Высокие отношения

Посвящается людям меча и людям кирпича,

с которыми автора сводила безжалостная, но веселая судьба

Автор благодарит:

Игоря Николаева за «Ойкумену», идею и неоценимую помощь

Артема Андреевского за неожиданные подсказки

reductor111 за название

Евгения Шкляра за промышленный альпинизм

Сергея Павлова за помощь с ошибками

Александра Пополднева за обложку

Евгения Беденко за судьбу Юрга ди Шамли

Русалку Ди за Русалку Ди

Акиро Куросаву и Ивана Кошкина за сюжетные изгибы

Владимира aka ИнжеМеха за помощь с запятыми

Михаила Лапикова за поддержку добрым словом и нужным советом

Максима Коннова за постоянное заглядывание из-за плеча и

искреннее волнение за героев

Так же, большое спасибо всем, кто не пожалел трудового рубля!

Отдельная благодарность моей любимой Насте!

Пролог

'Расскажу я вам, если на то будет ваше желание, о том времени, тех людях, которые жили в те времена, и о тех, которые жили, но людьми вовсе не были. Расскажу о том, как и те, и другие боролись с тем, что им то время принесло. С судьбой и с самими собою. Начинается эта история мило и приятно, туманно и чувственно, радостно и трогательно. Но пусть это вас, любезные господа, не обманывает…

Пусть не обманывает.'

А. Сапковский «Башня шутов»

Строй противника утратил ровность, присущую крепко сбитым и натасканным полкам. Одно дело парад на плацу, и совсем другое дело удержать равнение после десяти атак тяжелой кавалерии! И каких атак!

Обычная пехота и после первого натиска часто рассыпается. Раз, и становится трусливым стадом, что так легко и весело догонять! И бить с коня на выбор. В затылок, в спину!

Барабанщики колотили отчаянно — дробный стук долетал до всадников, звучал, будто лихорадочно бьющееся сердце. Флейтистов не было — вырезали их! Не играют дудки против меча, как ни старайся! Жаль, дорогой ценой. Но ведь почти дошли до сердца полка, до маленького каре, посреди которого высились черно-белый штандарт империи и полковое знамя — тяжелое зеленое полотнище с золотой бахромой и червленым [в геральдике скучный и банальный красный цвет проходит под таким названием] мяуром, задравшим заднюю лапу. Надо же, выдумали себе герб!

— Sleagh air a ghualainn! — заорал пехотный командир, — Tha a’cheum!

Надо же, сам тощий, а голосина какой, орет, будто в жопу вертел сунули!

Пехота ответила нечленораздельным ревом, в котором слышалось многое — от проклятий до молитв. Ничего, молитесь, молитесь, сволочи! Заступничество Пантократора вам еще пригодится!

Раздался звук рожка — герцог собирал кулак для последнего удара.

Пусть мужичье вопит, пусть выставляет пики! Один последний удар, и все, они не выдержат, посыпятся! И побегут! Должны побежать!

Кони шли шагом, мало-помалу догоняя усталую пехоту. Еще немного, еще десять минут такой вот неторопливой погони… И марш-марш-марш!

Копье вырывается из ладони, натруженной, несмотря на толстенную кожу с бархатной подбивкой в латной перчатке, пот заливает глаза… И кони идут все медленнее и медленнее, уже не ржут, а вымученно хрипят, роняя клочья пены с окровавленных губ.

Пехота остановилась, встала в оборону.

Кавалерия тоже остановилась, начала перестраиваться, пытаясь собраться хоть в какое-то подобие строя. Получалось плохо, но десять предыдущих атак собрали изрядную дань! Никаких клиньев и прочих ударных формаций, нестройный рыхлый прямоугольник, столь же условный, как и «квадрат» пехоты перед ней.

Герцог со знаменем в руках выехал перед строем. Повернулся к врагу, поднял знамя повыше, наклонил вперед, указывая цель…

Бронированная масса за ним тронулась, двинулась вперед, с каждым шагом все ускоряясь. И не было среди пехотинцев ни единого человека, который, глядя на стальной поток, не вспомнил бы все прегрешения свои. Не подумал, что скоро встретится с Пантократором, Отцом небесным, чтобы дать отчет в буйной и далекой от благочестия жизни. Потому что когда на тебя прет лавина тяжелой кавалерии, даже самый смелый человек понимает, что смерть охренительно близко.

Полковник тоже вспомнил многое, однако не столько прошлые грехи (коих, скажем прямо, набралось немало), сколько путь, что привел его на это поле, то ли к немеркнущей славе, то ли бесславной гибели. Путь, что начался много лет назад…

Глава 1

Бляди и волшебство

Банда пила в «Драном Башмаке» с полудня. Как завалились сразу после дела, так и пошло без остановки. Бутылка за бутылкой, кувшин за кувшином, стаканом о стену, будто камнем в воду — только брызги стеклянные, лица и руки в кровь режут. Смешно же!

Бегай хозяин, бегай! Таскай удачливым парням поднос за подносом, уворачивайся от пинков в толстую задницу! Ухари гуляют, не чета всякой «мозоли»! Так что изволь просуетить на все деньги, тебе уплаченные!

Платили, разумеется, вперед. В Сивере так положено. Не везде, конечно. В «чистых» кварталах все иначе. Там ждут, пока клиент откушать изволит, и лишь потом начинают за плечом маячить, намекая на скорую оплату и пару грошей поверх счета.

Тут так опасно. Пока гость жрет свою баранину, ему самому глотку перехватить могут. И разбирайся потом, с кого плату брать! Вжик, и кровь веером! Как тому, утреннему…

Лукас поежился. Нет, убивать ему доводилось, и не раз. И в самого ножом тыкали, вся грудь в шрамах. Но как-то очень мерзко проскрипел по кости клинок Барки, когда он кончал того, утреннего. Не вовремя человек по переулку шел, думал, наверное, проскочить, пока босота от ночи отсыпается. И попался. Лежит в луже крови, раздетый, разутый, без кошеля. И голову почти отхватили, на коже держится.

А Барка, вон, живой и радостный! Нахлестался винищем и куражится! Развлечений у бывшего наемника, родом откуда-то из окрестностей столицы мало. И все чисто городские. А как перепьет, что часто бывает, то пропадает вопрос с бабами. Повисает, так сказать. И остается ровно два! Или ножами швыряться в стены — швыряется, впрочем, как из арбалета бьет! Или же другое — положить ладонь на стол, пальцы растопырить, да начать столешницу меж пальцев ножом колоть. Между мизинцем, безымянным, средним, указательным… И по кругу, и по кругу! Хорошо, когда ладонь своя, как сейчас. А то всякое бывает. Иногда и промахивается, чужие пальцы кромсая.

Снова хлопнул-звякнул разбитый стакан, брошенный в стену. Пробегавший хозяин пригнулся испуганно, но с шага не сбился. Привычный.

— Ну, за «хомяка»! — провозгласил тост Рэйни, поднял чашу мощной рукой, обросшей белесым, почти прозрачным волосом. Вообще, вожак частенько напоминал Лукасу свинью. Что обликом — смахивая на откормленного хряка с богатого подворья, что поведением — особенно, когда напивался и падал на пол, засыпая в мокрых штанах среди объедков.

— За «хомяка!» — поддержала многоголосо банда, побросав прочие дела. Особенно старались Фуззи и Вуззи — два брата-близнеца, бывшие при вожаке первыми помощниками и прихлебалами. Лукас подозревал, что кучерявые братья пьяному Рэйни даже иногда дрочили, а то и подставлялись — очень уж влюблено смотрели они на главаря. Конечно, благоразумный Лукас предположения держал при себе. А то мало ли, появится в теле несколько лишних, совсем не нужных дырок. Или завизжит клинок, впиваясь в кость…

— Хороший «хомяк», — не убирая взгляда от ножа, летающего меж пальцев, произнес Барка. Рука наемника, казалось, живет своей жизнью, отдельной от тела. Так и металась. Тук-тук-тук, — глухо стучал кончик о дерево, выдержанное в пиве, вине и слюне спящих посетителей.

— Хороший, — повторил Барка, — считай, целый «бобер»! Вон, хвост какой жирный! Ни медяшки, одно серебро!

— И даже пара золотых! — поддержал Барку Рэйни. — Ну, за толстого «бобра»! И чтобы не последний!

— Не последний! — слажено рявкнула банда.

Лукас тоже взревел нечто не особо различимое, застучал кружкой по столу, расплескивая пиво. Накапливалось раздражение. Одно и тоже. Одно и тоже! Сейчас закажут еще по одной, потом повторят. Затем Рэйни и Фуззи с Вуззи, перебивая друг друга, начнут вспоминать всякие старые дела, обрадовавшие своим итогом, лет, этак десять назад. А то и раньше.

Приставший к банде с полгода назад, Лукас это представление, крайне сомнительной ценности и интересности, видел после каждого мало-мальски относительно удачного дела. И ничего никогда не менялось. Возможно, кому из его приятелей, к примеру, тому же Йоржу, могло и понравиться. Выучил роль раз и навсегда, и гоняй ее по кругу, как слепую лошадь в шахте. Даже пьяным в хлам, даже с отпиленной головой. Непритязательной публике пойдет и такое. Похлопает и нальет.

— Да чтоб тебя! — Неожиданно сам для себя, Лукас взорвался. Врезал по столу так, что кружка лопнула, оставив в руке толстую ручку.

Сидящая рядом Иветт, дернулась от неожиданности, вжалась в стену, спросила с опаской:

— Ты чего, Изморозь? Допился?

Лукас перевел взгляд на соратницу, оглядел с головы до пояса — прочее скрывал стол. Ничего нового, разумеется, не увидел. Иветт как казалась побитой жизнью и десятком хахалей торговкой с рынка, такой и оставалась. Разве что от выпитого лицо раскраснелось.

— Мне просто все это надоело! — рявкнул он. — Я, между прочим, студент! Я учился! Я книги писать умею! До сих пор все это помню! Спряжения, наречья, герундии! И чем я занимаюсь⁈ Развожу «бобров» на драку⁈ А им потом глотки режут тупым ножом!

— Херундии? — осторожно катнула на языке незнакомое слово Иветт, — А это куда?

— Это никуда…

— А раз никуда, то каков смысл в этом самом херундии? Пожалуй, и не заплатят за него, только зазря измочалят… Так что ерунду ты говоришь, Изморозь. Может, лучше трахнемся?

Иветт намекающее облизала толстые губы с белесыми усиками над верхней.

Лукас смел бренные останки кружки на пол, медленно выбрался из-за стола. Пришло четкое понимание двух вещей. Он пьян. И ему нужна женщина. Нет, не такая сельская баба как Иветт, у которой в косах репяхи, на ногах козьи котяхи, рожа в прыщах, а задница шершавей еловой шишки! Нет, хорошая, гладкая женщина. В которую он с превеликим удовольствием сунет член. И будет долго-долго не высовывать!

Под ногами хрустели черепки. Шныряли местные лисы — очень маленькие, зато с огромными ушами. Лисички обгрызали недообглоданные людьми кости, ругались друг с другом тоненькими, смешными взвизгами. В другое время, Изморозь обязательно бы понаблюдал за забавными зверьками — нравились своей бесшабашностью, да и вообще, пушистики, это забавно!

Чуть не наступил на руку кому-то из ослабевших побратимов — тени скрывала лицо. Неудачно отшагнул, запнувшившись о табурет, с грохотом упал. Тут же подскочил, будто пружиной воздетый — злость трезвила и придавала сил. И женщина! Она где-то его ждала, уже раздвинув ноги!

— Ты куда? — окликнул Рэйни.

— Пойду, пройдусь. Вы тут напередели, глаза режет! — огрызнулся Лукас. — Свежим воздухом подышу, в Колодец плюну и назад.

— Какой Колодец⁈ — свел вопросительно брови Фуззи, а может и Вуззи. — Самая ночь на дворе! Стража везде!

— И пусть стража! Я же Изморозь! Возьму, и растаю!

— Пусть идет, — перегнувшись, тронула Рэйни за рукав Марселин.

Настоящего имени высокой рыжеволосой красотки с неизменной чинкуэдой-«пятерней» на поясе, никто не знал. Возможно, и сама забыла, вступив на извилистую тропу войны и грабежа. Но к ее словам прислушивался даже Барка.

Довелось пару раз видеть, как девушка дерется. Молния, чтоб ее! Движения настолько быстры, что не разобрать! Налетает вихрь, и падает исколотый труп. А она уходит, чуть пританцовывая. И только задницей виляет. К заднице Марселин, затянутой в тугие кожаные штаны, Изморозь смел прикасаться только взглядом, и то, издалека. Ткнет еще дагой, и из затылка вылезет!

Лукас задрал подбородок и, слегка покачиваясь, зашагал к двери, стараясь ни об кого, и ни обо что не споткнуться. Особую тревогу внушала кривая лестница со второго этажа. Были, случаи, когда кратчайшим расстоянием между первым и вторым этажами оказывалась — как и учили — прямая. Не менее четырёх раз. И только за неделю. Но, поскольку летать приходилось не Лукасу, сохранялась надежда на успешное преодоление пути вниз. Местами не было перил, а скрипучие доски грозили провалиться под ногой.

Наконец дверь «Драного Башмака» хлопнула за спиной. Изморозь вдохнул свежего воздуха полной грудью. Его тут же замутило. Сунув два пальца в рот, Лукас немного облегчил страдания организма. Во рту остался мерзкий кислый привкус блевотины. Соответственно, план немного менялся…

Добавлялся пункт «пиво». И, обязательно, хорошее! Не та моча, что хлебает свиноподобный Рэйни сотоварищи! Денежка-то есть на хорошее. Чудесной музыкой звенят в кармане!

После — найти «ночного извозчика»! Про них Лукас узнал на второй день пребывания в Сивере. Выдумка кого-то из прежних бургомистров. Ввел, умник, запрет на перевозку мертвецов по городу днем. Пришлось возить ночью. Вот и появились лихие ребята, которых не смущают постоянные трупы за спиной. Ездят себе, из фляжечек граппу прихлебывают. Иногда подвозят загулявших пьяниц. Тех, кто без коня, да смелых — не каждому по душе катиться на повозке, где до тебя не одна сотня дохляков лежала! Еще «ночные» знают все, что делается после заката. И где женщины есть, тоже должны знать!

Бабы третьим пунктом и были. Залезть на какую, и до утра! Ебись, пехота, помирать не время!

На улице было свежо. Холод немного протрезвил. Идеальный вроде бы план, начал казаться глупым. Куда-то тащиться, кого-то искать….

Лукас почувствовал взгляд на спине. Рывком ушел в сторону, обернулся. На втором этаже, за мутным и грязным стеклом, стояла Марселин, внимательно смотрела на него. Увидев, что Изморозь ее заметил, девушка развернулась — мелькнули две короткие косы — скрылась в глубине зала.

Вот была бы хоть немного чутче к соратникам, позволила бы залезть в штаны… Отогнав пустые мечтания, Лукас решительно свернул в подворотню.

Убитый утром «бобер» ошибался. Самое безопасное время в «грязных» кварталах не с рассветом, а за пару часов до него. Сейчас можно пересечь Сиверу насквозь, не встретив ни души. Разве что крысы дорогу перебегут, недовольно оглядываясь.

Пройдя по вихляющему переулку, свернул через четыре дома, еще немного прошел. Ага, а вот и нужный!

В трехэтажном здании, похожем на замок, располагалась гостиница и таверна. Внутрь такое отребье, как он, конечно, не пустит ни один вышибала в здравом уме — лови потом по этажам, извиняйся за ограбленных господинчиков да оттраханных дамочек.

Но на каждой кухне есть поварята! И если подойти к нужному окошку, да стукнуть как надо, то тебе за три «мечника» вручат кувшинчик отборного пива, лучшего в городе!

А еще там постоянно торчат извозчики, готовые подобрать клиента, желающего добраться домой живым. «Ночные» народ опасный, рисковый и весьма дружный! С ними заключен негласный мирный договор — никому не хочется упасть с моста, будучи связанным по рукам и ногам!

— Красного, — каркнул пересохшим горлом Лукас в приотворившееся окошко, сунул туда денежку. Ему тут же выставили на подоконник кувшин с заковыристой печатью. Окно тут же захлопнулось, стукнул засов…

Изморозь сковырнул запечатанную пробку, щелкнул, складывая нож. Глотнул, обливаясь… Голова тут же обрела свежесть. Бунт кишок в животе подуспокоился. Волшебная же штука! Жаль, дорогущая!

Подувявшее от долгой беготни желание, начало снова возвращаться, натягивая штаны.

О, а вон и «ночной» стоит! Удачно!

— Милейший, — нарочито вежливо произнес Лукас, подойдя вплотную, — а вы сегодня возите прошлые трупы или будущие?

— Разница небольшая, — пожал плечами извозчик, широкоплечий парень с короткой бородой, кое-как подровненной тупыми ножницами — свет из окон гостиницы позволял рассмотреть все, что угодно! Хоть книгу читай!

— Ну, тогда вези будущего!

Изморозь ловко запрыгнул на повозку. От чрезмерной ловкости ополовиненный кувшинчик вырвался из руки, перелетел повозку, и звонко лопнул на брусчатке. Разлившееся пиво показалось черным.

«Ночной» по поводу случившегося не произнес ни слова, даже не моргнул. Хотя он и не такое видел-то, зуб можно давать!

— Куда? — спросил извозчик, когда Лукас кое-как устроился на одном из сидений. Сиденье было маленьким, жестким и неудобным. Видать, чтобы больше скорби было на лицах провожающих в последний путь.

— Куда… А, точно, вспомнил! — затараторил Лукас, — с этой срочностью все из головы вылетело. Тут где-то рядом бордель есть. Хороший такой, называется… — Изморозь развел руками, — слушай, а забыл как он называется. Совсем из головы вылетело. Заказов столько, что не продохнуть! Голова уже отказывает, все в памяти держать! Нет, надо срочно секретаря нанимать!

— Заказов? — переспросил «извозчик».

Лукас готов был поспорить на целую челюсть чужих зубов, что у того глаза на затылке, и он видит каждое движение. И гнусно ухмыляется!

— Ну да! — с пьяной искренностью начал врать Лукас, — я же по Бурштынному району первейший специалист по бухгалтерским книгам и счетам! У кого что не получается, сразу ко мне гонца шлют! Ну а не подвожу! Сплю, ем, пью, все бросаю, и на выручку.

— Когда счеты сломаются, тут помощь нужна, это верно! — совершенно серьезно произнес «ночной», без малейшей нотки сомнения в словах собеседника. — Палец, если застрянет, хрен вытащишь!

— Во-во! — закивал Лукас. — Палец застрянет, страницы слипнутся, управляющий проворуется. Все ко мне бегут! Ну а я к ним!

— Платят хоть?

Разумеется, извозчик не верил ни единому слову Лукаса. Да и надо оно ему, верить всякой говне пьяной? Изморозь прекрасно это понимал, чай, не дурак. Но отчего-то казалось очень стыдным признаться, что он банальный «повод», пусть даже и с кое-каким не самым паскудным прошлым. Но прошлое в прошлом, а в настоящем был Изморозь не солидным человеком, а чмошным шпанюком, пусть даже и при деньгах.

— Конечно! — Лукас хотел было потрясти кошельком для убедительности, но решил не перегибать. Очень уж «ночной» был здоров! Такого и оружным валить трудновато, а уж когда при себе лишь складной нож, то вообще не реально. — Хорошо платят!

— Ну раз хорошо… — «ночной» задумался на миг, — тогда из местных борделей тебя разве что в «Русалку» могли вызвать. Остальным такой ценный специалист и не по карману будет.

— Что-то да, такое вроде название… — попытался придать лицу задумчивое выражение Лукас.

— Хорошее место. Там еще хозяйка под стать. Стройная, высокая. Волосы длинные, синим красит. И в платье постоянно. Обтягивает, переливается…

Извозчик прицокнул языком.

— Точно, оно! «Русалка»!

— Ну поехали, раз оно. Тут недалеко будет.

* * *

Конечно же, ни в какой «Русалке» Изморозь ни разу не был. Он и название-то слышал первый раз. Но кто же в таком признается, когда внутри плещется доброе полуведро пива? Кстати, о пиве…

— Останови, любезный!

— Ссы с повозки.

От неожиданности и обиды перехотелось.

Ехали, действительно, недолго, хотя Лукас и успел задремать.

— Доброе утро! — легонько щелкнул его по плечу хлыстом извозчик. — Просыпайся, пока профорс не приснился.

Очумелый Лукас подскочил. Повозка стояла на перекрестке. Со всех сторон возносились стены из дикого камня. Высоченные!

Влип. Ни вывесок, ни знаков. И как искать ту «Русалку»?

И через стену особо не полезешь. Так-то, не сложно. Но вдруг ошибешься? Не поймут! И можно свалиться не в логово разврата и порока, а на отточенные пики, вмурованные специально для непрошенных гостей. Отложив раздумья, Изморозь пристроился у одной из стен, блаженно застонал…

Выручил «ночной», деликатно дождавшись, пока клиент подтянет штаны.

— Тебе направо, где дверь под хвостами?

— Под хвостами? — переспросил Лукас.

Извозчик молча кивнул.

Ха, а действительно, хвосты… На арке, над мощной калиткой из окованных бронзовыми полосами досок. Этакая синкретическая [Лукас, господа читатели, все же настоящий студент, а не хвост собачий!] помесь тюленьего и рыбьего. Точно, русалочьи…

— Спасибо, друг! Выручил! Я тут был, но днем. А ночью вообще все не так смотрится.

— Да не за что. У всех ночью не так смотрится, — все же не сумел удержаться от язвительности в голосе «ночной». — Тебя дожидаться, счетовод?

— Не стоит, — отмахнулся Изморозь, снова обретший некоторую уверенность. — Вдруг совсем плохо с учетом, чего тебе зря стоять? Оно и до утра затянуться может.

— А на вид и не скажешь, — совершенно непонятно к чему хмыкнул извозчик. Лукас, по крайней мере, сделал вид, что не понял. — С тебя ровным счетом полгроша. Раз уж платят так хорошо.

Лукаса перекосило от глубокой сердечной тоски. Да за полгроша, он пешком город вокруг обойдет! На коленях! Хотя, да, будем объективны, сюда бы он пьяным в жизни не добрался. И с нужными дверьми вышло бы не очень хорошо.

— Лови, друг!

«Ночной» выхватил монетку из воздуха даже не рукой — кончиком хлыста.

— Удачи, счетовод!

Изморозь дождался, пока скрип повозки и стук копыт удалятся. Подошел поближе к арке «под хвостами».

В проулке звенели клинки, снова кто-то кого-то убивал. Впрочем, на сей раз, имела место не банальная резня, а куртуазное дуэлирование. Подставное, конечно, разве приличные люди станут вопросы чести решать в такое паскудное время? Да еще при такой свите — рожи уродские, как на подбор, клеймо ставить негде! Один из дуэлянтов, похоже, бретер — саблей крутит ловко, да и клиночек характерный. А второй… тьфу, а не боец, одно расстройство и огорчение!

Упитанный, одышливый, неловко машет оружием, будто за хер схватился, да по углам метки ставит. Не жить ему! Убийство как есть. Подстроенное и подлое, чего уж там. Честнее в почку стилетом ткнуть, да с моста скинуть!

Странно, что место такое выбрали, тут и приличная публика живет, которая блеск холодной стали созерцать лишний раз не любит. Хотя, с другой стороны, наоборот, правильнее ко всеобщему обозрению выставляться, чтобы потом, ежели чего, можно с чистой совестью полквартала в свидетели призвать, что дрались честно, один на один.

Изморозь пожал плечами и сделал вид, что ничего не заметил. Пара человек из группы «секундантов» мазнула по нему острыми взглядами, однако тем и ограничились. То ли признали безопасным, то ли наоборот. С другой стороны, раз рубятся именно здесь, значит так надо. А если и не надо, то опять же не его забота.

Лукас стукнул толстым, тоже бронзовым кольцом на двери. Вышло на удивление звонко. Открывать не спешили. Пожав плечами, Лукас покрутил головой и врезал еще пару раз. Словно в такт кольцу толстяк не выдержал и возопил тонким голоском от щемящего ужаса. И почти сразу же донесся очень недобрый звук, с которым хорошо заточенный клинок разрубает толстую хорошую ткань и плоть под ней. До самой кости. Хороший такой звук, как сказали бы в родной студенческой обители — богатый сложными оттенками. Вопль сразу оборвался. Ну, быстро отмучился бедняга. Главное теперь, чтоб никто из свиты не подумал, что пара лишних глаз тут совсем ни к чему. Лукас незаметно подобрался и раскрыл в кармане ножик… Отбиться он и не думал, но помирать без драки студенту, хоть и бывшему, не положено. Сходил, называется, по бабам продажным…

— Чего шумишь?

От голоса, раздавшегося под боком, Изморозь аж подпрыгнул. Разглядел забранную массивной решеткой отдушину на уровне головы — звук вышел оттуда.

— Все хорошо, деньги есть, — со всей имеющейся в теле наглостью заявил Лукас.

— Все хорошо, и деньги есть, а по ночам не спится. Может, не все хорошо? — философски протянул невидимка.

Тут же щелкнул засов, не дав Изморози ответить колко и остро. Калитка распахнулась, чуть не заехав Лукаса по носу — проклятый невидимка определенно знал толк в доброй шутке!

За калиткой неожиданно оказался не привычный в Сивере двор — аккуратно выложенный камнем, с цветами на каждом углу, нет! Калитка оказалась дверью в коридор. Узкий, только-только двоим таким как Лукас разминуться. А кто дороден, типа Рэйни, тот и намертво застрять может. Пробкой.

Впрочем, коридор тянулся шагов на пять. Сразу за ним располагалась небольшая комната. Ярко освещенная парой десятков больших свечей, с очередной дверью напротив входа со двора. Комнатка пустовала — не считая низенькой софы, обтянутой тканью. Похоже, шелком.

А на софе дожидалась его хозяйка «Русалки». Точно такая, как описывал «ночной». Высокая, стройная, с небольшой, но весьма приличной грудью. Длинные, почти до земли, гладкие синие волосы, обтягивающее платье непонятного цвета — что-то этакое зелено-золотисто-то переливчатое, ярко-серые глаза, густые ресницы, зовущие губы… Под стать названию подобрали!

— Добро пожаловать в «Русалку», дорогой гость!

От ее голоса у Лукаса встало все. Начиная от волос на затылке.

— И вам здрасьте, — смущенно прохрипел Изморозь, — я, тут, это… Ну, зашел…

В свои двадцать пять с чем-то девственностью Лукас не страдал. Баб было много. Всяких разных. И крестьянки, и горожанки, и студентки. Даже одна дворянка была. Правда, случайно, и она напилась до бесчувствия. Облевалась потом — он еще с похмелья мучался совестью — нечто так плохо еб? И шлюхи были, как иначе? Трудно жить на дне и не пачкаться в иле. Только все они были лет на десять старше, с отвисшими грудями, рыхлыми жопами, в которых проваливаются пальцы…

А тут… Или это продолжение того смущения, что квадранс назад остановило в растерянности и беспомощности на перекрестке? Точно! Все из-за сволочного извозчика!

— Все мы прекрасно понимаем, зачем ты здесь, дорогой гость! — проговорила Русалка. — С другими целями сюда никто не приходит. Пойдем наверх, к чему эти разговоры у порога? Там все и обговорим. Ты у нас первый раз, не так ли? Иначе бы запомнила твой мужественный профиль…

— Пойдем, да. И все обговорим, — повторил Изморозь, будто завороженный. Впрочем, кто бы устоял при виде роскошнейших ягодиц, так и гуляющих под тесным платьем⁈

Руки сами потянулись ухватить. Но Русалка, почуяв неладное, обернулась, погрозила с улыбкой пальцем.

— Простите, простите! — совершенно неискренне извинился Лукас.

* * *

Лестница привела на второй этаж. Изморозь ожидал увидеть длинный коридор с парой десятков дверей. Бегают кругом полураздетые девки, тряся сиськами. За ними бегают пьяные мужчины, тряся, соответственно, письками. Вокруг ревут песни, кто-то блюет в углу…

Но всего лишь круглая площадка, шага в четыре, в диаметре. Две двери. Высокие, выше Лукаса на пару голов — с запасом сооружали — чтобы и на коне заезжать при желании! Резное дерево, снова привычная уже, начищенная до блеска бронза.

Изморозь ощутил, как по хребту течет тонкая струйка трусливого пота. Сейчас как обернется синеволосая, как улыбнется ласково… И назовет цену. Запредельную. А сбежать не хватит ни смелости, ни трусости.

И хорошо, если дело кончится банальным, хоть и обидным пинком в жопу — катись, мол, нищебродина позорная! Наворуешь, приходи! А если решат к делу приспособить? Беспокойство отрабатывать? Знаем мы этих чистеньких! У них головенка-то едет, только Панктократор ухает восторженно! То бритвами машут, то еще что… Вон, одного поймали в прошлом году, на Юге — обряжался в гиенью шкуру, да по лесам голышом бегал, мудями тряс. Ну и жрал кого ловил. Пока муди не отрезали под корень — попался на свою беду паре наемников на ножи. Те шкуры не испугались!

Русалка толкнула ближайшую дверь, поманила.

Комната так и дышала богатством. В каждом углу по дюжине свечей, палисандровый паркет (хоть и потрескавшийся местами, справедливости ради), огромные зеркала во весь рост… Огромный диван, застеленный свежим, хрустящим на вид бельем.

Стены оклеены темно-синим, почти черным шелком. Прямо на ткани, какой-то хитрой краской, словно бы изнутри светящейся, нарисованы во множестве вариантов совокупляющиеся люди. Мужчины с женщинами, мужчины с двумя женщинами, женщины с женщинами…

Нечто подобное, куда хуже нарисованное, Лукас видел в портовом борделе на Островах. Там, возле каждой сценки были еще подписаны цены в нескольких монетных системах. Для тех, кто плохо понимает человеческую речь. Здесь же к чему? Горцы заходят? Вряд ли, ни одного рисунка с овцой…

Утесом громоздился камин. Сейчас, по причине теплой осени, не горящий. Маленький умывальник в углу. Два высоких стрельчатых окна, с широкими подоконниками. На подоконниках — маленькие подушечки. Для удобства, похоже… окна выходили в сад. Лукас застыл перед одним, пытаясь рассмотреть. Но из-за яркого света за спиной он видел только очертания деревьев…

Русалка присела на уголок дивана, похлопала ладонью рядом с собой.

— Присаживайся. К чему смотреть в окно, когда начинается разговор о самом интересном?

— Сколько? — оторвался Лукас от окна, внутренне сжимаясь.

— Грош в час, пять грошей вся ночь.

— Тут ночи-то, — пробурчал Изморозь. Цены, конечно, прямо таки ух! Полгроша «ночному», грош-другой здесь, еще «полгроша» на дорогу обратно… И не считая бездарно пролитого пива! Знал бы что так все выйдет, заперся бы в сортире, да вспомнил какую девку поприятнее! — Еще пару часов и рассветет!

— Значит, ночь до полудня тебя не устраивает? — усмехнулась Русалка.

— Хорошая ночь, — прикинул Изморозь, — в другой раз я бы рискнул. Но, боюсь, не справлюсь.

— День был трудным? — спросила синеволосая, наклонившись к клиенту. Грудь почти вывалилась из платья.

— И ночь нелегкой, — дыша в сторону, признался Лукас.

— На пару часов?

— А давай!

Лукас выудил кошель из кармана, сунул руку…

На ладони лежали медяки.

— Чтоб тебя! — выругался Изморозь. Кошель с серебром остался в «Башмаке», под половицей, в комнатке на конюшне.

— Что-то не так? — подняла бровь хозяйка.

— Нет, все так, — ответил Лукас, — просто перепутал. Или забыл. Не знаю даже, что точнее.

Изморозь расстегнул свой пояс — хороший, боевой, пол живота защищает от нежданного удара. Дернул за неприметную ниточку у застежки, распарывая один из тайничков. Мерк свежей чеканки. Еще не истерся, гуляя по жадным пальцам и глубоким карманам.

— Ого… — Русалка облизала губы. Язык у нее длинный, розовый — совершенно не идущий ни к волосам, ни к платью. Юной пастушке подошел бы скорее… Но хоть видно, что живой человек, а не нелюдь колдовская, для погубления мужескаго полу выведенная коварной ведьмою! — Ты меня прямо удивляешь, дорогой друг!

— Да уж, недешевый… — Лукас протянул золотой с огромным душевным напряжением.

— Не беспокойся о сдаче, принесу до последнего медяка. Мы, сиверцы, не обманываем своих.

— А свои для вас те, у кого водятся деньги?

— Ты умен! — улыбнулась Русалка. — Впрочем, к чему пустые разговоры? Посиди, посмотри. Когда вернусь, скажешь, которая понравилась больше. Света сейчас станет меньше. Или ты любишь видеть все?

Лукас пожал плечами. Ему хотелось трахаться и пить. Наличие или отсутствие освещения волновало в последнюю очередь.

Русалка упорхнула, позволив еще немного насладиться зрелищем своей задницы. Свечи, действительно, начали гаснуть. Осталась гореть одна из трех.

Лукас поднялся с дивана, снова плюхнулся на него, чувствуя, как неохотно прогибаются пружины. Попадется жируха, еще раздавит! Хотя, в таком месте и жируха? И за такие, бесы подери, деньги⁈

На лестнице раздались легкие, почти невесомые шаги…

* * *

Дверь, незакрытая хозяйкой, чуть приоткрылась. В комнату вошла, вернее, впорхнула светловолосая невысокая девушка в тончайшем платье — яркий свет из-за спины обрисовал фигуру до мельчайших подробностей. Девушка повернулась, давая возможность рассмотреть себя со всех сторон.

— Сьюзи, — прошептала она и тут же выскочила из комнаты, только подол взлетел. Лукасу Сьюзи весьма понравилась! Он таких вот всегда любил, аккуратненьких, но грациозных. И этакая невинность, что ли, мелькнула.

Следом заскочила следующая. В таком же платье, похоже, бывшем тут рабочей одеждой. На этот раз, темноволосая, почти брюнетка. Повыше, поухватистее — ткань на груди вот-вот лопнет!

— Маттэ! — шепнула она и вышла. Без ненужной суеты предыдущей.

Третей Лукас ждал рыженькую пышку — логика устроителей читалась влет!

Но угадал только цвет. Огненно-рыжая, словно фенек.

— Лисси! — ага, и имя под стать. Явно ненастоящее. Зато никак не пышка, очень даже стройненькая. Чем-то неуловимо напоминающая Марселин…

Лукас сместил рыжую на первое место.

Интересно, какой будет четвертая?..

Она оказалась с очень темной кожей и копной косичек, торчащих во все стороны. Мулатка⁈ И здесь⁈ Тоже стройная, очень фигуристая…

— Стефи, — лукаво улыбнулась она ошалевшему Лукасу. Зубы показались нереально белоснежными на фоне почти черных губ. Интересно, как будет выглядеть член в их обрамлении?..

Четвертая так же быстро покинула комнату, оставив Изморозь в совершенно расстроенных чувствах, прислушивающимся к стуку множества молоточков в висках и тяжелому стуку в груди…

— Так какую тебе хочется сильнее, мой дорогой друг? — Русалка бесшумно оказалась напротив Лукаса. Точно, волшебство!

— Даже не знаю, — признался Изморозь. — Наверное, тебя. Но ты-то явно стоишь дороже.

— Намного, — кивнула Русалка. Ситуация ее явно развлекала, — но если не я, то кто?

— Если Стефи, то это будет дороже?

— С чего бы цене меняться? У нас твердая такса, согласованная в магистрате, и у господина Фуррета.

— Ну она же… — Лукас не смог подобрать нужных слов, поэтому лишь неопределенно помахал.

— У нее не поперек, — хихикнула Русалка, прикрыв рот непонятно откуда взявшимся веером. Над тканью блеснули смеющиеся глаза. — Жди, сейчас девушка придет. Ей захватить пива или вина?

— Лучше просто воды, если это не запрещено магистратом и господином Фурретом.

— Нет, магистрат только за. Алкоголь толкает на всякие глупости.

Русалка вдруг подмигнула:

— Просто воды?.. Ты мне нравишься все больше и больше, дорогой гость!

Стефи не заставила себя долго ждать. Дверь она толкнула задом — руки заняты подносом с двумя кувшинами.

— Один с пивом, один с водой. Хозяйка сказала, что ты отказался от вина. Обычно мужчины пьют вино, когда трахаются.

Девушка поставила поднос на крохотный столик возле дивана, закрыла дверь на щеколду — та клацнула, будто взведенный затвор цагры [тяжелый боевой арбалет]. Шагнула поближе к Лукасу, который так и сидел на диване. Закружилась по комнате, в неком подобии танца.

Изморозь встал, подшагнул к ней. Крепко схватил за тугой зад, сминая ткань:

— Раздевайся, девочка. Пока не сорвал. Будет жалко, оно красивое.

— А я красивая? — очень серьезно спросила Стефи, стягивая платье через голову. На шлюхе остался только невесомый поясок из дюжины ниток разноцветного бисера на бедрах. Да еще две зеркально-одинаковые татуировки, спускающиеся от ключиц к грудям. Непонятный орнамент, весь изломанный четкими жесткими линиями, совершенно не идущими к прочей ее округлой женственности.

Стефи взвесила груди на ладонях, показала мужчине язык

— Да, ты очень красивая…

Лукас начал стягивать с себя одежду, путаясь в штанинах и рукавах. Чуть не упал.

Стефи наблюдала с многообещающей улыбкой. Какие же у нее глаза…

Наконец Изморозь справился с гардеробом, встал совершенно голым перед девушкой. Стефи внимательно посмотрела на Лукаса, погладила вздыбившися член.

— Ого, а ты большой!

— А хули ж ты хотела⁈ — прохрипел он.

Схватил девушку за талию, бросил на диван, навалился сверху. Стефи цепко ухватила его за член, направила туда, где мокро и горячо…

— А ты плохой парень, — жарко дохнула ему в ухо, быстрым язычком пробежала по шее…

В жизни Лукаса как только не называли: и говном, и мудаком, и сволочью, и ебанным подонком. А вот плохим парнем, да еще в такой ситуации… Никогда!

Изморозь дернулся пару раз и кончил.

— Тьфу, ты, пакость какая…

— Ого! — радостно прощебетала Стефи. — Как ты меня сильно хотел!

Лукас не успел толком отдышаться, как девушка змеей выбралась из-под него.

— Перевернись и не думай ни о чем. Тебе еще меня трахать, плохой парень!

Горячий рот охватил опавший вроде бы член. Язык начал работу…

Лукас смотрел на двигающийся затылок. Понемногу возвращалось желание, а за ним и возможность. Стефи это тоже ощутила — ей-то вообще не сложно заметить! Девушка подняла взгляд, улыбнулась Изморози, поднялась и, не спеша села на него. Стефи ритмично двигалась сверху. Стонала, закидывала голову, заставляя грудь казаться еще больше… Лукас обхватил ее за бедра. Занятно! Кожа другая не только на цвет, но и на ощупь. Не сказать, что неприятная. Наоборот! Но не как у людей! Чуть плотнее, что-ли?.. И запах! К запаху чисто вымытой и очень возбужденной женщины примешивался какой-то иной аромат…

Перед глазами прыгали небольшие, но очень аккуратные и красивые груди. Соски как смородинки. Мелкие и черные.

Веса в девушке почти и не было, но почему-то вспомнился некстати, гимн Пантократору, в этих краях, скорее всего, неизвестный:

Неси же бремя человека

Среди племен чужих

Без устали работай

Для страждущих людей —

Наполовину бесов,

Настолько же детей.

Лукас гладил девушку по спине, бокам, гладкому животику, постоянно натыкаясь на бисерный поясок. Защелкнутый на крохотный замочек на пояснице. Поясок раздражал. Лукас как-то привык, если уж ласкать, так везде, не сбиваясь на звякающее украшение.

— Сними.

— Не могу, — мотнула головой Стефи, — потом… не… застегнуть… рассыпется!

— И хрен с ним, раз так…

Лукас откинулся на подушку. Они со шлюхой отражались на потолке, выложенном кусками зеркал. Изморозь засмотрелся. Двойное удовольствие! И смотришь, и участвуешь!

Впрочем, даже это не отвлекало от жажды… Во рту с каждым мигом становилось все суше и гаже.

— Стой, девочка, стой! — попросил Лукас разошедшуюся Стефи. — Мне бы воды…

Та мгновенно остановилась, смахнула мелкий пот, потянулась к столику, не выпуская мужчину из себя. Грудь коснулась пересохших губ…

Холодная вода показалась даром небес. Пролилась водопадом, освежая иссушенное тело. Почувствовав прилив сил, Лукас перевернул Стефи на спину, закинул изящные ноги на плечи, рывком вошел в ойкнувшую девушку…

Минут через десять Изморози надоело. Он по-прежнему двигал тазом туда-сюда, иногда чуть подкручивая, чтобы достать до потаенных местечек, хватал ртом торчащие груди… Но все не то. Страсть и желание ушли…

Так же, рывком, Лукас вышел из девушки, слез с дивана, пошел к умывальнику, шлепая по полу босыми ногами.

Перевернувшись на живот, Стефи внимательно наблюдала, не говоря ни слова.

Лукас вернулся, оставив за собой цепочку мокрых следов. Тут тепло, быстро высохнут. Присел рядом, погладил по шелковистой коже. Да уж… Вроде и член стоит, как ни в чем не бывало, но как-то все не то. Скучно.

— Ладно, дорогая. Пойду я…

Стефи нырнула рукой под диван, вынула маленькую клепсидру — и как принесла незаметно? Или очередной местный фокус? — судя по ней, и часу не прошло.

— Ты заплатил за два. Я тебе не нравлюсь, да?

— Нравишься, — Лукас ткнул пальцем на член, — Ему тоже очень нравишься, видишь, как поглядывает на тебя, так и влез бы поглубже… Но надо идти.

— Забыл что-то важное?

Изморозь немного помолчал, размышляя, чтобы ответить:

— В общем, да. Что-то забыл. Вспомнить бы еще, что и где…

И начал одеваться. Стефи его примеру следовать не спешила. Так и лежала, наблюдая. Внезапно произнесла:

— Ты не плохой парень, прости. Ты хороший парень, которому досталась не его жизнь.

Лукас криво усмехнулся, застегивая пояс. Надо же, как забавно получилось! Философствующая черная шлюха! Хотя ничего удивительного. Что еще делать, когда лежишь на спине, таращишься в зеркальный потолок, а на тебе пыхтит вонючий урод? Только размышлять. И выдумывать красивые фразы.

— Может и так, — спорить не было ни сил, ни желания.

— Прощай, большой хороший парень. Я буду молиться за тебя. Честно! — произнесла Стефи, когда Лукас переступал порог. Он остановился на миг, дернул головой, и пошел вниз. Не оборачиваясь. Надо же, «будет за него молиться!». Все шлюхи так говорят! Или не все?..

Внизу никого не было. Невидимка, впрочем, за Лукасом наблюдал — когда он подошел к калитке-двери, та распахнулась.

Улица встретила предутренней свежестью и розовой полоской неба над рекой. По небу ползли редкие облака…

На перекрестке, как раз напротив мокрого пятна, оставленного Лукасом час назад, все та же повозка «ночного извозчика». И он тоже на месте. С ехидной ухмылкой на бородатой роже.

— Привет, счетовод! Ну как тебе «Русалка», как тебе Ди?

— Кто-кто?

— Ди. Так зовут владелицу «Русалки». Высокая такая…

— Стройная, с синими волосами. Ты уже говорил, а я видел.

— Ну так вот, — нисколько не смутился «ночной», — ее зовут Ди. Разве не представилась? Странно! Уж такому известному счетоводу могла имя и назвать.

— Ой, да иди ты нахер, — отмахнулся Изморозь, — тебе вот, с утра делать больше нехуй, кроме как издеваться?

— Угадал, нечего, — пожал плечами извозчик, усмехнулся. — Могу отвезти туда, где подобрал, раз уж тебя тут не ждут неисправленные счета.

Тааак! Сдача с мерка! Зажулили! Лукас охлопал себя по карманам. Глухо звякнуло в потайном, на ноге. Не понял⁈ Изморозь лихорадочно зашарил, вытащил содержимое. Серебро было туго замотано в колбаску, как раз по размеру тайничка. Снова волшебство?

— Шлюхи, они такие! Особенно в «Русалке». Садись, счетовод. Много не возьму, вижу, что потратился.

Лукас молча ссыпал сдачу с золотого в кошель, метнув пару медяков «ночному» в лицо. Тот, конечно же, монеты поймал.

— Давай к «Драному Башмаку», не доезжая квартал, остановишься.

— Поехали…

До нужного перекрестка доехали в молчании.

— Бывай, друг! — махнул Лукас на прощание.

— Удачи, счетовод! — отсалютовал хлыстом извозчик, и повозка покатилась дальше, завершая свой ночной маршрут по улицам Сиверы.

* * *

Изморозь медленно добрел до переулка, выводящего на кабак… И остолбенел.

Возле «Башмака» толпилось с пару дюжин стражников. Размахивали руками, тыкали пальцами, что-то обсуждали. Звучало «убили», «вырезали к херам», «поножовщина» и прочие, совершенно не радующие слова с привкусом свежей крови. Хуже всего, что в словах стражи звучала неприкрытая радость. Справедливо! Рейни достал многих…

Распахнулись двери. Из кабака вынесли носилки, накрытые окровавленным полотном. Под холстом угадывалось тело. Еще одно у входа, распростерто на брусчатке. Фуззи или Вуззи? Ого! Беднягу грохнули коротким копьем, да так, что острие насквозь прошло и попало меж камней, пришпилив тело к мостовой.

Лукас перевел взгляд на второй этаж. Чудом сдержал вопль. Из окна, с выбитой рамой — словно катапультой жахнули — свисала Иветт, повешенная на собственной косе. Из распоротого живота свисали кишки причудливой гирляндой.

Изморозь попятился. Не хватало сейчас только попасться на глаза стражникам!

В спину больно ткнулся клинок.

— Только не ври, крысеныш, что ты здесь ни при чем, — жарко дохнула в затылок Марселин. — Ты слишком вовремя ушел, чтобы быть ни при чем.

— Будешь смеяться, но я действительно ни при чем, — ответил Лукас, понимая, что девушка ему не поверит. — Ты мне в спину тычешь вилкой или чинкуэдой?

— А тебе не все равно, крысеныш? До печени всяко достану. Но… — убрала вдруг оружие Марселин.

Лукас потер спину рукой, еще не веря, что, кажется, еще малость поживет. Обернулся.

— От тебя бабой прет. Сладкой неместной бабой, — разъяснила воительница. — Аж завидно, какой сладкой! Растай, Изморозь, и понадежнее. Беги к Йоржу или Мастеру. Или просто беги, и подальше. Не хочу, чтобы еще и тебя убили. Обидно будет остаться одной в этом сраном городе.

Глава 2

Мера цемента, четыре меры песка…

Хото проснулся чуть свет. Привычка! В Сивере лето долгое — две трети года. И лучше вставать еще затемно, чтобы к рассвету добраться до рабочего места. Потом три-четыре часа работы, и солнце забирается на небо. И начинает со всей дури жечь и печь.

Тогда собираешься, идешь раскаленными улицами домой, а после долгого обеда, снова на работу… Ну или спишь в тени, прям у дома, на котором идет работа. Дурацкий график, дурацкий город, дурацкая погода…

Сегодня смысла в столь раннем подъеме не было. Но к привычке добавилась еще одна веская причина! Хото было очень хреново. Нельзя мешать вино с пивом, а потом запивать кальвадосом! С другой стороны, возможно, вся беда в вяленом мясе, которым заедали пиво? Торговец специально так перцу много всыпал, чтобы забить залежавшуюся дохлятину! Точно! Надо встретить и набить рожу. Или зарезать. А может, дело в тех сырных печеньях?

Ой, да ну это все к бесам! В голове гудел колокольный набат, во рту сухо как в раскаленной печке, а опухшим языком, словно лизали весь прошлый день разогретый асфальт на крыше…

Не открывая глаз, он зашарил вокруг постели. Левая рука нащупала кувшин, судя по весу, не пустой. А правая нашарила гладкий и горячий бок, явно женский.

Так, а бабы-то откуда?.. К бесам вопросы, сперва пить!

Ухватив двумя — одна могла и подвести, Хото поднял сосуд. Скосил глаз. В кувшине было пиво. Теплое, выдохшееся, с мелкой мошкарой, нападавшей за ночь, но все равно пиво. Выхлебав половину, Хото, опять же на ощупь, осторожно поставил кувшин на пол — не хватало еще разлить драгоценный резерв! Снова откинулся на мокрую от пота подушку. Тело всячески протестовало против любой деятельности, а от мысли, что днем надо быть в квартале Мечников, становилось вовсе уж паршиво. Но обещал, мяур их за жопу покусай! Надо и закончить фасад, который, в общем, еще и делать не начинали, и два новичка ждут обучения…

А потом, нужно идти к Бубо. И в который раз напоминать о долге. Хороший долг, выдержанный. Тянется еще с прошлого года полудохлой змеей. И что хуже всего, деньги за фасад и обучение новичков, похоже, что вчера пропиты. Если не подчистую, то близко к этому.

Перед глазами замелькали воспоминания вечера.

Все, как обычно и бывает, начиналось невинно! После тяжелого, но плодотворного рабочего дня банда решила испить по паре пивка. Не более! Нет, только по паре, продолжать не будем! Ни в коем случае! Все помним, чем прошлый раз кончилось! Нет, нет, нет…

За парой пива пошла еще пара. Потом, совершенно случайно, и как бы между делом, еще. Затем путь вывел на Стрельбище, извечное место гулянок молодежи, которая статусом болталась между «мозолями» и богатеями. Когда-то, здесь, действительно, было стрельбище. Стояли мишени, соревнования проводили, все такое… С полвека назад его забросили, и как-то, сам собой, тут получился парк. Больше похожий на лес, конечно. Но чтобы уединиться, лес куда выигрышнее! Хото видел настоящие парки — мерзкая прозрачность! Нигде не укрыться от чужих взоров!

Там было выпито еще по паре пива, затем появилось вино, после замелькали вокруг девки. Белошвейки вроде бы?

Хото повернул голову, разлепил глаза. Приподнял простыню… Точно, та, черноволосая, с крохотным шрамиком на пояснице. А как ломалась, как ломалась! Не хочу, не буду! Я не такая, жду извозчика…

Потом Ойген упал под куст и сказал, что будет теперь жить здесь, потому что до дому он не дойдет. С ним вроде остались две? Или три? Ну, Ойген большой, на нем и три поместятся, если плотно лягут…

Затем бутылка кальвадоса? Или две?.. Черноволосая пила, смешно проливая грушевый дистиллят на блузку. Мокрая ткань обрисовывала грудь во всей красе.

Первый раз случился на дороге, у забора. Доски скрипели в такт, а за забором надрывалась гиена. А потом они пошли к Хото, допив по дороге. И на втором заходе провалились в сон. По крайней мере, он точно.

Девушка заворочалась, застонала.

Хото нагнулся на пол, стараясь резко не дергаться — иначе возвращалась лютейшая головная боль. Кружка нашлась быстро — этакой скалой в обрамлении волн из содранной наспех одежды.

Нацедив пива, Хото погладил незнакомку по плечу.

Та вскинулась.

— Не ори, дура! — протянул кружку. Девушка вцепилась в нее, осушила в несколько судорожных быстрых глотков.

Хото забрал пустую посудину, вылил остатки из кувшина, протянул черноволосой. Но та лишь испугано вытаращилась:

— Ты кто?

— Догадайся.

Девушка смешно наморщила нос:

— Слушай, а не помню. Вот хоть убей, не помню.

— Убивать точно не буду, — покачал головой Хото, — я тебя полночи домой тащил, полночи любил по-всякому, а теперь — убивать? Неа, не дождешься.

— Любил по-всякому? — протянула девушка. Откинула простыню, провела ладонями по телу, особое внимание уделив груди. — Знаешь, все равно не помню. Наверное, плохо любил, не старательно. Но, мы можем повторить, возможно, память и вернется.

— А чего бы и не повторить? Вот вообще не вижу препятствиев. Ни малейших!

Препятствия все же нашлись, но тонкое, и легко сдвинутое в сторону.

* * *

Оба новичка ждали на перекрестке, меж Обуховским проездом и Кинжальным переулком, как и договаривались. Переминались с ноги на ногу, смотрели на лениво ползущее по небу солнце, прикидывали, когда оно пересечет линию шпиля магистрата…

Хото выходить не спешил. Успеется! Сперва надо к ребятам присмотреться. Высотная работа, она чем-то похожа на добрую схватку двух рот. Не полков, не тот масштаб. А вот, когда рота встает против роты, там все чуть иначе. От каждого бойца зависит многое. Один человек может и спасти положение, может и виртуозно обгадить. Так что, лучше иметь представление заранее, кто на что способен.

Первый, высокий, не по-местному, светловолосый, чем-то похожий на Ойгена в молодости. Второй — примерно на ладонь ниже — где-то как Хото ростом, получается — куда темнее, явно сиверянин. Первый — неспешный, даже чуть замедленный. Явно будет неплохим отделочником на больших площадях. Вывесил такого, и пусть себе болтается до темноты, знай только ведра с раствором подавай. Второй на месте устоять и минуту не способен — так и прыгает с места на место, словно бретер с наскипидаренной задницей. Такой от монотонной работы взвоет. Зато можно свалить быструю и опасную работу. Там где надо ужом преодолеть выступающий карниз, нырнуть вниз головой или работать где-то на куполе церкви, куда и вылезти-то целая история.

Сработаемся? Да хрен их знает. Там видно будет.

— Доброго вечера, уважаемые!

Хото шагнул к новичкам со спины, из-за выгоревших под жаркими лучами кустов.

«Уважаемые» повели себя, как и ожидалось. Светлый, не спеша, с достоинством повернулся. Темный подскочил, будто шилом пораженный в жопие.

— И вам, доброго вечера, мастер! — протянул руку светловолосый, — мы знакомились, но это было давно.

— И спьяну, — гоготнул Хото, и пожал ладонь, — тебя, помнится, зовут Анри, а твоего молчаливого товарища — Фэйри?

— Именно так, мастер!

Хото скривился:

— Так, говорю сразу: «Мастером» и прочими уважительными словами вы меня называете, исключительно в тех случаях, когда я вас не вижу. Когда хвастаетесь девкам, мол, работаем с самим Хото Высотой, мастером из мастеров. Или когда рассказываете доверчивым родителям, что ваш командир пропил ваши честно заработанные деньги. На крыше, на стене и в кабаке, я для вас — Хото. Можно — Высота. Как удобнее. Договор?

— Договор! — оба новичка заулыбались.

— Вот и славно, вот и хорошо. А теперь, пошли наверх. Точнее, полезли…

Огромным минусом этого заказа на восстановление штукатурки, обсыпавшейся от старости и прошлой хреновой работы было то, что хода на крышу из дома не было. А ломать потолок хозяин — странный человек! — категорически отказался. Соответственно, чтобы попасть на крышу, надо лезть по старой лестнице, прислоненной к стене. Оттого и пришлось искать легковесных работников — лестница была старше дедушки заказчика, и немилосердно скрипела, трещала и охала даже под нетяжелым Хото. Под Ойгеном она бы рассыпалась ко всем мяурьим хвостам. Так-то, старый друг без работы не останется — надо же кому-то отгонять праздных зевак и следить за материалом — чуть отвернешься, сопрут.

Но сегодня планировалась этакая пристрелка, не более. Посмотреть на новичков, показать им самое простое, спуститься пару раз — благо, сроки не поджимают, а хозяин, чувствующий за собой вину за опасный выход на крышу, обещал до конца работы завязать глаза на все происходящее. Получив такое необдуманное обещание, Хото тут же испытал лютое искушение закатить на доме пьянку, с привлечением половины Стрельбища. Но перегибать, разумеется, не стоило.

Первое испытание оказалось сложным, как ни странно, для Фэйри — парня ощутимо трясло в ритме, перекрывающим дрожь лестницы. А вот Анри влез без труда, не торопясь, ступенька за ступенькой.

— Приходим в себя, вытряхиваем штаны, осматриваемся, — скомандовал Хото, когда все трое оказались на верху.

Пока парни бродили по крыше, то и дело перегибаясь через край, нервно хохоча и подкалывая несмешными шуточками, Хото вытащил из-под наваленного в углу мусора, здоровенный тюк из вытертой парусины. Его он затащил на крышу еще позавчера, сразу после получения аванса. Оно, всегда убедительнее, когда на будущем рабочем месте сразу оставляешь снаряжение — заказчики куда легче расстаются с денежкой. Понимают, что ты вернешься еще минимум один раз.

— Ну что, пора знакомиться с будущим оружием, которым будет завоевано много серебра, а если повезет, то и золота?

— А если не повезет? — уточнил Анри.

— Если не повезет, то тебя отшкребут лопатой с брусчатки, сложат в мешок и закопают.

— Сомнительное будущее, — впечатлительного Фэйри передернуло.

— Поэтому, на ворон не смотрим, девкам в вырез не заглядываем. Как завещано предками, вам надо учиться, учиться, и еще раз учиться!

— Всегда готовы! — слажено, будто репетировали, гаркнули новички.

— Ну раз готовы, то приступим!

На развернутом полотнище лежали три беседки — широкие кожаные пояса со множеством пряжек и пришитыми к нижнему краю лямками для ног. На пояса были нашиты петли, из все той же парусины — на животе толстенная, из дюжины слоев. По бокам — на половину тоньше.

— Надеваем, надеваем! — поторопил Хото. И, подавая пример, взял одну из беседок. Самую вытертую, покрытую разноцветным узором из штукатурки, грунтовки и разнообразнейших красок. Куда там радуге!

— Летопись работ, — Высота ткнул пальцем в рисунки, — если заморочиться, можно восстановить года на три назад, что делали и чем. Вообще, положено стирать и все такое… Но никогда не успеваешь. То пьянки, то девки, то пожар в борделе.

— Серьезно, — протянул Анри.

— А то!

От разогретого асфальта одуряющее несло жаром. Скорее бы осень! Хрен с теми дождями, хоть не жарко. Денег-то, всяко заработано с запасом, дождливо-снежный сезон пересидится без труда. Главное, пить не начинать…

Хото содрал липкую рубаху, кинул к разложенному снаряжению, придавил карабином, чтобы не унесло порывом ветра — бегай потом, лови ее по дворам! Не через каждый забор можно безнаказанно перелезть. На ином — еще и штанов лишишься, превратятся в лохмоты.

— Ого…

Так, понятно. Парни увидели татуировку. На спине у Высоты раскинул черно-красные крылья огромный стенолаз, больше похожий на диковинную бабочку, чем на птицу. Ох, и долго же бился Грифф над рисунком! Еще жара стояла дикая — куда хуже, чем сейчас — спина мокрая, дико чесалась…

Высота повернулся к замершим новичкам:

— Вы еще скажите, что первый раз видели человека с рисунком на коже? Решу, что вы лгуны, и брошу на крыше. И денег за учебу не отдам! Не говоря уже о работе!

— Скажи, а что надо сделать, чтобы получить право на такое? — округлил восторженно глаза Фэйри. Впрочем, что парень туповат, Хото понял давно, еще когда договаривались об обучении. Что ж, не зря придумано, что ученик платит за учебу сразу…

— Не так уж и много, на самом деле, — начал загибать пальцы Хото, — сперва, разумеется, перетрахать всех давалок со Стрельбища.

— О! — вскинулся Фэйри. — С этим-то легко! Я там и Лилиту уествлял, и кучу других.

— Лилиту все трахали, она не считается, — не удержался Высота. — И кто с Ботэ шалил, пусть не гордиться. Ее тоже все заваливали.

— На то они и давалки, чтобы их на траву заваливать, — с умным видом констратировал Анри. А у Хото мелькнула мысль, что, возможно, оба ученика, не блещут разумностью. Впрочем, белобрысый может умничать и от волнения.

— Кроме тех, еще с десяток точно, — скромно признался Фэйри. — Поменьше, конечно, чем у Лутре…

— Счет господина Лутре не перебить, как ни старайся. Разве что командный счет вести… Ну то ладно. Тогда, значит, сразу ко второму пункту переходим, — кивнул Высота. — Он, с одной стороны посложнее, с другой — полегче.

— И что же сделать надо, ма… Хото?

— Выкрасить яйца бронзовой краской и пару месяцев так проходить. Она ничем не отмывается, и сходит только с кожей. Конечно же, можно совмещать оба пункта, чтобы не затягивать. Главное, девчонок не напугать, а то слухов потом не оберешься. Решат еще, что подхватил что-то хитрое.

— С бронзовой сложнее, — задумался Фэйри. — Но у меня есть немного свинцовой. Как думаешь, подойдет? Тоже ведь, металлическая?

Хото с Анри заржали одновременно:

— Ну ты, бля, и клоун, — прохрипел светловолосый, когда сумел разогнуться. — В цирк, к жонглерам!

— Не ту профессию выбрал, действительно, — поддержал Высота, — на сцене тебе не было бы равных, играй ты Стражника!

Стражник во всех представлениях бродячих цирков, персонажем был, мягко говоря, своеобразным. А говоря по-человечески — тупым и невезучим. Оттого Фэйри сразу насупился, готовый с кулаками кинуться на обидчиков.

Хото поспешил разъяснить — не хватало еще ученику в первый час работы бить морду…

— Как заработаешь, чтобы оплатить работу, можешь хоть стенолаза набивать, хоть мяура с крыльями, а хоть голую бабу, с вооот такими сиськами!

— Честно?

— Я с тебя уже деньги взял, зачем обманывать еще раз?

Отсмеявшись, принялись за учебу. Сложного-то, не сказать, что много.

Веревку к чему надежному привязать, не забыв про контрольные узлы — да проверить, чтобы надежное, таким и было не на вид, а на деле — а то было пару лет назад, когда кирпичная печная труба поползла по крыше. А Хото, соответственно, пополз по стене. С каждым мигом ускоряясь. Тогда Ойген спас, ухватившись ручищами за веревку, да уперевшись ножищами в парапет… Ух и весело тогда было! Штаны, правда, выкинуть пришлось.

Вторую веревку тоже не забыть привязать! А то всякое бывает! Сориентироваться, туда ли вообще их скинул — это сперва делать надо, но как получится. И длину, соответственно, чтобы до низу хватало.

Ведь когда кончик веревки вдруг вылетает из спусковушки, ты, соответственно, падаешь вниз… Нет, самому везло. Но тот же Ойген, к примеру, жопой в грядку вошел, рухнув с третьего этажа. Помяв все цветы, и подломив спину.

Беседку нацепить, под себя подогнать, пряжки все подтянуть. Проверить «усы» — короткие концы, встегнутые в центральное кольцо беседки. Впихнуть толстую, в два пальца, веревку в «рыбку» — хитрый зажим, намертво стопорящийся при рывке — это дополнительный шанс, если что.

Вторую веревку — в железку для спуска — стальную восьмерку, с большим, раза в три большим, чем нижнее, кольцом, с рогом сбоку.

В нижнее кольцо карабин, потом лечь на живот, перекинуть ноги через край, нащупать пальцами стену, упереться в нее, и потихоньку переносить вес, пока веревка не натянется полностью.

Теперь можно и спускаться!

Главное, все делать медленно, с подробным объяснением каждого движения. Новички с первого раза все равно не запомнят, но на пятое-шестое повторение, можно будет и самим доверить. Следя, разумеется, за руками, чтобы вовремя огреть по затылку, и не дать самим себя убить.

* * *

Сложнее всего в профессии стенолаза вовсе не сама работа.

Дюжину мешков цемента и песку на крышу поднять не сложно. Кликнул на помощь «береговых» [местный аналог бичей], кинул им пару медяков на опохмел. Они и тебя поднимут на руках, бережно, словно бесценную фарфоровую вазу.

К высоте и ощущению пустоты под ногами и под задом тоже привыкаешь. Не сразу, постепенно… Потом так во вкус входишь, что ломает будто с похмелья, если долго не висишь.

Сама работа, тем более, не сложна! Два шпателя — ладонный и малолоктевой [по ширине рабочей кромки. 10 и, соответственно, 30–40 сантиметров], ведро с раствором, ведерко с водой, да стена. Ее с земли видно не особо, можно не выглаживать особо, не выделываться «под свечу»[в нашей реальности — «под лампочку»] не ровнять.

Сложнее всего — это с заказчиков деньги за работу получать. Вот тут свои тонкости. Малоприятные.

Приходи завтра! Сегодня сложный день, пойми! Я еще и в карты проигрался очень сильно! Кредиторы в жопу колючую акацию суют, а тут ты еще! Да отстань, потом, завтра, нет, послезавтра! А лучше — никогда, войди в положение!

Глава 3

«…а крови — сколько смесь возьмет!»

— Анри, чтоб тебя дикобразы любили! Или ты их! Ты что делаешь⁈

Белобрысый высунул нос над парапетом, скосил взгляд на ругающегося мастера:

— Раствор! Ты же сам сказал, что мне рано на веревки…

— Ты понос делаешь! — для убедительности, Хото зачерпнул раствор шпателем, поднял. Темно-серая жижа стекла обратно в ведро, не задержавшись на полосе металла.

— А ты чего ржешь⁈ — развернулся Высота к висящему рядом с ним Фэйри. Черпанул уголком инструмента по краю ведра, метко швырнул кусок раствора в новичка. Попал точно в лоб. Чернявый уронил свой шпатель в ведро, схватился за пораженное место, размазал по лицу…

— Сам такой же рукожоп! Тряпкой вытри! Глаза выест к херам!

— Хото! — заревел снизу Ойген, прервав очередное нравоучение.

Высота, оттолкнулся ногой, крутнулся в воздухе, развернувшись спиной к стене, вызвав завистливый вздох, что у Фэйри, что у Анри.

— Чего надо? Денег нет!

— У тебя всегда нет! Тут с тобой поговорить хотят.

Стоящие рядом с Ойгеном крепкие парни замахали приветственно руками.

— Говорите откуда стоите. Мне и так слышно!

— Мастер Хото, — крикнул один из парней, — вы лучше слезайте!

Высота понял, что, действительно, лучше спускаться. Все равно работать не дадут. Еще начнут дергать за веревки. Ойген начнет их бить, они начнут отмахиваться. К делу подтянутся зеваки… И начнется пожар на тонущем плавучем борделе в шторм.

— А то что? Подниметесь ко мне?

Анри храбро свесился с крыши, высунув не только нос, но голову целиком:

— Если полезут, то мне как, лестницу отпихивать?

— Бить лопатой по башке, когда залезут! — рыкнул Хото. — Не чуди. Это стража.

— Тем более! Мастер, можно я на них хоть мешок уроню?

Хото сунул оба шпателя в ведро, прицепил его к рабочей веревке, болтающейся рядом, на расстоянии вытянутой руки:

— Забирай, роняльщик!

Анри потянул груз наверх. Ведро чиркало краем по стене, в смесь сыпалась крошка. Высота покачал головой — раствор будет проще выкинуть, чем снова пускать в дело. Можно, конечно, снять верхний слой… Но смысл? Стража вряд ли явилась пожелать хорошего дня, или уточнить, почем нынче «резанный лист» на Стрельбище. Нет, дело куда серьезнее. И, что уж тут, опаснее.

— Так, ты тоже давай вниз, — приказал он замершему Фэйри, ждущему мудрых указаний. — Не спеша, медленно. Успеешь еще веревки пожечь.

Сам же Хото, конечно, не собирался следовать своих же указаниям. Он же их не себе давал!

Скинув оба огона с «рога», Высота ослабил хватку… И полетел вниз, затормозив веревку в спусковухе буквально в паре локтей над землей. Так, чтобы «падение» закончилось эффектнее.

Один из стражников удивленно охнул.

А что вы хотели, ребята? Не с лесов штукатуров гоняете, к мастеру пришли. Хоть и не на поклон.

Высота отстегнулся от веревки, стараясь не коснуться разогретой быстрым спуском восьмерки — ожог схлопотать легче легкого!

Затем собрал обе веревки, отвел в сторону, придавил подходящим камнем — ветер поднимется, побьет свежую работу — не сдать потом такой орнамент даже самому непритязательному заказчику.

Стражники терпеливо ждали. Иногда, впрочем, оглядываясь. За ними стоял Ойген, похлопывающий по ладони «усом» с тремя карабинами. Убойнейший кистень в умелых руках, но при этом, совершенно законный. На аудиенцию к бургомистру не пустят, а так, гуляй смело.

— И что надо?

— Мастер-стенолаз Хото Норден, прозвищем Высота?

— Нет, блядь, разведчик с Островов! — вызверился Хото на стражника, решившего не вовремя соблюсти правила.

— Вас просит на разговор господин Фуррет.

Вот тут-то Высота и удивился…

Господин Фуррет занимал множество должностей, охватывая власть в Сивере с обеих сторон. С одной стороны, он был Капитаном Стражи, с другой — был человеком, на которого работали, или которому отстегивали часть прибыли все сукины сыны этого раскаленного города. Так уж сложилось, что Фуррет был самым опасным среди них.

На углу дома стояла обычная карета для перевозки заключенных. Впрочем, судя по тому, как она просела — не совсем обычная. Или внутри Высоту ждет полдесятка дюжих дознавателей с полевым пыточным набором и малой жаровней.

Однако внутри кареты Хото ждал только господин Фуррет. Без телохранителей и дознавателей.

— Привет, мастер! — кивнул Фуррет стенолазу, и махнул рукой стражникам, свободны, мол!

— И вам доброго дня, гранд мастер! Как поживаете, как здоровье дражайшей супруги? — с такими людьми излишняя вежливость никогда не бывает лишней.

— Вашими молитвами, — кивнул владыка города, и указал подбородком на сиденье напротив себя, — есть разговор, Хото Норден, по прозвищу Высота. Залезай.

Хото оглядел себя. После двух спусков, да жидкого раствора, что все никак не удавался у Анри, стенолаз в штукатурке был весь. Кроме, наверное, задницы и части спины — да и то, сверху капало, могло и там задержаться. Потом посмотрел на обивку кареты. Бархат цвета перезрелой малины. Недавно перестеленный, еще не вытертый в ногах и не засаленный в головах.

— При всем уважении, господин Фуррет, но я бы предпочел разговор на свежем воздухе. Вон и лавочка подходящая, в тенечке.

— Залезай, — повторил Фуррет. Тон его не менялся, по-прежнему оставаясь очень даже дружелюбным, но спорить Хото не рискнул. А то закинут вперед башкой, да еще и руки свяжут.

Дождавшись, пока Высота усядется, гранд мастер сложил руки на груди и произнес:

— Догадываешься?

— О чем? — удивился Хото. Удивился искренне. Интересы господина Фуррета были столь разнообразны, что угадать направление его мыслей представлялось совершенно невозможным.

— Разумеется, о многом. Но сначала, о событиях в Бурштынном квартале.

— Он большой, происшествий там тоже много… — задумчиво протянул Высота. В данный момент, стенолаз был занят тем, что незаметно отколупывал кусочки засохшей смеси с беседки, растирал пальцами и рассыпал под ногами.

— Такое происшествие, как ты выразился, на прошлой неделе стряслось всего одно-единственное, — веско, четко проговаривая каждое слово, произнес Фуррет.

— Ааа… — разочаровано махнул рукой Хото, не упустивший возможности сыпануть еще немного пыли, теперь уже на стенку кареты. — Это разве происшествие? Зарезали нашего Бубо, да подожгли его дворец. Дело житейское. Мелочь, можно сказать! Не стоящая внимания самого господина Фуррета! Я-то думал…

— Мне плевать, что ты думал, — отрезал Фуррет. — Бубо порезал на куски стенолаз.

— Или трубочист, — фыркнул Хото. — Что такого нашли ваши стражники, гранд мастер, что указывает именно на стенолаза? Там валялись карабины или его забили насмерть восьмеркой? Или на стене осталась надпись кровью: «Миня убил до смерти праклятый стинолас!». Куски веревок не считаются, мы их выбрасываем после полусотни спусков. На каждом углу можно найти обрезок.

Или остались свежие следы от тех же самых веревок? Если бы кто-то залез сверху, то на песчанике остались бы пропилы от веревок? Нету? И что от меня-то хотите? Кто-то убил, поджег, а потом вылез в окно.

— Ты так яростно отрицаешь, что мне начинает хотеться поверить в твою причастность.

— Тьфу на вас три раза, уж простите на дурных словах!

— Люди говорят, что у тебя была с ним ссора не так давно. Невыплаченный долг, тянущийся с прошлого года. И ты как-то спьяну орал, что не простишь, и обязательно его зарежешь.

Хото засмеялся.

— Господин Фуррет, вы серьезно? Тогда обвиняйте меня еще в массовом извращенном мужеложестве, потому что я иногда ору на своих оболтусов, что «ебать вас в голову, уроды⁈». Мало ли что можно ляпнуть в рабочем угаре, а уж тем более, выпив? Что же до долгов… Бубо был подрядчиком двадцать лет. Из денег, что он не выплатил работникам, на его могиле можно сложить отменный курган. Кто-то не выдержал.

— Например, ты.

— Господин Фуррет! — буквально взвыл Хото, — да вы издеваетесь, что ли⁈ Бубо — редкостная сволочь, и мое сердце его гибель совершенно не огорчает. Но я же мирный человек! Курицу убить не могу! Хлеб с закрытыми глазами режу, чтобы слезы от жалости не пошли.

Фуррет несколько раз свел ладони, изображая аплодисменты.

— Хото, мне не надо врать. Я же пришел не как враг. Сказки про хлеб и куриц, будешь рассказывать своим поблядушкам на Стрельбище. Ты был Ловчим. И под птицей на твоей спине — крылатый мяур с огненным мечом. Ты убил народу больше, чем живет в этом городе.

Высота посерьезнел лицом, наклонился доверительно к Фуррету:

— Позвольте, гранд мастер, признаться?

Фуррет, не сдержавшись, потер руки:

— Позволяю.

Оглянувшись на стражников, что стояли у кареты, и внимательно наблюдавших за Ойгеном, Хото наклонился еще ближе:

— Господин Фуррет! Ваши дознаватели позволяют себе греховные утехи в глаза и уши, отчего страдает их взор и остатки ума! Все страсти, что вы мне тут рассказываете, это все некий доппельганнгер, позаимствовавший у меня внешность и харизму! Или не притворщик, а мой потерянный троюродный брат! Я, если хотите знать, от службы откупался. Надо мне та служба? Я и так при профессии и работе! И про партак — брехня! У Грифа спросите, что я чистый был, до его работы!

Фуррет, дождавшись окончания тирады, легонько щелкнул Высоту в лоб:

— Врать не хорошо. Я сказал все, что хотел сказать, и услышал все, что хотел. Сделай выводы. Ты мне как сын, но я всегда могу усыновить кого-то еще.

— Да понял я, понял!

Хото умудрился в тесноте кареты грохнуться на колени, поцеловать Фуррета в колено, обтянутое шелковыми чулками. Естественно, при этом, засыпать всю карету штукатуркой. Дрожащими руками, Высота полез за пазуху, вытащил кисет, в котором лежал серебряный грош. Еще более дрожащими руками, Хото протянул монету ошалевшему от такого напора Фуррету:

— Примите, господин гранд мастер, как дар за заботу!

— В жопу себе засунь! — грубо ответил господин Фуррет, отстраняясь от свихнувшегося стенолаза.

Хото тут же перестал паясничать, сел обратно:

— Простите, гранд мастер, но вынужден отказаться. Я же с Севера, а там ваших южных развлекушек не понимают. Увы, консервативны мы, и отсталы…

Фуррет только головой покачал:

— Ты себя в зеркало видел, «северянин» хренов?

— Внешний вид, — нравоучительно поднял грязный палец Высота, — сие лишь наносное. И судить по нему, признак поверхностного ума, в чем, вас, господин Фуррет, я заподозрить и не смею! Вы видите во мне всего лишь южанина, а я вижу перед собой честного уставшего человека, которого вусмерть достало приставать к другим честным и уставшим людям с глупыми вопросами. Но что поделать — служба!

Фуррет открыл дверь, указал на нее Высоте:

— Окажи мне последнюю услугу, исчезни.

— С превеликим удовольствием, — откланялся Хото.

Фуррет выдохнул с некоторым облегчением, когда проклятый стенолаз все-таки выбрался из кареты. И тут же увидел, что случилось с обивкой. Все поверхности, которые соприкасались с проклятым настенным штукатуром, были покрыты тонким слоем белесой пыли.

— Хото, мать твою! — не сдержавшись, Фуррет высунулся из окна. — Ты что мне тут натворил⁈

— Я же предупреждал! — развел руками Высота. — И предлагал поговорить на лавочке. А вы со своей секретностью все носитесь и носитесь! Будто окружающие не знают, где вы ночуете раз в два дня!

