, которые тоже были когда-то нашими. Мы вернулись к своему праху. Прошли первый круг. Это была просто жизнь рядом. Близнецы по духу, воплощению и существованию.

Мы были рождены как идентичные души. Двойники. Редкое явление в тонком измерении. Заключили договор о проживании всех своих жизней вместе и нырнули в спираль Великого Колеса. Нерушимое согласие единства. Не только как Герор и Лиам мы совершали ужасные ошибки. Были и худшие сценарии.

Лайла пытался нам сказать, что мы застряли, но нас это не волновало. Сегодня мы просто молча думали о том, что натворили раньше и можем натворить в новых жизнях. Наши раздумья, как всегда, звучали в унисон. Пусть это были мысли цветов, но они тоже имели свою вибрацию и более тонкий язык. Мы выстраивали новый договор. Шаг на очередное кольцо спирали. Без боли и лишней тревоги друг за друга.

А пока мы будем завершать эту жизнь, которая вытекает сейчас из нас через отрезанные стебли горьким зелёным соком. Всё те же два близнеца в многомерном пространстве. Две души на пороге очередного перехода. Два сиреневых ириса.

Эпилог

Элла Фокс пришла домой и залезла под душ. Ей хотелось смыть с себя каждую молекулу, которая могла прилепиться к телу на кладбище. Обнажённая кожа приклеилась к кафельной плитке цвета шоколадного крема. В меру горячая вода заструилась по изгибам и начала согревать. Холод всё чаще стал пробегать по телу, не давая согреться даже в жару.

Горячие слёзы медленно текли, смешивались с водой и убегали в пустоту канализационных труб. Почти полгода она знает о своём диагнозе. Мерзкая штука спряталась под черепной коробкой и намеревалась расширить территорию своего обитания. Не из-за смерти Лиама и Герора было невозможно больше работать. Да, их потеря ощущалась острой болью. Несомненно. Но тут ещё и это.

Всё перевернулось в тот день, когда врач вызвал её на повторный приём после двухнедельных поисков причин острой мигрени. Боль гуляла и внутри головы, и снаружи, погружённая в пучину ржавого облака из мелких проводов. Именно так ощущался внезапный симптом.

Далее шли новые анализы, препараты. Все консультации и групповые сессии пришлось отменить.

Элла села в один из вечеров перед зеркалом и начала говорить вслух:

– Я ничего этого не заслужила, но это случилось. Да, я больна. Мои шансы очень малы. Врачи обещали два, возможно, два с половиной года. С этой новостью я прожила всего месяц и уже истощена эмоционально и физически. Я просто хочу прекратить всё это. Дальше мне будет больнее. Смогу ли я вытерпеть? Хочу ли переносить все процедуры и их последствия? Нет. Вот в этом я твёрдо уверена.

На следующий день Элла отказалась от лечения. Никто, кроме врачей, о диагнозе не знал.

Вода всё ещё облизывала кожу. Не хотелось выползать из-под мягких струй. Из кухни раздался звонок смартфона, который заставил Эллу встрепенуться. Наспех вытираясь, чтобы не залить пол, она помчалась к лежащему посреди стола аппарату.

Неизвестный номер. Свайп вправо.

– Алло!

– Извините, – проговорил тоненький голос. – Я бы хотела поговорить с Эллой Фокс.

– Это я, – удивилась она.

Лёгкий всхлип, и голос продолжил чуть громче:

– Вы мне нужны. Я уверена, что только вы.

– О чём вы говорите?

Брови психолога нахмурились, хотя где-то в глубине души замигало любопытство.

– Ещё раз извините. Меня зовут Анна Янковская, и мне нужна помощь. Запишите меня к себе на консультацию.

Телефон чуть не выпрыгнул из рук Эллы. Это имя звучало только один раз – в бреднях Герора.

– Это какая-то ужасная и грубая шутка.

Отбой. Несколько шагов обратно в душ, и звонок повторился.

Тот же номер. Снова свайп вправо:

– Я не знаю, кто вы такая и откуда у вас мой номер, только играть в эти глупости не собираюсь! Прекратите издеваться.

– Не понимаю, о чём вы говорите, – ответил тот же тонкий голос.

– Отлично, это взаимно! До свидания!

– Подождите! Мне действительно очень нужно к вам попасть. Моя сестра Бланка…

Ну это уже перебор. Элла с силой бросила телефон на пол. Треснул экран, но в остальном всё осталось в порядке – даже звонок всё ещё проходил:

– Алло! Вы здесь?!

В один миг ноги понесли Эллу к основному выходу, а ведь она была всего лишь обёрнута в банное полотенце. Руки потянулись к дверной ручке, как тут же раздался звонок. Ступор, страх, удивление.