Стражники дернулись было к наглецу. Но у того в руках сам собой появился нож, а за спиной коротко, но весомо свистнул импровизированный кистень Ойгена.

Господин Фуррет поморщился, махнул рукой, поехали, мол.

— Что хотели⁈ — кинулись к нему с расспросами новички, не успел Хото и на крышу подняться.

— Перепутали, — отмахнулся Высота. Второй раз пересказывать разговор, да еще и людям, по большому счету, случайным, ему не хотелось. Да и совершенно бессмысленное действие.

— Стража! — веско произнес Анри. — Их всех в детстве обижали, забирали игрушки и все такое. А как подросли, так им и бабы давать не стали!

— Это да, — поддержал товарища Фэйри. — Неудачники криворукие! Пошли в стражники, чтобы по улицам бродить, да отвлекать честной народ от работы!

Хото поднял двумя пальцами пустой кувшин:

— Так, честные люди, а что вообще происходит, не хотите ли мне объяснить? Почему это вы не на веревках, а воду хлещете⁈ Охренели?

Для убедительности, Высота схватился за мотыжку, которой Анри мешал раствор. Перебросил секущей частью назад, огрел древком по спине одного и второго.

— Мы за тебя волновались! Честное слово!

— Волновались они… — зарычал Хото, замахиваясь снова.

— Мы уже полезли, полезли! — заверещали новички.

Снизу обидно заржал Ойген.

* * *

Стена из дикого камня, высотой в шесть локтей[местные «локти» — около 45 см. Ярды, соответственно — 90 см. Лига — около 4 км] могла стать препятствием разве что для полупарализованного слепца-сифилитика. Ну или завсегдатая дорогого кабака, с огромным брюхом и пальцами-сосисками.

Даже начинающий стенолаз перескочил бы такую в пять движений. Хото начинающим был лет пятнадцать назад, ему хватило трех — подпрыгнуть повыше, зацепиться за край, подтянуться…

Высота сел на крышу, ухмыльнулся, оценив ухищрения хозяев — стена поверху была обильно украшена вмурованными черепками от битой посуды. Незнающий, с размаху заскочив на стену и сделав бы выход силой, рисковал вспороть живот или порезать руки. Но Хото догадывался, к чему надо быть готовым. Оттого запас толстые перчатки и осторожность. Впрочем, любой стенолаз, если хочет стать не храбрым, а старым, должен всегда помнить об осторожности.

Хото посидел немного, оглядывая будущее место работы. Сад, точно одеялом, укутало непроглядной темнотой. Лишь светился уголок окошка домика привратника. Прямо-таки скворечник, курятники и те больше делают! Жаден хозяин, ох, жаден…

Хлопнула тяжелая дверь «Русалки», выпуская очередного клиента. Тот выскочил, затравленно оглядываясь по сторонам. Высота пригляделся. Заржал втихомолку. Надо же, какие люди! Кто бы мог подумать, что и капитан порта лечится от душевных ран, нанесенных холодностью супруги! А ведь со своими барышами мог бы и вызвать прямо на службу. Стеснительный какой! Ну хоть не цепляет по кабакам, вкус есть!

Высота прицокнул языком — как-то довелось провести ночку с той, в честь которой назван бордель. Есть что вспомнить, есть! Рассказывать, правда, нечего — Ди просила не распространяться. А когда просит такая женщина, лучше прислушаться.

Ладно, о хорошем — в хорошее время. Сейчас — время рабочее.

Хото отвязал от пояса тонкую бечевку, втащил наверх тючок со снаряжением, что лежал у стены. Тут же спустил во двор, перекинув бечевку через один из металлических штырей, что дополняли черепковую защиту. Вот и пригодился — через него куда удобнее регулировать скорость спуска, чем через ладонь. Да и легче. Снаряжения взято немного — в притык. Но все равно выходило как бы не с полпуда — на вытянутой руке такой вес неудобен.

А вот на чистоте хозяин не экономит! На выложенных плинфой дорожках ни веточки, ни листика! Очень удобно, ничего не хрустнет под ногами.

Высота проскочил на тылы дома. Входные двери всяко закрыты, можно и не соваться. Бурштынный квартал считался местом тихим и безопасным, но все же не настолько, чтобы забывать про засовы и решетки на окнах первого этажа.

В Сивере все дома строились по одному ранжиру, различаясь в деталях и мелочах отделки. Глухая сторона, обращенная на Юг — солнце немилосердно даже к привычным к вечной жаре местным. Ровная крыша — снег тут выпадает ровно на полдня, а после тает. Вода же, редких (разве что осенью затягивает посерьезнее) дождей уходит по сливу, расположенному по центру крыши — не идеально ровной, а чуть опущенной к жерлу водостока. И, конечно же, люк, чтобы попадать наверх из дома. А то ведь по наружной лестнице не налазишься, да и на стенолазах разоришься!

Рядом с домом рос гигантский орех, посаженный, наверное, еще покойным прадедушкой хозяина. Раза в три выше дома! Как же он, наверное, осенью заваливает двор листьями… И водосток забивает ко всем местным свиньям!

Хото закинул тючок за спину, белкой взлетел на дерево. Пробежал по могучей ветке, мягко спрыгнул на крышу. Ветка распрямилась, освобождаясь от тяжести человека, приподнялась на локоть… Хото коснулся пальцами коры — достать легко. И это хорошо, мало ли каким путем придется уходить. Впрочем, улети она на пару его ростов ввысь, тоже не беда. Уж как вниз-то спуститься, любой стенолаз придумает.

Высота прошелся по крыше. Остыть она не успела — ноги так и припекало. А ведь еще разуваться…

На всякий случай, потянул крышку люка. Разумеется, ничего не вышло. Но попробовать-то он был обязан!

Подошел к краю, перегнулся… Ага, а вот и то самое открытое окошко. Так-то и закрытое не стало бы неодолимой преградой — тонкий нож в щель, и сдвигаешь защелку. Но в открытое, в любом случае, заходить проще. Хоть какая-то польза от проклятой жары!

Высота развернул тючок, присев у края крыши. Неодобрительно покосился на невысокие перильца, шедшие по парапету. Дернул. Вроде крепко стоят, не треснутые… Но нет, ну их! Был случай, когда перекинул веревки сверху, а дерево взяло, да и не выдержало его тяжести. Взяло и треснуло. Хото пролетел пару локтей и чуть не обосрался от испуга. Еще и руки потом до вечера дрожали, пришлось граппой отпаиваться — кальвадос не брал…

Хото пропустил веревку под перилами, отмерил, откладывая на парапет. Нужно ровно столько, чтобы конец болтался чуть ниже подоконника. Прикинув еще раз, Высота добавил еще на размах рук. Темнота, она скрадывает очень хорошо. Когда веревка вдруг кончается, и ее конец, вылетая из спусковухи, хлещет по воздуху, испугаться не успеваешь. Больно становится потом. Если выживешь, конечно. Так что, лишним запас не будет.

Оставив отмеренную бухточку лежать на перилах, Хото завязал противоположный конец за два основания перил — лучше не жалеть, а две точки приложения сил всегда надежнее одной. Высота был старым стенолазом. Потянул. Ну вроде держит, не ползет.

Снова подошел к краю, примерился. Вроде как все хорошо. Ну что, приступим… Натянув беседку, Хото сложил полегчавший тючок, закинул за спину. Встегнулся восьмеркой, выбрал слабину. Свободный конец веревки заправил за пояс беседки. А то приспичит хозяину подойти к окну среди ночи, полюбоваться звездами. Увидит болтающийся конец, дернет внезапно… Получит, конечно, на голову шматок свежего говна от испугавшегося стенолаза. Ну и все дело пойдет гиене под хвост.

— Чуть не забыл, дурная башка… — Высота хлопнул себя по лбу, разулся, оставшись в матерчатых носках. Оставлять на беленой стене отпечатки обуви — не самый умный поступок. А от носков разве что мокрые пятна ненадолго будут — жарко, высохнет моментально. Легкие короткие сапоги он сунул в тюк, к снаряжению, притрамбовав кулаком — не должны вывалиться.

Коротко выдохнув, Хото перевалился через край. Утвердился ногами, глянул вниз, в темноту. Скинул огон с рога и потихоньку пополз вниз, не спеша перебирая ногами. Закрепленная на поясе веревка висела кольцом, постепенно уменьшаясь. Оказавшись рядом с приоткрытым окном, Хото остановил спуск — веревки хватало, еще пара локтей точно — не ошибся с расчетами. Примерился, оттолкнулся левой ногой, чуть отпустил веревку… Его буквально внесло в окно. Встал на подоконник, пригнувшись, чтобы не разбить голову о верхний откос. Веревку потащило в сторону. Хото наклонился вперед, балансируя, чтобы не упасть спиной назад.

Выстегнулся, слез с подоконника — ноги тут же утонули в густейшем ворсе ковра.

— Денег у него нет, акацию суют! — злобно проворчал Высота. Затем, ухватил покрепче веревку, изо всех сил пустил волну. С первого раза не вышло. Со второго тоже.

— Да чтоб тебя, — ругнулся Хото. Задача могла стать чуть сложнее — искать в темном доме выход на крышу, открывать изнутри, сматывать предательницу…

С третьего раза, петля все-таки слетела со столбиков — в который раз подумалось, что надо бы самосбросом обзавестись — удобно же! Хото втянул прошуршавшую веревку, наскоро сбухтовал в «осьминожку» — так надежнее, когда впереди планируется много беготни.

После, стянул с плеча тючок. Развернув, уложил на парусину беседку, отцепив с пояса «пауни». Железка, для подъема по веревке, представляла собой этакую рукоять для дюссака, которая разу с гардой, из единого куска стали, но чуть иной формы. С загнутой под размер веревки краем и головкой со ступенькой под палец. Пригодится. Снова закинув потяжелевший тюк за спину, Хото вынул из-под рубахи нож, до того висевший на груди. Нож невелик, клинок в ладонь, легкий намек на гарду, потертая рукоять. На вид — инструмент, не оружие. В рукояти ножика когда-то давно просверлено отверстие, через которое пропущена бечевка, лет пять назад еще красно-зелеая, сейчас же, неопределенно серо-черная.

Отсалютовав ножом своей тени, Хото двинулся вперед. Расположение комнат он представлял примерно, но вряд ли оно сильно отличается от всех прочих богатых домов Сиверы, в кои судьба заводила Высоту.

* * *

Просторный кабинет был обставлен дорого, но безвкусно. Этакая неосознанная пародия на дешевый бордель с претензиями. Слащавая и разляпистая позолота, бархат где надо и где не надо, псевдозагадочный блеск шелка, дорогие свечи, дающие не только свет, но и благородный запах…

Посреди кабинета, на стуле сидел абсолютно голый человек. Высокий, худощавый, с узким лицом, по щекам побитым оспой. Смотанный по рукам и ногам нарезанной портьерой. Рот тоже закрывала полоска ткани, и его сдавленное мычание не могло бы потревожить и самое чуткое ухо.

На виске у связанного кровоточила свежая ссадина. Крохотные капельки крови падали на грудь, стекали на живот, закрашивая понемногу огромную татуировку — со всем тщанием вырисованного тарантула.

Человек дрожал. От холода ли, от страха… И казалось, что паук топорщит каждый свой волосок.

Хото стоял перед связанным, скрестив руки. Молча. Стоял долго…

— Ну здравствуй, Бубо. Вижу, ты меня узнал.

Бубо закивал чаще, завращал глазами. Казалось, еще немного, и они вывалятся из орбит.

— Узнал, конечно. Что, сейчас будешь мне обещать, что вернешь все, до грошика? И мне, и всем прочим? Обещай, обещай, я весь в нетерпении… Нет, не хочешь? Понимаешь, что вера в твои слова не стоит и обрезанного медяка?

Высота снял с пояса «пауни». Оттянув головку, Хото поднес железку к глазам Бубо:

— Видишь, тут нарезаны шипы. Догадываешься для чего? Правильно! Вверх эта штука идет легко, а вот вниз… Да, вниз идет очень неохотно. Собственно, для того и придумана, чтобы сугубо вверх.

Зайдя со спины, Хото защелкнул «пауни» на мизинце Бубо.

— Это для ускорения принятия решения.

Резко и сильно дернул.

Бубо взвыл, подался всем телом, чуть не опрокинув стул.

Хото с оттягом ударил его «пауни» по затылку.

— Команды «орать!» не было. И вообще, откуда паника? Кость-то осталась на месте. Всего лишь мясо ободралось. Нарастет новое. Наверное.

Высота вытряхнул окровавленные ошметки пальца на колени Бубо.

— Ну что, теперь приступим к серьезному разговору? И подумай, что будет, если ты заорешь? У тебя много пальцев. Понятно, что на пятом-шестом ты потеряешь сознание, а на десятом можешь и помереть от боли. Лопнет сердце, все такое. Но мне-то все равно.

Связанный мелко закивал. Под ним начала растекаться лужа. От нее тянуло мерзким запахом паники.

— Как-то ты спешишь? — брезгливо посмотрел на пол Высота. — Так бы с оплатой торопился, как сейчас. Или думаешь, что мне станет противно с тобой возиться? Так ведь ради благой цели, я и нос зажму… Поговорим?

Хото деланно примерился кулаком к виску связанного, ослабил кляп.

— Все отдам, все! Там, под полкой с кодексами! Там вытертый кирпич! Нажми! Два раза! Быстро-быстро! И третий — сильно, пока не провалится.

— Как сложно все у тебя…

Заткнув Бубо рот, Высота подошел к полке. Кодексы неодобрительно блестели золотом корешков. К бесам!

Нужный кирпич прямо таки лез в глаза. Ушел в стену после третьего нажима… Выдвинулся целый блок из шести кирпичей. Хото вытащил их до конца, с натугой отставил в сторону…

— Бубо, ты проклятый хомяк! Нет, ты даже не бобер! Ты, блядь, целая бобрячья фамилия в одном лице!

Высота покачал головой. Тайник превзошел его ожидания. Сколько тут, он даже не представлял. С полведра точно.

— У тебя хорошие заработки. Интересно, сколько тут нашего?

Бубо не отвечал. Лишь трясся, исходя на пот.

Хото подошел к нему вплотную, наклонился ликом к лицу:

— Над нами спят твои жена и дочка. Они у тебя красавицы. Особенно дочь. Сколько ей, пятнадцать? Не говори, разницы особой и нет. А жена… И фигура, и украшения! А в каком она чудесном платье вчера была! Желтое ей к лицу! Знаешь, был бы я такой сволочью как ты, их ждало бы сегодня много веселья. Запомнили бы на всю жизнь! Но так уж сложилось, что мне подобные развлечения претят. Уродился честным солдатом, а не штабной тварью. Уж прости, лишил тебя удовольствия слышать их крики. Они будут кричать потом. Не из-за меня. И в тех криках будут проклятия отцу и мужу, из-за которого все пошло куда-то не туда…

Высота развел руками, вынул нож:

— Слухи врут, Бубо. Я не Ловчий, и никогда им не был. Всего лишь загонщик. Очень внимательный загонщик. А теперь приготовься к боли, мастер Бубо. Она будет короткой, но ты ее запомнишь до конца.

Глава 4

Шкотовый узел

Дождевые капли неумолчно, час за часом, отбивали монотонную барабанную дробь команды «ко сну». С одной стороны, затянувшаяся непогода радовала. По мокрым крышам особо не побегаешь, да и любую смесь собьет, не успеешь и накидать. Соответственно, на стены не полезешь, можно отсыпаться за долгие рабочие будни. С другой стороны, отсутствие работы вело к скуке. А когда Высоте было скучно, он начинал пить.

С неба лилось три дня. И столько же Хото пил. Чем еще заняться? И деньги есть, а идти куда-то… Нет, ни к чему! Ведь, куда бы ни пошел, все равно все закончится пьянкой. А потом — или ночевать где-то под столом, и наутро, мучаясь похмельем, тащиться домой? Проще нарезаться дома. Чтобы, если уж упал, так ползти недалеко.

За пару медяков сверху цены, местная дворовая мелочь сбегает куда угодно и принесет чего угодно. А за полдюжины — еще и родных сестер приведут, чтобы почтенный мастер вообще ни в чем не нуждался.

Но зачем звать баб, если пьешь в одиночку? Нееет! Если никого не хочешь видеть, то не стоит делать исключений. Потом станет еще хуже. Проклятая пустота в душе не затянется, как ни старайся. Сколько туда ни лей пива или кальвадоса. И сколько ни меняй женщин в постели…

Хото долго таращился на кубок зеленого стекла в дрожащей руке. Вина оставалось на глоток-два. Темно-красное, густое…

Вино, оно ведь почти как кровь. Даже запах чем-то похож. Так же резок, так же дразнит нюх, поднимая шерсть на загривке. И так же пропитывает одежду, стены, саму кожу…

По коридору тяжело пробухали шаги. Потоптались за стенкой. В дверь кто-то врезался со всего размаху — и сумел же разогнаться на трех шагах от стенки до стенки! С потолка упал кусок штукатурки, между дверью и кроватью. Обнажились планки основы. В воздухе повисла пылевая взвесь.

Высота от сдвоенной неожиданности дернулся. Скользкое стекло выскочило из пальцев. Хото поймал кубок над самым полом — еще чуть-чуть, и рассыпался бы дождь тончайших осколков по струганным доскам. Вино спасти не удалось, все выплеснулось, разлилось лужей причудливой формы. Будто упал со стены осьминог, распластал кровяные обмякшие щупальца…

— Открыто! — рыкнул Высота, оторвавшись от созерцания.

Кого бы ни принесли бесы, этот кто-то настроен решительно. А следующего удара потолок может и не перенести. Будет обидно умереть, если от свалившейся балки треснет череп. Как-то некрасиво получится, если помрешь в собственном доме, еще и так. От смерти уходил на войне, в пещерах, и на стенах… А тут раз, и все, лежишь — брызги во все стороны. И ногами дрыгаешь. Обидно как-то. И глупо!

В дверь снова ударили, с неменьшей силой. С потолка закружилась пыль.

— Да мать вашу, — прорычал Хото, — вы в уши балуетесь на досуге⁈ Открыто! На себя потяните, мать вашу!

Наконец-то, стенолаз был услышан!

Дверь распахнулась, с грохотом ударившись о полки. «Железо» на них жалобно задребезжало. Свалился «крабик», грохнулась сцепка карабинов, похожая на диковинную фалангу или сколопендру…

В комнату, пригибаясь — дверь-то невысокая, Хото макушкой чиркал, а как-то, по пьяни, и голову разбил — вдвинулись два человека-горы. Оба в одинаковых черных длиннополых епанчах [плащ из промасленной ткани], под которыми, не таясь, тусклели кольчуги. В руках у гостей были короткие копья с наконечниками, в руку длиной. Как раз в тесном помещении работать. Не длиннее меча-полуторника, но куда удобнее. И древки окованы — руби, старайся, только вспотеешь! А пока рубить будешь, толковый мастер в пузе десяток дырок наделает.

Тут же стало очень тесно.

Между верзилами протиснулся третий. Ростом копейщикам до плеча, и раза в три легче. Без оружия, если не считать кинжал на поясе. Господин Дюссак. Ближайший помощник господина Фуррета. Опаснее десятка ядовитых змей и умнее стаи сов. Если бы у Хото появилась возможность безнаказанно ткнуть Дюссаку в печень что-нибудь острое, стенолаз с удовольствием ткнул два раза. Сивера стала бы куда лучше!

— Привет, Высота! — поздоровался Дюссак, и кивнул на пролитое вино, — я всегда знал, что ты хорош, но ты оказался еще лучше! Самый быстрый убийца в Сивере! Мы не успели войти, а ты уже убил кого-то и спрятал тело! Кого ты убил и за что?

— Островного шпиона, — зевнул Хото, — кого же еще. Чего надо? В такую-то рань?

Дюссак зевнул ответно, прикрыв рот рукой в тонкой перчатке:

— Какая рань, Высота? Ты совсем уже допился? Порядочные люди задумываются о том, как бы отойти ко сну, ворота еще не закрыли, а ты уже ждешь рассвета!

Помощник господина Фуррета оглядел нехитрую обстановку комнаты — полки со стенолазным снаряжением, широкая кровать на низеньких ножках, пустые кувшины по углам, наваленная на пол куча грязной одежды и веревок, из-под которой выглядывала сабельная рукоять, выполненная как стилизованная драконья голова. Небогато живет мастер стенолаз, совсем небогато! Оружие не пропил, и то хорошо. А ведь мог!

— А чего мне еще ждать? — хмуро спросил Хото, исподлобья и очень пристально глядя на одного из верзил. Под мутным взглядом стенолаза тому стало не по себе, и он обильно потел.

Дюссак катнул сапогом кувшин, лежащий на боку.

— Мало ли чего можно ждать? Мир очень разнообразен, а замыслы Пантократора весьма затейливы. К примеру, можно ждать чуда. Которое, к твоему сведению, произошло.

Чуть выставив правую ногу, и приняв донельзя официальный вид, Дюссак продолжил:

— Господин Фуррет вспомнил про твое скорбное существование! Напоминал про долг и передавал, что был бы очень рад, увидев тебя в гостях.

Хото медленно обвел посланцев всемогущего Фуррета недобрым взглядом. Всем сразу стало неуютно. Господин Фуррет в Сивере заправляет всем и каждым. Но он далеко, а Хото, человек с пустыми глазами, налитыми кровью — вот, рядышком, руку протяни и коснешься. Если не отгрызет! Хорятина бешеная! Лопатой бы его по хребту!

Высота резко выдохнул, и весь как-то сдулся, будто дохлый еж, провалявшийся месяц на солнце и проткнутый рогатиной. И стал похож на обычного запойного пьянчугу, которых двенадцать на дюжину.

Верзилы переглянулись с явным недоумением. Простые их мысли читались влет. Настолько легко, что Дюссак их и затылком прочитал — вон, как скривился.

«И как мы, такие большие и сильные, могли заподозрить этого мозгляка-пропойцу в том, что он опасен хоть чуточку? Щелбаном с ног собьем, соплей надвое перешибем! И вспотеть не успеем! И чего с этим отребьем блаародные господа водятся? Блажь какая-то, не иначе!»

— Он ждет меня, как полагаю, именно сейчас? — вяло уточнил Хото, дернув заросшим подбородком в сторону окна. Дождь хлестал без передышки. Словно какой-то небесный великан нахлебался пива, достал свой великанский хер и заливал несчастную Сиверу… И лужи тут, странные, желтизной отдают. Неужели, правда? Даже как-то обидно сразу стало…

Громилы снова переглянулись, на этот раз, с забавным торжеством — надо же, пьянь, а соображает! Уважает, стало быть, господина Фуррета! А кто его не уважает? То-то же!

Дюссак покачал головой — он, определенно, тоже слышал каждую скрипучую от глупости мысль подчиненных. Вон, как глаз дергается!

— Совершенно верно. Именно сейчас. Нас ждет карета сразу, за углом. Или боишься, что всего за двадцать шагов растаешь?

— Кхм… — протянул Хото, — целых двадцать шагов… — Высота ухватил первый попавшийся кувшин, в нем, на удивление, что-то булькало. Стенолаз двумя огромными глотками — громилы с некоторым даже уважением загляделись — выхлебал остатки, не глядя зашвырнул посудину под кровать. Под грязноватым пологом, спускающимся до самого пола, глухо стукнуло — явно не первый сосуд там оказался, укатившись по некрашеным доскам.

— Тебе нужна женщина в доме, — произнес Дюссак. — Свинарник развел, прям на загляденье.

— Думаешь, ей тут понравится? Да и заведешь одну, что делать с прочими? Выгонять? Не люблю обижать женщин.

Хото поднялся. Ноги дрожали как у старика, а левое колено отдалось острой болью, пронзившей до самого нутра.

— Тваааарь… — прохрипел стенолаз, начал заваливаться на бок, в падении схватился за ближайшего громилу, не успевшего отшагнуть. Тот только и успел, что вытаращиться.

— Спасибо, — буркнул Хото, кое-как утвердившись на ногах. Затем Высота склонился над кучей хлама в углу, покопался. На свет появился хубон [в нашем мире — испанская куртка века 16–17. Типичный пользователь — капитан Диего Алатристе из одноименного фильма], с прошнурованными рукавами, выглядящий так, будто его неделю драла стая медведей. Но зато с многочисленными серебряными пуговицами и вышивкой, тоже серебряной, на спине. Вязь обрисовывала силуэт стенолаза, повторяя татуировку. Да и шнуры были из золотой нити… Куртка одна стоила примерно как годовое жалование обоих стражников.

Накинув хубон, Высота с недоумением и надрывом вопросил:

— Господа, нас ждет господин Фуррет, а мы тут прохлаждаемся! Доколе⁈

И выскочил из комнаты, каким-то чудом просочившись сквозь плотный ряд гостей. Гости проводили его изумленными взглядами и кинулись следом. Толкаясь и мешая друг другу в тесном коридоре.

Хото шагнул на улицу и тут же об этом пожалел. Сволочной великан ждал именно его, чтобы прибавить мощи. Высота промок мгновенно.

Впрочем, до кареты он, несмотря на мокрую одежду, предпочел пробежаться. Дюссак последовал его примеру. У дверцы оказались одновременно. Заскочили внутрь, благо, оба отличались худощавостью, и застрять не рисковали.

Расселись друг на против друга, синхронно засмеялись. Ливень смысл с Дюссака недавнюю напыщенность, и они с Хото стали похожи. Не как братья, конечно — разница в возрасте немала, да и черты лиц разные. Скорее, как племянник и дядя. Друг друга весьма уважающие, но на людях это старающиеся не показать. Каждый по своей причине.

Притопали верзилы, оглушительно грохоча сапожищами по лужам. Прибежавший первым, заполошно глотая воздух, дернул на себя ручку.

Дюссак рявкнул в открывшуюся дверь:

— Пешком. Бдить. У нас секретный разговор.

И тут же стукнул локтем по стенке, на уровне своей головы.

— Куда? — раздался приглушенный водой и ветром вопрос.

— К «Якорю», — скомандовал Дюссак и захлопнул дверцу. В небольшое окошко виднелись рожи громил, захлопавших глазами. А на рожах удивление сменялось совсем детской обидой. За ней мелькнула злость…

— За что ты их так?

Дюссак стащил с плеч мокрый, а оттого прилипающий к рубахе кафтан, небрежно швырнул его на пол.

— За глупость и пренебрежение моими приказами.

— За глупость? — удивился Хото.

— Разумеется.

Вслед за кафтаном, Дюссак снял рубаху, оставшись в одних штанах. Выжал ее, до треска полотна. Морщась, накинул.

— Высохнет быстрее, — пояснил Высоте. Хото кивнул понимающе — сам он повторять не рискнул. Ветхая рубаха, давным-давно переведенная в разряд домашней, а точнее даже, «домо-пьнствующей» одежки, от такого обращения могла порваться на две части. А щеголять в одном хубоне на голое тело… Правила для стенолазов, конечно, не писаны — не бывает правил для столь рисковых людей. Но и рубаху жалко, и вообще не стоит лишний раз выделываться без веской причины. Ярмарочного шута не принимают всерьез.

— Я предупредил обоих придурков, что ты опаснейшая в этом городе тварь, к которой спиной поворачиваться нельзя в принципе. А они? — Дюссак разочаровано сплюнул в открытое окошко, сквозь которое залетали дождевые брызги. — Пробегутся. Глядишь, начнут думать головой хотя бы иногда.

— Зря ты так, — не сдержавшись, Хото чихнул, потом еще раз, — они у тебя большие и сильные, к чему им еще думать? Придатки к копьям. Во всех, разумеется, смыслах. А ты хочешь, чтобы они еще и головами работали. Много хочешь!

— Хочу, — Дюссак покачал головой, вытащил из кармана чистый, хоть и мокрый платок, — на, вытри сопли.

— Благодарю, — принял дар Хото и, высморкавшись, выкинул испоганенную тряпицу. Это Фуррету можно было бы ее вернуть. А вот у его помощника все плохо с шутками… Иногда делает вид, что их не понимает. — Не боишься, что от обиды ткнут шилом в бок?

— Хото, если бы я боялся шила, то остался в родной деревне, крутить хвосты коровам.

— Возможно, ты опасался их копыт? — предположил Высота.

— Возможно. Это было так давно, что некоторые детали сами собой забылись. И да, верни кинжал, что свистнул у мальчишки.

— Вычтешь из жалования. У меня такого в коллекции еще не было.

Экипаж медленно вскарабкивался по скользкой брусчатке крутой улицы, ведущей к порту. И к «Якорю» — резиденции господина Фуррета, и, одновременно, гостинице, кабаку, и самую малость, борделю — исключительно для друзей господина Фуррета. Или для врагов, которым находилось полезное применение.

Громадное здание о четырех этажах и безразмерном подвале, из которого, по слухам, тайные ходы вели по всей старой части города и позволяли проникнуть даже в древние выработки. Хото «Якорь» запомнился наблюдательной вышкой. Самая высокая в Сивере! Тридцать один локоть с половиною и парой зерен! Еще и флагшток сверху, тянущийся к небу. Насчет зерен Высота особой уверенности не питал, но о локтях мог поспорить с кем угодно. Хото сам эту вышку и сооружал. Брус к брусу, доска к доске. Век простоит. Если не сгорит. Ну или если не начнется землетрясение или не придет из моря волна выше гор.

Высота заметил наблюдательную площадку вышки издалека. На душе странно потеплело. Хото собой гордился очень редко, но данный повод требовал.

Дождь молотил по-прежнему, но без недавнего ожесточения. Или это оттого, что немного пригрелся и даже мокрая насквозь одежда не промораживала до костей. А ведь где-то позади, сквозь пронзаемые ветром улочки Сиверы, бредут копейщики. Хлюпают сапогами, набравшими влаги, чехвостят никчемушного стенолаза, который — вот же сука, за неведомые заслуги, едет в одной карете с командиром! И не просто едет, вот те зуб даю, винище хлещут! А они бредут! Пешком! Злые как сто бесов каждый. Умели бы проклинать, у Хото несомненно отросло бы с десяток хвостов, а голова приросла ноздрями к заднице. Ну и девки перестали бы любить и давать. И все в том же духе. Ругательства неумных людей унылы и однообразны…

Но все же Дюссак удружил! С униженными и оскорбленными обалдуями лучше в тесном переулке не пересекаться. Им не хватит смелости даже мысленно обвинить командира, решат отплатить Высоте. Или хватит смелости, но выручит соображение, намекнув, что Хото куда легче отомстить… У него нет дурной славы в их глазах. Стенолаз и стенолаз. Мелкий, тощий. Похмельный, опять же.

С другой стороны, Высота нисколько тех верзил не боялся. Молодые, глупые. Этакие откормленные вариации на тему его подельников Анри и Фэйри.

Дюссак, молча смотревший в окно, вдруг повернулся.

— Высота, знаешь, на кого ты сейчас похож?

— Удиви, — буркнул стенолаз, мысли которого ушли от страшной мести верзил к идее одолжить у господина Фуррета сухие штаны. Хотя бы на время разговора.

— Ты прям ворона. Из которой долго драли перья, а потом, недоощипанной, сунули в котел. А потом высунули.

Хото засмеялся:

— Иди ты на хер, Дюссак! Если я даже и ворона, то у меня есть крылья. И я точно сбежал из котла, раз уж оказался рядом с тобой. Кстати, откуда такие поэтичные образы? Ты что, спишь с той кудрявой актриской из «Ключа»? Она красит волосы, имей в виду.

Дюссак поперхнулся, отвел взгляд.

— Аккуратнее ты с теми актрисками. Они красиво скулят, но потом может выскочить сыпь.

Для пущей убедительности, Хото сунул руку в штаны, и начал с удовольствием чесаться.

— Переигрываешь, Высота, прямо хамским образом, переигрываешь! Тебе и медяшки не кинут даже на самой богатой ярмарке.

— Не сильно и хотелось, — тут же прекратил представление Хото, сел ровно, уставился на проплывающие мимо дома, — Но насчет опасности крашеных девок имей в виду, я тебя предупредил. А хочется извращений, так сходи к членодевкам. Только выбирай тех, кто хер бреет. Чтобы мандавошками не делиться.

Дюссак покрутил пальцем у виска, сплюнул трижды.

— Высота, ты, как вижу, ни хрена не протрезвел. Вот к чему это было?

Хото молча пожал плечами, все так же глядя мимо.

— Дождь, — сам себе ответил Дюссак, — все дело в дожде.

Глава 5

Встречная восьмерка

«Якорь» был безобразно велик, занимая целый квартал. На первом этаже располагался кабак. На втором — кабак поприличнее, куда всех подряд не пускали — за этим строго бдил усиленный наряд городской стражи. На третьем — гостиница на четыре десятка отдельных комнат и четырех кубриков — в каждый человек двадцать напихивалось, и даже не в пять слоев.

А на четвертом, между всем этим разнообразно слоеным пирогом и выгоревшим небом, располагался господин Фуррет. Выше него никого не было. Ну кроме пары наблюдателей на вышке и птиц. Но это не серьезно — каждый признавал.

С одной стороны, каждый день приходилось то подниматься и спускаться по нескольку раз. А господин Фуррет давно перешагнул границы бесшабашной юности и зрелости, и который год приглядывался к старости, пробуя ее, будто ростовщик подозрительную монету. Старость отдавала затхлым привкусом во рту, щелканьем в коленях и болью в суставах.

С другой стороны, если кто решит прийти к господину Фуррету незваным, то этому храбрецу придется пробиваться сквозь три этажа, набитых людьми, словно бочка селедкой. Званый же, в этой толчее терялся листом в весеннем лесу, и никто бы его не запомнил и не заметил — много таких!

С третьей — на высоте не так воняло с улицы. И мухи с комарами залетали куда реже…

Хотя, на дворе такой дождь, что какие там мухи! Побоятся выбраться из тех нор, где пережидают непогоду. Не рискнут мочить хрупкие слюдяные крылышки…

Фуррет отвернулся от окна:

— На чем мы остановились?

— Наш разговор прервался на возвышенной ноте. Мы знаем друг друга не первый год. И все такое.

В дальнем углу кабинета, в кресле, прислоненном к одной из труб водостока, по которой сейчас с шумом бежала дождевая вода, сидел старик. Седой. Нет, даже белый! Старость настолько старательно выедала любые краски из его волос, что они стали белоснежными, точно у альбиноса. Только у альбиносов белизна яркая, заметная, а прическа старика отдавала тусклостью.

Но глаза искупали бесцветность седовласого. Серые, с черными пятнами — будто гиенья шкура на них пошла, удивительным образом, угодив под веки.

Старик был огромен. Даже сидя в глубоком низком кресле, он смотрел на Фуррета сверху-вниз. У кресла стоял старинный рыцарский меч в ножнах, прислоненный к стене. Оружие казалось таким древним, что могло принадлежать еще прадеду старика. А то и деду прадеда. Такие «полуторники» вышли из моды полтораста лет назад.

Отполированная частыми прикосновениями проволока на рукояти блестела даже в полумраке кабинета. Старик касался меча левой рукой. Нежно, будто любимую женщину, разлука с которой даже на миг больно ранит сердце.

— Да, — продолжил беловолосый рыцарь, — мы знакомы уже не первый, и даже не второй год. И каждый раз, когда я поднимаюсь по бесконечно длинной лестнице, борюсь с желанием послать тебя как можно дальше. Что, такой влиятельный тип как ты, не может соорудить достойный кабинет для встреч со старыми друзьями на первом этаже? Там и наливают быстрее, и жизни больше. А то сидишь тут как паук!

— Мне больше нравится сравнение с драконом, — улыбнулся Фуррет.

— Да хоть с морским огурцом, — безразлично хмыкнул старик. — Ты умный человек, Фра, но твоя главная беда в том, что ты слишком любишь все красивое. Поступки, слова…

— Кому что, Бьярн, кому что. Кто-то больше жизни любит деньги, кто-то власть, ну а мне нравится все красивое. Имею я право?

— А еще ты любишь делать вид, будто ты мудрец, проживший десяток жизней.

— Мало ли! Воля Панктократора непредсказуема, и он вполне мог перекидывать мое сознание из человека в человека. Надо же как-то набираться опыта и знаний!

— Тоже верно, — кивнул Бьярн, — тоже верно. В знаниях сила! Не зная как зажечь факел, можно до конца жизни проплутать в лабиринтах, так и не увидев света солнца… Так зачем ты меня звал, Фра? К чему эта спешка, запыхавшиеся гонцы, загнанные лошади, недовольные женщины? Никогда не любил бросать дело на середине. И да, за кем ты послал Дюссака в такой дождь?

Фуррет присел в соседнее кресло, обхватил подлокотники, выполненные в виде могучих медвежьих лап.

— Сегодня ты удивительно многословен.

Бьярн вместо ответа пробежал пальцами по гарде своего меча, изображая жонглера на канате. «Жонглер» запнулся на четвертом шаге, упал, зацепившись пальцем-рукой, сорвался, размахивая конечностями. Фуррет с интересом наблюдал за представлением.

— Так что случилось, Фра?

— Этой ночью убили купца с Островов. Парень обмывал удачную сделку, пошел в порт, и по дороге ему медленно перепилили шею тупым ножом. И отобрали все деньги.

— Последнее для островного страшнее всего, — задумчиво ответил Бьярн, покачал головой. Белая грива делала его похожим на старого льва.

— Я бы сказал, что равнозначно.

— И кто же этот пустоголовый храбрец? Имя известно?

Фуррет откинулся на спинку кресла, внимательно посмотрел в окно. Подвигал челюстью, будто пережевывая какую-то горечь.

— Кто именно резал островного пока не выяснили. Впрочем, я и не требовал уточнить. Кто-то из шайки ублюдков Рэйни.

— Рэйни… — повторил старик. — Знаешь, у него даже имя противное — на языке привкус как с похмелья. Такого, когда вино запиваешь, чем покрепче, а потом блюешь полночи. И это отвратительное имя в связи со всякими отвратительными поступками, я слышал. И не раз. А вот лица не помню совершенно.

— Это, старик Бьярн, называется старостью! — хохотнул Фуррет.

— Так я и не стараюсь выглядеть молодым. Не закрашиваю седину, не завожу юных любовниц, годящихся во внучки, не распускаю слухи о том, что могу раз десять за ночь, — начал ехидно загибать пальцы Бьярн.

— Такая должность, — сокрушенно произнес Фуррет, — чтобы ей соответствовать, я должен казаться сосредоточением жизненных сил и прочей ярости. Этаким фонтаном силы и вулканом страстей. Чтобы ни одна, даже самая храбрая мышка не смела и носа сунуть в мои закрома!

— «Вулкан страстей», — фыркнул Бьярн. — Идея ясна, но признай, что иногда это выглядит… — старик задумался, подбирая нужное слово, — да, выглядит забавно.

— Вернемся, действительно, к делу, — поморщился Фуррет.

— Вернемся, — не стал спорить Бьярн. — Каждый сходит с ума по-своему. Если тебе нравится такой вариант… Ну кто я тебе, чтобы осуждать. Это Рэйни, как понимаю, стоит поперек горла. И ты хочешь, чтобы его не стало. И как можно быстрее. Притом, ты не можешь действовать ни как стражник, ни как… никакими другими официальными способами.

— Если коротко, то да. Рэйни наглый глупец, не соблюдающий правил и думающий членом. Хорошего можно сказать мало — платит вовремя.

— И все?

— И все.

— Кхм… — протянул Бьярн, — достоинство весомое, но не в этом случае. Убить всех?

— Можешь кого посимпатичнее и пожалеть разок, если хватит сил и времени. Но потом убей. Островные не прощают убийства своих. Особенно такие наглые. Могут принять за вызов. Сам понимаешь, нужно показать, что власть в Сивере тверда, и отступники караются быстро и жестоко.

Старик медленно кивнул, не выпуская Фуррета из виду.

— Понимаю…

— Думаю, они оценят такой жест и поймут, что случайности, на то и случайности, что происходят вдруг и внезапно. Островитяне жестоки, но не глупы.

— Им можно припомнить одного из тамошних дожей, недавно упавшего с моста на копья. Тоже ведь, как-то получилось. Совершенно случайно.

— Именно так, Бьярн, именно так.

Старик продолжил рассуждать:

— Но при этом, ты не можешь нагнать туда роту стражников, и всех тех выблядков переколоть? Отчего так?

Фуррет закрыл глаза, потянул носом, принюхиваясь.

— Не успеет приказ дойти до казармы, как стража получит другой — отомстить за смерть благородного господина Фуррета, злодейски заколотого неизвестным убийцей.

— Тебя не поймут прочие, — понимающе произнес Бьярн, — те, кто платит долю.

— Не поймут. Поэтому, шайку Рэйни должны вычистить люди, по большому счету, пришлые и случайные. Со мной прямо не связанные.

Бьярн расхохотался.

— Фра, ты серьезно? Да каждая гиена на сто лиг вокруг знает, что Белый Рыцарь в долгу у господина Фуррета! И если где-то мелькнула его седина, то все дело в делах все того же господина Фуррета! Думаешь, меня не узнают? Да хоть с ног до головы замотаюсь в ткань… Нет, Фра, постарел ты. Не я! Предлагаешь поучаствовать в рытье могильной ямы тебе же! Может, еще и пнуть напоследок, а?

— Слухи пойдут не сразу, — покачал головой Фуррет. — Несколько дней пройдет. Самым говорливым накинут петлю на шею. Кому надо, тот узнает правду, но это произойдет не сразу, а очень и очень потом. И никто не будет искать второе дно по горячим следам. А спустя месяц ищется куда скучнее и без азарта.

— Второе дно?

— До Города дойдут слухи, что островные униженно просили моего разрешения на осуществление мести. Долго просили, ползая на коленях и целуя мне ноги. И я им помог. Дал десяток бойцов, упросил самого Белого Рыцаря поучастововать. С крохотной помощью Хото Высоты, кстати. Это за ним поехал Дюссак.

— Тебя погубит страсть к излишне красивым решениям, — прицокнул Бьярн. — Слишком сложно, слишком напыщенно. И Высота. Этот сумасшедший хорек, перемазанный кровью от носа до хвоста… Ты уверен, что я не откажусь? Идти на одно дело с этим…

— Не откажешься, Бьярн. Я же прошу как друг. Да и дело не только чистое, но и где-то даже благородное. Сивера станет лучше, если вы перебьете этих ублюдков. Ты и Хото. И да, давай обойдемся без оскорблений. Хорьки, они весьма умны.

— Вдвоем со зверенышем… — Бьярн снова прицокнул, сделав вид, что последних слов не расслышал. — Но погоди! Нас же будет всего двое, а ты пообещал островным помощь десятка?

— Ну, во-первых, ничего еще не обещал. Во-вторых, десяток будет — надо же перекрыть окна от любителей прыгать и лишних свидетелей. А в третьих — разве вы не стоите с ним десятка бойцов?

— Я всегда думал, что стою полтора!

— Уговорил, старый бес! Люди будут говорить о пятнадцати!

— А лучше, сразу сотню, раз уж ты хочешь поторговаться по такому глупому поводу.

— Чем тебе плох повод? Мы зато посмеялись, а смех продлевает жизнь.

— Странно, — покачал белоснежной головой Бьярн, — никогда не любил смеяться, а пережил всех.

— Это Смерть посмеялась над тобой, не более того.

* * *

Наконец-то долгий подъем кончился. Карета остановилась под длинным и высоким дощатым навесом — и дождь с солнечными лучами остановит, и чужие глаза меньше разглядят. К дверце тут же кинулось два прихлебателя — еще один стражник стал чуть в сторонке, вскинув арбалет-цагру к плечу.

Однако! Дрогнет рука, и все! Хлопнет тетива, и тяжелый болт пробьет насквозь — разве что оперение из тонких дощечек застрянет в ребрах.

Хото уступил честь первым выходить Дюссаку — его знали в лицо, так спокойнее. Следом и сам спустился по короткой — в две перекладинки — лесенке. Стража явно ждала кого другого — рожи так и вытянулись. Но пригляделись к богатому хубону, слегка обмякли. Птицы низкого полета такой не заработают, да и побоятся на плечи накинуть.

— Наверх? — уточнил он у Дюссака, уже успевшего заметить какой-то непорядок и начавшего распекать подчиненных. Что не так, Высота не понял, но подзатыльники так и мелькали.

— Думаешь, лучше сразу в подвал? — прищурился Дюссак, оторвавшись от воспитательной экзекуции.

— Я там не был, вдруг что интересное. Или сундуки с золотом наш господин Фуррет хранит где-то в другом месте?

— Может, тебе еще и ключ от подвалов дать? От мертвого осла уши, мастер Хото! А нам, да, действительно, наверх. Не всю ты память пропил, молодец!

— Постоянство — первый признак мастерства! — многозначительно проговорил Высота, и, прочистив нос, громко харкнул в лужу, под ноги арбалетчику.

Тот дернулся, но тут же снова принял суровый вид цепной гиены.

Конечно же, наверх их повели не через главный ход — возле него как раз кого-то избивали — стадия разбитой морды уже прошла, и несчастного методично и вдумчиво забивали ногами насмерть. Рядом стояло два скучающих стражника, делая вид, что все так и надо. За углом нашлась неприметная дверца, настолько неприметная, что, не зная тайны, мимо пройдешь и не почешешься.

За нею обнаружилась лестница. Дюссак и Хото молча зашагали наверх. На каждом этаже их встречала дверь с небольшим смотровым окошком и парой хмурых верзил за нею. Верзилы были огромны, и явно умны — этакие откормленные кабаны, готовые в любой миг поднять вражину на клыки. Никакого сравнения с теми оболтусами, с которыми Дюссак приехал в гости. Нарочно таких безалаберных взял? Показывая, мол, с миром заявился?

Лестница закончилась коротким коридором.

— Ну все, — выдохнул сквозь зубы Дюссак, — почти пришли.

— Почти — не считается, — поправил его Высота. И первым шагнул по знакомому пути.

Стены коридора были завешены плотной тканью. И за нею, Хото был готов голову дать на отгрыз стае мяуров, сидели бойцы в полной боевой готовности, с копьями в руках. Готовые при первом признаке опасности, сунуть длинное и хорошо заточенное перо в негодяйскую печенку. Словно в предчувствии стального жала, печенка судорожно задергалась. Во рту стало очень гадко…

Коридор, как и все предыдущие, кончился дверью — массивное сооружение — плечом не вышибешь, все кости переломаешь.

Первым, что увидел Хото, войдя в кабинет господина Фуррета, стала гнусная ухмылка зажившийся на свете мумии. Стенолаз выругался.

Впрочем, Бьярна от вида Высоты тоже перекосило. Оба синхронно сплюнули.

Господин Фуррет и Дюссак, явно ожидавшие подобного, хохотнули.

— Вижу, вы друг другу очень рады, — хмыкнул Фуррет.

— Аж блевать тянет, — признался Бьярн.

Хото вежливо промолчал. Так показалось со стороны, разумеется. Стенолаз не на словах, а на деле боролся с приступом тошноты — в кабинете отчаянно пахло какими-то цветами и тому подобными благовониями. Высота и так-то запахи не особо переносил. А уж в нынешнем своем состоянии — пьяном похмелье — его и вовсе выворачивало наизнанку.

— Ладно, господа! — вымолвил Фуррет, внимательно глядя на позеленевшего стенолаза, — будьте добры, оставьте меня и мастера Хото на несколько минут. А ты, — оглянулся он на Высоту, — марш к окну! Заблюешь ковры, спишу в галерники!

Хото, не заставив повторяться, кинулся к приоткрытому окну, жадно начал вдыхать свежий воздух, очищая легкие от липкого аромата.

Бьярн долго и со вкусом выбирался из кресла, поминая наглых малолетних ублюдков, не знающих отца. Вот мать-то их, Бьярн знал лично, да…

Дверь мягко захлопнулась за спинами ушедших.

— Отдышался?

Хото обернулся:

— Не уверен, но вроде бы да.

— Вот и хорошо. Присаживайся, — кивнул Фуррет на освободившееся место Бьярна.

— Король умер, да здравствует король! — кисло пошутил Высота, но в кресло плюхнулся. — К чему такая спешка?

— Ты еще не понял? — Фуррет задал вопрос и чуть наклонил голову набок, внимательно глядя на Хото. — За тобой долг, мастер Высота.

— Я отдал все долги, мастер Фуррет. Уже давно.

Фуррет выдохнул сквозь зубы — вышло чересчур зловеще — будто гигантская рептилия в теле человека:

— Давай не будем кривляться. Бубо угробил именно ты. И плевать, что этот мудак задолбал всех и вся! И плевать, что он был должен, что тебе, что еще паре дюжин человек! Ты угробил хорошую дойную корову. Еще и спер добрый шмат говядины, испоганив часть остальной туши. Напомнить, что за такое бывает? И, повторюсь, мне плевать, что этого жадного подонка настигла в твоем лице справедливость! Высшая справедливость в моем лице лишилась изрядного процента дохода!

Хото молчал, внимательно изучая рельеф подлокотников кресла, особое внимание уделяя коротким когтям.

— Раз молчишь, значит, признаешь вину. И да, с семьей Бубо вышло нехорошо.

— Я предпочитаю божий суд в таких делах. В конце концов, и в борделях можно жить. Ты же держишь обеих для личного пользования, не вручил еще Ратту и его береговым крысам? И да, раз уж зашла речь о борделях и шлюхах… Раз тут сидел этот буйный старикашка, значит, надо кого-то убить? И этого «кого-то» много и правильной дракой не пахнет? Какая-то из банд решила, что господин Фуррет перестал ловить мышей? И надо осуществить показательную порку?

— Знаком человек по имени Рэйни?

— Человек? — фыркнул Хото. — Да это ходячая свинья, да простят меня честные и вкусные хрюшки за сравнение!

— Знаешь, — потер ладони Фуррет, — уже лучше! Можно сберечь полсотни слов.

Высота отмахнулся:

— Этого хряка все знают. Любит шалить на границе порта и «чистых» районов. В сам порт не лезет, опасается Ратта. Тварь та еще, и банду подобрал под стать. Но зачем я? Там хватит и седой развалины с десятком обормотов Дюссака.

— Нужна полная уверенность, что Рэйни не сбежит. И еще нужна жестокость. Настоящая. Чтобы содрогнулись, представив себя на месте подвергнутых. Кто, если не ты?

Хото тяжело вздохнул:

— А ведь этот день мне не нравился с самого начала.

— Трудный день, — согласился Фуррет, — но тебе, хотя бы, не отпилили голову.

— Возможно, это лучший вариант, — меланхолично проговорил Хото, — и вообще, господин Фуррет, не найдется ли у тебя горячего вина? Можно без пряностей. Я зверски продрог.

— Эй! — рявкнул господин Фуррет. — Вы, оба, за дверью! Хватит подслушивать! Заходите!

Дверь тут же распахнулась.

— Дюссак, — скомандовал Фуррет, — не сочти за труд, свистни кухарям, чтобы принесли горячего вина, а то Хото изойдет на сопли и толку от него не будет.

Дюссак кивнул, шепнул одному из безмолвных стражников приказ на ухо, тот дробно ссыпался по лестнице.

— Ты так сказал, будто от него этот толк будет? — просопел Бьярн, топчась у входа — его кресло было занято. И мерзкий хорек вытирал свои грязные пальцы об его меч!

— Какой-то, да будет! — хихикнул Высота. Его начало знобить, а что в желудке творилось — и врагу не пожелаешь!

— Разве что на твоих соплях кто-то подскользнется и расшибет себе голову!

Хото лишь улыбнулся в ответ.

Кухари у господина Фуррета, что молнии! Раз, и перед Высотой стоит парящая кружка.

Стенолаз обхватил ее обеими ладонями — горячая глина приятно грела ледяные пальцы. Покосился на Бьярна — тот так и стоял у двери, не зная, куда себя деть.

— Раз уж судьба, в лице господина Фуррета, нас снова свела вместе, то какой у нас план, ветхобородый?

— Заходим и убиваем всех. Кто убежит, тех прихлопнут на выходе люди господина Фуррета. На тебе Рэйни и антураж, раз уж надо все обставить красиво. На мне все остальные. И остальное.

— И ты еще жив с такими продуманными и проработанными стратагемами? — покачал головой Хото.

— Мои планы трезво учитывают возможности всех сторон и трезвый взгляд на ситуацию. — Бьярн подшагнул, схватился за ножны, стал вытирать рукавом те места, которых могли касаться пальцы проклятого сопляка.

— Так бы и сказал, старик, что выпить хочешь! Дюссак, будь другом, озадачь кухарей на еще одну порцию! И себе возьми, заслужил!

* * *

'Судьбой рыцаря была война. И он принял ее с радостью. Рыцарь сражался всю жизнь. Дюжина битв и многие сотни боев. Погибшие друзья и убитые враги. Кровь на лице, своя и чужая.

А потом пришла старость. Она подарила седину, но забрала прежнюю силу рук и ясность взора. И рыцарь вспомнил, что родился он не из звона мечей и треска пожарищ.

И дорога его повернула к дому. Рыцарь не помнил, какой он, этот родной дом — очень уж давно судьба вывела на дорогу войны…

И был его доспех избит безжалостными ударами, и меч его был выщерблен, и одежда вся в засохшей крови.

Но узнали. Да и как не узнать такого героя? Особенно, когда едет он не с пустыми руками.

И отец вышел к воротам замка, и обнял крепко. И дивились люди — стоят два старика, один другому ровня морщинами да сединой — так иссушила рыцаря долгая дорога.

И несли ему сестры вино и прочее угощение, и омыли уставшие ноги. И с братом выпили, и с каждым из соседей. И спросил рыцарь: «Где мать моя? Где та, что родила на свет?»

И пропала радость в словах окружавших его, и пропало счастье в глазах их.

«Умерла она. Год назад. Ты на войне был! А она вспоминала, встречи просила! Не дождалась!»

И вскричал рыцарь в горе:

«Мама! Мама! Прости меня! Прости!»

И седина его волос стала белой, будто первый снег. И заплакал рыцарь, и сказал, что нет места ему среди людей мира, а дорога его — на войну.

И сел он на сивого коня своего, да и уехал. И ложились в скорби цветы под копыта его коня. И пропал рыцарь в безвестности. Говорят люди, что ходит Белый Рыцарь дорогами войны, ищет успокоения, да прощения.

Но не сбежать от самого себя, как ни старайся…'

Так звучала история Бьярна, когда за беловолосым закрывалась дверь.

Он же, слыша ее в пересказах редких смельчаков, смеялся. Потому что не так все было. Совсем не так!

Но как — никогда не рассказывал. А кто знал — тот умер давно.

Глава 6

Молилась ли ты на ночь, Бертольдина?

Марселин стояла за спиной, и тут же нет ее. Исчезла, испарилась. Мелькнула тень в далеком переулке…

Лукас потер спину в том месте, куда упиралось острие «чинкуэды». Так и не ткнула. Пожалела? Или что?.. И исчезла. Будто стерли ее таинственным волшебством.

Изморозь в который раз подивился быстроте ее движений. Ведь не человек, молния! Или все-таки магия? Правильно говорят, что все бабы ведьмы! Отводит глаза по-хитрому, вроде на нее смотришь, а на самом деле, в другую сторону. Помнится, нечто такое было в «Собрании преумностей земных и небесных господина Адольфио». Впрочем, не время и не место размышлять!

Лукас еще постоял несколько минут, облокотившись на угол. Выщербленный песчаник холодил бок.

Стражники, отчаянно ругаясь, выволокли очередные носилки. Убитый был изрядно тяжел — двое кинулись на выручку, перехватили отполированные рукояти. Похоже, Рэйни — пакостит, сволочь, даже напоследок! Точно, он! Только у главаря было такое огромное пузо — наброшенная простыня делала труп похожим на зимний перевал, над которым подрались два дракона, заплевав снег кровью.

Вслед за носилками вышел стражник, держа за волосы голову кого-то из близнецов. С обрубка шеи сочились тяжелые капли. Похоже, в луже крови лежала — вряд ли до сих пор текла бы из трупа…

Неизвестные убийцы постарались на славу! Положили всех, до кого дотянулись. Сволочи! И ведь и до него могли добраться!

Жаль, Марселин не рассказала, что и как. И вряд ли расскажет.

Лукас криво ухмыльнулся — так и не завалил ее на постель упругой попой. С другой стороны, всяко бы не вышло ничего. Сбежала красавица, только косы мелькнули.

Да и хрен с ней.

Марселин права. Надо растаять. Как сделала она, подавая пример. Будет забавно, если толстяка она же и сдала страже…

А вдруг у Йоржа ждет засада. Хотя, конечно, вряд ли! Пустили в «Русалку», и самомнение до небес, по лбу колотит? Кому ты нужен, шелупонь безродная, чтобы на тебя еще засаду ставить, уважаемых людей отвлекать⁈ Но, в любом случае, надо уходить. Пока какому-нибудь слишком бдительному стражнику не стукнула моча в голову, и не окликнул…

Изморозь отлепился от стены, провел напоследок ладонью по шершавости камня. Кровь стучала в висках, а ноги так и дрожали, в ожидании очень долгого и очень быстрого бега. Но бежать нельзя. Вот совсем нельзя! Даже быстрый шаг под запретом. Пойдешь хоть на гран быстрее, чем положено похмельному гуляке, бредущему с доброй гулянки, и все. Стражники, они ведь как легавые. Сперва бегут, потом соображают. А ведь если догонят, то виселицы не миновать — если при задержании не сунут кинжал под ребро или не стукнут виском о камень — чтобы мороки меньше.

К тому же, его видели среди банды. И ведь никто не знает, где кончается Ратт и начинается стража… Описание физиономии и особые приметы найдутся. И ведь, чего кривляться, виноват, Панктократор соврать не даст, узлом язык заплетет! И резал, и душил, и карманы убитых чистил. И награбленное не в храм относил, а на пьянки тратил, да на девок гладких…

Вспомнилась Стефи. Замелькали перед глазами соски-смородинки, зашептали губы, четко очерченные, будто резцом отмеченные. Вливались слова расплавленным свинцом…

Лукас затряс головой, словно воду из ушей вытряхивал после купания.

Потом. Все потом! Сперва, нужно оказаться как можно дальше от «Башмака». И все будет! И вино, и деньги, и женщины!

Но потом.

Изморозь бросил последний, преисполненный сожаления, взгляд на кабак. Нет, Лукас грустил не об убитых товарищах — нужны они ему! Он надеялся, что вся уборка ограничится выносом тел и замыванием пятен крови и мозгов. И что никакая сверхстарательная сволочь из прислуги, радуясь, что наконец-то поубивали не полезет глубже. Иначе плакали его денежки!

А теперь, аккуратненько, не спеша… Левой ногой, правой ногой! Это называется «ходить», а никак не «бежать». Идем себе, и идем.

Лукасу казалось, что ему в спину таращится с полдюжины стражников. Но никто на него внимания не обратил. А если кто и заметил бледного парня, прилепившегося к стене, то никак его к событиям в «Башмаке» не приписал. Гоняться же за всеми подряд — подметки сгорят. А они хоть и казенные, а всяко жалко! Выдают-то, сапоги всего раз в полгода!

Все же Изморозь не сдержался. Он рванул с места так, что любой заяц сгрыз бы ноги от зависти. Маска загулявшего студента свалилась, рассыпавшись вдребезги от топота ног, колотящих о брусчатку.

Но долго бежать не пришлось. Лукас даже не успел запыхаться, как вылетев из-за поворота, со всего размаху ударился во что-то большое и мягкое. Отлетел назад, со всей силы приложившись о камни спиной и затылком — перед глазами на миг все померкло в разноцветном хороводе. Рот наполнился кровью из прокушенного языка.

Еле шевеля конечностями, сам себе напоминая полураздавленного жука, Лукас попытался подняться. Ему помогли, ухватив за шиворот, и воздев ввысь. Изморозь дотягивался до земли только кончиками пальцев ног.

— Ишь, разбегались тут! Ворюга! Ну я тебя…

Его держал одной левой огромный человек, размерами как парочка Рэйни, а то и больше.

Могучая лапа начала складываться в кулак. Медленно-медленно…

Лукас представил, что с ним произойдет, если это животное его ударит. Череп сомнется куриным яйцом — только осколки полетят.

Изморозь заверещал от страха, выдернул из кармана складник. Резко дернул кистью, поджимая «плавничок». Клинок выскочил беззвучно — щелчок стопора утонул в визге. И так же беззвучно нож вошел куда-то под рыжую с проседью бороду.

Лукас выдернул оружие с легким доворотом, как учили. Глядя в округляющиеся глаза противника, ткнул снова, чувствуя, как лопается после краткого мига сопротивления кожа, как острие втыкается в мясо, пробивая хрящи.

Кровь шумно фыркнула в лицо. Двуногий медведь разжал руку. Изморозь ударил еще раз, чувствуя, что падает, и снова на спину. Чудом перекрутился в воздухе — приложился бы снова затылком, и не встал. Твердость брусчатки больно стукнула по пяткам.

У врага подкосились ноги, и он начал заваливаться лицом вперед. Мертвец чуть не придавил безжизненной тушей отпрыгнувшего Лукаса — бессильные пальцы скользнули по колету.

Изморозь лихорадочно оглянулся. К счастью, недолгая схватка обошлась без свидетелей, а шум никого не побеспокоил до той степени, чтобы возмущаться. Парень присел, охлопал штаны убитого, не обращая внимания, что пачкается в крови — ее и так было с избытком, что на руках, что на теле. Ага, вот и кошелек. Увесистый! Даже если только медь, уже неплохо!

Лукас сунул находку за пазуху. Снова оглянулся. По-прежнему вокруг стояла тишина. Не хлопали ставни, никто не кричал о хладнокровном убийстве и наглом грабеже. Тихий квартал, спокойный!

Изморозь представил как он сейчас выглядит со стороны. Жутковато, что и говорить! Весь в крови, волосы дыбом, глаза горят! Его скорчило приступом внезапного смеха. Лукас чуть не упал, содрогаясь от хохота. Обоссавшийся ужас из пустошей, чтоб его! Самое то пугать детей и соседских коров!

* * *

Каждый горожанин знал, где живут циркачи из «Ключа»! И почти каждый тут побывал! Кто ходил к гадалкам, кто — попялиться на зверинец, а кто и к веселым и не жадным циркачкам наведывался за плотскими утехами.

Табор располагался между портом, что раскинулся на мысе, у бухты, и городом, что стоял в лиге от побережья. Там, где сходятся три дороги, разбегаясь причудливой литирой. От перекрестка, по широкой — двум телегам места хватит — дороге, местами даже мощенной, и к морю, вдоль пыльных ореховых рощ.

Цирк, до того неустанно бродящий и катающийся по побережью, в Сивере оказался с год назад. И до того пришелся ко двору местным, что все никак не мог сняться. И укатиться дальше, по пыльным дорогам.

Сивера — город портовый. Корабли то приходят, то уходят. Торговые караваны косяками идут. Непрестанный круговорот человеков в Универсуме, как сказал бы какой ученый, доведись таковому прослышать про данную данность! И моряки, и торговцы — люди с деньгами! И пьют как верблюды, соря деньгами, когда голову дрянным пойлом затуманят. И шутки им можно шутить одинаковые, и фокусы показывать одни и те же. Кто там заметит, что на прошлой неделе все тоже самое было?

Опять же, у циркачей имелся запас всякого хитрого зелья, годного для разнообразнейших дел. Много, короче говоря, имелось причин не сниматься с места.

Колеса врастали в песок, а циркачи в город. С ними здоровались, кое-кого звали в гости, а кое-кого и настойчиво зазывали. Глядишь, год-два, и все, станут местными — никто и не вспомнит, что приезжие. Рожами почернели, волосы выгорели — будто всю жизнь тут прожили. Разве что говор выдавать будет! Язык не перекрутить…

Лукас шлепал по лужам, поглядывал вверх — солнце потихоньку забиралось на серое небо — трехдневный потоп все-таки кончился! Засмотревшись, Изморозь поскользнулся на гнилом яблоке, упал, неловко подвернув левую руку. Падая, лицом чуть не угодил в дохлую крысу…

Незадачливый вор сел на мостовую, бессильно выдохнул. За что караете, боги⁈ Что сделал вам такого⁈ От злости и обиды, Лукас ударил кулаком по камням. Взлетели брызги. Грязная вода стекала по лицу, мешаясь с кровью.

Конечно, удивительно — как от людей столько мусора получается? Груды, горы мусора! И вообще, живешь себе, живешь… Выйдешь за пивом, вернешься, а из дверей трупы выносят. Или вовсе, выйдешь рано утром от любовницы, а тебе ножом в глотку, раз! Раз! Странный мир вокруг, несправедливый. Или это времена такие, предпоследние?

На воротах, выходящих в сторону порта, стража, как обычно, отсутствовала. Как аборигены говорили, ее и не ставили тут никогда. За бессмысленностью. И к счастью! Лукас прошел под каменной аркой, трясясь от мысли, что его могут заметить. Но снова повезло!

Наконец, спящий город остался позади.

Дойдя до перекрестка, Изморозь свернул на нужную дорогу. Растоптанная и раскатанная пыль после обильного дождя стала липкой грязью, так и норовившей стянуть сапоги. Поэтому пришлось идти по придорожной траве, приминая жесткие стебли и отмахиваясь от репейников, нагло торчащих как раз на уровне лица.

Идти довелось недолго, да и сам путь утомительным не стал. После всех треволнений и переживаний пройтись по утреннему холодку, пусть даже и борясь с вредительской флорой — не самое плохое времяпровождение за последние сутки!

Дорога перевалила небольшой холм, и перед Лукасом открылся вольготно раскинувшийся на пустыре лагерь. Его окружала импровизированная ограда из натянутых на высокие неошкуренные колья старых сетей, из-за обилия дыр и общей ветхости уже не годных в рыбацкий промысел. «Ворота» изображали две кибитки, развернутые друг к другу кормой — между ними могло проехать развернутым строем рыцарское «копье», не толкаясь локтями — так сказать, без ущербу чести.

На берегу, на линии прилива, то и дело обдаваемые грязной пеной, ковырялись дети — похоже, собирали крабов и прочую мелюзгу, годящуюся упокоиться в ненасытной утробе. Чуть глубже, по грудь в воде, уныло брели два угрюмых — то ли с перепою, то ли от раннего подъема — рыбака, тащили бредень.

Третий сидел на песке, баюкал ногу, громко ругая гадских, склизких и жопоплавниковых рыб в общем, и проклятых скатов-шипохвостов, в особенности. Лукас пожалел бедолагу — местные скаты особой ядовитостью не отличались, но хромать тому и хромать! И не такие слова на ум придут!

Не считая детей и рыбаков, остальной лагерь спал и просыпаться не собирался. И не удивительно. Жизнь циркача — она на бандитскую многим похожа. Циклом суточной жизни в особенности. Вечером и ночью работаешь, утром и днем дрыхнешь без задних ног.

Если не подрезали, конечно, и скат своим шипом в пузо не ткнул — а такое бывало! Изморозь пару месяцев скреб перышком, работая в порту писцом, и наслушался страшных морских историй с запасом.

Работа была несложной и весьма прибыльной, жаль — недолгой. Новенького, решившего, что он тут самый умный и хитрый, быстро раскусили и выставили пинком под зад. Хорошо, не зарезали!

Лукас, впрочем, зла нисколько не затаил — благо, успел немного нажиться. Ну и познакомиться с Йоржем — одним из дюжины главарей «Ключа».

Тамошняя иерархия отличалась лютой запущенностью и необходимостью учитывания кучи разнообразнейших факторов! Даже звезды влияли на то, кто в данный момент главнее. С другой стороны, Лукасу и тогда это было не особо важно, а уж теперь — тем более. Марселин посоветовала бежать сюда. И значит, Йорж мог помочь. Мысли о возможной засаде, конечно, просто так Лукаса не оставляли, но всерьез их обдумывать он не рисковал, боясь провалиться в бездонную яму уныния и скорби.

Изморозь крадучись проник в лагерь. Первые шаги сделал с оглядкой, но плюнул, и зашагал быстрее, не шарахаясь от каждой тени. Смотреть на него было некому. А кто посмотрел бы — невольно проникся сочувствием.

То еще пугало, хоть на огород ставь! Рожа и руки в засохшей крови — толком отмыться не вышло — у фонтана на площади толпились «ночные», съехавшиеся на свою обычную утреннюю беседу. Одет в вещи с чужого плеча, еще и сыроватые — ленивая хозяйка вывесила свежепостиранное еще до дождей, но так и не удосужилась забрать.

Дорога лежала мимо небольшого зверинца. Лукас замедлил шаг. Сколько раз тут, а все не насмотрелся. Надо было в егеря идти…

Беспокойно ходил по клетке тигуар, хлестал себя по бокам пушистым хвостом, щерился, чувствуя запах убоины. Косил раскосыми желтыми глазами на соседнюю клетку, где беззаботно дрыхла пузом к потолку мохнатая живая гора — пещерный медведь.

Свалявшаяся серо-бурая шерсть свисала с могучих боков. Лукас медведей опасался — знал, что вот эта вот бесформенная куча шерсти и жира, способна догнать лошадь. И сожрать вместе со всадником, седлом и стременами. И разве что поперхнуться звездочкой от шпоры.

Рядом с хищниками, в большом вольере, спали козероги, с толстыми и длинными рогами, напоминающими луки. Подле — парочка изящных косуль и невысокая, но крепкая антилопа с немаленькими клыками — Лукас все никак не мог запомнить ее название. То ли каторга, то ли кабарда.

Чуть в стороне, сооруженный из все тех же сетей, но в несколько рядов — здоровенный вольер, набитый курами. Их, как пояснял Йорж, в цирке разводят на корм зверям и на закуску самим циркачам.

В воздухе стоял острый запах помета и навоза…

Пройдя зверинец, Лукас уткнулся в лабиринт палаток, шатров и кибиток. Точной дороги он не помнил, да и не существовало ее — кочевой народ то и дело переставлял свои домики — сбивая с толку любого, даже самого памятливого следопыта.

Впрочем, плутать довелось недолго. Не прошло и квадранса [около пятнадцати минут], как Изморозь оказался у знакомой повозки. На покрышке с большим тщанием неизвестный мастер изобразил батальное полотно — стоящие на задних лапах барсук и еж фехтовали длинными винными бутылками.

— Приметный рисунок! — сам себе сказал Лукас и потянул носом. Одна из немногих привилегий «главных» в этом беспорядке — возможность жить как можно дальше от пахучести и шумности клеток.

Хотя, от некоторого шума избавиться все же не довелось…

Изморозь подошел вплотную к кибитке, прислушался. За живописно разукрашенным толстым полотном что-то происходило.

Нет, никто не бряцал оружием, не пердел сложной капустно-гороховой смесью, не вонял тем жутким запахом, присущим любому стражнику — пот, чеснок, лук, нечищенные зубы и гнилые мозги!

Там занимались любовью.

— Эй, кто там застыл, безмолвной статуей у входа? Коль дело есть, так забирайся к нам! Ну а коль нету, и просто так пришли, тогда идите нахер, вы, разлюбезный наш!

В дополнение к плохорифмованным строчкам прозвучал сдавленный смех. Будто рот смеющегося чем-то занят.

Решившись, Лукас откинул полог. И застыл. Прямо перед лицом раскачивалась совершенно голая женская задница. Очень приятная, надо признать!

Изморозь ухватился правой рукой за стойку, к которой крепился тент, ногой оттолкнулся от крюка, на котором болталось дощатое ведерко с давно уже застывшей колесной смазкой, вдернул себя наверх. Из нового положения стало куда виднее.

Владелица чудесной жопки стояла на коленях. Голова ее располагалась в области паха Йоржа, и двигалась в нехитром ритме вверх-вниз.

Йорж, невысокий, но очень жилистый северянин, одной рукой чесал свой выгоревший на солнце соломенный затылок. Второй, запустив пальцы в густые волнистые, когда-то давно крашеные в синий (так и мелькнула в памяти Русалка Ди, улыбнулась лукаво и многообещающе), управлял происходящим, корректируя ритм.

— Приветствую тебя, мудрейший из умнейший! Повелитель свитка и пера!

— Йорж, если ты снова пьян, то я зайду чуть позже, — произнес Лукас, как зачарованный глядя на то опускающийся, то поднимающийся затылок девушки.

— Вечно молодой, вечно пьяный! — фыркнул циркач, перейдя, наконец-то, на человеческую речь, без попыток рифмовать нерифмуемое. — Будешь? — он погладил девушку по гладкому плечику. Та призывно изогнулась, полностью раскрывшись перед чужим взглядом.

Лукас с сожалением покачал головой:

— Прости, вынужден отказаться.

— Ну как хочешь. Мэйви не против подарить моим друзья немного тепла. Не так ли, Мэйви?

Девушка остановилась, повернулась к Лукасу, грациозно изогнувшись, улыбнулась ртом, с которого свисали струйки слюны.

— Я никогда не против хорошего члена. У тебя он хороший?

— А то! — ухмыльнулся Йорж, изображая руками вероятные размеры лукасового хозяйства. — Как раз такой, как ты любишь.

Судя по вероятным габаритам, Мэйви нравилось нечто, представляющее собой связку из трех-четырех конских херов.

— Знаешь, пока воздержусь.

Девушка подмигнула и снова вернулась к работе

— Я же не совсем отказываюсь! — произнес Изморозь, уже начиная себя ругать — очень уж вызывающе все происходило. Чужие штаны начали понемногу топорщиться.

— И правильно, — кивнул ему Йорж, — от Мэйви никто и никогда не отказывался. Но подожди пару минут. Мы закончим, и ты мне все-все расскажешь, что случилось. Судя по взъерошенному виду, у тебя выдалось весьма насыщенное утро.

Глава 7

Медведь выходит на охоту…

Хото покрутил пустой бокал, перевернул, поймав языком последние капельки вина, поставил на пол у кресла. Поднял взгляд на окружающих:

— Как уже звучало в этом чудесном месте, план у нас весьма прост. Мы зайдем и всех убьем. Все верно, господин Фуррет?

— Насчет всех, — прищурился Фуррет, — это уж как получится. Мы, — он обвел рукой кабинет, — все тут взрослые люди с многолетним опытом. И требовать невозможного я не рискну, зная, что вы не захотите расстраивать такого замечательного человека, как я. Ведь так?

Молчание прозвучало весьма красноречиво. Расстраивать господина Фуррета никто не хотел. Тот же, выждав небольшую паузу, продолжил.

— Соответственно, постарайтесь. Но если не получится, то ничего страшного. Главное, чтобы не ушел тот жирный ублюдок.

— Пузом в дверях застрянет, — веско сказал Бьярн, и уточнил, — что с прислугой?

— Если наскочит на клинок, никто не пожалеет. Мусор, он мусор и есть. Полезные люди покинут «Башмак» в течение ночи. Так что можете не сдерживаться.

— Принято, — кивнул рыцарь. На лице старика появилась улыбка, по мнению Хото — весьма гнусная.

Высота же, задал очередной вопрос:

— Так понимаю, господа, за кабаком следят не первый день?

— Верно, — ответил Дюссак, — эти выблядки давно напрашиваются. Повода не было.

— Мне хотелось совместить полезное с полезным, — произнес господин Фуррет, скрестив руки на груди. — Просто так выкосить сорняки — это хорошо. Но если крысокос полезен еще в чем-то, то это дважды хорошо!

— Трижды! — торжественно заявил Хото, тыкнув пальцем в потолок. — Ведь мы еще получим немножко денежек, и их нахрен пропьем!

— Трижды, так трижды, главное, что с помощью глубокоуважаемого господина Дюссака и его верных помощников мы знаем практически все, что нужно для успешного дела.

— Прекрасно! Восхитительно! Как там говорят в Малвессе, «брависсимо!»? — громко зааплодировал Хото. — Ты мне скажи, где Рэйни Бабуи спит? Где этот сын крысолисицы дрыхнет?

— Второй этаж, — тут же ответил Дюссак, ни на миг не задумавшись. — Комната напротив гостевой лестницы. Дубовая дверь с двумя засовами. Закрывается, когда внутри, на оба. Не слишком доверяет своим, похоже.

Высота потеребил мишуру, свисающую с покрывала, лежащего на кресле:

— Дверь мне не интересна. «Башмак», он же как любимая внучка Бьярна, можно заходить с разных сторон. Ой, — Хото сделал вид, что искренне изумлен, — Бьярн, а ты здесь! Прости, друг, прости!

— По фронту четвертое окно справа, если стоять лицом к входу.

— Вообще прекрасно. Обожаю цифру «четыре». Она приносит мне удачу! Лестница?

Дюссак поморщился:

— С этим сложнее, но самую малость. Местная хранится в подсобке кабака и незаметно ее не вытащить. Но нужной длины будет, точнее, уже должна быть на месте. Приставят незадолго до начала. Чтобы лишний раз не возбуждать ненужных вопросов.

Хото снова зааплодировал

— Дюссак, нахрена тебе все это? Иди ко мне в подсобники! Ты же просто чудо! Деньгами не обижу! Зуб даю! Нет, даже клык!

— Иди в жопу, Высота! — отмахнулся Дюссак.