– Откройте, пожалуйста! Я знаю, что вы дома. Вы не отвертитесь от моих вопросов, как в прошлый раз! Тем более у меня есть снимки, как вы шпионите за Герором. Диски тоже у меня!

Смятение начало подкашивать колени. В ужасе Элла крикнула:

– Кто вы такой?! Что вам нужно?

Под дверью скользнула маленькая карточка и очутилась рядом с обнажёнными ногами хозяйки квартиры. Золотая надпись гласила: «Аллан По. Свободный журналист и автор бестселлера «Снимая маску красной смерти» по мотивам…» Элла не стала дочитывать. Она уверенно отправилась к запасному выходу, который вёл в маленький двор. По пути сбросила полотенце и натянула спортивный комбинезон, висевший на кухонном стуле, подготовленный к стирке. Вторая дверь резко распахнулась – ехидно улыбаясь, на неё смотрели Герор и Лиам. Живые.

– Привет, дорогая! – сказали они хором.

Элла вскрикнула и побежала в глубь дома. Споткнувшись о пузырёк с таблетками, который внезапно выкатил её мейн-кун, она ударилась виском о край дубового столика. Тёмная завеса усыпила Эллу на несколько секунд и вернула вновь под струю душа, где она опять согревалась. Из кухни раздался звонок. Круг замкнулся и больше никогда не выпускал её в реальность. Самонаказание пришло в действие.

Раздались громкие аплодисменты. Амалия закончила читать вслух последнюю главу своей второй книги. Если первая передавала страшные события смерти её покойного мужа, то вторая была чистой выдумкой, хотя персонажи остались те же.

На трибуне Амалия чувствовала себя хорошо. Зал ликует. Презентация прошла успешно.

Раздав всем автографы и подписав около двухсот экземпляров, с огромным воодушевлением Амалия отправилась к парковке. День уже пошёл на убыль, поэтому сумерки частично скрывали в однородном полотне прохожих, дома, магазины и асфальт. Оранжевая машина обтекаемой формы ожидала хозяйку посреди вечернего гула.

Амалия села за руль и увидела на соседнем сиденье небольшую карточку с клетчатым рисунком. Нахмурив брови, она подняла её и перевернула. Аркан «Смерть». Улыбка тут же накрыла лицо Амалии вместе с огромной ручищей с заднего сиденья.

– Рюдгер! Не смешно! Думаешь, я могла купиться и испугаться? Сядь нормально, нам придётся начать всё сначала. – Ехидство засквозило в голосе. – Мы достаточно долго просидели, затаившись. Теперь пора. Заедем за остальными.

Примечания

1

Билли Миллиган – американский гражданин, первый человек, получивший оправдание в преступлениях благодаря диагнозу «множественная личность» (24 личности).

2

Строчка из песни «Smells Like Teen Spirit» американской группы «Nirvana», написанная Куртом Кобейном, Кристом Новоселичем и Дейвом Гролом.

3

Чак Паланик – современный американский писатель. Речь о его книгах «Проклятые» (2011 г.) и «Обречённые» (2013 г.).

4

Элизабет Шорт – жертва неизвестного преступника, её дело получило название «Дело Чёрной Георгины» (1947 г., Лос-Анджелес).

5

Оригинальный текст песни: / «Here he comes, I say /Here comes your lover now / Here he comes / Here comes your lover man / Aah I gotta get my head from this pillow / I gotta get outta here as fast as I can».

6

Строчки из песни Эми Уайнхаус «Wake Up Alone». Оригинальный текст: «That silent sense of content / That everyone gets / Just disappears soon as the sun sets / He’s fierce in my dreams seizin’ my guts / He floods me with dread / Soaked in soul / He swims in my eyes by the bed / Pour myself over him / Moon spilling in / And I wake up alone».

7

«Так плачь же милый, плачь» (англ.) – строчка из песни Дженис Джоплин «Cry baby».

8

Питер Чёрчер – австралийский художник, который пишет реалистичные портреты, в том числе изображая обнажённые натуры.

9

Эгон Шиле – австрийский художник, представитель экспрессионизма, чьи автопортреты стали отдельным феноменом искусства.

Content

Юрий Усачёв
Аркан смерти

Глава 1 Почти двадцать семь…

Глава 2 Пирог и последний трек

Глава 3 В ожидании Лайлы

Глава 4 Другая сторона траура

Глава 5 Обратно в цирк

Глава 6 Первый сеанс

Глава 7 По

Глава 8 Кто лжёт?

Глава 9 Ангел

Глава 10 Добро пожаловать в Клуб! Или…

Глава 11 Дьявол идёт

Глава 12 Тик-так

Глава 13 Прививки от страха не существует

Глава 14 Посвящение и жертва

Глава 15 Стоп сеанс!

Глава 16 Решение в отражении

Глава 17 После всего

Эпилог

Примечания