— Мое дело предложить, что ты вот так сразу… Подумай!

— Не сманивай моих людей и не устраивай балаган, — поморщился господин Фуррет. — Мы и так знаем, что цирк твоя судьба.

— Не цирк, а циркачка, — уточнил Хото, чинно поджав губы, — и она судьба не моя, а глубокоуважаемого господина Дюссака, да не заведутся у него в штанах кусучие тварюшки!

Дюссак обреченно вздохнул и обреченно пожал плечами. Что взять с полоумного?..

— Жонглер! — выплюнул Бьярн.

— Стенолаз, — холодно поправил рыцаря Хото, и тем же тоном продолжил: — довольно шуток, господа! Время не ждет. Рабочая высота мизерная, буквально ниочемная. Но мне бы немного снаряжения. Стены насквозь мокрые, не хотелось бы размазаться о камни. Еще и куском штукатурки приложит. Не такой смерти желала бы мне мама! Если позволите, я метнусь домой, возьму что надо.

— Не позволю, — отрезал Фуррет, — все твое барахло в подвале. Я сказал забрать все, до последнего обрезка веревки. Там же и подберешь броню и оружие — твою саблю оставили дома. Я помню.

— Благодарю, — хмуро ответил Хото. — За саблю. За остальное — еще подумаю. Надеюсь, не сильно натоптали?

— Грязь повсюду, — развел руками Дюссак. — Я, конечно, сказал, чтобы ребята сперва вытерли ноги о постель, а уж потом занимались сборами. Но ты же знаешь, кто сейчас идет в стражники. Сплошные тупоумные дебилы…

— Суки вы мрачные, — выдохнул Хото, — как же я вас всех ненавижу!

— Взаимно, — не удержался Бьярн.

— Про тебя вообще речи не шло, дедуля! — взвился стенолаз. — Стоишь себе в углу, там и стой, как дурак!

— Хото! — рявкнул Фуррет. — Заткнись! Бьярн, ты тоже захлопнись! Выдохнули, еще раз выдохнули и успокоились. А теперь, чтобы не терять времени, идите-ка в подвал!

— Чур не приставать! — испуганно дернулся Высота. — Знаю я тот подвал!

— Иди в жопу! — слаженно рыкнули Фуррет и Дюссак.

Бьярн, не удержавшись, хмыкнул.

— Не уговаривайте, — прыснул смехом Высота, — престарелые шалунишки!

* * *

Вслед за Хото на крышу «Драного Башмака» забрался и приданный стенолазу в помощь боец Дюссака. Забирался, точнее, вползал он раз в десять дольше. Бедную лестницу так трясло, что еще немного и сломалась бы.

Но справился, сумел. Вполз! Заходил по крыше, с опаской подходя к краю и, вытягивая шею, будто выпь, заглядывал в темноту, из которой и поднялся. Его мельтешения быстро утомили.

— Хватит суетиться, ты не в борделе под клиентом, — шикнул Хото. Вынул из кармана штанов моток бечевки, распустил простенький узел, начал разматывать, опуская один конец с крыши. Спустив с два десятка локтей, остановился, прислушался.

Внизу началась тихая возня, быстро прекратившаяся.

Высота сунул в руки дрожащему от обиды и страха бойцу второй конец веревки.

— Сейчас ты прекращаешь обсираться, понял?

— Угу…

— Чудесно. Подходишь к краю… Нет, прыгать не надо, тебе совсем не ту страшную правду обо мне рассказывали! Упираешься левой ногой в парапет… Нет, стой, блядь, ты куда⁈ Не перегибаешься… Вооот! Уже хорошо. Все закончится, попрошу тебя наградить! Да, ты верно понял, попрошу Дюссака не наказывать! Теперь локтем упираемся в колено… Рука ладонью к небу! Пусть небо и звезды видят, что у тебя там нет ни ножа, ни кастета… Вообще ни хрена нет, кроме веревки! И начинай тянуть правой. Чуть подтянул, левой цепляйся, правой перехватывайся. Не бойся, я сзади. Придержу, если что. И осторожно, без рывков. Изгваздаешь побелкой тюк, вытру известку об тебя.

Хорошо, что в кабаке все или спали, или были заняты шумными делами. Никто не услышал шкрябанья угловатого свертка по стене.

С одной стороны, Хото сам бы справился куда быстрее и проще. Но впереди была работа. И пусть все указывало на то, что обойдется без шума и все ограничится лишь резней упившихся грабителей… Драка все же проходила по разряду возможных возможностей. А руки надо было беречь… Особенно кисть левой, на которой вздулся нехороший желвак. Вроде и боли серьезной нет, и пальцами проминается, а все нехорошо. И к лекарю зайти не успел, с этим затянувшимся дождем…

Тюк перевалился через край.

Взмокший помощник уставился на Хото, тяжело дыша. Пот, заливавший глаза, он вытереть то ли не сообразил, то ли опасался.

— Молодец. Ползи вниз. Скажешь, чтобы убирали лестницу.

— А? — всем видом помощник изобразил непонимание. Дикий какой-то попался. Надо при случае Дюссаку посоветовать не набирать стражников среди деревенщины, приехавшей на ярмарку и заблудившейся в путанице города.

— Спускайся вниз и убирай лестницу, — прошипел Хото, — что тут не ясного⁈

— А!

— Хуй на! — ругнулся Высота. — Где вас таких тупых находят только⁈

— Меня в порту, — выдал вдруг боец осмысленную фразу. — Я у Ратта работал. А теперь не работаю.

— Как же я рад и за тебя, и за беднягу Ратта! — боец не видел, но у Хото начал дергаться левый глаз. — А теперь, будь добр, сдерни отсюда. Пока не скинул!

Дождавшись, пока боец спустится да втолкует своим таким же тупым соратникам, что чокнутый стенолаз приказал лестницу убирать, Хото развязал шнурки на тюке и начал снаряжаться.

Фуррет, то и дело поглядывая на закованного в сталь Бьярна, настойчиво предлагал надеть кольчугу. Хото отказался. Планируйся сейчас честный бой грудь в грудь, доспех мог и пригодится, благо, из-за своей гибкости, нисколько не мешал работе с высотным снаряжением. Но сейчас — лишний вес без особой пользы.

Куда полезнее колет, да налокотники и наколенники из нескольких слоев тонкой кожи — разумеется, от падения на мостовую не спасут, но от последствий неудачного кувырка — запросто. Не хотелось бы добивать суставы.

Два ножа. Один, тот, что постоянно под рукой на работе — скобой ножен за грудной ремень беседки, и заправить ножны под ремень. Второй, раза в три длиннее, с широким клинком в локоть, с приличной гардой — этакий абордажный тесак, которым можно и рубить, и колоть. Его — через плечо. Благо, к ножнам длинный ремень пришили мгновенно — умеет господин Фуррет просить об одолжениях.

«Возьми что приличнее, а не эти зубочистки!» — глумился в подвале — оружейной Бьярн. Ветхобородому извращенцу привычна его легендарная оглобля. Вот и не может понять и принять, что в тесной свалке куда полезнее не длина, а умение.

Хото ведь не бретер и не рыцарь. Он стенолаз.

* * *

Бьярн не любил жителей Сиверы. Суетные они, мелочные! Крикливые и черные какие-то. Не любил Хото Высоту. Стенолаз пугал своей непредсказуемостью и повадками бешеного хоря — так и целил в глотку, так и примеряется! Не любил и Дюссака с его бойцами — не поймешь, то ли стражники, то ли разбойники — этакая диковинная тошнотворная смесь. Он и Фуррета не любил, не выказывая неприязни исключительно из-за определенного уважения за когда-то оказанную помощь. Ну и как давнего работодателя, ни разу не давшего повод усомниться в своей порядочности.

Говоря проще, Белый Рыцарь не любил всех людей в общем. И каждого в частности. Бьярн любил людей убивать. Даже если ему за это не платили. Хватало одних ощущений! Клинок проходит сквозь плоть, трещит мясо, рвутся сухожилия, хрустят кости… И кровь плещет во все стороны. Туманит разум, пьянит!

Чувствуешь себя молодым. Прекрасное чувство! И можно смело идти в бордель, не боясь позора. Наоборот! Оплатить сразу двух, а то и трех! Главное, чтобы от них не пахло кровью. Иначе может получится нехорошо…

Не время женщин. Время дела!

Сговорились начать, когда мимо переулка в третий раз пройдет наряд полуночной стражи. Самое время. Крысы напьются и попадают спать. Ну а какая еще не уснет к тому времени, будет словно прибитой мешком — еле ползает, туго соображает…

Бьярн не боялся бодрствующих крыс. Он убил многие сотни. Не хотелось ловить их в темноте, вытаскивать из тайных уголков. Неподобающее занятие для рыцаря. Это для фенеков-крысоловов. Или для хорьков!

* * *

Хото отмерил веревку впритык — от угла парапета до подоконника, с учетом растяжения. Все размеры ему набросали на кусочке истертого пергамента, пережившего уже с десяток подчисток, с точностью до зерен. Хорошо, когда говоришь с людьми на одном языке! Не нужно ни угрожать, ни совать деньги.

Впритык, без запаса, и без узлов. Иначе ведь ерунда получится. А нам ерунда не нужна. Нам нужна жизнь Рэйни. И тех невезучих ублюдков, что решили связать нити своих жизней с его драной бечевкой…

Встегнулся, сполз за край, уперся ногами, чувствуя сквозь тонкие подошвы шершавость стены. Левой сбросил веревку вниз, чуть расслабил хватку правой.

Короткий спуск больше похожий на растянутое падение…

Над самым окном, Хото сильно оттолкнулся от откоса, отскочил от стены и, когда его потянуло обратно, повернувшись боком, влетел в окно, вынося ногами раму.

Оглушительный треск сломанного дерева, звон стекла, градом осыпавшегося за спиной…

На Севере такой фокус бы не прошел! Окна там добротные, чтобы выбить раму, надо применять Ойгена с размаху, а не худосочного Высоту. Но здесь Юг, здесь все вполсилы и в полкирпича.

Кувырком вперед, гася приземление. Полетели во все стороны бутылки, какие-то корзинки, стулья… Хото врезался в кого-то мягкого, вольготно раскинувшегося на полу, прямо посреди комнаты. Не глядя, ударил ножом в мягкое. Раз, другой, третий, четвертый! Обрызгало теплым, ослепило на миг.

Высота подскочил на ноги, метнулся к окну, сорвал штору, до того висевшую на обломке карниза. Слабый свет луны тут же ворвался в помещение. На полу корчился здоровенный мужик, с огромным пузом, весь залитый кровью. Мычал что-то неразборчивое, хлопал руками по залитому ковру…

Вот это туша! Сразу видно, кого надо туша!

Хото подскочил к недобитку, вонзил клинок в висок, чувствуя, как лопается тонкая кость…

С истошным визгом, от двери, на него кинулась тень.

Высота выдернул левой рукой тесак из-за спины, неловко отбил удар гардой, увел руку в сторону. Противник провалился, чуть не упал.

Ударил локтем правой в голову. Налокотник, который использовался в работе уже несколько лет — весь в засохшем растворе, будто в шипах — прошелся по лицу теркой.

Тень отлетела, вопя от боли, прижимая руки к разбитой роже.

Хото, не разгибаясь, нырнул в ноги, ударил тесаком. Оружие воткнулось по рукоять. На Высоту тут же навалилась обмякшее тяжелое тело, по лицу мазнуло длинными волосами, заплетенными в косу…

Стенолаз отбросил плечом умирающую, заглянул ей в лицо. Баба беззвучно раскрывала рот, щерила гнилые зубы.

— Бесстыдница, — покачал головой Хото. — с мужиком легла, а волосы-то, и не распустила… Нельзя так.

И ударил рукоятью в горло, ломая хрящи.

Баба молча завалилась на бок. Задергалась в агонии, засучила ногами, колотя пятками об пол.

Высота критично оглядел ее. Прислушался. Внизу что-то громкое и весьма рыцарственно-героическое орал Бьярн. Слышались крики и шум боя. Кого-то резали во дворе… Ну ничего, работы на три минуты. А раз господин Фуррет просил — надо уважить. Может, отъебется-то, наконец!

— Ох, и тяжелая ты, наверное. Но что поделаешь! Народу требуются зрелища, так что прости. Тебе-то уже все равно. И косы у тебя хорошие. Длинные, да крепкие…

* * *

Бьярн подошел к двери в кабак, бросил взгляд на вывеску. Спалить бы ее, вместе с безруким маляром…

Толкнул дверь от себя… Она медленно отворилась. Изнутри пахнуло вонью добротной многодневной пьянки. Рыцарь даже пожалел, что не может вытереть глаза — слезы навернулись сами собой. Пили тут давно и весьма основательно!

На рыцаря тут же уставилось с десяток пар глаз. Расчеты оказались неверны. Если кто и перепил, то на ногах все равно оставалось изрядное количество. Крепок нынче разбойник, ох и крепок…

Над головой коротко свистнуло, тут же раздался громкий хруст, зазвенели по камням разбитые стекла, крошась в пыль. Хото начал первым. Вот же мерзкий хорек! Что ж, нельзя оставать от подельника!

Белый рыцарь шагнул в кабак, вытащил из ножен меч — не спеша, чтобы каждый слышал этот зловещий шорох металла о металл. И громогласно произнес:

— Слушайте меня, крысы!

Крысы замерли на миг, застыв от удивления. А потом кинулись кто куда, переворачивая лавки и столы, роняя кружки и тарелки с кувшинами.

Бьярн захохотал и кинулся в самую гущу, разя во все стороны мечом. Достал нескольких. Отточенный клинок с легкостью рубил тела на части.

На рыцаря кинулся один из громил. Высокий, плечистый, с копной курчавых волос и с коротким копьем стражи в мускулистых руках. Противник оскалился, атаковал. Зачастил уколами, будто змея жалом. Бьярн ушел от нескольких ударов, еще пара пришлась в живот, но наконечник лишь жалобно звякал о броню. Старая кираса могла выдержать и попадание из акробалисты!

Меч упал сверху, перерубая древко — не спасает оковка, когда бьет настоящий мастер! Зазвенело копье по полу. Курчавый бессильно уставился на обрубок. Следующий удар снес курчавую голову. Она улетела куда-то в угол, обдав кровью рыцаря. Бьярн, не останавливаясь, толкнул обезглавленное тело ногой. Рухнуло как колода.

Следующая крыса оказалась повеселее и куда искуснее! Так и метался, так и бил коротким ножом, больше похожим на шило. Все метил в прорезь шлема, хитрая сволочь!

Перехватив меч левой рукой за рикассо, Бьярн перешел в контратаку. Два шага, блок, рука противника уходит в сторону, он на миг раскрывается… и граненое яблоко эфеса врезалось точно между глаз. Хрустнуло. Крыса, всплеснув руками, будто утопающий, шлепнулась кулем мокрого белья.

— Быстрый негодник, — с трудом выдохнул Бьярн. Крыса заставила потрудиться, сбилось дыхание.

Над головой упало что-то большое. Шкаф? Снова раздался звон битого стекла.

— Хото, сволочь, развлекается! — оскалился Бьярн и не спеша двинулся на поиски следующей жертвы.

Девка забилась под перевернутый стол, сжалась в комочек, выставив перед собой большую двузубую кривоватую вилку. Девку била крупная дрожь. Не похожа на бандитку. Но Фуррет, помнится, говорил о ненужном мусоре…

— Как же тебя трясет, милая! — прогудел из-под шлема Бьярн. — Не стоит бояться. Я тебя не обижу.

Не успевшая поверить в удачу девка хлопнула глазами… Выпад! И она пришпилена к доске. Глотает воздух окровавленным ртом, скользит по клинку пальцами с обломанными ногтями… Мелко-мелко дрожат босые ноги…

Удар в спину сбил рыцаря с ног. Он кубарем покатился по залу, сшибая и так перевернутую мебель. Не успел подняться, как следующий мощный удар пришелся по затылку — да так, что загудело в ушах Третий пришелся вскользь, чуть не сбив шлем на грудь. Ремешки выдержали, но чуть не оторвали голову.

Кто-то легкий обрушился на спину.

— Ты нашел свою смерть, старик!

Тут же острейшая боль пронзила от макушки до пяток — невидимка ударил точно под пластину, пробив поддоспешник и вонзившись в надплечье. Еще один удар в то же место!

Правая рука повисла плетью. Бьярн заорал от гнева и ярости. Оттолкнулся всем телом. Не разгибаясь, побежал спиной вперед. Грянулся о балку так, что сам упал. Перед глазами пошли круги…

Но хоть невидимку удалось стряхнуть со спины, подарив себе несколько мгновений.

Бьярн чувствовал, как намокает поддоспешник, как теплая струйка течет по ноге в сапог. Еще немного, и в обувке начнет хлюпать, а потом он истечет кровью и помрет среди крыс. Славная смерть, что и говорить!

— Ты сейчас сдохнешь!

Невидимка оказался девчонкой. Ростом чуть ниже самого Бьярна, стройная, но крепкая. Короткие рыжие косы взметнулись будто рожки…

— Все сдохнем, — прорычал Бьярн, задыхаясь от злости и боли.

Рыцарь неуклюже вытащил басселард — против чинкуэды и даги кинжал коротковат, но сталь в полпальца на что-то сгодится! Хоть умрет в бою…

— Бьярн, я не вовремя? — раздался от лестницы голос ненавистного Хото.

— Иди нахрен с такими шутками, — обронил рыцарь, не отводя взгляда от противницы.

— Оставь его, девочка!

Девица затравленно оглянулась. Увидев стенолаза, швырнула дагу в лицо Бьярну, и будто молния сверкнула — пропала.

Рыцарь выдохнул и начал оседать.

Глава 8

Проклятый старый дон

Йорж встал у клетки, просунул узкое лицо сквозь прутья. Уши смешно торчали по краям.

— Завтра будем в городе ставить представление. Ты с нами пойдешь? Или так и будешь в говне ковыряться?

— А? Что? — Лукас потряс головой, повернулся к Йоржу. — А теперь, будь добр, повтори с начала. С самого начала.

— Смотрю, ты прям нашел свое призвание! — ухмыльнулся Йорж и подмигнул. — Смотрю, ты прям родился с лопатою в руках!

Лукас мысленно выругался, помянув кривое естество Панктократора. И циркач не подвел…

Йорж заверещал, гримасничая и размахивая руками:

— С лопатою в руках!

Черпаю я говно!

Нашел я в том труде

Предназначение свое!

Судьба моя,

Ты, сука, жестока!

Зачем Торвальди блядский,

Нагадил жидко так⁈

Лукас поморщился, прислонил лопату к дощатой стенке клетки, повернулся к Йоржу, всем видом выражающим желание услышать отзыв на свои стихи.

— Что-то у тебя с утра паршивенько с рифмой. Живот болит, что ли? Или вино мутное?

— Импровизация, — нисколько не расстроился циркач, — друг мой, импровизация наше все! И только так! Но! Если ее не готовить загодя, то можно добавить тебе работы. Что я, в общем, и сделал. С другой стороны, если сочинять заранее, то выйдет этакое шулерство, неприличное человеку искусства…

— Про говно, значит, прилично? — уточнил Изморозь.

— Естественный продукт! Отчего бы и не поговорить о нем двум благородным господам поутру?

— Самое время, ага…

Лукас себя искренне считал трепачом. Иные и не становятся студентами! Пусть даже и бывшими. Но неумолкающий Йорж мог заболтать кого угодно, трепясь о чем угодно. Иногда разговорчивость товарища вызывала острое желание шарахнуть его лопатой по затылку. Хрясь, и все! Запускай медведя в свежевычищенную клетку, к свежеприготовленному завтраку…

Мохнатой туше времени много не понадобится — к вечеру можно вытаскивать багром обглоданный скелет с полураздавленными костями… А если оставить на пару дней, то и кости в дело пойдут. Не хуже гиены истребляет! Одни зубы целыми остаются.

— Что за представление хоть? И где?

— Как это где⁈ Изморозь, ты вообще по сторонам слушаешь⁈ Или уткнулся носом в это самое, чье упоминание тебя так оскорбляет, и все⁈ Меня, может, твое невнимание сейчас оскорбляет! Сейчас на дуэль вызову! На граблях! До первой крови!

— Нет, я не слушаю по сторонам. У меня уши не как у фенека, — помахал головой Лукас, глядя исподлобья на циркача, возмущенного таким невниманием, — да еще ты верещишь как сучечка, ни хрена не слышно.

— «Верещишь», «сучечка»… Фу на тебя три раза и на макушку плюнуть! Слов всяких хамских нахватался! Короче, не хочешь слушать, так и скажи!

— Ты же все равно не заткнешься, — вздохнул Лукас. — Придется слушать.

— Не заткнусь! — радостно ответил циркач. — Короче, Изморозь, вылезай, тогда все расскажу. А то сидишь, как жирафа в клетке!

Лукас только выдохнул сквозь зубы. Некоторых даже лопатой по голове бить смысла нет — только лопата сломается.

— Подожди немного. Закончить нужно.

В несколько взмахов Изморозь дочистил клетку, поспихивал мелочь руками сквозь прутья, скалящемуся Йоржу прямо под ноги — брезгливым он и раньше не был, а в цирке и вовсе излечился от данного глупого предрассудка.

Выбрался сквозь маленькую дверку, притворил. С натугой взгромоздил засов — Торвальди был весьма крупноват, и сюда не протиснулся бы при всем желании. Но вот вездесущие дети могли сбить медведю режим питания — его от них пучило.

Йорж дожидался, приплясывая от нетерпения. Рассказ его так и распирал. Изморозь, специально держа паузу, почистил инструмент соответствующим скребочком, аккуратно поставил лопату на место, сдвинул задвижку. Решетка громко стукнулась о стену — медведь вернулся на оскверненную уборкой территорию.

Лукас присел на небрежно сваленный плавник у клетки, поковырял пальцем природный горельеф — нору древоточца на просоленной деревяшке…

— А теперь рассказывай, что за представление? И по порядку! С самого начального начала!

— Завтра приходит конвой с Островов. Три десятка нефов! Представь! Все под завязку! Последний конвой перед штормами! Ну и в порту будет огромная ярмарка! Со всей округи народ сбежится!

— Ярмарка, говоришь…

— А то! Будет торг! И не просто торг, а Т-О-Р-Г! Бобры косяками будут ходить! А где торговля, там и куча людей. С каждого десятого по медяку — к вечеру полный мешок!

— Или два мешка…

— А то и три! — Йорж приплясывал от предвкушения. — А три мешка денег, это же просто чудесно!

— Три мешка лучше одного, — согласился Лукас. — Но меня смущают островитяне.

Йорж застыл на пару мгновений, заржал:

— Забей, друг! Острова большие! Да и опять же, сам говоришь, что совпадение! И не ты резал того хомяка, и тебя вообще там никто не видел! А жирного, скажу тебе по секрету, грохнули наши же.

— Местные⁈ — Лукас чуть не свалился с обкатанного волнами и прибрежными камнями бревна, — Рэйни же платил Фуррету чуть ли не половину дохода!

— Не половину, а одну пятую за свою мерзость, да и то вряд ли, — отмахнулся циркач. — Обычная плата — ровнехонько десятина.

— Вот же сука…

— О чем и говорю! Есть у меня пара знакомых в страже. Говорят, вечером перед делом в «Башмаке», в «Якорь» притащился Бьярн, а потом, на карете, словно благородного, привезли Хото Высоту. Знаешь этих прекрасных парней во главе с многоуважаемым господином Дюссаком?

— Да ладно… — самолично, разумеется, Лукас не сталкивался ни с тем, ни с тем. Но слышал многое. И все больше жуткое. Такое, что можно детям рассказывать, чтобы с перепугу всю ночь не спали.

— Вот и ладно. Сам думай, кто Рэйни голову отчекрыжил. Острова? Нет! Сам же Фуррет и приказал! Так что, думай дальше — кому ты нужен на той ярмарке? И кто тебя вообще узнает?

Вот тут Лукас с говорливым циркачом согласился полностью. За неделю, что он провел на берегу, в лагере со стенами из дранных сетей, Изморозь очень сильно изменился. Разительно даже!

Отпустил неопрятную щетину, которой, впрочем, до бороды было еще несколько лет стараний. Умудрился загореть под чуть теплым осенним солнцем. Снова вспомнил как пить самое дешевое пойло… Провонял зверинцем, кострами и циркачками — им-то, на удивление, бывший студент нравился до подлинного безумия — очень уж был обходителен в постельных делах.

Со стороны посмотреть — обычнейший «береговой нищий», приставший к цирку, чтобы перезимовать под теплой крышей. Впрочем, так оно и было, если разобраться.

Конечно, Лукас не только клетки чистил — времени хватало на что угодно, и с запасом. В том числе, и на высокое. «Бертольдина» была хороша, но требовала чистовой доработки. И, разумеется, обкатки на настоящей сцене, а не в мыслях автора. Так-то, и черновой вариант был весьма хорош! Лукас оценивал себя объективно — все же опытный взрослый человек, а не прыщавый школяр Уши Торчком, с сугубо теоретическими знаниями об искусстве, жизни и женщинах.

А каков сюжет — просто чудо! Ревность, любовь, колдовство, измены и древние тайны! И финал! Удушение обломком табурета прямо на супружеском ложе под хор бывших любовниц и их же аплодисменты! И скрежет зубовный по дереву… Кстати, отчего бы не сделать главного злодея островитянином? Будет весьма свежо и остро! И название удлинить? К примеру — «Бертольдина или проклятый старый дон»? Главное, чтобы про авторство не пронюхали лишние… Оторвут голову. А если не повезет, то и все остальное.

— Знаешь, а я, наверное, соглашусь. Кто там меня узнает? А даже если и да, то что?

— В том и дело. Только портки смени, — добавил Йорж, — а то вонью всю публику распугаешь. Глаза так и режет! И в горле першит! Точно тебе говорю! Залезешь ко мне, в ящике под правой лавкой возьми, те, из крашеной парусины, с медными застежками. Ну и себе оставь, они почти новые.

— Помню такие, спасибо!

Лукас искренне обрадовался такому щедрому подарку. Отличные портки! Пусть и слегка протертые в промежности. Йорж, хоть и страдает словесным недержанием, все же хороший человек. Чуть ли не последние штаны подарил! Пусть и не плащ с плеча, но на кой хрен плащ тот нужен? Портки с жопы — они полезнее.

— Только еще вопрос. На кой хрен я там нужен? Ведь не актер нисколько.

Йорж хмыкнул, пожал широкими плечами.

— Знаешь, как когда-то говорил один умный человек, заедая сосисками пиво: «среди людей нет ненужных, если умеешь их применять на пользу себе». Пригодишься. Лишние глаза, лишние руки. Опять же, в наше трудное время, человек, который может зарезать посреди улицы громилу, в два раза больше себя, и сбежать незамеченным, никогда не будет лишним. Еще вопросы будут?

Изморози только и оставалось, что молча кивнуть. Про убитого он никому не рассказывал.

* * *

По стене бежал таракан. Нет, не бежал. Шествовал неторопливо, прямо таки — по-хозяйски. Толстый, наглый, усатый. Панцирь блестел даже в тусклом свете — латный доспех, начищенный перед турниром.

Хото шикнул на обнаглевшего насекомого. Но тот человека словно и не заметил, продолжив путь. Разве что усами зашевелил еще наглее.

Высота попытался склониться с кровати — тут же замутило. Он шлепнулся обратно на тощую подушку, мокрую и липкую от пота. Зашарил вслепую, опустив руку. Попалась мятая кружка с оторванной ручкой. Хорошая вещь. Была…

Стенолаз приоткрыл глаза, кое-как нашел ползущий кусок сверкающей черноты на серости облезлой штукатурки. Взвесил кружку на ладони, швырнул в стену. Бросок вышел жалким как сам похмельный стенолаз. Искалеченная кружка даже до стены не долетела, шлепнувшись на кучу веревок, сваленных в углу. Размахрившиеся концы вились по грязному полу диковинными водорослями…

Таракан добежал до цели, скрылся среди железа, наваленного на полках.

— Да чтоб ты сдох, падла, — прошептал Хото и лег на бок, отвернувшись от усатого захватчика.

* * *

— Тебе не кажется все это очень подозрительным?

Дюссак мерил шагами от стены до стены кабинет на четвертом этаже «Якоря». То и дело хватался за небольшой топорик на длинной рукояти, заткнутый за пояс. Тут же выпускал оружие из рук. И ходил дальше. За верным помощником, сидя у стола, наблюдал господин Фуррет, по-простецки прихлебывая вино из пивной кружки.

— Что именно я должен считать подозрительным, подскажи, будь добр? То, что ты бегаешь по моему кабинету, размахивая топором? Это да, весьма подозрительно. Вдруг тебя уже перекупили?

— У них столько денег нет, — смущенно проговорил Дюссак, садясь — проваливаясь в гостевое кресло. Тут же подскочил, выдернул топорик из-за пояса, положил на пол.

— То есть, все-таки я прав насчет перекупки? Предлагали? И кто же? И во сколько оценили тебя? Не сошлись в цене?

— Мастер! — покраснел Дюссак.

— Шучу, шучу, — кивнул ему Фуррет, снова отхлебнул. — Я знаю, что ты верен мне и Сивере не из-за денег. Дело в том, ты когда злишься, становишься похож на рассерженного ежа. Это забавно, уж прости.

Дюссак промолчал, усиленно теребя золотые висюльки мишуры. Несколько он уже оторвал — валялись под ногами.

— Так в чем же дело?

— Острова, — коротко ответил Дюссак. Оторвал очередную. Посмотрел удивленно, покрутил в пальцах, уронил, как бы случайно.

— Что «Острова»? — переспросил Фуррет, — что не так с ними?

— С ними все так. Под волны не провалились. Дело в ином…

— Мастер Дюссак! Не тягай мяура за хвост! Будь добр! Мяур не штора, не простит такого обращения!

— Островитяне снарядили огромный караван. Чуть ли не три дюжины парусников и галер охранения. Когда такое было?

Фуррет отпил вина, сложил руки на груди. Задумался…

— На моей памяти — три года назад. До этого такое число тоже мелькало. Если хочешь, могу уточнить. Благо, записи поднять не трудно и не долго.

— Не утруждайтесь, — поскучнел Дюссак. — Вам я верю на слово. Раз было, то было. Но все равно! Слухи нехорошие витают.

— Не надо жрать капусту с горохом, ничего витать и не будет. Что за слухи? — насторожился Фуррет.

— Что было в прошлые разы, не скажу, из-за плеча не смотрел. Но в этот раз островные наняли две сотни арбалетчиков. До кучи к обычной своей охране! Которой тоже по две дюжины на борт! Не думаю, что смерть купца способна заставить раскошелиться на такую охрану! Торгашей режут каждый день! Особенно в нашем городе! Две роты арбалетчиков! Это только война! Иначе они себя просто не окупают! Даже по пол-мерка в месяц… Любой разорится!

Фуррет оборвал помощника, подняв раскрытую ладонь. Дюссак попыхтел немного, но ни слова больше не произнес. Лишь пальцы так и мелькали в тревожной барабанной дроби.

— Понимаю, к чему ты клонишь. Прекрасно понимаю. Но не соглашусь с выводами. Подумай сам! Сивера и двести наемников с цаграми… Дюссак, мы тут без лишних ушей, поэтому, будем начистоту. Нас же втопчут в песок, если захотят! Этих сил избыточно много, тут я с тобой соглашусь. Хватило бы и полуроты. Против наших с тобой неумех…

— Тем не менее! — Дюссак обхватил подлокотники, сжал до побелевших пальцев… — Я тревожусь!

Фуррет взорвался, швырнув кружку в стену. По наклеенной ткани расползлось черное пятно. Ковер вобрал в себя остатки. Лишь несколько капель застыло на густом ворсе.

— Ты хоть не нуди как муха! Осень на дворе! Зима уже скоро! Прекращай! Я понимаю твое беспокойство. Не разделяю, но понимаю. И учти, слухи ведь доносятся не только до твоих ушей! Мои друзья как один утверждают, что на Островах все тихо. Все разговоры о Сивере касаются только грядущего торга. Ни слова в сторону! Один торг! Ты же знаешь этих болтунов! Они не знают, что такое секреты! Тревожится он…

Дюссак вскинулся было, но тут же осел. Заерзал в кресле.

— На время ярмарки никаких отпусков и болезней. Кого увижу похмельным — лично утоплю. Всех в строй! И стража, и твои люди постоянно на улице! И днем, и ночью, — Фуррет устало кивнул товарищу, — учти, эти все меры только и исключительно, чтобы тебе было спокойнее. Помни, что я не разделяю твоей тревоги! А то будешь валять свою циркачку и думать о том, что твой старый друг — тупой мудак. Еще не встанет от переживаний. Совсем себя загрызешь!

— Циркачку⁈…

— Из тебя плохой актер. Не старайся, Хото не переплюнуть. Да и ценю я тебя не за это.

* * *

В огромном каменном зале свистел под потолком ветер, заставлял огоньки свечей дергаться в испуге…

Тени скакали по грубой кладке, больше пригодной для замковых стен, чем для жилья. Прыгали по древним гобеленам, готовым в любой миг рассыпаться в невесомую пыль, по облупившимся фрескам…

В одном из углов квадратного зала стоял овальный стол, такой же монументальный как камень окружающих его стен, такой же старый, как и они. Тот, кто приказал его поставить именно здесь, словно опасался расположить стол по центру зала, как принято. Впрочем, нынешний владелец Блеанкура о таких мелочах предпочитал не думать. Стоит и пусть стоит дальше — а на свободном месте можно всласть побренчать железом, разгоняя застоявшуюся на пирушке кровь.

Там и сейчас рубились. Не насмерть, разумеется! Так, легкая дружеская потасовка в четверть силы. В голову не бить, острием не тыкать, уши не грызть, по яйцам не пинать!

— Убей его, Ле!

— За яблочко его, за яблочко!

Поединщиков поддерживали вяло, больше по привычке, чем по зову души. Каждый из тех, кто собрался в этот вечер за столом, участвовал в десятках тысячах таких вот поединков и в сотнях настоящих боев, когда режутся насмерть, и единственное правило — кто победил, тот и прав.

За столом сидели семеро. Все были не похожи друг на друга — кто блондин, кто брюнет, кто в теле, а кто худ, словно палка, коей крестьяне дерьмо мешают. Но, при этом, сходства было куда больше! Этакая стая бродячих псов, ходивших когда-то на охоту для богатого сеньора, но выбравших свободу, и сбежавших. Только их не предупреждали, что свобода несет и пустоту карманов… Даже стол был пустоват — немного вина, скудная дичина, подвявшая зелень, сыр… Набор, подходящий не благородным рыцарям, а горожанину средней руки, не больше.

Впрочем, за этим столом собрались не для того, чтобы набивать желудки. Тут собрались, чтобы слушать и говорить.

Говорил один из них, сидящий во главе стола. Высокий, с проседью, глаза черные, со злым вороньим отливом. Лицо изрублено старыми шрамами. Один, сабельный, пересекал лицо, строго вниз, от линии волос, до подбородка. Второй, оставленный тонким лезвием ножа, шел точно поперек лба. Шрамы пересекались над левой бровью.

Голос звучал хрипло, будто рыцарь был простужен. И с легкостью перекрывал шум фехтующих бойцов.

— Итак, господа! Во-первых, снова хочу поблагодарить за то, что вы откликнулись на мой зов! Как любил говорить мой батюшка, «как здорово, что мы сегодня здесь все собрались!».

— Мы не могли иначе, мастер Руэ! — ответил за всех толстяк средних лет, сидящий по правую руку от хозяина замка. — Позвали же вы, а не какой-то там король!

Смех взлетел под самый потолок, распугав пригревшихся на стропилах голубей.

— Благодарю, друг мой Бертран! Твои слова, хоть и звучат, словно лесть, идут от сердца, я знаю!

Толстяк Бертран коротко кивнул.

— Так вот, раз мы с вами, друзья, обменялись любезностями, то не будем тянуть тигуара за хвост. Скажу за всех, ибо точно знаю, что каждый подтвердит истинность моих слов! Времена нынче сложные. Безденежные и нездоровые. Отгонять дурные мысли все сложнее. Не скажу, что у нас много путей, чтобы облегчить свою скорбную участь, не дожидаясь, пока она станет скверной до полной невозможности. Но один я знаю. Однако, прежде чем оглашать, я все же хочу спросить, нет ли среди моих давних и верных друзей таких, кто бы опасался вероятного гнева служителей Панктократора?

Лишь один смех был ответом рыцарю Руэ.

Глава 9

Лисы в курятнике

Флотилия пришла на рассвете. Помог ветер — полночи надувал паруса, подталкивал в корму, тащил за собою к гостеприимному берегу, выдохнувшись лишь к полуночи.

Первыми корабли встретили рыбаки, те, кто выходил на промысел к Черным Камням. Выходили обычно с вечера, чтобы за ночь проверить долгие версты сетей, и с утра быть первыми на рынке со свежей рыбой и прочими дарами моря. Но когда на границе между морем и небом появились первые мачты, то все лишние мысли пропали без следа.

Острова же плывут! К бесам все! Полетели в воду мешки с рыбой, зачиркали ножи по натянутым шнурам сетей…

Самую быструю лодку отрядили обратно в порт. Мчите, посланцы, выгибайте весла об упругую воду! Донесите до Сиверы радостную весть! Острова плывут! Торг будет! Каждый-прекаждый мешок денег заработает! А в Сивере деньги любят и уважают!

Остальные же рыбаки, избавившись от лишнего груза, замедлявшего ход, двинулись навстречу нефам островных. Не для торговли, нет! За торговлю в море, на берегу, от обиды, могут и глотку перехватить. Так, на всякий случай. Вдруг кому из островных на берег быстрее надо, чем прочим? Или новости свежие услышать захотят — а что, в торговле первое дело, новости с берега слышать! Или если помочь с буксировкой тяжелых, груженных в перегруз судов, можно заработать хорошие деньги! Не мешок, конечно, но немало!

Ветер ушел, паруса бессильно повисли. Тут же пришел туман…

Огромные корабли, кажущиеся утесами, чудом плывущими по волнам, медленно пробивались сквозь молочную взвесь. Мерно двигались огромные весла — по четыре гребца на каждом — понемногу приближая тяжело груженые нефы к Сивере…

В порту же времени не теряли! Не успели гонцы запаленными глотками прокаркать, мол «Острова идут, готовьтесь!», как вся бухта покрылась лодками сиверцев. Все спешили к кораблям островитян.

Жаль, Острова лоцманов не берут — знают, проклятые жадюги, сиверские воды как свой карман — сколько лет ходят одной дорогой. Хоть самим бары намывай, таская песок и валуны с берега, чтобы нужда в проводниках возникла!

На выходе из бухты, где берега сжимались в узкую горловину каменного мешка, случился затор. Как обычно, в общем. Традиционно! Сталкивались лодки, трещали борта, ломались весла…

Сквозь проломленные борта хлестала ледяная осенняя вода, черная на вид. Кто-то падал в воду, захлебывался, из последних сил выскакивая на поверхность, чтобы глотнуть спасительного воздуху… И тут же получить веслом или килем по всплывшей на миг голове — а ты не верещи, не порть дело! Не повезло — тони молча, не отвлекай везучих!

В сутолоке и не поймешь, кто в кого врезался, кто кому борт проломил и отправил рачка кормить. Торг все спишет! Опять же, традиция — за сутолоку рабочую не мстить — никто не виноват, сложилось так. На все воля Пантократора!

Нефы, облепленные лодками, будто жуки муравьями, величаво вплывали один за одним в гавань. Их оказалось на удивление много! Давно уже Острова такой караван не отправляли!

Новоприбывших незамедлительно растаскивали к причалам, безжалостно выгоняя зазевавшихся местных. Нельзя, чтобы на рейде остался хоть один дорогой гость! Вдруг да именно с ним удастся «золотая сделка» на мешок денег⁈ В Сивере прибыль упускать не любят!

Никто и внимания не обратил, что все четыре галеры из Эскадры Плохой Погоды не стали швартоваться, а остались на дальнем рейде, почти у выхода из бухты.

Не успевали еще первые сходни упасть на камни причала, как на неф уже бросалась стая торговцев. Выкупить, перекупить, взять оптом, договориться под реализацию! Кто не успел, тот опоздал — вон из купцов, иди утопись, дурилка! А кто успел, тот, не успев выдохнуть и толком обрадоваться хорошей цене, пошлет товар дальше.

И поползет он в телегах да во вьюках по континенту. Торговые пути паутиной охватывают мир. Торговля и прибыль — вот привод всех и всего! Чтобы там ни плели напыщенные рыцаришки или безмозглые монахи, кивающие лохматыми головами.

Уж в Сивере-то давным-давно поняли и приняли смысл жизни!

* * *

Стук был негромок, но весьма настойчив. Хото его сперва даже не расслышал, пребываючи в блаженном полусне-полудреме. Потом решил, что это все сон. Очень реальный. Даже слишком!

Но стучащий был настойчив. Полоумным дятлом долбил и долбил — звук барабанным гулом отзывался в голове, заставляя пульсировать в такт сердцу боль в затылке.

Высота кое-как разлепил глаза. За окном была все та же привычная сиверская осенняя серость. Нет, даже не серость, а бесцветность! Серое стены, серый мир… Только тучи не грозили дождем и молниями, а лишь устилали серыми бесформенными тушами небо. В комнате тоже ничего не изменилось. Разве что тараканы не маршировали наглым строем. Сбежали! Жрать в доме нечего, а тем кальвадосом, что Хото хлебал, насекомых можно было морить — Высота пробовал. Дохли от малейшей капельки. А стенолазу ничего! Впрочем, на то он и стенолаз, а не многоногая тварюшка в жестком панцире и при длинных усах.

Снова прогрохотал стук…

— Что надо? — каркнул Хото, кривясь от ощущения лютой пакостности вкуса во рту. Все же, неделю пить — это перебор, наверное. С другой стороны, а выбор у него есть? Или пить, или вешаться. А такой радости Высота, из врожденной подлости, доставлять своим многочисленным знакомым не собирался. Он себя терпит, и они пусть мучаются. Сволочи!

— Мастер Хото, — послышался радостный смутно знакомый голос, — это я!

— Кто «я»? — переспросил Высота. — Тут всего один я. И это я, а не ты!

— Это Андрэ, мастер Хото! — после недолгой паузы сообразил с нужным ответом паренек.

— Что надо, — повторил вопрос стенолаз, по-прежнему, не отрывающий голову от смятой подушки, — Андрэ?

— Так ведь островитяне приплыли! Торг начинается!

— И что с того? — удивился Хото. — Я же не торгаш и не господин Фуррет. Мне на торг и всякие Острова срать жидко с высокой вышки!

— Так ты же на прошлой неделе сказал сообщить, как только в бухту войдут! — в голове подсобника сквозило удивление пополам с обидой — как так, сам просил, а теперь вот так вот, по-сиверски, мордою в грязь⁈

— Андрэ… — Хото долго собирался с мыслями. Все никак не мог решить, как же так ответить, чтобы паренек от него отъебался, но при этом, и не обиделся. Ну или хотя бы, чтобы обида стала недолгой, и не до ножа по веревке или ведра на голову, — Андрэ, я тебе очень, просто пиздецки как безгранично, благодарен, но будь человеком, и иди в жопу со всеми купеческими делами. Я очень устал.

— Так неделю пьете, — вроде негромко, но так, чтобы Хото услышал, буркнул подсобник, — тут и устать немудрено.

— Бывай, Андрэ! И еще раз спасибо!

Но Высоте никто не ответил. Лишь рассохшиеся половицы обиженно проскрипели. Ушел. Ну и слава Панктократору и прочему воинству. Можно дальше спать. И видеть сны, в которых все хорошо.

* * *

Господин Фуррет и господин Дюссак стояли на вышке «Якоря». Ежились от ветра. Странное дело — у земли нет ни малейшего воздушного движения, а здесь дует так, словно хочет обрушить конструкцию, сломать к бесам. Вышка обшита досками на высоту в два с половиной локтя, и обшита хорошо. Но коварный ветер находил щелочки и продувал от сапог до макушки.

— Видишь, друг мой, и ничего страшного. Зашли, разгружаются… Никто никого не режет сверх необходимой для уважения меры.

Дюссак, по-прежнему глядя в сторону бухты, заставленной круглобокими кораблями Островов, выдохнул сквозь зубы.

— Мастер Фуррет! Давайте не будем спешить с выводами.

— Давай, — неожиданно легко согласился Фуррет, — прошло всего несколько часов. Опять же, о наших приготовлениях не могли не узнать люди Островов.

Дюссак кивнул, обернулся. Глаза на бледном от усталости лице казались двумя черными ямами. Фуррета внутренне передернуло — так его верный помощник был похож на ходячий труп.

— Могли все и отменить, — продолжил Фуррет, — могли и ничего не планировать, а лишь запустить слух. Или ты их спугнул своей паникой.

— Много чего могли, — в свою очередь, не стал начинать спор Дюссак, — но я бы все равно бдительности не терял.

— Никто ее терять не собирается, — Фуррет похлопал заместителя по плечу, — не волнуйся, друг мой! И вообще, прими совет… Молчать! Нет, это еще не совет. Это приказ!

Фуррет обнял товарища, прижал к себе:

— Мастер! Если ты сейчас не забудешь о работе хотя бы на день, ты сойдешь с ума. И тебя отвезут на берег. В зеркало давно смотрел?

— Времени нет…

— Не ври! Ты просто боишься, что оно треснет от страха, и придется раскошеливаться на новое. Ты как упырь, знаешь? Тобой детей пугать можно! Едь в «Русалку» и не вылезай оттуда до вечера. Я прослежу.

— Лично? — усмехнулся Дюссак. — А вдруг я там всех распугаю своей харей?

— Не распугаешь. Там не на харю смотрят. И да, раз от этого зависит здоровье моего друга, то могу и лично проверить. И даже свечу подержать! Или сомневаешься?

Фуррет отпустил заместителя, пытливо заглянул ему в лицо.

— Нет, — мотнул головой Дюссак.

— Вот и прекрасно. И запомни, до вечера!

— До вечера…

* * *

Любой фраер с Островов — суть лох! Волею Пантократора созданный для единственной цели! Островитянин приносит в мир, сиречь умным и храбрым людям, золото и серебро, которыми набиты карманы этих расфуфыр! И больше ни для чего они не годны!

Роже работал в порту всего вторую неделю — увы, господин Ратт долго его не замечал! Но знающие, объяснили, как надо! Жизнь — она легка и понятна, когда рядом есть те, кто объяснит, что и как!

Он, не спеша, шел по улочке, поглядывая по сторонам — раз сказано порядок блюсти, надо блюсть! Или как оно правильно? Порядок соблюдался сам собой — все жители сбежались к прчалам. Разве что старики где-то остались, да вовсе уж маленькие детишки, негодные ни к какому полезному труду во имя всевеликого мешка денег, главного сиверского божества…

Роже смертельно скучал. Он шел и шел, напевая в треть голоса песню, подцепленную в «Тухлой Тарани» — хорошую и правильную портовую песню, знать которую обязан каждый!

Моё пузо, что арбузо,

Голова, что ёжики.

Моё пузо не боится,

Ни кола, ни ножика!

Что такое «арбузо», Роже не знал — пасовали и прочие. Но звучит хорошо, к чему голову ломать лишний раз — еще болеть начнет! В четвертый раз пропев чудесные строки, он вспомнил следующую, тоже весьма достойную:

Ах, ты батенька родной,

Купи ножичек стальной,

Купи гирю фунтов пять, —

И я в порт пойду гулять!

И тут, ведомый волею самого Панктократора, на Роже вывернул из-за угла островитянин. Мелкий, и до плеча макушкой не достанет. Но зато в богатом, чуть ли не бархатном жилете с золотыми пуговицами, объемистом кошеле на поясе и несуразным громоздким чехлом на широкой, опять же, золотом расшитой лямке, за спиной. Музыкант, что ли?

Островной кинул быстрый и очень неуважительный взгляд на здоровяка и пошел себе дальше. Хотел пойти! Роже ухватил его за левое плечо.

— Эй, дядя! Ты куда спешь так нагло? Украл что-то?

— Что вы, уважаемый господин, — расплылся в подобострастной улыбке островной, тут же растеряв всю свою напыщенность, — как можно? Красть в городе дозволено лишь его гражданам! Я законы знаю!

— То-то же! — ухмыльнулся Роже, отпустив музыканта. И уточнив с высоты своего — В Сивере красть вообще нельзя. Пары монет не найдется, дядя? В помощь городской страже, так сказать?

— Безусловно, найдется! Мне что, пары монет жалко? Для городской стражи-то? — закивал фраер. — Совсем не жалко! Пары монет-то…

Роже величаво кивнул, протягивая руку за подношением.

Островной вдруг схватил его за глотку, сжал стальные пальцы, ломая хрящи и глуша любой звук, могущий вырваться из нутра стражника.

Огненная боль пронзила живот Роже. Раз, другой, третий… Огонь ворочался в кишках, пронзая насквозь…

Роже даже застонать не мог — пальцы островного сжимались все сильнее…

Всемилостивейшая темнота поглотила его сознание. Роже умер, не успев даже упасть в грязь.

Островитянин посмотрел на тело незадачливого вымогателя. Наклонился, вытер, скривившись, стилет о подкладку куртки убитого — единственное чистое место на одежде. Поправил чехол с арбалетом и двинулся дальше. Сожалея об одном — наглеца пришлось убить раньше, чем он подсказал верную дорогу. Проклятые загаженные лабиринты! Ничего, скоро Острова наведут порядок в этом крысином логове!

* * *

За время «циркового» отшельничества, Лукас, волей-неволей, видел весьма ограниченный набор лиц — Йорж, полдюжины циркачей, четыре циркачки да Мейви. Еще, конечно, звери! Но они, хоть и поумнее большинства, все же не совсем люди.

Выйдя сегодня в город, Изморозь с отвычки несколько ошалел от разнообразия лиц и красок! Да, соседи его тусклостью не отличались — заплата на заплате, вся палитра, три радуги сразу! Но все же, малость не то. А за сеточными стенами ждал настоящий размах!

Торг! Для приезжего ничего особенного в этом слове не звучало — ну торг и торг, ярмарка и ярмарка… Этим чужаки от сиверцев и отличались. Впрочем, пожив среди них полгода, особым желанием становиться местным, Лукас не горел. Уж извольте лишить столь сомнительного удовольствия!

Вокруг сновали сотни людей — сиверцы всех сословий — от нищих до отцов города, роскошно разодетые островитяне, приезжие купцы с охраной — самой разнообразной. Мелькнули даже несколько лиц цвета крепкого чая, напомнивших о Стефи…

Над бухтой и портом стол несмолкаемый гул — словно рой гигантских невидимых пчел висел меж твердью с хлябью и иной хлябью. Люди ругались и братались, проклинали и благословляли, торговались и признавались в искренних любви и ненависти. Кони ржали, коровы мычали, свиньи визжали и хрюкали. Птицы кудахтали, шипели и верещали. Одни только рыбы разевали зубастые пасти молча — за что Лукас был им безмерно благодарен

Немалую долю шума в общий гвалт добавляли и циркачи. Береговой табор выбрался в город практически всем составом, оставив в лагере от силы, пять человек — присматривать за добром, зверями негодными для выступлений, и бесполезными малолетками. Всех прочих детей давно уже запустили в людской переполошенный муравейник, дабы их крохотные, но на диво ловкие ручонки шарили по чужим карманам, переводя их содержимое из лично-собственнического в общественно-полезное.

Прибыв на припортовую площадь, где и происходил тот самый знаменитый Торг, циркачи распределились по округе, чтобы плотнее охватить жаждущих зрелищ. Ну и их карманы, разумеется!

Четыре импровизированные сцены из сдвоенных повозок, накрытых сверху щитами из досок, музыканты на каждом углу, жонглеры, чревовещатели, мечееды, глотающие клинки за раз (вместе с рукоятью!)…

Даже зловредного Торвальди вывели на показ! Медведя, разумеется, накормили до отвалу — отчего вожакам приходилось следить, дабы не вступить в свежее дерьмо высокой вонючести, напялили крепкий намордник…

Торвальди смешно ковылял на задних лапах, приседал, размахивал передними лапами, иногда попадая в такт примитивной музыке — два музыканта колотили в бубны, третий так и норовил порвать барабан, отчаянно лупя покрышку палочками.

Вокруг медведя вилась полуголая Мейви, вся одежда которой состояла из полупрозрачной драной мужской рубашки, расстегнутой почти до пояса, короткой юбки до середины бедра, да колгот из мелкой, тюлечной сетки. Ту сеть Лукас стоически вымачивал и полоскал в нескольких водах, удаляя просоленность — иначе ноги голубоволосой актрисы, покрылись бы язвами, чего Изморози не хотелось. Нравились ему те ноги. Вместе с владелицей.

Вместе с девушкой вились еще две компаньонки, одетых так же скудно. Пронзительно холодный ветер прорывался сквозь дома, проходился по площади ледяным хвостом… Оттого девушки и плясали без остановки, не желая замерзать и покрываться противной мелкой «гусиной кожей». Та товарный вид попортит!

Рядом с Мейви вились моряки, а вокруг моряков — карманники всех возрастов. Циркачки призывно изгибались, похотливо улыбались славным мореходам. Те глотали слюну и тянули грубые лапы, а из их карманов пропадали ценности. Все были заняты, все были при деле.

Лукас волею Йоржа оказался за «аскари» — просильщика — бегал вдоль зрителей с шапкой, собирая медяки. Изморозь косился на Мейви, и на повозки, где игралась одна из самых обычнейших и простецких пьесок, из тех, что не имеют особого смысла, но от которых без ума простонародье.

Кидали вяло, зачастую лишь после угрожающих гримас. Но в целом, выходило не так уж и плохо — шапка тяжелела с каждой минутой. Начали даже мелькать мысли об определенной выгодности подобного творчества.

Взгляд Лукаса зацепился за островитянина. Чуть ли не один из тамошних дожей! Серебро с золотом так и блестит — аж глазам больно. За ним — шестеро охранников — рожи угрюмые, шрамами исполосованные. Надо же, не побрезговали, пришли поглазеть…

Островитяне смотрели, как танцуют девчонки. Улыбались, переговаривались о чем-то на своем, не сильно понятном языке. А потом вытащили вдруг свои короткие широкие мечи и начали рубить.

* * *

В дверь снова постучали. Хото сел на постель — получилось беззвучно, тот, кто за дверью не насторожится от легкого скрипа рассохшихся досок.

Снова стук.

— Да спит он… — проговорил кто-то шепотом, — нажрался, и дрыхнет. Стучи, не стучи.

— Открывай, — скомандовал кто-то другой. — Похер как!

Высота, подобрав с пола саблю, с интересом наблюдал, как тонкий клинок ножа, войдя в щель между дверью и косяком, пытается скинуть засов, бессмысленно тыкаясь в накрепко прибитые защитные планочки, прикрывающие засов — придумка специально на такой случай.

— Не выходит, — прошептал первый невидимка, в четвертый раз повторив бесплодную попытку.

— Ну что ж, раз не выходит, то надо входить иначе…

— Стой! — заорал Хото, узнав второго говорящего. — Хватит ломать мою дверь, сейчас открою!

Высота спрыгнул с кровати, подшагнул, сбросил засов, распахнул дверь. Выругался удивленно.

Оба, и Дюссак, и его подручный, выглядели так, словно вырвались из бойни…

Дюссак вытер беретом кровь, текущую из рассеченной брови, швырнул его в угол:

— Собирайся, стенолаз. У нас беда.

Глава 10

Пожар в наводнение

Дюссак присел на колченогую табуретку, не выпуская короткий абордажный катласс из рук. Его помощник, высокий широкоплечий стражник с длинным шрамом через левую щеку закрыл дверь, накинув хитрый засовчик, подпер собою стену, закрыл глаза и будто в сон провалился.

Хото натянул штаны, накинул рубаху, провел ладонью по лицу, сгоняя остатки сна.

— А теперь рассказывай. Желательно с подробностями. Что в городе гвалт и суета, понятно и так. Но не медузить, ладно? И на пол мне крови не наляпай, мухи налетят.

Дюссак криво улыбнулся:

— В воздухе витал страшный дух праздника, все верно. Если с подробностями, но не расплываться соплей… Караван причалил, начал торговлю. Ну, как начал — продолжил. Так-то они и не прекращали, сразу как в бухту вошли, сразу, с торгашами, кто на буксирах-помогалах в море вышел, половину раскидали. Хоть и запрещено, а всем насрать.

— Сиверцы. Вам всегда насрать на все, кроме денег, — хмуро протянул Высота, сплюнул. Плевок шлепнулся на пол, на четверть ногтя не достав сапог спящего подручного. Тот на миг приоткрыл глаза, посмотрел устало на стенолаза, выдохнул, снова погрузился в дрему. — Вас даже если раком поставить да без мыла уестествлять, и то об одном барыше думать будете?

— А как иначе-то⁈ — очень искренне удивился Дюссак, разведя руками. — Вдруг денежкой фальшивой заплатит — получится сплошное изнасилование, а не коммерция!

— Занятный город… — Хото огляделся, зашарил под кроватью — но под руку попадались только пустые кувшинчики… — Как вы тут живете?

— Сами удивляемся.

Дюссак неловко, левой рукой, залез за пазуху, вытащил флягу, подал страждущему.

— Островные разбрелись по порту и городу. Морячки, само собой, ну и обслуга, кто свободный. Их таких много оказалось, даже слишком! — Дюссак скривился, забрал ополовиненную флягу у Хото, присосался. — В общем, как меня предупреждали, и как я говорил Фуррету. А потом, ровно в полдень, с их нефов залупили ракеты. С каждого! Я еще успел удивиться, с какого перепугу фейерверк среди дня.

— А это был совсем не фейерверк…

— С одной стороны, совсем. С другой — сигнал к началу. Ну и полыхнуло. Островные были на каждом переулке, на каждом мало-мальски важном углу… Хитрые суки! Мало того, что часть команд у них была из переодетых наемников — островному моряком прикинуться нетрудно, все на волнах начинают. Так они еще в трюмы напихали арбалетчиков! Их там как крыс было! Только у крыс нету цагр и мечей. И бухту они заперли галерами. Вся мелкота, что рискнула выскочить, легла на дно. Даже «Оленя» утопили. С двух сторон зашли и херак, шпиронами в борт! Только хруст. Ну и бульк.

— И что дальше?

— А что дальше? Убили, значит, господина Фуррета нашего…

— Что⁈ Как «убили»⁈

Конечно, Хото отлично понимал, что Фуррет тоже человек. Но все же оставалось ощущение, что он бессмертен. Этакий деревянный идол из Пустошей, которому мажут харю печенками свежеубиенных жертв…

— Островные взяли «Якорь» штурмом, вырезали тамошних чуть ли не поголовно. Ребята дрались всерьез, по колено в крови. Островных положили пару десятков. Вот и разозлили.

— И?

— Его повесили на вышке, на собственных кишках. У Островов всегда было плохо с шутками.

— Зато хорошо с фантазией, — Хото покрутил головой. — Ты вот меня прямо в ступор вогнал, даже не знаю, что и сказать.

— Ничего не говори. Сделай.

— Хочешь предложить мне в одиночку перебить всех островных? — прищурился Высота.

— А следом захватить власть на континенте, — устало ответил Дюссак. — Все куда проще. Сиверу Острова подмяли, тут и к гаруспику не ходи. Соответственно, всем друзьям покойного господина Фуррета в скором времени станет весьма грустно обитать в новой островной колонии. К тому же до меня дошли слухи, что на Островах очень не любят Ловчих.

Дюссак выставил раскрытую ладонь перед собой:

— Не напоминай, что ты всего лишь загонщик. Думаешь, им важны оттенки?

— Не важны, — согласился Хото, — совсем не важны. Значит, предлагаешь бежать. И как можно быстрее…

— Ты всегда был смышлен! Именно так. И чем быстрее, тем лучше. Но обязательно прихвати с собой буйного старикашку. Он способен устроить кровавую баню в самое неподходящее время. И весьма осложнить процесс капитуляции.

— Решил лечь без боя под островных?

— «Без боя» уже не получится, — Дюссак кивнул на окровавленный клинок, — мы показали, что можем и грызануть.

— Все равно, как-то вот так все неожиданно. Вчера был вторым в городе, а сегодня — мальчик на побегушках у какого-то занюханного рыбоеда с просоленной жопой?

— Какая разница северянину, что решил сиверянин? Лучше уж сдаться на каких-то условиях, чем смотреть на то, что станет с городом, если Острова распустят войну. Император далеко, забот у него хватает и без нас. Кавалерия на выручку не прискачет, не вывернет из-за холмов, атакуя с солнцем за спиной… Окрестным бономам тоже плевать — они мордуют друг друга за лужки с лесками, и уж никак не полезут в драку за вольный город. Их предел — растащить мелочевку, которой побрезгуют Острова.

— Предпоследние времена настали, — Высота подытожил печальные выкладки Дюссака. — Прежний порядок скатился в глубочайшую жопу. Всем на все насрать и наплевать.

— Именно так. Но нам тут жить дальше. Думаю, теперь ты меня не будешь осуждать с прежним жаром.

— Буду. Ты так смешно вращаешь глазами, будто хочешь перехватить мне глотку.

Дюссак хохотнул. — Не хочу.

— На твоем месте я бы зажег Сиверу со всех восьми сторон и поплыл бы грабить Острова, но я на своем месте, а ты на своем. Бьярн хоть живой? А то, помнится, та рыжая красотуля с рожками нарубила ему плечо в котлетину.

— Живой! Эта ветхая сволочь и нас с тобою переживет. Толком встать не может, и рука плохо слушается, но ругается отчаянно.

— Значит, выживет. Слушай, а не проще старикашке щелкнуть в спину из арбалета? А то таскай его с собой, мучайся.

— Можно и щелкнуть, — кивнул Дюссак, — но в этом случае, мы нарушим последнюю просьбу господина Фуррета. Не скажу, что буду из-за этого плохо спать, но не хотелось бы нарушать слово.

— Какие мы блаародные стали! — хихикнул Высота. — Вроде бы и не циркачек валяем, а императриц.

— Можешь отказаться, я не обижусь. Все знают, что ты не любишь белобрысого.

— Его никто не любит. И, конечно же, я не откажусь. Хоть вы и сволочи, но все же свои.

— Благодарю, — коротко кивнул Дюссак, — Бригг и Рош помогут выбраться из города. Отпустишь ребят, когда сочтешь нужным. Они тоже не местные, если что, в Сиверу особо не будут стремиться. Будешь ребятам за мать и отца.

— Только сразу говорю, — Хото упер взгляд в дремлющего громилу, — я буду стараться быть хорошей матерью, но сиська у меня всего одна.

Дюссак покачал головой:

— Высота, тебе уже говорили, что иногда ты удивительно мерзок?

— Говорили, конечно! Я же говорю истинную правду, а пророкам суждено страдать.

— Рош, — представился внезапно проснувшийся подручный, протянул ладонь, — я за главного. В паре, — тут же поправился он. — Бригг снаружи. Следит.

Хото пожал руку, кивнул бойцу:

— Сработаемся!

— А вам деваться некуда. За работу, господа, пока нас всех тут не накрыли.

* * *

Лукас, как завороженный, смотрел на падающий клинок. А меч, обжигающе сияя в лучах неяркого осеннего солнца, все падал и падал. И никак не мог упасть… Вязко, словно в воде, бежали люди… А потом, словно кто-то дернул за веревочку и все ускорилось до невозможности.

Тяжелый клинок со свистом врубился в плоть. Кровь хлестанула из перерубленного одним ударом плеча. Жертва — местный рыбак — даже имя можно вспомнить, если в память зарыться, вечно пьяный, вечно грязный, упал на олени, хватаясь за обрубок. Следующий удар нанес телохранитель дожа. Хороший удар, меткий! Голова рыбака с распяленным в крике ртом, отлетела, упала в лужу, обдав все вокруг брызгами, покатилась по воде, делая ее красно-грязной.

— Ааааа! — завизжали циркачки, которых обдало горячими каплями — будто подогретым вином окатил пьяный и щедрый клиент… Зарычал Торвальди, учуяв свежую кровь. Рванулся к убитому, раскачиваясь на бегу, неловко размахивая связанными передними лапами. Завопил поводырь, пытаясь ухватить кожаный ремень, вырвавшийся из рук и волочащийся по земле.

— På kniven! [На ножи!] — взлетел над перепуганной толпой боевой клич Островов.

Островных вообще как-то резко стало очень много! С перебором! Полезли из каждой щели, будто тараканы!

Мечи, кинжалы, арбалеты, тяжелые ростовые щиты (и не поленились же, притащили, не погнушались возможным и заведомо жалким сиверским отпором). Все шло в ход, всем убивали. Ради одной цели — больше страха, больше паники, больше смерти! På kniven!

Изморозь забился под телегу, и сам не поняв как. Мудрое тело спряталось, не позволив рассудку долго прикидывать что и как — пока размышляешь, голову смахнут к херам гиеньим. Рассудок, впрочем, свое взял, отыгрался, когда пришло понимание, что прямо здесь и сейчас никто Лукаса не убьет. Если прям совсем уж не повезет, конечно! Островные были заняты толпой — искать перепуганных мышек в норах они будут куда позже!

С одной стороны, с площади требовалось убираться. И как можно быстрее! Мало кто решит заглянуть под телегу! А ткнуть мечом или копьем — дело нехитрое!

С другой же — островные, будто на бойне, убивали всех, кто подвернется, без малейшей искорки жалости. Не глядя, ребенок ли, женщина. Конечно, кое-кого Лукас и сам бы зарезал с удовольствием, но все же, личная месть — это одно. А безжалостное и бессмысленное убийство… Изморозь жил тут не первый месяц и даже как-то сроднился с этим суматошным, жадным и глуповатым городом, летом выжариваемым до костей, осенью же покрытым липкой оранжевой грязью по самые ноздри. И вроде надо было бы вмешаться…

Но с третьей стороны, прямо перед глазами Лукаса — руку протяни, коснешься, мучительно отходил, загребая грязь скрюченными в агонии пальцами, портовый грузчик. По его внутренностям, выпавшим из вспоротого живота, топтались люди, а бедняга все никак не умирал. Лежать рядом Изморози совсем не хотелось. А именно это он бы и получил, кинувшись в безнадежный бой. Нож-складничок и повадки ночного воришки — ничто перед доспешным солдатом, приученным убивать открыто.

Лукасу вдруг стало безумно жаль выроненную шапку с деньгами. Достанутся ведь какому-нибудь островному! Если не втопчут, разумеется! Тогда разве что духам земли подношение будет. Хотя к чему духам деньги? Пива-то им, всяко не продадут…

Кто-то легонько коснулся плеча… Изморозь крутанул лихой кульбит — Йорж бы обзавидовался! — шарахнувшись головой о помост. В полете выдернул нож, щелкнул «плавничком» клинка…

Это была Мейви. Девушку колотило крупной дрожью, и она захлебывалась слезами от ужаса. На лице циркачки-танцовщицы грязь мешалась с кровью и дешевым макияжем. Лукас ее узнал только по глазам, да по голубым косам с вплетенными серебряными безделушками и прочими колокольчиками.

Окончательное решение пришло мгновенно! Спасаться, и как можно скорее! Благо, есть чем заткнуть беззубый рот совести — не сам сбежал, а спасая девчонку! Не только о его шкуре речь идет, понимать надо! И нисколько не осуждать!

Он подполз поближе, с опаской поглядывая наверх — голова неслабо гудела.

— Когда я скажу «бежим», то мы сразу бежим. Ясно?

Изморозь боялся, что девушку скует паника. Но она закивала, что-то неразборчиво прошептала — слова утонули в лязге и криках. Наверное, поняла хитрую стратагему…

Лукас на четвереньках, безнадежно пачкаясь, пробрался за спину Мейви, выглянул осторожно из-за колеса — с тыла помоста народу было куда меньше — разбежались. Островных вообще не было ни одного.

— Бежим!

Не успели они выбраться из-под телеги, как на зады площади вывалился небольшой, человек в — двадцать пять, отряд стражников. Мейви узнала, похоже, предводителя, невысокого седоватого мужчину с абордажным тесаком. Потянулась было…

Но тут, навстречу страже, вывернулся отряд островных, тоже небольшой, человек в тридцать. Защелкали арбалеты, зазвенели клинки…

Седой срубил островного, уклонился от ответного выпада копьем. Его тут же прикрыли щитом — островным, трофейным!

— Бегом, бегом! — Лукас утащил девушку в ближайшую подворотню, узкую, кривую и проссаную. Улочка кончилась внезапным кирпичным забором, высоким — чуть ли не в два роста!

Лукас выругался — допрыгнуть до верху — тот еще фокус!

Изморозь, вспомнив, как не раз это видел, сцепил ладони в замок, подставил под ногу Мейви. Та, без лишних слов, наступила. Лукас толкнул изо всех сил — девушка, словно заправская акробатка, взлетела на забор. Сверкнула тугими прелестями под юбкой. Лукас не раз имел с ними знакомство, благо Мейви жадностью не страдала, но на приятность внезапного зрелища это не влияло совершенно!

Одно плохо — что-то хрустнуло в правом запястье — перестарался немного.

Мейви, усевшись на вершине забора, пересела поудобнее, наклонилась, протянув руку. Лукас, разбежавшись, подпрыгнул….

Шлепнулся на землю, чуть не пропахав лицом по кладке.

Оглянулся в отчаянной надежде, вдруг где-то рядышком прячется бесхозная бочка, так и жаждущая прийти на помощь. Бочки, разумеется, не было. Вообще, все было чуть ли не под метелку убрано — ни малейшего мусора. Как назло!

Зато соткалась из тени Марселин. Шагнула к обомлевшему Лукасу из темноты. Одета не так вызывающе — платье горожанки, кацавейка с росшивом цветными нитками, рыжина скрыта платком — не признать воительницу издалека.

— Как мы с тобой ни встретимся, студент, а ты все со сладкой девкой. И каждый раз с новой! Что за совпадения такие? Научи!

Лукас с трудом удержался от улыбки, расползающейся по лицу.

— Чтобы ты ревновала, Рыжая, чтобы ты ревновала!

— Не дождешься, Изморозь! Я же люблю только себя.

Марселин легкой походкой подошла вплотную, прижалась на миг к грязному Лукасу, обдав цветочным жаром дыхания… Точно как Изморозь недавно, сцепила ладони:

— Давай, не тяни!

Лукас с опаской наступил испачканной подошвой на «ступеньку». Толчок! И он оказался наверху, рядом с циркачкой.

— Это кто такая⁉ — рассерженным мяуром прошипела Мейви.

— Привет из прошлого твоего дружка. Он разве не рассказывал? — обольстительно улыбнулась Марселин, которая, точно кошка, взлетела на забор одним грациозным прыжком.

В начале подворотни послышался грохот. Сюда явно кто-то торопился. И не факт, что это тоже беглецы.

— А теперь, друзья, прыгаем вниз, и бежим!

* * *

Бьярн ругался, обещал обоссать, выебать, выпотрошить и сжечь. В любой последовательности! И вообще предать самой мучительной смерти, которая только придумается!

Но ни Хото, ни его новые подчиненные на угрозы беспомощного, хоть и весьма громкого и вздорного, старика, внимания не обращали. Вытащили из постели, уложили на носилки, притянув ремнями к раме. Подняли и потащили. Несли, конечно, Рош с Бригом — Высота к рукояткам даже не прикоснулся — очень уж тяжел рыцарь, а левая рука болит все сильнее…

Пока несли, Хото не раз подумал, не уронить ли недобитка затылком о ступеньку. Убить не выйдет — Бьярна так банально не угробить. Но хоть пасть захлопнет, а то паскудство и сквернословие сплошным потоком, словно вода речки, проходящей сквозь горские деревушки…

Сквернавца все же спустили со второго этажа без лишнего членовредительства. Отнесли на конюшню на задах гостиницы. Там уже стояла телега, запряженная парой неприметно-потасканных лошаденок. Бригг расстарался! Второй стражник был похож на Роша габаритами, но был еще шире, и без шрама — везучий!

Бьярна уложили, завалили пустыми мешками из-под рыбы. Вонючими и в чешуе. Валялись кучей в углу.

— Я бы предпочел спрятать тебя в бочке золотаря, — признался Хото, задергивая перекошенную болью физиономию мешком, — чтобы соблюсти баланс оболочки и содержимого, но очень уж боюсь, что стошнит. Ну или кирпичом заложить. Но это слишком долго. Так что, терпи.

Стражники уважительно переглянулись — мудр их новый командир, не по годам! И как положено правильному человеку, Бьярна на дух не переносит.

Рыцарь заворочался под ворохом, забормотал что-то ругательное.

Хото скривился — задохнется еще, хороняка. Разгреб мешки, чтобы осталась небольшая щелочка для свежего воздуху, увидел рожу Бьярна, цветом сравнявшуюся с бородой.

— Меч… Мой меч…

— На месте твоя железка. Будешь себя вести как рыцарь, верну. Будешь говнить — выкину в овраг. Осознал, упырь?

«Упырь» заткнулся, только глазами недовольно захлопал.

— Вот и чудесно. Рад, что мы друг друга так отлично поняли.

Хото снова завалил раненого мешками, прихлопнул, чтобы куча малость сбилась, и не выглядела так искусственно.

Бригг забрался на телегу, сунул копье под мешки, так, чтобы под рукой было. Рош сел рядом.

Хото забросил свою сумку, сел на корму.

— Трогай!

Рош прицокнул, дернул вожжами. Телега тронулась, скрипя каждым сочленением.

В воздухе стояла тяжелая вонь пожаров.

Глава 11

Выбленочный узел, он же — стремя

Они потеряли слишком много времени, возясь с недобитком, который гирей повис на ногах. Пока добрались до гостиницы, пока снесли по узкой лестнице, пока протолкались сквозь узкие улочки… Без телеги и Бьярна вышло бы куда сподручнее! Могли уже сидеть под кустами, где-то за городской стеной и наблюдать, словно в цирке. Благо, стену и похмельный мяур переползет, буде возникнет у кого желание истратить на чудесную зверушку полкувшинчика красного пива, до коего пушистики весьма охочи.

Справедливости ради, в промедлении имелась и толика вины самого Хото. Не пил бы несколько дней подряд — знал бы что происходит, и куда быстрее действовал, без долгого мучительного похмелья и блевания на каждом углу. Впрочем, в огрехе Высота признался лишь сам себе, не торопясь озвучивать вслух. Командир прав и безгрешен по определению. Иначе он не воинский начальник, а обдрыстанное гиенье охвостье!

Острова готовились к захвату Сиверы не один день, и даже не неделю. Планирование выдавало долгую подготовку! Не успело еще эхо оттаскать по улочкам лязг схваток, как в центральных кварталах, на каждом перекрестке появились островные патрули. Притом, в сопровождении одного-двух портовских.

Патрули обыскивать проезжающих и проходящих пока не спешили, но смотрели внимательно, стреляя и рубя при первом подозрении. Тех, кто был одет в форму городской стражи, убивали на месте. Без разговоров.

Похмельный Хото опасений не вызвал — видно по лицу, что не боец, и уж тем более, не стражник, никоим образом. А вот Рошу с Бригом пришлось преодолевать опасный участок подворотнями и чердаками. Оттого ребята были живописно украшены лохмотьями паутины и голубиным пометом. И весьма этими фактом раздражены.

Хото с готовностью уступил вожжи Бриггу, зашагал рядом с телегой, готовый к неожиданной драке.

Восточные Ворота, через которые шел Восточный же тракт, были захвачены. Створки закрыть не удосужились — ну или не разобрались островные в полусломанном механизме, с выкрошенными зубами шестеренок и порванными ремнями, работающем только после обильных жертв духам Железа и воротным мастерам. Но поперек выстроились, перекрыв дорогу. Дюжина солдат, вооруженных до зубов. Восемь арбалетчиков с цаграми и павезами, четыре мечника. Несколько уродов Ратта, прячущих лица за повязанными тряпками.

Захват не обошелся без боя — площадь перед воротами, куда сходилось четыре улочки и три улицы, несла следы ожесточенной схватки — изрытая ногами земля, перевернутый воз, битая посуда, заколотая лошадь, разломанная лавка, с провисшим и порванным навесом, рассыпанные «головы» ярких, красно-желтых тыкв… Среди разгрома — десяток трупов — двое были в островных бригантинах, что делало картину малость приятнее — все же не избиение, бой! Хоть и не честный.

Еще четверо — застреленных — лежало головами к воротам, шагах в двадцати от островных, образовывая неровную, но весьма четкую границу. Шагах в десяти от убитых понемногу собиралась толпа.

Островные при виде все прибывающих горожан, волновались, тыкали взведенными арбалетами, потрясали мечами. Раттовские волновались еще больше — понимали, что маски их не спасут, если что.

Волноваться было от чего! Многие спешили покинуть город поскорее, до того, как на шпиле ратуши, набегающий с моря пронизывающий ветер, начнет рвать тяжелое белое полотнище с двумя крылатыми золотыми медведями. И желающих становилось все больше — сквозь Восточные Ворота шла самая короткая дорога вглубь континента, куда Острова после кунштюка с Сиверой сунуться побоятся.

До времени желающих пересекать «черту мертвецов» не находилось — никто не горел желанием получить в грудь тяжелую арбалетную стрелу, которую и не каждый доспех удержит, и лечь пятым. Но толпа глупа как самый глупый в ней, и совсем уж скоро должно было что-то произойти. Ведь любой страх имеет предел — когда проще рвануться вперед, чем истекать потным липким ужасом…

Среди островных дураков не было, и они тоже понимали, что еще немного, и, если не подойдет помощь, что-то случится. И вряд ли им это понравится! Хреновый волнорез из двенадцати человек и пяти предателей против многосотенной толпы! Тут надо мол сооружать, из полусотни головорезов! И чтобы пики в два яруса! И чтобы полностью ворота перекрыть, чтобы даже мелкой мышке хода не было!

Высота, прищурившись, наблюдал.

Стражники рвались в бой — он отлично понимал настроение подчиненных — пока ехали, не раз натыкались на убитых сослуживцев.

— Не спешим, господа, не спешим!

Стенолаз даже поспорил сам с собой, кто из островных станет тем, из-за кого погибнут остальные. У Кто первым разрядит оружие в негодующих сиверцев… Тот, высокий, светловолосый с длинным крючковатым носом, украшенным старым кровоподтеком или же юнец, с дергающимся кадыком и пятнами прыщей на изъязвленной роже? Или кто-то другой?..

Толпа заревела вовсе уж яростно.

Хото добродушно улыбнулся, похлопал Роша по плечу:

— Совсем скоро начнется мясо. Будь готов, возница!

— Всегда готов! — не оборачивясь, ответил тот.

Мелькнула завистливая мысль, что Дюссак неплохо воспитал своих ребят. А вот сам Высота, схватился за чужое поручение, и сразу ноги в руки, позабыв о своих…

Но долго грызть себя не вышло.

Кто-то швырнул камень, со звоном врезавшийся в шлем одного из мечников. Тут же хлопнули арбалеты. Разнесся смертный вой человека, который понял, что сейчас он умрет…

А потом сиверцы пошли на приступ.

* * *

По крыше колотил дождь. В такт ему, по красному дереву маленького столика, барабанили тонкие пальцы.

Ди боялась. Нет, не самих островных. Они ведь такие же мужчины как и все прочие существа, наделенные членом. У этих разве что больше денег и больше гонора. А так, мужчины как мужчины. Сверху, снизу, сзади, сбоку. Взять в рот, подмахнуть…

Ее тревожила неопределенность из-за прихода Островов.

В тех местах, куда заносила безжалостная судьба, власть нередко переходила из рук в руки. Зачастую, смена происходила не монетой, но мечом. Однако всегда было известно, чего ждать от того, кто пришел на смену невезучему предшественнику. Да и какие могут быть изменения в отношении к девочкам для удовольствий? Кто-то любил стройных, кто девушек в теле, кто-то брал двоих, кому-то одной было много… Кто-то предпочитал светленьких, кто-то был в восторге от девушек цвета Стефи… Вот и вся разница.

Но тут?.. Окажется еще монахом, яростно усмиряющем плоть. Как с таким жить?

На губах появилась улыбка — Ди вспомнила, как пару лет назад, бегал по пристани полуголый монах, укравший где-то штурвал. Бегал и кричал: «Шлюхи! Шлюхи!». Стража еле угомонила затейника. И с чего бы он так взволновался? Шлюхи и шлюхи, к чему столько радости?

— Идут! — шелестнул голос Хорхе.

— Спускайся и будь готов отворить после первого же стука! Начнем удивлять с порога.

— Как обычно.

Ди не видела привратника — его голос доносила переговорная труба, но готова была голову дать на отсечение, что тот на миг склонился в коротком поклоне, услыхав приказ хозяйки.

Женщина подошла к окну, выходящему на перекресток. Встала чуть в стороне, чтобы быть незаметной с улицы.

Ого! Серьезно! Кавалькада достойная! Пятеро спереди, дюжина сзади. И сам дож — или кого там поставили руководить городом вместо господина Фуррета, да будет его посмертие легким.

Нового хозяина описывали подробно — в «Русалку» сходилось много ручейков. И теперь, Ди, с легким волнением, выискивала сквозь затемненное стекло заочно знакомые черточки в лице.

Высок, крепок, чуть грузноват, в седле сидит уверенно. Прищур темных, почти черных глаз… Смотрит по-хозяйски, точнее, как полководец, прикидывающий как ему поступить с законной добычей, упавшей в руки словно перезрелый плод…

Ди почувствовала как теплеет внизу живота. Представилось, будто не Сивера — она упала в руки всаднику.

— Уже у самой двери! — голос Хорхе очень вовремя прервал наваждение.

— Бегу, бегу! — всполошилась женщина.

Ди спорхнула по лестнице вовремя — только успела привести в порядок дыхание, как раздался уверенный стук, оборвавшийся на пол-движении — Хорхе чуть поспешил с открыванием двери. Хитрая система рычагов!

Не успела она шагнуть навстречу, как женщину оттеснили ворвавшиеся в коридор телохранители. Следом шагнул и сам господин Сиверы.

Владелица «Русалки» улыбнулась своей самой обворожительной улыбки, многим мужчинам стоившей целых состояний.

— Мессир Юрг ди Шамли, полагаю?

Но островитянин в ответ не расплылся в сальной ухмылке, не зашарил липким взглядом по женскому телу, прикрытому тонким обтягивающем платьем, больше показывающем, чем скрывающим. О, нет!

Захватчик лишь искривил бровь, и, чуть наклонив голову вперед, отчего стал похож на атакующего быка, произнес:

— В каждом городе я стараюсь зайти в заведение подобного толка. В лучшее городское. В Сивере этим статусом обладает «Русалка». Об этом говорили все, кому я задавал вопрос. Такое единодушие редко, но многое говорит. И обязывает так же, ко многому.

Ди потупилась, прикидывая, кого бы из девочек отправить к дожу. Или лучше самой?.. Для надежности! Для надежности ли?..

— Нет, не для того, чтобы выслушивать стоны за свои деньги, — вернул ее к реальности голос Юрга, ставший мерзко-скрипучим и отвратительным, — отнюдь. Лучший бордель города, это, в какой-то мере, отражение самого города. Одна из скреп, удерживающую внутреннюю составляющую жителей от распада и погружения в хаос.

Внутри у Ди все оборвалось. Уж лучше бы монах со штурвалом…

— И что я вижу здесь? — Юрг протянул руку в тонкой перчатке, пропустил прядь ярко-синих (только позавчера подкрашивала) волос меж пальцев. — Здесь я вижу один лишь обман и маскарад.

Женщина замерла испуганной мышкой, предчувствуя страшное.

— Не стоит падать в обморок, моя недешевая. Я не прикажу сжечь дело ваших рук и прочих частей тела. Все же вы старались. А обманутые, чаще всего, сами хотели стать таковыми. Я всего лишь сделал для себя еще один вывод о городе. И его жителях.

Уже выходя, Юрг обернулся. Внимательно посмотрел на Ди. Растерянная женщина так и стояла на месте.

— Не спешите бросать все и бежать. Я ведь могу изменить мнение о городе. Или хотя бы к вам. Да и начинать сначала, в вашем возрасте…

* * *

— Не, ну ты видел того, с кинжалом⁈ — в который раз вопросил Бригг, тряся головой от восторга, смешанного с отвращением. — Как мы его! Раз, и только в стороны все полетело… Мне на ногу еще кусок налип! Волосы такие длинные…

— В гробу я его видел! — огрызнулся Рош. — И тебя туда отправлю, если еще раз ту гадость вспомнишь! Нашел, что вспоминать, мать твою!

— Господа, господа, — миролюбиво оборвал зарождающуюся свару Хото, — а ну-ка, позаваливали ебла, будьте любезны. Нашли занятье по душе — в кишкам чужих копаться! О своих подумайте!

Подчиненные благоразумно грызню прекратили, переглянулись неодобрительно. При чем тут кишки, право-слово? Тому, с кинжалом, телега голову колесом раздавила — так и хрупнуло яичной скорлупкой. О мозгах же разговор, не о внутренностях! Нет, командир у них, хоть и орел, но все странноватый. Очень невнимательный! По сторонам не смотрит! Надо же, брюхо с башкой перепутал. Совсем ведь разное!

Хото, уловив мысли бойцов, только покачал головой. Простые люди, дети деревень и сел… Ладно, надо играть теми картами, какие на руках, а не выпрашивать лучший расклад.

Из Сиверы, чуть не ставшей захлопнувшейся крысоловкой, они вырвались. Вырвались, впрочем, слово громкое, с перебором. Выехали тихо и чинно. Никто из них даже оружия не обнажил, хоть Бьярн и возился под мешками, искал свою любимую ковырялку. Ругался, разумеется.

Разорванные в клочья наемники даже не хрустнули под телегой — после того, как по ним пробежалось человек триста, целых костей в телах не осталось. Ну кроме головы того, с кинжалом

Первую лигу по Восточному тракту преодолевали долго — выехав за ворота, почти сразу уперлись в беженцев. И увязли. Сиверцы запрудили дорогу плотно — не объехать, по обочине не протолкаться, как грози, как не рви глотку и не размахивай кнутом.

Но Хото и сам не спешил, и бойцам не дал всласть поорать. Никчемушное баловство, так, глотку размять.

— Вы, друзья мои, вроде и умные, а всяко дураки!

«Друзья» переглянулись, но обижаться не стали до поры — пусть объяснит сперва, может, и вправду, где-то недопоняли мелочушку какую важную, все с ног на голову ставящую.

— На себя поглядите. Потом на меня. Мы с вами хоть немного похожи на важных персон, в честь которых надо погоню устраивать? С конями, криками, ловчими соколами?

Бригг заржал. Рош тоже не удержался от хмыканья.

— Вот, сами прекрасно понимаете. Не будет погони за нами, как и за прочими. Попались бы в городе, могли до утра и не дожить. А так, кому мы нужны. Сбежали и сбежали. О другом думать надо. К прежней жизни возврата не будет. Так что, едем не спеша и думаем, куда, собственно, мы едем. Заодно прикиньте, есть ли места, где вашему появлению будут искренне рады, и на плаху не потащат, а выставят стаканчик-другой.

Бойцы тут же погрузились в раздумья. Командир же, в который раз проявивший подлинно нечеловеческую мудрость, завалился на мешки, рядом с погребенными под ними Бьярном, закрыл глаза.

До ближайшей развилки трястись еще долго, в лучшем случае, в темноте проезжать будем. Хватит времени и подумать, и подремать.

А то последствия долгой пьянки хоть и слегка вышли из тела за счет беготни и треволнений, но все же не бесследно.

Снова заблажил Бьярн, почуял паскудник, что возле него свободные уши обнаружились. Волей-неволей, Хото прислушался — благо, бредил рыцарь завлекательно, рассказывая неведомому другу-сортанику некоторые перипетии трудной солдатской жизни.

— Помнишь, Мартин, как ты хвастался, что среди трупов ночевать пришлось? Ну ладно, не хвастался, рассказывал. Прости старика, совсем из ума выжил, вот и путаю кто что говорил. Но помню же, помню! Шарм брали. Долго брали! Кучу ребят под стенами положили. Но все же одолели! И что? Что-то! Тридцать семь человек пленными! Ну и крестьян с сотню, но тех кто считал? Ну да, с крысами земляными все просто — порубили, да в ров. А с наемниками так просто не вышло. Их всех, на одном дереве! Тридцать семь человек! И висят, понимаешь, как раз над тем павильончиком, где моему копью жить выпало. А больше негде! Мы же все спалили, пока осада, пока штурм… Сам же знаешь, Мартин, зачем переспрашиваешь… По ногам у них течет, вороны глаза жрут… Уж я как привычен, да и то неуютно спать. Вышел среди ночи — луна яркая, звезды горят… И тут ветка ломается, и десяток трупов на крышу падает. Троих моих ребят до смерти привалило, а один с ума сошел… Так мы Вилвольта и не довезли до суда, к тому же дубу копьями приколотили…

Бьярн замолчал так же внезапно, как и начал говорить.

Хото привстал на телеге, потряс головой.

Обернулся Бригг, сменивший напарника на вожжах.

— Жуть-то какая!

— Неудивительно, что старик слегка не в себе. Я бы тоже ебанулся, упади на меня десяток висельников.

— А разве еще нет? — удивленно спросил Рош, идущий рядом с телегой. — Вся Сивера говорит, что Хото Высота, тот еще сумасшедший. Даже Дюссак предупреждал! Смотрите, мол, осторожнее! А то укусит!

— В лоб дам, и уши отрежу, — хихикнул Хото, — Сивера много чего говорила, и что с ней стало?

* * *

К небу тяжелыми комьями поднимался дым от пожарищ, летела ввысь сажа. Вороны ткали черно-сизыми крыльями из дыма и облаков темные, наполненные дождем тучи. Сбивали в непроницаемое грозное полотно, готовое залить город водой, разразиться молниями. Смыть кровь, заглушить стоны и крики…

Мастер Дюссак, су-шеф городской стражи Сиверы умирал, лежа в грязи. Ткнули копьем в живот не сразу. Сперва скрутили, поставили на колени. И перебили на его глазах остатки стражи. Тех, кто поверил командиру, что с Островами можно договориться. Что не только Ратту это удалось.

А потом, когда пришло осознание, что чуда не произойдет, и все случится здесь и сейчас, его ударили.

И бросили умирать посреди площади, заваленной трупами. Боли не было. Одна лишь обида на самого себя. Не успел, не смог, не справился. И оттого умирать было еще тяжелее.

Но все же пришлось.

Глава 12

Перекрестки

Возвращаться на постоялый двор не хотелось. Но приходилось! Не ночевать же под кустами, в грязи — еще и трезвым?

Ноги отказывались слушаться. Заплетались, спотыкались и вообще вели себя самым предательским образом! Будто не носили до сегодняшней ночи сорок с лишним лет своего хозяина по земле и воде. А может, оттого и взбунтовались, что покоя хотели, до смерти устав? Кто знает…

Возможно, это и не ноги были во всем виноваты. А просто состояние было такое. Или напиться, или жениться, или сигануть в ближайший колодец, да там и утопнуть. И чтобы нашли не сразу, а как слегка подтухнет, загадив всю воду… Оставить напоследок добрую память!

Короткая улыбка пробежала по потрескавшимся губам, словно перерубленными давним, плохо зарубцевавшимся сабельным шрамом — отчего улыбка казалась оскалом медведя — шатуна, который посреди ледяной голодной зимы наткнулся на зазевавшихся охотников. И искренне радуется нежданной встрече.

Да и сам человек был на удивление похож на бурого хозяина северных лесов. В полумраке — вылитый! С перепугу и кучу навалить можно.

Только не бывает медведей, которые ходят по дорогам и тропинкам, в броне, с мечом и парой кинжалов на поясе. Медведи, они все больше на клыки и когти полагаются!

С другой стороны, людская природа хитроумна и горазда на всякие выдумки — и возможно, где-то или когда-то, подобный уникум существовал. Долго ли, побрить зверюгу, изрядно поморить голодом — чтоб кольчуга не лопнула, приклеить черную густую бороду, да приучить ходить исключительно на задних лапах. С третьей — четвероногих людей на свете тоже хватает. Ночью, у каждого кабака по дюжине!

Одно, впрочем, не под силу даже самому искусному дрессировщику! Мохнатые-то, все больше рычат, урчат, фырчат и ревут. Человек же ругался. Во всю глотку, весьма затейливо, с выдумкой и знанием превеликого множества затейливых оборотов.

На улицах благословенной Ланексы, согласно принятому Ратушей закону, сквернословить запрещалось. Кроме вовсе уж редких случаев, когда иначе — ну вот совсем никак!

Именно об этом и хотел напомнить стражник, до чьего слуха донеслась отборная брань. Он даже высунулся из-под своего черно-белого навеса.

Стражника ждали дома жена, два сына и лапочка-дочка. Делать же замечание здоровенному «чумному дворянину» [ «Чумные дворяне» — калька с событий в Англии 14-го столетия, когда после ухода Черной Смерти, в рыцари назначали всех, кто готов мочить лягушатников, и чей доход в год — больше 15 фунтов. С аналогичных событий в этом мире прошло около 150 лет, и их заведомо считают фуфлыжниками — с бумагами на титул все нечисто — грамоты подделывают все, кому не лень. Впрочем, настоящая грамота или нет — не столь важно, когда меч настоящий], пребывающему в явном расстройстве, значило, что семью можно больше и не увидеть. Дети будут долго плакать, любимая супружница уйдет к кузнецу Вавилье, а могильщик Белый Пьюре, будет плевать в яму, думая, что никто не видит. А то еще и нассыт от расстройства — виданное ли дело, приличным людям в такую слякоть хоронить благочестивого дуралея — изгваздаешься аки свин из-за пары медяков!

Опять же, улица пуста. А значит, никого оскорбительные слова не оскорбляют. И вообще, особый случай!

Рассудив столь здравомысляще, стражник одобрительно кивнул своему же решению, и убрался под навес, словно черепаха в панцирь.

Схожим образом рассудили и парни из компании Старого Гайка, наблюдавшие за шествием вероятной жертвы из распахнутых дверей заброшенного амбара. Их, впрочем, остановила не широкая черная кайма вокруг герба на плаще — резали они дворян и поблагороднее! Сбивали стрелами с коней, вытаскивали за шиворот из карет, а то со спины били под лопатку коротким ножом!

Но очень уж велик прохожий, яростно шлепающий по лужам огромными сапожищами. И очень уж опасным казался меч, чертящий ножнами зигзаги за спиной. Такая длина пристала оружию кавалериста, но не пехотинца. Но оба они знали, как может быть страшно подобное оружие!

Ну его в пень! Махнет случайно — голова так и отлетит, будто сдуло. Пусть себе идет, куда шел.

Лучше уж постоять, подождать. Вдруг кто поменьше пойдет, хомячиной породы. Этакий-то хищный бобер, глотку перегрызет походя!

Человек же, не почувствовав на себе оценивающих взглядов, продолжил путь. Все так же костеря погоду, мелкий глупый город, лошадей, теряющих копыта, и людей, живущих всю жизнь без головы. Не забыл прохожий и себя, неоднократно поминая собственную глупость и неудачливость.

Но все кончается в этом мире. Кончилась и дорога, приведя к постоялому двору.

Хлопала на ветру облезшая вывеска, тускло светились окошки-бойницы…

Человек постоял несколько минут, словно собираясь с силами. Медленно поднялся, делая долгие паузы на каждой ступени…

— Как прошло? — поинтересовались из темноты. Голос звучал своеобразно — будто научился говорить старый горшок, весь покрытый трещинами.

— А сам как думаешь?

— Мартин, ты рычал, словно цирковой тигуар, которому не докладывают мяса, — произнес невидимка, — соответственно, не надо быть профессором, чтобы понять общую суть. Но мне хотелось бы подробностей. Что так огорчило нашего мудрого вождя, да удлинится его борода? Ты вписался в блудняк за мелкий прайс? Тогда в чем огорчение? Ты так всегда делаешь.

— За что я тебя люблю, Керф, так это за скромность запросов. Тебе не нужны деньги, а только лишь подробности. И да, ты снова прав. За это я тебя тоже люблю.

Невидимка, поименованный Керфом, шагнул из-за столба к командиру, остановившемуся напротив входа. Сделав два шага, тут же оперся на меч, столь же длинный, но выглядящий куда более пропорциональным — владелец был выше командира на голову, хоть и малость поуже в плечах. Ласково, будто на любимого ребенка, посмотрел на Мартина сверху.

— Деньги тоже нужны. Но сам посуди, на что их тратить в этой дыре? А подробности ласкают слух и будоражат разум. К тому же, когда я стану совсем старенький, и не смогу поднять меч, то поселюсь где-нибудь в подобном месте, и буду зарабатывать рассказами о прошлом. А какие рассказы без мелочей?

— Будто суп без перцу, — кивнул Мартин, подняв взгляд. — Однако если не возражаешь, то расскажу внутри. Не хочу по два раза окунаться в одно и тоже дерьмо.

— Ты командир, — легко согласился мечник, пожав плечами, — поступай, как знаешь. Все равно, тебе же потом отдуваться.

— Утешил! — выдохнул Мартин.

— Если хочешь описать Керфа одной фразой, скажи, что он отлично утешает.

* * *

Марселин вела их переулками, настолько хитрыми и запутанными, что Лукас пытавшийся запоминать дорогу (мало ли!), через полчаса мог разве что указать примерное направление, а через час не был способен и его угадать.

Перед глазами мелькали стены, то кирпичные, то заштукатуренные, а то и настолько облезлые, что и не понять, из чего сложена та преграда, что проносится сбоку.

Заборы, то высокие, то низкие, то надежные — будто крепостная стена, то хлипкие, чуть живые, из неошкуреных горбылей, кое-как приколоченных или привязанных к направляющим. Такие раскачивались под их весом, словно мачты в штормы — с одного Лукас сверзился, чуть не сломав руку — отделался ушибом и разбитым лицом.

Но времени на переживания не было. Нужно вставать и бежать. И бежать…

Мейви с разбегу врезалась в Марселин, чуть не сбив ее с ног.

— Не терпится меня завалить? — воительница обернулась, погладила циркачку по щеке. — Ты мне тоже понравилась с первого взгляда, сладкая девочка!

Та, зашипев, будто змея, отпрыгнула.

Марселин засмеялась. Громко, искренне, откинув голову… На шее виднелись белесые полоски старых шрамов — кто-то неумело, но старательно, пытался отрезать ей голову ножом с очень коротким клинком. Скальпелем, что ли?

— У тебя давние счеты с медикусами? — не сдержал любопытства Изморозь.

Марселин хлопнула глазами, дернула подбородком…

— Проще сказать, с кем у меня нет долгих счетов. А теперь, дружочки, мы полезем наверх!

Лестница была чудовищно длинна и столь же чудовищно стара. Она провела под солнцем и дождем лет тридцать, не меньше! Древесина рассохлась, покрылась глубокими трещинами, пошла спиралью… Ступеньки держались на честном слове — половины гвоздей не было, кое-где болтались обрывки веревок — хозяева, не мудрствуя, подвязывали. Конец лестницы упирался в облака… Конечно, немного пониже — опирался на карниз, а там, в паре локтей от края — приоткрытый лаз на чердак.

Лукас оглянулся. Надо же! Он в этой части Сиверы никогда и не был! Тут даже крыши были не плоскими, а скатными — по образцам, принятым в Империи — здесь-то серьезного снега не бывало отродясь, почти все зимы ограничивались дождями.

— Наверх?

— Можешь оставаться здесь.

Марселин полезла первой. Лестница чуть слышно поскрипывала. Лукас подпер ее плечом, ухватил плохо обструганное дерево руками, хотя и понимал, что удержать, в случае чего, он не сможет. Тут бы Рэйни на каждую тетиву [тетива — это одна из двух длинных хреновин, к которой приколочены ступени], тогда бы лестницу и тараном не пошевелить! Изморозь поднял взгляд. С одной стороны, прежний наряд был откровеннее, но и в нынешнем есть определенные плюсы…

Примерно на середине пути, одна из ступенек оторвалась под сапожком воительницы, закачалась на веревочной петле. Что-то за спиной увесисто упало — то ли шматок грязи, то ли кусок ступени.

— Давай, девочка! — крикнула сверху Марселин, добравшись до карниза.

Мейви чуть не наступила Лукасу на пальцы — еле успел отдернуть.

— Не захлебнись слюной!

Циркачка взлетела по скрипучей лестнице, словно белочка, не забывая при этом, придерживать юбку. Изморозь ощутил как у него пламенеют уши…

— Давай, студент, мы ждем! Она тебя выдержит, мы же залезли!

Лукас мысленно выругался — легко им кричать! В каждой весу — как половина его! Под ними-то, с чего ломаться! Преодолевая трусливую дрожь в руках, он взялся за выглаженную тысячами ног ступеньку, наступил на еще одну…

И полез, ощущая, как лестница трясется в такт его перепуганному сердцу. Одна ступенька, вторая, третья… Лукас так задирал голову, чтобы не посмотреть вниз даже случайно, что заболела шея…

Вдруг его ухватили за шиворот, потащили вверх. Изморозь взвыл от боли, приложившись коленом о порог чердака.

— Никогда бы не могла подумать, что такой горлохват как ты, может так сильно бояться высоты, — покачала головой Марселин. — Тебя же колотит, как старуху при смерти.

— Я… — прохрипел Изморозь, лежа на спине и пытаясь восстановить дыхание, —… я не высоты боюсь. Я пиздануться опасаюсь. Видел раз, как стенолаза размазало, вот и запомнил на свою беду…

— Пока летишь, не страшно. А потом уже плевать, — рассудочно произнесла Мейви, присевшая перед беднягой на колени. — Нас специально на сетку падать заставляли, чтобы осознали, что и как.

— Никогда не пойду в циркачи, — выплюнул Лукас, перевернувшись на живот и встав на четвереньки.

— Ты и так смешной, — похлопала его по плечу Марселин. — И раз все в сборе, побежали дальше. Потом поплачем, время найдется.

И снова перед глазами закрутилась блядская карусель. Только на этот раз, не стены и не заборы, а чердаки!

То чистые и просторные, с огромными окнами и дверцами на новеньких засов и с крепкими замками. То иные — заваленные хламом, пыльные или с лужами, но с неистребимой голубиной вонью, липкими лохмотьями паутины, кривыми занозистыми балками, ржавыми скобами, полуразложившимися крысиными и птичьими трупиками…

Одно было хорошо во вторых — запирались они на хлипкие засовчики, выбиваемые с полупинка и на такие же задвижки, болтающиеся на деревянных осях. А то и вовсе не закрывались — хозяева здраво рассуждали, кто ценностей там нет, красть нечего, а воры от злости еще и морду набьют!

Наконец, преодолев очередной чердак, замусоренный настолько, что путешествие по его недрам, начало рождать нехорошие ассоциации с кишечником, их «высокая дорога» кончилась.

Отодвинув в сторону полуразвалившийся старинный комод, оказались перед лазом, закрытым плотно натянутой парусиной. Марселин вытащила нож, в три движения распорола ткань. За ней оказались доски, трухлявые даже на вид.

— Твоя очередь, — кивнула девушка Лукасу. Изморозь примерился, изо всех сил врезал ногой. Доски с хрустом вылетели, обдав его запахом застарелой гнили…

Они оказались в низкой галерее, выложенной кирпичом. Со стороны, противоположной импровизированному входу имелось отверстие. Очень похожее на бойницу. Сквозь него в галерею врывался свежий воздух.

Чуть правее, в полу, имелось еще одно отверстие. Куда уже — Лукас бы протиснулся, кто потолще застрял бы намертво. Отверстие вело вниз и шло с хорошим уклоном.

— Ага, — ответила на невысказанный вопрос Марселин. — Мы в крепостной стене. Сюда ход один, — она махнула в сторону разломанных досок, — с тех сторон, он заложен лет сто назад.

— Мы тут переждем, так понимаю? — осторожно уточнил Лукас.

— Неа, — покачала головой воительница. — Если мы тут будем пережидать, то подохнем от голода, жажды и скуки. — Она подмигнула Мейви, облизала губы, — одно хорошо, натрахаемся. Хоть тут и очень твердый пол.

Мейви фыркнула, отвернулась.

— Значит… — Лукас помедлил, — мы как-то выберемся из города, но путь лежит отсюда?

— Сразу видно образованного парня! В каждую точку попал!

— Но как? — Изморозь обвел руками окружающую пустоту. — Соорудим лестницу из трухлятины⁈

— Не совсем, — улыбнулась Марселин. — Пусть будет сюрпризом. Одно могу сказать точно — путь тебе не понравится.

Воительница подмигнула насупленной Мейви:

— Девочка, тебе же знакомы ухватки стенолазов?

— Всякие, — разгневанным ежиком фыркнула циркачка, — и которыми они пользуются на стене тоже.

— Просто же чудесно!

Лукасу захотелось на площадь. Ведь мечом это быстро. Раз — и все.

* * *

До перекрестка добрались, как Хото и прикидывал — в полной темноте. Ночные светила попрятались за тучи, так что ехали, чуть ли не на ощупь — хорошо, колеса попали в колею, и свалиться с обочины риска не было.

И даже почти проехали мимо. Если бы не Столб — здоровенная колонна из красноватого (Хото тут бывал засветло не один раз, помнил, как выглядит), а по темноте — черного гранита, старательно обтесанная, выведенная на четыре грани. На каждой грани большие, светящиеся даже в темноте литиры — названия городов. Старая магия! Она и нас переживет! А хорошо светит — в пяти шагах можно в кости играть.

— Стоять, Зорьки! — скомандовал Бригг.

Лошадки смиренно остановились, меланхолично помахивая забрызганными хвостами.

Компания неторопливо выбралась из телеги, разминая затекшие ноги и одеревеневшие задницы.

— Ну так что, — поинтересовался Хото, — у кого-то варианты появились или как?

— Или как, — пожал плечами Рош. — Мне вообще плевать, Панктократор не даст соврать, с самой высокой скалы. Все равно, куда ни сунься, везде все одинаково. Где-то жарче, где-то холоднее, а где-то один снег и все.

— И нигде не поперек, — понимающе кивнул Высота. — Смотрю, дорога сделала тебя философом.

— Еду рядом с умными людьми, пропитываюсь эманациями, — развел руками стражник, состроил физиономию поглупее. Затем, молча повернулся, и зашагал к Столбу. Пристроился у «сиверской» грани, зажурчал.

— Ну а ты, Бригг?

Второй стражник пожевал губами, посмотрел на него, на Столб…

— Я бы предпочел вообще никуда не ехать. Лучше уж стать лагерем где-то здесь. Завтра-послезавтра пойдут беженцы, которых мы обогнали. Будем их грабить. А потом, поедем дальше. Куда-нибудь туда, — Бригг махнул на восток. — Или туда, — рука указала на запад.

— И не стыдно предлагать такие вещи? — Высота склонил голову на бок, разглядывая стражника столь внимательно, будто видя его впервые. — Ты же не один год служил Сивере, хранил, так сказать, закон и порядок.

— Ну, мастер Хото, во-первых, своим неусыпным трудом я заслужил право на некоторую компенсацию. А во-вторых, — Бриг оглянулся на напарника, ковыряющегося в носу, затем взгляд стражника уперся в штаны командира, заляпанные высохшей кровью, — вы тут все такие возвышенные и блаародные, что даже срать рядом с вами опасно — бабочки с ног сшибают. Тут же остановите и пресечете.

Хото заржал так громко, что даже полусонные лошади оглянулись, и Бьярн заворочался, хватаясь слабыми пальцами за борт.

— Мне начинает нравиться твой подход к жизни, друг! Но вынужден, действительно, тебе отказать. Но! Вовсе не из преступного в наше время мягкосердия и слюнтяйства.

Высота тут же посерьезнел:

— С беглецов взять нечего. Воровать надо с прибылей, а не с убытков. А много ли унесет на себе перепуганный грузчик? Сам понимаешь, серьезные люди при любой власти выживут, — Хото дернул кадыком, — не только лишь каждый из серьезных, но про нас разговор иной. Да и хотелось бы крышу над головой. А рыть землянку… Я стенолаз, а не землекоп.

— Да и мы не особо-то, — кивнул Рош. — Предлагай, мастер.

— Раз мы обходимся без мнения безъязыких скотинок и приравненных к ним рыцарей… — Высота залез в карман, с видом рыбака, вываживающего гигантского тунца, поболтал там рукой. Выудил монетку. В неестественном, мертвенно-желтушном свете, мелькнула серебряная грань.

— Герб — прямо, цифра — направо.

— А почему не налево?

— Вторую неделю дико болит рука. Левая. Склоняюсь, что это подсказка Пантократора. Возможно, он намекает, что налево, нам, неженатым, совершенно не надо.

— Ну так куда?

Хото погладил монетку. Подушечка большого пальца ощутила знакомый рельеф — стоящий на задних лапах медведь, с алебардой на плече.

— Едем прямо. Нас ждет Ревено. Рош, ты был там?

— Был. Там неплохо, но пиво кислое.

— Значит, будем пить только вино.

Глава 13

Скользящий узел

— Не понравится? — переспросил Лукас.

Марселин расплылась в улыбке:

— Готова поспорить! На что угодно!

Изморозь потряс головой, оглянулся на Мейви. Девушка стояла у бойницы, гладила щербатый откос. Смотрела вдаль. По щеке тянулась влажная дорожка.

— Подождите меня пару минут, надо кое за чем сходить. Если, конечно, найду… Тут прямо таки проходной двор, знаете ли! Надо прятать всерьез.

Марселин залезла в пролом, сквозь который они попали в галерею. За стеной слышался скрип рассохшихся половиц и сдавленная ругань.

Лукас, помедлив немного, обнял циркачку. Ее колотило. В первую очередь, наверное, страх, но от него губы не синеют.

Мейви прижалась так, будто хотела стать с Лукасом одним целым — аж ребра затрещали.

— Успокойся, — погладил Изморозь ее по грязно-голубым волосам, украшенным паутиной и лохмотьями пыли. — Все будет хорошо, честное слово! Все будет хорошо…

— Или нет… — всхлипнула девушка.

— Э-ге-гей! — раздался тошнотворно-радостный голос Марселин. — Вы, гляжу, времени зря не теряете!

Мейви тут же отстранилась, уставилась в сторону.

Воительница, похоже, нашла что искала — в руках она несла большущую сумку, в виде вытянутого толстого цилиндра, с парой плечевых лямок и еще двумя, которые застегивались на поясе. Изморозь видел такую — Барка хранил в подобной, только маленькой, свои ножи. Называл то ли «руукзаг», то ли как-то похоже. Куда удобнее обычного солдатского ранца!

А еще такие сумки очень любили стенолазы… По спине, прямо в штаны, прокатилась обжигающе гадкая струйка испуганного пота, а в желудке стало звеняще-пусто.

— О, наша Марселин где-то рюкзак сперла! — Мейви обрадовалась новой вещи, как старому знакомому.

— Не сперла, а честно приобрела! — нахмурилась воительница. — Каюсь, на деньги, добытые честным грабежом.

— У кого?

— Ему больше не понадобиться, так что, какая разница?

— Никакой… — тихо проговорил Лукас. — Нам нужнее. Наверное.

— Сразу видно образованного человека! — обрадовалась Марселин. — Сразу все понимает!

Воительница распутала узел, распустила горловину мешка. Вывалила часть содержимого на пол. Громко звякнула по кирпичам связка странных железок. Но основной груз застрял.

— Помогай! — Марселин развернула зев рюкзака к Лукасу, сама крепко ухватив сумку за бока. Изморозь запустил руки внутрь, нащупал какие-то ремни. Дернул изо всех сил, чуть не упав сам и не свалив Марселин.

На свет появился клубок кожаных полосок и тканных лент, прошитых суровыми нитками и перетянутых стальными кольцами.

— Распутывайте, — приказала воительница, кивнув на клубок. Сама же перевернула рюкзак вверх дном, и начала трясти. На железки вывалился моток толстой веревки, разметал кольца по полу. Лукаса передернуло — зрелище неприятно напомнило размазанного о скалу осьминога, коего коварная волна со всего размаху швырнула на утес.

— Распутывайте, — повторила Марселин. — А я пока с веревкой разберусь, тут с точками привязки сложности некоторые… Не хочется оказаться внизу, опережая собственный визг.

Изморозь повертел сверток. И как это распутывать? Тут же совершенно не понятно, где начало и где конец! Еще и руки дрожали и не слушались. А перед глазами все вставал раздавленный осьминог…

— Толку от тебя… — буркнула Мейви и отобрала клубок, — лучше уж сама!

Лукас промолчал. И сказать-то, нечего, и глотка пересохла. А уж кровь в ушах стучит — любой колокол заглушит.

Марселин закинула моток на шею. Покопавшись, нашла один из концов. Начала понемногу стравливать в то отверстие, что было в полу, скидывая виток за витком. Пропустив сквозь косую бойницу примерно половину веревки, воительница, не снимая похудевшую бухту, легла на пол, сунула голову в варницу, держась обеими руками за край. Лукас кинулся, придержал за ноги.

— Спасибо! — прозвучала гулкая благодарность. — Но теперь отпускай, мне бы вылезти.

Марселин высунулась из «колодца», потрясла разлохмаченной головой. Волосы укутали лицо рыжим облаком…

— Еще пару локтей бы, но, думаю, вытянется под весом. Там трава, не разглядишь, где конец болтается.

— Вытянется… — эхом повторил Изморозь.

Воительница встала на ноги.

— А ты как думал? Такой материал, дорогой мой студент! Это же просто пенька с легким усилением [пеньковый канат диаметром в 20 мм выдерживает вес в 265 кг. 30 мм — около тонны. Естественно, без учета перелома и узлов]! «Нетянучка» стоит раза в три дороже, и у похмельного стенолаза ее посреди площади не купишь. Да и вообще, хрен найдешь ее в вашей гребанной Сивере!

— Сивера такая же моя, как и твоя!

— Мы тут все неместные! — пискнула Мейви, поддержав оборону. Девушка закончила борьбу с обвязкой — та лежала у ног, аккуратно расправленная.

— Понаехали, — скрипуче произнесла Марселин, — нет, чтобы родные села обживать, так нет, тянет их в город, и тянет! А он не растягивается!

— Извините, но обвязка всего одна…

— Где две, там и бронированная кавалерия на медведях, а где три — там и гранд-ала Ловчих на белых конях, — непонятно ответила Марселин. Вышло убедительно. Лукасу, по крайней мере, переспрашивать не захотелось. Хотя, о Ловчих он что-то когда-то слышал. В основном, очень нехорошее.

— Но насчет обвязок я бы в последнюю очередь беспокоилась, правильно? — нахмурилась Мейви, уперев руки в бока, и ногой разбирая связку стенолазных железяк, мелодично звенящих при каждом движении. — Карабины вижу, а вот спусковых…

— Тоже одно, все правильно.

— И как? — промямлил Лукас.

— В моем детстве отвечали «каком кверху!». А в твоем?

— Да точно так же.

— Вот мы ответ и нашли. Сперва Мейви с тобой, потом я. Можем поменяться, разумеется. Ну или сам дюльферяй, если умеешь.

— Не умею, — поник Лукас. Он и слов-то, таких не знал.

— Как меняться? — деловито спросила Мейви, натягивая обвязку. Поясной ремень пришлось затягивать на последнюю дырочку, а юбку забивать в один из ножных обхватов.

Обвязка долго лежала без дела в совершенно неподходящих условиях, и задубевшие ремни потеряли всякую эластичность. Затягивать пряжки приходилось в четыре руки.

— Сперва я, потом вы. Но рисковать не стоит — студент может рискнуть, и остаться в городе. Так-то, другой разницы никакой.

— Понятно… — сквозь зубы прошипела циркачка. — Так может, я одна, потом привяжу, поднимете, Лукаса спустите?

— Хочешь, чтобы парень убился? Он же к высоте непривычный.

Изморозь хотел было привычно соврать, что не раз ходил в море, и на мачты лазал… Но промолчал. Некоторой лжи лучше не звучать. Лукас в траурном молчании наблюдал, как девушка облачалась в стенолазные «доспехи».

— Готова?

Мейви кивнула.

— Ну давай. Главное, не волнуйся. Если все пойдет не так, то ты не виновата. Это все я.

— Умеете утешать!

— Это мое призвание, очередное из!

— Я так и поняла…

Циркачка, встав на колени, встегнула восьмерку в толстую веревку, как-то хитро переплетя кольца и витки. После, развернувшись ногами вперед, в отверстии, начала понемногу спускаться по жерлу варницы, держась за восьмерку…

— Перчатки бы… — с тоской произнесла Марселин.

Казалось, крепость понемногу заглатывает девушку, растворяя ее в своем чреве… Мейви остановилась где-то в глубине.

— Я на месте!

Воительница присела, потрогала натянутую как струна веревку.

— Была бы моя воля, я и сама бы не полезла… Но что поделать! Вперед, студент, не опозорь свой университет!

— Вниз? — зачем-то переспросил Лукас.

— Можешь наверх, — Марселин ткнула в закопченный свод, достав до потолка. — Но зачем нам наверх?

— Не за чем, и в самом-то деле…

— И зачем тогда спрашиваешь? Время тянуть не стоит. Все равно, все случится.

— Ага… — обреченно вздохнул Лукас.

— Не бзди. Разворачиваешься жопой вперед, лицом ко мне. И лезешь вниз. Доползаешь до Мейви, цепляешься за нее, как за единственную свою надежду. Она, в принципе, такова и есть.

— Пусть разуется! — донеся голос Мейви. — Он ходил непонятно где! Да и не люблю, когда ногами в лицо тычут.

— Когда острым и в глаз — еще хуже, имей ввиду! — Согласилась Марселин. — Давай, студент, скидывай сапоги.

Лукас плюхнулся на задницу, сдернул оба сапога, затолкал в голенища изношенные и давно не стиранные портянки. Встал, неловко переступил грязными босыми ногами с нестриженными ногтями.

— Ну, чистый орел! — восхитилась Марселин. — Окажемся в лесу, отправлю по деревьям лазать! Запустим за яблоками. Любишь яблоки, Изморозь?

— А?

— Вот и я говорю, что лучше снизу потрясти. Ветки ломаться любят. Давай, студент, вперед. Окажешься за спиной у нашей сладенькой девочки, держись крепко. За ремни, не за сиськи.

— А тут… сколько? — сглотнул неожиданно горькую слюну Лукас.

— Здесь? Локтей пятнадцать-двадцать. Ну, может, тридцать — сорок. Немножко совсем, не переживай. Если что, внизу травы много, смягчит.

Лукас вдохнул, выдохнул, снова вдохнул, чувствуя, как голова становится пустой и легкой, как облачко созревшего одуванчика, готовое разлететься по миру от малейшего шевеления воздуха…

И полез в варницу.

Опустил ноги вниз, попробовал по примеру Мейви ухватиться за веревку, но ее прижало к кирпичам — и нож не подсунешь. Он вцепился в край отверстия, не зная, что дальше.

— Сейчас на руку наступлю, — пообещала Марселин. — Не провалишься, не бойся.

Лукас икнул, понемногу разжал сведенные ужасом пальцы. Начал катиться вниз. Медленно, медленно…

— Придурок! — ступня уперлась во что-то мягкое и орущее.

— Прости, прости! — запыхтел Изморозь.

— Граблю выше подними! И вторую!

Лукаса схватили за штаны и потащили вниз. Он заверещал, тут же получил подзатыльник и перестал когтиться в швы между кирпичами. Чуть съехав, уперся промежностью в голову Мейви.

— Жопу, жопу подними! — приглушенно выругалась девушка.

Изморозь напряг дрожащие руки, кое-как приподнялся. Мейви немного протащила его над собой.

Лукас поддался инерции, прополз по девушке, под ее злое шипение… И тут ноги потеряли опору. Тело само-собой дернулось наверх. Тут же прилетело от Марселин.

— Хватайся, мудень!

Лукас осел, изо всех сил обхватил Мейви, вцепился в ремни, чувствуя, как хрустят суставы.

— Задушишь…

— Давай, девочка, вниз! — рявкнула Марселин. — Давай!

Лукас как завороженный смотрел, как тонкие, белые от напряжения пальцы, скидывают оборот с маленького рога на боку восьмерки…

Они поползли вниз. Шурша о желоб.

Изморозь беззвучно завопил — страх сковал голосовые связки. В штанах стало мокро и горячо.

Рывок, чуть не стряхнувший Лукаса со спины циркачки!

Миг, и они закачались на самом краю, под выступом стены. Она рядом — только руку протяни, коснуться можно. Но руки сводило болью, они грозились разжаться. Вот-вот и все… Сердце провалилось куда-то ниже пяток, заныла печень, заволновался желудок…

Толстая веревка, чуть ли не в три пальца, под нагрузкой стала вровень с мизинец ребенка — еще чуть-чуть и лопнет, хлестанув разлохмаченными концами…

— Вниз! — раздалось из трубы.

Изморозь ощутил, как напряглась Мейви. Ее правая рука, держащая тот конец, что уходил вниз, немного ослабила хватку. Веревка поползла сквозь отполированные кольца. Ужасно медленно это происходило!

Лукас понял, что не может смотреть. Не в силах! Плотно, до рези, закрыл глаза. Но в темноте стало еще страшнее.

— Мама, мама, мама…

— Ну ты и трусливое дерьмо, — прошипела Мейви, — как и любой бандит….

Ее кисти, управляющие спуском, стали белее снега…

Изморозь начал соскальзывать все сильнее — а сил не оставалось. Пальцы онемели.

Мейви еще немного отпустила веревку, спуск пошел быстрее.

— Не могу больше…

Циркачка не ответила.

Лукас разжал руки и полетел…

Тут же стукнувшись пятками о землю, кувыркнувшись назад. Изморозь ошалело всхлипнул, сел. Ноги Мейви болтались на уровне его глаз, сбивая верхушки сухих трав.

Циркачка скосила взгляд. Увидела обалдевшего Лукаса. Ее глаза расширились, девушка разжала руки. Вжихнула веревка, вылетев из восьмерки. Не удержавшись на ногах, Мейви рухнула в объятья Изморози. Он обнял девушку — тут же выпустив и заревев от боли — случайное прикосновение к раскаленной спусковухе оставило небольшой ожог.

— Живы? — не дав прочувствовать твердость земли под ногами, заорала сверху Марселин.

— Да! — крикнул Лукас.

— Лови!

Тут же сверху полетели его сапоги. Один упал рядом, а второй стукнул Изморозь по лбу, оставив отпечаток стоптанного каблука. Изморозь выдохнул — успел устать от собственных воплей.

Мейви выпуталась из обвязки, привязала ее к концу веревки, пустила волну:

— Забирай! — обернулась к потрясенному Лукасу, растирающему голову, — отползи. Она прямо на тебя спускаться будет.

В другое время и в другом месте, Изморозь мог и обрадоваться. Но сейчас он молча откатился в сторону, и сел обуваться. Чувствовал он себя мешком дерьма. Ненужным и бесполезным. Еще и в обоссаных портках.

Марселин не стала поднимать предназначенный груз. Мелькнули стройные ноги, кое-как подоткнутая юбка…

Воительница закачалась под скосом, вся опутанная веревкой, будто колбаса. Глянула вниз оценивающе. Короткий свист, толчок, и она на земле, в траве по пояс. Улыбается.

— Веревку бросим с железом? — деловито уточнила Мейви.

— Можно предложить нашему рыцарю слазать, отвязать. Да боюсь, откажется! Не повезло нам с рыцарем!

Лукас поднялся, притопнул, проверяя, как сел сапог.

— Простите, но уж ровно такой, какого вы достойны.

Глава 14

Ненужные знания и находки

Дорога на Ревено ничем не отличалась от лиг, оставшихся за спиной. Та же глубокая колея в древнем камне, выкатанная мириадами колес. Те же заросли по-над обочиной, то же серое небо, то и дело, проливающееся пронзительно-холодным дождем.

Хото зевнул, потряс головой, разгоняя остатки дремоты.

Карты у него, разумеется, не было — не до них! — но примерное расположение городов и сел помнил. Очень примерное! На песке веточкой не набросать… До цели оставалось примерно сутки. Если с их скоростью «чуть быстрее пешехода» ехать без остановки, то башни Ревено должны начать царапать небосвод через сутки. Или чуть дольше. Но без ночевки… Высота даже не рискнул предлагать. Ясно, что бунт он бы забил в зародыше оплеухами и подзатыльниками. Но зачем?

Ведь не вздымалась грязь за спиной, не колотили в дорогу копыта яростной погони. Можно не торопиться, не гнать, сломя голову и отбивая зад.

К тому же, в Ревено их никто не ждал. Так, были кое-какие наметки из не особо далекого прошлого. У любого Ловчего, пусть он даже и всего лишь загонщик, в любом городке найдется хороший знакомый. А то и два. Не сказать, что Хото на помощь старины Карлетта очень надеялся, но и пустой сарай на первое время не лишний. А там посмотрим!

Высота снова зевнул, да так, что челюсть из сустава чуть не вылетела. Не удалась прошлая ночевка, что и говорить. Отвык от полевых условий, ой, отвык… Как-то все вышло паскудно, сумбурно и отдавало дохлятиной.

Спать пришлось под телегой, наломав и нарубив веток, подстелив мешки. Те, так и не выветрились за целый день, и по-прежнему пахли морем, дохлой рыбой и полудохлым, пару раз обоссавшимся Бьярном — старика-то, никто не вытаскивал из телеги опорожниться.

Старикашке, к всеобщему удивлению, путешествие пошло на пользу. Когда выезжали из Сиверы, в нем еле билась жизнь, раздумывая, а не улететь ли подальше от грубого Тварного Универсума прямо к Панктократору… У Хото даже мелькала мысль о безнадежности предприятия — весь прошлый опыт с тяжелоранеными об этом просто таки вопил. Тряска, холод, нерегулярное питание, сквозняки… Рыбные мешки, в конце-концов! И не такие здоровяки отправлялись под дерн, навстречу с предками. Но нет!

На второй день даже какие-то силы в себе нашел. Вон, падла, сидит, опершись о борт. Таращится по сторонам, недобро зыркает. Радует, что молча — закрылся бездонный фонтан сквернословия. Добрый Рош выдал рыцарю бархатку. Теперь то позыркает, то снова хватается меч полировать. Ну хоть не хрен свой наяривает, и то хорошо. Знаем мы этого извращенца, чтоб его кондрашка схватила!

Бригг громко высморкался, обтер пальцы о штанину.

— Как думаешь, командир, что сейчас в Сивере творится?

Хото пожевал измусоленную травинку, сорванную на недавнем привале. Погонял ее из одного угла рта, в другой.

— Да хрен ее знает, ту Сиверу, честно скажу. Первый раз такое вижу, чтобы город так нагло загребали. Не по-людски как-то. Значит, и предугадать не возможно. Это когда по обычаям, тогда да — война, осада, пригород палят. Штурм потом, переговоры, снова штурм, если всех крыс не доели. А тут и штурма-то толком не было. Изнутри пырнули. Сволочи! Но, как понимаю, Ратт в сговоре был давным-давно. Сшептался за спиной Фуррета.

— И с переговорами как-то не заладилось, — поник Рош, глядя в сторону.

— Дюссак был хорошим человеком, — Хото вынул изжеванную былинку, посмотрел на нее с недоумением, швырнул на дорогу. — Вас, конечно, это утешит мало. Вообще, конечно, не утешит. Но что есть, то есть. Вернее, было.

— Кто ж знал, что все так не по-людски будет. Переговорщика убивать, это ж дикость несусветная! И, говорят, что сперва ребят всех перебили, чтобы он видел. Суки ебанные!

— Предпоследние времена, друг Рош, предпоследние.

— Это как?

— Последние, когда тебе нож в печень сунули. И сидишь ты под обоссаной стеной, в луже. И смотришь, как из тебя кровь льется. Почти черная. С прозеленью этакой. А предпоследние, это когда ты нож видишь, а нихрена сделать не успеваешь. И от той невозможности тебе тошно до блевотины.

— Философически… — хмыкнул Бригг.

— Хуестически! — закаркал вдруг Бьярн, о чьей способности говорить, все уже и позабыли. — Что Дюссак, что Фуррет — суть придурки и скоты!

— Ну хоть не дрочилы, как ты! — взъярился Рош, хватаясь за копье.

— Много доблести дорезать больного немощного старика! — ощерился Бьярн, перехватывая меч для укола…

Поднять оружие для удара рыцарь не успел. Точный пинок сапога Хото пришелся ему прямо в скулу. Голова дернулась, рука разжалась. Меч упал на колени старика. Высота перетек к Бьярну, потерянно водящему взгляд из стороны в сторону — крепко приложил стенолаз, от души! И как только шею не сломал?

— Ты, престарелый ублюдок!

Хото сжал дряблую шею. Дождался, пока старик на него посмотрит.

— Ты жив до сих пор, падаль, только потому, что они попросили! Ты меня слышишь, тварь⁈

Бьярн захрипел, кивнул несколько раз.

Хото разжал хватку. На морщинистой бледной шее остались красные отпечатки пальцев.

— Нужно повторить или до того говна, что набито в твоем черепе, дошло с первого раза⁈

— Я же не тупой стражник, мне и раза хватит для понимания, — прошипел Бьярн, разминая полураздавленное горло. — А если бы перестарался? Похерил бы просьбу двум уважаемых людей?

Высота сплюнул на дорогу.

— Одно точно скажу, не горевал бы ни мига.

— Скинули бы с телеги. И валялся бы на дороге, пока не сволок бы кто в кусты за ноги, — с нескрываемой угрозой произнес Рош, так и не убрав ладонь с древка.

— Некому стягивать, — сказал Бригг. Стражника поддержала, зафыркав, левая лошадь.

— Это ты верно подметил, — ответил Хото, — некому… Пустота.

За полдня их обогнали пару раз:

Расфуфыренные, чуть ли не герцогские егеря, с зыркающими глазами и птичьим хвостами в ягдташах. Проскакали, обдав телегу презрением

Следом проскакал дворянин, еще более разодетый — словно дикарская невеста на выданье. Торопливо промчался, окатив грязью из-под копыт дорогущего вороного коня. И был таков. Бригг «поднял» невидимый арбалет, прицелился, «выстрелил», изобразив цоканьем языка щелчок ореха. Легче, впрочем, не стало. Пришлось долго оттираться.

А вот навстречу не проехало вообще никого. Ни торговцев, ни гонцов, ни банальных бродяг, торопящихся сменить приевшийся город, пока еще мороз не кусает за босые ноги.

И это тревожило, вызывало нехорошие подозрения с гнилым запашком. Пантократор, заставивший разболеться левую руку Высоты, мог фатально ошибаться. И с каждым ярдом, подозрения в этом крепли.

— Прикинь, если это из Пустошей полезли какие-то твари! Зеленые, с рогами! — начал фантазировать Рош, показывая руками размах тварьских рогов. Выходило, если сопоставить, неприятно — как такую сволочь-то валить без роты копейщиков за спиной?

— И на кой хрен они полезли, по-твоему? — прищурился Бригг.

— Чтобы пожрать весь мир! — хищно клацнул зубами его напарник.

Хото, засомневавшись, покачал головой.

— Думаю, ты не прав. И они явятся сюда, чтобы всех выебать. И у них нет рогов, зато есть вооот такенные огромные хуища!

— Мы им тогда Бьярна отдадим! — предложил Рош. — Он у нас первый знаток, когда трахаются не по-людски!

— Я вас сам тогда выебу! — раздался тихий голос рыцаря.

— Вот! — обернулся к нему Хото, ткнул в грудь пальцем. — О чем и речь! И не стыдно тебе, старикашка, приглядываться к жопам боевых товарищей⁈ К волосатым, немытым и прыщавым жопам⁈ Но да, в походе все иначе! Рыцари, насколько знаю, только тем и спасаются. Заводят, понимаешь, оруженосцев посимпатичнее… Крепкая мужская дружба, все такое! Когда рыцарь рыцаря в шатре наклоняет, это же, если не ошибаюсь, «рыцарским способом» называется, да? Или как? Расскажи, ты же опытный! Сам наклонял или все больше тебя?

— Ты же сам не один год служил! — попытался отбиться Бьярн от натиска разошедшегося стенолаза. — Что за херню несешь?

— И что с того, что служил? — удивился Хото. — Я же не заявляю боевым товарищам, что хочу с ними всякого? А ты, хочу заметить, только тем и занимаешься! Мечтатель хренов!

Бьярн, намеревавшийся что-то сказать, безнадежно махнул слабой рукой, и промолчал, уставившись в небо.

— Ладно, старик, ладно! — продолжил изгаляться Высота. — Не оправдывайся! Верю, что все было по благородному, в собственный кулак!

Рыцарь демонстративно отвернулся, не желая вступать в безнадежную перепалку.

Хото пожал плечами, ухмыльнулся победно.

— В нашествие чудовищ я не верю, как бы у Роша и не получалось убедительно. Но вот в кордоны, рогатки на пути, и всякие злобные разъезды, я верю охотно. Всеми печенками и селезенками в придачу!

— А впереди что-то есть… — прервал речь командира глазастый Бригг, самый зоркий в компании.

— Где? — тут же вскочил на ноги Хото. Телега покачнулась.

— Впереди, ярдах в полторастах. Рядом с тремя березами. Где одна кривая посередке.

Хото пригляделся, еле найдя нужные ориентиры — кривых берез тут хватало! Но нашел.

Угловатый куль, тяжелый даже на вид, валялся чуть ли не посреди дороги. Совершенно бесхозный.

— Рош, останавливайся, — коснулся стенолаз плеча возницы. — Бригг, хватай ковырялку, пойдем проверим. Пощупаем, так сказать. Рош, будь готов поддержать. Бьярн, не лезь.

— Принято, — хором ответили стражник с рыцарем. Все же авторитет Высоты в разных коварных и странных делах был на высоте. Как бы это смешно не звучало.

Бригг молча спрыгнул с телеги, вытащил из-под мешков свое копье. Хото, подумав недолго, прицепил к поясу ножны с саблей, прикрыв заметное навершие полой расстегнутой куртки.

— И потихонечку подходим…

Никто не выскакивал из кустов с радостными воплями, не засыпал стрелами…

Но Хото с каждым шагом чувствовал себя все неуютнее. Струна натягивалсь до оглушительного звона в ушах. Что-то здесь было не так. Не бросают просто так имущество. Не те времена. А что с воза свалилось незаметно… Шутка хорошая, смешная!

Не доходя нескольких шагов до куля, Хото остановился.

— Дай!

Бригг подал копье, схватился за нож на поясе.

— Стой тут.

— Стою!

Высота подошел вплотную, чуя, как на загривке дыбом встает шерсть. Что-то подобное он когда-то видел. Но не может же быть, чтобы снова…

Широкая полоса копейного пера полоснула по кривым стежкам торопливого шва. Куль развалился…

Хото выругался сквозь зубы. Подкинул копье, швырнул его в березы. Древко треснулось о бело-черный ствол, упало в заросли.

— Эээ… — за спиной заволновался Бригг.

— Если коснешься, я тебя на месте рубану. Подойди, и глянь. Только издалека.

Бригг осторожно подошел, заглянул из-за плеча.

— Ебааать…

— Именно так.

Когда-то куль был человеком. А потом его свернули хитроумным способом, перевязали веревками, замотали в дерюгу и прошили, чтобы придать нужную форму.

Бывший человек скалился мучительной ухмылкой. Синевато-черную кожу покрывали язвы и волдыри. Вместо щеки зияла дыра с неровными краями.

— Кто его так? Крысы?

— Крысы. Но сначала чума.

* * *

Все вокруг было привычным и обычным. То же небо, те же холмы, та же дорога, те же заросли дрока, можжевельника и терна, тот же гулкий камень под копытами, та же кислая лошадиная вонь, больная спина…

Мартин снял шляпу, вытер вспотевший затылок — солнце решило выбиться из привычного порядка, и грело совершенно по-летнему. Или с похмела жарило изнутри? Нарезался вчера до полного свинства… Он еще с юношества мучался на утро после доброй пьянки — текло, как с кабана. Словно вино испарялось прямо через кожу. Если бы еще отлить не хотелось постоянно, могло даже быть удонбым…

Только солнце и выбивалось, да… Мартин нахлобучил шляпу.

Банда тоже ехала в давно установленном порядке. Так ехали позавчера, неделю, и месяц назад. Да и на полгода — год оглянуться — та же картина.

Оглядываться на дальше, чем на полтора, Мартин себе запретил. Не хотелось снова напиваться.

В авангарде разведчики компании — братья Мах и Пух. Едут, беззаботно треплясь — те еще балаболы! Заткнуть им рты, разорвет от множества слов и мириада нерассказанных историй. Но беззаботность напускная! Братья Перрьон за лигу чуют опасность. Оттого и впереди.

За ними, ярдах в тридцати, едет Керф. Меч поперек седла — всю дорогу перегораживает, не проехать, не задев. Едет с неподвижным лицом божка из Пустошей. Дикари мажут таким деревянные лица потрохами убитых. Легкая безразличная улыбка. С таким лицом Керф живет всю жизнь. Ест, пьет, убивает… Страшный человек! Единственный из того времени, которое лучше не вспоминать. И единственный, кого ди Бестиа считает умнее себя.

Мартин в который раз подивился высоте мечника — вроде и коняка из рослых — множество барышников облились слезами, пока нашли малость подходящую, а все равно, будто на пони взгромоздил костлявую жопу. Сапоги вынет из стремян — и пойдет пешком, с лошадкой под задом.

За Керфом — Тенд с Ланексом.

Тенд — ровесник Мартина, беглец с Островов, поседевший любитель хорошей драки, темного пива, черноволосых женщин и убийств топором. И какой топор себе подобрал! Чудо, а не оружие! Длинное окованное древко, полукруг топора, шип на обухе — и драгоценное клеймо «три пихты» на полированном металле! Герцогу подстать, а не наемнику!

Ланекс тоже островной. Куда легче весом и годами. И куда быстрее неповоротливого топорника. Скорость у парня — каждому бы такую! Молния! Любит свое копье и деньги. Хвастался, что пару лет работал стенолазом — для убедительности таскает на вьюке бухту стенолазной веревки. Но все как-то не получается проверить — а вдруг и не врет?

Потом сам Мартин за компанию с единственной запасной лошадью компании и в обнимку с начальственными раздумьями.

Затем — Рыжий с Эстером, два арбалетчика. Рыжий — огромный, будто сухопутный кит. Туша шире павезы, а рожа шире любого баклера. Вроде первая цель в любой стычке, а все стрелы идут мимо! Стыдно им, наверное, пронзать то недоразумение, которое стрелок зовет кольчугой — нечто ржавое, чудовищное, бесформенное, сплетенное из кусков десятка разных доспехов. От широких плоских колец байданы, до плотной панцирной вязки. А может, всему виной кривая татуировка на лице, над бровями, гласящая: «Хуй попадешь!»…

Эстер же, стройный как тополь, бесцветный как туман — словно отдал все краски тела соратнику. Гибкий и хлесткий как плеть. Мартин исправно выдавал положенную долю стрелку. Но его не переносил. Без особого повода. Очень тот напоминал пещерных лягушек, белесых, как полотно, с кишками, видными сквозь кожу…

Следом за стрелками два мула тянет повозку, на который лежат пожитки компании — палатки, котлы, запас провизии. И дрыхнет Фазан, храпя так оглушительно, что птицы взлетают из кустов, трепеща в панике. Хобу прозвали Фазаном в честь любимой птицы. Любимой — в плане сожрать, разумеется. А еще за любовь к яркости, многоцветию и поджогам.

За телегой трусит на мерине Флер. Что конь, что наездник пегие. Пятна так и налезают друг на друга. Как утверждает сам Флер — это знак Судьбы. Судьба бежит рядом, вывалив розовый язык. То похохатывая, то фыркая, то просто скаля клыки. Клыки у нее чудесные — могут одним ударом перекусить человеческую ногу.

Судьба — любимица Флера, его талисман на удачу, почти любимейший ребенок, предмет зависти многих, ненависти еще больших. Судьба — гигантская пятнистая гиена.

Ее панцирь лежит где-то в недрах повозки, надежно охраняемой рычащим во не Фазаном. Судьба уже и забыла, что это такое, тяжесть брони. Флер жалеет свою любимицу. Да и компания очень давно не встречала таких случаев, когда была бы полезна помощь мохнатой четвероногой смерти.

Мартин еще раз окинул взором компанию, понял, что проваливается в дрему. Ехать долго, ночь же обещает стать трудной…

Глава 15

Земля, камень, вода

Мах выбрался из кустов в весьма потрепанном виде — на щеке висела обломанная веточка с черной блестящей ягодкой, пробившая кожу парой колючек. Разведчик глубоко вдохнул, постоял немного с закрытыми глазами, выдернул окровавленную деревяшку. Покрутил, аккуратно содрал ягодку. Закинул в рот. Прожевал, морщась от терпкости. Затем осмотрелся, ругаясь сквозь зубы.

Терн не прощает лихого наскока. Не тот противник! Так подерет колючими лапами, что и не рад будешь, что ушел живым — вся одежды в лоскуты, и подранный, будто в стаю бешеных женщин упал!

В колючие заросли нужно входить осторожно, отгибая ветки, пряча лицо и глаза… А Мах вломился в кусты, словно в ледяную воду нырнул. Шляпу ему, видите ли, жалко, сорванную ветром-шутником! А ведь мог и штанами пожертвовать!

В юности, столь далекой, что она иногда казалась сном, Флер вел себя точно так же. Пер вперед, как кабан на случку. И что ему это дало? Ничего хорошего! Выбивали зубы, расквашивали нос, да и ребра хрустели порой, как снег под сапогом.

— И не жаль тебе хорошие вещи драть? — Судьба, поддерживая приемного отца, затявкала, умничка!

— Иди козе в трещину, — отмахнулся разведчик. — Там Дыра!

— Трещина-то, поприятнее дыры будет! — рассудительно заметил Флер.

Мах выбрался на дорогу, на последнем ярде, чуть не съехав обратно, поскользнувшись на склоне. Отряхнулся. Внимательно посмотрел на мастера гиен.

— Не староват ты, дедуля, весь базар к ебле сводить? Или Судьбе дать не судьба, жадничает?

Гиена гнусно захихикала. Флер щелкнул ее по уху — не ерничай, негодяйка! Смеется, будто понимаешь, о чем разговор!

— Как был перхотью подзалупной, такой и остался! И помрешь дураком!

— Не тебе судить, мразота! — взъярился Мах. В его руке тут же появился бельдюк — большой мясницкий нож. Острие смотрело точно в горло Флеру.

— Грхр… — озвучила Судьба свое отношение к происходящему.

— Заткнулись оба! — рявкнул подъехавший Мартин.

Оба тут же сделали вид, что в порядке. Очень у командира рука тяжелая. Звон от оплеухи на лигу расходится!

— Мах, ты чего довольный такой? Шляпа нашлась?

— Срать на шляпу! — прищелкнул зубами разведчик, оскалился — точно как Судьба напротив. — Я дырищу нашел. В земле. Вооот такая!

— Прям в три охвата? — усомнился Мартин.

— Двухсотведерная бочка просвистит, мастер! — закивал Мах. И продолжил, захлебываясь от радости и волнения. — Прям под землю! Ровненько! Будто ствол шахтный! Отвесная почти! Ярдов двадцать вниз! Только третий камушек расслышал! Края чистые. Ни костей, ни котяхов!

— Зверинец отменяется? — Мартин почесал подбородок, оглянулся. Подтянулась вся компания, жадно слушала. — Ни тигуара, ни медведя?

— Точно не зверь! — замотал головой разведчик. — Командир, нешто я следов не нашел бы⁈ А уж таких — зуб даю, нету!

— И не человечья?

— Второй зуб даю! Ни следов, ни пепла, ни говна с битой посудой по кустам. Чистая, командир, чистая!

— Проверим⁈ Я сползаю!

Ланекс, едва услыхав о находке, ведущей под землю, тут же оказался в полной боевой готовности. Поясная обвязка, моток веревки на плече, гроздь карабинов, глаза горят — и лампы не надо, кромешную тьму одним восторженным взором разгонит!

Флер понимающе кивнул гримасе ди Бестиа. Командирские мысли явно совпадали с его собственными — все бы этой молодежи вперед бежать, вражьи копья грудью ломать, мечи руками отводить.

— Я быстро! Вниз и наверх! Гляну только! Командир, а вдруг там «драконьи слезы»⁈

Ярко-фиолетовые кристаллы в любой лавке ювелира шли как один к пяти к золоту. Найди Ланекс хотя бы пару горстей, и компании можно разбредаться — трудом наемника больше не заработать и за полжизни. Да и вообще, любая пещера скрывает в себе множество тайн.

Опять же, если Мах прав, и нет ни малейших следов зверей или людей, то дыра в земле безопасна. И можно те тайны пощупать — вдруг да выгода какая получится от находки?

Но пещеры, кроме выгодных тайн, иногда скрывают и опаснейших тварей… С другой стороны, в десяти ярдах от тракта, среди людской земли — какие твари? Мы же не среди Пустошей, где под каждым камушком ждет смерть!

— Давай, — махнул рукой командир, — только быстро. Туда, и сразу обратно.

— Заскучать не успеете! — обрадовался Ланекс. — Я все помню про время, мастер!

Отставной стенолаз тут же завязал веревку за кривой ствол старой дикой вишни, усыпанный «драгоценностями» из застывшей смолы. Скинул вниз конец, продел петлю в тонкое, явно переточенное звено от якорной цепи, вщелкнулся карабином…

— Перчатки забыл! — горестно охнул.

Мах вытащил из-за пояса свои. Копейщик примерил, кивнул благодарно….

Только что тут был, приплясывал у черного провала, и нету парня. Даже макушкой не сверкнул.

А потом, туго натянутая веревка, резко ослабла, провисла безвольно, легла на притоптанную траву.

Разведчик с Флером, мешая друг другу, кинулись ее выбирать, беспорядочно расшвыривая кольца.

Ярдов через пятнадцать, веревка кончилась. Конец — словно раскаленной бритвой смахнули — ровненько, без торчащих волокон, только что не подплавлены…

Наемники застыли в молчании. Смерть в их рядах гостья частая. Но как-то все слишком внезапно произошло. Раз, и все.

Тоскливо взвыла Судьба, сбилась на тявканье, захлебнулась.

— Пиздец какой-то, — только и сумел выдавить Флер.

— Согласен, — замедленно, будто оглушили его добрым ударом по шлему, кивнул Мартин. — Не везет нам со стенолазами.

Зашелся в кашле Керф — мечник, казалось, хотел произнести что-то, ядовито-острое. Но сам же своим ядом и поперхнулся.

— Я веревку смотаю, добрая все же вещь, — сказал, больше для себя, мастер гиен.

— Себе оставь, вдруг повеситься надумаешь, — съязвил разведчик, похоже, что больше по привычке. Флер даже отвечать не стал — да и занят! Ланекс очень уж булинь затянул, старые пальцы плохо справлялись.

— Не везет нам со стенолазами, — повторил ди Бестиа. — Категорически не везет.

* * *

Ди смотрела на свечу.

Огонек то бился испуганной бабочкой, разбрызгивая искры, то разгорался ровным, черно-оранжевым лепестком диковинного цветка. Капли воска медленно катились, застывали у подножья таинственными скульптурами безумного зодчего. Или ребенка…

Или ребенка, в чьи безжалостные руки попала та самая испуганная бабочка. Он смотрит, сжав чуть сильнее, чем стоило, а она, не понимая, что все кончено, еще бьется, вырывается, роняет невесомые разноцветные чешуйки с хрупких прекрасных крылышек.

За что⁈ За что все эти напасти⁈ Что она не так сделала⁈ Подскажи, вездесущий, за что кары твои, не молчи!

Горячая, словно расплавленный воск, слеза пробежала по щеке. Следом, по проторенной дорожке скатилась следующая, затем еще одна…

Макияж испорчен бесповоротно!

Русалка оторвала взгляд от свечи. Выпрямилась резко — до боли в спине. Смахнула слезы тонким льняным платком, швырнула его, смяв, в угол, под шкаф.

Пальцами прикоснулась к язычку пламени, не чувствуя боли от ожогов. Выждав краткий миг, потушила свечу.

Комната с плотно — чтобы ни лучика! — задернутыми шторами, погрузилась в кромешную тьму. В темноте труднее ждать — ничего не происходит. Но легкие пути не для нее!

Решение принято. Что «после» — тоже определено. Осталось решить вопрос с помощником.

* * *

Мостовая больно толкнула в ноги — брусчатка, чтоб ее! Совсем отвык!

Йорж, не оборачиваясь, пошел к нужной стене. «Ночной» цокнул языком, свистнул кнут. Повозка, чуть скрипя колесами, покатилась дальше, продолжая путь по улицам Сиверы.

Улицам совершенно безлюдным. Город, днем пережив страшную резню, замер, завернулся в боль и страх. Пытался понять, что вообще произошло, и как жить дальше. И главное, зачем⁈

Часть из этих вопросов, Йорж задавал и себе. И ответов не виделось.

Бессмысленная жестокость! Совершенно бессмысленная!

Циркач подошел к знакомой калитке. Оглянулся. Никого. По-прежнему вокруг тишина. Никого не грабят, никого не убивают. Острова пришли, чтоб их!

Внезапное и совершенно несвоевременное послание нашло его еще засветло. На берегу, среди полуразгромленного лагеря. Нет, островные рук не марали — не до циркачей им, город делят! Внезапный переезд сродни пожару! А уж после такого — и подавно. Крики, плач, вой…

Трое убито, полторы дюжины ранено, несколько пропало без вести. И Мейви с Лукасом среди них. Еще и задетый стрелой Торвальди плачет от боли, обиды и непонимания…

Циркачи готовились к бегству, безжалостно избавляясь от лишнего и нужного, без разбору…

Голова шла кругом, а руки опускались. От бессилия изменить прошлое и от осознания того, сколько нужно сделать сейчас и потом.

И, в общем, мальчишка-посыльный, со сбитыми в кровь ногами, оказался очень кстати!

Только взяв конверт в руки, Йорж понял от кого оно. Запах!

Волосы сразу дыбом. И не только волосы.

Его просили, если появится возможность, быть между закатом и полночью, ближе к середине ночи. Но, оглянувшись, Йорж решил, что ждать нечего. И исчезать лучше всего прямо сейчас. Пока он не сошел с ума в окружающем хаосе. Сами справятся! А не справятся — Йорж бы никак не ускорил сборы. Так-то, его имущество не пропадет, найдется возница для кибитки. А медлительный табор быстрому одиночке — если дело в «чистом» квартале затянется сверх предполагаемого. Ну и сомнительно, что цирк сумеет собраться до утра…

Дом казался вымершим — ни лучика света из окон, ни дымка из труб…

Но Йорж нисколько не смутился. Плюнул под ноги, прочистил горло, украсив зеленью камень стены… Ты меня, синеволосая, не обманешь! Что я, повадок твоих хитрых не знаю? Очень даже знаю, очень!

Только циркач подошел к калитке вплотную, как та распахнулась перед ним.

— Приветствую сей сад, себя ему являя!

Что ждет меня в стенах твоих, ответь?

Воздев руки, продекламировал Йорж. В ответ, из-за стены за спиной, негодующе зарычала гиена. Ее поддержали товарки из-за других стен. Пятнистые сторожа изо всех сил старались. Выходило гнусно.

— И весьма двусмысленно, — сказал себе Йорж, почесав переносицу. — Чтоб у вас языки поотсыхали, сволочи мохнатые!

Еще раз сплюнув, циркач закрыл за собой калитку, притворив ее, по возможности, бесшумнее. И пошел по коридору,

Дорога знакомая, чего скрывать!

— Эге-гей! Есть кто живой в гнезде порока и разврата, иль все переблись и передохли? — вопросил Йорж, когда за нужной дверью, ведущей в кабинет хозяйки, его встретила полная темнота

Сквозь открытую дверь, в кабинет вламывался вытянутый прямоугольник света. Но за его пределами — чистейшая, отборная темнота! В которой чувствовалось присутствие Русалки. Но строки просились на язык, и промолчать он не сумел.

— Ты все никак не избавишься от своей глупой привычки? — насмешливо уточнила Ди, по-прежнему, неразличимая.

— От какой из, о, прекрасная хозяйка, до времени укрывшая лицо? Ведь я сосуд, грехом набитый… Эээ… — задумался Йорж, подбирая рифму.

— Именно что набитый. Стихоплет из тебя, как из мухи курица, — засмеялась Русалка.

— Ну почему же? — обиделся Йорж. — Понятно, что не гений. Но ведь бывают же и неплохие строки! Вот, послушай, из нового. Надо доработать, конечно, но в целом, и сейчас — весьма!

Циркач подбоченился и пропел:

Мужская слеза на небритом лице,

Оскаленный в крике рот

Капитан ведет рассказ о мешке,

Спиздил которой Йорж!

[Оригинал песни старые альпинисты, безусловно, узнают. Надеюсь, никто за беспардонное перелицевание классики не обидится!]

Раздались одобрительные хлопки.

— Чудесно, просто чудесно! Брависсимо, маэстро! Йорж, мешки, кражи, слезы… Ничего не меняется.

— Если бы, — выдохнул Йорж. Хорошее настроение, мелькнувшее было, тут же испарилось, сменяясь унынием. — Все меняется. В худшую сторону. К чему письмо, Ди? Что тебе надо? Недостатка в любовниках у тебя нет, и не будет еще долго. Дрянные же стихи мои не стоят и гроша. И ты ими никогда не восторгалась.

— И никогда не восторгнусь. — Русалка ударила стилетом по огниву. Полыхнул сноп искр. Снова затрепетал огонек свечи…

Йорж поразился, насколько Ди изменилась с прошлой встречи. Прошло-то, всего ничего… Впрочем, мужское естество, она волновала в прежней мере.

— Разумеется, нет, — положила женщина руки на стол. — Я знаю, что случилось на площади. И я скорблю.

— Благодарю, — кивнул циркач, — я признателен. Но?

— Мне нужна помощь, Йорж-актер. В деле, которое касается и меня, и тебя. Ты же не забыл, как это — убивать.

— Некоторые вещи забыть невозможно. — Йорж оскалился. — К тому же, я всегда могу сыграть убийцу. Этакого Ловчего с тысячью смертей! Предлагаешь месть?

— Разумеется, — кивнула Русалка. — Что я еще могу предложить?

— Многое, — ухмыльнулся циркач. — Но сегодня и этого достаточно.

* * *

Лукас то и дело оглядывался на крепостную стену. С каждым шагом она становилась все ниже. И комок льда в груди потихоньку таял. Зато снова начало грохотать сердце — тело прочувствовало спуск окончательно, и начало переживать вероятную возможность разбиться. Очень немалую вероятность!

Во рту пересохло, как с хорошего похмелья. Но с водой в их маленькой компании дела обстояли печально. Со всеми другими полезными в пути вещами, тоже было плохо. Сиречь — никак. Ни воды, ни еды, ни запасной обувки. Даже пустого мешка, и того не хватало.

И всего оружия — его маленький ножик-складничок, к крохотным, всего в полторы ладони, клинком. Хреновая снаряженность для долгого пути!

— А куда мы, собственно, идем? — решил задать он вопрос Марселин. Та шла с уверенностью человека, у которого есть выверенный до мелочей план.

— Не «куда», а «откуда»! — ответила девушка на ходу. — Именно сейчас, это ключевое. Идем мы из Сиверы. На первое время — просто подальше от островных. А дальше… А дальше будет видно. Не забивай голову, студент!

— Отличный горизонт планирования! — пробурчал Изморозь. — Необъятный просто!

— У тебя есть предложения получше? — Лукас с трудом выдержал прищур Марселин.

— Знаешь, — проговорил он, шагая, высоко поднимая ноги — трава переплелись настоящими силками — Я бы предложил вернуться. Но не рискну. Не хочу оставаться в меньшинстве с предложением, которое окружающие считают дуростью.

Марселин хмыкнула совершенно по-мужски.

— В ином случае я бы тебя поддержала. Переться в неизвестность, пешком, с двумя женщинами, без малейших запасов… Тут и у профессора куча вопросов появится, не говоря о студенте-недоучке. Мейви, как тебе мысль вернуться?

Циркачка остановилась, обхватила себя руками за плечи, затрясла головой.

— Нет! Нет! Никогда я туда не вернусь!

— Видишь? Я ее подход разделяю. Отойдем на несколько лиг, затаимся. Глянем, что в городе происходит, а там, может, и вернемся. Не такие уж Острова кровожадные, как могло показаться.

Лукас видел, что звучит всего лишь часть правды. Маленькая. Сомнительно, что Марселин хочет вернуться. Кроме чудесных сисек и крепкой задницы, у нее еще пребольшая хитрость…

— И где же предлагаешь отсидеться?

— Пока не придумала, — призналась воительница. — Но ты не бойся. У меня решительности на троих хватит.

— А на четверых хватит решительности, но не возможностей!

Мейви захихикала, прикрывая рот ладошкой. Марселин хлопнула недоуменно ресницами, улыбнулась.

— Вот тут ты прав! Наши возможности с желаниями редко совпадают. Четверо… Эх!

— Тут и одного толкового хрен найдешь! — глядя сквозь Лукаса, проговорила Мейви. — Одни трусы-обссыканцы!

— А как найдешь, так он на тебя и не смотрит, — печально вздохнул Изморозь.

— Грусть, печаль, тоска, огорчение! — подвела мрачный итог Марселин. — Идем, господа, идем!

Отойдя от городских окраин, беглецы долго продирались сквозь заросшие пустыри и безлюдные — урожай-то убран! — сады и огороды.

Наконец, пройдя по примерному расчету Лукаса, лиги полторы, компания выбралась к тракту. Последние ярды по насыпи пришлось преодолевать на четвереньках, хватаясь за пучки сухостоя — склон очень уж крут и скользок.

— Ох ты, бля… — выругался Лукас, встав на потертые гранитные плиты.

— От войны бегут, — согласилась Марселин, разогнувшись. Тут же стала оттираться от грязи. Изморозь последовал ее примеру, стараясь не смотреть на дорогу. Расщелкнув нож, начал обухом очищать подошвы. Сапоги с каждым движением легчали на фунт!

Обочины были завалены всяческим хламом. От горшков с несчастными цветами, до битой посуды и тряпья.

Лукаса пробила дрожь.

Когда за окнами слышны непонятные, но радостные крики на чужом языке, по потолку ползут жирные змеи дыма, а под запертую и подпертую дверь затекает кровь того, кто защищал ее с той стороны… Хватают не самое ценное. Хватают — если вообще доходит до такого — то, что под руку попадется.

Через пол-лиги, кувшин становится неподъемным, а тюк с платьями совершенно не нужным. И все летит прочь!

Изморозь очень давно и очень далеко отсюда, как-то брел среди множества других беглецов. А за пазухой сидел пушистый друг — лисенок Франчи. Они плакали от голода и страха вместе со зверенышем…

— Ага! — радостно завопила Мейви, выдернув Лукаса из воспоминаний. Изморозь вздохнул, почти всхлипнул. И пошел к девушке, пляшущей над мешком.

Что ж! Иногда излишняя тяжесть для одного, становится спасениям для других! Особенно, когда выбрасываются столь полезные вещи!

В заплечном мешке, аккуратно лежащим под кустом можжевельника, неизвестный благодетель оставил почти свежий каравай, по куску сала и сыра, завернутые в чистые тряпицы, согнутую пополам безголовую копченую кефаль, десяток вялых яблок и четыре кувшинчика черного пива. Одним Лукас тут же завладел. Поддел ножом крышечку, фыркнул от пены радостно…

— Мне кажется? — он так и застыл с пустой посудиной в руках.

— Что? — тут же насторожилась Марселин.

— Мне тоже слышится, — протянула Мейви, спешно дохрустев откушенный кусок яблока. — Ребенок плачет.

Через дорогу, к насыпи подходила речка, чьи пологие берега заросли одеялом рогоза. Оттуда ветер и приносил звуки, очень похожие на плач.

Компания переглянулась. Лукас швырнул кувшинчик под ноги.

— Вы как хотите, а я туда! — и, не оглядываясь, полез в шуршащие заросли.

Ноги тут же промокли. Полуболото мягко пружинило. Но Лукас упрямо шел на плач. Желтая стена из стеблей и острых листьев, усыпанных крошечными колючками, кончилась внезапно. Изморозь чуть не свалился в мутную воду — чудом успел ухватиться за корявое деревцо, неведомо как, укоренившееся.

В локте от него, лицом вниз, лежал человек, со стрелой в боку — торчало обломанное древко. Судя по одежде — небогатый дворянин. На затылке у трупа сидела водяная крыса, смотрела неодобрительно, приглаживала длинные усы. Рядом с убитым торчала из воды, наполовину погруженная клетка, из толстых дубовых прутьев.

А в клетке сидел мяур. Когда-то очень пушистый, но сейчас мокрый насквозь, весь в иле. И насмерть перепуганный.

Тут кривая ветка хрустнула, и Лукас обрушился в реку, свалившись на дворянина. Крыса бесследно пропала, улепетнув в ужасе. Клетку захлестнуло поднятой волной. Изморозь, не вставая, метнулся водяной змеей, прошлепав ладонями и коленями по трупу. Выдернул тяжеленное сооружение из присосавшегося ила.

Сама клетка весила немало. Да еще мяур и налипшая грязь! Левой рукой Изморозь с трудом сдвинул разбухшую защелку, открыл дверцу, подставив раскрытую ладонь. Мяур как по мостику перебрался на плечо к человеку.

Лукас с облегчением уронил тяжеленную клетку, не уворачиваясь от брызг — бесполезно, вода даже в исподнем плещется…

Когда грязный и мокрый Изморозь выбрался на дорогу с таким же точно мяуром на плече, девушки переглянулись.

— Студент, а у тебя, как погляжу, просто талант находить спутников!

Мяур радостно мурлыкнул, потерся о щеку спасителя.

— И да, на твоем месте, сладкая, я бы начинала ревновать!

Глава 16

Чумная дорога

— Возвращаемся? — спросил Рош, когда Хото с Бригом вернулись к телеге. — По рожам вижу, ничего хорошего там не нашлось.

— Смотря с какой стороны, — прикинул Высота. — Была бы сейчас зима и лютый голод, может и нашли бы чего. Но здесь и сейчас, да — полнейшая хрень

Хото принюхался. Ветер дул со стороны Ревено. И что-то этакое сквозило в воздусях. Заставляя тревожную струну, звенеть все с той же тревожностью.

— Разве что до перекрестка вернуться.

— Можно и так, так-то! Сам же говорил, что нас в Ревено никто с раскинутыми ляжками не ждет.

— Нас, дорогой мой Рош, с такой-то радостью нигде не ждут.

— Тогда поехали дальше! — свесился с телеги Бьярн. Из растрепанной седой бороды торчала солома и прилипшие чешуйки. — Что, ссыкуны, жопами-то задергали от одного дохляка⁈ Да я по таким пешком ходил! Крыс пинками сшибал!

— Глядите, — ткнул Бригг пальцам в сторону рыцаря, — он снова за свое!

— Старый конь борозды не испортит! — глумливо затряс бородой рыцарь.

Хото задумался, уперевшись взглядом в низкие тучи.

— В крайнем случае, если там, действительно, бродят рогатые демоны с огромными хуищами, план действий у нас имеется! Едем вперед, а там видно будет.

Телега осторожно объехала куль — колеса рвали цепкие стебли придорожной травы.

Разумеется, никаких чудовищ им не встретилось. Страшил, вообще, к сожалению, в мире осталось немного — в том числе, и трудами самого Хото. Оттого, наверное, и настали предпоследние времена — люди восполняли образовавшуюся пустоту в Универсуме своей тупостью и жестокостью.

Где-то через пол лиги с мелочью дорогу перекрывал кордон. Все как Высота и предсказывал: рогатки, замусоленные палатки, командирский заплатанный шатер, на флагштоке, над знаменем местного барона — черное полотнище, изгрызенное молью и небрежным хранением в далеком подвале — пятна плесени так и сияли. Чаны с укусом, и до головокружения воняющие костры, в которые, то и дело летели связки трав и ветвей.

Меж всего этого великолепия сновало под дюжину народу — все больше с рожами обычнейших городских стражников, да парочка стрелков в толстых набивных жилетах.

Картину, то ли дополняли, то ли украшали, двое повешенных и слегка закопченных — болтались себе под порывами ветра на будке, ярдах в тридцати от кордона. На плече одного из покойников сидела ворона и увлеченно долбила измазанным в серое клювом в проломленный висок.

К повозке, благоразумно остановившейся ярдах в двухстах — за пределами попадания даже самой меткой стрелы, не спеша, с осознанием важности своего дела и в предвкушении взятки, зашагал один из стражников. На плече у него лежала алебарда, насаженная на подозрительно кривое древко — словно бы вырубленное где-то в роще, взамен пропитого….

— Я схожу, — слез с телеги Рош, — я с такими говорить умею.

— Да ты и сам такой! — фыркнул Бьярн.

— Завались, а? — попросил Хото. — Давай, друг Рош, сходи, действительно, а мы тут подождем. Если что, сигай в кусты, мы тоже разбежимся.

Роша Высота отправил не из-за порядка очередности совершения геройских поступков — просто тот обладал самым представительным видом из всех троих, уверенно держащихся на ногах. Бригг был весь в грязи, Хото изначально «блаародным жентмуном» не выглядел. Ну а Бьярна и вовсе, лучше не показывать. Примут за упыря — и попробуй на бегу, уворачиваясь от алебарды, объяснить, что у «ранетого болезнаго» просто рожа такая. А из арбалета жахнут — так и объяснить не успеешь…

— Откуда, куда, зачем, что ценное есть? — громыхнул стражник торопливым басом, хриплым с похмелья — голосом человека, всю жизнь свою отдавшего беззаветной и бескорыстной охране порядка и спокойствия.

Рош аж умилился.

— Из Сиверы, в Ревено, в грузе три дюжины мешков из-под рыбы, да тесть на промысле обезножевший, господин сержант! — кратко доложил Рош, деликатно пропустив повод и мотив путешествия. — Можем тестем поделиться, если в калеках нужда есть.

— Себе оставь! — ответил стражник. — У самих таких двенадцать на дюжину.

— Придется! А у вас, погляжу, чума во все края, не?

Стражник пожевал ус, потом другой, покачал на плече алебарду — попутно прикидывая вероятную ценность груза, спрятанного средь мешков.

Если верить пропаже блеска в глазах, добыча признавалась мизерной, а суета излишней…

— Не без этого. Поветрие лютует, куча народу померло. Так что, поворачивайте оглобли, да валите нахуй. Сиречь — обратно. Ну или пожалуйте на карантин с досмотром.

Рош поклонился в ответ.

— С детства от уксуса воротило. Весь карантин вам заблюю, господин сержант! Так что, не обессудьте, поедем-ка мы обратною дорогой.

— Ну смотри! — переложил стражник алебарду на правое плечо. — А то как бывшего-то, пропущу за полцены. Даже особо и проверять не будем.

— Чтобы потом мне вторую половину в могилу кинули? Не, брат сержант, уж прости, но хреновый-то выбор, — резонно ответил Рош.

— Не без этого, не без этого…

И стражники разошлись, каждый в свою сторону. Каждый немного другому завидуя.

— Отъезжаем назад немного, бросаем нахрен подводу, да двигаем в обход. В город нам не попасть, да и смысла нет. А вот объехать надо. По окрестностям никто шариться не будет — дурных нет, лошадей калечить.

— В обход?

— В обход.

— В обход?

— Еще раз повторить или в глаз дать⁈ — взъярился Хото.

— Не, в глаз не надо! — замахал руками Бригг. — Просто думаю, что мы со старикашкой делать будем?

— Тут бросим, хули еще с ним делать? — пожал плечами Высота, жуя очередную травинку.

— Я согласен!

— И я! — поддержал волеизъявление компании Рош. — Обеими руками за!

— Ну вы, блядь, и уроды, — прокряхтел Бьярн. — Что же вас о простыню не вытерли, в далеком детстве?

— Хреново у тебя с шутками, сморчок трухлявый! — хохотнул Высота. И тут же поскучнел лицом. — говоря по существу, развилка у нас такая — или мы, действительно, тебя бросим — сам понимаешь, верность слову со временем и расстоянием тает как прошлогодний снег. Или ты пересаживаешься в седло.

— У тебя где-то седло есть? — недоверчиво зашевелил усами Бьярн.

— Нету. Как и третьего пути. Или — или. Да — да, нет — нет. На закорках никто не потащит. И вообще, радуйся, что наши души не столь закоренели во зле, как твоя. И что у тебя вообще есть какой-то выбор!

— Высота, иди-ка ты нахер, со своим философствованием! Тащи сюда лошадь! А то ведь знаю я вас, выкинете старика в кусты, бросите помирать! Поганая молодежь!

Компания переглянулась. Панктократор свидетель — что ж им за неблагодарный мудак-то попался в качестве груза⁈

* * *

Смерть бывает разной.

От оружия — когда падает с неба ливень стрел или камней, кои швырнула в зенит хитрая машина; щетинится копейным строем — так и хотят добраться до твоей печени отточенные до синего блеска жала; рушится горным обвалом шестопера или алебарды, в пыль круша басцинет, а после и череп; блестя коротким высверком шпаги…

От сложностей жизни — трескается под ногой в сабатоне тонкий осенний лед; ветер ломает тяжелые ветви; тяжелые волны захлестывают корабль, накрывая до кончиков мачт соленой водою.

От невезения — когда жратва оказывается тухлой, а взятая с боя шлюха — заразной; три раза подряд выпадают единицы; и сам ты свернул не в тот переулок, а навстречу тебе шагнули товарищи по профессии и призванию. И со спины зашло еще двое…

А еще смерть бывает подлой…

…Кавалерия, которой оказалось, не то что слишком много, а с перебором — и там, где ее и быть не должно, расколотила роту вдребезги первой же атакой. Остатки разбежались. На этот, тогда казавшийся невероятным случай, был уговор собраться в условленном месте.

Но утром оказалось, что лес начали прочесывать местные. В нехорошей пропорции — полдюжины наемников на одного проводника. Соревноваться с ними в знании прилегающих к их городку лесов? Смешная шутка…

Выйдя к оговоренному селу, нашли своих, тех, кто опередил на марше. Лучше бы ребята погибли в драке у проклятого брода! От тел мало что осталось.

Но попался местный. Перепуганный крестьянин, который, увидав герб на щите Мартина, чуть не проглотил язык. Когда его пятки сунули в костер, то молчание треснуло. И оказалось, что Седьмая Железная Рота виновна в вырезании двух сел и поголовном изнасиловании женского монастыря — не пожалели, якобы, даже помирающих старушек, приехавших на последнее богомолье.

Крестьянина зарезали — и жить ему дальше было бы тяжко, и на ту сторону надо передать, что Железная Рота виновата во многих грехах, но не во всех!

Именно тогда рыцарь Мартин ди Бестиа невзлюбил благородного рыцаря Скарлетти ди Руэ. Ведь подлая смерть, она всегда несет за собою запах подлеца. А от разгрома роты, рыцарем Руэ прямо таки несло!

И да, по какой бы причине ты не умирал — это навсегда.

* * *

Дорога, доселе ровная как полет ворона, начала петлять. Резко пошла вправо, ныряя меж высоких холмов, заросших рябиной, чьи грозди пламенели будто крохотные пожары, и высокой лещиной, чьи кусты смахивали больше на деревья.

Чудесный запах прелых листьев и грибов, дополненный не менее прекрасным запахом жареного мяса, разливался вокруг. Общую прелестность картины портили крики, стоны и гнусный смех, перемежаемый звуками ударов.

За поворотом, в низине, грабили. Совершенно беззастенчиво. С шутками, веселым смехом и дружескими хлопками по плечу товарищей по ремеслу.

Перегораживая тракт, стояли поперек два воза, нагруженных всяческим добром. Перед возами, словно овцы в загоне, толпились сиверские беженцы. Лукас не готов был утверждать и клясться, но пара знакомых физиономий мелькнула.

Вокруг беженцев, словно подручные на бойне, стояли крепкие парни, вооруженные кто чем — от меча и корда, до копья и арбалета.

Процесс грабежа шел непрерывно, как в хорошо организованном и продуманном хозяйстве.

От толпы отделялся несчастный, пинками и древками подгонялся к возам, у которого его встречали два дюжих мужика прегнусного вида. Те, с изрядной сноровкой опытных грабителей или стражников, лишали беднягу мало-мальски ценного, вплоть до обувки и носильных вещей. После чего, полуголый беженец получал напутственный пинок в зад, и снова подгонялся пинками. Но уже в другую сторону — за возы. Где бандиты теряли к нему всякий интерес, и он мог чувствовать себя свободным как ветер.

Недовольных ждала иная судьба — один из возов стоял задом в луже крови. А у высоких — в три локтя колес, лежало два трупа. Один с размозженной головой, второй, похоже, что с перехваченным ловким ударом горлом. Лежали они одетыми, что, впрочем, вряд ли их сильно радовало.

— Еще дешево отделались! — заявила Марселин.

Компания лежала за кустами, внимательно наблюдая. Даже мяур, свернувшийся калачиком под правой рукой Лукаса, таращил блестящие глазенки, тихонько ворча. Ему тоже не нравилось происходящее.

— В смысле, что просто отпускают? — Изморозь нашарил рукоять ножа, но особого успокоения это не принесло — очень уж был неровный расклад.

— Ага. Могли ведь и людоловов кликнуть. Как сделал бы какой жадный сиверский выблядок типа вашего господина Фуррета или Дюссака…

— Дюссак был хорошим! — слишком громко крикнула Мейви, подскочив.

Мяур подпрыгнул на четырех лапах, выгнул спину крутой дугой, зашипел.

Марселин с прищуром посмотрела на циркачку, готовую то ли кинуться на нее с кулаками, то ли сорваться в безудержный плач.

— Вот, значит, как все обстояло… Что ж, кое-что стало куда понятнее. Прости, девочка, прости! Я ведь не со зла. Да и не знала я его. Так, слышала только нехорошее.

— Про него все время гадости говорили, — схлипнула Мейви, изо всех сил стараясь не разрыдаться, — а он только хорошее делал! А его еще и убили!

— Знаете, — оборвал разговор Лукас, — воспоминания, это просто заебись. Охуенное дело, я бы даже сказал! Но давайте в другом месте общих знакомых пообсуждаем! Где-нибудь в паре лиг отсюда! Нас, похоже, заметили!

— А ты, разве, не горишь желанием кинуться на помощь, дабы, словно рыцарь на белом коне спасти всех страждущих и наказать всех бесчинствующих⁈ — хлопнула Марселин потрясающе длинными ресницами…

— Да в гробу я в их видел! Я что, на героя похож⁈ — изумился Лукас. — Да и коня у нас нет, один мяур, и тот маленький.

Звереныш негодующе фыркнул — он-то, мол, хоть и маленький, а все же — боец! Но да, замена коню из него — плохая задумка. Такое разве что в сказках случается!

— На дурака ты похож куда чаще, — согласилась воительница. — А на героя не очень. Хотя, где ж героев-то наберешься, приходится возмещать дураками…

— Двое к нам идут, — шмыгнув носом, сказала Мейви. — Стрелок с арбалетом и хуйло с копьем.

— Как поправил бы меня в другой обстановке наш студент, хуйла там два, — с усмешкой произнесла Марселин, глядя на двух бандитов, бегущих к их укрытию. — Одно с копьем, второе с арбалетом.

Изморозь разрывало на части. Одна зверски боялась исхода будущей схватки. Вторая же, прекрасно помнила, на что способна рыжая ехидна… Третья же… Третья до сих пор не могла понять, что вообще происходит.

— Но, прямого дела нам с ними никак нельзя. Поэтому, на «раз-два-три», побежали. Все в одну сторону. Особо не оглядывайтесь. Вдруг потеряетесь, найду. Три!

Мейви сорвалась будто стрела. Лукас промедлил, кинулся догонять. Бежать было неудобно — по спине колотил мешок с едой, а одной рукой приходилось придерживать истошно вопящего мяура, не оценившего внезапности действа. Да еще и пришлось свободной рукой прикрывать лицо, чтобы мчащимися навстречу ветками, не посекло лицо.

Впереди маячила Мейви, сверкая юбкой, словно олениха хвостом. Пробежав ярдов пятьсот, они остановились. Переведя дух, прислушались. Но за спиной стояла тишина, нарушаемая лишь обычными звуками редколесья. Никто не бежал по следам, размахивая оружием.

— Оторвались, — выдохнул Изморозь, стоя согнувшись, уперевшись ладонями в колени. В боку совершенно немилосердно кололо — предыдущая жизнь совершенно не прибавила ему здоровья. У ног вился мяур, щекоча нос пушистым задранным трубой хвостом.

— Ну да, сбежали, — согласилась Мейви, вытирая потное лицо подолом. — Хорошо пробежались, давно не приходилось. А Марселин где?

— Мне-то откуда знать, вместе бежали.

Где-то далеко, похоже, что у самой дороги, раздался дикий вопль, перешедший в хрип. Следом еще один, внезапно оборвавшийся.

— Надо ее спасать! — решительно заявила циркачка, глядя на Лукаса.

— С одним ножом в руках? — показал ей тот свой, совершенно сейчас не убедительный, складник и заверил девушку. — Я и пикнуть не успею, как зарежут. А Марселин и сама кого угодно спасет. Я ж ее давно знаю!

— И что нам делать⁈

— Сидеть и ждать, — пожал плечами Лукас. — Больше ничего не могу предложить. Хочешь, спустимся в низину, выкопаю яму, да костер разведем, для тепла.

— Нет уж, лучше здесь подождем, — поникла Мейви.

Изморозь стянул с себя куртку, накинул ей на плечи. Та благодарно улыбнулась.

Марселин ждать себя не заставила.

Вышла со спины, откуда и не ждали. В непривычном облике — сменив платье на куртку и штаны. Одежка была велика, в паре мест дырява и обильно запачкана кровью. Но для долгой дороги годилась куда лучше тонкой материи, которую любой коварный шип разорвет с радостным треском.

— Вы хоть перепихнулись?

Ответил мяур, негодующе зашипев.

— Ну да, понимаю, слишком холодно. Еще и ты, бесстыдник желтоглазый, пялиться будешь. И вообще, я пошутила!

Марселин скинула с плеча кое-как завязанный тючок.

— Так, сладенькая, отдавай студенту куртку, да переодевайся. Зайчик из леса тебе передал. Мы с ним старались, чтобы почище, но все равно немного заляпали, уж прости.

Лукасу же воительница протянула арбалет и широкий пояс, на котором висел корд в кожаных ножнах с бронзовой оковкой и парой колчанов.

— Господин Изморозь, вы умеете стрелять? Я дам вам цагру!

Глава 17

Старые долги

Посланец явился под самый вечер. Братия только-только покончила с дневными делами и начала собираться на молитву перед вечерней трапезой.

Гонец — парень лет двадцати, в короткой кольчуге, с кордом на поясе, легко спрыгнул с седла. Распустил завязки на штанах, облил мочой стену возле ворот — ссал долго, со вкусом и удовольствием, охал блаженно, брызгал струею во все стороны. Долго, видать, копил. Ну или за поворотом выхлебал пару фляг для убедительности. Закончив с неотложным делом, постучал по воротам. Вернее, поколотил, с яростью завзятого барана исполнив сложную барабанную партию сапогами и кулаками.

Обшитый позеленевшими бронзовыми полосами дуб, моренный несколькими веками постоянных дождей и снегов, отзывался чуть слышным глухим ворчанием — ворота ставили в хорошее время. И толщина их равнялось полутора локтям — закрыть или открыть можно лишь напряженьем сил многих человеков.

Посланец посмотрел по сторонам, прислушался. Но никто не бежал открывать, становиться раком, подносить кальвадос или оказывать иные знаки внимания и почтения. Монастырь будто спал. Или вымер от внезапного черного поветрия. Это оскорбляло не на шутку!

Он повторил с удвоенной силой, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть к проклятым святошам, осмелившимся выказывать столь вопиющее пренебрежение. Но высокие стены по-прежнему не замечали муравьишку у подножья. Муравьишка от этого рассердился, налился дурной кровью — еще немного, и полезет по стенам, втыкая ножи меж кирпичей, в щели, откуда выкрошился от старости раствор — будто какой легендарный герой из тех песен, что часто звучат в кабаках.

— С чем пожаловали, дорогой гость? В такую-то рань?

Парень дернулся, заозирался. Но говорящего разглядеть не получалось. Хитрая тварь! Трусливые монашеские трюки!

— Слышь, йопта, ты, залупа волосатая, хавальник запокеж, шхеришься хуле⁈

— Вашей матери пятеро за раз вдули! — кротко, но весьма поэтично ответил злокозненный монах, прячущий свое мерзкое рыло на стеной.

— Попизди мне тут! — заорал посланец, снова начав избивать кулаками безвинные ворота. — Урод сраный, пидор ставленый!

— Вы так юны, и так дурно воспитаны… Неужели вам ни разу не ломали нос за вашу несдержанность в словах?

— А то че⁈ — несколько нелогично ответил юнец. — Слышь, чепушила, зови главнюка! Телега ему!

Щелкнул арбалет. У сапога посланца воткнулся болт. Очень убедительный.

— Следующая будет в пузо, — добродушно пообещал стрелок-привратник. — А потом я отрежу тебе голову и насру в шею. Выкладывай с чем пришел, и уебывай нахуй.

— Тебе же… — посланец сглотнул, — вам же, уста сквернить бранью не положено…

— А тебе еще в детстве запрещали срать, не снимая штанов. Ты преступил запрет, и я преступил. Все честно.

— Послание у меня, послание! Вашему главному, отцу настоятелю от сиятельного рыцаря Руэ!

— Прям от самого сиятельного… Клади послание, где стоишь, и проваливай. Как можно дальше, и как можно быстрее!

Гонец, весь изошедший на красные пятна, вздернул прыщавый подбородок — похоже, собирал остатки храбрости. Вытащил из-за пазухи помятый свиток. И уронил его в собственную лужу — промоченная долгими дождями земля новую влагу впитывала неохотно, и лужа, украшенная хлопьями пены с кровавыми прожилками, все еще стояла.

— А теперь…

Упрашивать не пришлось. Храбрость кончилась без остатка. Вестник кое-как залез в седло, оглядываясь и щупая промокший зад. В лошадиные бока вонзились шпоры — плохонькие, чуть ли не из жести резанные.

Выждав, пока всадник ускачет за пределы видимости, неслышно растворилась дверца в воротах — до того искусно сделанная, что самый прозорливый взгляд скользил мимо, как намыленный. Плашки так плотно подогнаны, что разве что «кружевная» игла в щель меж ними войдет.

Из дверцы боком — иначе не получалось, выбрался монах. Всем видом он напоминал стог, на который, для воспрепятствования дождям, набросили старый парус. Сходства добавляла бесформенная хламида неопределенного цвета. Арбалета при нем не было — сменил на оглоблю, окованную железом, и обильно истыканную гранеными коваными шипами.

Двумя пальцами, будто дохлую крысу, он выудил послание. Поднял, подождал, пока стечет лишнее. Посмотрел внимательно на лужу, покачав головой сочувственно:

— Недолго тебе, паренек-то, осталось… А не будешь путаться с девками непотребными, — подумав, добавил, — хотя, судя по тому, как легко обгадился, путаешься ты с непотребными мужиками. Что еще хуже, в общем!

* * *

От послания сиятельного рыцаря Руэ пахло уксусом. Настоятель, старик, похожий на высохший невысокий тополь, поднял бровь, осторожно коснулся пергамента кончиком фруктового ножа.

— Он что, был весь в бубонах? Или прискакал на колеснице, запряженной дюжиной крыс?

— Швырнул в собственную мочу, — не стал скрывать истины привратник. — Я хотел прострелить ему печень, но вы просили быть милосердным.

— И повторю свою просьбу, брат Кэлпи! И повторю ее столько раз, сколько нужно! Нашел повод! Все жидкости, из тела исходящие, суть телесные, а оттого нисколько не стыдные или не отвратные. Но все же, благодарю, брат Кэлпи!

— Всегда готов, отец Вертекс!

— Знаю, знаю…

Отложив ножик, настоятель скрюченной ладонью, похожей на лапу хищной птицы, развернул мокрое письмо. Верхний край придавил чернильницей, на нижний положил руку и оперся грудью. И углубился в чтение, с трудом разбирая кривоватую вязь литир, выведенных не слишком уверенной и грамотной рукой.

Оторвался, посмотрел на молчащего у стола Кэлпи.

— Я готов поспорить, что писцом у нашего разлюбезного сиятельного рыцаря брат-близнец нашего разлюбезного Китлерри. Такая же нетвердость руки и сбитый глазомер.

— Что хоть пишет?

— Сам как думаешь? — улыбнулся настоятель. Улыбка вышла неуверенной.

— Снова требует Змеиный лес, размахивая своей писулькой.

— Ты как всегда проницателен, брат Кэлпи! Именно так. Рыцарь Руэ не страдает желанием разнообразить свои желания. Хотя, затребуй он казну монастыря, чтобы мы делали?

Кэлпи хохотнул, прикрыв рот могучим кулаком.

— Мы бы отдали ее без остатку, и долго смеялись! Нищий обокрал бы нищего! Там той казны-то…

— Именно так. Казну мы можем отдать, даже приплатив. А Змеиный лес — нет. Он наш, нашим и останется! Сколькими бы фальшивками этот Руэ не тряс!

Кэлпи почтительно склонил голову, исподлобья наблюдая за разбушевавшимся настоятелем.

Лес стал собственностью монастыря еще при деде Старого Императора. И отдавать его, испугавшись угроз разбойника с «чумным» гербом… Недостойно, как не крути! К тому же, отдав лес, монастырь лишится основной статьи доходов. И умрет. Кэлпи не всю жизнь охранял ворота. Пошатался в юности и зрелости, многое повидал…

— Оставь меня, брат Кэлпи, будь добр! — поднял взор утихомирившийся настоятель. — Скоро проповедь, а мне не хотелось бы пачкать братьев даже следом своей злости.

Кэлпи коротко кивнул, затворил дверь кельи за собою. Зашагал, перескакивая через ступеньку, по крутой лестнице.

На заднем дворе, у закрытой за ненадобностью трапезной для паломников, возился с красками Китлерри. Надо же, как вовремя его отец Вертекс вспомнил-то!

Болезненно рыхлый, чернявый кудряш, высунув от усердия язык, размалевывал штукатурку на глухой стене, украшенной полуразвалившимися провалами воздуховодов.

— Лошадку рисуешь, что ли? — уточнил осторожно Кэлпи. — Или меня взялся изображать?

Атаульфо был старшим сыном какого-то богатея с побережья. Но вместо любви к бухгалтерии и цифрам, он страстно возлюбил живопись. Безответно. Отчего впал в полное душевное расстройство, и был сослан на излечение. На беду парнишки, в монастыре хватало фресок и прочих картин. Некоторые были прям чудо как хороши! Взять, к примеру, ту, что напротив нефа, где как раз и изображено, как в их владение лес переходит… Но, обострения не случилось. Наоборот, рассудок несколько прояснился. Впрочем, от желания рисовать, паренек не избавился. Ему и не мешали.

— Ну что вы, брат Кэлпи! — возмутился Атаульфо, и начал тыкать обратной стороной кисти в получившуюся мешанину цветов и мазков. — При всем к вам уважении, я тут пробую Старого Императора изобразить… Правда, как-то не особо получается.

— Да? А мне показалось, что ты просто краску ведерками на стену хлюпаешь. А потом кисточкой размазываешь, — произнес честный Кэлпи, который ну никак не мог разглядеть Старого Императора, как ни старался.

— Ну что вы! Я просто не первый раз пробую! Вот и наложение цветов произошло!

— Наложение цветов…

— Это у меня тут рука дрогнула, поэтом силуэт нечеткий! — еще немного, и Атаульфо бы разревелся. Плачущих же Кэлпи не любил — у самого начинало екать сердце и щемить в груди.

— Не, ну в общем… Если под углом глянуть…

— Правда⁉ — расцвет Китлерри.

Кэлпи был честным человеком. На свою, разумеется, беду, в первую очередь. Но и другим доставалось.

— Нет, разумеется. Хреновая мазня. С другой стороны, ты стараешься. А плох не тот, у кого не выходит, а тот, кто бросает на полпути работу.

Привратник ушел, оставив малолетнего художника переваривать услышанное.

И вроде всю правду сказал, а все равно, остался осадок, будто вытащил из кружки слепого побирушки единственную монетку.

* * *

Так сильно Ди не волновалась и перед тем, как ее первый мужчина сделал ее женщиной. То было предназначено судьбой, и ничего тут не поделаешь. К тому же, девства лишалась почти каждая, а значит, бояться особо и не чего — как бы не хотелось.

— Ты как? — осторожно спросил Йорж, по случаю выезда в город, разряженный, как приличествует кучеру не последней в городе особы.

— Все прекрасно, — стиснув зубы, ответила Ди заглянувшему в экипаж циркачу.

— Не верю я вам, госпожа Русалка!

— Да мне плевать, веришь ты или нет! — позволила она себе на миг отпустить вожжи. — Сейчас твое дело отвезти! Без лишних разговоров!

— Знаю, знаю! За лишние разговоры отрезают языки и бросают муравьям!

— Мы их ели в детстве… Не самих муравьев, конечно. Тыкали палкой в муравейник, а потом ее облизывали. Кисленькая такая была…

— Ди, может, к бесам это все⁈ — не выдержал Йорж. — Твой план построен на куче допущений! Ночью влезу в окно и зарежу, без всяких заморочек!

— Твой план — это твой план, — отрезала Ди. — Провалится мой, делай что хочешь. Помнишь же, что надо сделать?

— Если три клепсидры в «Якоре» никакой суматохи, то возвращаться в «Русалку» и говорить девочкам и Хорхе, что все, пора бежать. Потом дождаться твоего возвращения, подготовив за это время окончательно все к дороге.

— Спасибо… Чтобы я без тебя делала, Йорж…

— Тоже самое. Просто «меня» звали бы иначе.

Йорж спрыгнул с облучка, подскочил, открыл дверцу экипажа. Помог Ди выбраться. Шепнул, ненароком склонившись:

— Все получится.

— Знаю! — гордо выпрямилась женщина.

«Якорь» стал сам на себя не похож. Всюду полотнища с гербом Островов, настороженная охрана — Ратт со своими, единственный, кто остался со времен Фуррета, присягнул новым хозяевам на верность, но предавший раз, предаст снова, дай только возможность! Уж островным-то этого не знать!

Убраны ставни с окон первого этажа. У входа в кабак нет ни одного спящего пропойцы. Зато сразу два дворника машут метлами, наводят чистоту.

Ди уверенно направилась к «хозяйскому» входу. Его охраняло трое. Старший — бородач в красном берете и с секирой на длинном древке, увидав гостью, шагнул навстречу, загородил проход. Двинул квадратной тяжелой челюстью.

— К кому?

Русалка поправила локон, упавший в старого нужный момент на лицо, улыбнулась, и произнесла, добавив в голос манящей хрипотцы — от нее сходят с ума такие вот мощные самцы, вспоминая, наверное, тяготы и прелести походной жизни. Надо уточнить у Йоржа, между делом. Он вроде когда-то говорил, что был солдатом. Или это Хорхе обмолвился о своем далеком прошлом?..

— К самому главному человек в Сивере, господин страж!

Секироносец тут же подобрел, зашарил липким взглядом, сноровисто залезая под короткую шубу.

— К мессиру Юргу Ди Шамли?

— Ну разумеется! — всплеснула руками Ди, отметив краем глаза, как дернулись оставшиеся охранники. У Йоржа было бы мало шансов… — К кому же еще⁈

— Мало ли… — проворчал старший, — тут, пока мы порядок не навели, такая шайка заправляла! И тут самый главный сидел! Хорек, или как там его?

— Фуррет, — прикусила нижнюю губу Ди, — его звали Фуррет. Отвратительный человек!

— А теперь, тут мы! — выпятил грудь секироносец. Повернулся к подчиненным, поманил одного.

— Бегом к мессиру. Скажешь, что к нему гостья.… Эээ… — взор стража обмял грудь, раздвинул ноги…

— Госпожа Ундина, — назвалась Ди именем, коим звали русалок на Островах.

— Вот! Госпожа Ундина!

Сапоги загрохотали по лестнице. Стражник же, подкрутив ус, спросил:

— Могу ли я уточнить причину вашего визита, госпожа Ундина?

— Исключительно, чтобы засвидетельствовать свое почтение мессиру Ди Шамли, господин…

— Фортис! Сержант Фортис я!

— Рада знакомству, Форти…

Еще немного, и бравый вояка начал бы признаваться в любви и вечной страсти. А там, глядишь, или свадьба и первая брачная ночь, или что вернее, изнасилование прямо на ступеньках, под внимательным присмотром подчиненных.

От проявления искренних чувств, спас гонец, пригрохотавший сверху.

— К себе требует! Незамедлительно!

Ди улыбнулась отступившему с дороги сержанту, склонилась мимоходом, коснулась кончиками пальцев гульфика.

— До скорой встречи…

И пошла наверх, чувствуя, как ее жгут, словно раскаленными прутами, три жадных взгляда.

Русалка поднималась, рассеяно поглядывая по сторонам.

На каждой площадке — по трое, как и внизу. У каждого арбалет, большой, в рост человека, щит и по мечу. Бережется мессир Ди Шамли, помня судьбу предыдущего хозяина этого дома! Но тому-то охрана не особо помогла.

Стало больше ковров. Из-под некоторых виднелись следы плохо замытой крови. Что ж! Сивера без боя не сдалась. Слабое утешение, впрочем.

А вот и предпоследняя дверь…

Толкнув ее, Ди оказалась в знакомом коридорчике. Из-за тяжелых портьер удушающее несло чесноком и подгнившей сельдью — излюбленными кушаньями небогатых островных. На последнем рубеже находились бойцы, выбранные не за чистоплотность!

Обстановка в кабинете со дня последнего визита практически не изменилась. Разве что заменили стекла (или просто окна вымыли?), да выбросили отвратительное гостевое кресло. От него отвратительно пахло, а растрескавшаяся кожа сильно натирала…

Еще добавились обязательные флаги Островов, от пола до потолка. И два безмолвных стража, застывших у входа.

— А, это вы! — поднял голову от пергаментов Юрг. — А я сразу и не понял, что за «ундина» такая объявилась у моих берегов.

— Я, мессир, — склонилась Ди в глубоком поклоне. Чуть более глубоком и чуть более долгом, что приличествовало.

— Не удивлен, — сухо произнес ди Шамли. — Вы сразу показались весьма разумной представительницей своей профессии.

Ди молчала, пристально рассматривая захватчика. Старательно думая о том, каков его член — чтобы краска смущения хоть немного порозовила щеки.

— Знакомое место?

— Смутно, — улыбнулась Русалка, снова поклонившись. На этот раз, не так глубоко. — У меня не было общих дел с господином Фурретом. Покойным господином Фурретом, — тут же поправилась она.

— И снова вранье, — безразличным тоном произнес Юрг. — Я не верю, что первая шлюха города не лежала под первым негодяем города. Этим господином Хорьком… Впрочем, раз пришли, то к чему терять время? Å kle av seg! — щелкнул он пальцами.

К Ди тут же кинулись стражники. Сверкнули короткие клинки. Несколько взмахов. Треск рвущейся ткани…

— Klart! — каркнул один из стражников.

Русалка стояла в груде лохмотьев, недавно бывших ее одеждой. Абсолютно голая. Посмотрела на Юрга, вздохнула.

— К чему это? Я бы и сама разделась.

— Южане коварны. Южные женщины коварны вдвойне. Степень коварства южной шлюхи с крашенными волосами я и представить не могу, — Юрг встал из-за стола. — Так сказать, теряюсь, насчет степени ее коварства.

— Sjekk inne!

Ди, словно куклу, швырнули на стол. Прижали затылок, заломили руки. Коленом раздвинули ноги. Грубые пальцы вторглись внутрь. Пошарили, заставляя сжиматься от омерзения. Затем, попытались проникнуть с другой стороны, сквозь тугое кольцо мышц.

— Расслабьтесь. Если он не проверит вас внутри полностью, то вас вышвырнут в окно. Как вашего любезного господина Хорька, о котором каждый в этом городе вспоминает с придыханием! Вешать не будем, разумеется. Подобное действие с вами не принесет ни грана воспитательного момента…

Значит, слухи не врали…

Ди прогнулась, постаралась расслабиться. Палец наемника вторгся в нее, вошел на всю длину.

— Klart! И спереди тоже ничего.

Юрг подошел к Ди, распластанной на столе. Приспустил штаны.

— Вы не только умны, но и благоразумны. Или наоборот, глупы и трусливы. Побоялись убить меня собой? Или решили, по примеру крысеныша, присягнуть на верность?

Ди не ответила. Она вообще запретила себе что-либо ощущать. Только слух. И больше ничего!

Мягкие шаги стражников. Хлопнула дверь. Упали на пол штаны, звякнув пряжкой. Сопение. Долгое, занудное. Шелест ее волос в его руках.

— Всегда казалось, что крашенные волосы на вкус другие. Но получается, никакой разницы….

И снова сопение.

— Очнитесь, госпожа Ундина!

Ди раскрыла глаза. Медленно встала, чувствуя, как неприятно прилипает кожа к полировке стола.

— Благодарю за оказанную честь, господин ди Шамли! — склонилась она в очередном поклоне.

— Ждал большего, — произнес Юрг, застегивая ремень. — Очевидно, слава вашего борделя заслуга не ваша. Впрочем, я всегда знал, что содержимое не равно оболочке.

— Простите, мессир, если разочаровала. Вы были столь… внезапны.

— Внезапность — моя вторая натура, — кивнул Юрг. — И одна из частей моего девиза. Ступайте, госпожа Ундина. Ваше общество мне прискучило.

Ди опустилась на колени, прикидывая, какой из обрывков можно использовать, чтобы прикрыться.

— Не утруждайтесь. Капрал Фортис отвезет вас к дому. Ну и что-то из одежды подберет.

Русалка выпрямилась. Кивнула. Разум цеплялся за всякую чушь. «Капрал Фортис… А представился сержантом, засранец! Южное вранье разъедает и вашу кровь!»

Платье, что вручил молчаливый страж, оказалось великоватым, с застарелыми пятнами засохшей спермы на подоле. И отвратительно гадкого желтого цвета…

Бросив последний взгляд из окна кареты на светящийся окнами «Якорь», Ди кивнула сама себе. Дело сделано.

Оставалось лишь покинуть город до того, как островные найдут своего Юрга окоченевшим, разодравшим свое горло посиневшими пальцами. Ведь никто не поверит, что южная ведьма не нашла какой-то хитрый способ для коварного убийства. И будут правы.

Глава 18

Зеркала

Небо, с утра хмурое, словно похмельное, к обеду расчистилось, засияло прямо-таки весенней яркой синевой. Не выгоревшей еще от буйства светила.

Мартин лежал на спине, сунув под голову скатанный плащ. Над головой распластался крестом орел, высматривающий добычу. И больше ни единой пташки. Всех распугал когтистый и клювастый птичий император!

Рядом тихонько гомонили разведчики, метали кости. Братья отчаянно жулили, поэтому играли только друг с другом. Иногда раздавались звонкие щелчки по лбу. Игра на деньги между своими — отличная причина в разгар боя сунуть везучему ублюдку копье в печень. Даже если он родной брат. Лучше уж предотвратить такой расклад заранее. А от щелбанов голова крепче будет. Не любящий ни зернь, ни карты Тенд, полировал топор, усмехаясь чему-то своему. То ли недавнюю попойку вспоминал, то ли кого из прошлых баб.

Хороший он человек, и боец из первых. Но скучен. Все стремления и разговоры к одному сводятся. Как бы наебениться, да кого на сеновал утянуть.

Ветер донес отголосок взрева — будто дракон связки проверял. Дать, что ли пинка Фазану? Чтобы проснулся? А то, как бесполезного в драке, его отправили с обозом, подальше в молодой лесок. А этот бездельник взялся храпеть изо всех сил.

Мартин перевернулся на живот, раздвинул немного ветки. На голову посыпались мелкие листочки. Забавное дело — высохли, а все еще зеленые.

С противоположной стороны дороги ждала нужного момента вторая половина компании. Эстер, Керф и Флер с неизменной Судьбой.

Где-то, ярдах в ста от засады, тихонько сидит Рыжий, обложившись аж четырьмя заряженными арбалетами. Его работа — пропустить караван и быть готовым ко всякому.

Работай сегодня компания Мартина против своего брата-наемника, то ди Бестиа посадил бы стрелков по обе стороны от засады. Но серьезных и опытных бойцов у противника не предвиделось. Наоборот, человек от заказчика клялся, что люд будет исключительно мирный и пугливый. Прямо таки монахи на богомолье, готовые рухнуть на колени по первому окрику.

Такие никогда не пытаются прорваться сквозь засаду вперед. Обычный возчик, увидав угрюмых доспешных мужиков с мечами и топорами, бросает все, и рвется назад, по своим следам. Этакий выверт сознания, изрядно облегчающий жизнь, знающим о нем.

Мартин не раз подобное наблюдал. Тысячу раз, не меньше! И не видел, с чего раскладу меняться. А лишний стрелок может оказаться полезным и прямо на месте.

Со стороны, откуда и должны были приползти тяжелогруженые телеги, послышались первые звуки. Это тоже, как обычно! Сначала — голоса. Песни, разговоры… Потом добавляется фырканье и ржание лошадок. А уж под конец, когда процессия оказывается перед глазами, в общую какафонию вплетается и пронзительно-гадкий скрип несмазанных осей.

Ди Бестиа, оценив открывшуюся картину, тихонько присвистнул. Прежняя злость на себя, схватившегося за кажущийся сомнительным заказ, испарилось, как и не было! Заказчик — идеал чистейшей воды. Этакий брильянтик! Описал все в точности, вплоть до масти лошадей — чтобы не случилось глупейшей накладки. Интересно, кто так сумел? Родственник, сводящий счеты, или бывший товарищ по делам, решивший увеличить свою долю?

С другой стороны, Мартин давно перестал интересоваться такими подробностями. Что есть, то есть. Главное — точно описано.

Восемь телег, на каждом по погонщику. И охоронцев столько же — по одному на телегу. Кто-то берег деньги, жмотясь на охрану. Или был уверен, что для шайки оголодавших крестьян, дополненных одним-двумя трусливыми дезертирами, обоз слишком велик, а для приличной роты — слишком мал? Что ж! Неведомый отправитель забыл о существовании неудачника ди Бестиа, готового браться за любую работу, почти не глядя!

Мартин, рассмотрев все, что нужно, застыл, почти не дыша. Наступало самое сложное — последние мгновения перед делом.

Наконец, первый воз подъехал к загодя отмеченной границе — воткнутому за обочиной, в бурьян, длинному пруту с обрывком красной материи.

— Начали, — тихо сказал командир, больше сам себе.

Компания подобралась опытная, каждый знает что делать, без нудных объяснений и направляющих пинков и затрещин.

— Стоять! — пронесся лютый рев над дорогой.

Обозные заозирались, закрутили головами в испуге.

На тракт выбрался Керф, взмахнул для пробы своей двуручной оглоблей. За спиной у него оглушительно затявкала Судьба, сбиваясь, от лютой ненависти, то на захлебывающийся лай, то на жуткий вой, от которого поджилки тряслись даже у привычного Мартина.

Следом за мечником, на дорогу полезли остальные. Размахивая топорами и копьями, громко ругаясь и обещая страшные кары за попытки сопротивления или бегства.

Погонщики, как люди опытные, не один раз грабленые, мгновенно оценили мрачные хари нежданных гостей. А вот охоронцы удивили! Один, здоровенный рыжий громила, ростом чуть ли не с Керфа, схватил с воза рогатину и кинулся на братьев-разведчиков. Пух ушел в сторону, с линии атаки, рубанул по животу топориком на длинной рукояти. И тут же, в затылок невезучего храбреца ударил болт Эстера. Тяжелая стрела швырнула мертвого уже бедолагу на землю. Тот упал, без малейших признаков жизни — даже ноги в стоптанных коротких сапогах не дергались.

Мах пнул убитого ногой в бедро, коснулся древка стрелы. Спросил громко, внимательно глядя на погонщиков:

— И к чему вот это все? Чего добился, спрашивается, а?

Что возчики, что охрана, с таким доводом согласилась мгновенно и безоговорочно. На дорогу полетели копья, ножи, кистени и прочий подручный скарб.

Мартин, не спеша, выбрался на дорогу — не вовремя защемило связки. Зато искривленная от боли морда выглядела еще убедительнее.

— Так! — проговорил он, выпрямляясь. — Вопрос сразу ко всем! Где груз от Кьянти Нова?

Шестеро погонщиков дружно ткнули в предпоследний воз. Два оставшихся ткнули с некоторым запозданием. Судя по лицам, не из желания скрыть правду, а из-за некоторого тугодумия, свойственного большинству потомков чрезмерно выпивающих отцов.

— Отлично! — кивнул рыцарь. — Вы просто молодцы и вообще. Накладные где?

— У убитого, — проблеял один из охранников, невысокий, бледный и редковолосый, с чирьем на щеке. Этакая поганка, выросшая под старой густой елью.

— У него, господин рыцарь, у него! — затараторили остальные, норовя самолично добыть и предъявить. — В сумке! В сумке!

На боку у трупа, действительно, висела сумка. Плоская, из толстой телячьей кожи, с откидной крышкой, закрывающейся бронзовой клевантой.

— Достань! — указал Мартин Пуху. — Только осторожно.

Разведчик натянул толстую перчатку, осторожно раскрыл сумку. Никаких шипов на пружинке не выскочило — аж скучно!

Мартин взял в руки пачку обрывков пергамента. Старого, раз по десять вытертого. Покопался немного, разбирая блеклые записи. Все отлично! Заказ выполнен с превышением. Наверное! Коносаменты-то на руках, а вот наличие товара еще нужно уточнить

— Проверьте, — кивнул рыцарь Пуху и Керфу.

Мечник закинул свое двуручное сокровище на плечо. Кончик прогудел в ладони от носа Бледной Поганки, тут же покрывшегося пятнами.

На лицо упала капля…

Мартин дернулся, чуть не выронив накладные. Нет, просто ветер снова нагнал тучи, и опять начинался дождь… Ну и погода, чтоб ее!

Чиркнул по веревке нож… Разведчик и мечник сдернули с телеги старый парус. Под ним обнаружились аккуратно сложенные в перевязку длинные, туго набитые мешочки.

— Золотишко везут? — усмехнулся Керф, взвесив один на ладони.

— Если бы тут везли золото в таком объеме, тут были бы не эти недоделки, — махнул ди Бестиа в сторону охранников, — а полсотни в броне. Да еще пара дюжин Ловчих пряталась бы на каждом дереве!

— Не хочешь говорить, не говори! — пожал плечами мечник. Отошел от груза.

— Так, плесень! — снова обратился Мартин с воззванием. — Герои есть?

«Плесень» запереглядывалась. Единственный храбрец остывал под мелким противным дождем. Составлять ему компанию никому не хотелось. И как-то скучно, и погода не та. Вот выглянуло бы снова солнышко, мы бы тогда ого-го! А сейчас — никак. Нету героев. Одна плесень.

— Ну если тут остались только здравомыслящие люди, то сейчас произойдет следующее! — Мартин указал на ухмыляющихся братьев Перрьон. — Эти замечательные парни поищут в ваших карманах наши деньги. После чего, вы заберете своего дохлого героя, и спокойненько поедете дальше, забыв все, что тут произошло. Про груз Кьянти Нова тоже советую забыть. Не было его. Не видели ничего. Что не ясно?

— Все ясно, добрый господин рыцарь! — отстучал зубами Поганка. — Мы все поняли, и все забыли! Дозвольте выполнять?

— Разрешаю ускориться, — милостиво кивнул Мартин, — дорога дальняя у всех, не будем друг друга задерживать!

Все прошло настолько гладко и легко, что казалось подозрительным. Значит, коварная судьба готовит подвох. А то и не один.

* * *

Деревни обычно грабят следующим образом: незадолго до рассвета, пока свинопасы дрыхнут, пуская сопли пузырями, нужно окружить, перекрывая как можно больше тропок и дорожек. А потом, по сигналу — стягиваться со всех сторон к центру. Главное — действовать обстоятельно и не торопиться. Только так можно изъять все ценности, не пропустив ничего стоящего.

Некоторые указывают, что существует вероятность того, что перепуганные грязнорожие землеройки, поняв, что сейчас грабят их соседей, а следом придут и к ним, могут спрятать серебро куда-то в укромное местечко.

Разочаруем этих болтливых «умников», которые всю жизнь сидят по кабакам, хвастаясь выдуманными подвигами, пропивая деньги, доставшиеся в наследство. Они ведь ни разу не пробирались по мокрому от обильной росы березовому лесу, сжимая меч в дрожащей от предвкушения руке. Ни разу не перепрыгивали забор, заваливаясь вместе с плетнем, не выбивали двери или окна, не вступали в права захватчика прямо на пороге, завалив добычу на грязный половик. Короче говоря, не испытывали ничего, что составляет огромную часть удовольствия от налета.

Все, мало-мальски ценное имущество, не проходящее по разряду имущества недвижимого, а именно — дома, амбары, сараи, овины и прочие халабуды, и имущества движимого скотского — сиречь, козы, коровы, лошади, птица, тещи и маленькие дети, и так уже спрятано задолго до первых звуков охотничьего рога, зовущего к развлечениям.

Отрезы тканей и хорошей кожи — по тяжелым неподъемным сундукам с крепкими замками. Любая монета или украшение, ценою дороже вытертой медной «чешуйки» — спрятаны в тайнике. Под полом, под стрехой, в пазе, продолбленном в стропиле… А то и зарыты у самого нужника и старательно загажены.

Соответственно, как ни старайся с внезапностью, все равно приходится прибегать к помощи лучших друзей любого рыцаря, желающего пополнить свою казну не пошлой и скучной службой, а добрым разбоем и благородным грабежом — истинно достойными занятиями храбреца!

Вспомним же их! Горящий веник, пассатижи, толстые и тонкие иголки, раскаленная кочерга, и, разумеется, великий дар слова! О, убеждением можно добиться многого! Почти всего.

И самое главное — упорный, безустанный труд над собой, оттачивание старых и изучение новых методов! И маленькая капелька таланта.

Именно сочетание этого, делает заурядного грабителя, брызжущего слюной и размахивающего ржавым погнутым кордом, подлинным титаном духа! Настоящим криминальмаэстро, или, как говорят в Империи — пиздецмахером. Которому достаточно взгляда, чтобы тайное стало явным! И обрело нового, достойного владельца.

Сиятельный рыцарь Руэ обладал всеми перечисленными качествами. И умело применял все, известные ему методы, гибко комбинируя и приспосабливаясь к обстоятельствам.

В каком-то ином случае, деревенька Кампи была бы ограблена подчистую. До последнего куренка и засохшей краюхи, забытой на завалинке.

Но на свою беду, Кампи принадлежала монастырю. Как и вожделенный Змеиный лес. В праве на который, проклятый старик снова отказал!

И обрабатывать деревню следовало несколько иначе.

Никто ее не окружал плотной сетью из человеков. Никто не выжидал первых, робких еще лучиков не проснувшегося толком солнца, чтобы с радостными воплем кинуться вперед. С мечом в руке и пустым мешком за спиною. Нет!

Сиятельный рыцарь Руэ, а с ним еще дюжина и двое, заехали в деревню среди белого дня, одним отрядом.

Флаги вьются, доспехи сверкают, кольчуги маслянисто блестят… Блики играют на клинках мечей и лезвиях топоров!

Выехав на крохотную площадь у Весеннего Дерева, по осенней поре украшенному обрывками линялых тряпок, Руэ остановил отряд. После отхлебнул доброго кальвадоса из начищенной до нестерпимого блеска фляги, прочистил горло. И, глядя на закрытые ставни, за которыми прятались, трясясь от страха, землеройки, чьему хозяину следовало преподнести урок, произнес несколько слов. Ровным счетом четыре.

«Так будет с каждым!».

И мановением руки в кольчужной варежке, распустил войну.

Парни с радостными криками разбежались по деревне. Предвкушая веселье, добычу, а потом еще, и очень возможный легкий пожар. Руэ запретил баловать с огнем. Но каждый, и он в том числе, понимал, что когда происходит нечто подобное, случается всякое. Падает лампа, выстреливает, оставшийся без присмотра, уголек. Быть пожару, что поделаешь!

Проводив понимающей ухмылкой парней, сам сиятельный рыцарь остался на месте. Не покидая седла, он закрыл глаза и прислушался.

Для понимающего красоту человека, звуки качественного налета, что игра лучших музыкантов, старающихся для императора!

Вот протрещала выбитая крепким пинком дверь — миг задержки, и она упадет, создав своеобразный полухлопок. Вот звон разбитой посуды. Вот, вроде бы очень похожий, но чуть тоньше, чуть звонче — надо же, у кого-то окна не затянуты бычьим пузырем, а застеклены настоящим стеклом⁈ А то разлетелось на куски настоящее зеркало⁈ Ого! Хороши тут жили, богато!

Вот глухие удары, переходящие в увесистые шлепки — кого-то воспитывают, объясняя, что доблестному кнехту или рыцарю нет ни в чем отказа! О, какой характерный крик! Похоже, что в Кампи кто-то умер. Точнее, скоро умрет — когда поймет, что как не запихивай кишки в брюхо, а все равно выпадают.

И тут же женские визги, перемежаемые руганью. Какой молодец Верос! Отнял жизнь и тут же дарит новую!..

Руэ понимал, что в своих темно-бордовых доспехах, сидя на коне посреди площади, он прекрасная, почти идеальная мишень! Еще попробуй промазать в столь заметного «вареного рака»! Но сиятельный рыцарь знал еще кое-что.

И во фригольдерских деревнях мало храбрецов, готовых выцелить из самострела доспешного ублюдка-грабителя. А уж в монастырской деревне, привыкшей, что все беды обходят стороной…

Скорее небо упадет на землю, а реки потекут вспять!

Отчетливо потянуло гарью… Ну прям как дети, право-слово! И ведь просил же блюсти осторожность! Втолковывал, что сегодня нужно всего лишь напугать до усрачки. Чтобы побежали со слезницами в монастырь. Чтобы старикашка оглох от воплей и утонул в слезах!

Руэ поднес к губам охотничий рог. Над разоряемой деревней пронесся категорический приказ остановиться.

Хватит, господа, баловать. Нужный урок преподан. Теперь требуется время, чтобы его осмыслили.

Глава 19

Дороги и встречи

«Русалка» никогда не была шумным местом. Даже когда ее строили, как-то все тихо проходило, без драк, происшествий и криков «Раствор — говно! Подсоба охуела!». С севера работники приезжали. Под руководством одного из старых знакомых Ди — отставного загонщика, сменившего профессию на куда более созидательную. Оттого и выстроили быстро, тихо и без долгих переделок. Попробуй с таким прорабом от работы отлынивать!

А уж как достроили, то и вообще тихо-тихо стало. Стекла тройные, стены толстые, еще и коврами завешанные…

Самая развеселая гулянка хмельной компании оставалась для окружающих неслышной и незаметной. Даже прошлогодняя попытка самоубийства осталась незамеченной! Ополоумевший от алкоголя и несчастной любви приказчик, явился в «Русалку», дабы забыть ту самую несчастную любовь. Но способ выбрал дрянной — решил заказать самую похожую. Ну и ошалел от избытка чувств. Первое стекло расколотил табуретом, сквозь второе проломился руками. А на третьем, от потери крови, потерял сознание, от бесчисленных порезов и ударения тем самым табуретом по затылку. А не смей хорошее место смертью своей паскудить, жизни никчемушной лишаться! В лес пойди и удавись.

Он, впрочем, так и сделал чуть позднее. Ведь придя в себя, увидел господина Фуррета, который лично явился, дабы пресечь безобразия на корню, и озаботиться последствиями. Не выдержал бедняга, осуждения в добрых усталых глазах.

Было время!

Сейчас же «Русалка» и вовсе напоминала склеп, безжизненный и опустошенный — разве что древнего чугунного литья на воротах не хватало. И словно проклятый! В обычном склепе, пусть и разграбленном, хотя бы пауки живут. И летучие мыши селятся. Тут же, словно могущественное заклятие выдернуло обитателей, оставив на местах всех их вещи. Нисколько не удивительно было бы найти на кухне чашку чаю. Еще горячую.

Ди прошла по всему борделю, не забыв заглянуть даже в самую маленькую комнатушку. Она прощалась. С каждым кирпичиком, с каждой плашкой паркета…

За ней шел Йорж, неодобрительно сопя.

Импульсивного циркача, привыкшего к мгновенным решениям, Ди отлично понимала. Нужно бежать из города! И как можно скорее, не тратя впустую ни единого драгоценного мига.

Но взять и уйти? Просто так? Нет. Нельзя. Да и не получится. Слишком многое вложено в «Русалку». И силы, и время, и даже именем поделилась!

Ди провела ладонью по гладкой стене. Прости, моя хорошая, прости! Но иначе никак. Иначе — снова в грязь. Снова в то болото, из которого так сложно выбираться, и так легко вернуться.

Никому и никогда она не позволит себя оскорблять! Никому и никогда! И ничего не сделать с ценой принципов. Чаще всего, они оказываются слишком дороги.

Коридор привел в ее же комнату. Йорж скользнул следом, притворил дверь. Ди подошла к комоду, выдвинула проскрипевший ящик. Вынула оттуда тяжелые портняжные ножницы, протянула циркачу.

— Обрежь волосы. Мне.

— Все? — изумился непризнанный поэт. За последний день он ни разу не принялся декламировать что-то из своих ужасных стихов. Это даже несколько пугало — не заболел ли, не подменили коварные островные парня?

— Примерно по плечи. Получится выше — не страшно. — Ди провела большим пальцем воображаемую линию, на некотором расстоянии от волос. — Как-то так. Понял?

— Разумеется! — Йорж прищелкнул ножницами вхолостую, примеряясь.

— Рука дрогнет, не страшно. Голову только не отстриги.

Йорж на мрачную шутку не ответил. Спохватившись, Ди уточнила:

— Не касайся только! А если заденешь, то не облизывай пальцы. Потом смоем крепким!

— О, бедный Юрг! — вдруг фальшиво-сочувственно взвыл Йорж, — я знал его!

Впрочем, на этом циркач закончил, и продолжать не стал. Благоразумный поступок!

Йорж покачал головой, и молча раскрыл ножницы…

Лезвия срезали волосы с неприятным хрустом. Словно кто-то вел тупой бритвой по коже, и она лопалась…

Ди передернуло.

Циркач тут же отдернул руку.

— Все хорошо? Не задел?

— Нет, все в порядке. Прости. Задумалась… Продолжай, пожалуйста!

— Как скажешь…

Йорж закончил, оглядел свою работу с сомнением.

Ди посмотрела на себя в зеркало. Девчонка с криво обстриженной головой и перепуганными глазами.

— Прости… — Циркач щелкнул ножницами. — Первый раз таким занимался. Веришь, даже овец не стриг ни разу.

— Верю, — кивнула Русалка. — После овец хоть какой-то опыт с женщинами появляется. Но не расстраивайся, — погладила она осунувшегося акробата по плечу, — я верю, что ты старался. Дай их мне, пожалуйста, — протянула она руку. Йорж вложил ножницы в ладонь.

Русалка, взяв за кольца тремя пальцами, ударила лезвием в зеркало, словно стилетом. Осколки брызнули, разлетелись, утонули в высоком ворсе пушистого ковра. Перехватив за лезвия, ударила с размаху, добивая уцелевшие куски по краям.

— Не хочу ее видеть. Она слишком боится саму себя, и того, что ждет впереди, — швырнула импровизированное оружие на кровать, отвернулась.

— Не увидишь, — пообещал Йорж. — Я буду идти перед тобой и бить все зеркала, что попадутся. И все лужи баламутить! Ну пока не привыкнешь, конечно. Или не перестанешь бояться.

Ди внимательно посмотрела на циркача.

Тот ответил взглядом с неприкрытым вызовом.

— Ну и дурак, — покачала головой Русалка. — И надо оно тебе?

— Здесь и сейчас, кажется что надо, — пожал плечами Йорж. — Что будет завтра, то будет завтра.

— Удивительное благоразумие в наше время.

— Стараюсь задавить порывы к верхоглядству…

— Помоги вынести вещи, давитель!

Багажа оказалось удивительно немного — как раз равномерно набить оба вьюка на смирной каурой лошадки, выбранной за тихий нрав и общую неприметность. Ди, хоть и умела ездить верхом, все же предпочитала передвигаться на колесах, ибо искусной наездницей никогда не была.

У циркача с собой вещей и вовсе не оказалось. Все ценное и нужное, тряслось где-то в кибитке, далеко по тракту. Впрочем, Йорж предпочел об этом забыть. Начиналась очередная новая жизнь

* * *

Стоило лишь съехать с тракта, и продвигаться к цели (хоть туманной и неизвестной, но все же цели!) стало куда сложнее! Высокая, удивительно колючая трава, скрывающая кочки и камни. Непролазные кусты, которые приходилось обходить по широкой дуге — полезешь напрямую, и штаны порвет, и от задницы лохмотья полетят! А еще — внезапные ручьи, превращающие все вокруг в одно, тоже весьма внезапное болото — оступился, и по колено мокрый и грязный. И невидимые лягушки квакают с явной издевкой в голосе! Хоть пиявок нет, и то хорошо.

Первое время ругались все. Потом, когда перестало хватать дыхания, один лишь Бьярн продолжил сотрясать воздух громоздкими словесными конструкциями. Как ни странно, но рыцарь до сих пор ни разу не сверзился с седла! Хотя, судя по общей бледности и запавшим глазам, путешествие не доставляло ему ни малейшего удовольствия.

С другой стороны, а кому нравилось-то⁉ Когда выглянувшее ненадолго солнце сменяется завесой черных от злости туч⁈ А с неба то сыпется мелкий холодный дождь, то мокрый снег⁈ В такое время нужно сидеть дома, у очага, с доброй бутылью хорошего кальвадоса или, по крайней мере, с ящиком пива. И за дверь даже носа не казать!

Направление, назначенное дорогой, привело компанию к высокому длинному холму. Этакая гряда водораздела, меж двумя полузатопленными ложбинами.

Бьярн, которому было тяжело слезать без помощи, остался в «седле». Остальные же, оставив на попечение рыцаря вторую лошадь, груженную их жалкими припасами, полезли на холм. Обсушиться, обогреться, а заодно, и осмотреться. Изредка мелькающее солнце ориентироваться позволяло. Но расстояние-то, не узнаешь, сколь на него не пялься!

Выбравшись на верх, со стоном попадали, давая роздых одеревеневшим от усталости ногам — не одну лигу отмахали, и это если по прямой считать, без учета местной земельной кривости!

Отлежавшись — недолго это было, народ все же привычный к хождению, начали шевелиться — не хватало еще замерзнуть насмерть — то-то Бьярн посмеется, узнав!

Рош подобрал валяющуюся толстую ветку с блестящей черно-красной корой — и как сюда вишня-то добралась? Ножом начал снимать слой за слоем мокрую древесину. Бригг, тем временем, резал траву, расчищая небольшой участок под будущий костерок. Добравшись до сухой сердцевины, стражник настрогал невесомых коричневых «паутинок» с ветки, сложил их шалашиком, сунул внутрь кусок разлохмаченного трута, начал чиркать по огниву…

Глядя на огонек, жадно кусающий стружку, Хото пошевелил пальцами в сапогах. До боли в зубах захотелось разуться, развесить на просушку мокрые портянки на рогульки у костра. А после, завернуться в оделяло, да и задрыхнуть до утра. Желательно, без снов.

Но стоит лишь расслабиться, себя уже не собрать. Расползешься медузой.

Соратники, разобравшись с огнем, начали потрошить мешки, выкладывать на обрывок полотенца остатки снеди… Если не добраться до людей в течение завтрашнего дня, то все, останется только лягушек жрать. Которых нужно еще суметь наловить! Желудок от мысли о прыгающее-скачущих, сам заквакал, весьма протестующее.

Высота перекатился на ноги, чувствуя, как жалобно скрипят суставы. Неуклюже залез на высокий камень, вытянутым плоским кирпичом торчащий из земли — то ли древнее надгробье, то ли ветер так прихотливо обтесал, он умеет!

За спиной — захваченная Островами Сивера. Впереди, за россыпью холмов — Ревено. Тоже во власти захватчиков, но куда более страшных! Невидимая зараза безжалостна и неистребима, сколько ведер уксусу не потрать, и хоть весь можжевельник в округе спали.

Соваться туда — чистейшее безумие. Кордоны не зря стоят. Нет, Ревено отменяется безоговорочно.

Хото обратил свой начальственный взор на запад. Где-то там, за Ревено, далеко за горизонтом Таилис. Город с изрядной ежемесячной ярмаркой и множеством высоких домов! Четыре года назад довелось там чудесно поработать. И за основную работу платили без задержек, и побочной много выплыло — за отдельные деньги, разумеется. А уж какие наливки там! В шестипинтовых кувшинах!

Высота прицокнул языком, переступил, стараясь не соскользнуть. Золотые времена были! Даже развод казался чем-то несерьезным и вообще, делом пустяшным! Так оно, в итоге и получилось, но времени на самоедство ушло невообразимо много. И на кой хер, спрашивается?

Стенолаз выругался вслух, снова переступил затекшими ногами — очень уж узкая площадка на вершинке — обычный человек давно бы уже свалился.

Соратники оглянулись, но спрашивать не стали. Привыкли уже, что командир если и ругается, то сугубо по делу. Ну или Бьярна подъебывает.

Так что, вести компанию в Таилис?.. Иных вариантов-то, и не видно…

Стоять! А это что там у нас такое происходит?

Сильный ветер не давал пробиться ни звукам, ни запахам, оттого Хото и не разглядел происходящее практически под носом — рукой дотянуться можно! Его самого чудом не заметили — от усталости по сторонам не таращились, уткнув взоры в спину впередиедущего.

Высота спиной назад спрыгнул с «надгробья». Стукнулся больной рукой, да еще под локоть попал острый камень…. Неловко кувыркнулся, полудохлой змеей скользнул к жующим стражникам.

— Туши, нахер! Быстро!

Бригг, не спрашивая лишнего, накрыл костерок мешком, на котором сидел. Огонь обиженно зашипел и потух. Разнесся легкий аромат тлеющей мешковины и жареной рыбы.

— Сидите тихо, не высовываясь. Ясно?

Стражники молча кивнули, переглянулись.

— Что там? — прошептал Бригг, оглянувшись.

— Там наш пиздец, если вдруг спалимся, — выдохнул стенолаз. И повторил приказ, — тихо сидите! Вдруг пронесет!

Хото, на четвереньках проскочил чуть дальше, к склону. Начал корчить рожи Бьярну, надеясь, что старик не решит громко уточнять, что происходит

Бьярн, на удивление, оказался догадлив — всегда бы так! Закивал, не проронив ни звука, подогнал пятками лошадку поближе.

— Рассказывай, — произнес, склонившись к гриве.

— Рыцарюги там, — сказал, как сплюнул Высота. — Рыл пятнадцать где-то. С грабежа едут. Сумы набитые, туши через седла висят.

— Пьяные… — мечтательно протянул Бьярн, закатив глаза. Седая борода встопорщилась, усы вытянулись стилетами.

— Трезвыми рыцари с грабежа не едут. Тебе ли не знать⁈

— И растянулись по тропе, как глиста?

— А то!

Бьярн хитро прищурился, почесал левую бровь.

— Медведь меня заешь, упыреныш! Мы же про одно и тоже думаем, а?

— Кое в чем, старый ты дрыстуняра, мы с тобой, к сожалению похожи.

— А может, к счастью, а?

— Ко всеобщему. Чтобы никто не ушел обиженным!

— Людей вообще обижать нехорошо.

— А рыцарей надо! — подытожил Высота и подмигнул развоевавшемуся Бьярну, забывшему, что боец из него нынче, мягко говоря, как из говна наконечник. Ну то не страшно. На любого вояку найдется хитрая ухватка. А то и конь третий нужен, и вообще, любой рыцарь, это не только ценный доспех, но и две-три горсти ценного металла!

Глава 20

Глаза злые, в стороны

Отъехав на четверть лиги, Мартин приказал остановиться. Компания спешилась, тут же разбежалась по обочине, на ходу развязывая ширинки.

Подошел Керф, вскидывая ноги, будто голенастый аист со стальным клювом.

— Вроде все прошло как надо, а командир?

— На первый взгляд, да, — кивнул ди Бестиа, — но сам понимаешь…

—…Что пока что сделана треть дела, самая легкая, — ухмыльнулся мечник. — Мастер, я хожу по дороге копья который год, и отлично все понимаю. Нам еще груз доставить надо, да денежку получить. Но согласись, у нас ни одного подранка. За нами не выслана погоня, и вообще, — Керф прищурился, посмотрел на небо, — в кои-то веки, даже прекратился долбанный дождь. Радоваться надо, а не ходить с тоскливой харей, будто дерьма полной ложкой навернул. На тебя, командир, личный состав смотрит! И тоже начинает задумываться о вечном! А думающий солдат — это крайне опасно!

— Хренассе, ты тут рассказал! — изумился Мартин. — Прорвало плотину!

— Не, ну а что, молчать, что ли, если есть что сказать? — пожал плечами Керф. — Или тоже скажешь, что мне надо было идти в священники, раз так люблю поболтать в неудачное время?

— Раз уже предлагали, то что зря повторяться. Вряд ли мое слово важнее иных.

Керф положил огромную лапищу на плечо командира.

— Мастер, не бери в голову. Давай, как закончим, то завалимся в первый же кабак, и разнесем его к херам? Как тогда, в Пар-Бальнеаре?

— Это когда ты еще встретил сослуживца, и вы с ним затеяли бороться до первого зуба?

— Ну да! Ты ему еще челюсть табуретом снес, когда он ко мне в рот полез с кинжалом!

— Золотое было время!

— Эх…

Воспоминания прервал трубный рык Рыжего — схожий с ревом моржа, лезущего на моржиху.

— Едут!

Мартин тут же запрыгнул в седло, пригляделся.

Едут. Не спеша, с чувством выполненного долга. Ну и прекрасно. Значит, действительно, героев среди возчиков не нашлось — в погоню за грабителями никто не кинулся, предпочли повернуть. А раз так, то стоит дождаться братьев, да ехать себе, на северо-запад. Туда, где на неприметном перекрестке их будут ждать через два дня.

И ехать как можно быстрее, чтобы оказаться на месте с запасом времени. В таких делах лучше готовить соломку заранее!

* * *

Ночевка под дождем даром не прошла. Мейви знобило, она то и дело заходилась в сухом кашле. Шла, заплетаясь в ногах, трясла головой, пытаясь разогнать марево перед глазами.

Лукас вел ее под руку, вернее, тащил — иначе упадет под ближайший куст. Да там и останется. Студента самого трясло, голова казалась чугунной, как с жесточайшего похмелья, а перед глазами то и дело начинали мелькать разноцветные круги, грозящие затянуть в радужный хоровод, да и оставить. Под тем же ближайшим кустом.

Даже Марселин, казавшаяся иногда сотканной из огня и металла, и та шмыгала носом, вытиралась рукавом…

— Еще одна такая ночь… и мы передохнем… — с трудом проговорил Лукас — дыхания на долгую речь не хватало — сразу начинало сводить грудь.

— Ага, — кивнула воительница, — передохнем. В худшем из смыслов.

Мейви ничего не сказала, она, вообще, казалось, выпала из реальности от жара.

— Крыша нужна, — вытолкнул Изморозь, поправил широкую лямку арбалета, резавшую плечо. Цагра тяжела и неудобна, но выкидывать единственное серьезное оружие он боялся.

— И стены нужны, — фыркнула Марселин, — и пол бы пригодился.

— И очаг, — продолжил Лукас. — И постель.

— А вина красного и бабу рыжую в ту постель не надо? — засмеялась Марселин. Смех оборвался жутким кашлем — точно гиена лаяла.

Лукас остановился. В него тут же толкнулась Мейви, полностью отдавшаяся на волю проводника. Изморозь внимательно оглядел откашлявшуюся Марселин — заляпанную грязью до кончиков коротких косичек-рожек. Истинный цвет и не разглядеть. Разве что раздеть… Хотя нет, без корыта с горячей водой лучше раздевать. Вездесущая грязь везде. К тому же, рыжие часто не везде рыжие. А если брать такого медно-начищенного оттенка, какой раньше, до дороги была убийца, то можно наткнуться и на совсем иные оттенки. С другой стороны, что хорошо и радует, цвет не так важен, если знаешь, что точно не наткнешься на член — доводилось видывать в одном белье.

— Не, еще одну рыжую не надо.

— Не осилишь? — ехидно уставилась воительница. — Опозоришься?

— Мыть задолбаюсь. Она тоже как свинья уделается. Через пол-лиги. Пошли, Мейви, что стоять.

Циркачка безвольно кивнула и поплелась дальше.

Марселин постояла немного, покачала головой, посмотрела на медленно удаляющуюся парочку. Произнесла под нос с некоторым восхищением:

— Ну ты и мудак! Дать, что ли, при случае?

И зашагала, догоняя.

Когда солнце начало цеплять краешком горизонт, крыша нашлась. Даже не одна! С полдюжины точно! А если считать еще и курятники с будками, то и дюжина наберется. Лукас, едва заметив этот хутор, попер бездумно — как мощным течением прихватило. Опасно это, можно с размаху в камни впечататься

— Стой! Да стой ты, мать твою, студент тупорылый!

Еще немного, и парню в затылок прилетел бы кусок грязи. Но услышал. Остановился, замотал головой непонимающе.

— Там же люди… Там дома… — снова закашлялся. Оглушительно, до треска ребер и рваной гортани. Девчонка его поддержала. Этакий чахоточный хор, чтоб их! Детишки!

— А еще там злые крестьяне с вилами и топорами. Хочешь топором по голове, студент, а?

Лукас отпустил руку Мейви, потер виски. Сильно, до красноты.

— Топором, конечно, хорошо. Это быстро. Раз, и все. Но я не согласный.

— Вот и молодец. Быстрая смерть — она для слабаков. Мы лучше помучаемся.

У Мейви вдруг подогнулись ноги, она неловко упала, лицом вниз. Бедняжку выгнуло, глухой кашель затряс тело. Лукас кинулся поднимать, сам не устоял, упал рядом.

Марселин закатила глаза.

— Так, вы тут! Я туда. Не уходите никуда.

— Некуда, — прохрипел, отплевываясь, Изморозь. — Арбалет возьмешь?

— Возьму, как иначе?

Студент медленно стянул лямку, кое-как отстегнул колчан.

Марселин наступила на стремя, кое-как всунув туда сапог, облепленный грязью. Натянула тетиву, вложила короткую толстую стрелу.

— Удачи! — шепнул Лукас. — Ты как на войну…

— Гиенам под хвост ту удачу. На войне проще без нее.

— Ну тебе всяко виднее.

— Ага…

Марселин, сжимая заряженный арбалет, продралась сквозь комья запаханного на зиму поля, просочилась сквозь реденький подлесок — все, толще мизинца выбрано, чтобы сгореть в печи. Вышла на внезапную узенькую тропинку — похоже, козы пробили, к ручью бегая — вон, как подрезана-подгрызена трава!

И остановилась. От хутора несло нехорошей, пакостной тишиной. Похожая стоит в запертых на ночь мертвецких, где разве что мыши копошатся по темным углам… Марселин прислушалась. Нет, слышно какое-то движение. Шуршание, легкий стук…

Пролетел порыв ветра. Захлопал ветвями высокий тополь, чей серебристый ствол тянулся свечою в небо.

Взлетели с громовым грохотом сотни ворон. Марселин дернулась от мимолетного испуга, чуть не выстрелила в никуда — удержалась в последний миг.

Плюнув на осторожность — да и к чему она сейчас? — останься кто из живых, птицы были бы не так беззаботны, девушка двинулась напрямую. Перелезла, предварительно пошатав, невысокий плетень — через такой скакать опасно, с другой стороны могут быть натыканы заточенные колышки, специально для непрошенных гостей. Ну или сам забор, при определенных усилиях, падает, роняя оседлавшего его негодяя, точнехонько на те самые колышки.

Прошла, ругаясь, сквозь заросли малины, держа арбалет на вытянутых руках — не хватало еще, чтобы шальная колючая плеть стеганула по спуску. Оказалась на заднем дворе. Огляделась. Птицы над головой оглушительно каркали, возмущаясь вторжением.

На первый взгляд, все было тихо. Тишина и вороны отлично вязались в один узел… Марселин погрозила птицам кулаком, и, разрядив арбалет — ни к чему он сейчас, двинулась дальше.

Миновав кривобокую постройку над выгребной ямой — по вони опознавалась безошибочно, прошла мимо длинной невысокой стены с парой маленьких окошек — какая-то хозяйственная пристройка к дому. Шагнула за угол, и выругалась.

Посреди крохотной «площади» меж тремя жилыми домами и всяческими сараями, вповалку лежали убитые люди. А по ним ходили то ли самые наглые, то ли самые обожравшиеся вороны, то и дело, вонзая клювы в остывшую плоть.

— Ну и дела… — произнесла девушка. От звука собственного голоса стало как-то совсем неуютно. Марселин передернула плечами, подошла поближе, жалея, что разрядила арбалет — так и хотелось вбить стрелу в какую-нибудь наглую птицу, раз уж нет врага посерьезнее.

Селяне. Согнали в кучу, раздели до исподнего, а после порубили и покололи. Два старика, четыре бабки. Парень, годов Лукаса… Женщин помладше то ли не было, то ли одно из трех — лежат зарезанные в домах, или бегут, привязанные, за конями людоловов.

Марселин прикусила губу, покачала головой. Нет, что-то сломалось в мироустройстве, раз такие дела происходят.

Впрочем, что жалеть и философствовать? Явно, что сюда никто не вернется еще день-два. А значит, можно спокойно разместиться. Отогреться, да отоспаться. Главное, не пускать Мейви сюда. Она девчонка опытная, но лучше не стоит. Зрелище мертвых людей, обглоданных воронами — одно из тех, которых лучше не иметь в жизненном опыте.

* * *

Первый кабак подвернулся аж через пять дней. Желания его разносить поубавилось. Да и изначально-то не особо присутствовало. Чай, не молодой наемник — первопоходник, чтобы дурь свою прилюдно выказывать.

Но напиться стоило. Славное дельце, удивительно легким оказавшееся, обмыть. И Керфу обещал. И вообще — надо. Не старик чахоточный, чтобы над наперстком до утра кряхтеть, от запаха пьянея. А тут, вроде и заведение приличное — аж три этажа! И конюшня отдельная, и дорога гравием засыпана, не лужа на луже!

Флер с Фазаном остались у лошадей. Фазан не любитель публики, а Флер беспокоился за Судьбу — гиена ненавидела людские скопища, с трудом выдерживая лишь компанию.

Мартин, по праву командира, вошел первым. Распахнул ударом кулака двустворчатые двери на скрипучих навесах, шагнул смело, зная, что створки поймает Керф, не даст им шарахнуть по бокам.

В кабаке тут же стихли разговоры. Ди Бестиа прищурился, пытаясь разглядеть что-то в полумраке. Где-то впереди вроде как вырисовывалась стойка. Вот туда и двинем!

Рыцарь решительно направился вперед, слыша, как топочет за спиной компания.

Пока дошел, глаза привыкли к скудному освещению. И кабатчик уже не казался силуэтом на фоне закопченных досок, а стал весьма основательным бородатым толстяком в грязном и мокром фартуке. С блудливыми глазками подонка, разбавляющего пиво водой, а то и имеющего в полу одной из комнаток внезапную дыру в подвал. Для денежных гостей, так сказать.

— Пива! — грянул с ходу Мартин. Шарахнул кулаком по толстой плахе стойке. Загремели отодвигаемые стулья. Компания рассаживалась с обеих сторон.

— На всех господ-гостей? — угодливо склонился кабатчик.

Мартин милостиво кивнул.

— А вам какого?

Керф радостно улыбнулся, потер ладони, посмотрел на кабатчика. Тот судорожно сглотнул. Почувствовал себя, наверное, свиньей, которую начнут потрошить не зарезав.

— Нашему многоуважаемому командиру две красного. Мне — четыре черного. Остальным — по два светлых. Запомнил?

Для убедительности, мечник стукнул перекрестьем двуручной оглобли по стойке. Та жалобно охнула. Но рассыпаться до поры не стала.

— Запомнил, милостивый господин, запомнил! Как иначе⁈ Два красного, четыре черного, остальных уважаемым господам по два светлого! Ничего сложного!

— А еще, — Керф поманил кабатчика к себе. Когда тот нагнулся, он ухватил пальцами за толстое мясистое ухо и прошептал ласково, точно гадюка перед тем, как вонзить свои клыки в ногу неосторожному путнику, — на конюшне нас ждут два друга. Тоже весьма уважаемых господина. Отнеси им шесть светлого, большую миску и пять-шесть фунтов сырого мяса. Понял меня?

— Сырого мяса? — побледнел кабатчик.

— Пять-шесть фунтов, — кивнул Керф, изо всех сил стараясь не рассмеяться — мечник знал, что от смеха его рожа еще страшнее. — Или ты хочешь, чтобы наши друзья съели твое?

— Нет-нет-нет! — затряс головой и руками кабатчик, — я все понял, я все сделаю!

— Ты молодец. Мама могла бы тобой гордиться! — отпустил ухо Керф.

Кабатчик отдернулся назад, забегал за стойкой, раздавая указания двум помощникам. Растирая сломанное ухо, он старательно не смотрел на наемников.

Те же, в ожидании пива, громко считали, намереваясь после цифры «тридцать» начать разносить кабак. Братья-разведчики даже ремни повыдергивали и намотали на руки, готовые хлестать пряжками направо и налево — хвататься за мечи в таком месте — пошлость.

Но прислуга успела. Выставила вовремя, даже с небольшим запасом по счету!

Первые кружки вошли в иссохшиеся глотки, как в сухую землю, как тещи под лед, как ножи в масло… То бишь, моментально, и без следа.

Следующая порция пилась куда медленнее. Отфыркиваясь и смакуя. Очевидно, Керф так впечатлил хозяина, что даже пиво казалось плотным, и, если и разбавленным, то очень в меру. А может, так чудесно подействовала серебряная монетка? Кто знает…

К третьему кругу, на стойке появилось несколько мисок с сухарями, обильно посыпанными крупной сероватой солью.

— Откуда продукт, хозяин? — поинтересовался Мартин. Во времена оны, рыцарю довелось работать с Островом. Разумеется, по соли. И он неплохо разбирался в этих кристальчиках.

— Местная, — буркнул кабатчик, косясь на Керфа. Впрочем, одноухий мечник лучезарно улыбался и не проявлял ни малейшей злобности. Солнышко лесное, мягкое и пушистое, а не человек!

— А ну давай, опробуем! — Ди Бестиа подцепил несколько сухариков, отправил в рот. Захрустел.

Что кабатчик, что Керф наблюдали за ним с нескрываемым интересом.

— Ну как? — спросил товарищ, когда Мартин справился с первой линией обороны, и хруст прекратился.

— В общем… — рыцарь задумался.

С каждым мгновением его задумчивости, ухмылка Керфа становилась все страшнее, а кабатчик все бледнее.

— Есть можно, — выдал, наконец, он вердикт.

— Плохо, — выдохнул Керф.

— Слава Пантократору! — выдохнул кабатчик.

Торжественность момента сбил взрыв хохота из дальнего угла.

Мартин оглянулся.

С дюжину наемников. Пьют кальвадос с граппой или что-то еще крепкое. Пьют давно — кто-то уже валяется под столом. Но не зарезан — лужи нет.

— Людоловы, — кривился кабатчик.

— Кто? — переспросил Керф, положив ладонь на рукоять меча.

— А то сразу не расслышали, господин милостивый⁈ — огрызнулся толстяк. Покосился на огрызок — Или в уши балуетесь?

Мартин выкинул руку вперед, ухватил за бороду, притянул к себе. Дохнул доверительным перегаром.

— Людоловы, говоришь? Я же не ошибся?

— Они самые, — поник кабатчик. — С промысла идут. Добыча в дальнем сарае.

— И ты пустил их в место, где гуляют приличные люди⁈

— А что мне надо было сделать⁈ Встать с ножом в дверях⁈ У меня жена и мать больная! И два сына маленьких!

— Керф, а ну осади, — остановил мечника ди Бестиа. — Наш хозяин все правильно сделал. Он один, а этих, — Мартин махнул в сторону дальнего угла, — дюжина. Попробуй он их выставить, то тут было бы пепелище. И где тогда мы пиво бы пили? Хорошее, кстати, пиво, хозяин!

— Спасибо! — буркнул толстяк.

— И вообще, Керф, если у тебя в жопе справедливость играет, то сходи и разберись.

— А… — попытался было влезть кабатчик, намекая на возможный урон собственности.

— С трупов соберешь, — хлопнул его по левой руке Пух.

— Что мы пропустим, — хлопнул по правой Мах.

— Панктократор… — толстяк схватился за голову и начал оседать.

— Не ссы, дядя. Все будет в лучшем виде! — успокоил его Тенд, кладя на стойку свой замечательный топор.

Керф допил початую кружку. Расстегнул лямку на ножнах своего второго, короткого меча, и направился в людоловам.

Там же начиналась карточная игра. Хлопали по столу засаленные карты, звенели монеты…

Появления Керфа никто не ждал. Но он явился. Вбил кинжал в стол, пробив прикуп.

— Господа, дальше играем моими картами!

Игроки переглянулись. Кто-то пьяно заржал.

— А ты кто такой⁈ — вопросил явный главарь — битюг с потным прыщеватым низким лбом.

— Я? — удивился Керф. — Вы тут уже столько времени, а еще не поняли? Я — Керфо эль Темпранийо, баратеро де ла кастрел! [ «баратеро» человек, собирающий налог с игроков, играющих на его территории. Кто не желал скидываться, с тем шли во дворе и резались на навахах. «Де ла кестрел» — баратеро, отсидевший в местах не столь отделанных большую часть жизни]. Нужно пояснить, что значит сей термин? Или вы не столь скудоумны как выглядите, и знакомы с данным понятием?

Один из людоловов, сидящий рядом с главарем, дернул того за рукав, зашептал что-то. Очевидно, растолковывал, кто такие баратеро, и чем «баратеро де кастрел» опаснее «матона» или какого-нибудь «чарранес». [ «матон» — этакий «фраер, обнюхавшийся блатных писек», мелкая гопота. «Чарранес» — та же гопота, но с еще меньшими претензиями. За сведения отдельный респект Денису Черевичнику и его восхитительной книге «Всемирная история поножовщины»].

— И что с того⁈ — взревел битюг, начиная подниматься.

— Да в общем, и все, — подмигнул Керф и, выдернув кинжал из стола, вбил ему в глаз.

Туша начала заваливаться. Керф опрокинул стол на обомлевших людоловов, и выдернул меч из ножен. Повисла тягучая тишина, готовая разразиться бурей схватки

— Ломай ему член! — дружно заверещали братья, сменившие ремни на топоры.

— На ножи! — взвыл Рыжий, выдергивая кинжал, что мог сойти очень многим за двуручный меч.

— Мочи жопотрахов! — завопил Эстер, перехватывая поудобнее копье.

Один лишь Тенд ничего не сказал — молча схватил топор и кинулся в бой.

Людоловом хорошо быть лишь в тот момент, когда тебе за добычу денежки выдают. Все остальное время — плохо. Никто людолова не любит, всяк убить норовит. И поделом. Людей можно убивать и насиловать. Грабить тоже можно. Но не продавать как скот. Нехорошо это. Не по-божески.

Мартин, давясь и морщась от боли в горле, дохлебал свое пиво, метнул кружку в ближайшего людолова, сцепившегося с Махом. Тот ойкнул, схватился за разбитую голову…

Ди Бестиа улыбнулся — хороший бросок! И неторопливо двинулся к драке, постепенно становящейся бойней.

— Господа, позвольте, я пробью с ноги?

Глава 21

Монета на дне

Ди с трудом держала прямую спину. Запас прочности кончился. Вышел без остатка. Остался лежать обрезанными локонами на полу. Хотелось упасть, забраться в темное укромное местечко, свернуться в комочек, укрыться с головой и плакать. Долго, до сухих глаз….

Но все только начиналось, и от осознания этого становилось еще труднее.

Спасал Йорж. Глупо шутил, бессмысленно размахивал руками, временами начинал читать свои абсолютно бездарные стихи… Но это отвлекало. И вместо раздражения Ди испытывала благодарность.

Еще выручило то, что до ворот ехать — рукой подать, три лошадиных скока. Когда-то давно, еще до переселения, крепостную стену напротив чистых кварталов разобрали, соорудив ворота. Исключительно для чистой публики. Норовивших протолкаться с возами по короткому пути крестьян гнали взашей. Пинками и подзатыльниками.

Раньше. Как дела обстоят — никто не знал.

— Вот и проверим! — склонился Йорж, горячо дохнул.

— Проверим, — безвольно отозвалась Ди.

Городскую стражу, привычно-угодливую, сменили настороженные наемники с грозными харями и голодными взглядами. Но выпустили без вопросов и малейших намеков на взятку. Острова с самого начала делали вид, что принесли в Сиверу не только бездумные убийства и изнасилования, но и некоторую законность и честность.

Старший кивнул двум бойцам. Те поставили копья у стены, распахнули одну створку.

Сработал дорогой наряд, отсутствие заводных лошадей и уверенный вид. Стража резонно рассудила, что богатая горожанка в сопровождении телохранителя решила выбраться на прогулку. Или по срочным делам… Отдельно повезло, что не было никого из Раттовских! Те-то, опознали бы Русалку вмиг!

Ремни, плотно держащие Ди, лопнули, когда они отъехали от города на три сотни ярдов — у приметного кривого дуба. На одной из ветвей болталась длинная цилиндрическая сетка, из которой торчали сухие кости — года четыре назад туда посадили разбойника, решившего промышлять у города.

Женщина обмякла, сгорбилась, выпустила поводья. Начала заваливаться на бок… К счастью, на ту сторону, где ехал Йорж.

Циркач успел поймать Русалку, вернуть в седло.

— Э, женщина, ты чего⁈ — заглянул перепугано в лицо.

Ди потрясла головой, вытерла испарину обеими руками. Повернулась к Йоржу.

— Прости, прости меня…

— Да вроде не за что прощать, — в недоумении оглянулся циркач, — точно тебе говорю. И вообще, прекращай. Все кончилось.

— Все? — снизу-вверх посмотрела на него Русалка.

— Все, — твердо побежал Йорж. Разумеется, совершенно в этом не уверенный.

Ди молча кивнула. Улыбнулась.

* * *

— Это кто такие?

Сухой палец отца Вертекса, украшенный чернильным пятном, указал на пленников, коих притащили на монастырский двор и кинули на истертые плиты, покрытые трещинами, и «украшенные» пробивающейся в швах травой.

— Людоловы, отец Вертекс! — громко и четко ответил брат Муло — многолетние привычки выветриваются с трудом. Солдатские — еще кое-как. Но если человек, до принятия в себя Пантократора служил в городской страже… О, проще вылечить от косоглазия, чем избавить от налипших повадок. — Пойманы на месте преступления! С поличным!

— Людоловы… — с сомнением протянул настоятель, внимательно рассматривая троицу. Та еще компания! Встретишь таких в темном переулке, задумаешься, то ли бежать от них, то ли, наоборот, проявить милосердие!

Избитый светловолосый парень. Давно не бритый, со свежее-сломанным окровавленным носом и расплывающимся на лице огромным синяком. Последнее время явно постившийся и многое переживший. Бледная, как труп, девица с тускло-голубыми волосами. Ее колотит лихорадочная дрожь. Обветренные потрескавшиеся от внутреннего жара губы, ввалившиеся глаза… Связали без жалости, спутали веревками будто колбасы, рты позатыкали тряпками. Еще бы накинули на шеи петли, привязав к загнутым за спину ногам!

Да уж! Всенощная? Или две? Как-то очень уж раздухарились молодцы, забыв, что если ты решил уйти от мирского, то прыгать туда-сюда — поступок крайне недостойный.

На разбойника-людолова похожа разве что третья из пойманных. Высокая, узкоплечая, но крепкая девица. Тоже грязная, будто свинья — ну то не грех, при такой-то погоде. Вроде рыжая, но разобрать можно лишь сунув под желоб сливной трубы. Глаза яростные, как у тигуара…

Отец Вертекс с удивлением почувствовал, как внутри ворочается очень давно, и, казалось, надежно забытое… Нет!

Брат Муло принял внимательный взгляд за приказ. Подхватил яростную девицу под связанные локти. Тут же зашипел, чудом пропустив удар головой мимо носа. Ударил свободной рукой девицу в затылок. Та повисла безвольно, потеряв сознание.

— Она брату Карнеро отбила все печенки! А брату Ланцотти — сломала обе руки!

— И поделом, — хмыкнул подошедший брат Кэлпи. Привратник встал сбоку от настоятеля, упер руки в бока, — Меньше будет марать пергамент своими бреднями! Все чернила извел, паскудник!

Отец Вертекс тяжело вздохнул. Погрозил привратнику — но не всерьез. Брату Ланцотти, по справедливости, давным-давно надо было руки переломать, что уж тут. А то все пишет и пишет, подворовывая пергамент из библиотеки. Выдумал же несусветное — сочиняет о похождениях самого себя, перенесшегося на множество лет назад, и попадающего то в Старого Императора, то в его генералов! И, как Кэлпи пронюхал — даже в наложниц Старого Императора! Подвиги во имя веры и Империи, всех врагов безжалостною рукою к порядку… Умывался бы хоть раз в день, а то в спасители Отечества метит!

Настоятель снова вздохнул:

— Рассказывайте, что стряслось.

— И без сказок про тьмочисленные полчища людоловов, коих вы побивали! — тут же, несколько не тактично влез брат Кэлпи.

Муло, очевидно, с этого и собиравшийся начать свой рассказ, поперхнулся.

— Девушку положи на пол, и рассказывай. Брат Кэлпи постарается тебя не перебивать даже в малости. Ведь постарается?

— Если забрехиваться не начнет, — тихонько буркнул привратник.

Брат Муло положил беспамятную рыжую на пол — к ней тут же, огромным червяком пополз парень, расшибая коленки о торчащие края плит. Настоятель поднял ладонь, останавливая пинок.

— Не стоит. Забота о ближнем в крови даже у самых последних отбросов. Ну так что?

— Люди прибежали, — начал Муло, косясь на злоязыкого Кэлпи. — Наши люди, из Кампи. Ну тогда, позавчера еще, да.

— Я помню, что произошло позавчера, — терпеливо произнес настоятель. — И именно по моему приказу, вы отправились выяснить на месте, сколь велики грехи нечестивого рыцаря Руэ.

— Ну да, я же так и говорю, что позавчера! — закивал Муло.

Брат Кэлпи начал загибать пальцы по одному. На левой руке, на правой… Способ подсказал давным-давно, еще в позапрошлой жизни, мудрый сержант Мигеле Карритавито по прозвищу Мапаче. Мол, возникнет у тебя острое и горячее желание оторвать дураку голову, а после руки и ноги, то не спеши! Торопливость хороша только в двух случаях — когда ловишь блох, и когда уестествляешь супружницу командира. А с дураками лучше промедлить. Ибо забьешь козла, а отвечать как за человека! Загни пальцы на руках по очереди, а после — разогни. Как раз успеешь продраться сквозь кровавую мглу, туманящую взор. И из жопы перестанет валить пар, пугающий людей окрест. И поймешь, что лучше нож не доставать, ибо Пантократор и так дурака наказал, нечего об него даже ноги пачкать!

— Ну вот… Позавчера мы в Кампи наведались. Все обсмотрели…

— И узрели хуй! — не выдержал Кэлпи. Подвел его способ! Очевидно, мудрый сержант не сталкивался с настолько тугодумными кретинами, способными единственную фразу словно клещами из себя вытягивать! Иначе посоветовал бы еще и «ножные» пальцы в ход пускать.

— Брат Кэлпи! — повернувшись к сквернослову, взъярился отец Вертекс. — Исчезни с глаз моих!

Привратник поступил точно, как настоятель приказал — сделал шаг назад, встав за спиной настоятеля. Тот обернулся, снова вздохнул, но ничего не сказал — знал, что бывший солдат упрям как стадо ослов. Опять же, взор не закрывает — приказ выполнил, не подкопаешься!

— Все обсмотрели в Капми. Ужаснулись ужасам, открывшимся нашим взорам! После чего, оказав посильную помощь страждущим… — на этот раз, уже довольно гладко затоковал Муло, стараясь не глядеть на кислую рожу брата Кэлпи, — я решил наведаться еще и в Касеррио. Хутор тот всего в полулиге, отчего бы и не наведаться?

— Особливо, когда безотказная Анита ждет… — одними губами произнес зловредный брат Кэлпи, да будут прокляты его годы!

— Ну и вот, — от смущения Муло сбился. — И в Касеррио, на хуторе, этих… Ну нашли, да.

— Это я уже понял, что они на вас не по дороге напали, и под ноги из кустов не вывалились, — кивнул Вертекст. — Где нашли? И как?

— Они в сарае спали. Совсем рядом с колодцем, у которого тамошних порубили! Нагребли сена какого-то, и спали. У них еще арбалет нашли! И кинжалы!

— И хуй! — тихонечко подсказал Кэлпи, зная, что тугоухий отец Вертекс шепот не разберет. — Которым тебя в детстве по лбу стукнули!

— Да иди ты к бесам, Кэлпи! — крикнул оскорбленный Муло. — Тебя мать стоя рожала!

— Как дети, как дети, — обхватил руками голову Вертекс, — за какие грехи мне это⁉

Кэлпи приставил палец к губам, мол, понял, осознал, стыдиться, и непременно заткнется.

Муло повертел головой и продолжил.

— Спали рядом с трупами убитыми они! И даже не попытались их похоронить, как поступили бы люди праведные! И арбалет у них! И ножи у всех! И одежка вся бандитская! И вся в крови! С дырками!

— То есть, ты не предположил, что одежду они могли у настоящих людоловов забрать?

— Тем более, тогда, они явные разбойники, раз даже людоловов сумели обобрать! Ишь, как зыркают! Звери!

Голубоволосая девица, тем временем, то ли окончательно замерзнув на ледяном камне, то ли просто сдавшись лихорадке, скрутилась, закатила глаза, засопела чуть слышно — будто мышонок. Точно, зверь…

Парень, судя по гримасам, отчаянно ругающийся, пытался встать на ноги, но связали его надежно…

— Я бы тоже зыркал, Панктократор свидетель! После такого-то обращения! Неудивительно! Поблагодарите, если они вас не успели проклясть! Этих двоих отнести в кладовку, которая яблочная. Туда же десяток одеял, жаровню с полумешком угля, кувшин воды и пустое ведро. Развязать и оставить. Сразу после общего обеда — отнести по двойной порции. Я к ним зайду ближе к ночи. Больную девицу — в лазарет. Туда же братьев Карнеро и Ланцотти. Все ясно?

— Зачем развязывать-то? — изумился брат Муло.

— Потому что ты, брат Муло — настоящий осел. А они — обычные путники, которым не повезло дважды. Сперва, когда наткнулись на разоренный хутор, а после — когда на них наткнулся ты.

На лице светловолосого Вертекс прочитал облегчение. Что ж, парень, чудеса случаются. Хоть и куда реже, чем стоило бы.

И настоящим чудом будет устоять пред натиском сиятельного рыцаря Руэ. С такими-то помощниками и врагов не надо…

А с рыжей надо будет поговорить отдельно. Принести извинения за дурость помощника, оплатить назначенную виру… Предложить пива, с солдатским мерком на дне…

Скоро пригодится каждый боец. Каждый!

* * *

— Птицы… — прошептала Ди внезапно.

— Что? — дернулся Йорж. За три дня путешествия он успел привыкнуть к постоянному молчанию спутницы. Это даже перестало раздражать. Почти.

— Птицы кружатся над степью, — указала женщина, махнув рукой. — Там, у горизонта. Видишь?

— Вижу, — присмотрелся Йорж. Действительно, десятка три ворон кружились над одной точкой. То ли ждали своей очереди, то ли внизу кто-то бродил, способный отпугнуть жадных и голодных падальщиков.

— Глянем?

— Зачем⁉

— А вдруг кто живой есть?..

Произошедшее в «Якоре» ее сильно изменило. Йорж искренне надеялся, что только согнуло, но не сломало.

— Ну кто там живой может быть. Там корова дохлая, или овца какая-нибудь, — сомнительно, что отговорка сработает, но вдруг? Так-то, он понимал, что если Ди попросит, то поедут. И он не в силах будет сопротивляться. Такие уж они, женщины, страшные!

— И все же…

— Да поехали, бесы вас всех подери! — неожиданно даже для себя гаркнул Йорж, дернул поводья. Лошадь негодующе заржала, но в траву с дороги съехала.

К месту, над которым вились вороны, путешественники добрались нескоро. Путь преграждали то непролазные заросли можжевельника и ежевики, то ручьи, обрамленные полями грязи, то кидались под ноги распаханные непонятно зачем узкие клинья земли, посреди все те же, вездесущих кустов…

— Что-то мне очень сомнительно, что здесь живые остались, — сморщил нос Йорж.

На обочине лежало три тела. Раздетые до нижнего белья. У одного нет затылка — размозжен крепким ударом. У второго дырка в спине, напротив печени. Кололи чем-то широким, похожим на чинкуэду или короткое копье городской стражи. Как убили третьего — не видно. Но вряд ли он умер от апоплексического удара или от старости. Тоже, наверное, ткнули копьем.

Под трупами натекло немного крови, но убивали их не здесь — видны борозды на тропе, показывающие, откуда их тащили по земле — ну и пятки грязные у всех троих — тащили, разув.

От трупов не воняло — свежие, не больше дня пролежали. По нынешнему холоду ощутимо вонять начнут дней через пять-шесть, не раньше. Птицы поклевали, разумеется, но не особо — не успели еще изуродовать тела. Лица, опять же, внизу, уткнуты в землю. Интересно, если перевернуть, найдутся знакомые?..

— Что с ними… случилось? — спросила Ди, натягивая шарф на нос.

— Их убили, — ответил циркач классическими словами.

— А как?

— Тебе действительно хочется узнать? — удивился Йорж. — Странное желание посреди вымерзших холмов, под моросящим дождем.

— Не знаю…

— Блядь, — коротко ругнулся Йорж и слез с коня. Протянул поводья женщине. — Держи крепче.

Циркач прошелся вокруг тел. Отошел немного. Наткнулся на место, где все и случилось — сломанные ветки, изрытая земля, облетевшая с щита краска… Залез в кусты, громко ругаясь оттуда. Выбрался, ругаясь еще громче — вляпался рукой в соплю кого-то из убийц, висевшую на ветке. Вернулся к женщине. Та сидела, старательно глядя в сторону.

— Что-то нашел?

— Ну как сказать… — цыкнул зубом Йорж. — Может, нашел, а может, и нет…

— Тогда рассказывай!

— Да что там рассказывать, — отмахнулся циркач. — Если я правильно все понял, то отвлекли тех, что ехали в арьергарде, да зарезали.

— Где они ехали? — не поняла хитрое слово Ди. — Которых убили?

— Сзади, последними. Зарезали и обобрали до шоссов. Ну и да, одного не зарезали, а просто проломили голову.

— И кто это был? — Русалка нахохлилась — из-под плаща и шарфа только глаза и блестели.

— А хрен их знает, — не стал умничать Йорж. — может, разбойники, может, другие солдаты

— То есть, — из-под плаща высунулась рука, указала на трупы, сваленные друг на друга, и даже не прикрытые ветками, — думаешь, что это наемники?

— Очень на то похожи. Тропа вся копытами избита. Руки в мозолях, а значит — привычные к оружию. Опять же, кормились неплохо, ребра не торчат.

Русалку передернуло.

— Йорж, — попросила она, — давай, поедем отсюда быстрее. Я очень боюсь!

Циркач закатил глаза, но ничего не сказал. Боится она! Зачем тогда ехали сюда, раз теперь страшно⁈ Ведь предупреждал… С другой стороны, сам виноват. Треснул бы в ухо, и все. А с третьей стороны, она столько пережила…

Называя себя придурком и пиздострадальцем, Йорж молча залез в седло.

— И куда мы теперь? — заозиралась Ди.

— В трех лигах отсюда есть монастырь. А в монастыре у меня есть знакомые. По крайней мере, когда-то были.

— Монастырь… — протянула Русалка.

— У тебя есть предложения лучше⁈

— Не кричи, — попросила женщина. — У меня вообще нет других предложений. По крайней мере, сейчас. Когда ты ненавидишь и себя, и меня. Притом, за собственные ошибки.

Йорж с трудом удержался, чтобы не ударить.

Глава 22

Отчаянные парни Пьера Эль Гуардобоске

— Повезло нам с ними! — в который раз повторил Бригг.

— Ага, — все так же односложно ответил Хото.

— Это не нам с ними не повезло, а им с нами неподфартило! — заржал Бьярн. Смех, впрочем, вышел приглушенным — звук тонул под массивным шлемом, похожим на ведро.

— Старик, ты с ним так и будешь таскаться? — поинтересовался Рош.

— Ты нацепил шапочку с пером и не выпускаешь арбалет из рук, но при этом тебя раздражает мой новый чудесный шлем? Странный ты человек, сразу видно — в городской страже служил!

— Ты что-то против стражи имеешь⁈ — вспыхнул Рош, как бы невзначай, начав натягивать тетиву. Сидя в седле и не имея опыта, выходило у него плохо. Наверное, поэтому Бьярн и не стал по привычке хвататься за меч. Рыцарь склонил голову, внимательно наблюдая за попытками стражника. В прорези шлема блестели глаза.

— Я эту стражу сам имею!

— Как же вы меня заебали! — заорал Бригг, воздевая руки в небо.

На него все оглянулись с недоумением — обычно такое вопил Хото.

— Прости, друг Рош, — первым нарушил тишину Бьярн. — Просто к слову пришлось. Так-то, стража и стража. Есть занятия и похуже. К примеру, говно разгребать.

— Да ничего, — кивнул Рош, — я первым начал. Реально не прав оказался.

Хото в недоумении переводил взгляд с одного на другого.

— Что в лесу сдохло, господа? Признавайтесь!

— Что-то огромное, — откликнулся Бригг, тоже удивившийся. — Бьярн не сквернословит, а просит прощения.

— Жди града камней с неба, несомненно!

Бьярн стянул шлем, затем шапочку-подкладушку. Тряхнул мокрыми белыми волосами. Повесил топфхельм на седло.

— Ну какой град камней с неба? Все куда проще! Мы победили. А победа на воина действует подобно лучшим бальзамам. Впрочем, вам не понять. Это же не пьяным карманы выворачивать!

— Вот чо ты начинаешь, а⁈

— Тихо! — рявкнул Высота. — Пожалуйста!

— И командир вежливым стал… — Бригг вынул из-за пазухи связку талисманов, поцеловал. — Точно, жди беды!

— Беда и победа — явления одного порядка! Только с разными знаками!

Недавняя, и, что греха таить, легкая победа мгновенно подняла настроение маленького отряда. Все забыли и про непрестанный дождь, и о своей нынешней неприкаянности. Лучше подумать об это завтра!

Ведь сегодня они победили, и знатно прибарахлились, мигом перескочив из нищих в разряд обеспеченных господ!

Бьярн, кроме новенького шлема, обзавелся кирасой и кольчужным ожерельем — наручи и ножная защита оказалась мелковата для высоченного старика и перекочевала во вьюк. Добрые вещи, годные к перепродаже выкинуть никто и не подумал! Особенно-то в их сложном положении всякая мелочь пригодится! Даже запасные шоссы! До ближайшего рынка далеко.

Бригг отхватил себе пернач на длинной окованной рукояти, треугольный щит с вставшим на дыбы грифоном, почти новую бригантину с крохотной дырой на спине и неплохую пелерину из загадочного меха — похож на эстадосского емурана, но с зеленоватым отливом, более подходящим тонкинскому тигуару.

Рош обрел неплохой арбалет, вышеупомянутую егерскую шапочку с фазаньим пером и новенькую, даже в малости не ношеную кольчугу — из вьюка вытащил.

Лишь Хото ничего из вещей мертвецов не взял. Не из каких-либо суеверий — просто не захотел. Да и, под шумок, все три кошелька и так стали его. Совершенно случайно! Всего лишь ловкость рук! Надо же как-то восстанавливать привычный денежный запас, взамен оставленного в Сивере… Чтобы было не так подозрительно, Высота горсть медяков по карманам убитых все же распихал.

Общей добычей стали две лошадки. Одну, к огромному сожалению, упустили — сбежала, пока Бригг катался с хозяином по дороге, выдавливая ему глаз.

Но лошадей и так всем хватило. А чего жалеть о неслучившемся, если нет возможности что-то поменять? Раздухарившийся Рош даже знамя предлагал соорудить, водрузив на древко две скрещенные стрелы, перевязанные куском ярко-зеленого сукна. Но сообща решили настолько не наглеть. Все же, четыре человека, из которых настоящих бойцов — ровным счетом полтора человека… Ну не настолько серьезная компания, чтобы еще и стягом размахивать!

— У вежливого командира есть предложения, куда нам, все-таки ехать? — уточнил Бригг. — Пока не мы не подохли, как тот страшный зверь в лесу?

Хото пожал плечами — один из кошельков предательски звякнул, но ветер, скользящий по траве скрыл ненужный сейчас звук.

— Едем по следам этих упырей.

— Всех порешим⁈ — кровожадно раздул ноздри Бьярн. Вот ему точно убийство пошло на пользу — и забыл, что плечо порублено, и что с коня чуть не падал — скачет как молодой! А всего-то, копьем в печенку сунул раз-другой…

— Нет, — качнул головой Высота. — Мы поедем туда, где они побывали.

— Странное предложение, — посерьезнел Бьярн. — Там сейчас вовсю суетятся местные. Которые прямо таки горят желанием забить негодяям в жопы какие-нибудь грабли.

— Не какие-нибудь, — поправил его Рош, — а самые лучшие! С позолоченным древком! Все же, блааародные господа их грабили.

— Твоей жопе будет безразлично!

— Все куда сложнее, дорогие друзья! — ухмыльнулся Хото. — Вы все допускаете одну охрененую логическую ошибку!

— Что мы допускаем? — Рош сдвинул на затылок шапочку, переспросив у Бригга. — Лохическую ошибку?

— Стенолаз намекает, что ты тупой, — ткнул пальцем в стражника Бьярн.

— Ну не так прямо… — снова хмыкнул Высота. — Скорее, наш друг Рош, просто индивидуум с несколько упрощенным горизонтом восприятия и тактического планирования, вкупе с масштабированием процесса восприятия. Что обусловлено как пробелами в образовании, так и профессиональной деформацией личности в ходе многолетней работы на одной и той же должности!

— Чо? — скривился рыцарь. — Ты вот щас же хуйню какую-то сказал. Желудком чую!

— Уважаю подлеца, — кивнул Хото. — всегда был смышлен! Да, полнейшую, все верно! Я к чему веду. Там, где эти упыри поработали, сейчас зарево на полнеба и немного больше. Месть, кара, вира кровью и прочее.

— Ха! — оскалился Бьярн. — Я понимаю, к чему ты клонишь! И да, как там звали твою мамашу? Что-то знакомое мне видится в твоих чертах, сынуля!

— Ты спал с женщинами⁈ — изумился Высота. — Я думал, что свиньи твой предел!

— Мир бесконечно разнообразен! — мило улыбнулся Бьярн. — Прости, что перебил. Продолжай, будь любезен.

— Ну так вот, там сейчас все злы и негодуют. И тут мы, в белых плащах и красивые.

Бригг с сомнением оглядел компанию. Даже намека на белый цвет не прослеживалось.

— В душе, друг Бригг, в душе! — уточнил Хото. — Так вот, мы туда приезжаем…

—…И говорим: 'Господа присутствующие! У нас нет денег, мы хотим жрать, пить и баб! Но у нас есть мечи. И мы вот совсем недавно, каких-то полдня назад перехуярили половину ваших обидчиков. Вот доказательства! Смотреть можно, руками трогать только за плату! Дайте денег…

— И мы выебем остальных!

— Я хотел сказать «убьем!», но в целом, да.

— Нихрена себе план, — почесал затылок Рош, уронив шапочку на землю.

Подняв и отряхнув, снова ее напялил на лохматую, давно не мытую голову.

— Честное слово, сам бы я не рискнул вписываться в такой блудняк.

— Не ссы в капусту! — подбодрил рыцарь. — Отъебем, отпустим!

— По приезду в город, ты идешь в бордель! — хлопнул Бьярна по плечу Хото. — И не выходишь оттуда, пока из тебя не перестанет лезть всякая херня. Послушаешь, так ты словно вокруг света дважды обошел, не сходя на берег.

— У меня просто здоровья больше чем у вас, хлюпики! — засмеялся Бьярн и тут же нахлобучил шлем. — Я тебя не слышу! — еще громче засмеялся старик, крутя ладонями напротив ушей

— Вот и поговорили, — протянул Высота.

* * *

Людоловов смяли без потерь. Несколько ссадин, синяки… Ну и Керф лишился правого уха — ловкий вражина махнул навахоном, снеся одним легким касанием — отточил, паскудник, до синего блеска! С другой стороны, мечник сломал ловкачу шею, так что, они оказались в расчете. С третьей же — левого уха у Керфа не было уже лет десять. И сложившееся положение дел можно было рассматривать всего лишь как наведение симметрии. Божье провидение, так сказать.

Мартин так и раздосадованному бойцу и объяснил. Мечник, подумав, махнул искусанной рукой — ножевик отбивался отчаянно. Симметрия, так симметрия. И слово красивое, и опять же, голову не будет на правую сторону клонить…

Компания разошлась по разгромленному кабаку, добивая подранков и очищая тела от законных трофеев.

Ди Бестиа, замотав голову мечнику куском полотна, кликнул братьев, уже успевших набить карманы. Поманил кабатчика, который тихонько простоял в уголке, лишь кривя рожу — подсчитывал убытки, жирный хомячина!

— Ну что, пойдем восстанавливать справедливость?

Толстяк чуть сознание не потерял — побледнел, осел на подкосившихся ногах. Мартин, чертыхнувшись, обтер окровавленный кинжал, сунул в ножны. Присел рядом с перепуганным кабатчиком.

— Ты меня не так понял, упитанный друг! Никто тебя резать не будет.

В этот момент Керф нашел живого людолова, пытавшегося заползти под лавку. Вытащив за ноги, рубанул правым крюком в висок и принялся прыгать у бандита на груди. Хрустели кости, восторженно ухал мечник, целиком захваченный отправлением скорого правосудия…

Дождавшись, пока кабатчик проблюется, Мартин похлопал по покрытому испариной затылку. Ухватил за ухо, потащил к двери.

— Пошли, свиненыш, покажешь, где эти твари людей держат. На твоем подворье, хочу уточнить.

От нового падения в обморок толстяка спас точный пинок в бедро кого-то из братьев — рыцарь не смотрел.

— Стойте! — неожиданно раздался голос.

Братья тут же схватились за оружие. Марин неторопливо вытащил кинжал, отпустил кабатчика. Толстяк на коленях пополз в угол, наткнулся на лужу крови, в которой дергался все никак не умирающий людолов со вспоротым животом, в чьих карманах копался Рыжий, кривясь от капель крови, летящих в лицо.

К рыцарю, подняв обе руки с раскрытыми ладонями, вышел огромный монах, размерами с добрый стог сена. Ладони у монаха свидетельствовали о бурной прошлой жизни и тесном знакомстве с рукоятью меча.

— Стоим! — Мартин и компании приказал, и монаху ответил. Тот оценил. Улыбнулся.

— Что ж, рад знакомству со столь обстоятельными господами, кои предпочитают сперва выслушать скромного монаха, а уж потом резать направо и налево.

Мартин задумчиво оглядел окружающий разгром. Хмыкнул. Что ж, божьему человеку виднее.

— Тебе чего надо-то? Толстого резать никто не будет.

Монах кивнул.

— Это радует. Хотя и не очень — мое-то пиво, эта скотина разбавляла!

Компания дружно заржала. Монах-то, свой парень — пиво пьет, разбирается!

— Судьбу этого несчастного мы решим потом. Пантократор его и так нашим визитом наказал. Чего тебе надо, монах?

— Меня зовут Кэлпи, благородный рыцарь. Я скромный привратник монастыря святой страстотерпицы Пайперии, отданной пятерым на поругание и спасённой.

— Мартин ди Бестиа, командир компании «Отчаянные парни Пьера Эль Гуардобоске».

Керф переглянулся с братьями. Те, в ответ замотали головами, всем видом изображая непонимание. К чему сей загадочный «Пьер»⁈ Темнит командир!

— И что же тебе, — повторил вопрос Мартин, — привратник сего, безусловного славного монастыря, нужно от нас?

— Ваши мечи, — не стал ходить кругами привратник. — Ваши души, судя по благородству поступков, и так принадлежат Всевышнему и Всевеликому.

Мартин в гневе оглянулся. Керф замотал окровавленной головой — мол, не он это фыркал столь оглушительно! За стеной табун лошадей пробегал, это все они!

— Так! Керф, бери братьев, толстяка и идите разбирайтесь с людьми.

— Толстяк не нужен, — сложил руки на груди монах. — Все плененные этими мерзавцами, сиречь, мертвецами — в амбаре возле конюшни. Уж простите, сам вмешаться не рискнул.

— Всегда так, — буркнул Мартин, внимательно глядя на Кэлпи. — Вокруг происходит сплошное зло и всякие непотребства, но вмешиваться никто не рискует.

— Человеки слабы, — дернул могучим плечом монах. — Стать же святым — участь тяжелая. Ноша таковая по плечу лишь крайне малому числу человеков.

— Это точно…

Ди Бестиа спохватился.

— Ты что-то там про наши мечи говорил?

Кэлпи кивнул.

— Было дело. Присядем? Возьмем пива, благо хозяин не против. Ведь так?

Хозяин, сидя в полуобморочном состоянии у забрызганной кровью и мозгами стены, лишь хлопал глазами.

— Молчание — знак согласия! — мудро заключил Кэлпи и протиснулся за стойку. Потрогал начищенные ручки кранов. — Тебе какого, благородный рыцарь? Красного, помнится?

— Ты кем был до монастыря? — в лоб спросил Мартин.

— Важно не то, кем был, а кем есть здесь и сейчас.

— Красного.

* * *

Тропа петляла и кружила, но общее направление сохранялось. Ехали молча — особо не поперекрикиваешься — ветер глушил любой звук. Да и о чем говорить? И так все друг друга достали…

Впрочем, Рош импровизированный обет молчания нарушил. На коротком привале — как раз нашлась ложбинка, где можно было спокойно спешиться, не рискуя ободраться о кусты.

— Командир, ты уверен, что мы правильно все делаем?

Хото поднял глаза на высокого стражника.

— Если честно, то нет. Нисколько не уверен. Нас, в той же вероятностью, порубят на куски.

— Тогда, — стражник задержал дыхание, снова вдохнул, — тогда зачем, мастер?

— У нас нет выбора. Нет службы, нет сеньора, нет ничего, с чем можно было бы осесть где-нибудь в приличном городе. Даже приличных городов нет! А впереди зима. Ты хочешь до весны спать в курной избе и нюхать кислый суп из кочерыжек?

— Не горю желанием.

— Вот и мне как-то совсем не хочется. Ты когда-нибудь тонул, друг Рош?

— Под лед как-то течением затянуло. Хорошо, на следующем повороте выкинуло. Страху натерпелся!

— Пока домой добежал, одежка в доспех превратилась?

— Сопливый рыцарь, ага! — кивнул Рош. — Чуть горячка не сгубила. А ты, посмотрю, разбираешься?

— Я с севера, — ответил Хото. — Мы там все под лед проваливались. Ну кто выжил, разумеется. Раз тонул, то сам понимаешь, что мы должны быть готовы ухватиться за любую ветку, пусть даже она окажешься шипящей тварью. Даже самая быстрая змея от такой наглости промедлит. А там мы и отскочим.

— За очень дрянную гадюку можем схватиться, — покачал головой Рош. — Рисковый ты мужик, мастер. Но я с тобой.

— Другие в стенолазы не идут, — улыбнулся Хото. И добавил, — друг Рош, я искренне рад, что ты не собираешься в ночи сбегать, но сними ты эту шапочку. Вот зуб даю — кретин кретином ты в ней!

* * *

Ключ от замка так и не нашли — укатился, наверное, во время драки в какую-нибудь щель. Но с дужкой и так справились, выломав после недолгой возни. Братья предложили амбар поджечь, но Керф остановил — командир за работу решает, а они тут безобразничают — как-то глупо выйдет.

В амбаре оказалось почти три дюжины бедолаг — людоловы кружили по окрестностям, решив за раз пройти как можно больше. За жадность и поплатились!

Почти все спасенные оказались относительно местными — жили в двух-трех днях пути от деревеньки — предпоследней на пути к монастырю какой-то Полуперии. Их, разумеется, отпустили — взять с ободранных нищих было нечего — людоловы не пропустили ничего мало-мальски ценного. Керф даже кинул им кошелек одного из убитых — выбрав, разумеется, перед этим все серебрушки.

Осчастливленные спасенные тут же передрались. Отчего предложение насчет поджога показалось не таким уж и кощунственным…

Возвращаться в кабак Керф не спешил. Отчаянно болела голова. Мечник присел у коновязи. Дышал преддождевым ветром, смотрел на лошадей… Они все же, куда лучше людей, как не крути!

Но вскоре ему прискучило. Опять же, друзья-товарищи могли выхлебать все пиво. А пить воду Керф не любил с детства!

Первыми словами, которые мечник услышал, войдя в тепло и сухость кабака, был громкий рев командира:

— Да я пидора этого и за бесплатно зарежу!

Стало ясно, что компания снова влезает в какую-то авантюру. Мечник поспешил к столу, за которым сидели рыцарь с монахом. Богоугодное дело, это, конечно, хорошо. Но молитву на хлеб не намажешь!

— О ком речь, командир? — подсел Керф.

— О сиятельном рыцаре Руэ, — ответил Мартин, чье лицо перекосило, словно после удара. — О сиятельном куске дерьма, к которому у меня долгие счеты!

Глава 23

Камни и цепи

— Режь его!

— Режь!

— Вали утырка!

— Косой, мы за тебя!

— Хосе! Хосе!

Все, кто был на тюремном дворе, сбежались в дальний угол. Там начиналось веселье! Хосе и Косой решили, наконец, выяснить, с кем будет ночевать Кармина. Выяснять договорились на ножах и полотенцах. Ножи в руки, полотенцем связаны левые ноги. По команде начнется смертоноснейший танец смерти — три-четыре движения, неуловимых непривычному взгляду. И все! Один умрет, зажимая разваленный ловким ударом живот, второй, развязав тугой узел из страсти и злобы, пойдет вступать в свои законные права!

Кармина сидела на низенькой лавочке, грызла семечки, хлопала подведенными сажей глазами, подмигивала обоим поединщикам. Рыцарям, чье благородство не имеет границ! Чьи чувства подобны вулкану! Поэтам ножа и верным адептам Высокого Искусства!

Меж Хосе и Косым встал Старый.

— Так, парни! Чтобы все по правилам! Не пинаться, в глаза не тыкать, по яйцам не целить! Чтобы никакой хуйни! Ясно⁈

— Ясно, — ответил Хосе, сверля ненавидящим взглядом человека напротив.

Косой молча кивнул, глядя куда-то в стороны.

Старый поднял платок…

* * *

— Итак, мастер Геольеро?.. — Руэ откинулся на стул, взял бокал с вином. Посмотрел сквозь него на пламя, бушующее в камине. Перевел взгляд на собеседника — невысокого курчавого толстяка со смуглой кожей уроженца Юга.

— Ваше предложение весьма заманчиво, — глава каторги поднял свой бокал, глянул сквозь хрусталь и вино на сиятельного рыцаря. Тот превратился в размытый силуэт. С кровавой каймой.

— Но?..

— Я опасаюсь последующих сложностей.

Руэ совершенно некуртуазно фыркнул.

— Дорогой мой Геольеро! Я предлагаю вам плату, что перекрывает ваше возможное жалование за тридцать лет. И всего-то, за отлучку полусотни отъявленных негодяев.

— Отлучку? — удивился тюремщик. — Вы думаете, они, надышавшись воздуха свободы, возжелают вернуться в наши гостеприимные, хоть и несколько тесноватые стены?

— Да вы поэт, друг мой!

— Певец камней, решеток и людей, сердца которых жаждою горят! — взмахнув руками, пропел Геольеро. — Моя крохотная слабость. Увы!

— Если не иметь слабостей, то можно сойти с ума, — понимающе кивнул Руэ.

— Ваша слабость — власть? — кротко спросил тюремщик.

— О, нет! — засмеялся рыцарь. — Власть, это всего лишь средство, чтобы получить нужное. Я всего лишь привык получать свое. Вот моя главная слабость, дорогой друг!

— Весьма оригинально, — кивнул Геольеро, — весьма оригинально. Что ж…

— Двадцать фениксов сразу, и еще тридцать в течение года, после окончания процесса. Разумеется, серебром, чтобы не доставлять лишних хлопот с разменом. И вы лишаетесь полусотни буйных гостей.

— Добавьте еще десяток золотых, и сможете забрать пару дюжин сверху. В конце концов, тюремные бунты весьма кровавы!

— Куда вы спишете пропажу, мне совершенно не интересно, друг Геольеро! В конце-концов, в подобных делах, мастер вы, а не я. Можете хоть всех своих подопечных утопить в реке. Порубив в мелкие кусочки, для удобства речных обитателей.

— Насчет реки — прекрасная задумка! Но к чему тянуть? По рукам, друг Руэ!

— По рукам!

* * *

— Прекратить хуйню! — пронесся над двором отчаянный вопль Эль Дженеральо — начальника сегодняшней смены стражи.

Круг из зрителей тут же рассыпался. Каторжники будто тараканы разбежались, попрятались по щелям. Даже Хосе с Кривым предпочли убраться к стене, сделав вид, что ничего такого не планировалось. Никто не хотел дразнить Эль Дженеральо! Бывший наемник, после ухода из профессии, отожравший неохватное пузо, взамен приобрел любовь к сомнительному увлечению — смотреть, как людей забивают насмерть. И помощников себе подобрал соответствующих! Лучше уж схватку на потом оставить. Все равно, не сбежать отсюда, времени полно!

Служебная дверь открылась, и во двор вывалилось две дюжины надзирателей, с фонарными щитами и с окованными железными полосами палками. Следом, на растрескавшиеся плиты, истертые тысячами ног, ступил десяток кнехтов в полной броне, с мечами и копьями.

Сидельцы, видя такую небывальщину, попытались вжаться в кирпич стен. Мало ли, к чему такое столпотворение? Как кинутся рубить направо — налево! Вон, рожи какие суровые! Истинно каторжные ряхи! Как таким только ворота открыли⁈

Вслед за доспешными, во двор вышел господин Геольеро в сопровождении рыцаря в багровой кирасе. Этот, впрочем, шлем надевать не стал. Высокий, черноволосый, взгляд острый… Духовитый, сообща решили молчаливые каторжники. И испугались еще сильнее. Точно, порубят, да в реку скинут, рыбу перед зимой подкормить. И раков.

Словно почуяв напряжение, плотной завесой накрывшее двор, бесшлемный рыцарь упер руки в бока и засмеялся. Добродушно и искренне.

Затем, вышел за кольцо охраны.

— Господа! Мне рекомендовали вашу каторгу, как место, населенное храбрейшими из храбрейших! Теми, кто готов бросить вызов кому угодно и когда угодно! Героями, можно сказать!

«Герои» запереглядывались. А ведь все верно говорит, парни! Мы такие!

— С чем пришел? — завопил Старый из толпы.

— С предложением, — оскалился рыцарь ухмылкой голодной гиены.

— Это с каким же? — снова из-за чужих спин, спросил Старый.

— Невидимка хуже судьи! — подмигнул рыцарь. — Выйди, раз ты тут главный!

— Главный тут я, — тихонько прошептал Геольеро.

— Разумеется, — наклонился к нему Руэ. — Но мы внутри, а не снаружи. Опять же, фениксы ведь стоят немного терпения?

Тюремщик понимающе покивал.

Старого пропустили. Он вышел из строя на пару шагов и остановился.

— Родриго Диас Де Бевара, по прозвищу Старый. А как зовут тебя, пришедший с предложением для героев?

Рыцарь снова улыбнулся, отстранил воина, попытавшегося преградить ему путь, и пошел к Старому. Подойдя, протянул руку, сняв перчатку.

— Сиятельный рыцарь Скарлетти ди Руэ.

— И что же ты предлагаешь, сиятельный рыцарь?

— Службу, свободу и мерк за два месяца в одно рыло. Тебе — три.

Старый помолчал немного, прищурился, внимательно разглядывая рыцаря. Тот молчал, не торопя с ответом.

— И что будем делать, сиятельный рыцарь?

— А сам как думаешь, друг Родриго?

— Диас. Для друзей я Диас. А вы мой друг, я это сразу понял! И думаю я, друг мой Скарлетти, что мы будем убивать, жечь и грабить. Возможно, насиловать.

— И что такой проницательный человек делает в такой дыре? — изумился Руэ. — Вот слово в слово! Только не возможно, а определенно!

— Определенно, дожидался тебя, о, наниматель!

Организационные сложности времени много не отняли. Диас оказался прирожденным командиром. Впрочем, он и так отходил несколько лет старшим в компании… К тому же, за четыре года проведенных на каторге, он знал всех и каждого.

Нужное количество подходящих бойцов набралось быстро.

Отобранная сотня шумно радовалась переменам, внутренне все же несколько волнуясь — как-то слишком неожиданными были перемены. Оставшиеся возмущались выбором Старого, но не громко — никто не хотел получить ножом в печень. Да и судя по всему, сиятельный рыцарь Руэ еще не раз наведается в их гостеприимные, а теперь уже, и не такие тесные стены!

Кармина, которую оставили, кинулась сперва к Хосе, потом к Косому. Но первый сделал вид, что вообще с нею не знаком. Второй же, совсем недавно бывший столь нежным, посмотрел сквозь, а после дважды больно пнул в живот, произнеся:

— Ну и наглый же ты пидорас!

* * *

В «яблочной» кладовой оказалось не так плохо, как Лукас успел себе напридумывать. Ни луж по углам, ни воды, стекающей по склизким кирпичам, даже крыс, ворующих последние соломинки из жалкой подстилки — и тех не было! Да и подстилка у стены оказалась весьма солидной! Ладони в три! Притом, его, мужские ладони. Если считать в Марселинских, тонких и изящных, то могло и все четыре выйти.

Но в ее ладонях мерить не выходило — девушка пребывала в добротной отключке. Похоже, что сотрясение мозгов. Бывает такое в драках, когда прилетает в голову табурет или лавка… Или самого головой втыкают в стену.

Оставив ее в покое, только перевернув лицом вниз, чтобы не захлебнулась, буде начнет тошнить, Лукас обследовал новое пристанище. Кладовая велика — шагов десять в ширину и пятнадцать с мелочью в длину. Сухо, относительно тепло — по сравнению с тем, что за спиной, разумеется! Свежий воздух сочится сквозь пару керамических труб в потолке и небольшого окошка под самым потолком. Допрыгнув, Лукас вцепился в толстые прутья. Что ж, не судьба! Не пролезть! Да и бежать в одиночку — совсем не дело. С другой стороны, настоятель показался добрым и вменяемым человеком…

Еще в кладовой стояло превеликое множество частых полок, застеленных мешковиной, и заваленных душистым сеном — Изморозь даже расчихался малость. И тут, по-прежнему, пахло яблоками. И даже несколько штук нашлось. Вялых, мягких, но чертовки вкусных!

Не успел Лукас доесть одну из находок и размять руки — следы на запястьях грозили остаться надолго — бесовски болючие ссадины, как за дверью послышались шаги, а затем загремел засов…

Изморозь тут же уселся на соломенный матрас, всем видом изобразил страдание.

Его актерские потуги остались без должного внимания публики. Про аплодисменты и речи не могло быть!

В кладовую ввалились три монаха. Уронили на Лукаса ворох пыльных одеял, прогрохотали по каменному полу четырехлапой жаровней. Рядом с ней свалили вязанку дров — настоящих, колотых! — не похабного хвороста. Поставили кувшин и пару глиняных чашек.

— Мне бы огниво! — попросил Изморозь, не поднимая взгляда. — И миску какую, побольше.

— Миска зачем? — спросил один из монахов, с глупым лицом.

«В кувшине плавать, блядь!» — хотел было рявкнуть Лукас, но вовремя себя одернул.

— Кто-то из ваших ее по голове ударил. Очнется, начнет блевать. Оно вам надо тут убирать?

— Тебе это не надо! — сурово ответил разговорчивый — вроде бы, что именно та скотина, что любит бить женщин.

— У меня тут нет ни ведра, ни воды, ни тряпки, чтобы вымыть пол. — Лукас поднялся на ноги, отбросив одеяла, чуть наклонился. Левая нога сама чуть выдвинулась вперед… Нож-то, отобрать не сумели — не нашли потайной карман, рукожопые уроды! Шансов у него нет. Но их нет и у этого выблядка!

— Принесу, — внезапно сгорбился монах. — Найду и принесу.

Изморозь молча кивнул. Садиться обратно не спешил. Дождался, пока снова не загремит засов на дверях. Разобрал одеяла, укрыв девушку. Кое-как, ругаясь и чихая — к сенному крошеву добавилась и принесенная пыль — разжег жаровню. Присел, протянул руки. Почувствовал, как уходит недавнее лютое напряжение.

Лукаса вдруг скрутило, он чуть не стукнулся лбом о пол — спасли ладони. Изморозь почувствовал, как льются слезы. Непривычно горячие и не остановимые. Перехватило дыхание…

Это продолжалось недолго — тридцать-сорок ударов сердца. Ледяные объятья, сжимавшие грудь распались, словно и не было их.

Изморозь вытер лицо, шмыгнул носом. Стало удивительно легко. Ему про такое рассказывали бывалые люди. Да и читывал. Долгое напряжение погони — когда гонят тебя — сменяется поражением. И начинается странное. Поймали тебя, впереди неизвестность, скорее всего, мучительная. Но становится легче. Нет неопределенности «догонят-не догонят», «поймают-не поймают». Догнали и поймали. Скорее всего, отпустят. Все, выдыхай.

От окна раздался непонятный звук… Лукас подскочил, словно ему шило в зад вогнали. Ухватил распотрошенную связку дров, чуть не перевернув жаровню. Подтащил к окну. Встал на носочки, балансируя на шатком основании и держась за решетку.

Со стороны двора ему в лицо ткнулась усатая мордочка мяура.

— Привет, бродяга, — прошептал Лукас, — все так быстро произошло, думал, ты потерялся. И нас далеко же завезли, как найти сумел?

Ответом ему стал долгое переливчатое мурлыкание, в котором ясно слышалось «дурак ты, дядя, и нос у тебя холодный!»

— Ты не поверишь, пушистый, как я рад!

Мяур ткнулся в руку глупого человека, снова замурчал, мол, все хорошо, не переживай. Я тут, я рядом.

Снова послышались шаги. Одиночные. Похоже, возвращался тот монах. Хорошо бы с обещанной миской, а не щитом и палкой.

— Будь острожен, пушистый!

Лукас мог поклясться, что мяур ему подмигнул. Только хвост мелькнул, и нет его. Изморозь улыбнулся. Вот кому хорошо! Его-то никто не обидит. И да, надо бы поименовать как-то! А то «пушистый», да «пушистый»… Обидится еще!

Дверь распахнулась.

В кладовую сперва вошел огромный монах. Вроде его зовут Кэлпи? Тот, язвительный, который подкалывал «охотников». Монах осмотрел все вокруг, особое внимание уделив Лукасу — Изморозь по кривой ухмылке понял, что его нож замечен, учтен и сочтен неопасным.

У Кэлпи в руках был маленький стульчик — полотно, натянутое на деревянную раму. Развернув, он поставил хитроумную мебель у матраса, на котором лежала Марселин — только нос из-под одеяла торчал.

На стульчик присел местный настоятель — до того момента он умудрился быть невидимым на фоне громилы-подручного. Присев, старик сложил руки на коленях, внимательно посмотрел на Лукаса.

— Что ж, мальчик, — проговорил он старчески-дребезжащим голосом, в котором, однако, слышалась воля и немалая решительность. — Я вижу, что ни ты, ни твои спутницы, никоим образом не относятся к разбойному племени, что будто стервятники вьются вокруг монастыря.

Изморозь молча кивнул, попытался придать себе вид посолиднее. Получалось плохо, и он тут же оставил бессмысленное занятие. Старый монах видел его насквозь.

— Так что, присядь, мальчик, и расскажи, что с вами произошло, и какие ветры занесли в ту несчастную деревню. Можешь врать, можешь сочинять — это твое право. Но лучше говори как есть. Я старый человек, и привык даже к самой грязной правде…

— А я ужасную хочу, чтоб обосраться с перепугу, упасть на жопу и завыть! — подняла голову Марселин, пристально глядя на старика. — Признавайтесь, отец Вертекс, что задумали. Не только вы привыкли к настоящей правде.

Настоятель улыбнулся, повернулся к молчащему Кэлпи, подмигнул ему.

— Я ведь говорил, друг Кэлпи, что среди кучи устриц, мы наткнулись на россыпь жемчуга.

Глава 24

«…Если нужно сплести два шнура в один…»

Монастырь громоздился на холме великанским рыцарским замком. Мартин даже выругался от восхищения. В такие моменты куда легче верилось, что раньше и люди были лучше, и трава зеленее, и вода мокрее. Нынешним-то, поставить задачу такое построить! Десять лет только выбирать будут, кого старшим назначить…

Высоченные стены, локтей в двадцать — двадцать пять, не меньше! Основание из дикого камня, явно уходящее глубоко под землю — от подкопов. И дальше красный кирпич.

К сожалению, время не пощадило сей шедевр! Чем ближе они подъезжали, тем яснее это становилось. Пообваливались зубцы на стенах. Рассыпались кирпичи, выветрился раствор, их скрепляющий. Даже хорошо, что Ланекса схарчила неведомая пещерная тварь! Отставной стенолаз сейчас бы закатил долгий и нужный рассказ об особенностях кладки, смеси и преимуществах и недостатках различных цементов. А потом начал бы горько вздыхать, сожалея, что не был при сией грандиозной стройке хотя бы маленьким прорабчиком.

— Любуешься? — подъехал поближе Кэлпи.

Огромный, под стать своему монастырю, монах и коня подобрал соответствующего. Здоровенный тяжеловоз — копыта как тарелки, хвост по земле волочится, грива как ковер… И стоит, наверное, дороже всех лошадей компании — чего греха таить, совершенно не подходящих для войны.

— Прикидываю, — ответил ди Бестиа. — Знавал лучшие времена?

— Увы, яко сама Пайперия от поругания убереглась, но от старости представилась, тако и монастырю ее имени подобная судьба уготована провиденьем Пантократовым и его попущением… — горестно вздохнул монах, и продолжил, уже по-человечески, — паломников почти нет, местность разорена войнами и драками бономов. Еще и Руэ со своими хамскими претензиями на лес…

Мартин деликатно промолчал. Кэлпи ввел его в курс происходящего еще в кабаке, и рыцарь не видел необходимости повторяться.

— Отойдет к нему лес, положим зубы на полку. Если не случится чуда, то нам пиздец, — подытожил монах грустные размышления. Совершенно по-солдатски.

— Ну, ты-то всяко не пропадешь, — подмигнул грустному Кэлпи рыцарь, — вон, здоровый какой! Опять же, вернешься к прошлому. Сомневаюсь, что ты тут всю жизнь, с младенчества провел. Очень сомневаюсь!

— То был не я, — отрезал Кэлпи, отвернувшись. — К прошлому возврата нет.

— Не зарекайся! — хмыкнул Мартин. — Я всю жизнь зарекаюсь, и всю жизнь получается какая-то хрень.

Поддерживая командира, горестно завыла-залаяла Судьба из хвоста компании.

— Вот в чем и разница, друг Мартин, — Кэлпи провел ладонью по горлу, ткнул пальцем в сторону монастыря. — Ты рыцарь, боящийся зарекаться, а я монах, верный своему слову.

— Но оба мы едем в монастырь.

— Разные дороги, одна цель! — засмеялся монах. — Только ты там, явно не останешься.

— Даже сойди ваша Пайперия с небес, и предложи себя в поругание!

Кэлпи зашелся в приступе неудержимого смеха, со стонами, слезящимися глазами, и соплями из носу. Чуть из седла не вывалился от избытка чувств.

Мартин пожал плечами, но уточнять не стал — мало ли какие сложности у привратника с этой самой святой. Божьи люди, они с тем еще ветром в голове!

Монах отсмеялся лишь у самых ворот. Кое-как разогнулся, вытер слезы…

— Прости, друг Мартин! Накатило что-то.

— Да что уж тут, бывает! — ответил ди Бестиа, внимательно изучая ворота.

Хороши! Локтей десять в высоту. Окованы толстыми полосами. Само дерево как камень… Ну хоть тут проще… Осталось лишь решить вопрос со стенами. Ведь даже лестниц не надо!

Рыцарь ощутил, как из желудка поднимается мерзкая кислая волна. Будто с перепою или от чего-то не того съеденного. Усилием воли, он запретил себе что либо ощущать. Успеем еще пострадать!

— Обождете немного? — произнес Кэлпи.

— Куда же мы денемся!

— Да мало ли, вдруг передумаете в последний момент, — покачал головой монах.

— Мы даже аванса не получили, чтобы взять и сбежать! — уточнил Керф.

Монах слез со своего мрачного коня, подошел к стене, надавил на неприметный камень. Скрипнуло так, что снова завыла испугавшаяся Судьба, и заволновались лошади.

В кирпичной кладке образовался небольшой проем, из которого высунулось два копейных острия. Стражники, узнав Кэлпи, высунули оружие подальше. Монах ухватился за древки, тут же поникшие к земле. Подтянувшись, исчез в потайном ходе. Тот за его широкой спиной мгновенно закрылся — только облачко пыли взлетело.

— А сейчас, со стены, на нас сбросят два бревна и польют кипятком, — неторопливо жуя сухарь, произнес Тенд.

— Почему два? — не понял Керф.

— Одно собьет с ног лошадей, а второе прокатится по нам, — пояснил наемник, отвинчивая пробку фляги.

— И будет записано в умных книгах, как пришла компания жадных, но глупых надругателей, дабы осквернить, — протянул ди Бестиа, — но были они сами повержены…

— А трупы обобраны, что и позволит сему монастырю пережить еще пару месяцев, не затягивая пояса! — жизнерадостно завершил цепь рассуждений командира безухий мечник.

— Не, а что, — вмешался Флер, — все может быть! Монахи, они же страсть, какие хитрые и умные!

— Просто времени на размышления много!

— И читают всякое! — поддержали братья.

— Или им сам Пантократор в уши дует! — сказал свое веское слово Рыжий, недобро посматривая на стену.

Спору не суждено было перерасти в диспут, а после в драку. За воротами послышалась возня. Одна из створок медленно-медленно, словно беременная улитка по склону горы, начала отворяться.

— Это ж сколько они тут сиднем сидят? — спросил Керф, глядя, как, будто от плуга, рыхлится земля и отпадает ломтями, бесстыдно показывая корни трав…

— Тридцать лет и три года, друг Керф, не меньше, — задумчиво произнес ди Бестиа.

— Жуть!

Наконец, ворота раскрылись настолько, что туда можно было протиснуться на коне, не рискуя ободрать ему бока. Высунулась довольная физиономия Кэлпи.

— Пожалуйте бриться, господа наемники!

— Чего⁉ — оскорбился Рыжий. — Тебе моя борода не нравится⁉

— Рот закрой, — одернул арбалетчика напарник, щеголявший голым подбородком в любое время. — Это монашеская поговорка.

— Аааа… Дурью маются, так и понял! — облегченно выдохнул Рыжий.

— Поехали, — произнес Мартин, и махнул рукой.

Компания втянулась сквозь ворота. Заминка вышла с повозкой Фазана, но, объединив усилия, монахи с наемниками сумели отодвинуть тяжеленную створку еще на пару ладоней — и кое-как обоз тоже оказался внутри. А что на телеге добавилось несколько задиров — так ей привычно. Не рассыпалась — уже хорошо.

Пока шла возня с повозкой, Кэлпи снова умчался. Вернулся, впрочем, быстро, компания и заскучать не успела.

— Рыцарь Мартин ди Бестаиа! — с внезапной торжественностью объявил привратник — рыцарь аж вздрогнул и начал нашаривать меч, — отец Вертекс примет вас чуть позже! Ибо — дела!

— Молится? — уточнил Мартин, с ухмылкой.

Кэлпи махнул рукой.

— Наши дуболомы поймали каких-то беженцев, утверждают, что те людоловы. Якобы один из близлежащих хуторов разнесли. Отец настоятель сейчас с ними разбирается.

— С дуболомами, беженцами или людоловами? — уточнил Керф, прослушавший большую часть.

— Со всеми, — отрезал Кэлпи.

— Времена сложные, — покивал замотанной окровавленной тряпкой головой мечник, — приходится совмещать.

— Керф, заткнись! — попросил командир.

— Слышу плохо, но по кулаку вижу, что лучше замолчать.

Со стороны ворот раздались какие-то вопли — словно там кого-то убивали крайне мучительным образом. Лицо привратника вытянулось.

— Это там кого бесы еще принесли⁈

Завыла Судьба.

* * *

Монастырь, открывшийся после очередного поворота, показался пряничным домиком из сказки. Домиком, в котором живет злющая ведьма, так и желающая сожрать невезучих путников.

— Йорж, ты уверен, что нам туда?

Циркач крутнулся в седле, посмотрел непонимающе.

— А куда же еще? Монастырь святой Пайперии. Куда хотели, туда и приехали.

— Я сюда не хотела, — прошептала Ди.

Йорж в который раз пропустил мимо ушей. Он себя уже раз сто, нет, двести, проклял за глупость! Но как изменить то, что получилось, он не знал. Оставалось жить дальше и внимательно смотреть по сторонам. Вдруг да появится возможность свернуть на новую тропу, оставив шанс вернуться, если что, на нынешнюю…

— Поехали, — твердо произнес циркач, направляя коня вперед.

— Поехали, — тоскливым эхом отозвалась Русалка.

Вблизи, монастырь оказался еще страшнее. Древние стены, казалось, упирались в небо. А лозы дикого винограда и побеги плюща, словно только и делали, что выжидали момента, чтобы упасть сверху прочной сетью. И утащить в глубокие монастырские подвалы, где крысы, вода и темень…

На подъехавших путников никто не обратил ни малейшего внимания. Ни кричали сверху, спрашивая, ни распахивали гостеприимно старинные ворота… Ничего! А ведь совсем недавно кого-то пускали внутрь — вон как распахано тут все! И следы от многочисленных копыт…

Йорж постучал в ворота. Звук вышел совершенно неубедительным, будто утонул в толстом слое дерева.

— Может, лучше, позвать? — предложила Ди. — И не смотри так на стены! Тут слишком высоко!

— Не слишком, — огрызнулся Йорж, но прикидывать как бы половчее забраться, перестал. Могут не понять столь наглого вторжения. И вместо торжественного приема стрельнут из арбалета. Или камень швырнут. В голову…

— Открываете! — не слишком громко, так, размяться, крикнул циркач. Естественно, без ответа.

Повторил громче. Затем еще и еще… Горло начало болеть…

— Да еб вашу мать в перехлест, сучьи вы дети! — завопил он из последних сил, понимая, что впереди неделя полного безмолвия — связки не поймут. Звонкости добавила и Русалка, завизжав, словно тигуар, чей хвост зажали дверью.

Одна из половинок ворот начала потихоньку отворяться. Йорж тут же замолчал, разминая глотку. В щель сунулась крайне знакомая физиономия.

— Кэлпи! — завопил на радостях циркач.

— Стьюи… — удивилась Русалка.

— Тиана, — пробормотал пораженный монах, перевел взгляд на циркача, — Йорж…?

— Тиана и Стьюи? — удивился циркач.

— Что вы тут делаете⁈ — спросил удивленный Кэлпи, не отрываясь, глядя на Русалку.

— Ты что тут делаешь⁈ — ответила ему Ди, глядя столь же пристально.

— Вы знакомы⁈

— Ты догадлив, как всегда, — мрачно кивнул ему Кэлпи. — Подождите, сейчас ворота приоткроем, чтобы проехать можно было.

Монах исчез так же бесшумно, как появился.

— Тиана⁈

— Да! — с вызовом ответила она. — Когда-то меня звали именно так. А откуда ты знаешь Стьюи?

— Работали вместе. Он же великолепный борец! А ты его откуда знаешь?

— Мы тоже работали. У братьев Юсеф.

— Альбом «Девочка на шаре»⁈ — пораженно произнес Йорж. — Стьюи Ле Гару и Тиана Ная! Стьюи и еще тогда брил голову…

— Я была молода! — с вызовом сказала Ди. — И мне нужны были деньги!

— Хороший же альбом получился! Восхитительные рисунки! Я, бывало, долгими вечерами… Нет, не скажу!

Пораженный циркач почесал затылок. Жизнь полна самых разнообразных поворотов и кувырков! Но то, что Ди работала у Братьев?.. С другой стороны, а что в этом плохого? Его бы позвали — разве отказался? Мва-ха-ха три раза! За те деньги, да за ту работу!..

Ворота раскрылись пошире. Йорж направил коня в проход. Ди последовала за ним.

За стенами монастырь оказался куда меньше, и совсем не таким зловещим — будто у строителей на стенах кончился запал. И дальше строили кое-как, лишь бы отвязаться. Возраст, опять же. Облетела краска, посыпалась штукатурка и черепица…

Куда больше, Ди заинтересовали люди, толпившиеся у невысокой, вросшей в землю постройки, от которой тянуло едой — кухня? С десяток наемников. Мрачнейшие типы! И телега у них, и боевая гиена… И командир — высоченный бородач с длинным мечом. Надо бы Йоржа держать от них подальше! А то начнет что-то доказывать ей и себе, беды не избежать!

Кэлпи отошел от наемников, двинулся к Ди и Йоржу, застывшим в неуверенности сразу у ворот.

— С отцом Вертексом, это наш настоятель, я, разумеется, не поговорил. Не до вас сейчас. У нас тут все сложно.

— Как у Братьев, без мыла? — гнусно заржал циркач.

— Иди нахер, Йорж. Я не по тем делам, — грубо обрезал шуточки монах. — Вас пока разместим в странноприимном доме, а после, как схлынет все, я приду, и мы обязательно обсудим. И прошлое, и настоящее.

— И будущее! — пискнула Ди.

— Будущее лучше не обсуждать, — странно улыбнулся старой знакомой Кэлпи. — Ну его!

Тропинка, выложенная желтым кирпичом, вела их вдоль собора, вглубь монастырского двора.

— Тут у нас трапезная, — показывал местные достопримечательности Кэлпи. — Тут конюшня, тут кельи монашеские… Здесь послушники раньше обитали. Но их сейчас меньше десятка, поэтому, живут средь монахов.

По левую руку стояло полуразрушенное здание с обвалившейся крышей…

— Тут для паломников дом, но не тот, куда идем, а другой!

— Знаю я вас, можете и здесь разместить, — не поворачиваясь к провожатому, сказал Йорж, — те еще затейники.

Ди засмеялась в кулачок, а Кэлпи гневно фыркнул обиженным ежиком.

— А тут у нас склады… — по правую руку протянулись многочисленные амбары и сараи. Среди них затесалось несколько каменных построек.

— Зачем так много? — удивилась Ди. — Мы тут уже столько времени, а я монахов видела — на пальцах пересчитать!

— Монастырь умирает, милая Тиана. Когда-то он был знаменит и славен. Не только со всей округи съезжались… Со всей Империи приходили! Но, былая слава прошла. А в наше сложное время, кому нужна та вера…

Тропинку пересек вынырнувший из-за угла мяур. Прошествовал гордо, неся пушистый хвост словно знамя.

— Какой милашка! — восхитилась женщина.

Кэлпи проследил его путь, покачал головой.

— Вот же приблуда наглючий! Второй день у нас, а уже словно иеромонах какой!

— Сам пришел или с паломниками какими случайными? — спросил Йорж.

— Вроде и сам, вроде и с паломниками, — туманно ответил монах.

— Это как⁉ — потребовала разъяснений Ди.

— У нас тут людоловы шалят по округе, — пояснил Кэлпи побледневшей женщине. — А мы за ними гоняемся. Ну и в одном селе, на месте разбоя, нашли троих. Привезли их сюда, а не прошло и полдня, как эта зверюга прискакала. По всему монастырю бегал, пока не нашел. Теперь у той кладовой трется, где и разместили.

— Удивительные дела рассказываешь! — ткнул Йорж монаха в плечо раскрытой ладонью. — Чтобы мяур, и с разбойниками дружил? И настолько, чтобы за ними потом в монастырь прибежал?

— Не похожи они на разбойников, правды ради, — не стал запираться Кэлпи. — Беженцы. Парень светлый такой. Лет двадцать с мелочью. Тощий, но резкий. И две девчонки. Одна рыжая — драться весьма горазда. И вторая, помладше. Волосы еще смешные, как и Тианы крашенные, но выцвели давно.

— Где они⁉ — завопил вдруг Йорж, хватая монаха за грудки. — Где⁈

Кэлпи неуловимым движением сбил захват, перекрутил циркача в воздухе, швырнул в кусты. Те захрустели. Посмотрел удивленно на свои руки, выругался чуть слышно.

Ди зашипела сквозь зубы.

Монах обернулся к ней, погрозил пальцем.

— Не шали. И не хватайся за стилет. Прошлое прошлым, но не надо.

Из кустов выбрался ошалевший Йорж, с ветками и сухими листьями в волосах. Из носа текла кровь. А правую руку он держал на весу. Легка не уверенно.

— Не сломал, — сказал ему Кэлпи, — не боись.

— Где она? — злобно проговорил Йорж. Взбучка ему на пользу явно не пошла.

— Рыжая или синяя? — уточнил монах, оглядываясь по сторонам, не видел ли кто кто произошедшего?

— Ее зовут Мейви, — пророкотал циркач, и дополнил, — синяя.

— В лазарете. Девчонка простужена напрочь. И обессилена.

Йорж кивнул. Молча подошел, встал напротив Кэлпи.

— Прости. Погорячился.

Монах подал ему кусок тряпки, вытереть разбитый нос.

— Прости и ты. Я тоже погорячился.

— Горячие цирковые парни, — улыбнулась Ди. — И теперь, когда мир восстановлен… Стьюи, то есть, Кэлпи, давай, мы закончим наше размещение.

Женщина шумно потянула носом.

— Не хочу оказаться в лазарете рядом с Мейви, — Русалка посмотрела на насупленного Йоржа. — Я понимаю, что сейчас окажусь там совсем не к месту.

Глава 25

Прямой встречный узел

Деревня разочаровала. Никто не бросался с вилами, никто не стрелял из арбалета, укрывшись на чердаке. Даже гиен не натравливали! Впрочем, будь тут кто живой, кроме компании, возможно, что-то и случилось бы. Но увы — тишина и полная безлюдность. И полнейший разгром!

Выбитые окна и двери, поваленные заборы, два сгоревших дома, от которых остались только печи…

— Мне это все не нравится, — задумчиво произнес Бригг и, сняв щит, повесил его на седло. Непривычная тяжесть оттягивала руку. И как эти рыцари и всякие кнехты с ними целыми днями бегают?

— Мне тоже, — кивнул Рош, оглядываясь. Оба стражника чувствовали себя неуютно среди разоренной деревни.

— Кладбище посреди болота, ага, — признал Хото.

— Ой, да ладно, — гыгыкнул Бьярн. — Селюки отмечали свадьбу. Или поминки. Праздновали, короче. А вы тут мрачности наворачиваете!

— Свадьбу? — переспросил Бригг.

— Ну да, — кивнул рыцарь. — Ты же сам не городской! Должен же знать, как у вас, среди сельской пасторали свадьбы проходят!

— У нас как-то все же попроще, — махнул рукой стражник. — Одного-двоих убивали, не больше. Ну и дома как-то не палили. Разве что, совсем случайно.

— А у нас было! — обрадовался Рош. — Лет пять назад жених дом подпалил. Притом, с тещей и двумя ее сестрами! Мой братан помогал дверь заколотить!

— А ты стоял у окна с оглоблей? — поинтересовался Бьярн, глядя на стражника с интересом. — Или с топором?

— Тесть дал острогу, — признался Рош. — Чтобы те скользкие твари не выбрались. Они и не выбрались.

— За что я обожаю деревенских, — хмыкнул рыцарь, — так это за незамутненность.

— Отвратительная история, — покачал головой Высота.

— Уж какая есть, — повинился стражник. — Но всяко лучше, чем дрочить по ночам и вытираться плащом. Хорошо хоть своим!

Бьярн тут же ухватился за плащ, поднял к глазам, начал комкать материю.

Компания заржала. Рыцарь выпустил несчастную тряпку, посмотрел на смеющихся товарищей.

— Ну вы и мудаки, господа. Но я вас, признаться, даже немного люблю!

Стражники и Хото смеяться тут же перестали. Переглянулись.

— Знаешь, мне от этого даже страшнее, — признался Бригг.

— Он того и добивается, точно тебе говорю! — зловещим шепотом произнес Хото, косясь на ухмыляющегося рыцаря.

Стенолаз еще раз оглянулся.

— Мой план пошел козе в трещину, как все уже догадались. Поэтому, мы его слегка изменим!

— Мы догоним рыцарюг и всех их перережем⁈

— Нет, — ответил обрадовавшемуся Бьярну Высота. — Мы поедем в монастырь.

— Куда⁈ — слаженно вытаращились стражники. — Какой монастырь⁈

Даже Бьярн ощетинился усами, непонимающе глядя на Хото.

— Святой страстотерпицы Пайперии, отданной пятерым на поругание и спасённой, — кротко улыбнулся Высота и сложил руки, будто собрался молиться.

— А зачем нам туда? — осторожно спросил Рош, прикидывая, не перемерз ли командир.

— Чтобы спасти святую от непоругания, — объяснил Бьярн. — Ей, думаю, скучно помирать девицей. А тут мы, в белых плащах и красивые!

— Особенно у тебя плащ белый, ага.

— В душе, друг Рош, в душе!

— Пиздеть — не мешки ворочать! — принял решение Хото. — Цели определены, задачи ясны. В дорогу, соратники!

* * *

Хото проклял свое острое зрение, когда компания подъехала к монастырю. Заходящее солнце выбралось из-за облаков, и его лучи освещали стены под углом. Отчего даже малейшие огрехи кладки прямо таки выпирали и лезли в глаза…

Высота старался ехать, уткнувшись взглядом на лошадиную макушку. Но глаза сами собой перебирались на монастырь, который становился все ближе и ближе…

— Командир, что с тобой? — толкнул его Рош. — Ты как в воду опущенный.

Стенолаз взорвался, тыкая пальцами во все стороны.

— Блядь, что за мудаки тут строили⁈ Кладка кривая! Уровень по пизде пошел! Кирпичи разносортные! Швы неровные! Их не расшивали, что ли⁈ И башенка эта, ебанная! Она же упадет нахрен! Руки поотрубать нахуй! По самую голову, блядь! Тут и таран не нужен! Перданешь и посыпется!

Стражник отшатнулся в испуге, закрутил головой по сторонам, ища поддержки.

Мудрый Бьярн тут же оттер перепуганного Роша, поехал с Хото колено-в-колено. Вытащил из-за пазухи флягу, вручил стенолазу.

— Пей, мудила! Хули орешь?

Хото кобениться не стал. Присосался. И не остановился, пока все не выхлебал.

— Вот и хорошо, вот и молодец, — похлопал его по плечу рыцарь и отобрал пустую фляжку. — А то начал он тут раскисать, как говно под дождем. Стены ему, понимаешь, не нравятся! Кривые! Мудак ты стенолаз, притом — неграмотный! Это ж специально так!

— Как? — Высота оторвался от созерцания лошадиных ушей, посмотрел на Бьярна.

— Вот так, криво, — показал ладонью рыцарь. — Этому монастырю лет под тысячу. Стены возводили тоже очень давно.

— И что? — потряс головой Хото.

— Рассказывай, Бьярн! — присоединился Бригг.

Рыцарь снова заухмылялся.

— Думали, что старый дрочила только и может, что рукоблудить? Не только! Старый дрочила еще и много читал! В том числе и о старых временах. И о том, как идет волна при ударе боевой магии.

— И как?

— А хрен ее знает, — признался Бьярн. — Но такая вот кривая и косорукая кладка, уменьшает ее убойность. Очень сильно. Там что-то с направлениями распространения, что-то такое. То ли вверх вся сила удара выходит, то ли еще как-то… Поднимемся, глянете на толщину — там ярдов пять-шесть, а то и больше.

Стенолаз закатил глаза, стукнул себя по лбу.

— Точно! Мне же рассказывали…

— Но ты благополучно пропустил сквозь уши, — произнес Бьярн и достал еще одну флягу. — По этому поводу предлагаю выпить. Ты будешь?

Хото покачал головой. Зато Бригг протянул руку.

Рыцарь ткнул в раскрытую ладонь дулю.

— Бухло только командирам. От бухла нервы!

— Жопа ты с усами, — ругнулся стражник.

— У меня они хотя бы растут!

У ворот монастыря Хото спрыгнул с седла. Присел на корточки. Стенолаза тут же повело, он чуть не упал на бок.

— Кто-то слишком много пьет на пустой желудок, — шепнул Бьярн своей лошади. Та шевельнула ушами, поддерживая.

Высота кое-как поднялся.

— Странное дело, — ткнул он пальцем во взрыхленную землю.

— Что не так?

— Такое ощущение, что эти ворота с прошлого года никто не открывал. И вообще этой дорогой никто толком и не пользовался. А то ли вчера, то ли сегодня, тут толклись целыми толпами!

— Плакала наша тихая и спокойная зимовка за деньги, — горько вздохнул Рош.

— Может, паломники решили навестить?

— Ага, перед снегом святые места навестить решили. Чтобы потом по сугробам назад пробираться?

— Слушай, командир, а давай уточним? Раз уж приехали?

— Ну назад всяко не поедем…

Хото постучал в ворота.

— У них что, караулы не ставятся⁈ — ошарашено покачал головой Бьярн. — Совсем распустились!

Но то, что караульных не было видно, не значило, что их нет! За воротами раздалась какая-то возня. Одна створка приоткрылась. Буквально щелочка! Только-только просунуть пару копий и прицелиться из нескольких арбалетов.

— Кто, откуда, зачем⁈ — спросили ' арбалеты'.

— Пойдем, Алексо, нам тут не рады! — громко произнес Бьярн.

— Мы с миром! — завопил Хото, поднимая руки. Его примеру последовали все остальные. — Вашу деревню вырезали! Не мы! — тут же поправился стенолаз. — Рыцари-разбойники! А мы их! Вырезали!

— Что орешь? — куда вежливее уточнили из щели. — Какую деревню?

— А хрен ее знает, живых не встретили никого.

За воротами недолго посовещались.

— И на кой хер сюда приперлись?

— Знаете, но, по-моему, в монастырях запрещено сквернословить, — заметил Бьярн. — Или это неправильный монастырь и неправильные монахи?

— Мы насчет работы уточнить! — по-прежнему, с поднятыми руками, спросил Хото. — Раз у вас по округе разбойники шныряют, то крепкие парни вам всяко понадобятся!

— Вы тоже «Отчаянные парни Пьера Эль Гуардобоске»? — ехидно уточнил «арбалет». — Или как-то иначе зоветесь?

— Чего? — от удивления Хото даже руки опустил. — Какие такие парни?

— Отчаянные.

— Не, мы те еще отчаяюги! — влез в беседу Рош. — Но мы сами по себе! Ни к каким Гуртобоскам не относимся!

— Говорил же я тебе, что брешут! — послышался из-за ворот громкий шепоток. — Нет таких! Сочинили те наемники все!

— Наемники? — встопорщил усы Бьярн. — Которые знают про Пьера? Господа! Среди тех наемников был некий Мартин Зверюга? У него еще длинная черная борода и ручной одноухий мечник, ростом в пять локтей? Повыше меня чутка?

— Мечник у него совсем безухий. И гиена еще. Жирная, как этот ваш, с грифоном!

Бригг в негодовании схватился было за пернач. Но тут же выпустил.

Рыцарь повернулся к Хото, с улыбкой на бледном лице.

— Мы решили вопрос, друг Высота! Тут же все наши!

— От этого еще страшнее, — сам себе сказал Рош.

Бьярн повернулся к щели.

— Господа! Раз уж ваше командование соизволило нанять рыцаря Мартина ди Бестиа, то будьте любезны, сообщите рыцарю Мартину, что у ворот нынче изволит его дожидаться рыцарь Бьярн.

Белоголовый посмотрел на хмурую компанию и добавил, — с компанией «Кровь и Бетон»!

Монастырский хохотнул.

— Подожди немного, старикан, сейчас сообщим!

— Постараюсь не сдохнуть от старости! — любезно пообещал Бьярн. Обернулся товарищам, — что вы такие скучные? Скажите, что не смотрели то представление? Там еще ругались потешно!

Хото отчаянно захотелось попросить у Бьярна одну из его чудесных многочисленных фляг. Чудом сдержался.

Старый знакомец Бьярна ждать себя не заставил. Воротина откатилась в сторону, открывая вид на внутренности монастыря. Сквозь толпу монахов, обряженных в кольчуги со следами ржавчины и подранные бригантины, наспех заплатанные, к гостям вышел пожилой рыцарь.

Описание старика полностью подтвердилось. Черная борода до груди. Широченный, будто медведь. И за ним длинный то ли кнехт, то ли сержант — выше Бьярна на голову мечник, с двуручным клинком на плече и замотанной головой — на месте правого уха проступали застарелые пятна крови.

— Бьярн, — коротко кивнул рыцарь.

— Мартин, — старик столь же коротко вернул поклон.

— Ах ты старый мудоеб! — Мартин подшагнул к Бьярну, облапил его.

— А говорили, что Железную Роту разнесли впрах! — в ответ обнял старого приятеля Бьярн. — Думал, что вас с Керфом больше нет!

— Не дождешься, упырь! — оскалился безухий. — Я обещал, что тебя переживу!

Бригг толкнул Роша локтем в бок.

— Ты гляди, а нашего-то Бьярна везде любят!

— Как его не любить-то, урода белобрысого!

Дожидаясь, пока рыцари наобнимаются, и наскоро вспомнят десяток общих событий, компания переминалась с ноги на ногу, гладила волнующихся лошадей, осматривалась по сторонам. Увиденное не понравилось. Денег в монастыре явно не хватало. И, судя по лихорадочной возне, местные ждали войны. Вероятно с теми, с кем компания уже свела знакомство.

— С другой стороны, нас на службу точно примут, — философски рассудил Хото.

* * *

Компания Мартина жила в монастыре всего третий день. Но успела приучить к своим повадкам всех и каждого. Поэтому, только пронесся слух, что приехали новые наемники, определенно знакомые со старыми, как в трапезной тут же началась суета.

Распоряжался всем Кэлпи, как самый разбирающийся. Кэлпи и разбирался. В данный момент, выбирая, какую из бочек вина отдать на растерзание злодеям, кои по прихоти судьбы, нынче отдали свои мечи монастырю, а не подняли на него!

Привратник тосковал по прежним спокойным временам. Можно было целыми днями валяться в караулке на топчане, портя глаза о старинные книги. И не приходилось быть сразу в пяти местах сразу, изо всех сил и разумения, укрепляя монастырь.

С другой же, встреча со старыми знакомыми разбередила вроде бы накрепко залеченные душевные раны. Особенно Тиана, прячущаяся нынче за забавным прозвищем «Русалка»… Было же время. Золотое! Старой пробы! Не то, что сейчас!

Монах с трудом отогнал воспоминания. Тиана перед ним. Коленями на меховой накидке, сброшенной будто от нестерпимо жгучей страсти. И лютый холод от пола, пробирающийся от пяток до затылка. Еле достоял! В тот день рисовальщикам отчаянно не везло — то ломали грифели, то рвали пергамент…

— Чтоб тебя! — заревел Кэлпи.

— Что случилось⁈ — тут же сунулся в погреб брат Муло.

— Ничего, — выдохнул сквозь зубы привратник. — Все хорошо, брат Муло! Спускай тали, будем поднимать.

Муло сбросил вниз ворох толстых строп. Кэлпи надежно обмотал бочонок, крикнул, чтобы поднимали. Натужно заскрипела лебедка, вытягивая ценный груз.

Привратник проводил взглядом пузатый бочонок, исчезнувший в люке.

Скорее бы уже драка началась. Может быть, станет легче. Особенно, если удастся кого-нибудь убить.

* * *

Появление очередного бочонка наемники встретили радостными воплями. Первый незаметно ушел за знакомство и встречу. Да и вообще, с дороги, вино пьется как вода. И даже лучше!

Опять же, что такое один бочонок на дюжину взрослых и крепких мужчин? Ерунда!

Новый тут же расплескали по кубкам и кувшинам. Монахи притащили несколько блюд, заваленных солеными грибами, сыром и хлебом. Унесли опустевшие.

— Ну, за победу! — поднял кубок Бьярн.

— За нашу победу! — уточнил Мартин, поднимая свой.

Наемники нечленораздельно завопили, поддерживая рыцарей. К потолку поднялась разнообразная посуда. Солдаты начали пить — шум стоял, как на водопое, когда туда приходит стадо коров, голов в сто…

— Думаю, этот кубок будет за твою смерть, старый ублюдок, — раздался громкий, пронзительный голос.

В дверях трапезной стояла Марселин. С тяжелым арбалетом в руках.

— Привет! — неловко икнул Бригг.

В этот же миг в Бьярна полетела тяжелая стрела.

С хрустом впилась в стену, на палец пройдя мимо увернувшегося в последний миг старика. Бьярн коснулся пальцем дощечки оперения. Начал медленно вставать, неловко выбираясь из-за слишком близко придвинутого стола. Получалось плохо.

Марселин, бросив разряженное оружие, кинулась к нему, сжимая короткий тесак и дагу. Девушка взлетела на стол, пнула зазевавшегося Эстера в висок — копейщик отлетел в сторону вместе с лавкой.

Следующий пинок пришелся Бьярну в лицо. Плеснула кровь, пятная седину. Девушка, яростно вопя, занесла руку для укола.

И ее смело со стола.

Клубок прокатился по полу, грохоча и сметая лавки вместе с наемниками. А когда он распался, оказалось, что рыжая лежит носом в доски. Обе руки ее завернуты за спину, а в затылок ей упирается старый и грязный рабочий нож стенолаза. Сам же Хото сидит на девушке.

— Рыжая, я же просил не трогать этого ублюдка. И вообще, прекращай дурить!

Марселин что-то прорычала, явно не соглашаясь со сказанным. Высота пожал плечами. Неуловимым движением подкинул нож вверх, ухватил девушку за волосы и коротким ударим вбил ее лицо в пол. И поймал нож, выбросив руку в сторону.

Встав, стенолаз спрятал оружие в ножны на груди.

Бьярн повернулся к ошалелому ди Бестиа:

— Друг Мартин, ты бы предупреждал, что у тебя столь обширные знакомства. Эта змеюка меня второй раз за месяц чуть не убила. А тут, сижу, пью, и снова такой кунштюк на ночь глядя!

Чернобородый только глазами хлопнул. Ухватил кубок Эстера, который так и валялся на полу, влил в себя.

— Это не моя, друг Бьярн. Это из тех, беженцев. Которые в яблочной кладовке живут.

Хото присел над бесчувственной девушкой, из-под головы которой потихоньку натекала кровь. Убрал волосы с затылка, немного что-то поразглядывал. Прицокнул языком. Обратился к оцепеневшему монаху, так и стоявшему с пустым блюдом в руках.

— Брат, чье имя мне неизвестно! Будь добр, отнеси ее в лазарет. И обязательно мне сообщи, когда она откроет глаза.

— Если откроет, — буркнул монах, глядя на кровь.

— Откроет, — коротко улыбнулся Высота. — Наше племя убить сложно. Впрочем, если не возражаешь, я бы, на всякий случай, сам проследил за нею.

Монах заозирался.

— Смертоубийство в стенах…

Хото успокаивающе поднял руки.

— Никто никого не убьет. Но эта, — стенолаз посмотрел на рыжую со странной смесью чувств в глазах, — эта может. Ты же не хочешь, чтобы тебя убили прямо в лазарете?

Монах затряс головой.

— Ну тогда… — Хото оглянулся на наемников, — Бригг, Рош, помогите. Надо бы эту барышную отнести в мягкую постельку.

Высота поднялся. Его тут же повело, он еле устоял на ногах.

Стражники тут же начали выбираться из-за столов, грохоча мебелью.

Мартин, дождавшись пока стенолаз сотоварищи, шепнул Бьярну.

— Друг Бьярн, это кто еще кого должен предупреждать о знакомствах! У тебя, оказывается, Ловчий припрятан в кармане!

Старик огладил бороду, обильно залитую кровью.

— Тебе тоже понравился наш бешеный хорек? Люблю малыша!

Глава 26

Виноградная лоза

Предвестники близкой беды закружились под стенами под самые сумерки. Мелькнули на быстрых конях, дали несколько залпов из луков и ускакали в подступающую темноту, хохоча на скаку. Неприцельные стрелы вреда не принесли — так, истыкали (которые долетели) полусгнившие остатки машикулей, да поцарапали кирпич стен.

Еще налетчики зарезали незадачливого крестьянина, возвращающегося из монастыря, куда он отвозил пару забитых свиней. Но, раз туши достигли монастырских кладовых, то беспокойства эта смерть не вызвала. К тому же, о ней никто и не узнал — у хозяйственных ворот никто заросли не прочищал, а дорога сразу давала петлю, прячась за высоким холмом, заросшим кислейшей ежевикой, сквозь которую торчали несколько яблонь.

Впрочем, об этом всем Хото не знал. Предварительно связав девушку по рукам и ногам, стенолаз долго сидел рядом с ней, внимательно глядя на безмятежно лицо, расслабившееся лишь после потери сознания… Монахи, оценив человеколюбие, притащили кувшин весьма доброго красного «сухаря», а после еще один.

Высота, не зная о том, закусывал яблоками с тех самых деревьев. Поражаясь их душистости, укрытой за кривыми формами и твердой мякоти, в коей тот же Бьярн рисковал оставить половину зубов.

Уже хорошо за полночь, когда от трапезной перестали доноситься звуки разгульного веселья, Хото поднес свечу, убедился, что девушка не мертва, а всего-лишь перешла от бессознательности к крепкому сну. Высота влил в себя остатки вина и завалился на соседнюю койку, прямо поверх одеяла. Синего, с белой полосой в ногах. И колючего настолько, что доставало даже сквозь одежду.

Проснулся стенолаз от скрытой возни и неслышного почти шипения. Проклятия так и летели! Высота открыл глаза. Ножа у горла не было. Да и из уха стилет не торчал.

— Будем жить, — кивнул он сам себе, и поднялся. Тут же чуть не упал обратно на постель — тошнота так и закружила в танце, предлагая опустошить желудок прямо здесь и сейчас.

Посидел в странном положении, держась обеими руками за кровать. Победив, выпрямился, открыл глаза. Снова накатило, но куда слабее — так, больше для порядку, чем из вредности.

— Доброе утро! — поприветствовал он девушку.

Та разразилась новой порцией брани. На этот раз — в полный голос. Разбитый нос опух. Вокруг глаз налилась очаровательная глубокая синева. Ссадина на правой щеке — обленились черноризники, доски пола лень рубанком пройти! А вдруг заноза, а вдруг загниет⁈

Хото сокрушенно покачал головой, поцокал языком.

— Такая красивая, а как последний каторжник лаешься!

Прислушался восхищенно, пообещав себе запомнить несколько новых, весьма чудесных оборотов.

— Ты же знаешь, что это неправда, да? — улыбнулся он связанной. — И вообще, будешь так ругаться, замуж не выйдешь. Кто тебя такую возьмет, черноротую?

Рыжая захлебнулась ненавистью. Несколько мгновений лишь разевала рот, будто рыбка, вытащенная из воды на жаркий берег. Начала извиваться — словно та же самая рыбка, но оказавшаяся не на песке, а на раскаленной сковороде.

— Развяжу, — пообещал Хото, присев рядом. — Только пообещай, что не будешь кусаться.

Девушка ответила гневным взглядом.

— Звучит странно, но мы в одной лодке. И мне очень не хотелось бы свалиться в воду, если ты ее раскачаешь. Когда ты ее раскачаешь!

У входа в лазарет раздались крики и ругань. Затем послышался звук удара.

В комнату влетел растрепанный белобрысый парень, с кастетом в одной руке и раскрытым складным ножом в другой. Увидев связанную Марселин и сидящего подле нее Хото, кинулся в атаку.

Высота подцепил ногой низенькую скамейку, стоящую возле кровати, метнул. Пришлось удачно — точнехонько пониже живота, между ног. Парень охнул, сложился, ухватился за пораженное место, начал заваливаться. Стенолаз вскочил, перехватил падающее тело, подивившись тяжести щуплого вроде противника, уложил рядом с девушкой.

Та зашипела вовсе уж страшно. А глаза так Высоту и поедали.

В комнату ввалился охающий монах, держась за разбитый нос.

— Это ко мне заходили, брат, чьего имени не знаю, — попробовал успокоить его Хото.

Монах, увидав бездвижимое тело, ничего не сказал. Постояв, держась за косяк, вышел. Притворив за собою дощатую дверь.

— Друг? — спросил Хото, кивнув на парня. Марселин устало кивнула.

— Друг… — голос у нее, когда девушка не кидалась в драку, оказался куда приятнее, чем яростный визг атакующего зверя.

— Рисковый! — похвалил Высота, и продолжил, — так что, я тебя сейчас развязываю, и мы спокойно говорим. Ты обещаешь, что не будешь кидаться на старого ублюдка, а я пообещаю, что не буду тебя за это бить.

Рыжая думала недолго.

— Обещаю.

— Не передумаешь?

Девушка кивнула. Скосила взгляд на парня.

— Ты ему ничего не отбил?

— Ближайшее время ему точно без надобности. А ближе к обеду опухоль сойдет. Ночью вообще все в порядке будет.

— Сволочь ты, — беззлобно произнесла рыжая.

— Ну ладно, — пожал плечами Хото. — Будем считать, что договорились.

Стенолаз аккуратно развязал веревки на ногах, стоя так, чтобы блокировать неожиданный удар. Но рыжая оказалась куда умнее, чем на первый (второй!) взгляд. Или поняла, что тягаться даже с похмельным Высотой лишний раз не стоит.

Затем распутал ей руки.

Рыжая, едва освободилась, тут же начала хлопать по щекам незадачливого «спасителя». Тот же, крепко зажмурившись, только мелко тряс головой и тихонько подвывал.

— Не трогай его. Все равно, без толку.

— Ну ты и мудила, — обернулась девушка.

— Меня зовут Хото Высота, — улыбнулся ей стенолаз, — а мудила — это одна из моих профессий. Не самая любимая, если честно.

— Я знаю, как тебя зовут, — посмотрела ему в глаза девушка. — Я жила в Сивере достаточно, чтобы выучить каждое охвостье Фуррета.

— Фуррет мертв, — пожал плечами Хото. — А мы живы. Жизнь, вообще, имеет свойство продолжаться.

Рыжая не ответила, лишь гневно блеснув глазами.

— А тебя зовут Марселин Модилен. Из Мильвесса. Я прав? — спросил Хото.

Девушка взвилась, точно кобра, готовая вонзить клыки в наглеца.

— Прав, — погладил себя по голове стенолаз. — Я снова прав! Кто молодец? Я молодец!

— Ты… — от негодования рыжая не могла и слова произнести.

— Я мудила, — подсказал стенолаз. — Но предпочитаю, чтобы меня так не называли. Ладно?

— Ладно… — буркнула Марселин и села на постель.

— Вина хочешь? — дружелюбно предложил Высота.

— Нет.

— И отлично, — Хото проверил оба кувшина. — Потому что я, похоже, что все выхлебал…

За окном разнесся тревожный рев боевого рожка. Пронесся кто-то на лошади.

— Ну что, — кивнул Высота, — бросай своего парнишку, благо, яйца я ему отбил, и толку от него не будет, и пошли на стены. Похоже, начинается веселье.

— Оружие? — подскочила Марселин.

— Твои ковырялки остались в трапезной, — успокоил ее Высота. — Опять же, тут должен быть какой-нибудь арсенал. А не подойдет, так поищем среди даров. Судя по вину, местные не жадны! Подберем и доспех, и копье. Ты любишь втыкать всякое в мужчин, я уверен!

— Ты не мудила, — сказала ему рыжая. — Ты несносное трепло.

Хото улыбнулся.

— У каждого свои недостатки, девочка.

* * *

— У сиятельного рыцаря Руэ превеликое множество недостатков… — промолвил Мартин. Больше для себя, но услышали все — рыцарь тихо говорить не умел. С другой стороны, тех всех — отец Вертекс с Кэлпи, сам Мартин с Керфом, да Бьярн с мечом.

— Даже больше, чем у меня? — оскорбился неугомонный старик.

Ди Бестиа честно задумался. Начал загибать пальцы на руках. Потом замер — похоже, в дело пошли ноги. Керф покачал головой, сморщился от боли.

— Нет, ты где-то на дюжину впереди.

— Отрадно! — выпятил грудь колесом Бьярн.

— Благочестивый рыцарь, — кашлянул в маленький кулак отец Вертекс, — вы начали говорить…

— Ах да, — кивнул Мартин, — я к тому вел, что Руэ тот еще ебанный ублюдок, но дело свое знает хорошо!

Ди Бестиа первое время все опасался, что его сквернословие покоробит престарелого настоятеля. Но тот словно и не замечал грязных ругательств, по привычке, так и сыпящихся с языка. А потом рыцаря поймал в коридоре Кэлпи и посоветовал не дурить, а говорить как есть. «Отец Вертекс живет давно. И многое видел и слышал. Твои же запинания в попытке подобрать нужное слово, бесят даже его!»

На лестнице раздались шаги. Тяжелая дверь, ведущая на смотровую площадку, распахнулась резко, как от доброго пинка — чуть не пришибла Бьярна, в последний миг отшатнувшегося. Первой выбралась вчерашняя рыжая. С коротким копьем, больше похожим на меч на очень длинной рукояти.

Бьярн побледнел, позеленел, покрылся красными пятнами. Усы обвисли дохлыми бледными змеями.

Но девушка смерила его презрительным взглядом, фыркнула — совершенно по-мяурьи, и прошла мимо, прямо к высокому, по грудь, парапету.

Следом за ней выбрался взмыленный Хото. Встав в дверях, он наклонился, уперевшись в колени, долго переводил дух. По мокрому лицу тек пот. Наконец, стенолаз выпрямился.

— Господа, у вас воды не найдется? Меня эти подъемы просто убивают.

Заметив потрясенного Бьярна, Высота потрепал его по плечу:

— Не боись! Мы с Марселин договорились. Она не норовит сшибить тебя, будто трухлявый мухомор, а я ее не убиваю.

Керф внимательно посмотрел на свежую, несмотря на разбитое лицо, девушку, с такой нарочитой внимательностью оглядывающую пространство перед воротами, что на затылке виделся третий глаз. Затем мечник оглядел стенолаза. Трясущиеся ноги, мокрая, хоть выжимай, драная куртка. Перегар такой, что закусить хочется. Рожа помятая — шов подушки отпечатался, солома какая-то в волосах…

— Чудны дела твои, господь! — подытожил наблюдения Керф.

— Не без этого, — согласился Хото. — Уважаемые, чтоб вас! Вы в уши балуете по ночам? Вода есть? Или пиво хотя бы?

Кэлпи протянул ему оплетенную лозой флягу.

Высота зубами выдернул пробку. Долго пил, проливая на грудь.

— Ох, благодарю, тебя, неизвестный мне монах!

— Вчера знакомились, — ответил Кэлпи. И забрал опустошенную флягу. Во взгляде монаха мешалось много чувств. Некоторые из них вызывают тараканы, бегущие по чисто выскобленному столу.

— Точно! — схватился за голову Хото. — Было дело! Только уж прости, не помню! Рыжая начала убивать нашего трухлячка, и все как завертелось…

Мартин повернулся к Бьярну:

— Он всегда такой… Назойливо-разговорчивый?

— Только с похмелья, — попробовал выгородить старик.

— И когда долго не убиваю какого-нибудь наглого рыцаришку! — криво улыбнулся Хото. — Впрочем, пока вы меня не скинули нахрен отсюда, я заткнусь.

— Не заткнешься ведь, — вздохнул Бьярн.

— Да ладно тебе! — обиделся Высота. — Спорим на подсрачник, что до темноты скажу ровно два слова? И вовсе не «Бьярн — дрочила!», не подумай! Я же не совсем сволочь, чтобы позорить тебя пред лицом стольких блаародных господ? Подумают еще, что ты, действительно, рукоблуд!

— Иди нахрен! — отмахнулся рыцарь.

— А ведь шанс был! — захихикал стенолаз.

И, как ни странно, заткнулся. Разглядывал происходящее под стенами, таращился на птиц, кружащих в небе, следил за происходящим внутри монастыря… Словом, развлекался изо всех сил.

Мартину же, и прочим, досталась куда более скучная роль — хмурить брови, бросать мрачные взгляды и прикидывать, что к чему.

И ничего хорошего из тех прикидок не следовало, как не крути!

* * *

Рыцарь Руэ отнесся к делу обстоятельно. Все же две трети жизни, проведенных в сражениях, боях и драках, обязывали ко всему относиться всерьез.

Первые всадники — легкие стрелки — хуссары, появились сразу после восхода. Закружились в конном хороводе напротив ворот, выкрикивая оскорбления и предрекая скорую и мучительную смерть множеством разнообразных способов.

Ближе к полудню начали подтягиваться и прочие силы сиятельного рыцаря. Сперва прискакала дюжина арбалетчиков и десяток кнехтов в цветах Руэ, расположились у главных ворот.

Затем начал приползать обоз с полусотней слуг — в четверти лиги от стен монастыря начал потихоньку расти палаточный городок. И это было отвратительным знаком!

У Скарлетти, чтоб ему вороны глаза через жопу выклевали, в монастыре был человек. А то и не один. И сиятельный рыцарь знал, что из ворот монастыря не вылетит две дюжины доспешных воинов, чтобы все это рыхлое полотняно-веревочное создание безжалостно растоптать, порубить, а в довершение, еще и предать огню… Или рисковал. Но ненужный риск был не в привычках Руэ! О, Мартин отлично их знал!

Когда солнце уже начало крениться к закату, на башне остался только ди Бестиа и Хото с Марселин. Бьярн с Керфом ушли на обед и не вернулись — но прислали посыльного с кувшином легкого вина и дюжиной бутербродов. Вертекс с Кэлпи покинули площадку еще раньше — монастырь, путь даже и обезлюдевший, представлял из себя огромный механизм, за которым требовался внимательный пригляд. А то и подзатыльники.

Зато приходили Бригг с Рошем. Стражники покрутились, ужаснулись зрелищу и убрались в трапезную, заливать страх вином.

Хото все ждал явления очухавшегося белобрысого. Но то ли он оказался умнее, то ли удар вышел ненужно сокрушительным.

— Очередное пополнение, чтоб его! — произнес Мартин. — Только попа-расстриги да свиньи в штанах нам теперь и не хватает!

На дороге показалась жирная черная гусеница. Приближалась она, скрипя несмазанными осями и щелкая кнутами над спинами нерадивых обозных лошадок, довольно быстро, и к лагерю приблизилась еще засветло. Тут же распалась на множество людей, телег и лошадей. Словно лагерь поглотил ее, как муравейник.

— Он снова за старое, — сплюнул рыцарь. Неожиданный порыв ветра вернул плевок обратно, и слюна оказалась на черной бороде. Чертыхнувшись, Мартин вытер ее рукавом.

— В смысле? Пехотинцев на телегах возят который век. Или я что-то не понимаю? — На удивление, Бьярн оказался прав. И стенолаз, который определенно не был строителем всю жизнь, отойдя от вчерашнего, оказался весьма толковым собеседником. Мартин даже удивился — настолько внешность занюханного бичейрро не соответствовала содержанию.

— Можно и так сказать. Присмотрись к этой самой пехоте.

— Каторжники, что ли? — удивился стенолаз.

— Похоже, что ты прав, — удостоила его ответом молчаливая рыжая, чье имя Мартин, к стыду своему так и не спросил.

— Они самые, — ответил рыцарь. — Так-то, Руэ, даже выскреби своих вассалов до последнего, мог бы привести, от силы, дюжину рыцарей с полусотней кнехтов. Ну и где-то пару дюжин наемников, из роты поплоше. А тут… — Мартин широким жестом обвел вражеский лагерь. По самым скромным подсчетам, там уже было до сотни доспешного люда, не считая прислуги. И на телегах, считая по десятку на каждую, прибыло почти полторы сотни.

— Тут наша смерть, — кивнула девушка.

— Именно так, — ответил ей рыцарь. — Полтора десятка нас, два десятка монахов, из которых на что-то годна, хорошо, если треть.

— Подожди, — тряхнул головой Хото, — я все равно, так и не понял сути. Чем каторжники так тебя волнуют? Опасные бойцы среди них попадаются куда реже, чем сулит молва. Почти все они годны лишь грабить пьяниц и женщин. Ну или нож в спину воткнуть. Опять же, они не любят помирать даже за плату.

— Все просто. Раз у Руэ столько каторжников, то осады как таковой не будет. Будет яростный штурм, без оглядки на потери. Наоборот! Чем больше помрет, тем меньше траты. Если не выйдет с первого раза, будет второй. Спустя несколько часов — чтобы мысль о том, что побег — это весьма разумно, не вкралась в большинство преступных голов.

— При осаде у нас был бы шанс… — проговорила девушка, задумчиво глядя куда-то вдаль.

— У вас, — выделил голосом Мартин, — шанс есть даже сейчас. Относительно перекрыты только основные ворота. У хозяйственных — разве что несколько разъездов хуссарии. Проскочить мимо них не так сложно.

— Будем считать, мастер рыцарь, что я не хочу. Не для того я так долго добиралась сюда, чтобы пропустить все представление.

Девушка оглянулась на лагерь, где начинали загораться первые караульные костры.

— Оно обещает быть интересным!

— А ты?

— Я? — оглянулся Хото, словно не поняв, кого спрашивают. — А что я? Мы сюда приехали, чтобы наняться на службу. И раз уж так получилось, что через два дня, нас на этой службе постараются убить… Что ж! Лишний повод потребовать плату вперед! И хорошими, не порченными деньгами! И да, друг Мартин, уж позволь так тебя звать…

Рыцарь кивнул.

— Что мешает лично тебе прокрасться кустами и сбежать? Твоя компания ничего не обещала. Ее отпустят без слова упрека.

Мартин помолчал. Посмотрел на лагерь. Потом на монастырь. Затем на девушку. Та вернула взгляд. Рыцарь криво усмехнулся.

— Когда-то я ходил с сиятельным рыцарем Руэ. Был его правой рукой. Но…

— Но случилось то, что случилось.

— Как-то так.

— Когда надо связать две веревки, есть много узлов. Самый надежный называется «виноградная лоза». Он не развязывается сам, как ни дергай, как ни пыхти. Если он затянулся, то его не развязать.

— Только резать.

— Или рубить.

* * *

Хото спускался последним. Спешить было некуда. Стражникам поводырь без надобности, Бьярн, как очухался, сам себе командиром стал. Что, в общем, и логично, и неудивительно. В комнатушку, к вину? Да сколько же можно, в конце-концов.

Высота остановился на последних ступенях. Долго смотрел вслед расходящимся случайным соратникам.

Прихрамывающий Мартин сразу же свернул к трапезной. Марселин дошла до поворота, остановилась, словно желая обернуться… И пошла в темноту, туда, где угадывалась кладовка, в которой она ночевала на пару с белобрысым драчуном.

Завтрашний день особых надежд не внушал. Нет, для него-то, еще не свита та петля, да и серебряная монета не отлита в наконечник стрелы. Да и Марселин выпутается, если будет думать головой. Но вот остальные…

Стенолаз помотал головой. Прислушаться к совету рыцаря, да сбежать? И что потом?

— Мастер Хото, — произнес вдруг старческий голос из арки под лестницы, — вы здесь?

— Телом и душой, — невесело ответил Высота, узнав настоятеля, вышедшего из-за низкой, но широкой колонны.

— Душа ваше мне без надобности, — кивнул отец Вертекс, — а вот тело… Что с левой рукой, отрок? Не прячь!

Высота послушно протянул руку настоятелю. Старик поднес ее к глазам, надавил на припухлость между кистью и запястьем.

— Когда ничего не делаешь, то не чувствуется, но при малейшей нагрузке больно настолько, что пальцы разжимаются?

— Ничего от вас не скроешь!

— На то я и настоятель, — улыбнулся старик. — Пошли в лазарет, мастер Хото. Есть один проверенный способ супротив такой напасти… Только будет больно, знай сразу…

Боли как таковой и не было. Но когда узловатые пальцы монаха начали выдавливать из предварительно проколотой припухлости прозрачную жидкость, Высота сомлел.

Поэтому, вышел из лазарета не только с тугой повязкой на запястье, но еще и со свежей ссадиной на скуле — угол стола оказался недружелюбно настроен к внезапно падающим стенолазам.

Глава 27

Вышел рыцарь из тумана

Ночью подул теплый ветер, разогнал почти уже предзимний холод, немного отогрел начавшую застывать землю. Опустилась плотная, непроницаемая взглядом пелена тумана. Там, под стенами, в лагере врага, угадывалось какое-то движение. Лязгало оружие, раздавались команды и ругань. Но что там происходило — можно было лишь догадываться. И бояться.

Караульные так и делали. Мартин клялся и божился, что ночной атаки не будет. Но рыцарю безоговорочно верили даже не все его люди, что уж говорить о монахах и прочих? К тому же, штурма-то, может и не будет, а хитрые и коварные лазутчики вполне себе могут забраться на стену, да выкрасть заснувшего защитника, нахлобучив мешок на голову, да тюкнув по затылку, чтоб не трепыхался. Оттого, караульные на стенах, и не смыкали глаз, постоянно перекликиваясь.

Ближе к рассвету, когда небо над горизонтом начало светлеть, снова поднялся ветер. Разогнал туман, не пощадив и крохотного клочка, запутавшегося в зарослях. Расчистил сцену для будущего представления, чтобы ни малейшей детали не ускользнуло от пытливого наблюдателя!

В лагере Руэ начали трубить «Сбор!» с первыми лучами солнца.

Ди Бестиа, который тоже не спал всю ночь, вслушиваясь и вглядываясь, с чувством облегчения выдохнул. Толкнул ногой спящего у парапета Керфа, с головой укрывшегося плащами — своим и командирским.

— Начали? — тут же вскинулся мечник. Мотнул головой, скривился, в последний миг отдернул руку, чтобы не расчесать забинтованную голову.

— Еще нет, — зевнул Мартин. — Но уже скоро. Беги в казарму, пусть выдвигаются.

— Нашел молодого, — пробурчал Керф. Но разлеживаться не стал. Сдернув плащи, наскоро, кое-как их скрутил и швырнул в угол — не пропадут. И загрохотал по лестнице.

Название «казарма» как-то само-собой прилипло к странноприимному дому, что стоял ближе всего к трапезной, и где расположились обе компании наемников. С другой стороны, как еще назвать здание, где ни одного благочестивого паломника, а одни лишь солдаты, громкий смех, портянки и свежий перегар? Только казармой!

Рыцарь с удовлетворением прислушался к рыку Керфа. Безухий мечник орал так, что с крепостных стен облетали остатки штукатурки и сыпались мелкие камешки.

Затем ди Бестиа опять уставился на лагерь старого врага. Там, перед кривыми палатками и покосившимися шатрами, начинали разбираться по отрядам. Получалось плохо. Четкими квадратами выстроиться не получалось — этакие полуразмытые многоугольники… Мартин ухмыльнулся — давай, Руэ, давай! Пытаясь привести в порядок свое каторжное войско!

В том, что защитников и полсотни не будет, как ни старайся, все же есть и положительное — легко довести до каждого, что ему делать, и куда бежать, если что. Варианты «если что», они с Бьярном и примкнувшим к ним Хото, прикинули подробно. Постарались учесть каждый возможный чих Скарлетти. Так-то, и чихов тех — раз и обчелся. Главное, чтобы сиятельный рыцарь не пошел против своего обыкновения, и не выкинул какой-нибудь хитрый кунштюк!

К примеру, не выставил в поле боевого мага из старинных легенд… Мартин снова усмехнулся — ну какие маги, Панктократор свидетель? У Руэ нет денег даже на дешевого фокусника! Иначе не нанимал бы тот сброд, что сейчас у стен…

За спиной рыцаря загомонили, послышался смех…

Он обернулся. А вот и ребята! Все в одном строю. Наемники, монахи, рыжая девица с кавалером, еще один, незнакомый. Паломник, что ли? Но плечи широки, а арбалет держит ловко. Пригодится, значит!

— Доброго утра, господа! — поднял рыцарь правую руку.

— Доброго, друг Мартин! — замотал белой бородой Бьярн, ответив за всех. — Хороший день для смерти? — старик кивнул на солнце, начавшее карабкаться на небосклон.

— Умирать никогда не хорошо, — хмыкнул рыцарь, — хотя, сегодня придется многим.

— Ты полон надежд и оптимизма! — растянулся в ответной улыбке Бьярн.

— Как иначе-то⁈ — изумился Мартин. И повысил голос, стараясь, чтобы каждый его услышал:

— Господа! Не будет тягать крыс за хвосты, а коней за яйца! Вчера все было решено, и ни к чему по пять раз пережевывать. По местам!

Решение на оборону было простым, как кованый гвоздь, забитый в макушку.

Как бы Руэ не строил злодеев, и как бы не пытался армировать эту грязь своими кнехтами, на штурм все равно пойдет беспорядочная толпа — в классическом стиле горцев. Но, если эта толпа получит в рожу хороший залп, а потом и следующий, то есть шанс, что лезть на стены атакующим перехочется.

В арсенале отца Вертекса, к имеющимся у наемников, нашлось около сотни арбалетов. Из половины можно было даже рискнуть и выстрелить хотя бы раз…

Все зарядить. Разложить на парапете у бойниц. Как раз по два-три на каждого стрелка. У того задача — выстрелить, схватить следующий, снова выстрелить, взяться за третий… Каждому стрелку — помощник-заряжающий из монахов, незнакомых с рукопашным ремеслом. Того колотит от страха и прочего ужаса, но он пытается зарядить арбалет как можно быстрее. А потом следующий, и следующий…

Когда стрелять невозможно, а враг уже залез на стену, помощник убегает в сторону, чтобы не мешать стрелку. Который с того момента больше не стрелок. А мечник, копейщик или чем он там любит орудовать. И этот мечник, копейщик и все прочее, хватается за оружие и бьет супостата по голове, пыряет в пузо, рубит от плеча до седалища, пинает по яйцам и выдавливает глаза. Помощник же, верещит от страха, обсыкается и обсирается, но бережет спину напарнику до последнего. Даже ценой своей жизни. В общем, все просто. Как и воинское искусство, разумеется, доступное, в общем, даже скудоумным. Но отчего-то, воевать — сложно…

* * *

Когда начали расходиться по местам, участки обороны не подбирали — кому какой достался. Разумеется, ди Бестиа дураком не был, и раскидал так, чтобы к своим поближе. Бьярн окликнул девушку:

— Рыжая! Как там тебя? Стой ты, дурилка жопастенькая!

Та медленно обернулась. Короткое копье, которым удобно не только колоть, но и рубить, уткнулось рыцарю в кирасу снизу-вверх. Чуть дрогнет рука, и острие скользнет по металлу, перескочит крохотный бортик и воткнется в горло, под подбородком. Ее кавалер, белобрысая глиста с арбалетом, тут же вскинул оружие к плечу.

— Тебе чего, бледный?

Старик наклонил голову, рассматривая направленные в его сторону наконечники.

— Хорошая стрела, парень! Такого говнюка как я, пробьет насквозь! И пришпилит к стене! И у тебя, девочка, вижу, было много свободного времени! Копье блестит как конская залупа! Недоработка, дружище!

Стрелок смутился, опустил оружие.

Девушка повторила вопрос:

— Ты чего-то хотел, недобиток?

Бьярн развел руками — ножны чиркнули по камню, оставив след.

— Я хотел попросить, чтобы ты встала справа от меня. Ну и сказала имя.

— Меня зовут Марселин, — произнесла рыжая. — Но…?

— Твоя чинкуэда расхерачила мне правое плечо, девочка, — улыбнулся рыцарь. — Бить теперь я могу лишь в ползамаха. Толком не зажило. Вдруг кого пропущу? И я не вижу никого, кто мог бы лучше тебя выручить старого больного ублюдка, уж прости!

— Хорошо, — мотнула рыжая смешной прической с рожками, — я стану здесь. Лукас, — обратилась она кавалеру, — ты справа от меня.

Кавалер смерил Бьярна испепеляющим взглядом, отошел в сторону.

— Ты хитрая старая сволочь, — услышал Бьярн за спиной. Рыцарь развернулся всем телом. Рядом с ним стоял Хото, рядом со стенолазом Рош с Бриггом. Стражники боязливо поглядывали в сторону врагов, переглядывались. Оба оставались в своих трофейных доспехах. Только Рош, наконец-то, сменил свою дурацкую шапочку на приличный шлем.

Хорошие запасы в монастыре! Правильные люди приносили доспехи в дар! Их бы продать с умом…

Даже Высота наконец-то выбросил свой драный хубон, в котором не во всякий свинарник ночевать-то пустят!

— Дурак ты, Высота, — добродушно произнес Бьярн. — С одной стороны — красивая женщина, с другой — верные друзья! Если мне выпало умирать сегодня, то иного и желать не стоит!

* * *

Рыцарь не подъебал. Как сказал, так и сделал. Пообещал с кичи вытащить — и вытащил! Посулил денежку — вручил без обману. До последнего полугрошика — гуляй, рванина! Пей, пока льется, ешь, пока жуется!

Косой и пил, пока пилось, и ел, пока елось. А что? На телеге везут, как благородного! Ноги бить не надо! Еще и парус выдали, чтоб дождь чотких пацанов не заливал, здоровье им не гробил! Красота! Еще бабу бы… Или хоть Кармину, чтоб его! Мальчик, девочка, какая, в жопу разница⁈ Глаза закрыл, и думай о ком хочешь!

Но с бабами рыцарь повременить попросил. Не, реально попросил! Так и сказал — у Косого память хорошая! Знаю, мол, вас, сам такой же! Но пока патлатых раком не поставим, никаких шалостей! А патлатых — хоть до смерти заебите, раз нужда плотская есть. Но Пантократором прошу — не вводите в искушенье вас самих в ту позу поставить! И глазами своими зырк-зырк! А глаза-то, как у тигуара бешеного. Пиздец монахам, хули тут! Не выпустит

Одно плохо — рыцарь свое слово держит, а парням не верит. Оружие дали, только как под стены приехали. А до того — в кандалах ехали, да под конвоем суровым — так и ждали те морды казенные, как бы в честного парня копье сунуть! Жизни лишить!

Вольных парней привезли под вечер. Пока туда, пока сюда. Пока палатку поставили, пока баландер пожрать раздобыл… На монастырь и глянуть не успели — ночь настала. А в темноте хуле смотреть? Нихуя ж не видно…

Монастырь Косой разглядел только утром. Когда туман ушел, и солнце неспешно взобралось на небо, посылая грешной земле чуть теплые лучи. Стены вздымались на добрые пару десятков локтей. Но стены плевые — кладка кривая, кирпичи торчат так-сяк, швы широкие и глубокие — и лестницы не надо. Беги себе вверх, и беги. Лишь бы на голову чего не уронили.

Одобрил, короче говоря, Косой стены. Сразу прикинул, как забираться будет, что если их компанию пошлют левее покоившейся башенки — как раз напротив же стоят, чего ходить далеко? — от фундамента, сразу налево. Потом по той плите приметной, а там и до верху немного.

А наверху — уж как пойдет!

Косой взвесил абордажный тесак, коснулся левой рукой мешка, заткнутого за пояс… Вроде все на месте? Вроде все!

Оглянулся на кентов. Мандражируют, чо уж тут! Лишь бы не обосрались раньше времени! Вон, и Старый по сторонам глаз кидает — как бы сдрыснуть при случае, и Мачо, как утопленник, сине-зеленый! Один Хосе в поряде! Так на то он и егерь, границу стороживший! Положено. Чоткий парень, по жизни ровный. И ведь чуть из-за пидора дырявого, кривоногого и вонючего, насмерть не порезались. Эх, жизнь — полугрошик стертый…

Загудели горны. В атаку, что ли? Ну пошли, раз надо. Уговор есть уговор!

Чоткие парни подходили все ближе и ближе. А стены становились все выше и выше… Колдовство, не иначе! Одно хорошо — нет там никого! Две дюжины толстожопых трусливых монахов!

А потом, с неба упал стальной град, за раз унеся дюжину. Следом, не прошло и пары мгновений, упал еще один. Столь же удачный. А потом — еще один!

Тяжелые арбалетные стрелы били без жалости. В голову, грудь, живот! Насквозь пробивали казенные драные бригантины и такие же старые кольчуги. Вынося мозги с кусками черепушек, убивая с безжалостностью голодных гиен…

Упал Мачо, получив две ниже пояса. Упал Хосе, получив одну, но сразу в сердце — везучая сволочь!..

Косой побежал, когда понял, что никого нет ни рядом с ним, ни за ним.

Злодей бросил тесак, выдернул из-за пояса мешок, так и лезущий в ноги. И побежал!

* * *

Брат Муло вскинул арбалет, тщательно прицелился…

Проржавевшее насквозь плечо лопнуло по невидимой под краской трещине. Хлестанула тугая тетива, закрутила обломок плеча вокруг наполовину перерубленной шеи. Ошалевшего от ужаса и неожиданности Килтери, обдало обжигающе горячей кровью…

* * *

Мартин облокотился о парапет. Остроту угла скрадывал доспех. Так, давило немного…

Мимо пронесли убитого монаха. Носилки несли сразу четверо, мешая друг другу — но вдвоем было не поднять. Убитый был крепок телом. Но шея не выдержала… Глупая смерть, что и говорить! Одно хорошо, ею и обошлось. Сверх счета — разве что пара ссадин, да синяков.

А вот Руэ оставил в предполье чуть ли не два десятка убитых. Зная, как обычно бывает в подобных драках, ди Бестиа смело вычеркнул еще полсотни врагов. Они сейчас годны только выть от боли, да скулить, жалея отрезанные руки-ноги и пробитые кишки.

Что ж! Еще бы три таких штурма, и можно будет брать Скарлетти голыми руками… Хотя, лучше в плотных перчатках — этот скорпион может хватануть ядовитым хвостом исподтишка! Жаль, не будет таких штурмов больше. Это и не атака была вовсе, а этакое дружеское похлопывание…

— Мастер, — коснулся плеча Керф, — ты, если спишь, то лучше в казарму иди. Там дрыхнуть куда удобнее.

— Что⁈ — вскинулся рыцарь.

— Посланец от Руэ едет. А ты пузыри пускаешь.

— Тьфу, ты, черт, одноухий…

— Безухий, мастер, не путай! — хмыкнул Керф. И, закинув на плечо свой меч, который сегодня так и не довелось обнажить, пошел по стене в сторону ворот. Знал, стервец, что командир кинется вслед!

— Сиятельный рыцарь Руэ передавал следующее! — завопил гонец. Тут же сорвал голос, закашлялся.

— Тебе, может, чаю горячего? С медом? — заботливо уточнил Мартин, выглянув в бойницу.

— В жопу ему меду, и на муравейник, — скрипнул зубами Керф, тут же закрыв ту бойницу «фонарным» щитом. Не хватало еще меткой стрелы в командирское брюхо!

— Сиятельный рыцарь Руэ передавал следующее, — повторил гонец, но уже вполсилы — горло, видать, не позволяло себя драть. — Завтра, в полдень, он готов встретиться с рыцарем ди Бестиа! Скрестить с ним оружие! И отдать на волю Панктократора судьбу сего места! Но! Никаких замен! Сиятельный рыцарь Руэ и рыцарь ди Бестиа! И только так! Сиятельный рыцарь Руэ ждет ответа до темноты!

— Мастер, можно я его шлепну⁈ — попросил Керф. Мечник неизвестно где добыл арбалет. Новенький, блестящий!..

— Не стоит, Керфи. У него могут быть дети. Потом. Может быть…

— И что с того⁉ — оскорбился Керф. — У меня у самого семья! Жена! Дети! Дети от Серны и еще от одной женщины, которая живет в Мильвессе!

— Нет у тебя ни жены, ни детей, — вздохнул Мартин, положив обе руки на пояс, — я бы знал. Иди к Вертексу, Керф. Или к Кэлпи. Проси у них отрез красной материи. Будем соглашаться.

— Ты безумец, мастер, — тихо проговорил Керф. — Скарлетти тебя убьет в три удара.

— Лучше разу к привратнику иди, чтобы время не терять. Он из наших, у него точно есть.

* * *

Косой доскакал перепуганным зайцем до ближайших зарослей, нырнул в колючие кусты. Вдохнул, выдохнул, переводя сбитое дыхание. Вроде живой? Живой! Не подвела кривая удача, снова вывела целым! Охлопал себя — нет, ни одной лишней дырки! А что горячее плескало, так то не кровь! Высохнет!

Вольный парень высунулся из зарослей. Никого! Тишина! Ну и снова пора пришла, Панктократору хвалу вознести!

Пройдя немного, дезертир услышал, как стучат по земле копыта. Оглянулся в страхе. На него летело два хуссара, уже натягивая свои короткие луки…

Косой снова побежал.

Стрелы нагнали его через несколько шагов. Ударили в спину, уронили лицом в траву.

Один из хуссаров, прямо на бегу, спрыгнул с коня. Ухватил Косого за волосы, уперся коленом в спину. Полоснул ножом по лбу. Одним рывком оторвал прочее…

Сиятельный рыцарь Руэ сам старался держать обещания. И очень не любил, когда нарушали слово, данное ему!

Глава 28

Вечер и ночь

— Божий суд… — протянул Хото. От стенолаза несло как из винной бочки. Но держался крепко, не падал.

— Именно так! — категорично сказал ди Бестиа. Занес было кулак, чтобы грянуть им о стол. Но передумал. И занесенный кулак нелепо завис над столешницей.

— Тебя сегодня уже называли дураком? — почесал бороду Бьярн.

Мартин оглянулся на старого товарища. Понял, что так и держит руку над столом. Поспешно убрал ее, сунув за спину.

— Тьфу, блядь… Задумался.

— Задумался он! — снова запустил пальцы в бороду Бьярн. — Тебе нечем задумываться, мой друг!

Высоту толкнул в бок локтем Рош, кивнул на старика:

— Ты смотри, а он решил всех достать!

— Старик привержен традициям, — развел руками Хото. — Привык!

— Вы, там, о чем шепчетесь⁈ — прищурился старый рыцарь. — О гнусностях? А то слюни так и капают!

— Обсуждаем мудрость и храбрость нашего доблестного командира!

Бьярн гнусно, с прихрюкиванием, заржал. Ткнул пальцем в Мартина:

— Ты смотри, Зверюга! Даже молодежь считает тебя придурком!

Ди Бестиа оглянулся, с какой-то беспомощностью пожал плечами.

Вмешался Керф:

— Вы тут все умные такие, даже строем ходили. Но почему-то, все засунули языки в жопы и сидите, не в силах что-то предложить!

— А я уже все предложил! — поднялся Бьярн. — Сидим в осаде. Ждем зимы. Вина тут много! Месяц пройдет, и Руэ замерзнет к херам! Вырубят все кусты, спалят последнюю траву.

— Завтра с утра будет новый штурм. Но теперь не таким глупым нахрапом, а по всем правилам. С прикрытием стрелков, лестницами и щитами. И пойдут его кнехты, и его рыцари. И…

В дверь постучали.

Мартин проглотил последнее слово, чуть не подавился.

— Да?

Сунулся Кэлпи, приоткрыв немного дверь — лишь самому поместиться, и то, впритирку.

— Уважаемые! К вам тут дама.

— Дама? — удивился Мартин. — Это какая такая дама?

— Проси! — гаркнул Бьярн. — Друг Мартин, не волнуйся. Та дама, какая надо дама! Там такая задница, ух! — Жопошник… — прошептал Бригг Высоте.

— Старый рыцарь, — поправил товарища стенолаз. — Не путай!

— Добрый вечер, господа!

Ди вошла в комнату, став центром внимания. Словно специально желая добиться такого эффекта, она сменила дорожную одежду на одно из своих обтягивающих платьев. Посреди монастыря, в окружении суровых солдат и монахов, смотрелась она еще более притягательно. Впечатления не портила даже прическа — среди местных нашелся мастер, что-то помнящий о парикмахерском искусстве, и он кое-как привел в порядок криво подстриженные волосы…

От ее голоса все как-то сразу оживились, зашевелились. Сами собой расправились плечи, пальцы, коими ковырялись в носах, покинули неположенные места… Одна лишь Марселин смотрела на гостью без вожделения во взоре. Йоржа, вошедшего следом, никто и не заметил. Кроме Лукаса, который приветственно помахал циркачу.

— Доброго вечера, госпожа…

— Зовите меня Ди, — улыбнулась Русалка рыцарю ди Бестиа. — Вы позволите мне, и моего другу присутствовать на вашем совете, благо и меня касается то, что здесь прозвучит?

Тут-то все сразу заметили Йоржа. От злых и ревнивых взоров, циркачу стало неуютно. Но прятаться он не стал, наоборот, вышел из тени и встал рядом с Ди.

— Позволим, — снова опередил всех Бьярн, и плотоядно ухмыльнулся. Затем он похлопал по скамье рядом с собою, — присаживайтесь, госпожа Ди, присаживайтесь! Не брезгайте старым другом!

— И не подумаю, дорогой Бьярн! Как можно оскорбить вас своим невниманием⁈

Возникла короткая суматоха, когда наемники начали пересаживаться. Ди несколько раз огладили, ущипнули за задницу. Йорж же получил с полдюжины весьма болезненных пинков…

— Есть предложение, — коротко бросил циркач, усевшись. На окружающих он не смотрел, уперевшись взглядом в потрескавшуюся стену.

— Вышвырнуть тебя? — произнес Тенд. Глядя на Русалку, он запустил руку в штаны.

— Я пройду ночью в шатер к этому вашему Руэ и зарежу его.

Циркач, договорив, скинул куртку, оставшись в одной безрукавке. Оценив вид, Тенд тут же отвернулся.

Все, сидящие за огромным столом, повернулись к Мартину. Тот сидел молча. Лишь барабанил костяшками правой руки по запястью левой.

— У меня есть другое предложение, — Хото встал, оперся о стол. — Давайте, лучше отправим к Руэ нашу гостью-красавицу. Парламентером.

— Переговоры? — удивился Мартин.

— Можно сказать и так. Мы ее накормим какой-нибудь гадостью. Обмажем ядами… Рыцарь не удержится, и ее обязательно трахнет. И помрет в корчах, даже ногой не дрыгнув.

Высота посмотрел на Русалку. Та сидела вроде бы спокойно. Но волнение выдавала предательская краснота, поднимающаяся от декольте по шее, к лицу.

— Можно не мучаться с ядами, а просто поставить ей кое-куда пару бритв. Руэ присунет, и все себе отрежет. Шанс не велик, я бы на его месте, сперва отдал бы на проверку тем каторжным мордам, но все же? А? Хорошо придумано?

— Я. Тебя. Убью! — прохрипел Йорж.

— Попробуй, — кивнул стенолаз. И, выдернув из ножен на груди нож, воткнул в стол перед собой. — Давай, постой за честь крашенной шлюхи!

— Хватит! — рявкнул Мартин. — Сцепитесь, убью обоих!

— Договорились! — рухнул на свое место Хото, расплылся как медуза. Отвел взгляд. Только нож, торчащий перед ним, напоминал о чуть было не произошедшей драки.

Чернобородый рыцарь тяжело поднялся. Вздохнул.

— Никаких ночных вылазок. Никакого яда. Никаких бритв. Завтра в полдень я выйду против Руэ. И все кончится. Раз и навсегда.

* * *

Хото развалился на кровати, глядя в потолок. Келья, в которой его разместили, размерами была раза в два меньше сиверской комнатушки. Но стенолазу хватало. Есть постель, на которой можно спать. Есть пол, на который можно ставить пустые кувшины. Есть дырка в углу. Воняет немного, но можно не бегать по лестницам, если прижмет… Высота перевернулся на живот, натянул плоскую подушку на голову. Вдохнул пыльный воздух. Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не говорить… Лежать вот так вот, и не думать ни о чем. Хорошо монахам! Живут себе, не зная ни хлопот, ни забот…

Кто-то вкрадчиво постучался.

— Открыто… — простонал Высота. Интересно, кому он понадобился⁈

Дверь открылась.

Хото, выматерившись, сел на кровать.

— Тебе-то что надо?

Ди в очередной раз сменила одежду. Теперь, вместо платья, на ней был охотничий костюм, сшитый по образцу мужского, но обтягивающий не меньше прежнего одеяния. Куртка еще и была расстегнута на груди. Или просто не сходилась.

— Мастер, — проговорила Русалка, — в чем дело? Что не так? Мы были добрыми друзьями в Сивере. Зачем все это? И так внезапно? Объясни!

— Потому что могу, — огрызнулся Хото. — Каждый делает то, что может. Ты можешь прийти, чтобы меня попытаться трахнуть, а потом, с моей помощью чего-то добиться. Циркач, похоже, оказался не тем, кем надо. А я могу наговорить гадостей. Но у тебя ничего не выйдет, женщина! Ты слишком привыкла решать тем, что у тебя между ног! А этот способ срабатывает отнюдь не всегда!

— Уверен? — улыбнулась Ди. Еще одна пуговица на куртке расстегнулась, словно сама собой.

Хото ощутил, как волна жара начинает захлестывать разум. Он встал, оказавшись с Русалкой лицом к лицу. Ухватил за плечи, силой развернул. И когда та начала нагибаться, отставляя задницу, впечатал изо всех сил пинок.

Ди вынесло из кельи в коридор, где она, судя по грохоту, влепилась в стену. Ойкнула болезненно.

— Доброй ночи, — не глядя, буркнул Хото, закрывая дверь и накидывая засов.

Стенолаз отвернулся, ухватился за кувшин. По весу вроде полный. Вот и отлично. Теперь, главное, когда все кувшины станут пустыми и легкими, упасть лицом к дырке. Не хочется заблевать такую уютную комнатушку. Вряд ли завтра все кончится…

* * *

— Ты постоянно с ней! Ты только на нее и смотришь!

— Тебе кажется!

— Я не слепая!

— Ну да. Но сейчас ты ошибаешься!

— Будто я не знаю, как у тебя рожа кривится, когда ты на бабу залезть хочешь⁈

— Не хочу я ни на кого залезать!

— И не залезешь! Она с тем наемником сбежала! С топором который ходит! Коней вывели тихонько, и задами, через сады!

— Зов пизды сильнее зова командира! Сманила Тенда розовая глубь…

— Ах ты еще и цвет ее знаешь⁉ А говорил, что с ней не спал!

— Да не спал я с ней, уймись уже! Просто в строчку легло!

— А до того к стенолазу ходила! Только он ее послал! А ты с ним чуть не сцепился! А он Ловчий бывший!

— Подожди…

— Что, ревновать начал? Да иди ты к черту, Йорж! Чтобы ты сдох!

— А знаешь… Пойду!

— Стой! Ты куда⁈

— К черту же! Сама отправляешь!

* * *

Сон не приходил. Напряжение утренней схватки так и не отпустило. Даже вино не помогало. Перед глазами стояла воющая толпа, что бежала, размахивая тесаками, копьями и ножами. И каждый только и думал, как бы вонзить острую железку Лукасу в печенку. В ушах стоял свист стрел, хлопанье тетивы, и отчаянный скрип воротов…

Изморозь поднялся с соломенного матраса. Прошелся по кладовой. Пусто и тихо… Распуганные появлением людей мыши, убежали скрестись под полом куда-то в другие места. Мяур где-то ловит мышей…Мейви, после внезапного явления Йоржа, стала ночевать у него.

И правильно, в общем. Старая любовь не ржавеет. Они сколько друг с другом вместе? Несколько лет точно! Она что-то говорила такое. То ли пять, то ли шесть… А что сделал он сам, по большому счету? Да ничего, в общем. Так, путешествовал немного рядом. Отдавал свой плащ, делился последним куском хлеба…

Изморозь пнул пустое ведро, с парой выломанных досочек. Нога застряла в дыре. Лукас запрыгал, пытаясь стряхнуть.

— Развлекаешься?

Лукас не устоял, начал падать. В последний миг ухватился за полку и устоял.

— Привет…

— Виделись, — кивнула Марселин.

— Ну да, виделись…

Девушка казалась непривычно задумчивой. Принявшей какое-то решение. Возможно, и не тяжелое, но важное.

— У тебя вино есть, студент?

— Есть! — кивнул Лукас.

— Доставай.

Изморозь влез по пояс в глубину полок, где у него было припрятана пара кувшинов красного полусладкого. Самое то угощать опасных и красивых! Вытащив кувшины, он обернулся и обмер.

Марселин стояла перед ним в одних носках.

— Чего вытаращился, Изморозь? Сколько можно делать вид, что мы друг другу не нравимся.

— Но почему?..

Девушка подняла взгляд.

— Лукас, чтоб тебя! Знаешь, почему у тебя не жизнь, а сплошной перекосяк?

— Почему?..

— Потому что ты задаешь лишние вопросы, вместо того, чтобы снять штаны!

* * *

Спешка в жизни нужна редко. И уж не в то время, когда ты точишь свой меч. Туда-сюда, туда-сюда. Шшших, шших, шших…

Бьярн снова провел камнем по клинку. Ну вроде неплохо. Где только умудрился поставить такую устрашающую зазубрину⁈ Сейчас еще самым мелким, а потом можно и за шлифовку браться. Чтоб и следа не осталось!

Заслышав шаги, рыцарь отложил меч в сторону, выглянул. Кто-то из наемников возвращается в казарму, отлив на стену? Или снова бродит та голубоволосая девочка, ищет своего циркача? Тот-то, явно ночует у шлюхи — Бьярн помнит, как тот смотрел на нее! А, нет, совсем не девчонка!

— Кэлпи! — окликнул он привратника.

Монах сбился с шага, остановился.

— Добрый вечер, рыцарь Бьярн.

— Добрый вечер! — чинно поклонился старик. — Тебе-то с чего не спиться среди ночи, а?

— Служба.

— Понимаю и уважаю, — снова склонил голову рыцарь. — Прости за глупый вопрос, но можно ли от твоей службы оторвать немного времени?

Кэлпи посмотрел на звезды, прикинул что-то…

— Хоть до утра, рыцарь Бьярн.

— Не зови меня так напыщенно, — попросил старик. — Лучше как все «мудила», «дрочила» и тому подобное. А то на душе неуютно становится.

— Договорились… старый ты дрочила, — ухмыльнулся Кэлпи.

— Во, прям как надо! — поднял обе руки рыцарь. — И, раз у тебя так много времени, то позволь еще один глупый вопрос.

— Хоть два.

— У Руэ есть свиток на Змеиный лес. Но вы ему показываете голую жопу. В чем суть отказа? Вам так важен лес, что не боитесь смерти? Или что?

Кэлпи двинул челюстью. Пожевал губами.

— Будет лучше, если я покажу. Иначе — слишком долго объяснять.

— Подожди немного, — попросил Кэлпи, когда они зашли внутрь.

Бьярн кивнул и остановился, разглядывая внутренности собора. Он все никак сюда не попадал. То пьянки, то гулянки, то Руэ этот… А хорошо тут. Красиво. Запах, правда, сладковато-приторный, так и лезет в нос… Белоснежный мрамор, золото литир, изящная резьба по камню.

Свечи тут горели постоянно. Даже ночью. Но Кэлпи взял еще два новеньких факела, протянул один Бьярну.

— Пойдем, тут рядом. Только осторожно, тут местами плитка разбита.

— Только Хото не показывай, он начнет уговаривать на маленький ремонтик. За золото!

— Нет у нас золота, — не оборачиваясь, ответил монах. — И серебра нет.

— А что есть?

— Смотри сам, рыцарь Бьярн, что у нас есть!

За поворотом взору рыцаря открылась грандиозная фреска, чуть ли не до потолка — верх терялся в темноте, ни свечам, ни факелам, не хватало сил всю ее осветить. Дыхание перехватило от восторга. Рыцарь не мог бы сказать, что он видит. Но это подавляло, втаптывало в пол своим великолепием, и снова выдергивало из грязи, к солнцу, к свету… Рыцарь ни разу не видел ничего подобного! Тут чувствовалась рука старых художников, школа Старой Империи.

— Что здесь? — пораженно прохрипел рыцарь.

— Здесь? — переложил факел в другую руку Кэлпи. — Здесь сотворение мира. От начала и до конца. А вот — попытка Нечистого совратить слуг Божьих дивными каменьями. И позорное фиаско, когда Пантократор осмеял жалкие потуги.

— Фиаско?

— Облом, если по-человечески.

— Понятно. Так это потому дьявола все называют Темным Ювелиром?

— Ну да. А вот и оно. То, из-за чего Руэ так рвется сюда. Один из родичей Императора занемог и отправился умирать к морскому берегу. Это незадолго до Беды случилось. Провел ночь в монастыре и почувствовал облегчение. Остался, прожил месяц. Вместе с монахами, участвуя в бдениях и молитвах. И исцелился. Родич явно был любимым или важным. Поэтому Старый Император щедро одарил обитель. Даже прислал из столицы настоящего мастера-живописца, который расписал здесь все стены и даже процесс дарения изобразил.

— Понимаю, — кивнул рыцарь, — чтобы не забывали, кому обязаны милостью.

— И это тоже. За Старым Императором много грехов. Но глупцом он не был. А потом… жахнуло. Монастырь горел дважды, архивы почти все погибли, грамота о дарении тоже. Но фреска осталась, и подделать такую работу невозможно. Многие пытались, но секреты старой живописи утеряны. У сиятельного мудозвона пергамент гнилой, правой пяткой через левой плечо рисованный. И пока здесь стоит эта стена, никто не сможет оспаривать у монастыря лес. Но если ее уничтожить, то мы потеряем все права.

— Куда весомее любых грамоток и свитков, — прошептал Бьярн, все еще находясь под впечатлением грандиозного зрелища и виртуозной работы.

— Наш маляр приходит сюда каждый вечер, думает, никто его не видит. Размалевывает доски, все пытается разгадать секреты, углем чертит, словеса разные бормочет. «Першпектива», «золотое сечение». А у него не выходит нихрена. Потому что руки из жопы, и сам дурачок. Плачет и уходит.

— Что ж хорошего в слезах? — буркнул седой боец.

— Ничего. Однако он знает, что человек мог так нарисовать. А то, что смог один, другой повторит. Когда-нибудь. Посмотри.

Кэлпи подошел ближе, осторожно поднял факел, чтобы ни единая сажинка не попала на фреску.

— Все эти люди давно уже в могиле. И праха не осталось. Но все они живут здесь, на этом камне. Всех сохранила кисть мастера. И никто больше так нарисовать не сумеет. Когда-нибудь возможно. Но не сейчас. Это больше чем драгоценность, потому что у нее нет цены. Это осколок прошлого, который прошел через века, чтобы мы помнили — какими люди были. Как они жили. Что они могли. Как нам не повторить их ошибок. И все это поганый жопотрах Руэ сожжет, соскоблит ржавым ножом просто для того, чтобы вырубить Змеиный лес и сплавить бревна Острову для его кораблей…

— А вы не пробовали договориться с Руэ? — неожиданно для себя спросил рыцарь. Спросил и вдруг почувствовал странное чувство, казалось давно уж забытое в силу полной невостребованности. Бьярну стало стыдно, и он даже отвернулся, чтобы скрыть болезненную гримасу в тени.

Кэлпи помолчал.

— Мы нет. Он к нам гонцов засылал. Давно, еще когда работал на куда более состоятельного господина. Многое предлагал.

— А вы?

— Вся красота от Бога. Талант — это милость, которой Пантократор одаряет лишь избранных. На этой стене рука того, кому Отец наш дал искру божественного таланта в награду за трудолюбие. Уничтожить ее — грех. А продать за деньги на поругание — грех вдвойне. Деньги закончатся, золото пройдет круговорот жизни, вернется снова в землю. И когда Пантократор призовет к ответу, спросив «чада мои, где были вы когда черные души уничтожали благословенное Мной?»… Что мы ему скажем? Что выручили немного металла?

Бьярн молчал. Монах тоже.

— Иди спать, воин, — сказал Кэлпи. — Утром будет, чем заняться.

Глава 29

Доброе утро, последний герой!

Рыцарь ди Бестиа мерил шагами комнату. Шесть в одну сторону. Развернуться на пятках, и снова шесть. Уже в другую сторону. И повторять, повторять, повторять. Пока не закружится голова, и не начнется дрожь в коленях.

Сиятельный рыцарь Скарлетти ди Руэ моложе на пятнадцать лет. Выносливее, сильнее. И ногу не ломал ни разу… Да что таить — Руэ умелее. Что на мечах, что на топорах, что на поллэксах… Да что бы не взял в руки, он победит. Проломит жалкую защиту, выбьет из рук оружие… И хорошо, если в последний миг, Скарлетти вспомнит, что ди Бестиа не один год был другом. Но не вспомнит. Не тот человек.

Одна надежда на счастливую случайность. Что враг поскользнется, солнце попадет в глаза и ослепит, клинок сломается у рукояти, приключаться внезапные желудочные колики и прочие разлития желчи. Или что Керф все же не выдержит, и шлепнет Руэ в спину. Божий суд, чтоб его гиена за жопу покусала, того бога!

Рыцарь в бессилии погрозил небу кулаком. Тут же спрятал руку за спину. Ощерился, плюнул себе под ноги и снова зашагал от стены до стены.

Удивительное дело — умирать как-то расхотелось. Мелькнула даже предательская мысль пройти к воротам — стража не удивиться. И содрать нахрен полотнище — отзыв о согласии. А утром развести руками, изображая недоумение и непонимание. «Какой вызов⁈ Какой Божий суд⁈ Вы там перепили, любезные⁈ Стрелки, залп по вражинам!»

Но надо быть очень смелым человеком, чтобы быть рыцарем-трусом. А Мартин себя таковым не считал. Ди Бестиа присел, вытянул гудящую от усталости ногу, которую пронзали тонкие, но острые иголки внезапных спазмов. Куда тебе, старик, куда⁉ Может, проще кинуться со стены на камни? Там хоть сразу. Без мучений. Раз, и все…

Вторая бессонная ночь второй не стала. Мартин моргнул, а когда раскрыл глаза — за узким высоким окном уже буйствовало солнце.

Ди Бестиа подскочил. Но занемевшие ноги закономерно подвели. Рыцаря повело. Падая, он ухватился за стол. И упал вместе с ним, умудрившись еще и стул уронить.

На грохот в комнату влетел Керф, снеся одним ударом хлипкий засов и оторвав дверь, повисшую на одной петле.

Мечник остановился на пороге, глядя на валяющегося перед ним командира.

— Доброе утро, мастер!

Рыцарь молча кивнул. Перевернулся на живот. Попытался встать. Ноги не слушались — словно куски дерева.

— Помочь?

Мартин застонал, но руку протянул. Керф вздернул его ввысь, придержал за плечи. Толкнул в сторону кровати. Рыцарь повалился колодой.

— Ноги отнялись? — спросил заместитель.

— Отсидел… — пробурчал Мартин, старательно разминая закоченевшие мышцы.

— Ну хоть так. А то думал, что все — простуда, геморрой, чиряк на сраке…

— Букетик незабудок на могиле, — продолжил рыцарь старую песенку, — и шлюхи рыдают по мине. Такому молодому, но дурному…

— Вот что дурной, это да, — согласился с очевидным Керф. — Не передумал?

— Нет, не передумал, — тряхнул головой Мартин. — Кем я буду, если решу отказаться?

— Живым трусом, разумеется. А есть варианты?

— Иди-ка ты нахер… — простонал рыцарь, пробуя встать. Получалось плохо, но падения не предвиделось. Вроде бы.

— Не доверяешь мне, могу попросить Рыжего.

— Ты о чем? — нахмурился Мартин.

— Не строй из себя целку, друг мой, — выдохнул Керф, потряс безухой головой. — Рыжий стреляет получше, согласен. Но его туша не протиснется сквозь кусты так, чтобы про это не услышали на пару лиг окрест. А я сквознячком проскочу, ты же знаешь.

— Нет, — отрезал рыцарь. — И еще раз нет.

— Решил помереть, защищая полуразвалившийся монастырь? Что ж, похвально-похвально…

Мартин поднял взгляд.

— Решишь уходить, уходи. Я пойму.

Мечник хлопнул ладонью по стене — чуть не оторвалась полка.

— Ты же знаешь, что никуда я не пойду. Ты же, старый глупый храбрец, сдохнешь в первый же день, если рядом не будет старого умного Керфа.

— Ты хотел сказать «трусливого Керфа»?

— Тогда уж — предусмотрительного…

Осторожно отодвинув дверь, в комнату протиснулся Кэлпи. Привратника узнали с трудом. Он срезал многочисленные косички и вообще подстриг волосы, оставив немного лишь по верху, длиной на ширину ладони. Еще он сменил монашеское одеяние на поцарапанную и помятую кирасу с полустертым клеймом в виде парящей чайки. Ну и поддел тонкий гамбезон, обшитый красной тканью, с изображением лилий, с обшивкой толстой золотой канителью на рукавах. Встреть такого — в жизни не скажешь, что сие монах. Солдат же! Сержант! Чистейшей огранки.

Разве что без меча. Но дубовый ослоп, окованный железом и украшенный короткими, но мощными шипами, неплохо его заменял.

— Доброго утречка, друзья! — поздоровался Кэлпи. Усмехнулся, когда наемники переглянулись.

— А ведь молчал до последнего, мастер сержант! — поразился перемене ди Бестиа.

— Есть время молчать, а есть время разбрасывать слова, — кивнул ему привратник. Или «бывший привратник»? — Отец Вертекс не одобрит, но сейчас лучше так. Полезнее.

— Вспомнил, что кираса защищает надежнее слов?

— Я этого и не забывал, мастер мечник! — Кэлпи коротко поклонился Керфу. — Но я о другом. Там от Руэ гонец.

— Гонец?.. Опять?

— У них там под утро какая-то суматоха приключилась, — попробовал пояснить мечник. — Крики, вопли. Бегали туда-сюда пару шатров опрокинули. Пожар, опять же.

— Ну как без пожара-то, при ночной суматохе… — поддержал Кэлпи.

— Думаешь, Руэ послал гонца с просьбой о переносе поединка?

— А вдруг у него сгорели заветные шоссы?

— Логично…

Когда троица проходила мимо трапезной, дорогу им преградила голубоволосая девица, весьма потасканного вида. Но симпатичная. Не портили даже черные круги вокруг глаз и нездоровый румянец на острых скулах.

— Доброго утра, господа! — склонилась она в весьма куртуазном поклоне.

— Ее Мейви зовут, — шепнул Мартину всезнающий Кэлпи. — Она с рыжей к нам попала. И тем, которого Хото табуретом, того… Из циркачей.

— Слушаю вас, сударыня Мейви, — бросил рыцарь.

— Только быстро, — угрюмо набычился Керф.

— Вы не видели Йоржа… Моего друга… Вы его никуда не отправляли? С поручением?

— Йоржа? — переспросил Мартин.

— Циркач. Он со шлюхой к нам приехал. Широкий такой.

Рыцарь честно попытался вспомнить. Вроде да, мелькал такой. На совете еще предлагал Руэ зарезать…

— Простите, милая, — склонил голову Мартин, — но я не давал вашему другу никаких поручений. Даю вам слово!

— Благодарю вас, господин ди Бестиа!

Понурая девица тут же отступила, спрятала лицо в ладони.

«Снова слезы, снова слезы…» — подумал рыцарь, проходя мимо.

— Циркачи и шлюхи, — протянул Керф, оглянувшись. — Во что превращается ваш монастырь, а?

— В смесь борделя и цирка, — ответил Кэлпи. — Впрочем, я не скажу, что сие превращение меня пугает.

— Была бы у меня такая херовина на плече, — уважительно ткнул мечник в палицу, я бы тоже ничего не боялся, мастер сержант!

— Ваша оглобля, мастер мечник, амулет от страха ничуть не худший!

* * *

Гонцов под стены монастыря приехало двое. Один с горном, второй с копьем, к которому было привязано белое полотнище.

— Рыцарь ди Бестиа слушает вас! — заорал Мартин, поднявшись на площадку.

Знаменосец задрал голову, пригляделся. И начал надуваться, как жаба — узнал, похоже, рыцаря…

— Сиятельный рыцарь ди Руэ передает тебе, рыцарь ди Бестиа, что ты последний из трусов и подлейший человек из тех, кого сиятельный рыцарь ди Руэ знал в своей жизни!

— Он что такое несет? — удивился Керф. — Не Скарлетти о подлости говорить…

Гонец, тем временем, продолжал надрываться.

— А еще сиятельный рыцарь ди Руэ, передавал рыцарю ди Бестиа, что тем, кто подсылает убийц, не достоин Божьего суда, а одной лишь кары! И на будущее, ди Бестиа должен знать, что не будет ни переговоров, ни пощады! Все погибнут!

Второй, тот, что с горном, снял с седла и швырнул под ворота небольшой мешок. Затем, гонцы развернулись и, пришпорив лошадей, поскакали в сторону лагеря.

— Я тоже ничего не понимаю, — сказал мечник повернувшемуся к нему рыцарю.

— Что-то странное происходит… — промолвил Кэлпи. — Так, господа, вы пока тут, а я вниз. Гляну, что там.

— Я и так догадываюсь, — произнес мечник, ткнув в натекающую из мешка кровь.

— Все же нужно проверить.

— Ну проверь, проверь, — сквозь зубы выдохнул Мартин. — Только, сержант, я тебя прошу, прикажи своим убрать девчонку подальше. Не нужно ей видеть.

— Уберу, — привратник нехорошо оскалился и прогрохотал по лестнице.

— Сссука, — рыцарь ахнул кулаком по стене. — Придурок героический, блядь…

— Кто бы говорил, — хмыкнул Керф. — наш рыцарь ди Бестиа, последний герой…

Мартин недоумевающее поглядел на друга.

— Еще немного, и я поверю, что ты не засел бы в кустах с арбалетом.

— Как знать, как знать… Божий суд, он предполагает некоторые случайности. Сиятельному рыцарю надо было дать хоть какой-то шанс.

* * *

Этот приступ Руэ подготовил куда лучше. Все как Мартин и предрекал. И щиты, и поддержка стрелков, и передовые группы из настоящих бойцов, и лестницы…

Свист, треск, грохот, крики, визги и стоны…

А потом опускается тишина. И слышно, как сердце выталкивает из раны кровь. И с каждым его ударом, ты становишься все ближе к смерти.

* * *

— Мы мешок так и не забрали? — спросил Мартин у Керфа, баюкающего перевязанную руку.

Мечник поднял взор на командира. Посмотрел по сторонам, оглядывая трапезную, больше похожую на лазарет. Прислушался к стонам раненных.

— Если он тебе прям так дорог, то спустись, да поищи.

Рыцарь молча кивнул. Но никуда не пошел.

Рядом с Керфом присел на лавку Хото. Стенолаз был похож на мокрого петуха, вырвавшегося из рук нерадивой хозяйки, только и успевшей его обдать кипятком, да дергануть несколько перьев.

— Прости, мастер Мартин, но голова Йоржа, и будучи приставленной к телу, особой пользы не приносила. А теперь-то она к чему?

— Все же, человек. Хоть и циркач.

— Нету там того мешка, — отрезал Керф. — Затоптали в суматохе. Там сейчас такое месиво из грязи и крови, что лучше и не соваться.

— Мало ли какая пакость успела там завестись, — поддержал его Хото. — Помню, в Пустошах сталкивался с такой мерзостью… Утром лужа крови, а вечером — из нее щупальцы лезут. С крючьями и ядом.

— Командир, — сунулся к рыцарю Рыжий. Стрелок уже успел выхлебать пару кувшинов, отчего его весьма заметно шатало, — там Эстер отходит. Может, подойдешь, а?

— Да, — ответил Мартин. — Сейчас.

Рыцарь тяжело поднялся. В сегодняшней драке ему несколько раз прилетало в голову. Отчего ди Бестиа сам шатался, будто пьяный.

Стрелка положили в угол, на низкие нары. Прямо на носилках. Лицо заострилось. Чуть слышное дыхание вырывалось сквозь разбитые окровавленные губы, сквозь обломки зубов. Арбалетчик казался старинной статуей, смеху ради обряженной в грязную одежду, безжалостно раскромсанную на животе.

— Ты как, друг? — присел рядом с умирающим рыцарь, крепко взял безвольную холодную ладонь.

— Я… рад… — с трудом вытолкнул Эстер, — что… ходил с тобой… друг…

— Мы еще походим! — с трудом улыбнулся Мартин, чувствуя, как каменеет лицо, становясь гипсовой маской.

— Походим… друг… А где… Тенд? Я… долг…

— Тенд сейчас подойдет!

Эстер попытался улыбнуться. Последнее дыхание вышло из груди. Тело передернуло легкой дрожью.

Рыцарь выпустил ладонь мертвеца. Встал. Пошатнулся — его успел поддержать Хото.

— Все.

— Не подойдет, — угрюмо произнес Рыжий. — Нету его с утра… Сбежал, подлая душонка!

Керф, стоящий за спиной, махнул Братьям. Пух и Мах тут же подскочили, накрыли Эстера старой простыней — вся в плохо застиранных пятнах, местами порванная — не первый раз ей прятать мертвеца от глаз живых. Тело подхватили — спереди взялись братья. Сзади — Рыжий. Вынесли из трапезной.

— Прости, друг, — прошептал рыцарь, глядя сквозь открытую дверь, как умершего несут по мощенной старыми плитами дорожке. Ди Бестиа смотрел, пока парни не свернули за угол.

* * *

Высота вышел из трапезной вслед за наемниками, вынесшими убитого копейщика. Остановился на крыльце. По навесу редко, но увесисто шлепали тяжелые капли непременного дождя

Сегодняшний штурм обошелся дорого! Даже слишком.

Умер Эстер, которому вспорол живот седой каторжник, прорвавшийся мимо трех защитников. Каторжника порубил на куски Бьярн, но было поздно.

Шальная стрела ранила Судьбу. Хото, в общем, не любил гиен — его травили ими несколько раз. И неприязнь въелась в привычку, благо два шрама на ноге не давали забыть, кто их оставил. Но безобидная зверюга наемников, на удивление, пришлась стенолазу по душе. Наверное, потому что отличалась изрядной глупостью и веселым нравом. Прямо как судьба самого Высоты.

Теперь пятнистая зверушка, вся перемотанная бинтами, плакала в обнимку с хозяином, толстым обозником Флером. Гиена плакала от боли. Флер — от злости и жалости.

Стенолазу и самому хотелось выть. Он жил не так долго, как рыцарь. Но близких потерял тоже немало.

Стражников Хото не любил еще больше, чем гиен. Но Бригг за долгий путь стал своим. И клинок рыжебородого кнехта, войдя ему в живот, перерубил еще одну нить, связывающую с Сиверой. И прошлым. Настоящее ему категорически не нравилось, а будущее казалось столь туманно-размытым, что становилось страшно — мало ли что за твари водятся в этаком тумане⁉

Одно хорошо — Бригг умер почти мгновенно. Похоже, корд достал до позвоночника. И стражник не мучался. Лицо, по крайней мере, не исказило болью. Одно лишь удивление…

Дверь за спиной отворилась. На крыльцо вышел Бьярн. Хото молча кивнул старику.

— Тошно? — спросил рыцарь, на удивление, без привычной глумливости.

Хото отвернулся.

— Молодой ты еще, — вздохнул Бьярн, — потому и кажется, что с каждым погибшим или умершим товарищем, ты умираешь и сам. Херня все это. Вокруг тебя мрут, а ты все идешь и идешь. И время идет. И ничего не меняется. Только все меньше, тех, кто помнит тебя прежним. А потом и вовсе, не остается никого. И ты живешь, живешь… И нахрен забываешь, каким ты, собственно и был когда-то. А потом смотришь в воду, и видишь старого мудака…

— Пошли, выпьем, — сказал Хото, по-прежнему глядя мимо, — старый мудак?

— Завтра снова бой, — покачал головой рыцарь.

— Тебя это когда-то останавливало? — ответил Высота.

— Умеешь уговаривать, — натужно хохотнул Бьярн.

— Только, чур без твоих умствований, ладно? А то нахватался среди этих стен всякой глупости…

— А что, прежний Бьярн был лучше? — склонил голову на плечо старик, пытливо уставился своими пятнистыми глазами.

— Привычнее.

— Я постараюсь, мастер Хото. Но не обещаю.

* * *

Лукасу хотелось забиться в угол, накрыться плотным одеялом, и сидеть в тишине и темноте. Чтобы ничего не видеть и ничего не слышать…

Чем дальше, тем становилось страшнее. Вчера он только и успел, что два раза выстрелить в набегающую толпу, а затем послать третью стрелу в спины.

Сегодня Изморозь стрелял так много, что сбился со счету. А после — на парапет напротив него, упала лестница, кроша облицовку. И, не успел Лукас и подумать, что неплохо бы ее скинуть, как на стену полезли воющие и вопящие враги, размахивая тесаками и копьями.

Лукас выстрелил в первого, увидел, как стрела пробивает лицо, погрузившись по оперенье. Изморозь обрушил приклад на голову следующего, а потом откуда-то сбоку вылетел визжащий что-то страшное стенолаз. Сабля с навершьем в виде головы дракона, так и мелькала — куда там молнии! От убитых плескало кровью и ужасом. Изморозь так и застыл с разбитым арбалетом в руках.

А потом Хото обернулся. И Лукас понял, что это лицо будет являться ему во снах до конца жизни.

Изморозь передернуло. Он, стараясь не глядеть в темный угол, где сгущалась тьма, которую свечи не могли одолеть, встал. Сходить в кладовую, взять вина…

Монашек, ответственный за хранение, будет кривиться и поджимать губешки. Но то его беда! Отец Вертекс самолично, при всех, приказал выдавать наемникам столько, сколько им потребуется! А Изморозь сейчас тоже наемник! Правда, хреновый. Вопрос о плате так ни разу и не поднял. Ну то ладно, пусть у Марселин голова болит…

Лукас потоптался перед выходом. На всякий случай, прихватил с собой разбойничий корд, возвращенный монахами в первый еще день. Уговаривая сам себя, что боится не темноты, а возможных лазутчиков, которые в этой самой темноте так и прячутся. Дрожащими руками зачиркал по огниву, поджигая отсыревший факел…

В монастыре стояла тишина, нарушаемая лишь чуть слышными стонами из лазарета и трапезной. Да скрипели колючими ветками кусты.

Проходя мимо одного из полуразрушенных помещений, Лукас с трудом подавил желание ускорить шаг. Что-то там шебуршилось. Может, там бродил мяур, полюбивший ночные одиночные прогулки?

Обозвав себя последним трусом, Изморозь переложил факел в левую руку, правой взялся за рукоять корда, обтянутую «ящером» — шершавой кожей ската. Прошел сквозь проем — двери не было давно. Поднял факел, освещая внутренности. И чуть его не выронил.

На стропилине, то ли на веревке, то ли на старых вожжах висела Мейви. Неестественно запрокинув голову. И ноги ее земли не касались. Сверху, на стропилине, как раз на веревке, сидела огромная крыса. Чистила усы цепкими розовыми пальчиками.

Глава 30

Схватывающий узел

Монахи воткнули заступы в вершину кучи, начали стягивать свежую землю вниз. Комья посыпались лавиной, заваливая серое полотнище.

— Прах к праху. Грязь к грязи и в грязь…

Высота молниеносного движения не уловил. Марселин коротким тычком в плечо чуть развернула стенлаза… Следующий удар пришелся в подбородок.

Хото не устоял на ногах. Упал на спину, ошарашено покрутил головой.

— Ну ты и тварь!

Высота лежал на камнях, глядя на девушку. Та же, встав над поверженным противником, коснулась рукояти чинкуэды, но, лишь плюнула ему на грудь и, крутанувшись на пятке, ушла. Вслед за воительницей потянулись и остальные. На лежащего стенолаза косясь крайне неодобрительно. Ну хоть не плевали, уже хорошо.

— Вставай, — протянул руку Бьярн.

Хото помощь принял, не кобенясь. Старик выдернул его вверх, поставил на ноги. Заботливо отряхнул. Стенолаз коснулся двумя пальцами подбородка. Кивнул вправо-влево. Тут же скривился.

Монахи, посматривая на двух оставшихся наемников, засыпали могилу, в которой упокоилась Мэйви и малая часть Йоржа.

Рядом чернели еще могилы. В одной лежал Бригг, в другой — арбалетчик из компании Мартина. Хото его имени не запомнил — слишком много новых лиц, а голова одна — всех не упомнить. За стрелком — монах, которого убило собственное оружие… Дальше тянулись старые, просевшие. На некоторых не было никаких отметок — ни камней, ни плит. Вот так пройдет лет двадцать, никто и не вспомнит, кто где.

Высота посмотрел на розовеющее солнце, понемногу выбирающееся на небосклон. Еще немного, и запоют рожки, подавая сигнал к бою…

Высота потер ноющий подбородок.

— Он, предав ее любовь, погиб, пытаясь убить злодея. Она, узнав, повесилась от горя. Песня, чтоб ее…. Выдумка плохого поэта! Жаль, стихосложенье не мое. А то сочинил бы! И осталось бы в веках. В любом кабаке слезами, чтобы умывались! И срать, что дохлый герой был тем еще кобелем и ворюгой. А дама его — и вовсе блядовала направо и налево. Зачастую даже не за деньги, а по веленью левой пятки. А на ее могиле, похмельное говно еще и грязно шутило…

— Сам не сложишь, запомни, и перескажи другим. Вдруг да попадется пристойный поэт. А не этот, недоубийца… Если повезет, то сложат и споют так, что всем, и в правду, будет плевать на то, кем они были при жизни.

— Главное, теперь штурм пережить. А то уйдет все в землю вместе с нами. К ним. Только нам даже могилы не достанется. Сволокут в кусты за ноги, да бросят. А то и так оставят.

— Переживем, не ссы.

— Откуда такая уверенность, Бьярн?

Старик пожал плечами, устремил взгляд куда-то вдаль, за горизонт.

— Ты заходил в собор?

— Что я там не видел? — фыркнул Хото. — Мрамор и фальшивую позолоту? Все храмы похожи. Видел один — видел все.

— Надо было бы пройти чуть дальше. Тогда бы понял, что к чему. И что есть, ради чего пережить этого ублюдка.

— Та фреска? — удивился Высота. — Она и тебя свела с ума? Будешь тому малохольному краски растирать, надеясь, что он сумеет повторить? Ебанулся ты, старик, точно тебе говорю!

— Тебе говорили, что ты та еще гнусь?

Хото кивнул.

— Миг назад, я валялся на жопе из-за этого. И чуть челюсть не сломали. Так что, моя гнусность — вот совсем не открытие, знаешь ли.

— Я и сам не лучше. Но иногда стоит пробовать стать лучше. Хотя бы за пару дней до смерти.

— И в чем выгода-то? В смысле, чтобы стать лучше? Или думаешь кровью наемников Руэ смыть свои грехи? По одному на один?

Бьярн заулыбался, словно Высота сказал что-то очень смешное.

— Чего лыбишься, как параша? — неожиданно грубо уточнил Хото.

— Эк тебя! Надышался тюремного духу от каторжников?

Высота неопределенно помотал головой.

— У сиятельного рыцаря Руэ не хватит народу, чтобы смыть все мои прегрешения. Ибо список долог, скорбен, но местами забавен, врать не буду… Не в этом дело. А в справедливости!

— Помнится, когда я прошлый раз слышал про справедливость, дело кончилось двумя дюжинами трупов. Как мы тот кабак не спалили…

— А потом и наш общий друг помер. И даже не один, — поддержал Бьярн. — Но тут не та справедливость, о которой так любил рассуждать Фра. Хотя «Башмак» надо было сжечь все-таки. Клопы там — просто ужас! Настоящие каторжники.

— Ты что-то о справедливости говорил, не? — напомнил Хото. Его начинало слегка мутить. Похоже, удар Марселин окончательно перемешал в кашу содержимое черепа…

— Если его уроды меня переживут, то продолжат убивать и грабить.

— И насиловать, — подсказал стенолаз.

— И насиловать, — согласился Бьярн с мечтательной улыбкой на бледном лице. — А я уже не смогу в этом участвовать. И это будет полнейшей несправедливостью. Обидно?

— Конечно, — согласился Высота. — Но что тогда нужно сделать?

— Как это «что?» — поразился рыцарь. — Убить их всех нахуй!

* * *

С каждым мгновением Высоте становилось все хуже и хуже. Ноги подкашивались, голова кружилась. К горлу то и дело подкатывали волны тошноты. Но блевать было нечем — даже желчь кончились. Только и оставалось, что терпеть мучительные спазмы, когда, казалось, желудок так и выпрыгнет наружу…

Хото медленно тащился к лестнице на стену. Мимо пробегали наемники и монахи. Разбегались по местам. На стенолаза никто не обращал внимания. Про то, чтобы помочь, и вовсе речи не шло. Даже Бьярн, и тот куда-то делся.

Высота с трудом переставлял ноги. Каждый шаг давался все сложнее и сложнее. Наконец, все запасы сил и воли у стенолаза кончились. Он, как стоял, так и сполз, растянувшись на плитах дорожки. Сознание не спешило покидать обессилевшее тело. Но толку все равно не было. Хото пытался встать. Но получалось как у сухопутной черепахи, перевернутой на спину злыми мальчишками. То есть, никак.

Под ребра прилетел неожиданно острый пинок. Высоту перевернуло на живот. Тело снова передернуло от рвотного спазма. Его кто-то ухватил за шиворот, приподнял.

Женский голос вонзился в ухо:

— Ловчий, не позорь себя и меня!

Хото вяло отмахнулся. Тут же получил щелчок по уху. Не больно. Скорее, обидно.

— Эй, ты! Бегом за водой!

Высота обрадовался было — в горле пересохло так, что огонь поднеси — вспыхнет выдержанной берестой! Кружка воды была бы кстати… Беги, монах, быстрее беги!

Но вода полилась сверху. И не полилась! Хлынула водопадом! Ледяной холод пробрал до мельчайшей косточки. Высоту пронзила крупная дрожь.

Очередной пинок перевернул его на спину. Злющая, как дюжина тигуаров, Марселин стояла перед ним.

— Тебе еще раз сказать, Хото по прозвищу Высота? Вставай!

Будто для пущей убедительности, за стенами заревели горны, затарахтела дробь барабанов…

— Сейчас, — простонал стенолаз, — сейчас встану…

Марселин склонилась к нему. Ее лицо оказалось напротив.

— Мастер, ты то еще говно, но ты нужен. И мне тоже!

— Спасибо на добром слове, — кивнул девушке Высота. — И за честность спасибо.

— Обращайся. И поднимайся. А то загоню наверх пинками.

Хото оттолкнулся от плитки обеими руками, поднялся. Дрожь в ногах не прошла. Но кое-как идти получалось. Ну и крепкая рука, ухватившая за шиворот, оказалась очень к месту. Без нее Хото поднимался бы по ступеням вечность. Не ступени — утесы! Но любой утес можно преодолеть…

Взъерошенный стенолаз и опомниться не успел, как оказался на стене, на своем месте. В руки ему сунули заряженный арбалет. Еще четыре ждали рядом в хитрой рамке, прикладами вверх — хватай, целься, пали! За спиной — молодой монашек, с крюком на поясе и юношеской решительностью во взоре. Хлопнул по плечу мрачный Рош, подмигнул с другой стороны веселый Бьярн. За стариком виднелись рыжие «рожки» Марселин и белобрысые лохмы ее верного спутника. Определенно, до сих пор опечаленного — именно паренек нашел девчонку, сунувшись в те развалины…

Над тонкой пестрой линией обороны пронесся вопль Мартина:

— Целимся в глаз, господа! Не портим шкуры!

* * *

Приклад арбалета мягко толкал в плечо. Тяжелая стрела срывалась, улетала. Хото особо не целился. Каторжники перли тесным строем, и промазать риска не было. Куда-то да попадал! Стенолаз, не глядя, протягивал «пустой» арбалет за спину, где его тут же принимали. Брался за заряженный и снова бил.

Пока первые добежали до стены, Высота выстрелил шесть раз.

Перегнувшись через парапет, всадил седьмую стрелу в лицо кнехту, забирающемуся по выступающим камням. Болт вошел точно под шлем, в переносицу. Воин повисел немного, скребя пальцами по истертому граниту. И полетел вниз, ударяясь о камни. Разлетелась вдребезги голова, мелькнули переломанные руки. Хрясь! Упал среди тех, кого стрелы поймали раньше. И что толку было забираться выше, если можно было умереть внизу, не вспотев и не ободрав пальцы?

Высота шевельнул губами, произнеся короткую, в пять слов молитву об упавших с высоты. На долгую времени не хватало — пара каторжников уже были у самого парапета. Еще немного, и окажутся на стене…

Стенолаз завопил что-то яростное. Обрушил приклад одному по голове, чувствуя, как сминается легкий шлем под твердой деревяшкой. Но настырный каторжанин не сдавался. Рычал, ругался, но по-прежнему цеплялся за камни. Хото ударил со всего размаху. Впечатал обтертый приклад в лицо, смяв в кровавую кашу. Враг сорвался, повис на одной руке. Пытался ухватиться левой. Скользил бессильно…

— Да сдохни ты уже! — попросил Хото, пытаясь дотянуться оружием.

Просьба подействовала. И злодей упал, кувыркаясь по покатой стене…

Второго, чьи пальцы уже коснулись края, сбил меч Бьярна, вовремя подскочившего сбоку, развалил голову пополам.

— Не спи, ловчий! — проорал рыцарь на бегу, кидаясь к очередному врагу, переваливающемуся через парапет.

— Я загонщик! — прошипел Высота. Потянулся за заряженным арбалетом. Но рука встретила пустоту. Стенолаз оглянулся. Монашек лежал, подтянув под себя ноги. Таращился стеклянным взглядом. В животе торчала стрела, а через грудь тянулась широкая рана. Рядом лежал и убийца. Безголовой кнехт с топором в руке. Бьярн или Марселин?..

Нет, рыжая сцепилась сразу с двумя. Вряд ли она. Белый, значит…

Хото выхватил саблю, метнулся, поскальзываясь на свежей крови. Ударил бронебойным кончиком сабли в затылок одному из противников Марселин. Тот всплеснул руками, выронил меч. Второго, начавшего поворачиваться в сторону новой угрозы, рыжая пронзила копьем насквозь. Длинный обоюдоострый клинок вылетел из спины, с хрустом перерубив позвоночник и пробив легкую кольчугу.

— Гыр на вас! — радостно заорал Высота. Тошнота и слабость пропали. Даже кисть левой руки, тугоперемотанная грязным бинтом не болталась безжизненным куском мяса.

— Ааагрх! — поддержала его Марселин. Отсалютовала окровавленным копьем.

— Помогайте! — прошипел гигантским удавом Бьярн, зажатый сразу тремя противниками.

Хото перекинул саблю из руки в руку. И швырнул себя в схватку.

* * *

Бьярн свалил очередного, ловким ударом снеся тому левое плечо, вместе с рукой и баклером. Свежеобрубленный калека вытаращился на фонтан крови, бьющий из него. Раскрыл было рот в крике. Заслуженный клинок снес верхнюю половину черепа. Пинок в грудь обрушил мертвеца, еще не понявшего, что он умер.

Рыцарь перешагнул через труп, оглянулся. Пошел на очередных кнехтов, оказавшихся на стене.

Те развернулись навстречу новой угрозе, вывели клинки в позицию. Бедняга Рош, получивший по шлему добротный удар, медленно уползал на четвереньках, мотая головой. Его помощник, зажав перерублено горло, с ужасом сипел, глядя на свою кровь.

Старик захохотал сквозь боль, пронзающую ребра. Поднял меч над головой.

— Вы! Ебанные ублюдки! Я вас всех выебу, нахуй! Ко мне, бляди!

Кнехты переглянулись, нехорошо оскалились и кинулись на рыцаря. Слаженно, по отлично сыгранной схеме. Первый бьет в голову, второй в корпус, третий — куда попало, лишь бы противник отвлекся. Бьярн с трудом отбил несколько ударов. Последний скользнул по кирасе, проскочив в ладони от шеи.

— Помогайте! — во всю глотку завопил рыцарь, отмахиваясь от наседающих противников.

Каменным ядром, выпущенным из катапульты, в спину кнехтам ударил Хото. Рассек одному затылок, пробил второму печень, подсек третьего под колени…

Бьярн упер меч в плиты, оперся всем телом, пытаясь перевести дух.

— Не поверишь… Хорек… Я рад тебе…

— Поверю! — оскалился окровавленный Высота и, отсалютовав саблей, кинулся дальше, на подмогу двум братьям из компании Мартина. Разведчики сцепились со здоровенным рыцарем. Тот отмахивался поллэксом, братья колотили его клевцами, дырявя броню. Но перевеса пока ни за кем видно не было.

— Ничего, ребята, ничего, — простонал, пытаясь разогнуться рыцарь, — обождите чуток… Сейчас передохну, да подойду… Вы только дождитесь…

На стену мягко, как огромные мяуры, спрыгнули двое. Бьярн поднял взгляд. Нет, не каторжники, и даже не кнехты. Рыцари Руэ… Тут-то ему и пиздец настал, что и говорить!

— Лучше уж, конечно, помучаться, — выдохнул старик и поднял меч.

Рыцари, переступая тела убитых и умирающих, начали обходить Бьярна.

Старик дрожащими руками поднял меч. Сил не оставалось. Мучительно разболелось правое, калечное, и так и не зажившее толком плечо.

— В сторону, — рыкнул со спины знакомый голос. — Съебал!

Бьярн отшагнул, прижался боком к стене. Навстречу рыцарям-разбойникам шагнул Мартин и Высота.

Ветер развевал черную бороду ди Бестиа. И меч его смотрел в грудь противнику. А стенолаз, чья сабля так и гуляла, выписывая восьмерки, заливисто смеялся, упиваясь собственным хохотом. Так смеются сумасшедшие. Или те, кто почти перешагнул грань меж разумом и безумием.

Рыцарь и ловчий были молотом. Наковальня же стояла за спинами врагов. И неугомонный ветер трепал рыжие волосы — чей-то меткий клинок срубил половину короткой косы.

— Не, это вам пиздец пришел, — ухмыльнулся Бьярн, с трудом разгибаясь. Спина трещала и звенела. Но ничего так не радует, как победа, пусть даже и маленькая…

Рыцарь сделал пару шагов вперед, пнул подкатившуюся голову в глухом шлеме, собравшись, закинул меч на плечо. И встал, подобно статуе, готовый к очередной схватке.

* * *

Мартин воткнул свой меч противнику в бедро. Провернув, выдернул. Кровь из перебитой жилы плеснула в лицо. Раненного добила Марселин, вонзив в спину копье. Рыцарь упал на колени, царапая пробитую грудь. Рыжая ударила его ногой в затылок, выдергивая древко. Ди Бестиа захохотал. Теперь он понимал чокнутого стенолаза… Или думал, что понимает.

Стенолаз же, будто опытный дровосек, двумя ударами подрубил шею вышедшего на него рыцаря, распластав ее третьим. Голова укатилось под ноги согнувшемуся Бьярну, звеня по камням шлемом.

Старик прошептал что-то, начал вставать, опираясь на меч…

Но разглядывать долго не получилось. На ди Бестиа кинулись новые противники. Рыцарь и до того не слишком хорошо владел высоким искусством фехтования — всю жизнь его спасали от ошибок тяжелая броня и длинный меч. Здесь же, на заваленной трупами стене, как и на палубе при абордаже, всякая изящность, тем более, забывалась мгновенно. Оставались простейшее. Удар, выпад, меч на меч. Клинок скользит по вражескому, вонзается ему в рот, выходя сквозь затылок. Меч потянуть, освобождая. Слыша, как скрипят зубы по стали…

Внезапный удар под колено сбил с ног. Мартин тяжело упал, выронив меч. Начал подниматься, понимая, что каждый миг промедления делает его на шаг ближе к смерти.

Не успел. Точно раскаленный вертел вонзился в правую ногу. Следующий удар обрушился на спину. Жалобно затрещал хребет. Ди Бестиа схватился за рукоять чужого тесака, развернулся. Успел отбить клевец, летящий сверху, в ключицу

Противник в знакомом багровом доспехе… Ну надо же! Не усидел, самолично явился!

Руэ занес клевец над головой, готовый добить упавшего. В рыцаря врезался кто-то ужасно знакомый, в красном же гамбезоне, в старой кирасе. С жуткой дубиной, окованной железом.

Мартин ворочался, пытаясь встать.

Сиятельный рыцарь Скарлетти ди Руэ и отставной сержант Стьюи Ле Гару сцепились в отчаянной схватке. Клевец и окованная оглобля бывшего монаха так и мелькали. Грохот стоял, будто в день Создания. Еще немного и посыпятся молнии с неба…

Мартин поднялся. Тут же упал. Левая нога и до того не жаловала здоровьем. Правая же, была или насквозь пробита, или все кости стали трухой.

К нему на выручку кинулся Высота. Мартин улыбнулся неугомонному стенолазу, кивнул. И понял, что не может поднять голову. Тьма захлестнула старого солдата. Он повалился лицом вниз. Упал как старое дерево, подточенное острыми топорами.

* * *

Ди Бестиа свалился бесчувственным кулем. Так падают мертвецы или те, кто вот-вот умрут.

Высота зарычал, словно бешеный мяур. Стенолаза атаковали два кнехта. Оба с треугольными пехотными щитами. Точно такой достался Бригу. Не спас он стражника… И этих не спасет!

Хото наскочил, запутал блеском клинка. Подпрыгнул, оттолкнулся в полете от стены, резко сменив направление. Приземлился на кромку щита, за которым виднелись перекошенные злостью глаза, ударил сверху вниз коротким движением. Тут же отпрыгнул, чтобы не попасть под падающую тушу мертвеца…

Удар в правое плечо сбил Высоту легко, как невесомое поленце. Стенолаз отлетел, врезался в камни. Пополз по ним. Копье ударило совсем рядом, обдав лицо каменным крошевом. Высота нырнул, проходя в ноги кнехту. Тот поддел его сапогом. Стенолаз снова отлетел в сторону.

Скалящийся кнехт подходил все ближе. А сил, чтобы встать уже не было…

Вдруг кнехт остановился. С удивлением поглядел на оперение болта, торчащего из-под ключицы.

— За Сиверу! — нелогично, но громко вопил белобрысый паренек. Предпоследний из банды покойника Рэйни.

Стенолаз оттолкнулся всем телом, сбил врага с ног. И понял, что падает вместе с ним через невысокий парапет…

* * *

Лукас выстрелил в кнехта, спасая Высоту. Швырнул разряженный арбалет в каторжника, схватился за корд, полосуя ошеломленного противника… Лицо, горло, руки! Выпад! Клинок вонзился меж ребер, достал до сердца. Враг упал, утягивая оружие за собой. Изморозь выпустил рукоять, подхватил короткое копье, валяющееся рядом с кем-то убитым ранее…

Мимо пролетела туша Кэлпи, вмазалась в камни так, что сами стены затряслись. Привратник были или мертв, или потерял сознание.

Лукас в испуге оглянулся.

На него надвигался гигант в багровых доспехах. И было не разобрать, чего же больше на стальных пластинах— краски или крови. Навстречу ему, встав перед Лукасом, шагнула Марселин.

Самого боя Изморозь не разглядел. Слишком все быстро произошло… Удары слились в один нескочаемый глухой стук. А потом, раз…

И рыжая лежит на спине, а «багровый», перехватив меч, заносит его для последнего удара…

Лукас двумя прыжками подскочил, ударил копьем в бронированный бок. Перо сломалось, бессильно скользнув по ложбинкам на доспехе. Рыцарь начал медленно поворачиваться. И Изморозь, изо всех сил, ударил поломанным копьем точно в прорезь шлема.

Оружие удивительно легко скользнуло в темноту, где, казалось, светятся мертвецким огнем проклятые глаза. Без сопротивления вошло в мягкое…

Гигант охнул, потянулся огромными ручищами к голове…

И рухнул.

Лукас кинулся к Марселин.

Девушка с трудом дышала, из уголков рта с каждым вздохом стекала кровь.

— А ты хорош, студент. Может, война твоя судьба, а? Подумай… — и замолчала, закатив глаза.

Изморозь осторожно поцеловал рыжую в бледнеющий лоб. Поднялся. Доковылял к мертвому кнехту. Выдернул свой корд из ребер трупа.

Что ж! Кого-нибудь еще, он сегодня обязательно убьет. Рыдать и размышлять же, станет потом. Когда все закончится.

* * *

Рядом не было никого из своих — оборона на стенах еще продолжалась. Рыцарь ведомый неизвестным чувством, понял, что должен прийти сюда. И пришел как раз вовремя.

У входа в собор лежал убитый отец Вертекс. Опознать его можно было только по рясе — старого настоятеля били по голове мечами… Сразу за могучими дверями, ползал в луже своей крови послушник, который все пытался постигнуть секреты давно умерших мастеров. Пареньку отрубили все пальцы на правой руке, одним ударом. И врезали по лицу, превратив его в жуткую маску.

Рыцарь шагнул внутрь. Быстро идти не получалось, ноги заплетались. Но с каждым шагом становилось чуть легче. Старик подходил все ближе к фреске…

У нее толпилось с десяток кнехтов и рыцарь с замазанным гербом на небольшом щите. Кнехты деловито и со всем прилежанием стесывали мечами изображение. Точнее работали от силы двое, остальные морально содействовали. Возиться с какой-то мазней на стене после тяжкого боя никому не хотелось, также как и тупить клинки, замучаешься перетачивать!

— Не ждали? — прошипел Бьярн, выходя на освещенное сквозь высокие окна пространство. Получилось тихо, и старик, сорвав покореженный шлем, кинул его под ноги врагам.

— Эй, бляди! — без лишней куртуазности позвал старик.

Враги развернулись на шум.

Рыцарь, в свою очередь, тоже снял шлем.

— Вот так встреча, Бьярн! То-то я смотрю, мне показалась знакомой твоя белая борода!

— Здравствуй, Риксано, здравствуй… А я все думал, что же за вонь стоит над округой? А это мой старый знакомец!

— И я рад тебя видеть! Не поверишь, но вполне искренне рад, — враг усмехнулся. — Давай к нам, старый живодер!

— Вот прям так сразу? — даже удивился старик.

— А чего бы и нет? — удивился старый знакомый. — Наша взяла. Кто на стене остался, того дорезают. Если ты с кем-то и договаривался, тому договору цена — резанный медяк.

Бьярн оперся на меч, утер со лба пот. Собственная кровь показалась холодной — по жилам струился жидкий лед. Слишком много ран. Но чутьем старого воина Бьярн понимал, что еще не все потеряно. Надо лишь снять доспехи, отлежаться в тепле, да чтобы перевязки меняли почаще…

Кнехты, оглянувшись, подступились к стене опять. Дело житейское, господа лыцари утром друг дружке морды чистят, что лязг по всей округе, вечером клянутся в нерушимой дружбе, а на следующий день опять все заново… Круговорот рыцарской верности в природе!

— Прикажи своим людям прекратить, Риксано! — негромко попросил Бьярн.

— А то что? — рыцарь склонил голову на бок. Ухмыльнулся оценивающе.

— А то я вас убью.

— Ты⁈ — зашелся в смехе рыцарь. — Да ты ж на ногах едва держишься, дружище! Слушай, Бьярн! Я ведь серьезно! Кончай дурить. Ты же сейчас свалишься и помрешь. А так, отлежишься… Если Руэ против будет, то все за тебя скажут! И я, и Бертран, и прочие. Бьярн криво улыбнулся в ответ, отметив, что часть кнехтов, все же прекратила изображать бурную деятельность, и, перехватив оружие, начала обходить его с боков…

— Искушаешь, паскуда, — беззлобно отметил старик. — В наемники снова зовешь?

— Да ну, брось, — хмыкнул Риксано. — Это уже мелко! В Мильвессе пиздец, беда и содомия. Старая власть кончилась, а новая еще долго будет все в руку собирать заново. Законов нет, судов нет, владетели схлестнутся за свои старые обиды, у кого мечей больше, того и сила, это же просто праздник какой-то! Мы уйдем на покой богачами при своей земле! Я уже и замок присмотрел, хороший такой, ворота просто смех и грех, кулаком вынести можно, а хозяйкой одна лишь вдовушка! Я имущество приберу, на вдове женюсь, а потом она куда-нибудь денется. Может со стены упадет, может грибков не тех поест. И буду я уже не рыцарь Риксано, четвертый сын нищего рода, а Риксано аусф что-то там, запамятовал название. А ты хочешь свой замок?

— Не отказался бы, — улыбнулся Бьярн.

— Тогда в чем беда, что тебе за дело, до древних рисунков?

Старик тяжело вздохнул, чувствуя тяжесть доспеха. Плохо быть старым. Очень плохо. И умирать плохо. Но иногда приходится…

— Когда я помру, — негромко сказал седой воин, — то предстану перед Господом. И Он положит мои грехи на одну чашу весов, все убийства, насилие, все зло, которому нет счета. А затем спросит, есть ли хоть что-то, чем я мог бы уравновесить ее? Было ли хоть одно достойное дело в моей жизни. Что же я скажу ему?..

Теперь все кнехты прекратили работу. Кто-то продолжал стягивать кольцо вокруг странного и явно скорбного головой бронелоба. Кто-то поневоле заслушался. А чего, спешить то уж некуда…

— Дружище, это же просто! — рассмеялся враг. — Ты скажешь, что выбрал достойную жизнь без лишений и презренного труда, и наслаждался ею до последнего мгновения! А после пойдешь в ад, где тебя будет ждать хорошая компания! Кружка горячей смолы всяко будет покрепче любого вина! — Риксано беседа забавляла. А Бьярн уже понял, что подмога не придет.

Солдаты дружно расхохотались.

— Нет, Риксано, нет. Я скажу Ему…

Бьярн помолчал, чувствуя под рукой верный меч. Клинок иззубрился, потерял остроту, немало железа он сегодня порубил, извлекая души из тел. Но это херня и никчемные котяхи на хвосте, главное, чтобы не сломался! Прадед, конечно, поймет… Но к чему портить хорошую вещь?

— Господи, скажу я, в моей жизни было одно достойное дело, за которое не стыдно. Когда темные души пришли, чтобы разрушить благословенное Тобой чудо, я встал у них на пути. И убил их.

Бьярн ринулся вперед без крика и предупреждений, молча, как выпущенное из требушета ядро. Вломился в хилый строй пехоты и расшвырял их как боевой кабан. Крутнулся на месте, описывая мечом полный круг, не стараясь попасть затупившимся лезвием — стальной дрын сам по себе бьет как хорошая дубина и не застрянет в чьей-нибудь башке.

Заметил краем глаза движение — а вот кто у нас самый дерзкий и быстрый? — перехватил клинок левой рукой и поймал кнехта на удар от груди перекрестьем меча. Выбил глаз, тут же с разворота корпусом приложил рукоятью второго смельчака, так, что зубы полетели веером в брызгах крови.

— Я ваши трупы выебу, бляди! — проревел Бьярн и занес над головой страшный меч, на котором играл красными отблесками свет факелов…

Глава 31

Контрольный узел

Обычно сказки заканчиваются тем, что трупы по колено, и кровь повсюду… И наши обязательно побеждают. Но Керф повидал немало схваток. А уж трупов-то — давно со счету сбился! Мечника сказками не обдурить — он всегда знал, что ерунда это. Не бывает так!

Оказалось, бывает.

В зале, у фрески, трупы лежали вповалку, чуть ли не слоями. А крови столько — что хоть плещись в ней, уподобившись графине из очередной сказки — та про вечную молодость вроде или нет?

Здесь дрались. Насмерть. Запредельно!

Бьярн стоял у стены, оперевшись на меч. Доспех почернел от грязи и крови. Металл топорщился рваными краями и дырами. Керф помотал головой — если это осталось от доспеха, то, что же под ним?..

На лицо тоже было страшно смотреть. Одно ухо начисто срублено, тянется через левый глаз глубокая рана, от лба до подбородка.

Но рыцарь стоял. И, судя по хрипу, даже пока, дышал, с характерным присвистом человека, которому осколки ребер пробили легкие

Керф потер свое отсутствующее ухо — Бьярн решил догнать или передразнивал? — подошел вплотную, встав так, чтобы не попасть под случайный удар.

— Бьярн, ты живой, старый хер?

Единственный глаз рыцаря медленно повернулся, нашаривая мечника.

— Помоги… развернуться… — тихо выговорил Бьярн, с трудом выговаривая отдельные слоги. — Ноги… все. Пиздец…

— Сейчас, дружище, сейчас, — Керф подхватил бойца под железную руку, принял вес израненного тела, которое уже не держали столь же побитые ноги.

— Я… должен…видеть…

Развернуть на месте тяжелого человека в броне оказалось нелегко. Бьярн не падал только благодаря мечу, опираясь на него, как на костыль. Но все же удалось. Рыцарь оказался лицом к лицу с фреской. Рисунку сильно досталось, по нижней части крепко прошлись клинками. Брызги красного щедро пятнали стену. Но все же большая часть древней картины осталась в целости. Бьярн сощурился, кривя губы в болезненной гримасе.

— Кра… си… во, — выговорил боец, Помолчал, роняя с губ капли крови на и без того заскорузлую бороду. А затем сказал непонятно, с каким-то затаенным триумфом, почти без запинок. — Чаша пустой не будет.

Бьярн упал, молча и сразу, в железном скрежете. Отвалился державшийся на обрывке ремешка наплечник, разошлась по трещинам левая перчатка, которой воин отражал удары вместо щита. Рыцарь лег, словно каменное изваяние на гробовой плите, так и не выпустив рукоять меча.

Мечник выругался, не сдержавшись. Обернулся, услышав быстрые шаги. К ним спешили Кэлпи и Лукас с Рыжим. Привратник содрал с себя изрубленную кирасу и остался лишь в одном мокром от пота гамбезоне. Студент зачем-то сжимал обломок копья, с одной стороны вымазанном в чем-то, удивительно похожим на мозги. Один арбалетчик, казалось, не дрался целый день на стене, а мирно почивал у теплого очага.

— Господь наш милосердный, — пробормотал Керф, снова переведя взгляд на лежащего старика.

Из-за дымящейся башни показался краешек солнца, позднего, по-осеннему неяркого. Первые лучи упали на землю, побежали, играя красными бликами, по лужам стылой крови. Упали на Бьярна, омывая мягким светом, и на мгновение показалось, что в страшно изрубленных доспехах лежит не седой рубака со злобной и порубленной мордой, а юноша, дивно красивый, с чистым ликом. Молодой человек, чья душа еще не почернела от груза тяжких грехов, Бьярн, каким он был давным-давно или мог бы стать, повернись жизнь иначе. Керф моргнул и чудное видение пропало. Показалось, наверняка…

— Вот ведь забавная штука, — мрачно сказал Лукас и, посмотрев на копье, швырнул его в сторону. Куда-то на трупы. — Можно прожить всю жизнь как мудак. А если умер за хорошее дело, то вроде как мудачество и не считается.

— Не смерть важна, — строго обрезал Кэлпи. — А душа! Он ушел, раскаявшись, и уж насколько то раскаяние уравновесит грехи, решит лишь Пантократор, недаром зовется Судьей всех судей.

— Ушел, как же, — буркнул Керф. — Эту песню не задушишь, не убьешь. Ладно, потащили в кузню этого дрхлого залупочеса. И долота с молотками нужны, кирасу с замками вон как переплющило булавами, старого хера теперь из железа только вырубать.

Рыжий с Керфом подхватили Бьярна за руки. Кэлпи ухватился за ноги. Лукасу досталось нести меч и собирать по пути куски доспеха, валящиеся с недобитка…

Уходя, Керф обернулся и неожиданно рассмеялся, негромко и как-то удивительно хорошо, по-доброму.

— А гляньте, мазилкин-то, ваш, все старается!

Монашек и в самом деле застрял у стены с картиной. Неловко двигая калечной рукой, что-то рисовал прямо в воздухе обрубками пальцев. Сквозь неумелую повязку проступала кровь, но это живописца не останавливало. Он упрямо закусил губу, не обращая внимания на окружающий мир. Лицо застыло в гримасе предельной сосредоточенности, как у воина, идущего в последний бой. Кажется, парень поймал таки вдохновение. А может, просто понял, что… а впрочем, кто скажет, о чем он сейчас думал и что понял? То было ведомо лишь Пантократору.

— Не, точно дурачок, — приговорил Рыжий и длинно тягуче сплюнул. Стрелок меток всегда и слюна шлепнулась точно в выпуклый остекленевший глаз мертвого рыцаря. Тот, лежа на животе, смотрел в потолок. Бьярн сломал ему шею.

— Может быть, — задумчиво согласился Кэлпи. — А может, и нет. Вдруг мы сейчас смотрим на чудо? Парень ведь по-своему упорный как черт, хоть машет не мечом, а куском угля. Вдруг Пантократор нынче коснулся мазилкина перстом своим? Пройдут годы, маляр таки раскроет старые фокусы, да изобразит все, что здесь было. Нарисует нас, живых и мертвых. Какими были. Как сражались. Как погибали.

— Не, как было — неинтересно, обычная поножовщина. Скучная и пошлая. Коли уж краску переводить, то надо, чтобы покрасивше! Кровища рекой, у злодеев морды дьявольские и зубищи на локоть из пастей!

— И дым из жоп валит!

— И Бьярн как святой, в белых доспехах!

— Ну как же без него-то? Совсем не можно! Лишь бы выжил, старый дрочила…

— Не желай, а то сбудется, — хмыкнул Керф.

* * *

Бьярн стоял на полуобвалившейся стене и глядел вслед товарищам по несчастью, уезжающим из монастыря. Поредевшая компания Мартина, Рош, Лукас… Ни один не обернулся!

Холодный ветер оглаживал бритую голову. Большая часть синяков уже сошла, но все равно лысина казалась окрашенной в живописное сочетание красно-фиолетового. Щеку, предварительно побрив, рыцарю зашили, кривые стежки уродовали и без того не отличающееся красотой лицо, перепаханное раной. Ходил Бьярн с трудом, опираясь на костыли, однако от помощи отказывался. В очень ругательной форме, неприличной месту.

— Смотрю и думаю, куда теперь мне? — тихо спросил рыцарь. Громко не получалось — болели ребра, стянутые бинтами.

— Можешь помолиться, да сигануть вниз. Авось и не убьешься, — пожал плечами Кэлпи. Он был снова в монашеском одеянии — и никто не признал бы в нем лихого сержанта Ле Гару, ненадолго выглянувшего из прошлого. Разве что незажившие еще шрамы напоминали о недавнем.

— Для таких фокусов надо быть стенолазом. И Ловчим. Да и мертвецов внизу как-то нету.

— Оно и лучше — сразу убьешься, а не будешь валяться месяц в постели, задолбав всех и каждого!

— Убиться — это легко, — пробормотал рыцарь, косясь вниз, — это для трусов. А снова умирать мне неохота!

— Как у вас там говорится? Чтобы быть трусом среди рыцарей, надо быть очень смелым рыцарем?

— Как-то так, — очень медленно и осторожно кивнул Бьярн.

— Но я бы не спешил. Тебе выпал второй шанс.

— Только что делать с ним не знаю. Даже в карты не проиграть!

— Отец наш дал тебе новую жизнь, а уж на что ты ее потратишь, решать тебе. Можешь стать обычным человеком, пойти в город, завести дом, семью. А можешь остаться. Монашеский удел не хуже любого иного.

— Особенно в здешней-то компании, да, Стьюи? — усмехнулся Бьярн. — Как там тебя раньше звали? Бритый от Братьев?

Смущенный монах только отмахнулся.

— Я выбрал, и ты сможешь.

— Я думал об этом. Но… плохо мне, — неожиданно признался Бьярн.

— Отчего?

— Я все думаю о весах Господних. Одно правое дело совершил, вроде хорошо. Но сколько еще на другой чаше… Похоже, слишком тяжелая, раз Пантократор не принял меня, отправил обратно. Даже в ад не забрали! Побрезговали!

Бьярн развернулся всем телом, крутить головой рыцарь все еще было трудно. Удивительное дело, но в глазах старого убийцы блеснули слезы. Не горя, но благоговения, восторга от прикосновения к чему-то невообразимо великому.

— Но я не хочу в ад, Кэлпи, — тихо сказал Бьярн. — И я много лет не выпускал меч из рук. Я знаю, что с моими ранами не выживают. А если и выползают с того света, остаются калеками. В каждом городе таких вояк хватает. Огрызки войны… Я не хочу просить милостыню!

— Это так, — сумрачно согласился настоятель.

— А я живой и раны затягиваются, Великая милость и счастье, мало кому такое дано. Чтобы его оправдать, недостаточно жить обычным человеком или бормотать молитвы в келье, спрятав кирасу в подвале… прости уж.

— Да понимаю, — скупо улыбнулся монах, — ни почистить, ни примерить…

— Но… Что сделать? Как уравновесить все, что я сделал? Не молитвой, а делом! Чтобы когда все же придет мой окончательный час, встал я перед Ним, как человек. А не как хуйло обоссаное, дескать, целое одно хорошее дело сделал, так уж прости меня, добрый боженька, ну что тебе стоит! Хули ты ломаешься, а? Ну вот…

Кэлпи помолчал немного.

— Что ж, есть и такой путь. Но он тяжелый. Очень тяжелый.

— Это да, мне сейчас стоит бояться тяжестей… Даже хер достать не могу, чтобы штаны не обоссать!

— Есть орден. у него даже названия нет, обычно братьев называют «искупающими». Ну или «искупленцами», тут уж кому как. Это и не орден, а скорее братство. В него не принимают, а приходят сами, по зову души. Церковь не признает открыто, но уважает.

— А, монахи… — разочарованно протянул Бьярн. — Снова!

— Воины, — сурово отрезал Кэлпи. — Убийцы. Отъявленные злодеи. Насильники. Не простые солдаты. А такие как ты. Как я… Люди, которые наворотили херни на много жизней вперед, а потом у них проснулась совесть. Взошла как зеленый росток на пепелище. Они в своем послушании, однако, вне монастырских стен. Странствуют по миру, искупая грехи. Защищают людей и храмы от грабителей, рыцарей-разбойников и прочей сволочи вроде Круга Всемогущих.

— Что-то не шибко помогли они вам, — фыркнул Бьярн. — Если бы не мы…

— Друг мой, — грустно улыбнулся монах, — искренне кающихся на весь мир наберется две-три сотни, не больше, везде им не поспеть. Думаю, не надо объяснять почему? Вспомни, скольких ты встретил подобных тому, каким был. И сколько таких, каким сейчас хочешь стать. Убийца — он как сорняк, везде хватает. А богобоязненный воин, у которого есть совесть и честь… Это штучный товар! Братству скоро уж четыре сотни лет, и за этот срок ни один брат не умер своей смертью. Ни один. И думаю здесь тоже не надо объяснять, почему.

Бьярн промолчал, опустив голову.

— Я хотел стать одним из них, — сказал Кэлпи. — Хотел… Но затем понял, что с меня хватит войны. Я хочу мира. Хочу… — он обвел рукой полуразрушенный храм. — Чтобы люди приходили сюда, обретая мир в душе. Служение в Братстве не для меня. Слишком тяжелая ноша.

— А для меня?

— Тебе решать, — улыбнулся монах. — Пантократор строг, но справедлив, он дает человеку свободу выбора. Ты получил вторую жизнь, но только тебе решать, какой она станет. Только тебе.

Эпилог

Паломники стекались к монастырю святой Пайперии неудержимым осенним потоком. Подлинный разлив вод! Кого только не было среди тех, кто желал оказаться под сводами прославленного собора! И нищие, и богатые, и южане, и северяне! Счет шел на десятки в день, а когда закончится сбор урожая придут сотни, тысячи. Потирали в радостном ожидании загребущие руки держатели трактиров, готовили товары лавочники да прочие мастеровые люди.

Среди паломников, что в ту осень, перед самыми зимними заморозками, пришли сюда, пожилая метресса, ничем не выделялась. Да, со следами ослепительной красоты на увядающем лице. Да, с несколькими охранниками. Да, длинные волосы выкрашены то красным, то синим, через прядь — что ж, дама имеет право на некоторую экстравагантность. Монастырь видел разных людей, куда более странных и удивительных. Здесь равно привечали бедных и богатых, аристократов и подзаборных шлюх. Так завели с давних пор настоятели, так продолжалось и поныне.

Оставив охрану у входа, толпиться средь многочисленных «мускулов», она, в сопровождении всего одного стражника, не расставшегося с топором даже в святом месте, вошла в собор.

Женщина явно знала, куда направлять стопы свои. Уверенно зашагала, сворачивая, где нужно, обходя группы паломников.

Дорога привела ее в грандиозный зал, кропотливо восстановленный и отреставрированный лучшими зодчими Ойкумены. Главным украшением здесь была не менее грандиозная фреска, тянущаяся под самый купол. Чья-то искуснейшая рука расписала стену дивно яркими красками, да так, что мельчайшая деталь была хорошо видна с любой точки. Здесь всегда было много людей, а еще в храм съезжались художники со всего мира, чтобы увидеть проявление благословенного Пантократором мастерства и увидеть — как можно творить и нужно.

Метресса подошла почти вплотную — дальше пройти не давали натянутые меж золоченых столбиков пушистые канаты, приглушенно-красного цвета. Искусство было ей чуждо во всех проявлениях, что не приносили серебра и злата, однако с каждым шагом и каждым взглядом лицо ее менялось, обретая странное выражение.

Картина в действительности представляла целый комплекс изображений, каждое из которых описывало одно из удивительных событий. Тех событий, что стали поначалу сказаниями, что разошлись по миру, а затем и легендой, которую знает стар и млад в каждом уголке Ойкумены.

Горящий Мильвесс, от одного вида которого глазу становилось жарко. Боевые галеры, заходящие в гавань. Погромы и торжество нечистого. Чудовище во мраке подземелья, что поджидало Спасителей. Кошмарная тварь удалась живописцу — мороз продирал от одного лишь взгляда. Золотой караван, груженный фениксами. Первая Терция, которую будто с натуры писали, настолько фактурные рожи смотрели на зрителей с расписанной стены. Сразу видно: бывалые солдаты, кирасы снимут, пики А вот и Битва в Тростниках. отложат — и хоть сейчас на большую дорогу, кошельки путников реквизировать.

Это сейчас каждый знает, что в тот день на поле боя вышла пехота нового устава, изменив лик войны. А тогда была лишь ужасная — по колено в крови — сшибка пикинеров с тяжелой кавалерией, повторившаяся семижды за день.

Женщина шла вдоль картин, беззвучно шевеля губами, а перед ней вставала сама история.

Величайшая дуэль за всю историю Высокого Искусства — Лунный Жнец и Бьярн Белый Рыцарь в окружении темных фигур. А вот настоятель Кэлпи речет Гневное Слово на ступенях великого храма в Малэрсиде. То самое, что нынче вырезано в камне на стенах каждого храма в Ойкумене. И которое, по правде говоря, никто не записал в свое время, оттого и неведомо, что именно сказал Кэлпи в тот день, когда империя, терзаемая ужасными испытаниями, споткнулась, потеряла шаг и застыла, выбирая новый путь. Но разве это помеха легенде?

Вот противостояние Красной и Черной Королев, осада Малэрсида. Отдельного панно удостоилась вся семья герцога Удолара аусф Вартенслебен. Воздвижение чудо-моста по заветам зодчего Ришуалье. Сантели-Мученик, святой покровитель воинов, во главе абордажной команды. И, конечно же, Черное Знамя, легендарный стяг, что закончил летопись прежнего мира, начав историю Ойкумены с нового листа.

Картины сменяли друг друга, заканчиваясь Битвой. Той, что имеет много названий в хрониках и летописях, однако для всех остается просто Битвой, потому что другой такой не было и, дай Господь, не будет. Чудовищное в своей жестокости и беспримерное по упорству побоище, в котором сошлись насмерть черно-белый штандарт и знамя с красной луной. Сражение, что длилось от рассвета до заката и решало, кто будет править миром.

Однако пожилую метрессу и человека с топором интересовало совсем другое. Самые первые картины, относящиеся к началу возвышения храма святой Пайперии. Осада и героическая оборона святого места.

Охнула, приглядевшись к нижнему углу, ткнула совершенно не куртуазно, пальцем.

Сбоку встал стражник. Тоже начал рассматривать.

— Что там?

— Ты глянь! Ты глянь! — тихо вымолвила женщина. — Ведь как живые! Только… не так же все было!

— Точно… — сдавленно протянул стражник, нервно сунув ладони за богатый пояс, расшитый золотом.

К странной паре, не спеша направился монах, который до этого, что-то втолковывал другим паломникам. Невысокий, худой, припадающий при ходьбе на обе ноги. Изможденное лицо…

— Тут изображено спасение древней фрески при нападении на монастырь, кое произошло больше тридцати лет назад, в начале Великой Смуты и конца дней, — заученно возвестил он, как человек, повторяющий одно и тоже тысячи раз, так что может повторить и на смертном одре без запинки. — Именно тогда наш монастырь вернул былую славу… Ибо в его стенах свершилось множество чудес за те дни! Две дюжины героев обратили в бегство тысячу врагов! А единственный рыцарь устоял против сотни, поражая их одного за другим пред сим чудесным творением…

Женщина отмахнулась от назойливого рассказчика, жадно вглядываясь в рисунок.

— Глянь, тут и Вертекс же! И Стьюи, Кэлпи, то есть! И остальные все! Как настоящие! Только… почему они все такие красивые?..

— Творение же сие знаменитого мастера Атаульфо Китлерри, в то страшное время потерявшего руку, но сумевшего превзойти мастерство древних. Что само по себе, очередное чудо… — бубнил монах.

— И Мартин, — мучительно проговорил стражник, стараясь незаметно смахнуть навернувшиеся слезы. — Прости, командир…

— Хватит! — одернула его женщина. — Так нужно было!

— В тот день внезапно потеплело. И грязь стояла непролазная… И «герои» одеты в разное старье и рванье. Да и не было отродясь у Бьярна ни белых доспехов, ни такой благородной рожи! Он же здесь как святой!

— Бьярн Белый… — начал было с укоризной монах.

— Да знаю я! — повернулась женщина к нему. — Знаю! И могу перечислить их всех по именам! Вот этот ваш легендарный старый хер машет бородой, вот та рыжая девица, что, будучи смертельно раненной, убила Руэ! Вот тот же Кэлпи, что был тут монахом, а до того кем только не был! И прочие наемники, которые здесь большинством и остались, в крови, грязи и дерьме! Мало кто спасся! Не рассказывай мне, что тут было! Они все были те еще ублюдки! А вовсе не эти красавцы!

— Не буду, — внезапно улыбнулся монах, скупо и как-то по-доброму. — Ведь передо мною стоит Русалка Ди. И некий наемник, которого раньше звали Тендом, а как сейчас — не рискну и гадать. Не так ли?

— Надо же, запомнил…

— Те, кто сбежали, когда маленькая циркачка решила соединиться со своим мужчиной хотя бы на том свете. Показать их общую могилу? Уж много лет влюбленные дают на ней клятвы, чтобы остаться вместе и в жизни, и в смерти. Очень популярное место, даже могила Пайперии не столь посещаема.

— Ты⁉ — схватилась женщина за сердце.

— Я, — согласился монах и перекинул на ладони четки. На одном из концов висела миниатюрная рогатая восьмерка. — У нас были разные пути, но они снова сошлись здесь. Сама Смерть не сумела нас остановить.

— Не так все было, не так! — возмутилась Ди. — Это обманная мазня! Красивая, но лживая! Ты же знаешь еще лучше меня!

— Нет, конечно, — снова улыбнулся старик в коричневой рясе. — Наш бывший дурачок все-таки сумел раскрыть старое знание и добавил к нему свое собственное. Так что теперь все знают, как было на самом деле.

— Они… мы! Мы были ублюдками, грабителями, негодяями, один другого хуже. Так было!

— Возможно. Но когда пришло время, они встали бок о бок за правильное дело. Может эти люди и были сволочами, но погибли как герои, а деяния их изменили мир. Такими их и запомнили. А вы, почтенная шлюха Русалка Ди, а также доблестный воин Тенд, тоже выбрали свой удел.

Монах посмотрел на картину, где Бьярн занес над головой меч в сиянии золотого света, повергая нечестивого слугу дьявола. Белоснежные волосы окаймляли строгий, благородный лик. Доспех сиял зеркальной полировкой.

— Вы выбрали, — повторил старый служитель Господа. — Я помню отчетливо, что в ночь перед последним штурмом все, кому уготовано было стать героями, сомневались. Мы боялись! И я сомневался, не сбежать ли? Но все же остались, приняв бой и смерть. А прочие… Да, были там еще какие-то люди, но куда делись, только Богу ведомо. Что же сейчас сюда привело? Совесть?

— Ты!.. — охранник занес кулак и осекся, увидев, как в глазах монаха зажглись зловещие огоньки. Несколько братьев в темных одеяниях незаметно окружили спорщиков. Храм умел себя защитить.

— Вам была уготована долгая жизнь в достатке и здравии, — сказал монах, словно ничего и не произошло. — Это был ваш выбор, и я не порицаю за него. Однако не вы решили судьбу храма. И потому не нашлось для вас места ни под его сводами, ни в памяти людской, ни в творении великого живописца. Ступайте с миром, благочестивые господа, время уж позднее. А то не хотелось бы выкидывать старых знакомых пинками под их старые задницы.

Он повернулся и ушел неверным старческим шагом, оставив двух людей наедине с чудесным творением покойного мастера Атаульфо. Наедине с историей, что тянулась много, много лет…

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/51052

Content

Высокие отношения

Пролог

Глава 1 Бляди и волшебство

Глава 2 Мера цемента, четыре меры песка…

Глава 3 «…а крови — сколько смесь возьмет!»

Глава 4 Шкотовый узел

Глава 5 Встречная восьмерка

Глава 6 Молилась ли ты на ночь, Бертольдина?

Глава 7 Медведь выходит на охоту…

Глава 8 Проклятый старый дон

Глава 9 Лисы в курятнике

Глава 10 Пожар в наводнение

Глава 11 Выбленочный узел, он же — стремя

Глава 12 Перекрестки

Глава 13 Скользящий узел

Глава 14 Ненужные знания и находки

Глава 15 Земля, камень, вода

Глава 16 Чумная дорога

Глава 17 Старые долги

Глава 18 Зеркала

Глава 19 Дороги и встречи

Глава 20 Глаза злые, в стороны

Глава 21 Монета на дне

Глава 22 Отчаянные парни Пьера Эль Гуардобоске

Глава 23 Камни и цепи

Глава 24 «…Если нужно сплести два шнура в один…»

Глава 25 Прямой встречный узел

Глава 26 Виноградная лоза

Глава 27 Вышел рыцарь из тумана

Глава 28 Вечер и ночь

Глава 29 Доброе утро, последний герой!

Глава 30 Схватывающий узел

Глава 31 Контрольный узел

Эпилог